Уинстон Грум

ГАМП И КОМПАНИЯ

Моей милой жене Энн-Клинтон Грум, которая была с Форрестом все эти славные годы.

Молитва дурака

Придворный пир закончен; а король

По-прежнему ведет со скукой битву.

Кричит он своему шуту: эй, сэр Дурак,

Вставай-ка на колени и твори молитву.

Стянув колпак и колокольцами звеня,

Шут пред насмешливыми лордами склонился;

Но под раскраской шутовской не видно никому —

Усмешкой горестной лицо его кривится.

И вот фигляр, колена преклонив,

Лицо к ладоням опускает в скорбной мине;

И в тишине молящий глас его звучит:

«Господь мой, дурака помилуй!»

--

Затихла зала, в тишине встает

Король и в сад бредет, шатаясь и теряя силы,

Но слышен лордам хрип его глухой:

«Господь мой, дурака помилуй!»

Эдвард Роуленд Силл, 1868

Глава первая

Вот что я вам скажу: все допускают ошибки — потому-то плевательницы резиновыми ковриками и обложены. Но поверьте мне на слово — никому и никогда не позволяйте снимать кино о вашей жизни. Хорошо его снимут или паршиво, это без разницы. Беда в том, что к вам без конца начнут подходить всякие встречные-поперечные, тыкать вам в физиономию телекамерами, просить автографы, говорить вам, какой вы славный чувак и все такое прочее. Ха! Если бы вранье поступало в бочках, я бы заделался бочкарем и насшибал больше денег, чем мистеры Дональд Трамп, Майкл Маллиган и Айвен Бузовски вместе взятые. В чем тут дело, я попытаюсь рассказать малость поподробнее.

Но перво-наперво позвольте мне сообщить вам, куда зашла моя печальная история на этот самый момент. За последние лет десять в моей жизни случилась уйма всякого разного. Для начала я стал на десять лет старее, а это совсем не так забавно, как некоторые себе думают. На голове у меня появилась пара-другая седых волосков, и бегаю я уже далеко не так быстро, как когда-то. Это я выяснил совсем недавно, когда снова попытался срубить себе немного деньжат, играя в футбол.

Дело было в Новом Орлеане, где я застрял после всего случившегося и просто валял дурака. Я устроился ночным уборщиком в одно местное заведение со стриптизом, и оно закрывалось только где-то в три часа ночи, а потому дни у меня получались чертовски свободными. Однажды вечером я просто сижу у себя в уголке и наблюдаю за тем, как моя подружка Ванда занимается своим стриптизом на сцене, а внизу тем временем развернулось нешуточное побоище. Мужики орут, матерятся, швыряют стулья, пивные бутылки и вовсю пытаются вышибить друг другу мозги, а женщины тем временем верещали так, что будьте-нате! Вообще-то я на такие потасовки особо внимания не обращал, если учесть, что случались они по два-три раза за вечер, но в этот раз мне показалось, что я узнал одного из участников.

Это был здоровенный чувак с пивной бутылкой в руке, которой он размахивал совсем как в старые добрые времена, когда мы вместе играли в футбол за университет штата Алабама. И ёксель-моксель! — это и впрямь оказался старина Снейк, наш разводящий. Это он как-то раз выбросил мяч в аут на четвертой попытке, чтобы остановить секундомер, когда мы лет двадцать назад играли на Оранжевом стадионе против тех мудозвонов-кукурузников из Небраски. И этот его фортель, понятное дело, привел к тому, что игру мы продули, а я из-за этого отправился во Вьетнам и… а, да что толку теперь обо всем этом вспоминать.

Короче, я подошел, чтобы выхватить у Снейка пивную бутылку, а он был так рад меня видеть, что со всего размаху треснул меня кулачищем по макушке. Тут он очень ошибся, потому как растянул себе кисть и начал орать и материться, а в этот самый момент появилась полиция и отволокла нас всех в обезьянник. Ну, насчет тюрьмы мне много чего известно, если учесть, что я в самые разные времена уже там бывал. Поутру, когда все протрезвели, тюремщик принес нам немного жареной колбасы с плесневелым хлебом и стал спрашивать, не хотим ли мы позвонить кому-то, кто нас отсюда вызволит. Снейк озлился как сволочь и говорит мне:

— Блин, Форрест, всякий раз, как мне на пути твоя жирная жопа попадается, я в крутой кипяток сажусь. Я хрен знает сколько лет тебя не видел — и вот тебе, блин, на! Нас в тюрягу упаковали!

Я просто кивнул, потому как Снейк был прав.

В конце концов кто-то пришел взять нас на поруки — Снейка, его корешей и, понятное дело, меня. Этот мужик был сильно недоволен и Снейк тоже. Потом он меня спрашивает:

— Какого хрена ты в том гадюшнике ошиваешься? — Когда я сказал ему, что я там ночной уборщик, у Снейка на физиономии вроде как что-то странное выразилось, и он говорит: — Блин, Гамп, а я думал, у тебя все еще крутая креветочная компания в Байя-Лабатре. Что такое стряслось? Ты же миллионером был!

Тут мне пришлось рассказать ему всю печальную историю. Моя креветочная компания разорилась.

Мне тогда пришлось покинуть на какое-то время креветочную компанию, потому как устал я от всех тех заморочек, которые влечет за собой управление большим деловым предприятием. Так что я оставил всю эту ерундовину в руках моей мамы и моих друзей лейтенанта Дена из Вьетнама и мистера Трибла, который в свое время был моим тренером по шахматам. Перво-наперво моя мама умерла, и больше я про это ничего говорить не хочу. Дальше лейтенант Ден звонит мне и говорит, что хочет уволиться на том основании, что деньжат он уже и так достаточно срубил. А затем в один прекрасный день я получаю письмо от Службы внутренних доходов, где говорится, что я не заплатил налоги со своего предприятия. Еще они написали, что собираются меня закрыть и забрать себе все мои лодки, здания и все в таком духе. А когда я заявился туда, чтобы посмотреть, что там происходит, — ёксель-моксель, там уже ничего не происходило! Все здания опустели, вся местность заросла сорняками, и там отключили все телефоны и вырубили все электричество. А шериф приколотил гвоздем к передней двери большую бумаженцию, где говорилось, что мы «лишены права выкупа заложенного имущества».

Я пошел повидаться со старым папой Буббы и выяснить, что стряслось. Бубба был моим другом и боевым соратником во Вьетнаме, где его и убило, а папа Буббы в свое время мне помог. В общем, я прикинул, что услышу от него самую что ни на есть правдивую историю. Он с грустным видом сидел на крыльце своего дома, когда я туда подошел.

— А что такое с креветочным бизнесом? — спрашиваю.

Папа Буббы покачал головой.

— Знаешь, Форрест, — говорит он, — это грустная и печальная история. Боюсь, ты теперь разорен.

— Но почему? — спрашиваю.

— Тебя предали, — только и отвечает он.

Затем он рассказывает мне всю историю. Пока я болтался в Новом Орлеане, добрый старина лейтенант Ден взял моего друга Сью, большую обезьяну — орангутана, если точнее, — и вернулся в Байя-Лабатре, чтобы помочь там разобраться кое с какими проблемами креветочного бизнеса. Проблемы заключались в том, что там уже почти не осталось креветок. А всему миру, похоже, вдруг до смерти этих самых креветок захотелось. Народ в местах вроде Индианаполиса, который каких-то несколько лет назад даже не слышал ни о каких креветках, теперь требовал, чтобы в каждой паршивой забегаловке днем и ночью были громадные их подносы. Мы ловили креветок как ошпаренные, но через несколько лет креветок там уже было совсем чуть-чуть. Мы не ловили даже половины того, что ловили в самом начале, и по сути вся креветочная индустрия впала в панику.

Папа Буббы не знал, что именно произошло дальше, но что бы ни произошло, все окончательно пошло прахом. Перво-наперво уволился лейтенант Ден. Папа Буббы говорит, что видел, как он отъезжал в большом лимузине вместе с дамочкой в туфлях на шпильках и в светлом «битловском» парике. При этом Ден размахивал двумя здоровенными бутылками шампанского. Затем мистер Трибл тоже уволился. Просто в один прекрасный день взял и ушел, после чего то же самое сделали все остальные на том основании, что им не платят зарплаты. В конце концов там остался только старина Сью, который как мог отвечал на телефонные звонки, а когда телефонная компания отключила все телефоны, Сью тоже ушел. Догадываюсь, он прикинул, что больше не может ничем быть там полезен.

— Я так понимаю, они взяли все твои деньги, Форрест, — сказал папа Буббы.

— Кто? — спрашиваю я у него.

— Да все они, — сказал он. — Ден, мистер Трибл, секретарши, рабочие из бригад и конторские служащие. Все они отсюда барахлишко таскали. Даже старина Сью. В последний раз, как я его видел, он выглядывал из-за угла здания, а под лапой у него был компьютер.

Да уж, вот это были и впрямь скверные новости. Я просто не мог поверить! Ден. Мистер Трибл. И Сью!

— Короче говоря, Форрест, — закончил папа Буббы, — тебя обгадили и в канализацию спустили.

— Угу, — говорю. — Только я там уже бывал.

Куда ни кинь, ничего с этим было не поделать. Так пусть они оставят себе, что взяли. Той ночью я сидел на одной из наших пристаней. Огроменный полумесяц поднялся над проливом Миссисипи и вроде как завис над водой. Я думал о том, что всего этого бы не случилось, если бы мама не умерла. Еще я думал о Дженни Каррен — как она там теперь с малышом Форрестом, моим сыном? Ведь я обещал ей мою долю в креветочном бизнесе, чтобы у малыша Форреста была малость деньжат, если ему когда-то потребуется на них опереться. И что мне теперь делать? Ведь я разорен. Ободран до нитки! Это плевое дело, когда ты молод и у тебя нет никаких обязательств. Но черт побери, теперь мне уже за тридцать, и я хотел сделать что-то хорошее для малыша Форреста. А что получилось? Я опять все запорол. И так всю мою жизнь.

Я встал и прошелся к концу пирса. Полумесяц по-прежнему просто болтался там над водой. Мне вдруг захотелось плакать, и я перегнулся через одну из деревянных свай, что держат пирс. Будь я проклят, если чертова гнилая свая не переломилась и не полетела в воду, увлекая меня за собой. У, черт. Опять двадцать пять — стою как последний дурак по пояс в воде. Мне тогда уже было на все наплевать. Даже если бы ко мне вдруг подплыла акула и с костями меня стрескала. Но никакая акула ко мне не подплыла, а потому я побрел к берегу и сел там на первый же автобус назад до Нового Орлеана. На свой пост в заведении со стриптизом я заступил вовремя.

Через день-другой старина Снейк закатился в «Ванду» где-то ближе к закрытию. Рука у него была замотана бинтами и уложена в лубок после того, как он долбанул меня по башке, но на уме у него было совсем другое.

— Блин, Гамп, — говорит он, — дай-ка я толком во всем разберусь. После всего того говна, которое ты в своей жизни понаделал, ты теперь ночной уборщик в таком вот гадюшнике? Ты что, блин, совсем спятил? Хочу кое-что у тебя спросить — бегаешь ты по-прежнему так же быстро, как тогда в университете?

— Не знаю, Снейк, — сказал я. — Я особо не практиковался.

— Тогда я вот что тебе скажу, — говорит он. — Не знаю, знаешь ты или нет, но я теперь разводящий в «Новоорлеанских Святых». И как ты, может, слышал, дела наши в последнее время совсем неважнецкие. Восемь игр мы просрали и ни одной не выиграли, за что нас уже «Новоорлеанскими Пустыми» зовут. В следующее воскресенье нам с «Нью-йоркскими Гигантами» играть, и если мы еще и девятый матч сольем, меня на хрен уволят.

— Футбол? — спрашиваю я у него. — Ты все еще в футбол играешь?

— Блин, идиот, а во что мне еще играть — в шашки на щелбаны? Теперь слушай сюда. Мы этим «Гигантам» в воскресенье один фокус покажем. И ты, по-моему, тут как раз кстати придешься. Ничего особого не потребуется — просто две-три хороших тренировки. Если справишься, твоя карьера сразу в гору пойдет.

— Ну-у, не знаю, Снейк. То есть, ведь я не играл в футбол с тех пор, как ты выбросил тот мяч в аут на четвертой попытке и мы продули чемпионат кукурузникам из…

— Блин, Гамп, прекрати мне об этом напоминать! Это же двадцать лет назад было! Никто уже давным-давно об этом не помнит — кроме тебя, понятное дело. Ты тут, блин, каждую ночь машешь шваброй в заведении со стриптизом — и отвергаешь шанс, какой раз в жизни выпадает? Да ты что, и правда псих?

Я хотел было ответить, что правда, но тут Снейк меня перебил и принялся что-то корябать на салфетке.

— Вот тебе адрес тренировочного поля. Приходи туда завтра в час дня. Покажи эту записку и скажи, чтобы тебя ко мне привели.

После того как он ушел, я сунул салфетку в карман и продолжил надраивать помещение. Той ночью, когда я вернулся домой, я лежал на кровати до рассвета, не спал и все думал о том, что сказал Снейк. Может, он был прав. В любом случае не вредно было попробовать. Я вспоминал те давнишние времена в университете штата Алабама, тренера Брайанта, Кертиса, Буббу и всех остальных парней. И пока я вспоминал, глаза у меня вроде как слезились, потому как это было лучшее время моей жизни, когда толпа на стадионе орала и ревела и мы почти всегда выигрывали все матчи. Короче говоря, утром я оделся, вышел на улицу и малость позавтракал, а к часу дня прикатил на велосипеде к тренировочному полю «Новоорлеанских Святых».

— Скажи-ка еще раз, кто ты такой? — спросил меня охранник, когда я показал ему Снейкову салфетку. Он дьявольски подозрительно меня разглядывал.

— Форрест Гамп. Я раньше со Снейком в мячик играл.

— Вот-вот, — говорит он. — Именно так все и говорят.

— Да нет, я правда играл.

— Ладно, погоди минутку. — Охранник вроде как пренебрежительно на меня посмотрел и ушел за дверь. Несколько минут спустя он вернулся, кивая головой.

— Порядок, мистер Гамп. Следуйте за мной. — И он приводит меня в раздевалку.

Вообще-то я в своей жизни здоровенных парней навидался. Я помню игроков из университета штата Небраска — вот те были здоровилы! Но все эти чуваки, они были не просто здоровилы — монстры какие-то! На всякий случай, если я вам еще не сказал, сам я ростом шесть футов и шесть дюймов, а тяну фунтов на двести сорок. Или, для русских и китайцев, ростом я под два метра, а вешу центнер с хорошим гаком. Но каждый их этих парней ростом был, похоже, футов семь, а тянул фунтов сотни на три-четыре! Один чувак, вроде как в казенной одежке, подходит ко мне и спрашивает:

— Привет, старик, ты кого-то тут ищешь?

— Угу, — говорю. — Снейка.

— Его сегодня здесь нет. Тренер велел ему сходить к доктору из-за того, что он растянул себе кисть. Надо же — какого-то долбаного идиота в баре по кумполу треснул.

— Я знаю, — говорю.

— Так чем я тебе еще могу помочь?

— Не знаю, — говорю я ему. — Снейк сказал мне явиться сюда и посмотреть, не захотите ли вы, чтобы я за вас в мячик играл.

— В мяч? За нас? — Тут он прищурился, и в глазах у него что-то такое странное промелькнуло.

— Угу. Понимаете, мы со Снейком в Алабаме в одной команде играли. И вчера ночью он мне сказал…

— Погоди-ка погоди. Тебя, часом, не Форрест Гамп зовут?

— Угу, это я.

— Так-так, — говорит он. — Короче, Гамп, я про тебя слышал. Снейк говорит, ты как наскипидаренный по полю носишься.

— Сейчас уже не знаю. Давненько не бегал.

— Ладно, Гамп, вот что я тебе скажу. Снейк попросил меня тебя испытать. Иди-ка ты сюда и оденься как следует… Между прочим, меня тренер Херли зовут. Я линейных принимающих тренирую.

Он подводит меня к шкафчику в раздевалке, и там для меня находят какую-то одежку и все остальное снаряжение. Черт, как все это барахло было непохоже на то, что мы носили в университете. Теперь у них там вдвое больше разных подкладок, кусков резины и всякой такой ерундистики. В общем, когда ты по всей форме одет, ты скорее на марсианина похож или на что-то в таком духе, а когда на ноги встаешь, то такое чувство, что вот-вот на спину плюхнешься. Когда я наконец оделся, все остальные уже были на поле — разминались, тренировались и всякое такое говно. Тренер Херли манит меня к своей группе, которая отрабатывает всякие разные передачи, и говорит, чтобы я встал в ряд. Это упражнение я помнил еще со старых времен — просто пробегаешь ярдов десять, а потом поворачиваешься, и тебе кидают мяч. Когда подходит моя очередь, я бегу, поворачиваюсь — и мяч попадает точнехонько мне по физиономии. Я так удивился, что споткнулся о какую-то кочку и растянулся на земле. Тренер Херли покачал головой, а я пробежал обратно к концу ряда. Раз еще пять-шесть мяча я так и не поймал, зато по морде наполучал прилично, а остальные парни вроде как стали меня сторониться. Как будто мне душ принять требовалось или что-то в этом духе.

Через какое-то время тренер Херли начал орать и вопить, и все парни устроили схватку. Затем разошлись, разделились на две команды и опять устроили схватку. После нескольких таких упражнений тренер Херли подзывает меня к себе.

— Все путем, Гамп, — говорит он. — Не знаю, правда, чего ради я этим занимаюсь, но ты продолжай там на линейном приеме и прикинь, сможешь ты так мяч поймать, чтобы Снейк, когда он сюда заявится, со смеху тут все поле не укатал. Или я, раз уж на то пошло.

Я врываюсь в схватку и говорю чувакам, что я опять здесь. Разводящий смотрит на меня как на опасного психа, но все-таки говорит:

— Ладно, пусть будет угловой пост восемь-ноль-три. На счет раз-два лупи туда по прямой ярдов двадцать, потом оглянись, ну а потом не теряйся. — Все разбиваются и становятся на свои позиции. Я даже не знаю, где моя позиция, и топаю себе дальше, а разводящий, он меня видит и манит ближе к себе. Мяч у него в руках, он дает мне отсчет, и я пробегаю, как мне кажется, двадцать ярдов, там малость приплясываю, а потом оборачиваюсь — и точно, черт возьми, мяч летит прямиком ко мне. Прежде чем я успеваю это понять, он уже у меня в руках, я покрепче его хватаю и несусь дальше так, что только пятки сверкают. И будь я проклят, если не пробегаю еще двадцать ярдов, прежде чем два здоровенных парня врезаются в меня и сшибают на землю.

Тут просто какое-то светопреставление начинается.

— Что это была за дьявольщина? — орет один из парней.

— Эй, так нечестно! — вопит другой. — Что он, едрена вошь, делает?

Подходят еще трое-четверо и начинают орать, материться и махать руками тренеру Херли. Я встаю и бегу обратно к схватке.

— А чего эти парни так разоряются? — спрашиваю я у разводящего.

— Блин, Гамп, эти парни страшно тупые. А потому, когда они видят что-то, чего не видели раньше, они просто не знают, что делать. Они ожидали, что ты сделаешь так, как я сказал — пробежишь футов двадцать, там попляшешь, а потом рванешь к угловому посту. Половину из этого ты проделал — но и то через жопу. Такого в игровых схемах просто нет. Хорошо, что я тебя засек. Хотя мяч ты классно поймал, это я признаю.

Короче, за оставшуюся часть дня я поймал еще пять-шесть пасов, и все, кроме защитников, были довольны. К тому времени старина Снейк уже вернулся от доктора и стоял у боковой линии, вовсю ухмыляясь и подпрыгивая.

— Блин, Форрест, — говорит он, когда схватка наконец заканчивается, — ох и покажем же мы фокус этим «Нью-йоркским Гигантам» в следующее воскресенье! Какая удача, что я тогда вечером в твой гадюшник забрел!

Но меня грызли сомнения.

Так или иначе, я тренировался всю остальную неделю и к воскресенью чувствовал себя чертовски славно. Снейку сняли лубок, он снова стал основным разводящим и от всей души играл две первых четверти. К перерыву, когда все пришли в раздевалку, мы сливали всего лишь 22:0.

— Все путем, Гамп, — говорит тренер Херли. — Теперь мы им кое-чего покажем. По-моему, мы круто убаюкали этих «Нью-йоркских Гигантов», и эти ребята испытывают ложное чувство безопасности. Они уже думают, что поездка выйдет гладкой. Но мы им устроим ухабистую. — Дальше он и еще несколько тренеров намололи всякой разной галиматьи, и мы вернулись обратно на поле.

Идет первый розыгрыш, кому-то из наших не удается остановить мяч после введения его с центра поля, и мы оказываемся отброшенными до своей линии одного ярда. Тренер Херли был прав. Мы и впрямь убаюкали этих «Гигантов», и теперь они испытывают ложное чувство безопасности. Тут тренер Херли хлопает меня по заднице, и я вхожу в игру. Внезапно толпа вроде как умолкает, а потом начинается глухое бормотание. Догадываюсь, это потому, что мою фамилию не успели внести в программку.

Снейк смотрит на меня горящими глазами и говорит:

— Порядок, Форрест, теперь самое время. Просто сделай как надо. — Он выкрикивает розыгрыш, и я отправляюсь к боковой линии. По команде я вихрем чешу вдоль линии и оборачиваюсь, но мяч ко мне не летит. Пять-шесть «Гигантов» гоняют Снейка взад-вперед, взад-вперед — в нашей зоне защиты. Он, похоже, набрал сотню ярдов, но не в ту сторону.

— Извиняюсь, — говорит Снейк, когда мы возвращаемся на игровое совещание. Затем он лезет к себе в штаны, достает оттуда пластиковую фляжечку и делает длинный глоток.

— Что это? — спрашиваю.

— Стопроцентный апельсиновый сок, идиот, — говорит Снейк. — Блин, ты же не думаешь, что в моем возрасте можно лакать виски и по-прежнему носиться по полю?

Вообще-то говорят, что некоторые вещи никогда не меняются, но говорят также, что чудеса порой происходят. А потому я рад, что старина Снейк все делает правильно.

Короче говоря, Снейк выкрикивает мне тот же самый розыгрыш, и я опять бегу куда надо. К тому времени толпа уже вовсю нас освистывает, а также швыряет на поле бумажные стаканчики, программки и недоеденные хотдоги. В этот раз, когда я поворачиваюсь, то получаю по физиономии здоровенной полусгнившей помидориной, которую кто-то принес с собой на трибуну. Я так прикидываю, он хотел с ее помощью свое недовольство проявить. Как вы можете себе представить, я, немного отшатнувшись, вскидываю руки к лицу — и ёксель-моксель, пас Снейка попадает именно туда, да так крепко, что сшибает меня на землю. Зато мы по крайней мере выбираемся из тупика.

Теперь это первая и десятая на нашей двадцатой, и Снейк опять выкрикивает тот же розыгрыш. Я пытаюсь стереть с лица остатки помидорины, а Снейк говорит:

— Тебе лучше следить за тем, что эти мудозвоны с трибун швыряют. Они этим ничего не хотят сказать. Здесь просто так принято.

Хотел бы я, чтобы здесь было «принято» как-то по-другому.

Так или иначе, я снова луплю вперед, и в этот раз, прежде чем я достигаю линии, я слышу знакомую жуткую матерщину, адресованную лично мне. Я поднимаю голову — и будь я проклят, если за той линией не стоит старина Кертис, университетский полузащитник в мои алабамские деньки, и на нем форма «Нью-йоркских Гигантов»!

Одно время Кертис был моим соседом по комнате в университетском общежитии. По крайней мере до тех пор, пока он не сбросил подвесной мотор из окна общежития на крышу полицейской машины, отчего у него вышли некоторые неприятности. А позднее я дал ему работу в креветочной компании в Байя-Лабатре. Сколько я его знал, Кертис никогда ничего не говорил, не выдав для начала с десяток матерных выражений. Из-за этого порой сложно было понять, что ему нужно — особенно когда до начала очередного розыгрыша остается всего несколько секунд, а сейчас как раз так и было. Я слегка ему помахал, и это, похоже, так его удивило, что он оглянулся на ребят из своей команды. Тут-то наш розыгрыш и начался. Я пулей пронесся мимо Кертиса, хотя он и попытался сделать мне подножку, и рванул дальше по полю, а мяч от Снейка прилетел как раз туда. Я даже не замедлил бег, пока его ловил, и через зону защиты прорвался к зачетной зоне «Гигантов». Есть приземление!

Все наши прыгали, обнимали меня и все такое прочее, а когда я уходил, Кертис подошел ко мне и сказал: «Классно ты его поймал, придурок!» По-моему, такого высокого комплимента он никогда никого не удостаивал. Но тут кто-то опять швырнул помидорину и угодил Кертису точно по мордасам. Впервые я увидел Кертиса начисто лишенным дара речи и почувствовал к нему жалость.

— Знаешь, Кертис, — говорю, — они этим ничего не хотят сказать. Просто здесь, в Новом Орлеане, так принято. Черт, да они этим говном даже в карнавальные тележки на масляной неделе швыряются.

Но до Кертиса ровным счетом ничего не дошло, а потому он повернулся к трибунам, кошмарно матерясь и показывая всем средний палец.

Да, скажу вам, денек вышел занимательный. К четвертой четверти мы уже вели со счетом 28:22, и я окончательно решил исход матча, когда поймал пас на сорок ярдов, брошенный нашим запасным разводящим. Он к тому времени заменил Снейка, которому прямо за боковой линией зашивали ляжку после того, как один из «Гигантов» от досады его укусил и вырвал приличный шмат. Всю концовку матча фанаты скандировали «Гамп! Гамп! Гамп!», и когда игра закончилась, добрая сотня газетных репортеров подвалила и принялась мурыжить меня на краю поля, желая знать, кто я такой.

После этого моя жизнь решительно переменилась. За эту первую игру против «Гигантов» хозяева «Святых» дали мне чек на десять тысяч долларов. На следующей неделе мы сыграли с «Чикагскими Медведями», и я поймал еще три паса, всякий раз приземляя мяч в зачетной зоне. Хозяева «Святых» придумали способ платить мне, как они сказали, на «поощрительной основе». Это означало, что они гарантировали мне одну тысячу долларов за каждый пойманный пас, а также премию в десять тысяч долларов за каждое приземление. Так получилось, что еще через четыре игры на моем счету в банке лежало почти шестьдесят тысяч долларов. Кроме того, у «Святых» уже было шесть побед против восьми поражений, и мы поднимались все выше в турнирной таблице. Перед следующей игрой против «Детройтских Львов» я послал Дженни Каррен чек на тридцать тысяч долларов для малыша Форреста. После трепки, которую мы задали «Детройтским Львам», а затем «Краснокожим», «Кольтам», «Патриотам», «49-м» и «Реактивным», именно в такой последовательности, я отправил ей еще тридцать тысяч долларов и прикинул, что к концу регулярного чемпионата и к началу игр плей-оффа я как пить дать окончательно буду на коне.

Но вышло совсем иначе.

Мы и впрямь выиграли регулярный чемпионат в нашем дивизионе, а дальше нам предстояло играть с «Далласскими Ковбоями» на их поле. Все шло просто замечательно. Все наши ребята были дьявольски уверены в себе и то и дело шлепали друг друга полотенцами по задницам в раздевалке.

В один прекрасный день кто-то из чуваков подваливает ко мне и говорит:

— Слушай сюда, Гамп, тебе надо найти себе агента.

— Кого-кого? — спрашиваю.

— Агента, придурок. Человека, который будет представлять твои интересы и добывать все деньги, какие тебе захочется. Здесь тебе недоплачивают. И нам всем тоже. Но у нас, по крайней мере, есть агенты, чтобы разбираться с теми ублюдками, что стоят во главе организации. Черт, да ты должен получать втрое больше, чем сейчас.

Я внял этому совету и раздобыл себе агента. Звали его мистер Баттерфилд.

Первое, что этот самый мистер Баттерфилд сделал, так это затеял спор с главными людьми в руководстве «Святых». Очень скоро меня туда позвали. Чувствовалось, что все на меня страшно злы.

— Слушай, Гамп, — говорят мне, — в этом сезоне ты уже подписал договор на одну тысячу за пас и на десять за приземление. Теперь ты хочешь его пересмотреть. Что это еще за блядство?

— Не знаю, — сказал я. — Я просто нанял этого агента, чтобы…

— Баттерфилда? Жопа он с ручкой, а не агент! Это же проходимец! Ты что, этого не знаешь?

Когда я сказал, что не знаю, они рассказали мне, что мистер Баттерфилд угрожал удержать меня от участия в играх плей-оффа, если мне не станут платить втрое от нынешней ставки.

— Вот что я тебе, Гамп, скажу, — говорит владелец команды. — Если ты пропустишь хоть одну игру из-за этой смехотворной попытки грабежа на большой дороге, я не только лично вышвырну тебя из команды. Я еще и позабочусь о том, чтобы ты уже никогда и нигде не пристроился играть в футбол — по крайней мере, за деньги. Ты меня хорошо понял?

Я сказал, что хорошо, и пошел на тренировку.

На той неделе я наконец-то уволился со своей должности ночного уборщика в заведении со стриптизом «У Ванды». Эта работа вроде как начала меня доставать. Ванда сказала, что все понимает, да и в любом случае, сказала Ванда, она собиралась уволить меня на том основании, что «недостойно» с моей стороны было играть в футбол за «Святых» и в то же время работать в ее заведении. Еще она сказала:

— Эти мужики больше не приходят сюда посмотреть на меня. Они приходят на тебя посмотреть, ты, дубина стоеросовая!

Вышло так, что в тот день, когда мы собирались отбыть на игру в Даллас, я зашел на почту, и там лежало письмо из Мобила, штат Алабама. Оно было от мамы Дженни. Вообще-то я всегда вроде как волновался, когда слышал что-то от Дженни или от кого-то, с ней связанного. Но в этот раз, не знаю почему, но чувствовал я себя как-то странно. Внутри конверта оказалось еще одно письмо, даже не вскрытое. Это письмо было тем самым, которое я послал Дженни вместе с последним чеком на тридцать тысяч долларов. Я начал читать, что мне пыталась сказать миссис Каррен, но, еще не дочитав, пожелал, что лучше бы я помер.

«Дорогой друг, — писала она. — Даже не знаю, как вам об этом сказать. Но Дженни с месяц тому назад заболела, и ее муж Дональд тоже. Он умер на прошлой неделе. А на следующий день Дженни тоже умерла».

Миссис Каррен написала еще уйму всякого разного, но я из этого мало что запомнил. Я все смотрел и смотрел на эти первые строчки, и руки у меня затряслись, а сердце заколотилось так, как будто я вот-вот в обморок хлопнусь. Это неправда!

Такого просто быть не могло. Только не с Дженни. Я хочу сказать, я знал ее все эти годы, еще с тех пор, как мы ходили в школу. Она была единственным человеком, не считая моей мамы, которого я по-настоящему любил. И теперь я просто стоял там, пока большие соленые слезы стекали на письмо, размазывая там все чернила, кроме нескольких последних строк, где говорилось: «Малыш Форрест теперь со мной, и он останется здесь, пока я смогу о нем заботиться. Но я теперь и сама довольно плоха, Форрест, и если бы вы нашли время между вашими футбольными матчами, чтобы заехать сюда и повидаться с нами, я думаю, нам лучше переговорить».

Честно говоря, не помню, что именно я сделал дальше, но невесть как я все-таки вернулся домой, накидал всякого барахла в чемодан и в тот же день поймал автобус до Мобила. По-моему, это была самая длинная автобусная поездка за всю мою жизнь. Я продолжал мысленно перебирать все те годы, что я провел с Дженни. Как она всегда выручала меня в школе — даже в кинотеатре, когда я случайно порвал на ней платье, — и в университете, когда она пела в ансамбле фолк-музыки, а я все испортил, вытащив банджиста из машины, где они с Дженни трахались. И в Бостоне, когда она пела с «Битыми яйцами», а я отправился в Гарвардский университет и получил роль в драме Шекспира. И даже после того, когда Дженни уже была в Индианаполисе, работала в шинной компании и нарезала протекторы на лысых шинах, а я заделался борцом, и ей пришлось сказать мне, какого дурака я из себя строю… «Это просто не может быть правдой», — продолжал я думать снова и снова, но эти мысли уже ничего не стоили. В глубине души я уже все знал. Я знал, что это правда.

Когда я добрался до дома миссис Каррен, было уже девять вечера.

— Ах, Форрест, — сказала она, обхватила меня руками и разрыдалась.

Я тоже не сдержался и заплакал. Через какое-то время мы вошли в дом. Миссис Каррен дала мне немного молока с печенюшками и стала пытаться обо всем рассказать.

— Никто точно не знает, что это было, — сказала она. — Они заболели почти одновременно. Все произошло очень быстро, и они словно бы ускользнули. Дженни не испытывала никакой боли, ничего такого. По правде, она была еще красивей, чем раньше. Просто лежала в постели, какой я ее помнила, когда она была совсем еще маленькой девочкой. В своей старой постели. Ее роскошные волосы опять отросли и стали длинными, а личико было почти как всегда — совсем как у ангелочка. А потом, в то утро, она…

Миссис Каррен пришлось ненадолго умолкнуть. Но она больше не плакала. Она просто смотрела в окно на уличный фонарь.

— И когда я вошла ее проведать, ее уже не было. Она лежала, пристроив голову на подушке, совсем как если бы просто спала. Малыш Форрест играл на веранде, и я… я не очень хорошо знала, что делать, но сказала ему войти и поцеловать мамулю. И он ее поцеловал. Он ничего не понял. Я не позволила ему там задержаться. А на следующий день мы ее похоронили. На кладбище «Магнолия», на нашем семейном участке, рядом с ее папой и ее бабушкой. Под сахарным кленом. А малыш Форрест… я даже не знаю, насколько он все это понимает. Про папу он ничего не знает. Дональд умер в Саванне, в окружении своих родных. Малыш Форрест понимает, что мамы уже нет, но я не знаю, насколько глубоко он это осознает.

— Могу я это увидеть?

— Что? — спрашивает миссис Каррен.

— То место, где она была. Где она была, когда…

— Да, Форрест, конечно. Это вот здесь. Там сейчас спит малыш Форрест. У меня всего две…

— Я не хочу его будить, — говорю.

— Почему бы и нет? — говорит миссис Каррен. — Быть может, ему от этого станет лучше.

Так я вошел в спальню Дженни. В ее постели спал малыш Форрест, даже не зная, что с ним на самом деле происходило. Он крепко прижимал к себе плюшевого мишку, а на лбу у него вился большой светлый локон. Миссис Каррен стала было его будить, но я попросил ее этого не делать. Я почти видел, как там лежит мирно спящая Дженни. Почти.

— Может, ему лучше сегодня вечером отдохнуть, — говорю. — Утром у него найдется время со мной увидеться.

— Хорошо, Форрест, — говорит миссис Каррен. Затем она отвернулась. Я прикоснулся к лицу малыша, когда он повернулся на другой бок и слегка вздохнул.

— Ах, Форрест, — говорит миссис Каррен, — я просто поверить не могу. Так быстро. И все они казались такими счастливыми. Порой жизнь очень скверно поворачивается, правда?

— Правда, мэм, — говорю. — Как пить дать. — И мы вышли из комнаты.

— Что ж, Форрест, я знаю, вы очень устали. У нас в гостиной есть диван. Я могу вам там постелить.

— Пожалуй, миссис Каррен, я бы лучше поспал в гамаке на веранде. Вы ведь знаете, я всегда любил тот гамак. Обычно мы с Дженни в него садились и…

— Конечно, Форрест. Я дам вам подушку и несколько одеял.

Так я и сделал. И всю ту ночь дул сильный ветер, а ближе к рассвету пошел дождь. Он не был холодный, ничего такого. Просто ливень, какой обычно идет по ночам здесь, где я вырос. Не думаю, что я особо много спал. Я думал о Дженни, о малыше Форресте и о своей жизни, которая, если вдуматься, была так себе. Я понаделал уйму всякой всячины, но большая часть этой всячины вышла у меня довольно паршиво. А еще я всегда попадаю в беду как раз в то самое время, когда все вроде бы начинает ладиться. Наверное, это просто наказание, которому тебя подвергают за то, что ты идиот.

Глава вторая

На следующее утро миссис Каррен вышла на веранду с чашкой кофе и пончиком. Дождь немного поутих, но небо было жемчужно-серое, и где-то вдалеке так рокотал гром, как будто сам Бог спятил.

— Думаю, вы хотите съездить на кладбище, — сказала миссис Каррен.

— Да, пожалуй, — говорю я ей.

На самом деле я не знал, хочу или нет. То есть, что-то подсказывало мне, что я должен, но если по правде, то кладбище было последним местом, куда я на самом деле хотел бы поехать.

— Малыша Форреста я уже приготовила, — говорит она. — Он там не был с тех пор, как… В общем, я думаю, будет хорошо, если вы с ним туда съездите. Просто чтобы он немного к этому попривык.

Я заглянул ей за спину, там за сетчатой дверью стоял малыш Форрест. Вид у него был вроде как грустный и озадаченный.

— Ты кто? — спрашивает он.

— Ну, я Форрест. Помнишь, мы как-то с тобой знакомились? Тогда, в Саванне.

— Ты тот, что с такой забавной макакой?

— Да. Его зовут Сью. Только никакая он не макака. Он чистокровный орангутан.

— А где он теперь? Он здесь?

— Не-а. Его здесь нет, — говорю. — Я так прикидываю, у него теперь где-то еще дела.

— Сейчас мы поедем повидаться с моей мамой, — говорит мальчуган, и мне тут же, на месте, помереть захотелось.

— Угу, — говорю. — Я знаю.

Миссис Каррен сажает нас в машину, и мы едем на кладбище. Всю дорогу у меня в животе порхают какие-то жуткие бабочки. А малыш Форрест, тот просто смотрит из окна машины большими грустными глазами, и я все думаю, что же за дьявольщина должна теперь со всеми нами случиться.

Кладбище оказалось по-настоящему прелестное. Такие дела. Огроменная магнолия и дубы, а мы все кружили и кружили, пока не добрались до большого клена и миссис Каррен не остановила машину. Было воскресное утро, и где-то вдали звенели церковные колокола. Когда мы вылезли из машины, малыш Форрест подошел, встал рядом со мной и поднял на меня глаза. Тогда я взял его за руку, и мы пошли к могиле Дженни. Земля все еще была влажная от дождя, и туда намело уйму кленовых листьев, красных и золотых, формой совсем как звезды.

— Так мама здесь? — спрашивает малыш Форрест.

— Да, деточка, — говорит миссис Каррен.

— А могу я ее увидеть?

— Нет, но она там, — говорит мама Дженни. Мальчуган оказался храбрый, ничего такого, не стал реветь, как на его месте сделал бы я. Через несколько минут малыш Форрест нашел себе палку, чтобы поиграть, и отошел в сторонку, погруженный в свои дела.

— Просто не могу поверить, — сказала миссис Каррен.

— Я тоже, — говорю. — Это неправильно.

— Теперь я лучше вернусь к машине, Форрест. Вам, наверное, надо какое-то время побыть одному.

Я просто стоял там. Вроде как онемел и только руки ломал. Мне казалось, все, кого я по-настоящему любил, умерли или еще куда-то делись. Бубба и мама, а теперь бедняжка Дженни. Снова заморосило. Миссис Каррен сходила за малышом Форрестом и посадила его в машину. Я уже собрался было уходить, но вдруг услышал голос:

— Форрест, все хорошо.

Я огляделся, но там никого не было.

— Я сказала, что все хорошо, Форрест, — повторил голос. Это была… нет, этого не могло быть… это была Дженни!

Правда, вокруг по-прежнему никого не было.

— Дженни! — говорю я.

— Да, Форрест, я просто хотела, чтобы ты знал: все будет хорошо.

«Должно быть, я совсем спятил!» — подумал я. Но затем я вроде как ее увидел. Наверное, она была просто у меня в голове, и все же я видел ее перед собой, еще красивей, чем раньше.

— Теперь тебе придется взять на себя малыша Форреста, — говорит она, — и вырастить его сильным, умным и славным. Я знаю, Форрест, ты сможешь. У тебя очень большое сердце.

— Но как? — спрашиваю. — Ведь я идиот.

— Никакой ты не идиот! — говорит Дженни. — Да, ты не самый смышленый парень в округе, но разума у тебя куда больше, чем у большинства людей. Впереди у тебя долгая жизнь, Форрест, так что постарайся извлечь из нее самое лучшее. Я тебе годами это твердила.

— Я знаю, но…

— Всякий раз, как ты будешь попадать в настоящий тупик, я буду рядом, чтобы тебе помогать. Понимаешь?

— Нет.

— Ладно, я все равно буду с тобой. А потому возвращайся домой, займись чем-нибудь и постарайся прикинуть, что ты собираешься делать дальше.

— Но, Дженни, я просто не могу поверить, что это ты.

— Все хорошо, это я. А теперь иди, Форрест, — говорит она. — Порой ты ведешь себя так, как будто у тебя и впрямь не хватает ума от дождя укрыться.

Промокший до нитки, я вернулся к машине.

— Вы там с кем-то разговаривали? — спрашивает миссис Каррен.

— Вроде как, — сказал я. — Пожалуй, я сам с собой разговаривал.

В тот день мы с малышом Форрестом сидели в гостиной мамы Дженни и смотрели, как «Новоорлеанские Святые» играют с «Далласскими Ковбоями» — или, вернее, что Даллас с нами проделывает. За одну только первую четверть «Ковбои» совершили четыре приземления в нашей зачетной зоне, а мы — ни одного. Я пытался дозвониться до стадиона, чтобы объяснить, где я, но на телефон в раздевалке никто не отвечал. Наверное, к тому времени, как я собрался позвонить, все уже вышли на поле.

Вторая четверть получилась еще хуже, и к середине матча мы сливали 0:42, а телекомментаторы все болтали о том, почему это меня нет и куда это я подевался. Наконец мне удалось дозвониться до раздевалки. Внезапно трубку взял тренер Херли.

— Блин, Гамп, ты идиот! — заорал он. — Где тебя черти носят?

Я сказал ему, что Дженни умерла, но Херли, похоже, ничего не понял.

— Какая еще, к дьяволу, Дженни? — завопил он.

Затруднительно было все ему объяснить, и тогда я просто сказал, что она была моей подругой. Затем трубку взял владелец команды.

— Слушай, Гамп, я говорил тебе, что если ты не появишься на игру, я тебя на хрен уволю? И теперь я как раз это и делаю. Все, ты на хрен уволен!

— Понимаете, — говорю я ему, — это все из-за Дженни. Я только вчера узнал…

— Не корми меня этим говном, Гамп! Я знаю все про тебя и про твоего так называемого агента, мистера Баттерфига или как там бишь его. Это просто очередной дешевый трюк, чтобы загрести побольше деньжат. И он у тебя не пройдет. Никогда не пытайся даже близко подойти к моей футбольной команде. Ты слышишь — никогда!

— Вы им все объяснили? — спросила миссис Каррен, когда вернулась в гостиную.

— Угу, — сказал я. — Типа того.

Вот так завершилась моя карьера профессионального футболиста.

Теперь я должен был найти какую-то работу, чтобы поддерживать малыша Форреста. Большую часть денег, которые я ей послал, Дженни положила на счет в банке, и с теми тридцатью тысячами долларов, которые вернула мне в невскрытом письме мама Дженни, там было достаточно, чтобы получать небольшие проценты. Но я точно знал, что этих процентов не хватит для всего, а потому мне обязательно требовалось что-то себе найти.

На следующий день я просмотрел в газете объявления о приеме на работу. И мало что нашел. В основном там требовались секретарши, торговцы подержанными автомобилями и все в таком духе, а я прикидывал, что мне нужно что-то другое, более достойное.

Наконец я заприметил объявление, помещенное в рубрике «Разное».

«Рекламный представитель, — говорилось там. — Опыта работы не требуется! Солидные заработки для усердных тружеников!» Дальше стоял адрес местного мотеля. «Собеседование ровно в 10 утра». А последняя строчка гласила: «Необходима способность общаться с людьми».

— Миссис Каррен, — спрашиваю, — а что значит «рекламный представитель»?

— Честно говоря, Форрест, я не уверена. Думаю, это… В общем, вы видели того парня, который одевается как большой арахис и околачивается возле арахисовой лавки в центре города, раздавая людям на пробу немного орешков? Мне кажется, это что-то в таком роде.

— Гм, — говорю.

Если честно, я ожидал чего-то малость повыше в смысле карьеры. Но я все думал про «солидные заработки», которые упоминались в объявлении. А кроме того, если это и впрямь был человек-арахис или типа того, люди по крайней мере нипочем бы не узнали, что внутри этого костюма — именно я.

Как оказалось, никакого отношения к человеку-арахису это объявление не имело. Там было нечто другое. Совсем другое.

— Знания! — надрывается парень. — Весь мир держится на знаниях!

На объявление о «рекламном представителе» откликнулось человек девять-десять. Мы прибыли в этот дрянной мотельчик, и нас направили в комнату с несколькими рядами откидных сидений, где телефон стоял прямо на полу. Минут через двадцать дверь внезапно распахивается, и туда входит этот высокий, загорелый парнишка в белом костюме и белых ботинках. Он не говорит нам своего имени, ничего такого, просто уверенным шагом проходит в комнату, становится перед нами и начинает читать нам лекцию. Набриолиненные волосы парня аккуратно зачесаны назад, а под носом у него тоненькие усики.

— Знания! — снова орет он. — И вот они где!

Парень разворачивает лист большой бумаги размером с цветной плакат и начинает указывать на самые разные знания, которые там напечатаны. Там есть картинки с динозаврами, кораблями, фермерскими плантациями и большими городами. Там даже есть картинки с изображением открытого космоса и звездолетов, а также телевизоров, радиоприемников и автомобилей, и я не знаю, чего еще.

— Такой шанс выпадает только раз в жизни! — вопит он. — Принести все эти знания людям на дом!

— Погодите минутку, — просит кто-то. — Это не имеет какого-то отношения к продаже энциклопедий?

— Определенно нет, — отвечает парень, и ему вроде как досадно.

— А по-моему, очень похоже, — говорит тот чувак. — Если это не продажа энциклопедий, то что же это за дьявольщина?

— Мы не продаем энциклопедий! — отвечает парень. — Мы размещаем энциклопедии в домах у людей!

— Значит, это все-таки продажа энциклопедий! — орет тот чувак.

— Раз у вас такое отношение, не думаю, что вам следует здесь оставаться, — говорит белый костюм. — Прошу вас немедленно уйти, чтобы я смог проинформировать остальных.

— Я буду чертовски прав, если уйду, — говорит тот чувак, проходя к двери. — Меня как-то раз уже заарканили торговать энциклопедиями, и это мудня сплошная.

— И тем не менее! — вопит белый костюм. — Вы пожалеете, когда все, кто здесь остался, станут богатыми и знаменитыми. — Тут он так резко захлопывает дверь, что вся комната сотрясается, а я пугаюсь, что шишковатая дверная ручка с той стороны вполне могла войти тому чуваку точно в задний проход.

На период «обучения» нам потребовалась примерно неделя. Обучение заключалось в том, чтобы заучивать наизусть длинные речуги насчет того, какие славные энциклопедии мы продаем. «Книга всемирной информации» — так они назывались. Нашим инструктором был тот самый парень в белом костюме, который одновременно занимал должность местного завотделом сбыта компании по производству энциклопедий. Фамилия его была Трассвелл, но он попросил нас звать его просто Вазелином.

Как Вазелин уже сказал, мы не должны были продавать энциклопедии. Мы должны были размещать их в домах у людей. На самом деле сделка заключалась в следующем: мы даем людям энциклопедии за бесплатно, но с тем условием, что они подпишут контракт, соглашаясь всю оставшуюся жизнь покупать за двести пятьдесят долларов новый ежегодник. Таким образом люди получали бесплатный комплект энциклопедий, а компания имела порядка десяти тысяч долларов за продажу ежегодников, напечатать каждый из которых стоило от силы долларов пять. Я должен был получать пятнадцать процентов от каждого заключенного мной контракта. А Вазелин получал от этого пять процентов. В общем, кто мог проиграть от такой сделки?

В понедельник нам раздали наши первые задания. Нам велели носить пиджаки с галстуками, всегда быть как следует выбритыми, а также вовремя стричь и чистить ногти. И чтобы никакой выпивки на работе. Мы прибыли в мотель, а там нас ждал большой старый грузовик с платформой. Вазелин загнал нас на борт, точно стадо коров, и мы поехали.

— Теперь слушайте, — говорит Вазелин. — Каждого из вас мы высадим где-то в округе. Прежде всего вы должны высматривать во дворах детские игрушки — качели, песочницы, трехколесные велосипеды — короче, всякое такое дерьмо. Мы хотим продавать эту ерундистику молодым родителям! А почему? А потому, что молодым дольше придется оплачивать ежегодники! Если вы не видите у дома никаких детей или детских игрушек, не тратьте времени даром.

Этим мы и стали заниматься. Всех, в том числе и меня, ссадили в каком-то районе — кого где. Районы были так себе, но Вазелин сказал, что так и надо, потому как люди в богатых районах обычно слишком умны, чтобы купиться на то жульничество, которым мы собираемся заняться. Короче говоря, заприметив первый же дом с детскими качелями во дворике, я подхожу к двери и стучу. На стук отвечает женщина и открывает дверь. Я тут же сую туда ногу, как мне было сказано.

— Мэм, — говорю, — есть у вас лишняя минутка?

— Неужто похоже, будто у меня есть лишняя минутка? — отвечает женщина.

На ней одна лишь ночная рубашка, а в волосах бигуди. За спиной у нее слышен всякий разный шум от играющих детишек.

— Я бы хотел поговорить с вами о будущем ваших малышей, — начинаю я выдавать заранее заготовленную речугу.

— А почему это вас мои дети интересуют? — спрашивает женщина вроде как с подозрением.

— Они очень нуждаются в знаниях, — отвечаю.

— Вы, часом, не из тех религиозных придурков? — интересуется она.

— Нет, мэм, я здесь, чтобы сделать вашему дому бесплатный дар в виде лучших в мире энциклопедий.

— Энциклопедий? Ха! — говорит женщина. — Неужто похоже, будто я могу позволить себе энциклопедии покупать?

Я понял, куда она клонит, но все равно продолжил заранее заготовленную речугу.

— Как я уже сказал, мэм, я вовсе не прошу вас покупать энциклопедии. Я собираюсь разместить их у вас дома.

— О чем вы говорите — вы что, хотите мне их одолжить?

— Не совсем, — говорю. — Если бы я только мог на минутку зайти в дом…

Тут она впускает меня и предлагает сесть в гостиной. Вазелин уже предупреждал нас, что если мы зайдем так далеко, можно считать, что мы почти справились с задачей! Я открыл свою сумку и начал все объяснять — именно так, как Вазелин нас учил. На всю речугу ушло минут пятнадцать, а женщина просто смотрела и слушала. Три маленьких ребятенка в возрасте малыша Форреста вошли и принялись по ней ползать. Когда я закончил, женщина разразилась слезами.

— Ах, мистер Гамп, — говорит она, — хотела бы я иметь возможность обеспечить их энциклопедиями. Но я просто не могу себе этого позволить. — А затем она начинает рассказывать мне свою печальную историю. Ее муж сбежал с женщиной помоложе и не оставил им ни цента. Она потеряла работу поварихи после того, как заснула от усталости над яичницей и испортила сковородку. Энергетическая компания отключила ей электричество, а телефонная компания собирается проделать то же самое с телефоном. Сегодня вечером хозяйка дома должна прийти за арендной платой в пятьдесят долларов, а у нее ничего нет, так что ее вот-вот выкинут на улицу.

— И еще есть много всего, — говорит женщина, — но суть вы уловили.

Короче, я одолжил ей пятьдесят долларов и поскорее оттуда убрался. Черт, мне было ее так жаль!

Весь тот день я только и делал, что стучал в двери. Большинство людей просто меня не впускало. Примерно половина из них говорила, что их уже охмурил другой торговец энциклопедиями, и теперь они самые несчастные люди на свете. Четверо или пятеро захлопнули дверь прямо у меня перед носом, а один спустил на меня здоровенную дворнягу. К тому времени, как грузовик Вазелина подкатил, чтобы нас забрать, я был совсем измотан и обескуражен.

— Ничего-ничего, пусть никто из вас не расстраивается из-за этого первого дня, — говорит Вазелин. — Первый день всегда самый тяжелый. Лучше подумайте о том, что, если бы кто-то из вас подписал хотя бы один контракт, он стал бы на целую тысячу долларов богаче. Для начала достаточно хотя бы одного, а я вам гарантирую, что лохов там еще хватает. — Затем он поворачивается ко мне.

— А знаешь, Гамп, — говорит он, — я за тобой следил. У тебя, парень, и впрямь есть энергия! И обаяние тоже. Тебе только надо немного практики с опытным человеком! И я — тот эксперт, который покажет тебе, как это делается. Завтра утром ты пойдешь со мной!

Вечером, когда я вернулся домой к миссис Каррен, мне даже ужинать не хотелось. Вот он я, тот же самый «рекламный представитель», что и утром, только на пятьдесят долларов беднее. И показать мне нечего, кроме стершихся подошв и дыры в штанах, там, куда меня хватанула дворняга.

Малыш Форрест играл на полу в гостиной и спросил меня, где я был.

— Энциклопедии продавал, — сказал я.

— Какие энциклопедии?

И я ему показал. Я просто сделал то, чему меня учили. Выдал ему всю речугу, раскрыл проспект со всеми рисунками, выложил образцы энциклопедий и ежегодников. Когда я закончил, малыш Форрест посмотрел на одну из книжек и говорит:

— Говно собачье.

— Что ты сказал? — говорю. — Кто научил тебя так ругаться?

— Иногда моя мама так выражалась, — ответил он.

— Ну, семилетнему мальчику так ругаться негоже, — говорю. — А потом, почему ты так мои книги назвал?

— Потому что это правда, — сказал малыш Форрест. — Сам посмотри на весь этот мусор. Тут же половина вранья. — Он указывает на ту страницу в энциклопедии, на которой она раскрыта. — Вот, пожалуйста, — говорит он, тыча пальцем в рисунок, под которым написано, что это «бьюик» 1956 года. — Это пятьдесят пятый «бьюик», — заявляет малыш. — У пятьдесят шестого совсем другие стабилизаторы. И вот на это посмотри, — говорит он. — Это истребитель Ф-85 — а никакой не Ф-100! — И малыш Форрест продолжает разбирать уйму всякой всячины, где, по его словам, сплошь наврано.

— Любому дураку ясно, что все это вранье, — говорит он.

«Ну, не совсем любому», — подумал я. Я не знал, прав он или нет, а потому решил на следующее утро спросить об этом у Вазелина.

— Их просто надо ловить в нужный момент, — говорит Вазелин. — Как раз после того, как муж ушел на работу, но пока они еще не отвели детей в школу. Если видишь двор с игрушками для детей, которые еще до школы не доросли, оставь его на потом.

Мы слезли с грузовика в каком-то районе и пошли по улице, а Вазелин тем временем учил меня всяким фокусам этой торговли.

— Следующее лучшее время в списке, — говорит он, — это как раз когда начинают показывать мыльные оперы, но раньше, чем им опять надо идти забирать детей из школы или чем муж вернется с работы.

— Слушай, Вазелин, — говорю, — мне надо кое-что у тебя спросить. Кое-кто мне точно сказал, что уйма всякой всячины в этой энциклопедии — вранье.

— Ха, и кто же тебе такое сказал?

— Этого я тебе лучше не скажу. Вопрос в том, правда это или нет?

— Откуда мне, черт подери, знать? — говорит Вазелин. — Я этого мусора не читаю. Я здесь просто затем, чтобы люди его купили.

— Но как насчет этих самых людей, которые его купят? — спрашиваю. — Я хочу сказать, по-моему, нечестно заставлять их платить столько денег за товар, который на самом деле — сплошное вранье.

— Кому какое дело? — отвечает Вазелин. — Никто из этих людей все равно не поймет разницы. А кроме того, ты ведь не думаешь, что они и впрямь этим дерьмом пользуются? Они покупают его, чтобы поставить на полку, а потом, скорее всего, никогда и не открывают.

Так или иначе, очень скоро Вазелин заприметил дом, где он вознамерился обтяпать дельце. Дом этот не мешало бы покрасить, но снаружи с ветки дерева там свисала старая шина, а у крыльца стояло несколько детских велосипедов.

— То, что доктор прописал, — сказал Вазелин. — Я нюхом чую. Два пацана, как раз скоро в школу пойдут. Могу поклясться, их мамаша сейчас для меня чековую книжку распахивает.

Вазелин постучал в дверь, и очень скоро там появилась дама, вроде как с грустными глазами и усталая на вид. Вазелин сразу перешел к сути. Пока он болтал, он как-то незаметно пробирался внутрь дома, и следующее, что дама поняла, это что мы с Вазелином уже расположились в ее гостиной.

— Но мне на самом деле больше не нужно никаких энциклопедий, — говорит она. — Вот, смотрите, я уже купила и Британскую энциклопедию, и Американскую энциклопедию. Мы еще десять лет будем за них расплачиваться.

— Вот именно! — говорит Вазелин. — И пользоваться вы ими еще лет десять тоже не будете! Понимаете, эти энциклопедии для более взрослых детей — для старшеклассников и студентов университетов. Но вам нужно что-то такое прямо сейчас, пока ваши детишки еще не выросли — что-то, чем они заинтересуются! И вот оно — именно то, что вам нужно!

Вазелин принялся показывать даме все свои образцы, указывая, как много там повсюду рисунков, и насколько проще и крупнее там шрифт по сравнению с теми энциклопедиями, которые дама уже купила. К тому времени, как он закончил. Вазелин уже вынудил даму подать нам немного лимонаду, а когда мы уходили, в руке у торговца был подписанный контракт.

— Учись, Гамп! Видишь, как это просто? Прикинь, я только что за двадцать минут заработал себе тысячу долларов — проще пареной репы!

Вообще-то он был прав. Если не считать того, что мне это казалось не совсем честным. Я хочу сказать: что теперь той несчастной даме было делать со всеми теми комплектами энциклопедий? Но Вазелин сказал, что как раз такие «клиенты» ему больше всего нравятся.

— Такие в любую белиберду поверят, — сказал он. — Большинство из них благодарно просто за то, что с ними кто-то поговорил.

Так или иначе. Вазелин говорит мне продолжать в том же духе и начинать всучивать энциклопедии самому. Еще он выражает уверенность, что к концу дня я уже один-другой контракт подпишу — теперь, когда он показал мне, как это делается.

Так я и поступил. Но к концу дня я уже постучал в пару дюжин дверей и ни разу даже не был приглашен в дом. Пять-шесть раз люди вообще не открывали дверей — они говорили через щель для почты и предлагали мне убраться подальше. Одна дама мотыжила сорняки на своей подъездной аллее, а когда выяснила, зачем я пришел, то погнала меня оттуда своей мотыгой.

Я уже направлялся к пункту, где нас должен был подобрать грузовик, когда вдруг наткнулся на улицу, которая отличалась от тех, что я до сих пор обрабатывал. Это была по-настоящему чудесная улочка, со славными домами и садами, а также дорогими автомобилями на подъездных аллеях. И в самом конце этой улицы на небольшом холмике стоял действительно огроменный дом — особняк, не иначе. Я подумал — что за черт? Да, Вазелин сказал нам, что этот народ энциклопедий не покупает, но я просто должен был хоть что-то попробовать, а потому поднялся к особняку и позвонил в дверной звонок. Это был первый дверной звонок, который я за весь этот день увидел. Поначалу ничего не случилось, и я подумал, что никого нет дома. Я позвонил еще два-три раза и уже собирался уйти, когда дверь вдруг открылась. Там стояла дама в красном шелковом халате, а между пальцев у нее был длинный мундштук с дымящейся сигаретой. Она была старше меня, но все равно очень красивая, с длинными каштановыми волосами и уймой всякого разного макияжа. Когда дама меня увидела, то два-три раза с ног до головы оглядела, а затем одарила широкой улыбкой. Прежде чем у меня появился шанс что-то сказать, она открыла дверь и пригласила меня войти.

Фамилия дамы была Хопвелл, но она велела мне звать ее просто Элис.

Миссис Хопвелл — Элис — ввела меня в огроменную комнатищу с высокими потолками и уймой роскошной мебели. Затем она спросила, не желаю ли я чего-нибудь выпить. Я кивнул, а она говорит:

— Тогда что — бурбон, джин, скотч?

Но я помнил, что Вазелин говорил нам насчет выпивки на работе, а потому сказал ей, что кока-кола вполне подойдет. Когда миссис Хопвелл вернулась с кока-колой, я пустился в свою речугу. Примерно на середине она говорит:

— Спасибо, Форрест. Я уже слышала достаточно. Я их покупаю.

— Что? — спрашиваю. Я не мог поверить своему счастью.

— Энциклопедии, — говорит она. — Беру весь комплект.

Миссис Хопвелл спросила меня, на сколько ей выписать за все это дело чек, но я объяснил ей, что она их на самом деле не покупает, а лишь подписывает контракт, чтобы всю оставшуюся жизнь покупать ежегодники. Но она только от меня отмахнулась.

— Просто покажи мне, где подписать, — сказала миссис Хопвелл, и я показал.

Тем временем я глотнул немного кока-колы. Тьфу! Вкус у нее был просто жуткий. Сперва я подумал, что хозяйка плеснула мне туда чего-то еще, но затем прикинул, что она ничего такого не делала, раз просто оставила банку на боковом столике.

— А теперь, Форрест, я намерена переодеться во что-то более непринужденное, — говорит миссис Хопвелл.

Вообще-то я как раз думал, что она уже выглядит более чем непринужденно, но это, разумеется, было не мое дело.

— Да, мэм, — говорю.

— Зови меня просто Элис, — говорит она и исчезает в соседней комнате, а подол ее халата шуршит позади.

Я сидел там, глядя на банку с кока-колой и чувствуя, как жажда все нарастает и нарастает. Мне страшно хотелось пусть даже кока-колы, но только нормальной. В конце концов я подумал, что миссис Хопвелл вышла на несколько минут, а потому прошел дальше на кухню. В жизни не видел такой кухни! То есть эта кухня была больше, чем весь дом, где выросла Дженни, с отделкой из кафеля, древесины и нержавейки, а свет там светил прямо из потолка! Я открыл холодильник, чтобы посмотреть, нет ли там еще кока-колы, думая, что та банка, может, просто испортилась. К моему удивлению там оказалось с полсотни банок. Я открыл еще одну и от души глотнул. А, тьфу! Мне пришлось сплюнуть. Вкус у нее был совсем как у жидкого говна.

Точнее, на самом деле вкус у нее был не как у говна, какой бы там вкус у говна ни был. Эта кока-кола скорее напоминала смесь скипидара и машинного масла, с небольшой добавкой сахара и шипучки. Я подумал, что кто-то, должно быть, решил с миссис Хопвелл шутку сыграть.

Как раз в этот самый момент миссис Хопвелл тоже входит на кухню.

— Ага, Форрест, кока-колу ты, как я вижу, нашел. Бедный мальчик, я и не знала, что тебя так мучит жажда. — Теперь на ней была розовая ночная рубашка, которая наглядно демонстрировала все ее прелести, очень на мой взгляд внушительные, а также пушистые розовые шлепанцы. Я подумал, что она собирается ложиться спать.

Теперь я оказался определенно в затруднительном положении. Миссис Хопвелл взяла чистый стакан, который искрился как радуга, положила туда немного льда и налила кока-колы. Я слушал, как лед потрескивает в стакане, и мучительно думал о том, что мне теперь предстоит эту отраву пить. Но тут миссис Хопвелл говорит, что сейчас вернется, что ей, мол, нужно «освежиться».

Я уже собрался было выпить еще кока-колы, но затем меня посетила идея. Возможно, я мог как-то ее улучшить. Я припомнил тот раз в университете, когда мне так страшно хотелось лаймеада, что я даже ощущал на языке его вкус, но там не было лаймов, зато моя мама прислала мне несколько персиков, и я сделал себе «персиад», отжав эти самые персики через грязный носок. Какой бы пакостной ни была эта кока-кола, я подумал, что смогу что-то из нее сделать, особенно если учесть, что мой язык был сух, как подошва, и я запросто мог помереть от жажды. Конечно, я мог бы просто раздобыть себе немного простой воды, но в тот момент на уме у меня была одна кока-кола.

Там стоял огроменный буфет, а в нем — банки и бутылки всех сортов, размеров и форм. На одной значилось «тмин», на другой — «табаско», еще на одной — «полынный уксус». Еще там были банки, бутылки и коробочки с другими специями и тому подобным. Я нашел бутылку оливкового масла, которое, как я прикинул, сможет немного приглушить вкус масла машинного, а затем банку шоколадного соуса, которому полагалось частично убрать привкус скипидара. Я смешал двадцать-тридцать разных ингредиентов в выставленной на кухонный стол чаше, а когда закончил, то для верности стал разминать все это пальцами. Затем я положил пару ложек полученной смеси в стакан с кока-колой. Несколько секунд вся эта пакость бурлила и шипела, словно собиралась рвануть. Но чем больше я размешивал ее со льдом, тем лучше она выглядела, и через несколько минут жидкость в стакане снова стала похожа на кока-колу.

В этот момент я стал ощущать себя одним из золотоискателей, которые засыхают в пустыне до смерти под горячим солнцем, а потому поднял стакан и залпом его выпил. На сей раз жидкость прошла чертовски гладко, и если это еще не вполне была кока-кола, то уж во всяком случае и не откровенное говно. По сути, это было так славно, что я налил себе еще стакан.

И как раз тут миссис Хопвелл вернулась на кухню.

— Ну что, Форрест, — говорит она, — как тебе эта кока-кола?

— Отлично, — говорю. — Если честно, я бы еще ее выпил. А вы не хотите?

— Нет уж, нет уж, Форрест, спасибо.

— Но почему? — спрашиваю. — Вас жажда не мучит?

— Вообще-то еще как мучит, — отвечает миссис Хопвелл. — Но я предпочитаю, э-э, небольшое возлияние иного рода. — Она подошла к буфету и налила себе полстакана джина, а затем долила апельсиновым соком.

— Понимаешь, Форрест, — говорит она затем, — меня всегда изумляло, как кто-то может пить это говно. Между прочим, его мой муж изобрел. Они хотят назвать его «нью-кока».

— Да? — спрашиваю. — Честно говоря, на вкус эта «кока» не очень-то «нью».

— Ты мне еще рассказываешь, приятель! Никогда ничего поганей в жизни своей не пила. Вкус у нее вроде — черт, не знаю — вроде скипидара или чего-то такого.

— Угу, — говорю. — Я знаю.

— Понимаешь, боссам компании «Кока-кола» в Атланте захотелось чего-то новенького. Жопа это, если по правде, а не нью-кока, — говорит миссис Хопвелл. — Они вечно с чем-то мухлюют, чтобы прикинуть, как бы им продать свое говно под каким-то новым углом. А по-моему, если эта нью-кока говно, то говном она и останется.

— Вы уверены? — спрашиваю.

— Будь спок. По сути, ты первый человек, который выпил целый стакан этой самой нью-коки и не блеванул. Между прочим, мой муж — вице-президент компании «Кока-кола». Ответственный за исследование и развитие. Какое исследование — такое и развитие, если меня спросить!

— Вообще-то эта нью-кока совсем не такая скверная, если в нее кое-что положить, — говорю. — Просто малость в порядок ее привести.

— Правда? Ну, это не моя проблема. Послушай, — говорит миссис Хопвелл, — на самом деле я тебя сюда затащила совсем не затем, чтобы обсуждать безмозглые схемы моего мужа. Я купила твои чертовы энциклопедии или что там у тебя еще за хренотень, а теперь хочу ответной услуги. Ко мне сегодня днем должен был прийти массажист, но почему-то не пришел. Знаешь, как растирание спины делать?

— Чего?

— Растирание спины. Понимаешь, я ложусь, а ты меня растираешь. Ты так классно разбираешься в книгах о всемирных знаниях, что просто должен знать, как человеку спину растереть, верно? Я хочу сказать, даже идиот может прикинуть, как это делается.

— Да, но…

— Слушай, приятель, — говорит она, — бери свою чертову кока-колу и идем со мной.

Она привела меня в комнату, где все стены были в зеркалах, а прямо посередине стояла старинная высокая кровать. Из динамиков в потолке звучала музыка, а у кровати был установлен здоровенный китайский гонг.

Миссис Хопвелл залезла на кровать, сбросила с себя ночную рубашку и шлепанцы, легла на живот и положила себе на задницу полотенце. Пока она все это проделывала, я старался на нее не смотреть, но поскольку в комнате были сплошь зеркала, это было затруднительно.

— Ну вот, — говорит миссис Хопвелл, — порядок. Давай растирай.

Я встал где-то сбоку от нее и принялся растирать ей плечи. Она начала тихонько постанывать. Чем больше я тер, тем громче она стонала.

— Ниже! Ниже! — говорит миссис Хопвелл. Я стал растирать ниже, и чем ниже я опускался, тем неудобней мне становилось! Уже совсем неловко сделалось. Откровенно говоря, я уже до верха полотенца добрался. Наконец она задышала, запыхтела, а затем протянула руку и ка-ак шарахнет в китайский гонг. Тут вся комната так затряслась, что мне показалось — зеркала вот-вот из стен попадают.

— Возьми меня, Форрест! — стонет миссис Хопвелл.

— А куда бы вам хотелось отправиться? — спрашиваю.

— Просто возьми меня и все! — орет она. — Сейчас же!

В этот момент я вдруг начал думать о Дженни и о массе всякой всячины, а миссис Хопвелл стала меня хватать, корчиться на кровати и шумно дышать. Короче, все это дерьмо вот-вот готово было вырваться на волю, когда вдруг, без всякого объявления войны, дверь в комнате с зеркалами распахивается, и в ней появляется низенький мужичонка в костюме с галстуком. Своей внешностью и очками в стальной оправе он мне немного немецкого фашиста напомнил.

— Элис! — орет он. — Кажется, я придумал, как это сделать! Если мы введем в формулу немного стальных опилок, они уберут скипидарный привкус!

— Черт побери, Альфред! — вопит миссис Хопвелл. — Что ты так рано дома делаешь? — Она села прямо и попыталась натянуть на себя полотенце, чтобы выглядеть мало-мальски пристойно.

— Мои сотрудники, — говорит мужичонка, — нашли это решение!

— Решение? Решение чего? — спрашивает миссис Хопвелл.

— Проблемы с нью-кокой, — говорит он. Затем мужичонка бодро входит в комнату, ведя себя так, будто меня там нет. — Думаю, мы нашли способ добиться, чтобы люди ее пили.

— Ох, бога ради, Альфред. Да кто в любом случае захочет пить это говно? — Вдруг стало похоже, что миссис Хопвелл вот-вот готова разразиться слезами. На ней не было ничего, кроме полотенца, и она отчаянно пыталась прикрыть им сразу и верх, и низ. Это у нее не слишком удачно получалось. Тогда она принялась хватать свою ночную рубашку, которая лежала на полу. Но всякий раз, как она до нее дотягивалась, падало полотенце. Я все время старался отворачиваться, но зеркала никакого другого зрелища мне не предоставляли.

Примерно в это же самое время Альфред — так, насколько я понял, его звали — наконец заметил меня.

— Вы массажист? — спрашивает он.

— Вроде как, — говорю.

— Это ваша кока-кола?

— Угу.

— Вы ее пили?

— Угу.

— Без дураков?

Я кивнул. Я не очень хорошо знал, что мне отвечать, раз это было его новое изобретение.

— И она не показалась вам мерзопакостной? — Его глаза стали большими и круглыми как тарелки.

— Теперь уже нет, — говорю. — Я ее в порядок привел.

— Привели в порядок? Но как?

— Положил в нее малость всякого разного с кухни.

— Дайте-ка мне посмотреть, — говорит Альфред.

Он взял стакан, поднес его к свету и внимательно осмотрел, напоминая при этом человека, который изучает какую-то гадость в лабораторном сосуде. Затем Альфред немного глотнул, и глаза его как-то странно сощурились. Он посмотрел на меня, затем на миссис Хопвелл, затем пропустил очень приличный глоток.

— Мой бог! — говорит он. — Это говно уже почти что и не говно!

Альфред выпил еще немного, и по его физиономии расползлось изумление, как будто ему видение какое явилось или что-то типа того.

— Вы привели ее в порядок! — завопил он. — Как вы, черт вас подери, это сделали?

— Я туда кое-какую ерунду из буфета положил, — говорю.

— Вы? Массажист?

— Он не совсем массажист, — говорит миссис Хопвелл.

— Не совсем? Кто же он тогда?

— Я торговец энциклопедиями, — говорю я.

— Энциклопедиями… Что? — говорит Альфред. — Но что вы тогда здесь делаете? С моей женой?

— Это вроде как длинная история, — сказал я ему.

— Впрочем, это не имеет значения, — говорит он. — К этому мы как-нибудь после вернемся. А прямо сейчас я хочу знать, что вы, черт возьми, сделали с этой кока-колой? Скажите мне! Бога ради, скажите!

— Точно я не знаю, — говорю я. — Сперва эта кока-кола была похожа на… короче, вкус у нее был не очень, и я подумал, что не мешало бы малость ее подлечить, понимаете?

— Вкус был не очень! Господи спаси и помилуй! Вот дебил! Да ведь это было говно! Самое настоящее! Думаете, я этого не знаю? А вы сделали ее как минимум пригодной для питья. Есть у вас хоть малейшее представление, сколько что-то подобное может стоить? Миллионы! Миллиарды! Ну, давайте же, постарайтесь вспомнить. Что там еще было… да, кстати, как вас зовут?

— Гамп, — говорю. — Форрест Гамп.

— Итак, Гамп… ну-ну, давайте же, напрягитесь. Давайте медленно-медленно повторим все то, что вы сделали с этим напитком. Покажите мне, что вы в него положили.

Так я и сделал, только вот не смог вспомнить всего. Я достал какие-то из тех банок, бутылок и тому подобного и попытался снова проделать все то же самое, но так, как надо, у меня уже ни в какую не получалось. Мы пробовали снова и снова — наверное, раз пятьдесят. Было уже далеко за полночь, но всякий раз старина Альфред сплевывал напиток и говорил, что это совсем не как моя первая проба. Миссис Хопвелл тем временем пила свой примерно двадцатый джин с апельсиновым соком.

— Вы кретины, — говорит она как-то раз. — Нет никакого способа сделать это говно хоть чуточку лучше. Черт, почему бы нам всем троим не лечь в постель и не посмотреть, что из этого получится?

— Заткнись, Элис, — говорит Альфред. — Неужели ты не понимаешь — это шанс, который выпадает только раз в жизни!

— То, что я предложила, — вот шанс, который выпадает только раз в жизни, — говорит миссис Хопвелл. Затем она отправляется обратно в комнату с зеркалами и начинает колошматить в гонг. Наконец Альфред прислоняется к холодильнику и хватается руками за голову.

— Знаете, Гамп, — говорит он, — это просто невероятно. Вы вытащили меня из пропасти поражения только затем, чтобы снова туда бросить. Впрочем, я еще не закончил. Я намерен вызвать полицию и опечатать эту кухню. А завтра мы соберем здесь весь персонал, чтобы упаковать каждую мыслимую ерундовину, которую вы могли положить в этот напиток, и отправить все это дело в Атланту.

— В Атланту? — спрашиваю.

— Да, Гамп, клянусь вашей жопой. И самым бесценным пунктом среди прочих будете вы сами.

— Я? — спрашиваю.

— Чертовски верно, Гамп. Ваша большая задница отправится в нашу лабораторию в Атланте, чтобы помочь нам как следует со всем этим разобраться. Только подумайте, Гамп. Сегодня Атланта! Завтра весь мир!

Лицо миссис Хопвелл пьяно улыбалось мне из окна, когда я уходил, и, хорошенько все это обдумав, я почувствовал, что впереди меня как пить дать ждет беда.

Глава третья

Той ночью я вернулся обратно к миссис Каррен и сразу же позвонил Вазелину в его мотель насчет того, что я больше не намерен размещать энциклопедии в домах у людей.

— Вот, значит, Гамп, как ты платишь мне за всю мою доброту! — говорит он. — Ударом в спину! Проклятье, мне следовало бы догадаться. — И напоследок он выдает мне уйму всякого дерьма, а потом просто вешает трубку. Ладно, по крайней мере, я от него отделался.

К тому времени, как я со всем этим заканчиваю, малыш Форрест, понятное дело, давно спит в своей постели, и миссис Каррен спрашивает меня, что происходит? Я говорю ей, что увольняюсь из этого энциклопедического бизнеса и отправляюсь в Атланту помогать Альфреду делать новую кока-колу. Еще я говорю, что, по-моему, просто должен это сделать, учитывая ту уйму денег, которая нам потребуется, чтобы обеспечить малышу Форресту небольшую поддержку в смысле дохода. Миссис Каррен со мной соглашается, только она думает, что перед отъездом я должен поговорить с малышом Форрестом и в точности объяснить ему, кто я такой, раз его мама и папа теперь померли. Я спрашиваю, не думает ли она, что лучше ей самой все это объяснить, но миссис Каррен говорит, что не думает.

— Мне кажется, Форрест, иногда приходит время, когда человек должен брать ответственность на себя, и сейчас как раз такое время. Возможно, это будет непросто, но вы должны это сделать. И вы должны сделать это как полагается, потому что скорее всего это оставит у него неизгладимое впечатление.

Вообще-то я понимаю, что тут миссис Каррен права, но это вовсе не то, чего я с нетерпением ожидаю.

На следующее утро я встал пораньше. Миссис Каррен приготовила мне тарелку каши и помогла упаковать чемодан. Альфред сказал вчера, что заберет меня ровно в девять утра, а потому мне прямо сейчас требовалось переговорить с малышом Форрестом. Когда он закончил завтракать, я позвал его на веранду.

— Мне тут нужно ненадолго уехать, — говорю, — а есть несколько вещей, которые тебе лучше узнать, прежде чем я уеду.

— Каких вещей? — спрашивает он.

— Ну, перво-наперво я не знаю, сколько буду отсутствовать, а потому хочу, чтобы ты хорошо себя вел с миссис Каррен, пока меня не будет.

— Она моя бабушка, — говорит малыш Форрест. — Я всегда хорошо себя с ней веду.

— И я хочу, чтобы ты как следует занимался в школе и ни в какие переделки не попадал, понимаешь?

Тут он вроде как нахмурился и как-то странно на меня смотрит.

— Послушай, ты не мой папа. Почему ты мне тогда обо всем этом говоришь?

— Думаю, как раз об этом я с тобой потолковать и хотел, — говорю. — Понимаешь, на самом деле я твой папа.

— Никакой ты мне не папа! — орет мальчуган. — Мой папа лежит дома и болеет. А как только он выздоровеет, он приедет меня забрать.

— И об этом, Форрест, я должен тебе кое-что сказать, — говорю. — Твой папа уже никогда не выздоровеет. Он теперь с твоей мамой, понимаешь?

— Нет, он дома! — кричит малыш Форрест. — Бабушка говорит, он совсем скоро приедет за мной! Со дня на день.

— Твоя бабушка ошибается, — говорю. — Понимаешь, он заболел совсем как твоя мама и не выздоровел. А потому я теперь должен о тебе позаботиться.

— Ты!.. Это неправда! Мой папа приедет!

— Вот что, Форрест, — говорю. — Послушай меня хорошенько. Я не хотел тебе этого говорить, но я должен. Я твой настоящий папа. Твоя мама давно-давно мне про это сказала. Но ты жил с ними, а я был просто… ну, вроде как бродяга, и тебе было лучше оставаться с ними. Но понимаешь, теперь их уже нет, и никто, кроме меня, о тебе не позаботится.

— Ты врун! — говорит малыш Форрест и принимается колотить меня своими маленькими кулачонками, а потом начинает плакать. Я знал, что он заплачет, и теперь в первый раз это увидел, но прикинул, что сейчас для него так лучше, — хотя я по-прежнему не думал, что он все понимает. Лучше бы я сделал все что угодно, только не это.

— Форрест говорит тебе правду, малыш. — Все это время миссис Каррен стояла в дверях. Теперь она вышла на веранду, взяла мальчика и прижала его к себе.

— Я не хотела сама тебе обо всем рассказывать, — говорит она, — и попросила Форреста сделать это за меня. Я должна была тебе рассказать, но просто не могла.

— Это неправда! Неправда! — кричит он, а потом начинает биться и рыдать. — Вы вруны! Вы оба вруны!

Как раз в этот самый момент большой черный лимузин подкатывает к дому по улице, и Альфред машет мне, чтобы я выходил и забирался туда. Я вину, как из окна у заднего сиденья мне ухмыляется лицо миссис Хопвелл.

Тогда я беру чемодан и иду по тротуару к машине, а позади только и слышно, как малыш Форрест орет: «Врун! Врун! Врун!» Если это именно то, что миссис Каррен имела в виду, когда говорила, что на малыша Форреста правда произведет «неизгладимое впечатление», то я очень надеюсь, что она ошибается.

Так или иначе, отправились мы в Атланту, и всю дорогу миссис Хопвелл хватала меня за ляжки и все такое прочее, а старина Альфред, тот все просматривал какие-то книжки и бумажки и без конца сам с собой разговаривал. Когда мы прибыли к зданию штаб-квартиры компании «Кока-кола», там нас приветствовала целая толпа, а когда я туда вошел, все принялись жать мне руку и хлопать по спине.

Меня провели по длинному коридору к двери с табличкой: «Научно-исследовательская лаборатория. Совершенно секретно. Не входить». Когда мы туда вошли, меня чуть кондрашка не хватила! Там оборудовали целую кухню в точности как у миссис Хопвелл — вплоть до тех самых бокалов, из которых я кока-колу пил.

— Все здесь до мельчайших деталей соответствует тому, что вы, Гамп, оставили в Мобиле, — говорит Альфред. — Нам от вас нужно только одно. Вы должны сделать то же самое, что вы сделали, когда приводили в порядок ту кока-колу. Постарайтесь припомнить каждый шаг, который вы тогда сделали, и подумайте хорошенько, потому что от этого может зависеть судьба всей компании.

Мне это показалось вроде как несправедливо тяжкой обузой. В конце концов, я ведь ничего такого не делал. Просто пытался приготовить себе что-то, что можно пить. Но, так или иначе, на меня напялили огроменный белый халат, как будто я доктор Килдер или еще какой-нибудь Спок, и я приступил к эксперименту. Перво-наперво я беру банку нью-коки, выливаю ее в стакан и кладу туда несколько кубиков льда. Затем я ее попробовал, совсем как я это сделал у миссис Хопвелл, и на вкус она по-прежнему была как говно или еще чего похлеще.

Тогда я иду к буфету, где на полках стоит тот же самый набор. Правда, я точно не помню, что именно из того, что я положил в эту кока-колу, могло ее улучшить. Тем не менее я бодро двигаюсь дальше и начинаю примешивать к этому говну всякую всячину. За мной без конца ходит пять-шесть чуваков с записными книжками наготове, делая заметки обо всем, что я предпринимаю.

Перво-наперво я взял чуток гвоздики и малость соуса тартар. Дальше я влил туда немного экстракта солодки, положил мясоразмягчитель, сырную приправу к попкорну а также добавил чуточку густой патоки с портвейном и отвара из-под крабов. После этого открыл банку мяса в остром соусе с красным перцем и фасолью, взял оттуда капельку оранжевого жира, который плавал сверху, и тоже плюхнул его в стакан. А потом добавил малость разрыхлителя для теста — просто для ровного счета.

Наконец я размешал всю эту гадость пальцем, как сделал это у миссис Хопвелл, и прилично отхлебнул из стакана. Все в лаборатории затаили дыхание, не спуская с меня выпученных глаз. Секунду-другую я покатал напиток во рту, а затем мне в голову пришло одно-единственное заключение, и оно было такое:

— Тьфу, говно!

— Что-то не так? — спрашивает один из чуваков.

— Вы что, не видите, что ему не нравится? — говорит другой.

— Дайте-ка я попробую, — говорит Альфред.

Он делает глоток и тут же сплевывает его на пол.

— Проклятье! Это говно еще хуже нашего!

— Мистер Хопвелл, — говорит один из чуваков, — вы сплюнули это говно на пол. А Гамп сплюнул его в раковину. Мы теряем контроль над чистотой эксперимента.

— Да-да, верно, все правильно, — говорит Альфред, вставая на карачки и вытирая всю кока-колу на полу носовым платком. — Хотя мне не представляется особенно важным, куда именно он это говно сплюнул. Главное, Гамп, в том, что мы снова должны вернуться к работе.

Так мы и поступили. Работали весь тот день и большую часть ночи. Я так запутался, что в какой-то момент случайно плюхнул в кока-колу добрую половину солонки вместо чесночного порошка, который по моей прикидке должен был немного приглушить скипидарный привкус. Когда я это дело выпил, то на какое-то время почти обезумел, примерно как это бывают с людьми в спасательных шлюпках, когда они морскую воду пьют. Наконец Альфред говорит:

— Ладно. Полагаю, на сегодня достаточно. Но завтра рано утром мы должны будем вернуться к этой конкретной точке нашего эксперимента. Верно, Гамп?

— Пожалуй, да, — говорю я, но на самом деле мне кажется, что тут вполне может быть безнадежный случай.

Прошли уже следующие дни, следующие недели и следующие месяцы, а я все пытался привести в порядок кока-коку. И все без толку. Я клал туда стручковый кайенский перец, испанский шафран и экстракт ванили. Я употреблял тмин, пищевой краситель, ямайский душистый перец и даже ЛСД. Чуваки, что возле меня кружили, уже использовали порядка пятисот записных книжек, и все до единого действовали друг другу на нервы. А по ночам я отправлялся в шикарный номер отеля, в котором мы все обустроились, и там вечно оказывалась миссис Хопвелл. Она только отдыхала и почти ни черта не делала. Пару раз миссис Хопвелл попросила меня растереть ей спину, и я ей это устроил, но когда она попросила меня растереть ей грудь, то тут я провел четкую границу.

Я уже начал считать, что весь этот эксперимент — просто чушь собачья. Меня кормили и давали мне кров, но никаких денег я еще и в глаза не видел. Пожалуй, только поэтому я все еще там оставался, учитывая, что мне надо было заботиться о малыше Форресте. Однажды ночью, лежа в постели, я стал задумываться о том, что же мне делать дальше, начал вспоминать Дженни и добрые старые времена, как вдруг передо мной появилось ее лицо, совсем как тогда на кладбище.

— Привет, здоровила, — говорит она. — Ну что, сам догадаться не можешь?

— Ты о чем? — спрашиваю.

— Тебе никогда не добиться того, чтобы у этого напитка был правильный вкус. То, что ты сделал в первый раз, было просто счастливой случайностью или чем-то вроде того.

— Что же мне тогда делать? — говорю я.

— Увольняйся! Уезжай! Иди и найди настоящую работу, пока ты еще не провел весь остаток жизни, пытаясь добиться невозможного!

— Но как? — спрашиваю. — Ведь эти люди на меня рассчитывают. Они говорят, я их единственная надежда. Только я способен спасти компанию «Кока-кола» от гибели и разложения.

— Наплюй на них, Форрест. Им до тебя нет никакого дела. Они просто пытаются сохранить свои рабочие места и как последним дураком тобой пользуются.

— Ну ладно, спасибо, — говорю. — Пожалуй, ты права. Обычно ты бывала права.

А затем она исчезла, и я снова остался один.

На следующее утро я встал на самом рассвете, когда Альфред за мной пришел. Как только мы добрались до экспериментальной кухни, я снова стал делать вид, будто пытаюсь улучшить кока-колу. Примерно в середине дня я смешал очередной образчик славного говнеца, но на этот раз, когда я его попробовал, вместо того чтобы сказать «Тьфу!» и сплюнуть, я ухмыльнулся, сказал «Ух ты!» и выпил еще.

— Что такое? — кричит один из чуваков. — Ему это нравится?

— По-моему, у меня получилось, — говорю я.

— Хвала Господу! — орет Альфред и хлопает себя по лбу.

— Дайте мне, — говорит другой чувак. Он немного отхлебывает и вроде как катает жидкость у себя во рту.

— Я бы сказал, что это уже и вполовину не такое говно, — наконец заключает он.

— Дайте-ка мне попробовать, — говорит Альфред. Он делает глоток, и лицо у него становится действительно странное, как будто он переживает какой-то необычный опыт.

— Ух ты! — говорит Альфред. — Это же просто замечательно!

— Дайте мне тоже попробовать, — просит еще один чувак.

— Нет-нет, черт побери! — говорит Альфред. — Мы должны сохранить это говно для химического анализа. Ведь оно миллиарды стоит! Слышите меня, миллиарды! — Он выбегает из лаборатории, зовет двух вооруженных охранников и говорит им, чтобы они взяли этот стакан с кока-колой, отнесли его в погреб и охраняли его ценой своей жизни.

— Итак, Гамп, вам все-таки удалось это сделать! — орет Альфред и начинает молотить себя кулаком по колену, а физиономия у него при этом становится красной как свекла. Остальные чуваки жмут друг другу руки, скачут как обезьяны и тоже орут. Очень скоро дверь в экспериментальную кухню резко распахивается, и там стоит высокий седовласый мужчина в темно-синем костюме, на вид очень представительный.

— Что все это значит? — интересуется он.

— Гамп сделал так, что у нью-коки теперь хороший вкус! — говорит Альфред.

— Да? — обращается ко мне седовласый. — И как же вы это сделали?

— Не знаю, — говорю. — Наверное, мне просто повезло.

В общем, через несколько дней компания «Кока-кола» организовала массовое дегустационное празднество в своей штаб-квартире в Атланте и пригласила туда пять тысяч человек, в число которых вошли представители прессы, политики, видные члены общества, держатели акций и другая элитная публика — плюс пятьсот учеников начальной школы со всего города. Снаружи большие прожекторы исчерчивают небо, и те, кто не приглашен, стоят за бархатными канатами, отчаянно маша тем, кто приглашен. Почти весь народ одет в смокинги и бальные платья и слоняется по округе, болтая о том о сем, когда совершенно внезапно занавес на сцене раздвигается по сторонам, и там стоим мы с президентом «Кока-колы», а также Альфред с миссис Хопвелл.

— Дамы и господа, — говорит президент, — я должен сделать важнейшее заявление.

Все почти затихают и смотрят прямо на нас.

— Компания «Кока-кола» с гордостью заявляет о получении нового продукта, который должен оживить наш бизнес. Как вам, разумеется, известно, компания «Кока-кола» существует более семидесяти лет, и мы ни разу не меняли нашей первоначальной формулы, поскольку считали, что всем и так нравится кока-кола. Но для восьмидесятых годов двадцатого столетия такой подход уже не годится. Всем рано или поздно приходится меняться. «Дженерал Моторс» меняется каждые три-четыре года. То же самое и политики. Люди меняют свой гардероб один-два раза в год…

При этой последней ремарке из публики слышится глухой ропот.

— Я имею в виду то, — говорит президент, — что модельеры меняют свой продукт с колоссальной регулярностью — и вы только посмотрите на деньги, которые они зарабатывают!

Какое-то время он дает этому тезису осесть, а затем продолжает:

— Вот почему мы здесь, в компании «Кока-кола», решили отбросить нашу освященную временем формулу кока-колы и попробовать что-то другое. Нью-кока — так это называется, и тут мы должны поблагодарить блестящего молодого ученого Форреста Гампа, который изобрел этот изумительный продукт! Прямо сейчас наш персонал ставит на ваши столики бутылки и банки нью-коки для вашей услады. Но вначале, мне думается, будет уместно услышать несколько слов от ее изобретателя. Дамы и господа, позвольте мне представить вам Форреста Гампа!

Он подводит меня к трибуне с микрофоном, а я просто ошарашен. Все, о чем я могу подумать, это что мне охота пописать, но на сей раз я не собираюсь этого говорить. Нет уж, фигушки. Тогда я просто говорю: «Надеюсь, она вкусная» — и быстро отступаю от микрофона.

— Замечательно! — орет президент, когда стихают аплодисменты. — А теперь пусть дегустация начинается!

По всей аудитории слышно, как открываются банки и бутылки, а потом видно, как народ пьет новую кока-колу. Сперва раздается несколько охов и ахов, а некоторые люди переглядываются и кивают головами. Но затем следует вопль одного из маленьких ребятишек, которых пригласили на дегустацию. Мальчуган орет: «Тьфу! Это же просто говно!» — и сплевывает. Затем другие ребятишки начинают проделывать то же самое, а мгновение спустя все пять тысяч приглашенных начинают сплевывать нью-коку на пол, блевать и материться. Некоторые люди даже плюются друг в друга, и это начинает вызывать возмущение среди публики. Внезапно вспыхивает драка или что-то типа того. Очень скоро народ начинает швыряться банками и бутылками нью-коки в нас и друг в друга. Всюду летают всевозможные кулаки, следуют пинки и удары, а столики переворачиваются. На некоторых из дам разрывают бальные платья, и они с воплями убегают в ночь. Фотоаппараты то и дело вспыхивают, а телевизионщики отчаянно пытаются запечатлеть всю эту вакханалию на пленке. Мы с президентом и Альфред с миссис Хопвелл по-прежнему стоим на сцене, уворачиваясь от бутылок и банок, и вроде как онемели от изумления. Кто-то орет: «Вызовите полицию!» Но я смотрю в толпу и вижу, что полиция уже сама там орудует, причем в самой гуще.

Очень скоро все это дело выплескивается на улицу, и мы слышим уйму сирен и всего такого прочего. Мы с президентом и Альфред с миссис Хопвелл пытаемся оттуда выбраться, но нас тоже затягивает в толпу, и секунду спустя на миссис Хопвелл оказывается разорвано платье. Мы с головы до ног покрыты нью-кокой, а также всяким другим говном из кексов и пончиков, которые компания «Кока-кола» специально раздавала вместе с нью-кокой. Кто-то орет, что мэр Атланты объявил «чрезвычайное положение» на том основании, что начались беспорядки. Прежде чем буча кончается, народ успевает выбить все витрины на Пичтри-стрит, разграбить большинство магазинов, а некоторые люди теперь поджигают здания.

Мы все стоим под навесом снаружи здания штаб-квартиры «Кока-колы», когда кто-то узнает меня и орет: «Вот он!» Прежде чем я успеваю что-то понять, порядка тысячи людей пускается за мной в погоню, включая президента «Кока-колы», Альфреда и даже миссис Хопвелл, на которой теперь одни трусики! Но эта не та ситуация, в которой мне надо долго задумываться! Я бегу так, что только пятки сверкают, — через главную автомагистраль, вверх на холмы и по боковым дорогам, а повсюду вокруг меня падают камни и бутылки. Черт, такое ощущение, что я там уже бывал. Так или иначе, я оторвался от толпы, потому как это моя специальность, но вот что я вам скалу: страшно мне было до жути!

Очень скоро я оказываюсь на старом двухполосном шоссе, понятия не имея, куда оно ведет, но позади ко мне приближается пара фар, и я голосую. Фары останавливаются — и ёксель-моксель, выясняется, что это небольшой грузовик. Я спрашиваю у водителя, куда он держит путь, и он говорит, что на север, в Западную Виргинию, но если я хочу, чтобы он меня подвез, мне придется ехать в кузове, потому как в кабине у него уже есть пассажир. Я смотрю на пассажира и черт меня подери, если это не здоровенная свинья фунтов как пить дать на четыреста — сидит там, хрюкает и пыхтит.

— Это черно-белая американская свинья с такой родословной, каких поискать, — говорит мужик. — Ее зовут Гертруда. В один прекрасный день она сделает меня богачом, а потому должна ехать в кабине. Но ты можешь отлично устроиться в кузове. Там другие свиньи, но они самые обычные. Могут малость тебя пообкопать, но они славные, ничего такого в виду не имеют.

В общем, забрался я в кузов, и мы поехали. Со мной там была примерно дюжина свиней, которые хрюкали, пыхтели и все такое прочее, но через какое-то время все они устроились на покой и дали мне немного жизненного пространства. Очень скоро пошел дождь. Я лежал и думал о том, что превратностей судьбы я уже вдоволь наполучал.

На следующее утро, как раз к восходу солнца, грузовик подкатывает к стоянке. Водитель вылезает из кабины и подходит к кузову.

— Ну что, — спрашивает, — как спалось?

— Отлично, — отвечаю.

В этот момент я лежу под свиньей, которая вдвое здоровее меня, но от нее мне по крайней мере тепло.

— Давай-ка зайдем вон туда, выпьем по чашечке кофе и чего-нибудь поедим, — говорит мужик. — Между прочим, моя фамилия Макгивер.

У двери в закусочную оказывается ящик для газет со свежим номером «Атланта Конститьюшн». Заголовок гласит: «ДЕБИЛЬНЫЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЬ-ШАРЛАТАН ПРОВОЦИРУЕТ БЕСПОРЯДКИ В ГОРОДЕ».

История там описывается примерно такая:

Бывший торговец энциклопедиями из Алабамы, который заявил о том, что ему известна новая формула для компании «Кока-кола», спровоцировал один из самых значительных беспорядков в истории Атланты. Это произошло вчера, когда его мошенничество было разоблачено в присутствии нескольких тысяч наиболее выдающихся граждан города.

Инцидент разразился около семи часов вечера, когда Форрест Гамп, бродячий шарлатан и торговец поддельными справочниками, был представлен президентом компании «Кока-кола» как изобретатель новой марки любимого безалкогольного напитка американского народа.

Свидетели утверждают, что, когда эта новая стряпня была впервые подана публике, она вызвала бурную реакцию всех присутствующих, включая мэра с супругой, а также самых разных представителей общества.

Полиция, вызванная на место событий, описала свалку как «неуправляемую» и рассказала об ужасном насилии, которому подверглись наиболее уважаемые граждане Атланты. Сообщается о бесчисленных драках, срывании платьев с особ женского пола и швырянии всевозможных предметов.

В какой-то момент скандал вылился на улицы и превратился в бунт, который вызвал значительные разрушения в наиболее шикарной деловой части города. Один источник, выдающийся деятель из высшего общества Атланты, пожелавший остаться неизвестным, сказал: «Ничего более скверного я не видел с тех пор, как в шестьдесят четвертом году Лестер Мэддокс начал посетителей своего ресторана топорищами выставлять».

Мало что известно о самом преступнике, мистере Гампе, который, как свидетельствуют, сбежал с места действия вскоре после начала бесчинств. Источники утверждают, что этот Гамп, по-видимому лет тридцати с небольшим, когда-то играл в футбол за университет штата Алабама.

Помощник тренера футбольной команды технического университета штата Джорджия, пожелавший остаться неизвестным, сообщил: «Да-да, помню я этого самого Гампа. Умом особо не отличался, зато бегал, сукин сын, здорово».

Полиция повсеместно расклеила объявления о розыске Гампа, а компания «Кока-кола», чья штаб-квартира находится здесь, предложила награду в 1 миллион долларов за его поимку живым или мертвым…

В общем, я вроде как припрятал эту газету, после чего мы вошли в закусочную, уселись там, и мистер Макгивер начал рассказывать мне о своем фермерском предприятии в Западной Виргинии.

— Прямо сейчас оно невелико, — говорит он, — но в один прекрасный день я собираюсь стать крупнейшим свиноводом в мире.

— Правда? — говорю. — Очень мило.

— Мило? Хрен там, Гамп. Это грязный, подлый, вонючий бизнес. Зато он деньги дает. Можно «заработать на хлеб с маслом» и все такое прочее. Просто надо быть гибким. Свиньи много заботы не требуют, но есть другие проблемы, с которыми приходится сталкиваться.

— Какие, например? — спрашиваю.

— Ну, перво-наперво народ в Коатвиле, городишке, где находится моя ферма, вечно жалуется на запах. Конечно, я признаю, что свиньи воняют, но и черт с ней, с этой вонью, Гамп. Бизнес есть бизнес. У меня тысяча свиней, и все, что они круглый день делают, это жрут и срут. Ясное дело, все это должно пахнуть. Я к этой вони привык — так почему они не могут?

В общем, мистер Макгивер еще какое-то время продолжает разглагольствовать про свой свиной бизнес, а потом спрашивает меня обо мне.

— Скажи, Гамп, — говорит, — а ты в те беспорядки в Атланте вчера вечером не ввязывался? Там, похоже, какой-то бунт был.

— Да нет, не особенно, — говорю.

Думаю, это была вроде как ложь, но в тот момент мне страшно не хотелось снова во все это влезать.

— А куда ты направлялся? — спрашивает мистер Макгивер.

— Не знаю, — говорю. — Я должен куда-то добраться и работу себе найти.

— Скажи, Гамп, а какая работа тебе по душе? — спрашивает он.

— Ох-хо-хо, — вздыхаю я. — Можно сказать, я уже много чего перепробовал. Прямо сейчас мне бы просто снова на ноги встать.

— Так почему бы тебе не поехать со мной и немного у меня не поработать? На ферме всегда есть чем заняться.

Так я и сделал.

Глава четвертая

За следующие год-другой я узнал о свиноводстве гораздо больше, чем у кого-то есть надобность или даже право знать.

Мистер Макгивер держал свиней чуть ли не всех пород: здоровенных черно-белых американок, гемпширок с родословной, мангалицек, дюрочек, беркширок, темворсок и чеширок. У него даже было несколько овец-мериносов, которые как-то странно выглядели, но мистер Макгивер говорил, что держит их потому, что на них «приятней смотреть».

Моя работа, как я очень скоро выяснил, заключалась в том, чтобы делать почти все. Я кормил свиней утром и днем. Затем я брался за лопату и пытался выгрести как можно больше свиного дерьма, которое мистер Макгивер продавал фермерам-хлеборобам в качестве удобрения. Я чинил ограды и пытался держать в чистоте амбар. Примерно раз в месяц я загружал в грузовик тех свиней, которых мистер Макгивер хотел продать, и отвозил их на рынок в Вилинг или куда-то еще.

Однажды я возвращался со свиного аукциона, и мне в голову пришла блестящая идея. Я как раз ехал по окраине огроменной военной базы, когда меня осенило, что они там даром тратят массу полезного корма. Я хочу сказать, когда я давным-давно был в армии, то получал уйму нарядов на кухню, потому как вечно задницей в кипяток попадал. И одну вещь я запомнил четко: массу объедков и тому подобного там просто выбрасывали вместе с бесполезным мусором из столовых. Тут-то мне вдруг и пришло в голову, что мы, может статься, сможем обеспечить этим кормом свиней. Следовало учитывать то, что свиной корм стоит немалых денег, и мистер Макгивер не раз говорил, что это главная причина, почему он не может расширять свое свиноводство так быстро, как ему хотелось бы. А потому я остановился у штаба и спросил, можно ли мне поговорить с тем, кто тут главный. Мне показали дорогу в маленький кабинет — и ёксель-моксель, там за столом сидел здоровенный черный чувак, а когда он повернулся, стало ясно, что это и впрямь сержант Кранц из моей старой роты во Вьетнаме. Он бросил на меня всего один взгляд и чуть из своей шкуры не выпрыгнул!

— Боже всемогущий! Это ты, Гамп?! Какого черта ты здесь делаешь?

Когда я ему рассказал, сержант Кранц разразился таким хохотом, что едва штаны себе не порвал.

— Работник на свиноферме! Черт побери, Гамп, да с твоим послужным списком — почетная медаль от Конгресса и все такое… да ты сейчас генералом должен быть! Или хотя бы сержантом, как я! Объедки из столовой для свиней? Да бога ради — почему нет? Черт, Гамп, просто иди и повидайся с сержантом, ответственным за столовую. Скажи ему, что я отдаю тебе весь мусор, какой тебе только понадобится.

Дальше мы малость поговорили про старые времена на войне — про Буббу, лейтенанта Дена и других корешей. Я рассказал сержанту Кранцу про то, как я играл в пинг-понг в Китае, как связался с людьми из НАСА, как начинал свой креветочный бизнес и как играл в футбол за «Новоорлеанских Святых». Сержант сказал, что все это звучит дьявольски затейливо, но что за черт — каждому свое. Лично он, говорит, намерен тридцать лет отслужить в армии, а потом уволиться и открыть салун, гуда не будут пускать никого из штатских, включая президентов Соединенных Штатов. Наконец сержант Кранц хлопнул меня по спине и отправил в дорогу, а когда я вернулся на ферму с грузом мусора для свиней, мистер Макгивер был вне себя от радости.

— Проклятье, Гамп! — кричит он. — Это самая блестящая идея, о какой я когда-либо слышал! Черт, почему я сам до этого не додумался? Со всем этим кормом от армии мы сможем удвоить — нет, будь я проклят, возвести в квадрат объем наших операций за считанные месяцы!

Мистер Макгивер был так счастлив, что даже повысил мне жалованье на пятьдесят центов за час и позволил каждое воскресенье иметь выходной. Эти выходные я использовал, чтобы сходить в город и вроде как там послоняться. Ничего такого особенного Коатвиль из себя не представлял. Жило там, может, несколько тысяч людей, и большинство из них были без работы по причине того, что угольный пласт, который, собственно говоря, и породил этот городок, уже иссяк. Теперь вход в шахту был просто большой дырой на обращенном к городку склоне холма. Уйма чуваков каждый день устраивалась на площади перед зданием суда, играя в шахматы. Еще там была закусочная под названием «У Этты», куда некоторые из бывших шахтеров ходили пить кофе, и порой я пил кофе вместе с ними, слушая их рассказы про те времена, когда шахта еще работала. Сказать правду, все это вроде как угнетало, но все равно это было лучше, чем вечно болтаться на свиноферме.

Тем временем моей главной задачей стало организовывать все так, чтобы корм из столовой исправно привозился на свиноферму. Перво-наперво нам приходилось отделять свиной корм от остального дерьма вроде салфеток, банок, коробок и всего такого прочего. Впрочем, сержант Кранц быстро прикинул, как это делать. Он приказал, чтобы все уборщики в различных бараках разделяли мусор и клали его в отдельные баки, помеченные как «Съедобные отбросы» и «Несъедобные отбросы». Такая система работала превосходно, пока на военной базе не наступил родительский день и некоторые из папаш и мамаш не пожаловались генералу на ту мерзость, которую их сыночки, судя по всему, здесь едят. После этого мы придумали для баков новые обозначения, но это работало не хуже. Через несколько месяцев наше дело так расширилось, что мистеру Макгиверу пришлось купить два новых грузовика только затем, чтобы свозить весь мусор на нашу ферму, а через год у нас в стаде уже было семь тысяч восемьдесят одна свинья.

Однажды я получил письмо от миссис Каррен. Она писала, что скоро наступит лето и она думает, что, возможно, было бы совсем неплохо, если бы малыш Форрест провел летние каникулы вместе со мной. Миссис Каррен не написала об этом напрямик, но у меня создалось впечатление, что малыш Форрест не слишком хорошо себя там ведет. У нее это прозвучало примерно как «мальчишки — они всегда мальчишки», но миссис Каррен также добавила, что его школьные отметки уже не так высоки, как раньше, и что, «пожалуй, было бы полезно, если бы он провел какое-то время со своим папой». Я написал ей ответное письмо, в котором предложил прислать его сюда на поезде, когда занятия в школе закончатся, и через несколько недель малыш Форрест прибыл на железнодорожную станцию в Коатвиле.

Когда я впервые его увидел, я едва смог поверить своим глазам! Он вырос фута на полтора и стал симпатичным мальчуганом со светло-каштановыми волосами и добрыми небесно-голубыми глазами, совсем как у его мамы. Но когда он меня увидел, то улыбаться не стал.

— Как дела? — спрашиваю.

— Что это за дыра? — говорит малыш Форрест, озираясь и принюхиваясь с таким видом, как будто он на городскую свалку попал.

— Я здесь теперь живу, — говорю я ему.

— Здесь? — говорит он.

У меня создается впечатление, что малыш Форрест вроде как встал в позу.

— Раньше здесь уголь добывали, — говорю. — Пока он не кончился.

— Бабушка говорит, ты фермер. Это правда?

— Вроде как. Хочешь на ферме побывать?

— Можно и побывать, — говорит он. — Чего ради мне здесь оставаться?

Тогда я повез его на ферму мистера Макгивера. Еще за полмили до прибытия малыш Форрест уже одной рукой зажимал нос, а другой махал в воздухе.

— Это все свиньи, — говорю. — Ведь мы на ферме как раз свиней и выращиваем.

— Ч-черт! Так ты думаешь, что я останусь здесь на все лето с кучами говна и вонючих свиней?

— Послушай, — говорю, — я знаю, что был тебе не слишком хорошим отцом, но я очень стараюсь с тобой поладить, а это единственная работа, какая у меня сейчас есть. И должен тебе сказать, негоже здесь слова вроде «говна» употреблять. Ты для этого еще слишком мал.

Всю оставшуюся часть поездки малыш Форрест не сказал ни слова, а когда мы добрались до дома мистера Макгивера, он забрался к себе в комнату и плотно закрыл дверь. До ужина он не выходил, а когда вышел, то в основном просто сидел за столом и игрался со своей едой. После того как он ушел спать, мистер Макгивер закурил свою трубку и говорит:

— Похоже, парнишка не слишком доволен, а?

— Похоже, не слишком, — говорю. — Но я думаю, через денек-другой он свыкнется.

— А знаешь, Гамп, я думаю, неплохо бы ему было здесь поработать. Может, тогда бы он малость повзрослел.

— Угу, — говорю. — Может, и так. — Я тоже лег спать, но чувствовал себя чертовски паршиво. Я закрыл глаза и попытался подумать про Дженни, надеясь, что она появится, чтобы мне помочь, но она так и не появилась. В этот раз я должен был справиться сам.

На следующее утро я попросил малыша Форреста помочь мне покормить свиней, и все это время он выставлял напоказ свое отвращение. Весь тот день и следующий он со мной не разговаривал, только когда было очень нужно, но и тогда это было слово-другое. Наконец у меня появилась идея.

— Есть у тебя дома собака или еще кто-то такой?

— Не-а.

— А хотел бы ты какого-нибудь домашнего любимца иметь?

— Не-а.

— Ручаюсь, что ты захочешь, если я тебе одного такого покажу.

— Да? А что это за любимец?

Я привел его к небольшому стойлу в сарае, где здоровенная дюрокская свинья кормила с полдюжины поросят. Поросятам было примерно восемь недель, и я уже какое-то время специально за ними присматривал. У них были ясные добрые глазки, белые тельца в черных пятнышках, они откликались на зов, а их ушки вставали торчком, когда я с ними разговаривал.

— Вот эту поросятинку я зову Вандой, — говорю я, поднимая ее и передавая малышу Форресту.

Он без особой радости ее берет, но все-таки берет, а Ванда тут же начинает тыкать его рыльцем и лизать совсем как щенок.

— А почему ты ее Вандой зовешь? — наконец спрашивает малыш Форрест.

— Ну, не знаю. Я ее вроде как в честь одной моей старой знакомой назвал.

После этого малыш Форрест уже становится куда теплее. Правда, не столько со мной, сколько с Вандой, которая теперь оказывается его постоянной спутницей. Она и так уже была готова к отнятию от груди, и мистер Макгивер говорит, что если парнишке от этого радостней, то он не против.

В один прекрасный день приходит пора везти некоторых свиней в Вилинг на продажу. Малыш Форрест помог мне погрузить их на грузовик, и рано утром мы пустились в дорогу. Туда надо было полдня добираться, а затем нам предстояло вернуться еще за одним грузом.

— Почему ты всегда возишь всех этих свиней в Вилинг на этом старом грузовике? — спрашивает малыш Форрест, и это, пожалуй, самая длинная речь, с которой он за все это время ко мне обратился.

— Думаю, потому, что мы должны их туда доставить. Мистер Макгивер много лет этим занимался.

— А ты не знаешь, что через Коатвиль проходит железная дорога? Она идет до Вилинга. Так там было сказано, когда я по ней сюда приехал. Почему просто не загрузить свиней в железнодорожный вагон, чтобы он их туда доставил?

— Не знаю, — говорю. — А зачем?

— Да затем, чтобы время сэкономить, черт побери! — Он очень раздраженно на меня смотрит.

— Что такое для свиньи время?

Малыш Форрест только качает головой и смотрит из окна машины. Я догадываюсь, что он теперь задумался о том, какой же все-таки безмозглый у него папаша.

— Ладно, — говорю. — Может статься, это и впрямь хорошая идея. Завтра утром я с мистером Макгивером потолкую.

На малыша Форреста это особого впечатления не производит. Он просто сидит с Вандой на коленях. А вид у него вроде как испуганный и одинокий.

— Фантастика! — орет мистер Макгивер. — Поезд, чтобы отвозить свиней на продажу! Да ведь это нам тысячи сэкономит! Почему, черт возьми, я сам до этого не додумался?

Он так возбуждается, что того и гляди лопнет, а потом хватает малыша Форреста и крепко его обнимает.

— Ты гений, мой мальчик! Черт, мы все будем богачами!

Мистер Макгивер повышает нам обоим жалованье и еще дает выходные по субботам и воскресеньям. В ближайшие выходные я отвожу малыша Форреста в Коатвиль в закусочную «У Этты», и мы беседуем там со старыми шахтерами и другим народом, который туда приходит. Все они очень милы с малышом Форрестом, а он без конца задает им вопросы о том о сем. На самом деле это оказался не самый скверный способ проводить летние каникулы, и пока проходят недели, я чувствую, что мы с малышом Форрестом становимся как-то ближе.

Тем временем мистер Макгивер пытается решить одну очень неприятную проблему, а именно: что нам делать со всем тем свиным дерьмом, которое скапливается по мере расширения наших операций? Теперь у нас уже больше десяти тысяч свиней, и число это ежедневно растет. К концу года, говорит мистер Макгивер, мы как пить дать доберемся до двадцати пяти тысяч, и если исходить примерно из двух фунтов свиного дерьма на каждую свинью в день, то… короче, сами видите, куда все идет.

Мистер Макгивер продает свиное дерьмо в качестве удобрения в предельно быстром темпе, но на этот момент у него уже почти кончились люди, которым его можно продать. А кроме того, народ в городке все громче и громче жалуется на запах, который от нас исходит.

— Мы могли бы его сжигать, — говорю я.

— Черт, Гамп, они уже и так сучатся по поводу аромата. Как они, по-твоему, отреагируют на громадный костер из пятидесяти тысяч фунтов свиного дерьма каждый день?

За следующие несколько дней мы разродились еще парой-другой идей, но ни одна из них не могла сработать. А затем как-то вечером за ужином, когда разговор опять вернулся к свиному дерьму, малыш Форрест вдруг заговорил.

— Я тут вот о чем подумал, — говорит он. — А что, если использовать его для производства энергии?

— Чего-чего? — переспрашивает мистер Макгивер.

— Вот, смотрите, — говорит малыш Форрест. — Прямо под нашими владениями тянется огроменная угольная шахта — бывший угольный пласт…

— Почему ты так думаешь? — спрашивает мистер Макгивер.

— Потому что так мне один из шахтеров рассказал. Он говорит, что угольная шахта тянется почти на две мили от входа в городке, как раз под этой свинофермой, и заканчивается только у самого болота.

— А это правда?

— Так он мне рассказал, — говорит малыш Форрест. — Теперь смотрите сюда… — Он достает толстую тетрадь, которую он привез с собой, и кладет ее на стол. Когда он ее раскрывает, то черт меня побери, если там не содержится несколько самых причудливых рисунков, какие я когда-либо видел. Но похоже, что малыш Форрест опять наши задницы спас.

— Боже мой! — орет мистер Макгивер, внимательно посмотрев на рисунки. — Это же замечательно! Первоклассно! Вы заслуживаете Нобелевской премии, молодой человек!

А придумал малыш Форрест вот что: перво-наперво мы закупориваем тот вход в угольную шахту, что в городке. Дальше мы бурим дыры до самой шахты в пределах наших владений и каждый день спускаем туда бульдозером свиное дерьмо. Очень скоро свиное дерьмо начинает бродить и давать газ метан. Как только процесс пойдет, мы делаем специальное отверстие для газа, который затем проходит через всякое разное оборудование и все такое прочее, конструкцию чего малыш Форрест уже придумал, а в самом конце запускает охрененный генератор. Этот самый генератор производит столько энергии, что хватает не только нашей ферме, но и всему городку Коатвилю!

— Вы только подумайте! — орет мистер Макгивер. — Весь городок будет работать на свином говне! И больше того — вся эта система так проста, что любой идиот сможет ею управлять!

Насчет последнего заявления я не очень уверен.

Это было только начало. Потребовалась вся оставшаяся часть лета, чтобы запустить систему в работу. Мистеру Макгиверу пришлось переговорить с городскими властями, но в конце концов они выдали государственную субсидию, чтобы позволить нам начать. Очень скоро мы заполучили целую уйму инженеров, буровиков, чиновников из Управления по охране окружающей среды, перевозчиков оборудования и строителей. Весь этот народ толпился вокруг фермы, и люди монтировали оборудование в огроменном срубе, который они построили. Малыша Форреста назвали «почетным главным инженером». Он готов был лопнуть от гордости!

Я продолжал исполнять свои обязанности по кормлению свиней, чистке хлевов, загонов и все такое прочее, но в один прекрасный день мистер Макгивер подходит ко мне и говорит мне садиться за руль бульдозера, потому как настала пора загружать свиное дерьмо в шахту. Я занимался этим примерно с неделю, а когда закончил, то рабочие поставили большие механические затворы на те дыры, которые они же сами и пробурили, а малыш Форрест сказал, что теперь нам только и осталось, что сидеть и ждать. В тот день, когда солнце начало садиться, я наблюдал за тем, как он исчезает за холмиком, направляясь к болоту, а старина Ванда семенит бок о бок с ним. Она уже прилично подросла, и малыш Форрест тоже, и я никогда в жизни ничем так не гордился.

Через неделю-другую, уже в самом конце лета, малыш Форрест приходит и говорит, что наконец-то пришла пора начинать нашу операцию по производству энергии из свиного дерьма. Перед тем как стемнело, он заводит меня и мистера Макгивера в сруб, где чертова уйма разного оборудования со всякими трубами, циферблатами и индикаторами, и начинает объяснять нам, как вся эта ерундистика работает.

— Первым делом, — говорит малыш Форрест, — метан высвобождается из шахты вот через эту трубу, а вот здесь горелка его поджигает. — Он указывает на штуковину, похожую на охрененный титан для кипячения воды. — Затем, — говорит он, — в конденсаторе пар сжимается и тем самым врубает вот этот генератор, который производит электричество. Дальше электричество уходит по вот этим вот проводам. Именно так и получается энергия. — Тут он отступает от установки, ухмыляясь до ушей.

— Потрясающе! — орет мистер Макгивер. — Эдисон, Фултон, Уитни, Эйнштейн — все они вместе взятые не справились бы лучше!

Малыш Форрест вдруг принимается крутить ручки клапанов, дергать рубильники, и очень скоро стрелки манометров начинают ползти вверх, а счетчики на стене тоже начинают что-то там такое показывать. Совершенно внезапно в срубе вспыхивает свет, и все мы скачем от радости. Мистер Макгивер выбегает наружу и начинает дико вопить — все лампочки в доме и амбарах горят, кругом светло как днем, а вдалеке видно, что в Коатвиле тоже зажегся свет.

— Эврика! — кричит мистер Макгивер. — Мы превратили свинячье ухо в шелковый кошелек, и теперь мы на коне!

В общем, на следующий день малыш Форрест снова завел меня в сруб и принялся показывать, как управлять процессом. Он объяснил мне все насчет клапанов, индикаторов и счетчиков, и через какое-то время это уже не так сложно было понять. Я всего-навсего должен был проверять их раз в день и убеждаться, что один-два индикатора не показывают больше, чем должны, а также, что тот или этот клапан открыт или закрыт. Думаю, мистер Макгивер был прав — даже идиот вроде меня смог бы всей этой ерундистикой управлять.

— Я тут еще кое о чем подумал, — говорит малыш Форрест тем же вечером, когда мы сели ужинать.

— О чем, мальчик мой золотой? — спрашивает мистер Макгивер.

— Сейчас расскажу. Вы говорили, что вам приходится немного замедлять разведение, потому что вы не можете продавать столько свиней в Вилинге и других местах этой округи.

— Истинная правда.

— Так я вот о чем подумал — почему бы вам не отправлять свиней за море? В Южную Америку, в Европу, даже в Китай?

— Да-да, мой мальчик, — говорит мистер Макгивер, — это еще одна чудесная идея. Только проблема в том, что переправлять свиней по морю так дорого стоит, что это становится неэкономично. Я хочу сказать, к тому времени, как ты доставишь их в какой-нибудь зарубежный порт, стоимость перевозки сожрет всю твою прибыль.

— Как раз об этом я и подумал, — говорит малыш Форрест и снова достает свою толстую тетрадь. Будь я проклят, если он там еще целую кучу рисунков не нарисовал!

— Фантастика! Невероятно! Просто жуть берет! — орет мистер Макгивер, вскакивая из-за стола. — Послушай, тебе надо сидеть в Конгрессе или где-то еще!

Малыш Форрест опять попал в самое яблочко. Он нарисовал модель транспортного корабля для перевозки свиней. Всего я толком не понял, но суть там была такая: внутри корабля свиньи лежат слоями сверху донизу. В самом низу есть половое покрытие в виде стальной сетки, так что когда свиньи в верхнем слое срут, дерьмо стекает на второй слой, со второго на третий и так далее, пока все свиное дерьмо не скапливается на днище корабля, где есть машина вроде той, которую мы соорудили здесь. Эта самая машина обеспечивает энергией весь корабль.

— Получается, что расходы на энергию фактически нулевые! — ревет мистер Макгивер. — Черт, задумайтесь только обо всех возможностях! Переправка свиней менее чем за половину обычной цены! Это просто изумительно! Целые флотилии кораблей, ходящие по морям исключительно на говне! Но даже здесь не следует останавливаться! Подумайте вот о чем — о поездах, самолетах, космических ракетах! Все работает на говне! Даже стиральные машины, фены и телевизоры! Насрать на атомную энергию! Это может породить целую новую эру!

Тут малыш Форрест скептически хмыкает.

— Я намерен завтра утром первым делом кое-кому обо всем этом рассказать, — говорит мистер Макгивер. — Но сперва я хочу сделать заявление. Вы, Гамп, были здесь так полезны, что я хочу проявить к вам благодарность, включив вас в дело и выделив вам треть нашей прибыли. Ну что, как насчет этого?

Я вроде как удивлен, но звучит это чертовски славно, и я так ему об этом и говорю.

— Спасибо, — говорю я.

Наконец подходит пора малышу Форресту возвращаться в школу. Честно говоря, я не очень этого момента ждал, но он должен был наступить. Когда я повез его на грузовике к железнодорожной станции, на платанах как раз начали сворачиваться листья. Ванда ехала в кузове, потому как уже слишком раздобрела, чтобы ехать в кабине.

— Хочу тебя кое о чем попросить, — говорит малыш Форрест.

— О чем?

— Это насчет Ванды. Я хочу сказать, ты ведь не…

— Нет-нет, ничего такого я делать не собираюсь. Думаю, мы будем сохранять ее как племенную свиноматку, понимаешь? С ней все будет хорошо.

— Обещаешь?

— Угу.

— Ну спасибо.

— Я хочу, чтобы ты хорошо себя вел, когда вернешься домой, слышишь? И делал то, что бабушка тебе говорит, ладно?

— Ладно.

Малыш Форрест просто сидит, глядя в окно, и у меня возникает чувство, будто что-то не так.

— Ты чем-то недоволен?

— Ну, я вроде как задумался, почему бы мне просто не остаться здесь и не помогать вам с мистером Макгивером управлять свинофермой?

— Потому что ты еще маленький и тебе надо ходить в школу. А дальше мы посмотрим, ага? Но сейчас для этого просто не время. Возможно, ты сможешь приехать сюда на Рождество или еще когда-нибудь.

— Да, это было бы славно.

Мы доезжаем до станции, а там малыш Форрест вылезает из кабины и спускает из кузова Ванду. Мы садимся на железнодорожной платформе, и он обнимает ее за шею и вроде как с ней разговаривает. Тут мне становится по-настоящему его жаль. Но я знал, что поступаю правильно. Наконец приходит поезд. Малыш Форрест в последний раз обнимает Ванду и забирается в вагон. Мы с ним пожимаем друг другу руки, и я наблюдаю за ним через окно, пока поезд отъезжает. Он немного машет мне и Ванде, а потом мы с ней садимся в машину и едем обратно на ферму.

Вот что я вам скалу: дальше дни пошли просто безумные, и мистер Макгивер был занят как одноногий мужик, решивший надавать другому одноногому мужику пинков по заднице больше, чем тот надает ему! Перво-наперво он расширил свое дело в десять раз. Он даже стал покупать свиней повсюду, и так было все последующие месяцы. В нашем стаде уже имелось пятьдесят-шестьдесят тысяч свиней — так много, что мы просто не могли всех сосчитать. Но это уже было неважно, потому как чем больше свиней у нас оказывалось, тем больше метана мы производили, и теперь мы освещали не только Коатвиль, но и два других окрестных городка. Люди из федерального правительства в Вашингтоне говорили, что намерены использовать нас как пример для подражания и даже захотели устроить нам церемонию награждения.

Мистер Макгивер тогда взялся за работу по сооружению целого флота на свином дерьме, и почти тут же на берегу у Атлантического океана в Норфолке, штат Виргиния, у него начали строиться три громадных корабля. Большую часть времени он теперь проводил там, а почти весь свиной бизнес оставил мне. Нам еще пришлось нанять около сотни работников из городка, что стало для них большим облегчением, потому как большинство из них были оставшиеся без работы шахтеры.

Дальше мистер Макгивер распространил сбор мусорного корма для свиней еще и на военную базу в трехстах милях от фермы. У нас появились целые караваны грузовиков, которые забирали мусор, а то, что мы не использовали сами, мы продавали другим фермерам.

— Мы становимся великим национальным предприятием, — говорит мистер Макгивер. — Только вот кредитов мы набрали по самый не-балуй.

Я спросил его, что он имеет в виду, а он говорит:

— Долг, Гамп, долг! Нам пришлось занять миллионы, чтобы построить эти корабли и купить еще земли для свинофермы, а также грузовики для вывоза мусора. Порой по ночам меня мучают мысли о разорении, но мы уже слишком далеко зашли, чтобы все бросить. Мы должны расширять операцию с метаном, чтобы покрыть расходы, и я боюсь, что нам придется поднять тарифы.

Я спрашиваю, что мне сделать, чтобы ему помочь.

— Просто как можно быстрее греби говно, — говорит мистер Макгивер.

Так я и делал. К концу той осени я прикинул, что у нас в шахте уже где-то от восьмисот тысяч до одного миллиона фунтов свиного дерьма, и работа днем и ночью шла полным ходом. Нам пришлось удвоить размеры электростанции — просто чтобы она продолжала работать.

Малыш Форрест должен был приехать на Рождество, но за две недели до этого власти назначили церемонию награждения, чтобы воздать нам честь за наш вклад в общество. Весь городок Коатвиль был увешан рождественскими украшениями, маленькими разноцветными лампочками и тому подобным — все питалось энергией от нашей электростанции. Мистер Макгивер не мог вернуться домой на празднество, потому как был очень занят постройкой своего флота, но он поручил мне принять награду в его отсутствие.

В день церемонии я надел костюм с галстуком и поехал в городок. Народ там собрался отовсюду — не только из Коатвиля, но и из окрестных городишек. Кроме того, прибыли автобусы с людьми, представлявшими гражданские и экологические организации. Из Вилинга прикатили губернатор и генеральный прокурор, а из Вашингтона — сенатор Соединенных Штатов от Западной Виргинии. Сержант Кранц тоже явился из своего гарнизона, и когда я прибыл, мэр уже вовсю толкал речь.

— Даже в самых безумных наших мечтах, — говорит он, — не могли мы себе представить, что избавление было у нас под рукой — припасенное, так уж получилось, стадом свиней, а также изобретательностью мистера Макгивера и мистера Гампа!

Церемония проходила на городской площади рядом с небольшим холмиком, где находился вход в шахту. На площади установили помост, обтянутый белой, красной и синей материей и украшенный маленькими американскими флажками. Когда народ увидел, что я подхожу, оркестр средней школы перебил речь мэра и заиграл «Боже храни Америку», а пять-шесть тысяч людей в толпе принялись орать и хлопать в ладоши, пока я поднимался по ступенькам помоста.

Все на помосте пожали мне руку — мэр, губернатор, генеральный прокурор, сенатор, а также их жены и даже сержант Кранц, который по такому случаю надел парадную форму. Мэр завершил свою речь, сказав, какой я славный малый, и поблагодарив меня за «возрождение города Коатвиля путем воплощения в жизнь этого чудесного изобретения». Затем он говорит, что все должны встать для исполнения «Звездно-полосатого флага».

Как раз перед тем как оркестр начал играть, земля вроде как слегка задрожала, но никто, кроме меня, этого, похоже, не заметил. Во время исполнения первого куплета рокот снова начинается, и на этот раз кое-кто из народа принимается вроде как нервно озираться. Когда оркестр добрался до самой кульминации песни, последовал третий рокот, куда громче предыдущего, земля затряслась, а из витрины магазина по другую сторону улицы выпало стекло. Тут-то меня и осенило, что сейчас произойдет кое-что очень скверное.

Тем утром я так нервничал, пытаясь как надо напялить на себя костюм с галстуком и всеми делами, что забыл проверить главный манометр на электростанции и отпустить клапан. Малыш Форрест всегда говорил мне, что это самое главное, что это следует делать каждый день, иначе что-то очень важное может пойти наперекосяк. К этому моменту большинство народа по-прежнему самозабвенно поет, но некоторые люди вроде как что-то бормочут друг другу, крутя головами и явно желая увидеть, что происходит. Сержант Кранц наклоняется ко мне с вопросом:

— Слушай, Гамп, что за дьявольщина творится?

Я собирался ему сказать, но даже не успел раскрыть рта, когда он уже сам это выяснил.

Я посмотрел на склон холма туда, где находился запломбированный вход в шахту, и в этот самый миг вдруг раздался кошмарный взрыв! Сперва громадная вспышка пламени, а потом — ТРАХ-ТИБИ-ДОХ! — вся эта ерундовина ка-ак рванет!

В следующее мгновение все погрузилось в кромешный мрак, и я подумал было, что нас всех укокошило! Но вскоре я услышал вокруг себя хриплые стоны, а когда протер глаза и огляделся, картинка оказалась что надо. Все на помосте по-прежнему там стояли, вроде как в шоке или типа того, и все они с ног до головы были покрыты слоем свиного говна.

— Ах, боже мой! — бормочет супруга губернатора. — Ах, боже мой!

Я еще немного огляделся — и будь я проклят, если весь городишка не был покрыт свиным говном, включая, понятное дело, пять-шесть тысяч людей в толпе. Здания, машины, автобусы, земля, улицы, деревья — все в говне дюйма на три-четыре! Самый любопытный вид являл собой парнишка, который играл в оркестре на тубе. Наверное, он просто был настолько удивлен случившимся взрывом, что так и не перестал играть — упорно дул и дул в полную свиного говна тубу, а в результате все это дело вроде как напоминало суфле, которое вот-вот будет готово.

Я опять огляделся и увидел перед собой сержанта Кранца, который глядел мне прямо в лицо — глаза выпучены, зубы оскалены. Невесть как на нем сумела удержаться пилотка.

— Гамп! — орет он. — Ты, идиот сраный! Что все это значит?

Прежде чем я смог ответить, он протягивает руку, чтобы схватить меня за горло, и я в темпе прикинул, что последует дальше, а потому перепрыгнул через ограждение и во весь дух оттуда рванул. Сержант Кранц и все, кто хоть как-то был на это способен, бросились за мной. Ситуация показалась мне до боли знакомой.

Я решил вернуться домой на ферму, но затем понял, что там наверняка негде спрятаться — по крайней мере от толпы, которую только что окатили миллионом фунтов патентованного свиного говна и которая винит в этих неприятностях лично меня. Но бежал я со всех ног, а это очень солидная скорость, и к тому времени, как я добрался до дома, я прилично их всех обставил. Я хотел было упаковать чемодан, но внезапно толпа с воплями и визгами уже появилась на дороге, а потому я выскочил в заднюю дверь и забежал в амбар забрать Ванду. Та как-то странно на меня посмотрела, но тем не менее за мной последовала. Я пробежал мимо стойл, затем через выгон — и черт меня подери, если свиньи тоже не побежали за нами. Даже те, что были в стойлах, вырвались оттуда и присоединились к толпе.

Единственное, что пришло мне в голову, это забраться в болото, а потому так я и сделал. Я таился там до захода солнца, слушая дикие крики и проклятия. У Ванды хватило здравого смысла держаться молчком, но когда настала ночь, стало совсем сыро и холодно. По всему болоту метались прожекторы, и частенько я примечал человека с вилами или мотыгой, совсем как в фильме про Франкенштейна. Народ даже задействовал вертолеты, и те сияли в небе своими огнями, а из динамиков по всему болоту разносились требования, чтобы я немедленно вышел и сдался.

«Хрен вам, ребятишки!» — подумал я, и тут пришло мое спасение. С дальней стороны болота донесся шум поезда, и я прикинул, что мой единственный шанс — туда прорваться! Мы с Вандой доплелись до того края болота, а там каким-то чудом сумели запрыгнуть в товарный вагон. Внутри горела маленькая тусклая свечка, и в ее свете я различил чувака, сидящего на куче соломы.

— Кто ты, к дьяволу, такой? — спрашивает чувак.

— Моя фамилия Гамп, — говорю.

— А кто там еще с тобой?

— Ее зовут Ванда.

— Там с тобой девушка?

— Типа того, — говорю.

— То есть как «типа того»? У тебя там что, трансвестит?

— Не-е. Она ухоженная дюрокская свинья с родословной. В один прекрасный день она, может статься, кучу призов получит.

— Свинья? — говорит чувак. — Ох ты едрена вошь! Я уже неделю ничего не жрал.

Я так прикинул, что эта поездка будет долгой.

Глава пятая

Поезд проехал еще совсем чуть-чуть, а свечка этого чувака уже погасла. После того как он немного покашлял, мне показалось, что он задремал. Мы ехали в темноте, рельсы стучали, а вагон болтало из стороны в сторону. Наконец Ванда положила рыло мне на колени и отправилась ко сну. Но я еще немалое время бодрствовал, думая о том, какого черта я вечно попадаю в такие истории. Казалось, все, к чему я прикасаюсь, обращается прямиком в говно. В самом что ни на есть буквальном смысле.

На следующее утро из дверей вагона стал просачиваться слабый свет, а чувак в углу снова зашевелился и закашлял.

— Эй, — говорит он, — почему бы тебе немного не приоткрыть двери, чтобы мы тут хоть самую малость свежим воздухом подышали?

Я подошел к дверям и примерно на фут их раздвинул. Мы проезжали дома и какие-то вшивые на вид здания. Все было серое и холодное, не считая скудных рождественских украшений на дверях.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— Я так прикидываю, что в Вашингтон, округ Колумбия, — отвечает чувак.

— Черт, я там бывал, — говорю.

— Честно?

— Угу, давным-давно. Я ездил на встречу с президентом.

— Президентом чего?

— Соединенных Штатов.

— Там что, какой-то парад был?

— Не-е, никакого парада там не было. Я к нему домой заходил.

— Ну да, и могу поручиться, что эта свинья тоже там рядом летала.

— Чего? Ванда не летает.

— Сам знаю, — говорит он.

Я повернулся на него посмотреть и вижу в глазах чувака что-то чертовски знакомое, хотя его физиономия сплошь в черной бороде, а на голове у него шляпа, какие обычно бродяги носят.

— Скажи, — говорю, — как тебя хотя бы зовут?

— А тебе что за дело?

— Да просто ты мне одного знакомого напоминаешь, только и всего.

— Да? И кого же?

— Одного армейского кореша. Во Вьетнаме.

— А ты еще раз свою фамилию не скажешь?

— Гамп.

— В самом деле? В свое время я знал одного Гампа. А зовут тебя как?

— Форрест.

— Ох ты едрена вошь! — говорит чувак и закрывает лицо ладонями. — Я должен был догадаться!

— А ты-то, черт возьми, кто такой? — спрашиваю.

— Проклятье, Форрест, ты что, меня не узнаешь?

Я подполз по соломе поближе к его лицу.

— Ну-у…

— Похоже, не узнаешь. Мне следовало этого ожидать. В последнее время я малость опустился, — говорит он в перерывах между кашлем.

— Лейтенант Ден! — заорал я и схватил его за плечи. Но когда я заглянул ему в глаза, они были просто ужасные, молочно-белые, как будто он был слепой или типа того.

— Лейтенант Ден… что с тобой приключилось? — говорю. — Твои глаза…

— Я теперь почти ослеп, Форрест.

— Но почему?

— Тут уйма всего, — говорит он.

Я приглядываюсь получше: вид у него просто жуткий. Лейтенант Ден тощий как жердь и одет в лохмотья. Культи на месте его ног такие жалкие, а с зубами совсем труба.

— Знаешь, по-моему, вся эта дрянь из Вьетнама теперь меня достает, — говорит он. — Мне ведь не только ноги оторвало — по груди и животу тоже пришлось. Я так прикидываю, через какое-то время это дело меня настигло. Слушай, а что это за запах? Он от тебя? Ты как будто говном воняешь!

— Угу, я знаю, — говорю. — Это длинная история.

Когда лейтенант Ден снова закашлялся, я положил его на солому и отошел подальше по вагону, думая, что он от моей вони кашляет. Я просто не мог поверить! Он смотрелся как призрак, и я подивился тому, как он до такого печального вида дошел, особенно со всеми теми деньгами от нашего креветочного бизнеса. Тут я решил, что об этом лучше спросить попозже. Скоро он перестал кашлять и снова задремал, а я пристроился рядом с Вандой, думая о том, что же теперь с нами будет.

Где-то через час-другой поезд стал тормозить. Лейтенант Ден снова принялся кашлять, и я прикинул, что он проснулся.

— Короче, Форрест, — говорит он, — мы должны выбраться отсюда раньше, чем поезд совсем остановится. Иначе машинисты вызовут полицию и нас в тюрягу посадят.

Я посмотрел в просвет между дверей. Мы как раз заезжали на огроменную сортировочную станцию, где была уйма ржавых товарных и служебных вагонов, а также прочего дерьма. Еще холодный ветер нагнал туда целые груды мусора.

— Это станция «Юнион», — говорит Ден. — Ее специально для нас переделали.

Как раз в этот момент поезд совсем останавливается, а потом начинает медленно двигаться назад.

— Порядок, Форрест, теперь наш шанс, — говорит Ден. — Открывай двери и давай отсюда сматываться.

Я растолкал двери по сторонам и выпрыгнул наружу. Старина Ванда стояла, высунув рыло из вагона. Я подбежал к ней, ухватил за ухо и стащил вниз. Плюхнувшись на землю, она громко хрюкнула. Потом я подбежал туда, где сидел Ден, сразу за дверью вагона, поднял его за подмышки и как можно аккуратнее сгустил вниз. Он тащил с собой свои искусственные ноги, дьявольски обшарпанные и грязные.

— Давайте-ка проползем вон под тем грузовым вон туда, пока машинисты не явились и нас за жопу не взяли, — говорит Ден.

Так мы и сделали. Наконец-то мы прибыли в столицу нашего государства.

Там был жуткий колотун, а ветер буквально хлестал нас. В воздухе кружились маленькие снежинки.

— Вот что, Форрест. Страшно не хочется тебе этого говорить, но, по-моему, тебе следует помыться, прежде чем мы выйдем и на люди покажемся, — говорит Ден. — Вон там я вижу охрененную грязную луну, если ты понимаешь, о чем я.

В общем, пока Ден пристегивал свои искусственные ноги, я подошел к грязной луже, снял всю одежду и попытался смыть с себя как можно больше свиного говна. Это было очень непросто, потому как большая его часть к тому времени засохла, особенно у меня в волосах, но худо-бедно я справился, а потом выстирал одежду и снова ее напялил. Сказать правду, это было не самое приятное переживание в моей жизни. Когда я закончил, Ванда заняла мое место в грязной луже, как я понимаю, не желая допускать, чтобы кто-то превзошел ее в этом занятии.

— Давайте дойдем до вокзала, — говорит Ден. — Там, по крайней мере, тепло, и вы сможете обсохнуть.

— А как насчет Ванды? — спрашиваю.

— Я уже об этом подумал, — говорит он. — Вот что мы сделаем.

Пока я принимал ванну Ден нашел кусок старой веревки, а когда ванну закончила принимать Ванда, он обвязал веревку вокруг ее шеи как привязь. Он также нашел где-то длинную палку. Держа Ванду на привязи, Ден пошел позади нее, постукивая по земле своей палкой — и будь я проклят, если он не выглядел как натуральный слепой! Или по крайней мере типа того.

— Посмотрим, как это сработает, — говорит он. — Все разговоры оставь мне.

Так мы вошли в здание вокзала на станции «Юнион», где было полно всякого разного шикарного на вид народа. Почти все пялились прямо на нас.

Я посмотрел на густую скамью, и там лежал номер «Вашингтон Пост», весь мятый и грязный. Кто-то развернул его на внутренней странице, где ясно читался заголовок: «ИДИОТ ВЫЗЫВАЕТ ВРЕДОНОСНЫЙ ВЗРЫВ В ЗАПАДНОЙ ВИРГИНИИ». Я не смог удержаться и прочел всю статью:

Давнишний сенатор от Западной Виргинии Роберт Берд сказал, что он «повидал в своей жизни говна», но ничто не могло сравниться с тем унизительным переживанием, которое он испытал вчера в маленькой шахтерской деревушке Коатвиль.

Берд, неколебимый сторонник малого и большого бизнеса в своем родном штате, стоял на помосте с микрофоном, где находились и другие светила, включая представителей армии США и федерального Управления по охране окружающей среды, когда жуткий взрыв метана разнесся по всему городку, покрывая всех и вся неприглядной патиной из свиного навоза.

Взрыв, судя по всему, произошел после того, как официально признанный идиот, позднее идентифицированный как Форрест Гамп, не смог должным образом отрегулировать концевой клапан на электростанции, построенной на государственные субсидии, чтобы конвертировать свиной навоз в энергию.

Шеф полиции Харли Смазер описывает всю сцену следующим образом: «Гм, едва ли я смогу все это описать. Короче, там на помосте стояли все эти важные люди. А после того как это случилось, никто из них даже слова сказать не мог. Я так прикидываю, они были слишком потрясены или что-то в таком духе. Затем дамы, те начали вопить и материться, а мужчины, те начали вроде как вздрагивать и бормотать. Выглядели все совсем как Тварь Болотная из того сериала, что по телевизору показывают. Через какое-то время они, должно быть, прикинули, кто преступник — этот самый Гамп, как я понимаю, — и организовали своего рода добровольную народную дружину, чтобы его изловить.

Мы довольно долго его преследовали, пока он не забрался в болото под названием Грязевое Дно. Очевидно, с ним был сообщник, такой большой и жирный тип, замаскированный под свинью или под что-то типа того. Здесь ходит такая легенда, что нельзя заходить в болото Грязевое Дно по ночам. Кто бы туда ни забрался».

— У тебя есть деньги? — спросил Ден.

— Долларов десять-пятнадцать, — говорю. — А у тебя?

— Двадцать восемь центов.

— Тогда мы можем раздобыть себе чего-то на завтрак, — говорю.

— Черт, — говорит Ден. — Мне до смерти охота, чтобы у нас на устричный бар хватило. Блин, чего бы я только сейчас не отдал за дюжину устриц на половинке раковины. И чтобы их подали на колотом льду, а рядом стояла такая небольшая хрустальная чаша — с лимонами, хреном, острой перечной и острой соевой приправами.

— Ну, — говорю, — это, я думаю, мы раздобыть сможем. — Вообще-то я знал, что наличности при мне не так много, но что за черт. Я помнил, как старина лейтенант Ден еще во Вьетнаме вечно болтал о том, как он обожает сырых устриц. Я прикинул: ему сейчас так паршиво, так почему бы и нет?

А старина Ден, тот так возбудился, что готов был лопнуть. Его искусственные ноги громко застучали, когда мы пошли по коридорам.

— Любые устрицы, — говорит он. — Неважно какие. Даже старые добрые устрицы из Чесапикского залива сгодятся. Черт, лично я предпочитаю тихоокеанские — солененькие из Пьюджет-Саунда или те, что в штате Орегон разводят. Или, раз уж на то пошло, с побережья Мексиканского залива, откуда ты родом — устрицы из Бон-Секура или Херон-Бэй. Или те, что в Апалачиколе, штат Флорида, — у них там обычно дьявольски неясные моллюски!

Ден вроде как обращался к самому себе, и я думаю, рот его уже был полон слюны, когда мы пошли по мраморному полу охрененного вестибюля туда, где, согласно указателям, находился ресторан с устричным баром. Но не успели мы туда войти, как к нам подходит полицейский и приказывает остановиться.

— Что это вы, клоуны, здесь забыли? — спрашивает он.

— Позавтракать хотим, — говорит Ден.

— В самом деле? — говорит полицейский. — А эта свинья что здесь делает? Тоже позавтракать зашла?

— Это лицензированная свинья-поводырь, — говорит Ден. — Вы что, не видите, что я слепой?

Полицейский долго и пристально смотрит Дену в лицо, а потом говорит:

— На вид вы вроде как и правда слепой, но свинью на станцию «Юнион» мы пустить не можем. Это против правил.

— Говорю вам, это свинья-поводырь, — говорит Ден. — Это абсолютно законно.

— Ну да, — бухтит полицейский, — о собаках-поводырях я слышал. Но такой вещи, как свинья-поводырь, не существует.

— Ну да, — говорит Ден. — Понимаете, я живое доказательство того, что такая вещь существует — правда, Ванда? — Он протягивает руку и хлопает Ванду по голове, а та испускает громкое хрюканье.

— Это вы так говорите, — отвечает полицейский, — а я никогда ни о чем таком не слышал. И между прочим, думаю, вам лучше показать мне ваши водительские права. Вид у вас, парни, вроде как подозрительный.

— Водительские права! — вопит Ден. — Интересно, кто выдаст слепому водительские права?

Полицейский, с минуту подумав, тычет большим пальцем в меня и говорит:

— Ладно, с тобой, может, все в порядке — но как насчет него?

— Насчет него! — орет Ден. — Так он же официально признанный идиот. Вы бы хотели, чтобы он по всему городу на машине разъезжал?

— Ну хорошо, а почему он такой мокрый?

— Потому что он идиот. Он там на станции в большую грязную луну плюхнулся. Чем вы тут вообще занимаетесь, когда у вас там такие грязные лужи? Черт побери, я думаю, он должен подать на вас в суд или еще как-то потребовать возмещения ущерба.

Теперь полицейский чешет у себя в затылке, и я догадываюсь, что он прикидывает, как бы ему выйти из этой ситуации, не выставляя себя дураком.

— Ну да, может, оно и так, — говорит он, — но если он идиот, что он тогда здесь делает? Пожалуй, нам следует посадить его под замок или типа того.

При этих словах Ванда испускает еще одно громкое хрюканье, а потом ссыт прямо на чудесный мраморный пол.

— Ну вот вы и достукались! — орет полицейский. — Мне плевать, о чем вы тут болтаете! Теперь вы, обормоты, пойдете со мной куда следует!

Он хватает нас с Деном за воротники и тащит к дверям. В сумятице Ден роняет привязь Ванды, и когда полицейский оборачивается посмотреть, где там она, у него на физиономии появляется какое-то странное выражение. Ванда стоит ярдах в двадцати позади, глядя на легавого прищуренными желтыми глазками, и угрожающе бьет копытом по мраморному полу. При этом она испускает не то хрюканье, не то фырканье, способное заглушить любой оркестр. Затем, без всякого объявления войны, она бросается к нам по вестибюлю. Но не к Дену и не ко мне. Мы с ним точно знаем, на кого она нацелилась, и полицейский тоже.

— Ах ты боже мой! Ах ты боже мой! — орет он, стартуя на полном газу. Я позволяю Ванде еще секунду-другую за ним гнаться, а потом отзываю ее назад. Когда мы последний раз видели этого служителя закона, он несся прямиком к памятнику Вашингтону. Ден снова подбирает конец привязи, и мы выходим из дверей вокзала на станции «Юнион», причем Ден усиленно стучит по асфальту своей палкой.

— Порой человеку приходится постоять за свои права, — говорит он.

Я спрашиваю Дена, что мы будем делать дальше, и он говорит, что нам надо добраться до парка Лафайета, что напротив Белого дома. По его словам, это самый славный участок общественной собственности в городе, а также главное место, где народу вроде нас позволяют встать лагерем и заняться своими делами.

— Нам только понадобится транспарант, — говорит Ден. — Тогда мы станем законными протестующими, и никто нас уже оттуда не выгонит. Мы сможем жить там столько, сколько захотим.

— А какой транспарант?

— Да без разницы. Главное, чтобы он был против того, за что стоит президент.

— А за что он стоит? — спрашиваю.

— Ну, мы что-нибудь такое придумаем.

Так мы и сделали. Я нашел охрененный кусок картона, потом мы купили за двадцать пять центов толстый фломастер, и Ден сказал мне, что написать на транспаранте.

— Ветераны Вьетнама против войны, — говорит он.

— Но война-то уже закончилась.

— Для нас — нет.

— Да, но уже десять лет, как…

— Насри на это, Форрест. Мы просто скажем, что все это время здесь были.

В общем, добрались мы до парка Лафайета, что напротив Белого дома. Там были всевозможные протестующие, а также бродяги и нищие. У всех имелись транспаранты, некоторые ходили по улице и орали, а многие поставили в парке небольшие палаточки или соорудили домики из картона, чтобы там жить. В самом центре там был фонтан, откуда народ брал воду, и два-три раза в день все скидывались и посылали кого-нибудь купить дешевые бутерброды и суп.

Мы с Деном решили обосноваться в углу парка, и кто-то сказал нам, где здесь магазин электроприборов. Мы сходили туда, прихватили пару коробок от холодильников, и они стали нашими домами. Один из чуваков порадовался тому, что наступила зима. Он сказал, что когда начинает теплеть, парковые службы непременно в самой середине ночи врубают систему дождевальных установок, чтобы всех оттуда выкурить. Парк Лафайета теперь вроде как изменился с тех пор, как я последний раз здесь был — или по крайней мере изменился дом президента. Теперь вокруг него стоит железная ограда с бетонными столбами через каждые несколько футов, и там взад-вперед расхаживает вооруженная охрана. Похоже, президент больше ни с кем не хочет видеться.

Мы с Деном взялись клянчить деньги у прохожих, но не слишком много народу откликалось. К концу дня у нас набралось всего три бакса. Я начал беспокоиться за Дена. Он без конца кашлял, сделался жутко тощим и все такое прочее. Тут я вспомнил, что когда мы возвращались домой из Вьетнама, он отправился в госпиталь Уолтера Рида, и там его подлечили.

— Нет, Форрест, я даже слышать об этом месте не хочу. Они уже один раз меня подлечили, и посмотри, куда меня это завело.

— Но, Ден, — говорю я, — тебе совсем ни к чему страдать. Ты еще молодой человек.

— Молодой человек, черт побери! Я ходячий труп — ты что, идиот, этого не видишь?

Я пытался его уговорить, но без толку. Он наотрез отказывался возвращаться в госпиталь Уолтера Рида. Ту ночь мы провели в коробках, и в парке Лафайета было чертовски тихо и темно. Сперва мы хотели найти коробку для Ванды, но затем я решил, что ей лучше спать с Деном, потому как она могла его согреть.

— Слушай, Форрест, — какое-то время спустя говорит Ден. — Я знаю, ты думаешь, что я стырил все деньги из креветочного бизнеса. Верно?

— Не знаю, Ден. То есть, мне так другие люди говорили.

— Короче, я этого не делал. Когда я оттуда свалил, там уже нечего было тырить.

— А как насчет отъезда в большом лимузине с девушкой? — спрашиваю. Я просто должен был его об этом спросить.

— Это все ерунда. Просто у меня в банке оставались какие-то последние деньги. И я прикинул — да что за черт? Если я намерен совсем разориться, я вполне могу сделать это стильно.

— Но что же тогда случилось, Ден? То есть, у нас в том бизнесе была чертова уйма денег. Кому они достались?

— Триблу, — говорит он.

— Мистеру Триблу?

— Ну да. Этот сукин сын с ними сбежал. Вернее, именно он должен был это сделать, потому как кроме него этого сделать никто не мог. У него были все счета и тому подобное, и после того, как твоя мама умерла, он всем заправлял. В один прекрасный день он говорит всем, что на этой неделе на зарплату денег не хватит, но что, мол, потерпите немного, и деньги найдутся. А на следующей неделе этот сукин сын свалил!

— Поверить не могу. Мистер Трибл был кристально честным человеком.

— Ага — как шахматист. Прикидываю, ты мог так считать. А лично я думаю, что он проходимец. Знаешь, Форрест, хороший ты парень, но главная твоя беда в том, что ты всем доверяешь. Ты не думаешь, что есть люди, которые при первой же удачной возможности тебя надуют. Они всего один раз на тебя смотрят и говорят: «Лох». А твоя большая тупая задница не понимает различия. Ты доверяешь каждому, как будто он твой друг. Но мир не таков, Форрест. Уйма людей вовсе тебе не друзья. Они просто смотрят на тебя, как банкир смотрит на того, у кого он хочет взять кредит: «Как бы мне обуть эту деревенщину?» Вот как все бывает, Форрест. Вот как все бывает.

Затем Ден снова начинает кашлять и наконец засыпает. Я высовываю голову из коробки от холодильника и вижу, что небо расчистилось, но оно холодное и неподвижное. Все звезды сияют, и я уже собираюсь заснуть, как вдруг теплая мгла будто бы наползает на меня сверху, и в этой мгле — лицо Дженни. Она вроде как улыбается и на меня смотрит!

— Ну что, классно ты в этот раз просрался?

— Угу. Похоже, что классно.

— Все уже было у тебя в руках, верно? А потом ты так разволновался насчет церемонии, что забыл отпустить клапан — и вот что получилось.

— Я знаю.

— А как насчет малыша Форреста? Как он к этому отнесется?

— Не знаю.

— Могу себе представить, — говорит Дженни, — что он будет не на шутку разочарован. Ведь это с самого начала была его идея.

— Угу.

— Так ты не думаешь, что должен ему рассказать? В конце концов, он собирался приехать туда и провести с тобой Рождество, верно?

— Как раз это я собирался сделать завтра. Пока что у меня просто не было времени.

— Да, думаю, тебе лучше это сделать.

Я понял, что она вроде как злится, да у меня и у самого настроение было не очень.

— Да, скажу тебе, вот было зрелище, когда ты бежал по тем полям, весь в свином говне, а за тобой гналась толпа, и все свиньи тоже.

— Угу, так, наверно, и было. Но знаешь, я вроде как прикидывал, что ты сможешь мне помочь… Понимаешь, о чем я?

— Пойми, Форрест, — говорит она, — не моя очередь была о тебе заботиться.

А затем мгла будто бы растворилась, и я снова смотрел в небо. Большое серебристое облако проплывало на фоне звезд, и последнее, что я помню, это громкое хрюканье Ванды из их с Деном коробки от холодильника.

На следующее утро я встал пораньше, нашел телефон-автомат и набрал номер миссис Каррен. Малыш Форрест уже ушел в школу, но я рассказал ей обо всем, что случилось. Ее все это вроде как смутило, и тогда я сказал, что сегодня вечером еще раз позвоню.

Когда я вернулся в парк Лафайета, то увидел, что лейтенант Ден ввязался спор с каким-то мужиком в форме морского пехотинца. Я не мог слышать, о чем они говорят, но сразу понял, что это спор, и нешуточный, потому как лейтенант Ден показывал мужику средний палец, а тот показывал ему средний палец в ответ. Когда я добрался до наших коробок, Ден видит меня и говорит мужику:

— …а если тебе это не по вкусу, то вот мой дружбан Форрест. Щас он тебе жопу надерет!

Морской пехотинец поворачивается, оглядывает меня с ног до головы, и внезапно на его физиономию наползает такая улыбка, как будто ему только насильно кусок говна скормили. Тут я замечаю, что передние зубы у него частоколом, что он офицер, а в руке у него портфель.

— Я полковник Оливер Норт, — говорит он, — а ты кто такой, что собираешься мне жопу надрать?

— Меня зовут Форрест Гамп, и я понятия не имею, за что вам надо надрать жопу. Но если лейтенант Ден говорит, что жопу вам надрать надо, мне этого достаточно.

Полковник Норт вроде как прикидывает мой рост, а затем у него на физиономии появляется такое выражение, как будто у него в голове лампочка перегорела. Весь он буквально отполирован от ботинок до фуражки, а на форме у него дюжина рядов нашивок.

— Гамп? Послушай, а ты не тот Гамп, что получил почетную медаль от Конгресса за войну во Вьетнаме?

— Это он самый, — говорит Ден. И Ванда, которая по-прежнему сидит внутри коробки, будто бы в подтверждение хрюкает.

— А это еще что за дьявольщина была? — интересуется полковник Норт.

— Это Ванда, — говорю я.

— У вас что, парни, в той коробке девушка? — спрашивает полковник.

— Ванда — свинья, — объясняю.

— Не сомневаюсь, раз она с двумя такими дезертирами тут ошивается. Почему это вы против войны?

— Потому что проще быть против того, чего не существует, дубина, — отвечает Ден.

Полковник Норт секунду-другую скребет идеально выбритый подбородок, затем кивает.

— Кажется, я понимаю, в чем тут суть. Но послушай, Гамп, чего ради такой парень, как ты, удостоенный почетной медали от Конгресса, околачивается здесь и ведет себя как последний бич?

Я начал было рассказывать ему про свиноферму и все такое прочее, но тут же прикинул, что это может прозвучать самую малость странно, а потому просто сказал:

— Я ввязался в деловую авантюру, а она провалилась.

— Проклятье, тебе следовало оставаться в армии, — говорит полковник. — Я хочу сказать, ведь ты великий герой войны. Ты должен иметь хоть немного здравого смысла.

А затем в глазах у полковника мелькает что-то по-настоящему странное. Он добрую минуту щурится в сторону Белого дома, а когда снова поворачивается к нам, то говорит:

— Послушай, Гамп, такой парень, как ты, очень бы мне пригодился. Я тут занимаюсь одним делом, в котором твои таланты могли бы стать очень полезны. У тебя есть время перейти на другую сторону улицы и меня выслушать?

Я посмотрел на Дена, но он только кивнул. Мы с полковником тоже кивнули друг другу и перешли на другую сторону улицы.

Глава шестая

Когда мы оказываемся там, где Ден нас уже не слышит, полковник Норт перво-наперво мне говорит:

— Твоя одежда просто ужасна. Нам придется как следует тебя отчистить.

Затем он отвел меня в какой-то армейский укрепленный узел и приказал выдать мне новехонькую форму рядового. Дальше он отвел меня туда, где я смог принять ванну, а еще дальше в парикмахерскую, чтобы меня постригли и побрили. Когда мы закончили, я был безупречно чист и чувствовал себя так, как будто снова оказался вроде как в армии — и все это было очень странно.

— Итак, Гамп, я бы сказал, что вижу значительное улучшение, — говорит полковник. — Теперь слушай сюда. Я хочу, чтобы отныне твоя жопа была в идеальном порядке. Если необходимо, даже облизывай палец и полируй до блеска задний проход — ты понял?

— Так точно, — говорю я.

— А теперь, — говорит он, — я намерен возложить на тебя должность «особого помощника по секретным операциям». Но ты никому ничего не должен рассказывать — неважно о чем. Ясно?

— Так точно, — говорю.

— Послушай, Гамп, — говорит полковник Норт, когда мы с ним входим внутрь Белого дома. — Нам предстоит увидеться с президентом Соединенных Штатов, и я ожидаю от тебя самого лучшего поведения. Ты хорошо меня понял?

— Я его уже видел, — говорю.

— Когда? По телевизору или как?

— Прямо здесь — лет девять-десять назад.

— Ну, теперь там новый президент. С этим ты еще не виделся… К тому же он не очень хорошо слышит, а потому тебе придется говорить погромче, если он тебе что-то скажет. И раз уж на то пошло, — добавляет полковник Норт, — он и слушает-то не очень хорошо.

Мы заходим в маленькую круглую комнатенку, где должен быть президент, — и точно, он там. Но это не один из тех старых добрых президентов, с которыми я встречался, а какой-то новый. Это пожилой добродушный джентльмен, и вид у него такой, что в какой-то период своей жизни он вполне мог быть ковбоем или киноактером.

— Что ж, мистер Гамп, рад с вами познакомиться, — говорит президент. — Полковник Норт рассказывал мне, что вы получили почетную медаль от Конгресса.

— Так точно, сэр, — говорю.

— И что же вы сделали, чтобы ее получить?

— Я побежал, сэр.

— Прошу прощения? — переспрашивает президент.

— Он сказал, что побежал, сэр, — вмешивается полковник. — Но он не пояснил, что побежал, вынося пять-шесть своих раненых соратников с линии огня.

— Ну вот, полковник, вы опять за свое, — говорит президент. — Вечно вы за других говорите.

— Прошу прощения, сэр, — говорит полковник. — Я просто пытался прояснить дело. Дать его в правильной перспективе.

— Оставьте это мне, — говорит президент. — Это моя работа, а не ваша… да, кстати, полковник Норт, а раньше мы с вами никогда не встречались?

Так или иначе, мы наконец добрались до сути дела. В углу комнатенки стоит телевизор, и президент как раз смотрел по нему «Концентрацию».

— Почему бы вам не выключить это говно, полковник? — говорит президент. — Оно меня с толку сбивает.

— Есть, сэр, — говорит полковник. — Вы совершенно правы. Лично я предпочитаю сериал «Цена верная».

— Когда я в прошлый раз здесь был, — говорю я, пытаясь включиться в разговор, — то тогдашний президент обычно смотрел «Сказать правду». Но это было очень давно.

— А мне та ерунда совсем не нравилась, — говорит полковник Норт.

— Послушайте, — говорит президент, — у нас нет времени тут мудохаться, болтая про телепередачи. Просто скажите, Олли, что у вас на уме?

— У меня на уме этот сукин сын, иранский аятолла, — говорит полковник. — Мы намерены выставить его дураком, а заодно получить обратно наших заложников. Кроме того, пока мы будем этим заниматься, мы также хотим расправиться с коммунистическими отморозками в Центральной Америке. Такую блестящую схему можно составить только раз в жизни, господин президент!

— Да? И как же вы, Олли, собираетесь все это провернуть?

— Все, что потребуется, — говорит полковник, — это лишь немного такта и дипломатии. Вот мой план…

Следующие несколько часов полковник излагает президенту свою хитроумную схему. Раз-другой президент засыпал, и полковнику приходилось прерываться, чтобы его разбудить. Он это делал, щекоча у главы государства в ноздре специально припасенным для этой цели перышком. Я не особо разобрался в материалах полковника Норта, потому как все там, похоже, зависело от всего остального, и он назвал целую уйму почти непроизносимых имен и фамилий. Когда он закончил, я уяснил для себя не больше из этой белиберды, чем когда он только начал. Я лишь понадеялся, что президент уяснил больше.

— Что бы вы там ни болтали, Олли, звучит это чертовски славно, — говорит президент. — Но позвольте мне вот о чем вас спросить: какое отношение ко всей этой ерунде имеет иранский аятолла?

— Что? — говорит полковник. — Так ведь аятолла как раз и есть центральная фигура в моей схеме! Разве вы не понимаете — оружие за заложников! А потом мы используем деньги, которые они нам заплатят, чтобы профинансировать горилл, которые сражаются в Никарагуа! Хитроумнее не придумаешь, господин президент!

Лично я не на шутку задумался о том, чего ради какая-то горилла сражается в Никарагуа, и это напомнило мне о старине Сью.

Бедный старина Сью!

— Н-да, — говорит президент, похоже, разделяя мои сомнения насчет горилл, — звучит это как-то подозрительно… но раз вы, Олли, так говорите… Только чтобы никакого непосредственного обмена оружия на заложников — вы понимаете, что я имею в виду?

— Это сделает вас великим национальным героем, сэр, — говорит полковник.

— Есть еще одна вещь, которой я не понимаю, — говорит президент. — Какова во всем этом роль мистера Гампа?

— Вот что я вам скажу, господин президент, — отвечает полковник. — Я считаю, что два величайших врага Америки — это невежество и апатия. А рядовой Гамп являет собой живое доказательство того, что и то, и другое можно преодолеть. Он станет нашим большим плюсом.

Вид у президента становится вроде как озадаченный, и он поворачивается ко мне.

— Что он сказал? Что-то про невежество и апатию, так?

— Не знаю, — говорю я, — и мне, если честно, насрать.

Тут президент начинает скрести у себя в затылке, встает и снова включает телевизор.

— Делайте там, Олли, что хотите, — говорит он, — но теперь я должен смотреть «Кто хочет стать миллионером?».

— Да, это превосходное шоу, господин президент.

— Вообще-то мне по-настоящему нравился «Последний герой», но теперь его больше не показывают, — говорит президент, и вид у него становится вроде как грустный.

— Тогда, господин президент, просто доверьте это дело мне и рядовому Гампу. Уверяю вас, мы сделаем колоссальную честь вам и всей вашей канцелярии.

Но президент, похоже, больше не слушает. Он увлеченно смотрит «Кто хочет стать миллионером?».

В общем, после этого визита я возвращаюсь вместе с полковником Нортом в парк Лафайета и думаю, что же мне теперь делать с лейтенантом Деном и Вандой, потому как оставить их там одних я не могу. А полковник, тот уже прикинул схему для Дена. Он говорит, что намерен сдать его в госпиталь Уолтера Рида на «обследование». Буквально тут же к парку подкатывает большая карета скорой помощи и уволакивает лейтенанта Дена прочь.

Ванда, говорит полковник Норт, должна получить временное пристанище в Национальном зоопарке.

— В том случае, если нас арестуют, — говорит он, — она станет экспонатом группы «Б».

— А за что нас арестуют? — спрашиваю.

— Этого, Гамп, никогда не знаешь заранее, — говорит полковник.

Тогда я говорю полковнику, что, прежде чем мы полетим по всему миру, я должен повидаться с малышом Форрестом, и он говорит, что для этой цели я могу воспользоваться «единицей ВВС номер один», если учесть, что президент, говорит он, «такой сукин сын, что сегодня уже никуда не полетит».

Прибытие в Мобил на «единице ВВС номер один» — это, я вам скажу, картинка. Там в темпе раздобыли духовой оркестр, чтобы меня поприветствовать, а также черный лимузин, чтобы повсюду меня возить. К тому же, когда я прибываю к дому миссис Каррен, в округе болтается куча народу. Миссис Каррен выходит меня встретить, и я вижу малыша Форреста, который стоит по ту сторону сетчатой двери — вроде как он не особо хочет со мной повидаться. Когда я вхожу в дом, выясняется, что так оно и есть.

— Я же сказал тебе проверять тот клапан по крайней мере два раза в день, так? — первое, что он говорит.

— Угу, — говорю. — И ты как пить дать был прав.

— Знаю, потому что ты все испоганил. Мы могли бы стать миллионерами. А теперь, надо полагать, мы разорены.

— Да, пожалуй, что так, сынок.

— Не зови меня «сынок». Никогда. Я тебе не сын.

— Но я просто имел в виду, что…

— Мне наплевать, что ты имел в виду. Это была самая элементарная вещь в мире — просто проверять тот клапан. А теперь смотри, что получилось.

— Пойми, малыш Форрест, я очень об этом сожалею, но эту штуку уже никак не починить. Что закончилось, то закончилось, и теперь я должен заняться чем-то другим.

— Типа вступления в армию или чего-то вроде того? С какой стати на тебе эта форма?

— Ну, я так прикидываю, она мне теперь полагается. То есть, я уже был в армии, ты же знаешь.

— Да, ты мне рассказывал.

— И я должен сделать еще одну вещь для полковника Норта. Потому как он меня попросил. Ну и я просто обязан это сделать.

— Понятное дело, обязан. Ведь все остальное ты уже просрал.

Малыш Форрест отворачивается, и я вижу, как он сжимает кулаки и поднимает их, вроде как вытирая глаза. Мне очень больно это видеть, и у меня такое чувство, что он меня стыдится. Впрочем, я прикидываю, у него есть такое право, если учесть, что в этот раз я и впрямь капитально напортачил.

— А что с Вандой? — спрашивает он. — Надо полагать, ты ее мясникам продал.

— Нет, неправда. Она в Национальном зоопарке Вашингтона, округ Колумбия.

— Значит, она должна быть там, чтобы над ней все потешались, да?

— Нет, ничего подобного. Полковник собирается устроить ей особое попечение.

— Да уж, — говорит малыш Форрест. — Не сомневаюсь.

Вот так все и шло. Мягко говоря, малыш Форрест не рад был меня видеть, и я чувствовал себя чертовски паршиво, когда улетал. Единственное, что хоть самую малость меня приободрило, случилось, когда я уже выходил за дверь.

— А кстати, — спрашивает малыш Форрест, — как там все было, когда рванула шахта с говном?

— Ну, — говорю, — картинка была что надо.

— Угу, — говорит он. — Надо думать. — И мне показалось, что в тот момент я уловил на его лице улыбочку. Хотя и не был уверен.

Вот так мы и полетели в Иран.

Это был большой город с такими ерундовинами типа луковиц на верхушках зданий. Еще они смахивали на перевернутую репу, а все чуваки там были одеты в черные халаты и носили на головах шляпы вроде перевернутых корзин. Они отчаянно старались иметь свирепый вид и все такое прочее.

Свирепей всех выглядел аятолла.

Он без конца сверкал глазами и хмурился. В общем, он не был самым любезным на вид чуваком из тех, с кем я хотел бы познакомиться.

Полковник Норт шепчет мне на ухо:

— Только помни, Гамп, «такт и дипломатия». Это самое главное!

Затем он протянул руку, пытаясь пожать клешню аятоллы, но аятолла, тот просто сидит со скрещенными руками, хмурится на полковника и молчит как рыба.

Полковник Норт смотрит на меня и говорит:

— Черт, этот сукин сын какой-то чудной. Я хочу сказать, все, с кем я знакомился, желали мне руку пожать — понимаешь, о чем я толкую?

Рядом с аятоллой стоят два парня в каких-то мешковатых на вид подгузниках, с огроменными мечами на поясах, и один из них говорит:

— Никогда не зовите аятоллу «сукиным сыном». Он может прикинуть, что это значит, и тогда мы вам живо кочаны срубим.

В этом, как я понимаю, парень в подгузнике был прав.

Дальше я, так сказать, пытаюсь взломать лед и спрашиваю аятоллу, почему он всегда такой свирепый и бешеный на вид, да к тому же еще и всю дорогу хмурится?

— Это потому, — говорит он, — что тридцать лет я пытался стать президентом Всемирного совета церквей, а эти пидорасы-язычники вообще меня туда не пустили! И это при том, что религиозней аятоллы никто по определению быть не может!

— А почему это вас так заботит? — спрашиваю.

— А потому, что я чувак благородный и никому не позволяю себе в уши срать. А кто эти говноеды, которые не пускают меня во Всемирный совет церквей? Я аятолла Ирана, в конце концов. Я не пидорас какой-нибудь. Я большая шишка, врубаешься, ты, дуболом?

— Эй, погодите минутку, — говорит полковник Норт. — Мой подчиненный Форрест, может, и не самый умный человек здесь в округе, но негоже вам его обзывать.

— Я аятолла, кого хочу, того и обзываю. А если вам не по вкусу, то поцелуйте меня в жопу.

— Ну-ну, полегче, я полковник морской пехоты и ничьих жоп не целую.

Тут аятолла начинает хлопать себя по ляжкам и громко хохотать.

— Очень хорошо, полковник. Думаю, мы с вами сможем провернуть какой-нибудь бизнес.

Дальше полковник Норт начинает излагать аятолле суть своего предложения.

— Слушайте сюда, — говорит он, — некоторые из ваших корешей в Ливане захватили уйму наших людей в качестве заложников, и это доставляет серьезное расстройство президенту Соединенных Штатов.

— Ну да, — говорит аятолла. — Так почему вы просто туда не заявитесь и их не выручите?

— Это не так просто, — говорит полковник.

Аятолла начинает ехидно хихикать.

— Да, действительно. Вы еще будете мне об этом рассказывать. Я сам кое-что знаю о захвате заложников. Вспомните, что было, когда один из ваших придурковатых президентов заявился сюда и попытался поднасрать нашему славному предприятию по захвату заложников. Как там была его фамилия?..

— Это неважно, — говорит полковник. — Его там уже нет.

— Ну да, и об этом я тоже все знаю!

Аятолла опять начинает ржать и хлопать себя по ляжкам.

— Может, и знаете, — говорит полковник, — но слушайте сюда. Мы должны перейти к делу. Время — деньги, врубаетесь?

— Что такое для аятоллы время? — говорит тот, складывая ладони у груди.

Как раз тут один из парней в подгузниках ка-ак жахнет пару раз по здоровенному гонгу вроде того, что висел в массажной комнате у миссис Хопвелл, жены вице-президента «Кока-колы».

— Да, и кстати, о времени, — заявляет аятолла. — Мы тут как раз позавтракать собирались. А вы, ребята, сегодня уже поели?

— Никак нет, сэр, — вмешиваюсь я, а полковник Норт, тот одаривает меня неприязненным взором.

— Ну, раз так, — кричит аятолла, — то приступим к трапезе!

И с этими его словами сотня а-рабов вбегает в комнату, неся с собой подносы и тарелки со всеми сортами говна, какие только бывают на свете. Такой загадочной на вид пищи я в жизни своей не видел. Там есть большие груды чего-то вроде колбасин салями, завернутых в капустные листы, окороков, оливок, фруктов, вроде как творога — и я не знаю, чего еще. А-рабы разложили все это перед нами на большом персидском ковре и отступили, сложив руки на груди.

— Итак, мистер Гамп, чего бы вам хотелось откушать? — говорит аятолла.

— Может, бутерброд с ветчиной, — отвечаю.

— Помилуй аллах! — вопит аятолла. — Никогда ничего подобного здесь не говорите! Наш народ уже три тысячи лет не ест поганой ветчины! — Он начинает махать руками и снова хмуриться.

Тут полковник Норт совсем уже волком на меня смотрит, и уголком глаза я вижу, как парни в подгузниках начинают доставать свои мечи. Тут до меня доходит, что я что-то не то сказал, а потому я говорю:

— А как насчет нескольких оливок или чего-то такого?

Один а-раб начинает собирать для меня тарелку оливок, и я думаю, что тут все в порядке, потому как ветчины я уже на всю жизнь на свиноферме наелся.

Когда еду подают полковнику Норту, он начинает есть ее пальцами и без конца охает и ахает, какая же она славная. Тогда я тоже хватаю пальцами оливку-другую и кладу их в рот. Аятолла берет вилку и тоже начинает есть. При этом он вроде как удивленно поднимает брови, глядя на нас с полковником. Когда мы заканчиваем, а-рабы убирают тарелки, и полковник снова пытается перейти к бизнесу.

— Послушайте, — говорит он, — ракет у нас просто завались, так что мы запросто могли бы ими половину христианского мира отоварить. Короче, если они вам нужны, вы должны приказать вашим отморозкам отпустить наших чуваков в Ливане. Ну что, разве не классная сделка?

— Аятолла не заключает сделок с Великим Сатаной, — говорит тот.

— Такое, значит, отношение? — отзывается полковник. — Ну ладно, а почему бы вам тогда самим ракеты не сделать?

— У нас нет времени, — говорит аятолла. — Мы слишком заняты нашими молитвами.

— Ну да, конечно. — Полковник ржет. — Тогда почему бы вам не вымолить себе немного ракет?

Физиономия аятоллы все больше и больше хмурится, и я отчетливо увидел, что такт и дипломатия полковника вот-вот опустят нас жопами в кипяток. Тогда я попытался маленько снять напряжение небольшой шуткой.

— Извините меня, мистер аятолла, — говорю, — а вы никогда не слышали анекдот про пьяного водителя, которого застукали на улице с односторонним движением?

— Не-а.

— Короче, полицейский ему говорит: «А стрелочек вы там не заметили?» А алкаш ему отвечает: «Стрелочек? Блин, да я там даже индейцев не различил!»

— Бога ради, Гамп… — шипит полковник, но тут аятолла разражается громким хохотом, начинает хлопать себя по ляжкам и топать ногами.

— Ё-моё, мистер Гамп, а вы не лишены чувства юмора! Почему бы нам с вами немного не прогуляться в моем саду?

Так мы и сделали. Я оглянулся через плечо, когда мы выходили за дверь, а полковник Норт просто стоял там с отвисшей на грудь челюстью.

— Слушайте сюда, мистер Гамп, — говорит аятолла, когда мы выходим наружу. — Не нравится мне этот ваш полковник Норт. Его дипломатия слишком хитрожопая, и мое впечатление таково, что он пытается меня объегорить.

— Ну, насчет этого я не знаю, — говорю. — Мне он кажется чуваком правдивым.

— Очень может быть, но я не собираюсь весь день слушать его галиматью. Мне скоро опять пора на молитву. А потому скажите мне, что лично вы думаете про всю эту мутоту с оружием в обмен на заложников.

— Лично я не особо об этом знаю. То есть если это честная торговля, то все хоккей. Президент, по-моему, так считает. Но, как я уже сказал, это не моя сфера компетенции.

— А какая сфера компетенции ваша, мистер Гамп?

— Вообще-то я до всех этих дел на свиноферме работал.

— Великий аллах, — бормочет аятолла, складывая руки у груди и возводя глаза к небесам, — ты послал мне свиноторговца!

— Но в целом, — добавляю я, — думаю, я человек военный.

— Что ж, это, по-моему, чуть получше. Итак, с этой точки зрения, как, по вашему мнению, эти ракеты помогут бедному старому аятолле в войне с неверными в Ираке?

— Будь я проклят, если знаю.

— Ага! Примерно такой ответ аятолла и хотел бы услышать. А не всю эту хитрожопую ахинею торговца подержанными автомобилями от полковника Норта. Возвращайтесь и скажите вашим людям, что мы заключили сделку. Оружие в обмен на заложников.

— Значит, вы собираетесь отпустить наших заложников?

— Я, понятное дело, не могу этого обещать. Эти чуваки в Ливане — просто банда маньяков. Все, что аятолла может сделать, — это попытаться. А вы тем временем позаботьтесь о том, чтобы ракеты поступили сюда в двойном объеме.

Так все и получилось. Полковник Норт, прожевав мне задницу за нарушение его такта и дипломатии, был счастлив, так сказать, как свинья на рассвете.

— Черт побери, Гамп, — говорит он, когда мы летим обратно, — такая сделка бывает только раз в жизни! Мы наконец-то добились того, чтобы этот старый маразматик отдал нам заложников в обмен кое на какое давно списанное оружие, с которым норвежская армия не знает, что делать. Какой чудесный успех!

Всю дорогу, пока мы не приземлились, полковник похлопывал себя по спине за свой блестящий ум. А я тем временем прикидывал, как бы мне сделать что-нибудь типа карьеры в этом бизнесе, чтобы я смог посылать домой немного деньжат для малыша Форреста. Как выяснилось, все это дело работало совсем иначе.

Мы совсем немного пробыли в Вашингтоне, прежде чем началось настоящее светопреставление.

Я тем временем попытался уладить свои дела. Перво-наперво я отправился в госпиталь Уолтера Рида — и точно, как и сказал полковник Норт, там на больничной койке лежал старина лейтенант Ден. И выглядел он намного лучше, чем в последний раз.

— Где ты был, жопа с ручкой? — спрашивает Ден.

— Я летал на совершенно секретное задание, — говорю.

— Да? И куда?

— В Иран.

— И чего ради?

— Чтобы повидаться с аятоллой.

— За каким чертом тебе понадобилось с этим сукиным сыном повидаться?

— Мы полетели туда, чтобы заключить сделку насчет оружия в обмен на заложников.

— Правда?

— Угу.

— А что это за оружие?

— Куча ржавых ракет.

— А что за заложники?

— Те, что в Ливане.

— Ну и как, заключили сделку?

— Типа того.

— В каком смысле «типа того»?

— Ну, ракеты мы аятолле дали.

— А заложников назад получили?

— Пока нет.

— Вот-вот, и никогда не получите, дуболомы! Мало того, что ты только что рассказал мне, штатскому, всю эту совершенно секретную бредятину, а это, между прочим, расстрелом карается. Еще и звучит эта бредятина так, как будто тебя опять поимели. Да, Форрест, у тебя говно вместо мозгов — это точно.

После небольшого обмена любезностями я отвез старину Дена в его кресле-каталке в кафетерий и заказал мороженого. Поскольку в госпитале устриц на половинке раковины не подавали, мороженое сделалось любимой едой Дена. Он говорит, что, не считая сырых устриц, мороженое легче всего плохими зубами жевать. Тут я вроде как вспомнил те времена, когда был совсем пацаном и сидел по субботам на задней веранде, пока мама сбивала там домашнее мороженое. Мама всегда позволяла мне облизывать сбивалку, когда мороженое наконец становилось славным — мягким и холодным.

— Как думаешь, Ден, что с нами будет?

— Это еще, черт побери, что за вопрос?

— Не знаю. Он просто вроде как мне на ум пришел.

— На ум? Хрен там… Ты опять думаешь, а это не совсем твоя специальность.

— Ну да, вроде как не моя. Я хочу сказать, похоже на то, что все, к чему я прикасаюсь, превращается в говно. Я только какое-то короткое время могу нормально работать, а когда все начинает идти по-настоящему здорово, я просераюсь. И я без конца тоскую по маме, по Буббе и по всем остальным. А теперь еще и о малыше Форресте надо заботиться. Послушай, я знаю, что я не самый умный чувак в округе, но люди вечно обращаются со мной так, как будто я полный придурок. Похоже, для меня единственный способ куда-то попасть, это когда я вижу сны по ночам. Я хочу сказать, когда все это говно закончится?

— Скорее всего никогда, — говорит Ден. — Порой так бывает. Мы просто неудачники, и ничего с этим не поделать. Меня лично не колышет, что будет дальше, потому что я это знаю. Лично я не задержусь на этой земле, и, насколько я понимаю, это будет счастливый исход.

— Не говори так, Ден. Ты почти что единственный друг, какой еще у меня остался.

— Я буду говорить правду, если захочу. Скорее всего, я в своей жизни понаделал уйму всякого неправильного говна, но единственное, чего про меня нельзя сказать, это что я не говорю правды.

— Да, но все это не так. Никто не может знать, сколько он проживет.

В общем, это вроде как дает вам представление о складе ума Дена. Лично я тогда очень паршиво себя чувствовал. Я начал понимать, что аятолла по всем правилам обул нас с полковником Нортом, потому как ракеты мы отдали, а никаких заложников не получили. Полковник Норт занялся передачей полученных за ракеты денег гориллам в Центральной Америке и тем, кто там еще вместе с ними сражался. Ему все казалось совсем не таким скверным, как мне.

— Послушай, Гамп, — однажды утром говорит полковник. — Через день-другой мы должны будем предстать перед Конгрессом, чтобы дать какому-то там комитету отчет о нашей деятельности. Короче, они могут позвать и тебя, а могут и не позвать, но в любом случае ты ничего не знаешь о сделках с оружием в обмен на заложников, усек?

— Про оружие я кое-что знаю, но никаких заложников я пока что даже в глаза не видел.

— Я не это имею в виду, остолоп! Ты что, не понимаешь? То, чем мы с тобой занимались, незаконно! Мы все можем в тюрьму угодить! Так что тебе лучше держать свою большую пасть на замке и делать, что я скажу, ты понял?

— Так точно, сэр, — говорю.

Так или иначе, у меня были другие неприятности, чтобы о них беспокоиться, а именно: полковник Норт вписал меня в барак с морскими пехотинцами, а там было не так чтобы очень клево. Морские пехотинцы отличаются от другого армейского народа. Они вечно слоняются по округе с дикими воплями, прожевывают всем задницы и заставляют тебя блюсти такую чистоту, что просто плюнуть хочется. Одна вещь, которая особенно им не по вкусу, это когда в их бараке живут армейские рядовые. Говоря откровенно, они так меня достали, что я в конце концов оттуда убрался. Идти мне было некуда. А потому я вернулся в парк Лафайета, чтобы посмотреть, не удастся ли мне найти свою коробку. Она была перевернута, и кто-то воспользовался ею в качестве туалета, а потому я пошел поискать себе другую. После того как я все там уладил, я залез в автобус и доехал до Национального зоопарка, чтобы посмотреть, найду ли я там старую добрую Ванду.

И точно, она была там, аккурат рядом с тигриным загоном.

Ванду запихнули в маленькую клетку, где было немного соломы и стружек на полу. Вид у нее был чертовски несчастный. Табличка на клетке гласила, что это «свинус американус».

Когда Ванда меня увидела, она тут же меня узнала, а я протянул руку за ограду и похлопал ее по рылу. Она громко хрюкнула, и мне стало так ее жаль, что я просто не знал, что делать. В конце концов я подошел к местному киоску, купил там немного попкорна, несколько штук «твикса» и отнес все это к клетке с Вандой. Я чуть было не купил ей хотдог, но вовремя одумался. Я давал ей твиксинки и кормил ее попкорном, когда голос у меня за спиной внезапно сказал:

— Что это ты, интересно, тут делаешь?

Я оглянулся, а там стоял здоровенный охранник зоопарка.

— Вот, Ванду немного кормлю.

— В самом деле? А ты не видишь вон ту табличку, где сказано: «Животных не кормить»?

— Могу поклясться, что не сами животные туда ее повесили, — говорю.

— А, да ты, как я гляжу, шутник хитрожопый? — говорит охранник и хватает меня за воротник. — Посмотрим, как ты у меня под замком пошутишь.

Говоря откровенно, всего этого говна я уже вдоволь наелся. Я хочу сказать, чувствовал я себя так паршиво, что чуть ли не силой вынужден был держать голову повыше, а все, что я делал, шло наперекосяк. Вот и теперь я всего лишь хотел покормить свинью малыша Форреста, а этот амбал решил устроить мне тепель-тапель. Все, хватит!

Я молча схватил охранника и поднял его над головой. Дальше я несколько раз его раскрутил, как не раз делал в свои борцовские дни с Профессором и Говехой, а потом просто отпустил. Он перелетел через ограду и с огромным всплеском плюхнулся аккурат в самую середину бассейна с моржами. Все моржи выскочили из воды и бросились к охраннику, от души хлопая его плавниками, а тот вопил, матерился и потрясал кулачищами. Я вышел из зоопарка и заприметил автобус, идущий обратно в деловую часть города. Порой человеку приходится делать то, что он должен делать.

Этот сукин сын должен быть до смерти счастлив, что я его тигру не кинул.

Глава седьмая

В общем, прошло не так много времени, прежде чем хороший кусок говна все-таки попал на вентилятор.

Похоже, что на бизнес, который мы провернули с аятоллой, очень косо смотрел народ с Капитолийского холма, который считал, что менять оружие на заложников — не такая уж классная идея. Особенно когда деньги, которые мы получали, уходили невесть каким гориллам в Никарагуа. Причем эти конгрессмены прикинули, что за всей схемой стоит сам президент, и они намеревались это доказать.

Полковник Норт так здорово справился, в первый раз давая показания перед Конгрессом, что его пригласили туда снова, и на этот раз там была уйма хитрожопых юристов из Филадельфии, которые пытались поставить ему подножку. Но полковник теперь уже и сам был дьявольски хитрожопым. Когда он применял свой такт и дипломатию, ему чертовски сложно было поставить подножку.

— Скажите, полковник, — спрашивает один из юристов, — как бы вы поступили, если бы президент Соединенных Штатов приказал вам совершить преступление?

— Ну вы даете, сэр, — говорит полковник. — Я же морской пехотинец. А морские пехотинцы повинуются приказам своих командиров. А потому, даже если бы президент приказал мне совершить преступление, я бы, как полагается, отдал ему честь и пустился вверх по холму.

— По холму? По какому холму? По Капитолийскому?

— Да нет же, мудозвон, — по любому холму! Это просто фигура речи. Мы морские пехотинцы! Мы бросаемся вверх по холму, чтобы на жизнь заработать.

— А, да-да, так вас поэтому «пустоголовыми» зовут?

— Я убью тебя, сукин сын, — оторву тебе башку, а потом туда наплюю!

— Пожалуйста, полковник, давайте не будем вульгарными. Насилие ничего вам не даст. Итак, полковник, вы мне говорите, что все это была не президентская идея?

— Как раз об этом я и говорю, придурок.

— Тогда чья это была идея? Ваша?

— Конечно же нет, пидорас. — (Такт и дипломатия полковника уже набирали полные обороты.)

— Тогда чья она была?

— Ну, она принадлежала массе людей. Она вроде как эволюционировала.

— Эволюционировала? Но там должен был быть «перводвигатель», полковник. Вещи такого масштаба просто так не «эволюционируют».

— Да, сэр, пожалуй, там была персона, которая наиболее тщательно все продумала.

— Таким образом эта персона должна быть «перводвигателем» всех этих незаконных схем, это верно?

— Пожалуй, можно и так сказать.

— А не был ли этой персоной адмирал Пойндекстер, советник президента Соединенных Штатов по вопросам безопасности?

— Эта жопа, из которой песок сыплется? Конечно же нет. У него не хватит мозгов собственную мочу из ботинка вылить. Какой там «перводвигатель»!

— Тогда не можете ли вы сказать нам, сэр, кто это был?

— Почему же нет, сэр, конечно могу. Это был рядовой Форрест Гамп.

— Кто-кто?

— Гамп, сэр. Рядовой первого класса Форрест Гамп, который был особым советником президента по тайным операциям. Все это была его идея.

Тут юристы сгрудились в кучу, принялись перешептываться, махать руками и кивать головами.

Вот так и получилось, что я оказался втянут в эту заваруху.

Следующее, что я понял, это что пара громил в шинелях среди ночи подошла к моей коробке в парке Лафайета и принялась барабанить по верхушке. Когда я выполз, чтобы посмотреть, что там такое творится, один из громил сунул мне в руку документ, где говорилось, что утром я должен предстать перед особым комитетом Сената по расследованию скандала «Иран — контрас».

— И советую вам выгладить форму, прежде чем вы туда прибудете, — говорит один из громил. — Потому что ваша большая жопа уже и без того в кучу проблем влипла.

Честно говоря, я не знал, что мне делать дальше. Уже было слишком поздно будить полковника Норта, который наверняка все прикинул насчет такта и дипломатии, а потому я просто побрел по городу и в конце концов оказался у памятника Линкольну. Прожекторы ярко освещали огроменного старину Линкольна, чья мраморная статуя почему-то навевала тоску. Слегка моросило, и над рекой Потомак вился туман. Мне стало страсть как себя жаль — и тут, ёксель-моксель, я увидел, как из тумана ко мне идет Дженни.

Подойдя ко мне вплотную, она говорит:

— Похоже, Форрест, ты опять в лужу сел.

— Похоже, — говорю.

— У тебя что, было мало бед, когда ты в прошлый раз вступил в армию?

— Немало.

— Так в чем же дело? Ты возомнил, что это надо сделать ради малыша Форреста?

— Угу.

Она отбрасывает назад свои роскошные волосы и запрокидывает голову, как она обычно это делала, а я просто стою, ломая руки.

— Тебе вроде как себя жаль?

— Угу.

— Ты не хочешь пойти в Конгресс и сказать правду?

— Угу.

— Знаешь, лучше бы тебе сказать правду, потому что это серьезное дело — продавать оружие в обмен на заложников… По крайней мере, большие шишки так думают.

— Мне говорили.

— Так что ты будешь делать?

— Не знаю.

— Мой совет таков, что я рассказала бы все как есть. И никого бы не прикрывала. Ну как, годится?

— Да вроде бы, — сказал я, а затем еще одно огроменное облако белого тумана приплывает с реки, и Дженни вроде как в нем исчезает. Какой-то миг мне страшно захотелось за ней побежать — быть может, поймать ее и вернуть. Но я все-таки не настолько тупой. А потому я просто развернулся и отправился обратно к своей коробке. Так или иначе, я снова остался на собственном попечении. И как выяснилось, это был последний раз, когда я не послушался Дженни насчет того, чтобы сказать правду.

— Итак, рядовой Гамп, скажите нам, когда у вас впервые возникла идея менять оружие на заложников.

Я сидел за огроменным столом лицом ко всем сенаторам, юристам и прочей шушере в зале для слушаний Конгресса. Телекамеры так и скользили туда-сюда, а у меня на лице сияли огни. Моложавый, блондинистый юристик задает мне вопросы.

— А кто говорит, что она у меня возникла?

— Вопросы здесь задаю я, рядовой Гамп. А вы просто на них отвечаете.

— Не знаю, как мне на это ответить, — говорю. — То есть, вы ведь даже не спросили, у меня или не у меня… вы спросили, когда…

— Вот именно, рядовой Гамп. Так когда все-таки?

Я посмотрел на полковника Норта. Его парадная форма была сплошь в медалях, и он не спускал с меня огненного взора, медленно кивая головой, как будто мне предполагалось что-то ответить.

— По-моему, это было когда я впервые встретился с президентом.

— Да-да, и разве не вы рассказали президенту о том, что разработали схему обмена оружия на заложников?

— Никак нет, сэр.

— Что же вы тогда сказали президенту?

— Я сказал ему, что, когда я в прошлый раз встречался с президентом, тот хотел смотреть по телевизору «Сказать правду».

— Совершенно верно! И что сказал президент?

— Он сказал, что скорее бы посмотрел «Кто хочет стать миллионером?».

— Рядовой Гамп! Напоминаю вам, что вы здесь под присягой!

— Вообще-то он сначала смотрел «Концентрацию», но потом сказал, что она его с толку сбивает.

— Рядовой Гамп! Вы уклоняетесь от моего вопроса — и при этом находитесь под присягой. Вы что, пытаетесь выставить на посмешище Сенат Соединенных Штатов? Мы можем обвинить вас в неуважении.

— По-моему, вы уже это сделали.

— Сукин сын! Вы их всех прикрываете — президента, полковника Норта, Пойндекстера — и я не знаю, кого еще! Мы намерены добраться до самой подноготной, даже если это займет целый год. Вам это понятно?

— Так точно, сэр.

— Итак, Гамп, полковник Норт уже рассказал нам, что именно вы измыслили весь этот гнусный план по поставке оружия аятолле в обмен на заложников и по последующей передаче денег «контрас» в Центральной Америке. Это так?

— Ни про какого Контраса я ничего не знаю. Я думал, деньги шли каким-то гориллам.

— Ага — вот оно, признание! Так вы все-таки знали об этой ужасной схеме!

— Так точно, сэр. Я так понял, что гориллам нужны деньги. Так мне сказали. У меня есть друг — орангутан. Ему бы тоже немного денег не помешало.

— Ха-ха-ха! Очень смешно! Думаю, вы лжете, рядовой Гамп. А еще я думаю, что именно вы разработали всю эту операцию — с президентом в качестве соучастника! Нечего тут дурака разыгрывать!

— Простите, сэр, я вас не разыгрываю.

— Господин председатель! — говорит юрист. — Очевидно, что вот этот самый рядовой Гамп, «особый помощник президента Соединенных Штатов по тайным операциям», жулик и мошенник, а также что он намеренно пытается выставить всех членов Конгресса Соединенных Штатов круглыми дураками! Его следует обвинить в неуважении к Конгрессу!

Председатель, тот вроде как весь подтягивается и смотрит на меня как на чудо-юдо какое-нибудь.

— Да, похоже, что случай именно таков. Гм, рядовой Гамп, вы осознаете всю тяжесть наказания за выставление членов Конгресса Соединенных Штатов дураками?

— Никак нет, сэр.

— Короче, мы можем бросить вашу жопу в тюрьму — чтобы долго на этом не задерживаться.

— Это точно, — говорю я, стараясь имитировать стратегию такта и дипломатии полковника Норта. — Тогда валяйте. Начинайте бросать.

Так я опять оказался в тюрьме.

На следующий день заголовок в «Вашингтон Пост» гласил: «ДЕБИЛА ДЕРЖАТ ПОД СТРАЖЕЙ ЗА НЕУВАЖЕНИЕ К КОНГРЕССУ».

Человек из Алабамы, который, согласно источникам, близким к «Пост», идентифицируется как официально признанный идиот, был обвинен в неуважении к Конгрессу и в прямой причастности к скандалу «Иран — контрас», который наша газета уже обстоятельнейшим образом излагала.

Форрест Гамп, не имеющий постоянного адреса, был вчера приговорен к неопределенному тюремному сроку, после того как он начал выставлять на смех членов особого комитета Сената, выбранных для расследования определенных обвинений. Обвинения эти были предъявлены некоторым ключевым членам администрации президента Рейгана, которые сговорились вытягивать наличность у иранского аятоллы Хомейни в процессе грязного обмена заложников на оружие.

Гамп, который, судя по всему, был вовлечен в бесчисленные теневые инициативы правительства Соединенных Штатов включая его космическую программу, был описан источниками как «представитель психованных экстремистов в американской разведке». «Он один из тех парней, которые обтяпывают свои грязные делишки по ночам», — уточнил один из источников.

Сенатор особого комитета, пожелавший остаться неизвестным, сказал «Пост», что Гамп «будет гнить в тюряге, пока не покается за выставление членов Конгресса США дураками. Только самим членам Конгресса США, а не какому-то говнюку из Алабамы, такое позволено», — сказал сенатор, если точно его цитировать.

Короче, дают мне робу в черно-белую полоску и суют в тюремную камеру, которую мне приходится разделить с фальшивомонетчиком, насильником малолеток, динамитным бомбистом, а также каким-то психом по фамилии Хинкли, который вечно болтает про актрису Джоди Фостер.

Самым приятным чуваком из всей этой компании был фальшивомонетчик.

Дальше, после изучения моей трудовой биографии, меня посадили делать номерные знаки для машин, и жизнь моя превратилась в сплошную рутину. Было уже почти Рождество — сочельник, если точнее, — и на улице валил снег. В какой-то момент охранник подходит к камере и говорит, что ко мне есть посетитель.

Я спрашиваю его, кто это, но он просто говорит:

— Послушай, Гамп, тебе страшно повезло, что к тебе вообще кто-то пришел, учитывая совершенное тобой преступление. Люди, которые делают дураков из членов Конгресса США, обычно счастливы уже от того, что их не бросили в карцер, а потому выволакивай отсюда свою большую жопу и лишних вопросов не задавай.

Я прошел вместе с ним в помещение для свиданий. Снаружи компания христославов из Армии Спасения распевает гимны, и я слышу, как Санта-Клаус звонит в свой колокольчик, прося подаяний. Когда я усаживаюсь в кабинку с проволочной сеткой спереди, то чуть не падаю на пол, потому как передо мной сидит малыш Форрест.

— Ну что, с Рождеством? — только и говорит он.

Я не знаю, что мне сказать, а потому мямлю:

— Спасибо.

Примерно с минуту мы просто друг на друга глядим. Хотя малыш Форрест на самом деле в основном смотрит на стол, пристыженный, как я понимаю, тем, что его папашу опять в тюрягу упаковали.

— Как это ты сюда попал? — спрашиваю.

— Меня бабушка послала. Ты был во всех газетах, и по телевизору тоже. Она сказала, что тебя, может быть, порадует, если я приду.

— Да, меня это радует. Я очень это ценю.

— Это была не моя идея, — сказал малыш Форрест, и это его замечание не показалось мне очень нужным.

— Послушай, я знаю, что все испортил, и прямо сейчас я не тот, кем ты мог бы гордиться. Но я старался.

— Что ты старался?

— Ничего не испортить.

Малыш Форрест просто продолжает смотреть на стол, а через минуту-другую говорит:

— Я сегодня ходил в зоопарк, чтобы повидать Ванду.

— С ней все в порядке?

— Я два часа ее искал. Похоже, ей было холодно. Я попытался сунуть ей свою куртку, но какой-то здоровенный охранник зоопарка подскочил и наорал на меня.

— Но ведь он тебя не тронул, ведь так?

— Не-а. Я сказал ему, что это моя свинья, а он говорит что-то вроде: «Да, тот псих тоже мне что-то такое говорил». Потом он просто ушел.

— А как в школе?

— Да нормально. Ребята задали мне по всей программе на тот предмет, что тебя в тюрьму упекли.

— Пусть это тебя не тревожит. Это была не твоя вина.

— Насчет этого я не уверен… Если бы я просто продолжал напоминать тебе проверять те клапаны и манометры на свиноферме, может, всего этого бы и не случилось.

— Нельзя оглядываться, — говорю. — Что случилось, то случилось. Я так прикидываю.

Это было единственное лицо, которое я еще мог сохранить.

— А что ты будешь делать на Рождество?

— Ну, нам здесь наверняка классную вечеринку устроят, — соврал я. — С Санта-Клаусом, подарками, большой индейкой и всякой такой ерундой. Знаешь, как бывает в тюрьмах, — охранникам нравится видеть, как заключенные развлекаются. А ты что собираешься делать?

— Думаю, сяду на автобус до дома. По-моему, все достопримечательности я здесь уже повидал. Я, как вернулся из зоопарка, прошел к Белому дому и вверх по Капитолийскому холму, а потом дальше к памятнику Линкольну.

— Ну и как тебе все это?

— Да знаешь, странно как-то. Пошел снег, все было во мгле и… и…

Малыш Форрест помотал головой, а по его голосу я понял, что он вот-вот заплачет.

— И что…

— Просто я по маме скучаю, вот и все…

— Твоя мама, она… Ты ведь ее не видел, правда?

— Не совсем.

— Но типа того?

— Угу, типа того. Всего на минутку. Но это была только фантазия. Я точно это знаю! Я не такой дурак, чтобы и впрямь в это поверить.

— Она тебе что-нибудь сказала?

— Угу. Она говорит, я не должен тебя забывать. Говорит, ты — это все, что у меня есть, не считая бабушки. И прямо сейчас тебе нужна моя помощь.

— Она тебе это сказала?

— Послушай, это просто фантазия. Я уже сказал. Такого не бывает.

— Как знать, — говорю. — Когда уходит твой автобус?

— Где-то через час. Пожалуй, мне лучше идти.

— Тогда желаю тебе славной поездки домой. Жаль, что тебе пришлось вот так со мной повидаться. Но, может статься, не пройдет много времени, прежде чем я отсюда выберусь.

— Тебя что, отпустить собираются?

— Может быть. Приходит тут один мужик для благотворительных бесед с заключенными. Проповедник. Он говорит, что пытается нас «реабилитировать». Еще он говорит, что наверняка сможет вызволить меня через несколько месяцев по «государственной программе рабочей амнистии» или еще по чему-то такому. Говорит, у него есть огроменный религиозный тематический парк в Каролине и чуваки вроде меня ему там ох как требуются.

— А как его зовут?

— Преподобный Джим Беккер.

Вот так и получилось, что я стал работать у преподобного Джима Беккера.

Беккер купил себе участок в Каролине, который он назвал «Святой землей», и там был самый охрененный тематический парк, какой я в своей жизни видел. У преподобного имелась жена, которую звали Тамми Фэй, похожая на куклу-пупсика, с ресницами как стрекозиные крылья и толстым слоем румян на щеках. Болталась там еще и женщина помоложе, которую звали Джессика Хан. Преподобный Беккер называл ее своей «секретаршей».

— Послушайте, Гамп, если этому невежде Уолту Диснею можно такое делать, почему мне нельзя? Это самая что ни на есть грандиозная схема. Мы привлечем почитателей Библии со всего этого чертова мира! Пятьдесят тысяч в день — а может, и больше! Каждая библейская сцена, каждая притча найдет здесь свое место! И если брать по двадцать долларов с рыла, мы заработаем миллиарды!

В этом преподобный Беккер был исключительно точен.

Там уже было более пятидесяти аттракционов, и он планировал еще больше. Людям, к примеру, приходилось проходить через рощицу, где постоянно торчал парень, одетый как Моисей, и когда они подходили поближе, он нажимал на кнопку. Та открывала клапан, и стальная трубка выстреливала огнем футов на двадцать — получался «Моисей и неопалимая купина». Как только газовый огонь разгорался, все посетители отпрыгивали назад и начинали вопить, а также охать и ахать, как будто это до смерти их напугало!

Еще там была речушка, где младенец Моисей плавал в пластиковой лодке, завернутый в полотенце — «Моисей в тростниках».

Еще там было «Разделение Чермного (ну, то есть Красного) моря», где преподобный Беккер прикинул, как сделать так, чтобы целое озеро высасывалось с обеих сторон по команде и люди шли прямо по дну, совсем как израильтяне. Дальше, когда они выбирались на другую сторону озера, их встречала целая банда уголовников, освобожденных его преподобием по «государственной программе рабочей амнистии». Одетые как армия фараона, уголовники принимались преследовать посетителей, но когда они пытались пересечь море, насосы выбрасывали всю воду назад и армия фараона позорно тонула.

Все у него там было.

Был там «Иаков в разноцветной одежде» и «История Иова». Этот самый Иов расхлебывал столько всяких разных страданий, сколько на моей памяти никто за один день не получал. Как только первая группа проходила «Разделение Чермного моря», вторая группа тут же должна была подойти к озеру, чтобы понаблюдать за тем, как Иисус обращает буханки хлеба в рыбин. Его преподобие решил, что так будет эффектней, а также прикинул способ сэкономить деньги, позволяя рыбинам жрать весь хлеб, пока они не станут достаточно жирными. Потом он продавал их посетителям в жареном виде по пятнадцать долларов за тарелку!

Там также был «Даниил во львином рву» и «Иона во чреве кита». По понедельникам, когда «Святая земля» бывала закрыта, его преподобие отдавал льва в аренду дрессировщику в местный бар за пятьдесят баксов за ночь. Там дрессировщик вместе со львом бились об заклад с людьми на предмет того, что никто не сможет одолеть льва в армрестлинге. Кит был огроменный, механический, и он чертовски славно работал, пока его преподобие не обнаружил, что Иона прячет ящик виски как раз за миндалинами кита. Всякий раз, как кит его пожирал, Иона бежал туда и в темпе наливал себе стаканюгу. К вечеру Иона уже бывал пьян как свинья, а конец наступил, когда он взялся показывать публике средний палец в тот самый момент, когда пасть кита закрывалась. Его преподобию пришлось закрыть этот аттракцион, учитывая жалобы мамаш, чьи малолетние детишки все как один показывали Ионе средний палец в ответ.

Но самым эффектным из всех аттракционов было «Вознесение Иисуса на небо». Это самое вознесение работало на какой-то штуковине, которую его преподобие называл «небесным крюком». По сути это было что-то вроде того эластичного каната, которым в обычных парках аттракционов цепляют людей за ноги, после чего они прыгают вниз. Только здесь было все наоборот. Парень в костюме Иисуса подцеплялся к такому канату, который затем вышвыривал его футов на пятьдесят в облако из напущенного специальной машиной пара — и, сказать по правде, смотрелось все это очень реалистично. Посетители также могли заплатить по десять долларов с носа, если им хотелось проделать это самим.

— Вот что, Гамп, — говорит его преподобие, — у меня на уме есть новехонький аттракцион, и я хочу, чтобы вы в нем поучаствовали. Он называется «Бой Давида с Голиафом»!

Не требовалось особого ума, чтобы понять, какая роль мне там предназначалась.

Я думал, что эта история с игрой в «Давида и Голиафа» станет простой, но она, ясное дело, простой не стала.

Перво-наперво на меня напялили громадную тунику из леопардовой шкуры, дали мне меч и копье, а также приклеили мне большую черную бороду. Все, что от меня требовалось, это реветь, рычать и вообще вести себя как последний мудозвон. И в тот самый момент, когда я принимаю самый свой лютый вид, ко мне подходит этот самый персонаж Давид в полном комплекте подгузников и начинает швыряться в меня камнями из пращи.

Давида играл тот самый псих Хинкли, который вписался в «государственную программу рабочей амнистии», заявив, что он на самом деле сумасшедший, а потому больше не должен сидеть в тюрьме. Когда он не швырялся в меня камнями, он без конца писал письма Джоди Фостер, которую называл своей «подружкой по переписке».

Вся беда была в том, что швырялся он самыми настоящими камнями, и слишком уж часто они попадали в меня — и вот что я вам скажу: это больно. Нашу сцену мы разыгрывали пять-шесть раз в день, и ко времени закрытия меня, думаю, пару дюжин раз отговаривали камнями. А Хинкли с его Джоди Фостер — ему что? Ему, похоже, это даже нравилось, но через неделю-другую я пожаловался преподобному Беккеру, что это нечестно. Я получаю все синяки и шишки. Мало того, этот мелкий придурок выбивает мне два зуба, а мне даже пальцем тронуть его нельзя.

Однако его преподобие сказал, что все идет как надо, если учитывать библейскую историю. Именно так все и было, а Библию уже не переиначить. Будь я проклят, если бы я ее не переиначил, когда бы мог, но я, понятное дело, ничего такого не сказал, учитывая мнение его преподобия. Он также сказал, что если мне это не по вкусу, то я могу отправляться обратно в тюрьму. Я страшно скучал по малышу Форресту, и по Дженни тоже, а в общем чувствовал, что меня капитально позабыли-позабросили.

Но, так или иначе, пришло время, когда я решил, что с меня довольно. В «Святой земле» как раз был большой праздник, и тематический парк ломился от посетителей. Когда толпа, привлеченная моим видом, собралась, я начал реветь, принимать свирепый вид и грозить Давиду своим копьем. Он принялся швыряться в меня камнями из пращи — и будь я проклят, если один из них не ударил меня по руке, отчего я выронил щит. Я нагнулся его подобрать, а мелкий ублюдок швырнул еще один камень, который угодил мне точно по жопе. Это было уже слишком! Человеку такого унижения просто не снести.

Короче, я заковылял к Давиду, который стоял там как дурак с тупой и самодовольной улыбочкой на физиономии, схватил его за подгузники, несколько раз крутанул, а потом отпустил. Надеюсь, куда-нибудь в сторону Джоди Фостер. Он проплыл по-над деревцами и плюхнулся в самую середину озера, где Иисус как раз мастрячил свой фокус с хлебами и рыбами.

Приводнение Давида, должно быть, вытворило что-то такое с главной приборной панелью, потому как все насосы ни с того ни с сего заработали, и Красное море начало разделяться. Без всякого предупреждения газовые сопла в неопалимой купине включились, и Моисею, который стоял к ним слишком близко, основательно подпалило жопу. Примерно в это же самое время механический кит вдруг снялся со своей стоянки и приплыл к самому берегу озера, до отказа разевая пасть и кусаясь как бешеный. Увидев такое, толпа взбунтовалась: женщины вопили, дети ревели, а мужчины драпали со всех ног. Все это привело в расстройство льва во рву Даниила — он вырвался на волю и явно сбрендил. А тут и я появился на месте событий, что вроде как еще больше добавило суматохи. Парень, который играл возносящегося на небо Иисуса, стоял там у себя, накачиваясь газировкой и ожидая начала своего действа, когда эластичный канат вдруг ухватил его за ноги и швырнул прямиком в небо. Он не был прицеплен к страховке или к чему-то типа того, а потому приземлился в самую середину павильона жареной рыбы, прямиком в большой котел с горячим жиром.

Кто-то вызвал полицию, которая вскоре прибыла и принялась колошматить людей дубинками по головам. Тем временем лев вырвался на волю и заскочил в тростник, где нешуточно удивил преподобного Беккера и Джессику Хан, которые там чем-то таким занимались, но совершенно голые. Они выскочили оттуда в самую гущу общей сумятицы, а лев во весь опор за ними погнался. Когда полиция вдоволь насладилась этим зрелищем, первое, что она сделала, это арестовала его преподобие за «непристойное поведение в общественном месте» и отволокла его в тюрьму. Последним, что он сказал, прежде чем его швырнули в мусоровозку, было:

— Гамп, ты идиот, я тебе за это голову оторву!

Глава восьмая

После этого с карьерой преподобного Беккера все было кончено. Одно зацепилось за другое, и в конечном итоге он сам отправился в тюрьму, где теперь мог круглосуточно реабилитировать заключенных, а также собственную благочестивую задницу.

Меня, судя по всему, тоже собирались вернуть в тюрьму, но вышло иначе.

До государственных средств массовой информации дошел слух о том, что в «Святой земле» разразился бунт, и невесть как моя фотография попала в газеты и на телевидение. Я уже ждал автобуса, который отвез бы нас обратно в тюрьму, как вдруг ко мне подходит какой-то чувак с бумажкой в руке и говорит, что это мой «документ об освобождении».

Одет он в шикарный костюм с подтяжками, сверкает большими зубами и отполированными ботинками, а выглядит совсем как биржевой маклер.

— Вот что, Гамп, — говорит он, — я собираюсь стать вашим «ангелом-хранителем».

Зовут его Айвен Бузовски.

Айвен Бузовски говорит, что пытался найти меня еще с тех самых слушаний на Капитолийском холме по нашему с полковником Нортом делу.

— Видели вы сегодняшние газеты, Гамп? — спрашивает Айвен Бузовски.

— Нет, сэр, не видел.

— Тогда, — говорит он, — вот это вам наверняка понравится. — Затем он вручает мне номер «Уолл-стрит джорнал». Заголовок там такой: «ПОСМЕШИЩЕ ВЫРУБАЕТ ВАЖНЫЙ ЭКОНОМИКО-ТЕМАТИЧЕСКИЙ ПАРК».

Недавно освобожденный из Вашингтонского госпиталя для сумасшедших преступников вчера впал в бешенство в небольшом городке в штате Каролина, лишая экономических перспектив несколько тысяч трудолюбивых американских граждан. Запущенная им цепочка событий вызвала разорение одного из самых уважаемых граждан Каролины.

Согласно источникам, зовут преступника Форрест Гамп. Этого человека с низким «ай-кью» связывают со схожими беспорядками в Атланте, штат Западная Виргиния, а также в других местах.

Гамп, который получил тюремный срок за неуважение к Конгрессу США, был отпущен для участия в предприятии библейской направленности, находившемся под попечительством преподобного Джима Беккера, преданного приверженца нашего американского образа жизни.

Исполняя роль гиганта Голиафа, Гамп, который, как утверждают, очень крупный мужчина, судя по всему, вчера начал развлекаться в манере, описанной властями как «неподобающая». В какой-то момент он швырнул своего коллегу, игравшего роль библейского персонажа Давида, через несколько рядов деревьев прямиком в озеро, населенное механическим китом, который, по словам властей «Святой земли», «пришел в расстройство от подобного вторжения», вскипел и стал набрасываться на посетителей.

В один из моментов общего смятения преподобный Беккер и его секретарша ворвались в заросли библейского тростника, который сорвал с них всю одежду, в результате чего они попали под полицейскую облаву, которую представитель властей квалифицировал как «неудачную».

Вот такое вот дерьмецо. Так или иначе, старина Айвен Бузовски берет обратно свою газету и обращается ко мне.

— Мне нравится ваш стиль, Гамп, — говорит он. — Тогда, до этой последней заварушки, у вас были все шансы выставить полковника Норта и президента предателями, но вы этого не сделали. Вы их покрыли и взяли на себя всю вину! Именно это я и называю подлинно корпоративным духом! Моему предприятию такой человек пригодится.

— А что это за предприятие? — спрашиваю.

— Да всякое говно покупаем и продаем — но все только на бумаге. Связи, акции, бизнес — что угодно. На самом деле мы ничего не покупаем и не продаем, но, когда мы заканчиваем говорить по телефонам и шуршать бумажками, в карманах у нас оказывается чертова уйма денег.

— Как же вам это удается?

— Очень просто, — говорит Айвен Бузовски. — Подлость, грязные штучки и тому подобное. Заглядываем людям через плечо, встаем им за спины, чтобы в карманах пошарить. Джунгли, Гамп, а я — большой тигр.

— А от меня вы чего хотите?

Айвен кладет руку мне на плечо.

— Значит так, Гамп. Я открываю новое отделение своей компании в Нью-Йорке. Называться оно будет «Отделение инсайдерной торговли». Я хочу, чтобы вы стали его президентом.

— Я? Почему?

— Благодаря вашей цельности. Надо быть очень цельным человеком, чтобы стоять там, лгать Конгрессу и получить срок за этого дурака Норта. Поймите, Гамп, вы именно тот человек, которого я искал.

— А какая будет оплата?

— Небо вам предел, Гамп! Черт, да разве вам нужны деньги?

— Всем нужны деньги, — говорю.

— Нет, я имею в виду настоящие деньги! С полдюжиной нулей на конце.

— Вообще-то мне нужно что-то зарабатывать, чтобы поддерживать малыша Форреста в школе, а в свое время оплатить его учебу в университете и всякое такое.

— Кто этот малыш Форрест? Ваш сын?

— Ну, вроде как. То есть, я отвечаю за то, чтобы о нем позаботиться.

— Боже всемогущий, Гамп, — говорит Айвен Бузовски. — За счет того, чем вы будете заниматься, вы сможете отправить его в Чоат, Андовер, училище святого Павла и Епископальную среднюю школу одновременно. А когда с этим дельцем вы закончите, он станет так богат, что сможет посылать свои подштанники в Париж, чтобы их там постирали.

Так я начал свою корпоративную карьеру.

Я еще никогда не бывал в Нью-Йорке, и вот что я вам скажу: картинка что надо!

Я и не думал, что во всем мире есть столько народу. Люди толпились на улицах и тротуарах, в небоскребах и магазинах. Шум они при этом производили просто неимоверный — клаксоны ревут, отбойные молотки молотят, сирены воют, и я не знаю, что там было еще. У меня тут же создалось впечатление, будто я попал в муравейник, где все муравьи полоумные.

Перво-наперво Айвен Бузовски отвел меня в контору своей компании. Она находилась в огроменном небоскребе рядом с Уолл-стрит. Сотни людей работали там за компьютерами. Все они носили рубашки с галстуками и подтяжками, а большинство вдобавок носило круглые очочки в роговой оправе. Кроме того, волосы у всех были гладко прилизаны и зачесаны назад. Для нормального человека они так много разговаривали по телефонам и курили сигары, что я сперва решил, будто в здании пожар.

— Вот в чем суть дела, Гамп, — говорит Айвен. — Что мы здесь делаем, так это заводим друзей среди того народа, что управляет большими компаниями. А когда мы узнаем, что они собираются получить большие дивиденды, сделать заявление о прибыли, продать свою компанию или открыть новое отделение — короче, сделать что-то такое, что повысит их цену или курс их акций, — тогда мы сами начинаем скупать их акции, прежде чем новости официально появятся в газетах и у каждого сукина сына на Уолл-стрит появится славная возможность заполучить прибыль.

— А как вы заводите тех друзей? — спрашиваю.

— Очень просто. Болтаемся в Гарвардском клубе или Йельском, а то и в Рэкет-клубе — короче, во всех тех местах, где эти дебилы обтяпывают свои делишки. Покупаем им уйму выпивки, играем в дурачков — приглашаем их пообедать, приводим им девочек, целуем им жопы — в общем, делаем все, что потребуется. Порой летим с ними в Аспен покататься на лыжах, или на Палм-бич, или еще куда-нибудь. Но вы, Гамп, насчет этого не беспокойтесь. Наши ребята знают, как управляться с этим надувательством. А все, чего я хочу от вас, это чтобы вы стали президентом. Единственная персона, перед которой вы будете отчитываться, — это я. Скажем, где-то раз в шесть месяцев или типа того.

— А о чем мне отчитываться?

— Это мы прикинем, когда придет время. А теперь давайте я покажу вам ваш кабинет.

Айвен проводит меня по коридору к огроменному угловому кабинету, где есть стол красного дерева, кожаные кресла и диваны, а на полу лежит персидский ковер. Все окна выходят на город и реку, где стоят всевозможные корабли, туда-сюда снуют пароходы, а на отдалении видна статуя Свободы, сияющая в вечернем свете.

— Ну как, Гамп? Что вы об этом думаете?

— Чудесный вид, — говорю.

— Моя задница — вот вам чудесный вид! — говорит Айвен. — Аренда этого дерьма стоит двести долларов за квадратный фут! Это первоклассная недвижимостъ, приятель! Кроме того, вашей личной секретаршей станет мисс Хаджинс. А она до смерти умопомрачительна. И все, чего я от вас хочу, это чтобы вы просто сидели здесь за столом, а когда она будет приносить вам на подпись какие-нибудь бумажки, вы просто ставили бы на них свое имя и фамилию. Вам даже не потребуется их читать — там все равно будет одна большая куча всякой чепухи и подробностей. Я всегда думал, что администраторы не должны слишком много знать о том, что происходит в их бизнесе. Вы понимаете, о чем я?

— Вообще-то не очень, — говорю. — Я, кстати говоря, угодил за свою жизнь в уйму бед, когда делал то, о чем ничего не знал.

— Насчет этого, Гамп, не волнуйтесь. Все здесь так рассчитано, чтобы ваше процветание длилось до бесконечности. Такой шанс выпадает только раз в жизни — вам и вашему сыну. — Айвен обнял меня за плечи и сверкнул широченной зубастой улыбкой. — Хотите еще о чем-нибудь спросить?

— Угу, — говорю. — Где здесь ванная комната?

— Ванная комната? Ваша ванная комната? Ну, она вот здесь, за этой дверью. Вы прикидываете, есть ли у вас тут личная ванная комната? Так?

— Не-а. Мне пописать охота.

Тут Айвен немного от меня отшатнулся.

— Должен сказать, это весьма откровенный способ об этом сообщить. Но пожалуйста, идите, мистер Гамп, — в уединение вашей личной ванной комнаты.

Так я и сделал, хотя по-прежнему сомневался, правильно ли я поступаю с этим Айвеном Бузовски. По-моему, что-то вроде этого дерьма я где-то уже слышал.

Так или иначе, Айвен ушел и оставил меня в моем личном кабинете. Большая латунная табличка на столе гласила: «Форрест Гамп, президент». Только-только я устроился в кожаном кресле и закинул ноги на стол, как входит роскошная молодая женщина. Я прикинул, что это мисс Хаджинс.

— Здравствуйте, мистер Гамп, — говорит она. — Добро пожаловать в отделение инсайдерной торговли предприятия мистера Бузовски.

Мисс Хаджинс определенно красотка — такая, что от ее вида аж зубы сводит. Высокая брюнетка с голубыми глазами и большой зубастой улыбкой. Юбка у нее такая короткая, что я не сомневался — стоит ей только чуть-чуть наклониться, и станут видны ее трусики.

— Хотите кофе или еще чего-нибудь? — спрашивает она.

— Нет, — говорю. — Впрочем, спасибо.

— Так я совсем ничего не могу для вас сделать? Как насчет кока-колы — или, быть может, виски с содовой?

— Спасибо, но я правда ничего не хочу.

— Тогда, возможно, вы захотите взглянуть на ваши новые апартаменты?

— Мои что?

— Апартаменты. Мистер Бузовски заказал вам апартаменты для жилья, поскольку вы президент отделения.

— Пожалуй, я лучше буду спать здесь, на диване, — говорю. — В смысле, раз уж тут есть ванная и все остальные дела.

— Боже мой, ни в коем случае, мистер Гамп. Мистер Бузовски попросил меня найти вам подходящие апартаменты на Пятой авеню, где можно славно поразвлечься.

— А кого я там должен буду развлекать?

— Кого угодно, — говорит мисс Хаджинс. — Скажем, через полчаса вы будете готовы отправиться?

— Я готов отправиться прямо сейчас, — говорю. — А как мы туда доберемся?

— В вашем личном лимузине, конечно.

Буквально тут же мы оказались на улице и забрались в огроменный черный лимузин. Он такой большой, что я подумал — ему даже за угол будет не завернуть. Но водитель, которого зовут Эдди, так славно им управляет, что может объехать даже машины такси, выехав на край тротуара. Через считанные минуты мы уже прибываем в мою новую квартиру, разогнав людей по всей Мэдисон-авеню. Мисс Хаджинс говорит, что мы теперь в «жилых кварталах».

Здание оказывается охрененной беломраморной штуковиной с козырьком над дверью и дворецким, одетым совсем как в одном из тех старомодных фильмов. Табличка спереди указывает, что это «Дворец Хелмсли». Пока мы приближаемся к двери, женщина в меховой шубе выходит оттуда прогулять пуделя. Она оглядывает меня с головы до ног, причем очень подозрительно, потому как на мне все еще моя рабочая одежда из «Святой земли».

Когда мы поднимаемся на восемнадцатый этаж, мисс Хаджинс открывает ключом дверь. Мы как будто входим в особняк или во что-то типа того. Там повсюду хрустальные канделябры, большие зеркала с позолотой и картины на стенах. Я вижу камины, роскошную мебель и столы с лежащими на них альбомами. Еще там библиотека, сплошь обшитая деревянными панелями, и великолепные ковры на полах. В углу находится бар.

— Хотите посмотреть вашу спальню? — спрашивает мисс Хаджинс.

Я так ошалел, что смог только кивнуть.

Мы прошли в спальню, и вот что я вам скажу: картинка была что надо. Огроменная постель, накрытая покрывалом, камин и встроенный в стену телевизор. Мисс Хаджинс говорит, что он берет сотню каналов. Ванная комната еще грандиознее — мраморный пол, застекленный душ с золочеными ручками на кранах, которые дают струи воды во все стороны. Там даже два унитаза, хотя один — какой-то странный на вид.

— Что это? — спрашиваю я, указывая на него.

— Это биде, — говорит мисс Хаджинс.

— А зачем оно? На нем даже сиденья нет.

— Э-э, почему бы вам пока просто другим не пользоваться? — говорит мисс Хаджинс. — А о биде мы потом сможем поговорить.

Согласно табличке снаружи, это здание и впрямь настоящий дворец.

— Рано или поздно, — говорит мисс Хаджинс, — полагаю, вы должны будете познакомиться с замечательной дамой, которая владеет этим зданием. Она подруга мистера Бузовски. Ее зовут Леона.

Дальше мисс Хаджинс говорит, что мы должны пойти и подобрать мне какую-то новую одежду, которая «больше подходит главе одного из отделений предприятия мистера Бузовски». Мы зашли в швейную мастерскую, которая называлась «У мистера Сквиджи», и в дверях нас встретил мистер Сквиджи собственной персоной. Это жирный, коренастый мужичок с усами совсем как у Гитлера и солидной лысиной на голове.

— Здравствуйте, мистер Гамп, — говорит он. — Я вас уже поджидал.

Мистер Сквиджи показал мне десятки костюмов, пиджаков, брюк, всевозможных образчиков тканей и материалов — галстуков, даже носков и нижнего белья. Всякий раз, как я что-то выбираю, мисс Хаджинс говорит: «Нет-нет, это не годится» — и сама выбирает что-то еще. Наконец мистер Сквиджи ставит меня перед зеркалом и начинает снимать с меня мерку для брюк.

— Мой бог, какой чудесный образчик! — говорит он.

— Вот уж действительно, — подхватывает мисс Хаджинс.

— Между прочим, мистер Гамп, с какой стороны вы одеваетесь?

— Стороны чего? — спрашиваю.

— Стороны, мистер Гамп. Одеваетесь вы справа или слева?

— Гм, — говорю я. — По-моему, это без разницы. Я, знаете ли, просто одеваюсь.

— Но видите ли, мистер Гамп…

— Просто оденьте его для обеих сторон, — говорит мисс Хаджинс. — Человек вроде мистера Гампа, мне думается, куда хочет, туда и поворачивается.

— Совершенно верно, — говорит мистер Сквиджи.

На следующий день Эдди заехал за мной в лимузине, и я отправился в контору. Я как раз добрался до своего кабинета, когда Айвен Бузовски приходит туда и говорит:

— Через некоторое время давайте вместе отведаем ленч. Мне нужно кое с кем вас познакомить.

Все оставшееся утро я подписывал бумаги, которые приносила мисс Хаджинс. Должно быть, я подписал штук двадцать или тридцать, и хотя на некоторые я даже вроде как смотрел, я не понял из них ни слова. Через час-другой в животе у меня заурчало, и я стал думать о креветках по-креольски, которые готовила моя мама. Моя добрая старая мама.

Очень скоро Айвен приходит и говорит, что настало время для ленча. Лимузин отвез нас в ресторан под названием «Четыре времени года», и нас пригласили за столик, где уже сидит высокий костлявый парень в костюме и с волчьим выражением на физиономии.

— Итак, мистер Гамп, — говорит Айвен Бузовски, — я хочу, чтобы вы познакомились с одним моим другом.

Парень встает и жмет мне руку.

Зовут его Майк Маллиган.

Майк Маллиган, судя по всему, биржевой маклер, у которого с мистером Бузовски какое-то дело. Майк Маллиган занимается тем, что он называет «мусорными связями», хотя мне никак не взять в толк, кому захочется связываться с какой-то там кучей мусора. Тем не менее впечатление у меня создается такое, что Майк Маллиган — большая шишка.

После того как Айвен и Майк немного поболтали, они обратились ко мне.

— Как насчет того, мистер Гамп, — говорит Айвен Бузовски, — если вот этот самый Майк будет время от времени вам звонить? Он будет говорить вам название компании, и когда он будет это делать, я хочу, чтобы вы это название записывали. Он будет очень аккуратно произносить название, так что никаких ошибок вы не допустите. Когда вы его запишете, отдавайте название компании мисс Хаджинс. Она будет знать, что с ним делать.

— Да? — спрашиваю. — А это зачем?

— Чем меньше вы будете знать, тем для вас лучше, — говорит Айвен. — Мы с мистером Маллиганом порой оказываем друг другу услуги. Мы обмениваемся между собой кое-какими секретами — вы понимаете, что я имею в виду?

Тут он заговорщически мне подмигивает. Что-то во всей этой истории мне не нравится, и я собираюсь об этом сказать, но как раз тут Айвен подбрасывает мне большие новости.

— Теперь, Гамп, я вот о чем думаю. Вам требуется достойное жалованье. У вас должно быть достаточно денег, чтобы содержать вашего сына в школе. Кроме того, вам и самому необходимо занять устойчивое финансовое положение. Так что я думаю, скажем, о двухстах пятидесяти тысячах в год. Ну, как это вам?

Тут я совсем обалдеваю. Да, в свое время я заработал немного денег, но то, о чем говорит Айвен, это слишком много для идиота вроде меня. А потому я несколько секунд об этом размышляю, после чего просто киваю головой.

— Порядок, — говорит Айвен Бузовски. — Тогда по рукам.

А мистер Маллиган, тот просто как Чеширский Кот ухмыляется.

Несколько месяцев спустя мои административные обязанности набирают полный размах. Я подписываю бумаги как сумасшедший — объединения, приобретения, закупки, распродажи, двойные опционы. В один прекрасный день я сталкиваюсь с Айвеном Бузовски в коридоре, а тот хихикает себе под нос.

— Ну вот, Гамп, — говорит он, — сегодня как раз такой денек, какие мне нравятся. Мы все-таки купили пять авиалиний. Я изменил названия двух из них и напрочь закрыл три остальных. Эти сукины дети пассажиры хрен узнают, что за чертовщина с ними творится! Их задницы пристегнут к стальному цилиндру длиной в городской квартал и выстрелят в воздух со скоростью шестьсот миль в час. А когда они сядут, окажется, что они уже даже не на той же самой авиалинии, что во время старта!

— Прикидываю, они сильно удивятся, — говорю я.

— Они даже вполовину так не удивятся, как те дубины, что полетят на тех авиалиниях, которые я закрыл! — Айвен хихикает. — Мы радировали пилотам приказы приземляться немедленно, на самое ближайшее поле, а там выкидывать ублюдков наружу. Некоторые мудозвоны будут думать, что направляются в Париж, а их опустят холодненькими в Туле, что в Гренландии. А тех, кто купил билеты до Лос-Анджелеса, высадят в какой-нибудь дыре вроде Монтаны, Висконсина или чего-то вроде того!

— Разве они не взбесятся? — спрашиваю.

— А насрать на них, — говорит Айвен, махая рукой. — Вот о чем идет речь, Гамп! Подлый капитализм! Старое доброе кидалово! Мы, пожарная команда, должны настращать людей, а когда они не смотрят, от души пошарить у них в карманах. Вот, мой мальчик, вот в чем вся суть!

Так все и шло — я подписывал бумаги, а Айвен и Майк Маллиган покупали и продавали. Тем временем я начинал входить во вкус шикарной жизни в Нью-Йорке. Я ходил на бродвейские постановки, в частные шубы и на благотворительные бенефисы в «Таверне на газоне». Похоже, дома в Нью-Йорке никто не готовил, а все отправлялись в рестораны и ели там загадочную пищу, стоившую никак не меньше новехонького костюма. Впрочем, для меня это ничего не значило, потому как я зарабатывал такую уйму денег. Мисс Хаджинс стала моей «спутницей» в подобных делах. Она говорит, что Айвену Бузовски желательно, чтобы я «держал марку», и это действительно так. Каждую неделю я упоминался в колонке газетных сплетен, и много раз там также бывала моя фотография. Мисс Хаджинс говорит, что в Нью-Йорке есть три газеты — «газета для умных», «газета для тупых» и «газета для дураков». Однако, говорит мисс Хаджинс, все, кто хоть что-то из себя представляет, читают все три, если хотят узнать, где они оказываются.

Однажды вечером мы посетили большой благотворительный бал, и мисс Хаджинс собиралась высадить меня у Хелмсли, прежде чем Эдди отвезет ее домой. Но на этот раз она говорит, что хотела бы подняться в мои апартаменты и «выпить на ночь стаканчик». Я задумался, зачем это ей, но негоже отказывать даме, а потопу мы поднялись.

Как только мы оказываемся в апартаментах, мисс Хаджинс включает «хай-фай», подходит к бару и наливает себе выпивку. Чистый виски. Затем она сбрасывает туфельки и плюхается на диван, слегка откидываясь назад.

— Почему бы вам меня не поцеловать? — спрашивает она.

Я подошел и чмокнул ее в щеку, но она хватает меня и тянет к себе.

— Вот, Форрест, я хочу, чтобы вы это понюхали. — Она берет какую-то склянку и высыпает себе на ноготь большого пальца тонкий белый порошок.

— Зачем? — спрашиваю.

— Затем, что вам от этого станет лучше. От этого вы почувствуете себя могущественным.

— А зачем мне себя так чувствовать?

— Просто сделайте это, — говорит мисс Хаджинс. — Всего один раз. Если вам не понравится, второй раз вам этого делать не придется.

Я не очень хотел, но это казалось довольно безвредным, понимаете? Всего-навсего чуточка белого порошка. А потому я нюхнул. И расчихался.

— Я уже давно ждала этого часа, Форрест, — говорит мисс Хаджинс. — Я вас хочу.

— Правда? — говорю. — А я думал, у нас вроде как рабочие взаимоотношения.

В общем, я не знал, что мне делать. Я хочу сказать, я всегда слышал, что неправильно связываться с людьми, с которыми ты работаешь. «Не сри, где живешь» — так обычно говаривал лейтенант Ден. Но в этот момент я совсем смутился. Мисс Хаджинс определенно была красавицей, а я уже давно не был с женщиной, хоть с красавицей, хоть с какой… И в конце концов негоже отказывать даме. Поэтому я сделал все отговорки, на которые у меня только нашлось время, а следующее, что я понял, это что мы с мисс Хаджинс уже лежим в постели.

Когда все закончилось, мисс Хаджинс закурила сигарету, оделась и ушла, а я остался один. Она зажгла огонь в камине, и поленья попыхивали тускло-оранжевым, но чувствовал я себя совсем не так хорошо, как мне полагалось, а вроде как одиноким и напуганным. Я лежал и раздумывал о том, куда идет моя жизнь в Нью-Йорке. И вот я там лежу, глазея на камин — ёксель-моксель, а там, в языках пламени вдруг появляется лицо Дженни.

— Привет, здоровила, — говорит она. — Думаю, теперь ты собой гордишься.

— Ну уж нет, извиняюсь, — говорю я ей. — На самом деле я собой не горжусь. Перво-наперво я совсем не хотел забираться в постель с мисс Хаджинс.

— Я не об этом, Форрест, — говорит Дженни. — Я никогда и не ожидала, что ты не станешь спать с другой женщиной. Ты мужчина. У тебя есть свои потребности. Дело не в этом.

— А в чем тогда?

— В твоей жизни, дуболом. Что ты здесь делаешь? Когда ты последний раз с малышом Форрестом время проводил?

— Ну, я звонил ему несколько недель назад. Я послал ему денег…

— И ты думаешь, этого достаточно? Просто послать деньги и сделать несколько телефонных звонков?

— Нет… но что мне было делать? Где я достану денег? Кто даст мне работу? Айвен мне здесь уйму долларов платит.

— Да? А за что? Есть у тебя хоть какое-то понятие, что за бумаги ты здесь каждый день подписываешь?

— Мне это не полагается, Дженни, — так мистер Бузовски сказал.

— Ну да. Я так прикидываю, ты должен самым тяжким способом это выяснить. И еще мне думается, у тебя нет никакого представления о том, что за дрянь ты только что себе в нос засунул.

— Честно говоря, нет.

— Но ты все-таки это сделал — совсем как всегда. Знаешь, Форрест, ты, может, и не самый смышленый парень в городе, но и не насколько тупой, как можно судить по некоторым твоим поступкам. Я знала тебя всю жизнь. Твоя беда в том, что ты обычно просто не думаешь… Понимаешь, что я имею в виду?

— Вообще-то я вроде как надеялся, что ты мне тут немного поможешь.

— Я уже сказала тебе, Форрест, — не всякий раз моя очередь за тобой присматривать. Ты должен сам начать оглядываться по сторонам. А пока ты будешь это делать, ты смог бы уделить чуть больше внимания малышу Форресту. Мама уже стареет, и ей со всем не управиться. Таким мальчикам, как малыш Форрест, в жизни нужен отец.

— Где? — спрашиваю. — Здесь? Ты хочешь, чтобы я перевез его на эту свалку? Может, я и тупой, но я все-таки вижу, что это не то место, где должен расти мальчик. Все здесь или бедные, или богатые — и ничего между. У этих людей, Дженни, нет никаких ценностей. Только и разговоров, что про деньги и прочее дерьмо — а еще чтобы твою задницу в газетных колонках показали.

— Ага, и в самой гуще всего этого дела ты, верно? То, что ты описываешь, — только одна сторона жизни этого города, которую ты видишь. Может статься, есть и другая. Люди повсюду довольно схожи.

— Я делаю то, что мне велят, — говорю.

— А как насчет того, чтобы поступать правильно?

На это у меня нет ответа, и внезапно лицо Дженни начинает пропадать из камина.

— Эй, погоди минутку, — говорю я. — Мы же только начали все улаживать… не уходи сейчас… еще всего пару минуток…

— Увидимся позже, — говорит Дженни, а потом ее уже нет.

Я сел на кровати, и слезы подступили у меня к глазам. Никто не понимает, что со мной творится — даже Дженни. Мне хотелось натянуть себе на голову простыню и вообще не вставать, но через некоторое время я встал, оделся и отправился в контору. На столе мисс Хаджинс уже оставила целую киту бумаг мне на подпись.

В общем, я знал, что Дженни права в одном. Я должен был провести какое-то время с малышом Форрестом, а потому организовал все так, чтобы он прибыл в Нью-Йорк на несколько дней на каникулах. Малыш Форрест прилетел в пятницу, и Эдди подъехал за ним в аэропорт в моем лимузине. Я подумал, это произведет на него впечатление. Но не произвело.

Он вошел в мой кабинет в рабочем комбинезоне и футболке, быстро огляделся и выдал свое мнение:

— Лучше бы я на свиноферму вернулся.

— Это еще почему? — спрашиваю.

— А что во всем этом хорошего? — говорит малыш Форрест. — Да, панорама у тебя тут классная. Но что с того?

— Я тут себе на жизнь зарабатываю, — говорю я.

— А что ты делаешь?

— Бумаги подписываю.

— И ты до конца жизни собираешься этим заниматься?

— Не знаю. Так, по крайней мере, можно по счетам платить.

Малыш Форрест качает головой и подходит к окну.

— А вон там что за штуковина? — спрашивает он. — Статуя Свободы?

— Угу, — говорю. — Она самая.

Мне все никак не выкинуть из головы, насколько же он подрос. Ростом малыш Форрест уже футов пять, и он определенно симпатичный молодой человек со светлыми волосами и голубыми глазами как у Дженни.

— Хочешь съездить на нее посмотреть?

— На кого?

— На статую Свободы?

— Да, пожалуй, — говорит он.

— Вот и хорошо. Потому что я на эти несколько дней уже для нас экскурсию по городу организовал. Мы тут все достопримечательности повидаем.

Так мы и сделали. Мы проехали по Пятой авеню, чтобы посмотреть магазины, а дальше направились к статуе Свободы. Потом мы залезли на самую верхушку Эмпайр-стейт-билдинг, где малыш Форрест сказал, что хочет что-нибудь оттуда швырнуть, чтобы посмотреть, как долго это будет падать на землю. Но я ему этого не позволил. Мы доехали до могилы Гранта и отправились дальше по Бродвею, где какой-то человек бегал голышом, а потом заглянули в Центральный парк, но ненадолго, учитывая, сколько попрошаек там ошивалось. Дальше мы проехали на подземке и вышли рядом с отелем «Плаза», где остановились выпить кока-колы. Наружу вылез счет, и там стояло двадцать пять долларов.

— Да это черт знает что, — говорит малыш Форрест.

— Я так прикидываю, что могу себе это позволить, — говорю я, но он лишь качает головой и идет к машине. Я вижу, что малыш Форрест не так уж славно проводит время, но что мне с этим поделать? Он не хочет смотреть никаких постановок, а магазины «ФАО-Шварц» только его утомляют. Тогда я взял его в музей Метрополитан, и на какое-то время он вроде как заинтересовался гробницей царя Тута, но затем сказал, что это просто куча старого мусора, и мы снова оказываемся на улице.

Я высадил его у апартаментов и вернулся в контору. Когда мисс Хаджинс принесла мне еще одну кипу бумаг на подпись, я спросил у нее, что мне делать.

— Быть может, ему захочется увидеть каких-нибудь знаменитостей?

— А где мне их найти?

— Есть только одно место в городе, — говорит она. — Ресторан «У Элайн».

— А что это за место? — спрашиваю.

— Вы должны его увидеть — только тогда поверите, — отвечает мисс Хаджинс.

Так мы отправились в ресторан «У Элайн».

Мы прибыли туда ровно в пять часов, учитывая, что именно в это время большинство людей ужинает, но в ресторане «У Элайн» было хоть шаром покати. Это оказалось совсем не то место, которое я ожидал увидеть; сказать, что там ничего особенного, — значит ничего не сказать. Там болталось несколько официанток, а в самом конце стойки бара сидела крупная, приятная на вид дама, занимаясь какой-то бумажной работой.

Пока малыш Форрест ждал у двери, я подошел, представился и сказал ей, зачем я здесь.

— Отлично, — говорит Элайн, — но вы прибыли немного рановато. Большинство народа только часиков через пять-шесть здесь показывается.

— Что? Они едят где-то еще, а потом приходят сюда? — спрашиваю.

— Нет, дурачок. Они все на приемах с коктейлями, представлениях, открытиях и тому подобном. Это заведение — для позднего вечера.

— А вас не затруднит, если мы тут устроимся и немного поедим?

— Да пожалуйста.

— А вы примерно представляете себе, какие знаменитости смогут попозже здесь появиться? — спрашиваю.

— Думаю, те же, что и обычно: Барбра Стрейзанд, Вуди Аллен, Курт Воннегут, Джордж Плимптон, Лорен Бэколл. И кто знает, быть может, Пол Ньюмен или Джек Николсон сейчас в городе.

— Они все сюда приходят?

— Иногда приходят. Но послушайте, есть одно правило, и вы не должны его нарушать. Нельзя подходить к столикам этих знаменитостей и как-то их раздражать. Никакой фотосъемки, никакой звукозаписи, вообще ничего такого. В общем, вы просто сидите вон за тем большим круглым столом. Он называется «семейный стол», и, если какие-то знаменитости входят и никаких других распоряжений не делают, я сажаю их туда, и вы можете с ними поговорить.

Так мы с малышом Форрестом и сделали. Мы съели весь ужин и десерт, а затем еще десерт, но к Элайн к тому времени прибыла лишь небольшая кучка людей. Я понимаю, что малышу Форресту все это уже надоело, но также прикидываю, что это мой последний шанс поразить его Нью-Йорком. Как раз в тот момент, когда он уже буквально корчится за столом, желая уйти, дверь открывается и в ресторан входит не кто иная, как Элизабет Тейлор.

После этого заведение начало очень быстро наполняться. Брюс Уиллис, Дональд Трамп и кинозвезда Шер. Понятное дело, входит Джордж Плимптон со своим приятелем, неким мистером Спинелли, а также писатель Уильям Стайрон. Вуди Аллен прибывает с целой свитой — и то же самое писатели Курт Воннегут, Норман Мейлер и Роберт Лэдлем. Там были всевозможные красивые люди в дорогих одеждах и мехах. Про некоторых из них я читал в газетах и все пытался объяснить малышу Форресту, кто они такие.

К несчастью, у всех у них, похоже, другие планы, и садятся они друг с другом, а не с нами. Через какое-то время Элайн подходит и садится — думаю, чтобы мы себя такими одинокими не чувствовали.

— Думаю, сегодня у них легкая холостяцкая вечеринка, — говорит она.

— Угу, — говорю. — Но если нам нельзя с ними поговорить, может, вы нам расскажете, о чем они друг с другом толкуют? Просто чтобы дать малышу Форресту представление, о чем знаменитости разговаривают.

— О чем они разговаривают? — переспрашивает Элайн. — Ну, кинозвезды, могу себе представить, обычно о самих себе говорят.

— А как насчет писателей? — спрашиваю.

— Писатели? — говорит она. — Гм. Эти всегда говорят примерно об одном и том же — о бейсболе, деньгах и задницах.

Примерно в этот момент дверь открывается и входит какой-то чувак. Элайн тут же манит его к «семейному столу», чтобы он с нами сел.

— Итак, мистер Гамп, я хочу, чтобы вы познакомились с мистером Томом Хэнксом, — говорит она.

— Рад с вами познакомиться, — говорю я и представляю его малышу Форресту.

— А я вас по телевизору видел, — говорит малыш Форрест.

— Вы актер? — спрашиваю.

— Как пить дать, — говорит Том Хэнкс. — А вы кто?

Тогда я рассказываю ему самую малость про свою пеструю карьеру. Том Хэнкс немного послушал, а потом говорит:

— А знаете, мистер Гамп, вы определенно чувак любопытный. Похоже, кто-то должен о вашей жизни фильм снять.

— Не-е, — говорю. — Никого такая глупость не заинтересует.

— Как знать, — говорит Том Хэнкс. — Люди говорят: «Жизнь — она вроде коробки с шоколадками». Между прочим, у меня тут как раз под рукой коробка с шоколадками. Не хотите ли немного купить?

— Не-е, — говорю. — Я к шоколаду не особо. Но все равно спасибо.

Том Хэнкс как-то странно на меня смотрит.

— А я всегда говорю: «Если человек дурак, то и вид у него дурацкий». — С этими словами он встает и направляется к другому столику.

На следующее утро в конторе Айвена Бузовски начинается нешуточный переполох.

— Ах, боже мой! Ах, боже мой! — вопит мисс Хаджинс. — Мистера Бузовски арестовали!

— Кто арестовал? — спрашиваю.

— Полиция! — орет она. — Кто же еще людей арестует? Они его в тюрьму забрали!

— А что он сделал?

— Инсайдерная торговля! — заходится мисс Хаджинс. — Его обвинили в инсайдерной торговле!

— Но ведь я президент отделения инсайдерной торговли, — говорю. — Почему же меня не арестовали?

— Это еще не поздно сделать, большая шишка. — Голос принадлежит здоровенному, уродливому на вид детективу, который стоит в дверном проходе. За ним — два легавых в форме.

— Теперь идем с нами подобру-поздорову — и никаких проблем.

Я сделал, как он сказал, но его последние слова оказались чистейшим враньем.

Так меня опять в тюрьму посадили. Я должен был понимать, что все это не может продлиться вечно, но никак не ожидал, что это станет таким большим делом. Арестовали не только Айвена Бузовски. В тюрьму также бросили Майка Маллигана и множество другого народа из этого бизнеса. Мисс Хаджинс тоже посадили под замок как «важного свидетеля». Мне позволили сделать один звонок, а потому я позвонил малышу Форресту в Хелмсли и сказал, что к ужину домой не приду. Я просто не мог ему сказать, что его папашу опять в тюрягу загнали.

Айвен сидел в соседней со мной камере, и выглядел он к моему удивлению совершенно спокойным.

— Ну вот, Гамп, — говорит он. — Теперь, по-моему, настала пора провести ваше представление с дрессированным медведем.

— Угу, а что это такое?

— Просто делайте то, что вы делали для полковника Норта — лгите, покрывайте, берите на себя вину.

— Чью вину?

— Да мою, дубина! А чего ради, черт возьми, я сделал вас президентом отделения инсайдерной торговли? Ради ваших мозгов и внешней привлекательности? Ради того, чтобы вы взяли на себя весь жар в подобном случае — вот зачем я вас нанял.

— Гм, — говорю. Я должен был понять, в чем тут подвох.

Следующие несколько дней добрая сотня полицейских, адвокатов и следователей допрашивает меня насчет всевозможных финансовых агентств. Но я ничего им не говорю. Я просто держу свой большой рот на замке, и это капитально их обламывает, но ничего поделать они не могут. Их там такая уйма, что я уже не разбираю, кто из них представляет меня, мистера Бузовски и Майка Маллигана, а кто против нас. Хотя мне это без разницы. Я молчу как моллюск.

В один прекрасный день тюремный охранник приходит и говорит, что ко мне есть посетитель.

Когда я пришел в помещение для визитов, это оказался малыш Форрест.

— Откуда ты узнал? — спрашиваю.

— Как я мог не узнать? Про тебя писали во всех газетах, и по телевизору тоже показывали. Говорят, это крупнейшая заваруха со времен нефтяного скандала в Типот-Доуме.

— Со времен чего?

— А, проехали, — говорит он. — Короче, мне в конце концов пришлось встретиться с миссис Хелмсли, про которую ты говорил, что она вся такая милая.

— В самом деле? Ну как, она хорошо о тебе заботится?

— Еще как — вышвырнула меня на улицу.

— Чего-чего?

— Вышвырнула нас на улицу вместе со всеми вещами. Сказала, мол, не потерпит, чтобы в ее отеле проживал мошенник.

— Так как же ты теперь?

— Я устроился мыть тарелки.

— Ну, у меня в банке есть кое-какие деньги. Где-то в моих вещах есть чековая книжка. Можешь ею воспользоваться, чтобы найти себе жилье, пока не вернешься домой. Там даже может хватить, чтобы забрать меня отсюда под залог.

— Ладно, сделаю, — говорит он. — Но похоже, что на этот раз ты капитально влип.

В этом малыш Форрест, судя по всему, прав.

После того как выкуп был заплачен, мне позволили пока что выйти на свободу. Но недалеко. Мы с малышом Форрестом сняли квартиру в доме без лифта, полном преступников, нищих и проституток.

Малышу Форресту интересно было знать, что я собираюсь делать, когда состоится суд, но по правде, я сам этого не знал. В смысле, меня наняли, чтобы взять на себя вину, а есть определенное достоинство в том, чтобы сделать то, что ты должен. С другой стороны, мне вроде как не казалось справедливым проводить остаток жизни за решеткой, тогда как Айвен Бузовски и Майк Маллиган будут и дальше наслаждаться всеми прелестями роскошной жизни. В один прекрасный день малыш Форрест напрямую меня об этом спросил.

— Знаешь, — говорит он, — я был бы не прочь снова смотаться к статуе Свободы. Мне вроде как та поездка понравилась.

Так мы и сделали.

Мы сели на экскурсионный катер до статуи, и вся она была такая славная и сияющая в предвечернем солнце. Затем мы остановились и прочли надпись про «усталых, бедных и страждущих, мечтающих о свободе». Дальше мы поднялись на верхушку факела и посмотрели оттуда через залив на Нью-Йорк и на его небоскребы, которые, казалось, уходили прямиком в облака.

— Так собираешься ты их сдать или нет? — спрашивает малыш Форрест.

— Кого сдать?

— Айвена Бузовски и Майка Маллигана.

— Не знаю… А что?

— А то, что тебе лучше об этом подумать и принять решение, — говорит он.

— Я уже думал об этом… и просто не знаю, что делать.

— Предательство — не очень хорошая штука, — говорит малыш Форрест. — Полковника Норта ты не предал…

— Ага. И посмотри, куда меня это завело. Меня опять в консервную банку упаковали.

— Точно, и я снес за это кучу насмешек в школе. Но я, наверное, снес бы еще больше, если бы ты его сдал.

В этом малыш Форрест, пожалуй, прав. Я просто стоял там на самом верху статуи Свободы, прикидывая и размышляя — что вообще-то не моя специальность. Еще я тревожился — что как раз моя специальность. Наконец я покачал головой.

— Порой, — говорю, — человеку приходится поступать правильно.

Так или иначе, время нашего суда наконец настало. Нас согнали в большой федеральный зал, где прокурором был мистер Гугульянти. На вид он вроде мэра или чего-то в таком духе. Весь мрачный, неприятный, а обращается к нам так, как будто мы его родную мать топором зарубили или еще что похлеще.

— Ваша честь, дамы и господа присяжные, — говорит мистер Гугульянти, — эти три человека — самые отвратительные преступники, какие вообще существуют на свете! Они виновны в краже ваших денег — повторяю, ВАШИХ денег — причем лично!..

Дальше — больше.

Он принимается обзывать нас мошенниками, ворами, лжецами, обманщиками. Наверняка он бы нас мудозвонами и пидорасами тоже назвал, если бы мы в зале суда не были.

Наконец, когда мистер Гугульянти заканчивает вымазывать нас дегтем и обваливать в перьях, наступает наш черед защищаться. Первый свидетель, который занимает свое место, — это Айвен Бузовски.

— Мистер Бузовски, — спрашивает его наш адвокат, — виновны ли вы в инсайдерной торговле?

Нас, между прочим, представляла крупнейшая нью-йоркская адвокатская контора Дьюи, Скрюама и Хоу.

— Я абсолютно, решительно и на все сто процентов невиновен, — говорит мистер Бузовски.

— Тогда, если вы этого не делали, кто же этим занимался? — спрашивает адвокат.

— Вот он, мистер Гамп, — говорит Айвен. — Я нанял его как главу отделения инсайдерной торговли и дал ему инструкции положить конец всякой инсайдерной торговле, с тем чтобы улучшить репутацию моей компании. А он что делает? Он немедленно приступает к мошенничеству…

Айвен Бузовски какое-то время продолжает в том же духе и рисует мою картинку, черную, как задница у бобра. Я «несу полную ответственность» за все эти делишки, говорит он. А от него я держал все в секрете, чтобы самому побольше обогатиться. Его линия такова, что ни о чем нелегальном он даже ведать не ведает.

— Помилуй бог его грешную душу! — заканчивает Айвен Бузовски свою речугу.

Дальше наступает черед Майка Маллигана. Он свидетельствует, что я звонил ему с намеками на курс акций, но он понятия не имеет о том, что я самый главный в инсайдерной торговле и все такое прочее. К тому времени, как они закончили, я прикидываю, что моя песенка спета, и мистер Гугульянти хмуро поглядывает на меня от своего стола.

Наконец приходит моя пора занять свидетельское место.

— Мистер Гамп, — говорит мистер Гугульянти, — чем именно вы занимались, прежде чем стать президентом отделения инсайдерной торговли в компании мистера Бузовски?

— Я был Голиафом, — отвечаю я.

— Простите, кем-кем?

— Голиафом. Ну, знаете, таким гигантским чуваком из Библии.

— Вам следует помнить, мистер Гамп, что здесь законный суд. Не дурачьте закон, мистер Гамп, иначе закон в ответ вас одурачит. Это я вам гарантирую.

— Я не шучу, — говорю я. — Это было в «Святой земле».

— Мистер Гамп, вы что, псих?

Тут наш адвокат вскакивает.

— Мои возражения, ваша честь! Прокурор оскорбляет свидетеля!

— Вообще-то, — говорит судья, — ведет он себя и впрямь как психованный. Заявляет, что он Голиаф и все такое. Думаю, в данном случае я должен потребовать провести психиатрическое обследование мистера Гампа.

Так они и сделали.

Меня отвезли в какую-то безумную психушку или еще что-то в таком духе, где все доктора собираются и начинают колотить меня резиновыми молоточками по коленкам. Этот опыт мне, понятное дело, уже знаком. Дальше мне дают для решения какие-то головоломки, задают уйму вопросов, подсовывают всякие разные тесты, а уже под конец, словно им мало показалось, опять принимаются колошматить меня по коленкам своими молоточками. После этого меня доставляют обратно на свидетельское место.

— Мистер Гамп, — говорит судья, — заключение психиатров по вашему поводу оказалось именно таким, какого я ожидал. Там говорится, что вы «официально признанный идиот». Я отвергаю возражение адвоката! Прокурор, вы можете продолжать!

В общем, мне опять начинают задавать кучу вопросов насчет того, какова моя роль во всем этом мошенничестве с инсайдерной торговлей. За нашим столом Айвен Бузовски и Майк Маллиган ухмыляются точно Чеширские коты.

Я признал, что подписывал все бумаги и время от времени звонил Майку Маллигану, а когда я это делал, я не говорил ему, что это сделка в рамках инсайдерной торговли, а просто намек. Наконец мистер Гугульянти говорит:

— Итак, мистер Гамп, теперь вы, судя по всему, просто хотите признаться в том, что вы и только вы один являетесь в данном деле преступником, и тем самым избавить суд от всех проблем, связанных с доказательством этого факта. Разве не так?

Я просто посидел там минуту-другую, оглядывая зал суда. Судья наблюдает за мной с откровенным предвкушением на физиономии; мистер Бузовски и мистер Маллиган откинулись на спинки стульев, сложив руки на груди и самодовольно улыбаясь; а наши адвокаты кивают мне валять дальше и кончать с этим делом. Далеко на галерке я заметил малыша Форреста — и лицо у него вроде как обиженное. Я прикинул, он уже знает, что я собираюсь делать и что я это сделаю.

Тогда я тяжко вздыхаю и говорю:

— Угу. Пожалуй, вы правы — я виновен. Виновен в подписании бумаг — но это все.

— Возражаю! — кричит наш адвокат.

— На каком основании? — спрашивает судья.

— Э-э, ведь мы только что установили, что этот человек — официальный идиот. Так как же он может давать показания о том, кем он был, а также был он виновен или нет?

— Возражение отклоняется, — говорит судья. — Я желаю услышать, что он хочет нам рассказать.

Тут-то я им все и поведал.

Изложил всю историю — про то, как был Голиафом, про беспорядки в «Святой земле», про то, как мистер Бузовски избавил меня от новой отсидки в тюрьме, про все его инструкции насчет подписания бумаг, — про то, чтобы их не читать, — и наконец про то, какой же я несчастный идиот, который ни шиша не знал, что там вокруг него творится.

Сводилось все это к тому, что я сдал мистера Бузовски и мистера Маллигана.

Когда я закончил, в зале настоящее светопреставление началось. Все адвокаты стоя выкрикивали возражения. Айвен Бузовски и Майк Маллиган прыгали как макаки, во всю мощь своих легких крича о том, что я паршивый, грязный, двуличный, неблагодарный, лживый доносчик. Судья барабанил своим молотком, призывая всех к порядку, но без толку. Затем я взглянул на малыша Форреста и в тот же самый миг понял, что принял верное решение. А еще я решил, что, как бы там все ни вышло, я больше не буду брать на себя вину — ничью, нигде, никогда — и точка.

Порой, как я уже сказал, человеку приходится поступать правильно.

Глава девятая

Какое-то время казалось, что меня сняли с крючка, но, понятное дело, все вышло не так.

Вскоре после моего признания Айвена Бузовски и Майка Маллигана отволокли в тюрьму. Судья выдал им на полную катушку да еще швырнул им вслед большой свод законов, который угодил Бузовски точно по голове. А на следующий день в мою дверь постучали. За дверью стояли два сотрудника военной полиции в сияющих черных шлемах и со здоровенными дубинками в рукавицах.

— Рядовой первого класса Гамп? — говорит один.

— Это моя фамилия.

— Тогда вы должны пойти с нами, учитывая, что вы находитесь в самовольной отлучке из армии Соединенных Штатов.

— В самовольной отлучке? — говорю. — Да как это может быть? Я же в тюрьме сидел!

— Ага, — говорит он. — Мы все об этом знаем. Но ваш срок службы длится еще два года — именно на такие условия вы подписались с полковником Нортом. Мы искали вас повсюду, пока не увидели в газетах на этом процессе по делу Бузовски.

Сотрудник военной полиции вручает мне номер «Нью-Йорк Пост» с заголовком, который гласит: «ТУПИЦА СДАЕТ ДВУХ КРУПНЫХ ФИНАНСИСТОВ».

Человек, чей «ай-кью» был определен как «70 с небольшим», оклеветал вчера двух наиболее популярных субъектов данной газеты, что имело результатом их приговор к длительному сроку тюремного заключения.

Форрест Гамп, которого источники, близкие к «Пост», описали как «тупого как пробка», свидетельствовал перед федеральным судьей в Манхэттене о том, что при своих способностях он, будучи президентом отделения инсайдерной торговли предприятия мистера Бузовски, не имел абсолютно никакого представления о какой-либо инсайдерной торговле в компании.

Гамп, который, судя по всему, составил себе весьма пеструю карьеру в качестве продавца энциклопедий, изобретателя, инженера по обработке животных отходов, а однажды даже шпиона правительства США, не был в тот момент доступен для комментария. Он также не был обвинен в ходе судебного процесса, который продлился несколько недель.

— И что вы намерены со мной сделать? — спрашиваю.

— Скорее всего, вас посадят в карцер, пока не прикинут, что с вами делать дальше, — говорит сотрудник ВП.

К этому времени малыш Форрест как раз подходит сзади, пытаясь понять, что происходит.

— Кто это? — спрашивает ВП. — Это ваш пацан?

Я ничего не сказал, и малыш Форрест тоже. Он лишь сверкал глазами на ВП.

— Вы не оставите меня с ним на минутку? — говорю. — Я не сбегу, ничего такого.

— Да, пожалуй, это возможно. Мы будем здесь, за дверью. Только без глупостей.

Истинная правда заключалась в том, что никаких глупостей у меня в тот момент на уме и впрямь не было. Я закрыл дверь и усадил малыша Форреста на диван.

— Послушай, — говорю, — эти ребята пришли забрать меня назад в армию, и я должен с ними идти, понимаешь? А потому я хочу, чтобы ты сел на автобус до дома и был готов начать учебу в школе, когда она откроется. Усек?

Парнишка уставился на свои ботинки и не смотрел на меня, но молча кивнул.

— Мне очень жаль, — говорю, — но порой так все получается.

Он снова кивнул.

— Послушай, — говорю я ему, — я попытаюсь что-нибудь придумать. Я поговорю с полковником Нортом. Они не станут вечно держать меня в карцере. Я со всем этим разберусь, а потом мы составим план.

— Ну да, — говорит малыш Форрест, — у тебя всегда уйма великих планов, разве нет?

— Да, я допускал ошибки. Но что-то ведь должно сработать. По-моему, свою долю неудач я уже получил. Как раз сейчас все должно начать получаться как надо.

Он встает и идет к себе в комнату, чтобы начинать паковаться. У двери малыш Форрест оборачивается и впервые смотрит на меня.

— Ладно, — говорит он. — Если когда-нибудь выберешься из тюряги, поищи меня. И не беспокойся, слышишь? Со мной будет полный порядок.

Вот так я и ухожу с двумя сотрудниками ВП, чувствуя себя предельно пакостно и чертовски одиноко. Малыш Форрест стал таким симпатичным, смышленым молодым человеком, а я опять так его подвел.

В общем, как ВП мне и сказали, меня посадили в карцер — опять в тюрьму бросили. Но довольно скоро снова пришли и освободили.

Когда я туда попал, я все-таки послал записку полковнику Норту, говоря, что я тут, похоже, опять в историю вляпался. Через пару месяцев он заходит ко мне в карцер.

— Очень сожалею, Гамп, — говорит полковник, — но я мало что могу сделать. Я уже не в корпусе морской пехоты, и сейчас по горло занят. Я прячусь от кое-каких друзей аятоллы, которые заявляют, что хотят меня убить. Кроме того, я намерен баллотироваться в Сенат США. Я покажу этим ублюдкам, что такое настоящее неуважение.

— Да, полковник, — говорю, — все это очень мило, но как насчет меня?

— А это тебе за то, что ты дураков из членов Конгресса делал, — говорит полковник. — Короче, увидимся в карцере. — Тут он разражается смехом. — Понимаешь, что я имею в виду?

Так или иначе, после еще нескольких месяцев на хлебе и воде меня вызывают в кабинет начальника гарнизона.

— Короче, Гамп, — говорит он, — ты просто стоишь «смирно», а я тем временем просматриваю твое досье.

Через полчаса он говорит: «Вольно» — и откидывается на спинку кресла.

— Ну что, Гамп, у тебя в нашей армии, как я гляжу, очень пестрый послужной список. Получаешь Почетную медаль от Конгресса, а потом дезертируешь. Что это еще за дерьмо такое?

— Сэр, я не дезертировал. Я в тюрьме сидел.

— Вот-вот, и это тоже очень скверно. Будь на то моя воля, ты бы у меня уже сегодня заполучил бы увольнение из армии за недостойное поведение. Но, похоже, кое-кому из начальства не очень-то по вкусу, когда кавалеров Почетной медали пинком вышвыривают из армии. Догадываюсь, это вроде как скверно выглядит. А потому мы должны прикинуть, что с тобой делать. Есть предложения?

— Сэр, если вы выпустите меня из карцера, может, я бы на кухне или еще где поработал? — говорю.

— Никогда в жизни, Гамп. Я прочел все про твои эскапады с нарядами на кухню — вот здесь, в этом досье. Здесь говорится, что как-то раз ты взорвал целый титан, пытаясь там какую-то баланду сварить. Испоганил всю столовую. Армии это стоило руки и ноги. Ну уж нет — в моем гарнизоне ты и близко к столовой не подойдешь.

Затем он с минуту чешет у себя в подбородке.

— По-моему, Гамп, я нашел для тебя решение. Здесь я таких бузотеров использовать не намерен, а потому вот что я сделаю. Я отправлю твою большую жопу как можно дальше отсюда — и чем скорее, тем лучше. Это все.

Так меня перевели. Начальник гарнизона совсем даже не шутил насчет того, чтобы перевести меня в самое далекое место, какое он только сможет найти. Следующее, что я узнал, это что я приписан к армейской метеостанции на Аляске — причем дело было в январе. Но по крайней мере мне снова стали платить, а потому я смог посылать домой немного денег для малыша Форреста. По сути, я посылал домой почти все свое маленькое жалованье, потому как на что бы я, черт возьми, стал его на Аляске тратить? Да еще в январе.

— По твоему досье, Гамп, я вижу, что у тебя на службе было чертовски пестрое прошлое, — говорит дежурный лейтенант на метеостанции. — Ладно, просто сморкайся вовремя, и все будет в порядке.

В этом он, понятное дело, ошибался.

На Аляске такой колотун, что, если выйдешь на улицу и что-то скажешь, твои слова тут же сами застывают в воздухе. А если тебе нужно отлить, все это дело мигом в сосульку превращается.

Мне предполагалось заниматься чтением метеокарт и тому подобным, но через несколько недель начальство прикинуло, что я полудурок, и меня поставили драить все помещение шваброй, мыть до блеска унитазы и все такое прочее. По выходным я выходил порыбачить на льду, и однажды за мной погнался полярный медведь, а в другой раз — огроменный моржище, который сожрал всю пойманную мной рыбу.

Мы располагались в малюсеньком городке у океана, где весь народ почти все время в усмерть напивался — включая эскимосов. Эскимосы очень славный народец, если не считать тех случаев, когда они налимониваются и затевают на улице соревнования по метанию гарпунов. Тогда находиться где-то поблизости бывает просто опасно.

Как-то раз через пару месяцев я с несколькими другими чуваками вышел субботним вечером в городок. Вообще-то идти мне не хотелось, но я совсем мало где бывал, а потому решил пойти — так сказать, за компанию.

Мы отправились к салуну под названием «Золотая лихорадка» и вошли внутрь. Там была уйма всяких разных развлечений — народ напивался, дрался, дулся в азартные игры, а стриптизерша проделывала свой номер на стойке бара. Я вспомнил заведение со стриптизом «У Ванды» еще в Новом Орлеане и подумал, что, может, смогу послать Ванде какую-нибудь открытку. Еще я вспомнил добрую старую Ванду, ту, которая свинья, любимица малыша Форреста, и как она там. А затем, понятное дело, я стал думать о самом малыше Форресте. Но поскольку всякие там размышления — не самая сильная моя сторона, я решил перейти к действию.

Уже около семи вечера, но солнце сияет ярко, как это бывает у Северного полюса, и все лавки открыты. Большинство из них, понятное дело, салуны. Никакого универмага в округе не было, а потому я зашел в галантерейную лавку, где торгуют всем от золотых самородков до орлиных перьев. И в конце концов заприметил там то, что мне хотелось купить для малыша Форреста. Настоящий тотемный столб индейцев Аляски!

Это не был один из тех огроменных десятифутовых тотемных столбов, но в нем тоже фута три имелось. Он сплошь изрезан орлиными клювами, суровыми на вид индейцами, медвежьими лапами и тому подобным, а раскрашен дьявольски яркими красками. Я спрашиваю чувака за прилавком, сколько стоит, и он говорит:

— Для вас, армейских пехотинцев, у меня специальная цена, со скидкой. Одна тысяча, две сотни и шесть долларов.

— Черт, — говорю. — А сколько же он без скидки?

— Я бы знал, и ты бы тоже, — был его ответ.

В общем, стоял я там и прикидывал, что уже становится поздновато, а малышу Форресту наверняка хочется что-то обо мне услышать. Тогда я порылся в кармане, достал остатки своего жалованья и купил тотемный столб.

— А можете вы отправить его в Мобил, штат Алабама? — спрашиваю.

— Конечно — еще за четыре сотни долларов, — говорит продавец.

Черт, кто я был такой, чтобы спорить? В конце концов мы находились на расстоянии плевка от самого края света, а потому я снова порылся в кармане и наковырял денег, прикидывая, что их здесь все одно особо не на что тратить.

Я спрашиваю продавца, могу я послать со столбом записку, а он говорит:

— Конечно, но записка — это еще пятьдесят баксов.

Но я подумал: что за черт, это же настоящий антикварный тотемный столб индейцев Аляски, и я уже почти обо всем условился. Тогда я написал записку, где говорилось следующее:

Дорогой малыш Форрест,

прикидываю, ты уже задумывался о том, что со мной сталось здесь, на Аляске. Вообще-то я очень крепко работал, выполняя важное задание армии Соединенных Штатов, и писать мне было особо некогда. Я посылаю тебе тотемный столб, чтобы с ним побаловаться. Местные индейцы говорят, что это очень священный предмет а потому ты должен поставить его в какое-то место, особенно для тебя важное. Надеюсь, ты хорошо учишься в школе и слушаешься бабушку.

С любовью…

Я начал было писать «С любовью, папа», но малыш Форрест никогда так меня не называл, а потому я просто написал свое имя. Я прикинул, что со всем остальным он сам разберется.

В общем, когда я вернулся в бар, наши ребята уже как следует нализались. Я стал было усаживаться за стойку бара с кружкой пива, но тут вдруг заприметил чувака на стуле, совсем сгорбившегося над столиком. Мне была видна только половина его лица, но чем-то он показался мне знакомым. Тогда я подошел туда, пару раз вокруг него обошел — и ёксель-моксель! — это же был мистер Макгивер со свинофермы!

Я поднял его голову и маленько его растряс. Поначалу мистер Макгивер меня не узнавал, что было очень даже понятно, если учесть, что перед ним на столике стояла почти пустая кварта джина. Но затем свет вроде как начинает теплиться у него в глазах, он вскакивает и от всей души меня обнимает. Я прикидываю, что он должен быть страшно зол на меня за взрыв шахты со свиным дерьмом, но он, как выясняется, вовсе не зол.

— Ты сам не тревожься, мой мальчик, — говорит мистер Макгивер. — Не иначе, это было благодеяние, только в таком вот обличье. Я никогда не мечтал, что моя операция со свиным говном зайдет так далеко, но когда она зашла, я уже просто не знал, как мне со всем управиться. Те месяцы, надо думать, целые годы жизни у меня отняли. Очень может быть, ты мне услугу оказал.

Как выясняется, мистер Макгивер, понятное дело, потерял все. Когда ферма на свином дерьме рванула, горожане и поборники охраны окружающей среды закрыли его предприятие и поперли его из города. Дальше, поскольку он назанимал уйму денег, чтобы строить свои корабли на топливе из свиного дерьма, банки заморозили все его счета и совсем вышвырнули его из бизнеса.

— Но с этим полный порядок, Форрест, — говорит мистер Макгивер. — Все равно моей первой любовью было море. На самом деле я никогда не хотел стать администратором или магнатом. И черт побери, сейчас я занимаюсь именно тем, чем всегда мечтал.

Когда я спросил его, чем, он рассказал.

— Я капитан корабля, — гордо признался мистер Макгивер. — Купил себе здоровенный кораблище, который прямо сейчас в бухте стоит. Хочешь посмотреть?

— Ну, вообще-то мне скоро на метеостанцию возвращаться. Это много времени не займет?

— Нет-нет, мой мальчик, никакого времени. Мы туда и обратно.

Никогда в своей жизни мистер Макгивер так не ошибался, как в тот раз.

Мы подошли к его судну на стапеле. Сперва я решил, что стапель и есть сам корабль, но когда мы туда добрались, я глазам своим не поверил. Корабль такой огромный, что издали он как горный кряж смотрится! Он примерно полмили в длину и двадцать этажей в вышину.

Называется судно «Эксон-Вальдес».

— Забирайся на борт! — орет мистер Макгивер.

Там холодно, как в жопе у шахтера, но мы поднимаемся по трапу и заходим на капитанский мостик корабля. Мистер Макгивер достает большую бутылку виски и предлагает мне выпить, но мне надо возвращаться на метеостанцию, и я отказываюсь. Тогда он сам начинает хлестать виски, без никакой воды, просто наливает в стакан, и мы какое-то время вспоминаем старые времена.

— Знаешь, Форрест, я бы большие деньги отдал, чтобы одну вещь увидеть, — говорит мистер Макгивер. — Если бы они у меня, понятное дело, были.

— Что?

— Выражения на рожах того начальства, когда свиное говно рвануло.

— Да, сэр, — говорю. — Картинка была что надо.

— А кстати, — говорит мистер Макгивер, — что сталось с той свиньей, которую я отдал малышу Форресту — как там ее звали?

— Ванда.

— Ага, чудесная была свинья. Умнейшая.

— Она сейчас в Национальном зоопарке Вашингтона.

— Правда? И что она там делает?

— В клетке сидит. Ее там показывают.

— Черт, будь я проклят, — говорит мистер Макгивер. — Монумент всей нашей глупости.

Очень скоро становится ясно, что мистер Макгивер опять пьян. Да так, что его вовсю шатает. В какой-то момент его заносит к панели управления судном, и он принимается врубать там переключатели, тянуть рычаги и тыкать кнопки. Внезапно «Эксон-Вальдес» начинает трястись и дрожать. Невесть как мистер Макгивер включил мотор.

— Хочешь немного прогуляться? — спрашивает он.

— Нет-нет, спасибо, — говорю. — Я должен вернуться назад на метеостанцию. Моя вахта примерно через час.

— Чепуха! — заявляет мистер Макгивер. — Это займет всего несколько минут. Мы просто немного по проливу прогуляемся.

К этому времени он уже, отчаянно кренясь, пытается врубить «Эксон-Вальде» на полный ход. Наконец мистеру Макгиверу удается ухватиться за штурвал, но когда он начинает его вращать, то обрушивается прямо на палубу. Там он начинает нести околесицу.

— Ух ты, черт! — орет мистер Макгивер. — По-моему, я шкота на четыре к ветру! Эй, братва, мы в сорока лигах от Портобелло! Выкатить пушки! В тебе есть что-то от животного, юный Джим… Долговязый Джон Сильвер меня зовут… а тебя как?..

И всякое такое дерьмо. В общем, я поднимаю старину мистера Макгивера с палубы, и как раз тут на капитанский мостик приходит матрос. Должно быть, он услышал шум.

— По-моему, мистер Макгивер малость перебрал, — говорю я ему. — Пожалуй, нам стоит отвести его в каюту.

— Угу, — отвечает матрос. — Хотя я его и куда пьянее видывал.

— Вот тебе «черная метка», приятель! — орет мистер Макгивер. — Старый слепой Пью знает, что к чему. Поднять «Веселый Роджер»! Вы у меня все по доске за борт пойдете!

Мы с матросом доволокли мистера Макгивера до его койки и там его уложили.

— Я вас всех под килем протащу, — было последнее, что сказал мистер Макгивер.

— Скажите, — спрашивает матрос, — а вы не знаете, зачем мистер Макгивер моторы врубил?

— Не-а. Я вообще ничего не знаю. Я тут на метеостанции служу.

— Вот те раз! — говорит матрос. — А я подумал, вы лоцман из бара.

— Не-е, я не лоцман. Я рядовой первого класса.

— Боже милостивый! — говорит матрос. — Ведь у нас десять миллионов галлонов сырой нефти на борту. — И он бежит к двери.

Стало ясно, что для мистера Макгивера я уже сделать ничего не могу, учитывая, что он спит. Если, понятное дело, так это называть. А потому я вернулся обратно на капитанский мостик. Никого там нет, а корабль, похоже, вовсю плывет, буи и всякая такая ерунда на полном ходу мимо нас проносятся. Я не знал, что мне еще делать, а потому ухватился за штурвал и попытался вести нас хотя бы по прямой линии. Мы ушли не особо далеко, как вдруг раздается офигенный глухой удар. Я прикидываю, что это хорошо, раз «Эксон-Вальдес» наконец-то остановился. Выясняется, однако, что все совсем не так.

Внезапно создается такое впечатление, как будто добрая сотня людей начинает носиться по капитанскому мостику. Все орут, верещат и раздают приказы, а некоторые даже показывают друг другу средний палец. Довольно скоро несколько чуваков из береговой охраны прибывают на борт, жалуясь, что мы только что сбросили десять миллионов галлонов сырой нефти в пролив принца Уильяма. Птицы, тюлени, рыбы, полярные медведи, киты и эскимосы — все это будет уничтожено из-за того, что мы теперь вытворили. И за все это будет дьявольская расплата.

— Кто тут главный? — спрашивает офицер береговой охраны.

— Он! — хором орут все на капитанском мостике и указывают пальцами на меня.

В этот самый момент я понимаю, что снова в тюряге окажусь.

«МАНЬЯК-ВОЕННОСЛУЖАЩИЙ ЗА ШТУРВАЛОМ ТЕРПЯЩЕГО БЕДСТВИЕ КОРАБЛЯ», гласит один из заголовков. «ОФИЦИАЛЬНО ПРИЗНАННЫЙ ИДИОТ ВЕДЕТ РАЗЛИВАЮЩЕЕ НЕФТЬ СУДНО», гласит другой. «КАТАКЛИЗМ, ВЫЗВАННЫЙ ОПАСНЫМ ДУРАКОМ» — вот типичный образчик того говна, которое мне приходится выносить.

Понятное дело, из Вашингтона прислали трехзвездного генерала, чтобы разобраться со мной и моими проблемами. Это в своем роде удача, потому как армия никаким боком не хочет ввязываться в это дело и быть обвиненной в крушении «Эксон-Вальдеса». Лучшее, что они могут сделать, это убрать меня оттуда — и поскорее.

— Вот что, Гамп, — говорит генерал. — Будь на то моя воля, я бы вас за это к стенке поставил. Но поскольку это не так, я намерен сделать вторую вещь, которая кажется мне наилучшей. А это означает перевод вашей большой жопы как можно дальше отсюда. Если точнее, то в город Берлин, что в Германии. Если нам повезет, никто не сможет вас там найти, и всю вину за эту катастрофу придется повесить на старину капитана Макгивера. Вы меня понимаете?

— Так точно, сэр, — отвечаю. — Но как меня туда доставят?

— Самолет, Гамп, уже на взлетной полосе. Моторы работают. У вас всего пять минут.

Глава десятая

Отправка в Германию оказалась еще далеко не всем. Это если считать, что туда меня в наручниках и кандалах доставили четыре сотрудника военной полиции. Они всю дорогу не переставали мне напоминать, что, если я выкину какой-нибудь номер, им дан приказ колошматить меня по башке дубинками.

Кто-то в высших эшелонах командования, надо думать, дал приказ, чтобы мне поручили самую грязную работу во всей армии, и этот приказ был скрупулезнейшим образом выполнен. Меня направили в танковую часть, где моей обязанностью стало счищать всю грязь с гусениц танков — и вот что я вам скажу: той зимой на гусеницах танков в Германии была чертова уйма грязи.

Еще, судя по всему, разнесся слух, что я Иона или типа того — в общем, человек, приносящий несчастье. Из-за этого никто не хотел со мной разговаривать, не считая сержантов, которые только и делали, что на меня орали. Дни там холодные и влажные, а ночи тоскливые, и я еще никогда не чувствовал себя так одиноко. Я написал несколько писем малышу Форресту, но его ответы были какие-то короткие, и мне показалось, что он вроде как меня забывает. Порой по ночам я пытался увидеть во сне Дженни, но без толку. Может статься, она меня тоже забыла.

В один прекрасный день кто-то говорит мне, что я получаю помощника по очистке гусениц танков и должен показать ему, как это делается. Я прошел в гараж, а там стоит чувак, глазея на гусеницу. На этой гусенице, наверное, добрая сотня фунтов грязи.

— Это ты тут новенький? — спрашиваю.

Когда он поворачивается, то меня чуть кондрашка не хватает! Это же старина сержант Кранц из Вьетнама и с военной базы, откуда мы с мистером Макгивером забирали мусор для наших свиней! Только вот я замечаю, что сержант Кранц никакой уже больше не сержант, а простой рядовой.

— Нет, только не это! — вот что первым делом вырвалось у него, когда он меня увидел.

Похоже, сержант Кранц винит меня за ту неудачу, из-за которой его разжаловали из сержантов в рядовые, хотя даже такой дебил, как я, понимает, что он малость преувеличивает.

А случилось следующее: после того как мы с мистером Макгивером вышли из свиного бизнеса, сержант Кранц решил, что армия на самом деле может продавать свой мусор свинофермам по всей округе. Вскоре у них завелось столько денег, что они даже не знали, что с ними делать. Тогда сержант предложил использовать их для постройки нового офицерского клуба, и генерал был так этой идеей доволен, что назначил сержанта Кранца ответственным за постройку.

В день торжественного открытия состоялся большой праздник с оркестрами, бесплатной выпивкой и тому подобным, а чтобы в самом конце вечера достойно этот праздник увенчать, они пригласили стриптизершу аж из самой Австралии. Она должна была исполнить свой номер на сцене. Говорили, она не только самая лучшая стриптизерша в Австралии, но и во всем мире.

Так или иначе, офицерский клуб был так набит, что стриптизершу едва было видно. Тогда в какой-то момент сам генерал забрался на столик в задней части помещения, чтобы получше все разглядеть. Вот только сержант Кранц, судя по всему, установил потолочные вентиляторы чуть ниже нормы, и когда генерал выпрямился на столике, вентилятор долбанул его по черепу. Скальпировал его почище любого индейца.

Генерал был в ярости. Он без конца матерился и вопил: «Как я теперь все это жене объясню?» Понятное дело, он обвинил во всем сержанта и тут же, не сходя с места, разжаловал его и послал сюда, на самую грязную работу во всей армии.

— Я был одним из первых чернокожих солдат, которым удалось добраться до самого верха положенных им в этой армии рангов, — говорит сержант Кранц, — но такое опущение, что всякий раз, как я оказываюсь поблизости от тебя, Гамп, я непременно в говно сажусь.

Я сказал ему, что очень сожалею, но что не совсем честно винить меня в случившемся.

— Угу. Пожалуй, ты прав, Гамп. Просто я вложил так много в двадцать восемь лет из своего тридцатилетнего срока военной службы — а тут вдруг получается, что остаток этого срока я провожу как простой рядовой, — говорит он. — Кто-то должен за это отвечать — так в армии принято. Я за это отвечать не могу — иначе как ты объяснили, то, что я добрался до самого высшего из полагающихся мне армейских рангов?

— Может, тебе просто повезло, — говорю. — То есть, ты по крайней мере долгое время был сержантом. А лично я всегда на самом дне этой кучи говна торчал.

— Угу, — говорит сержант Кранц, — может, и так. В любом случае это уже, по-моему, значения не имеет. А кроме того, зрелище почти того стоило.

— Какое зрелище? — спрашиваю.

— Да когда тот вентилятор со старого ублюдка скальп снял, — говорит он.

Вот так мы с сержантом Кранцем получили подходящую для нас работу. Такое впечатление, что наша часть вечно на маневрах, и грязь всякий раз по два фута в глубину. Мы скребем, ковыряем, рубим и поливаем из шланга грязь от рассвета дотемна. Когда мы возвращаемся к казарме, то обычно бываем слишком грязны, чтобы туда забираться, и нас поливают из шланга на холоде.

Сержант Кранц, когда он вообще разговаривает, в основном говорит о Вьетнаме, который он почему-то всегда вспоминает с любовью.

— Да, Гамп, вот были старые добрые времена, — говорит он. — Настоящая война! А не то говно с полицейскими акциями, которое сейчас для нас придумали. Черт, у нас были танки, гаубицы и бомбардировщики, которые могли обрушить на врага добрую порцию ссаки.

— Похоже, на нас они порой тоже добрую порцию ссаки обрушивали, — говорю.

— Ну да, ясное дело, так оно все и бывает. Это же война. Там людей должны убивать. Потому-то она войной и зовется.

— Я никогда никого не убивал, — говорю.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Ну, я не думаю, что убивал. Я никогда не стрелял из своего оружия. Может, раз-другой, да и тогда там были какие-то кусты или что-то типа того.

— Нечего тебе этим гордиться, Гамп. Наоборот, ты должен стыдиться.

— А как насчет Буббы? — спрашиваю.

— Что насчет Буббы? А кто это был?

— Мой друг. Его убили.

— А, ну да, теперь припоминаю. Этот тот, за которым ты тогда отправился. Ну, он, скорее всего, какую-то глупость сделал.

— Угу, — говорю. — Когда в армию вступил.

Так продолжалось день за днем. Сержант Кранц был не самым интересным собеседником, но он по крайней мере был хоть кем-то. Так или иначе, мне стало казаться, что от грязных гусениц мне уже никогда не отделаться, когда в один прекрасный день кто-то подходит и говорит, что начальник гарнизона хочет меня видеть. Меня окатили из шланга, и я отправился в штаб.

— Послушай, Гамп, я так понимаю, ты когда-то немного в футбол играл. Это правда? — спрашивает начальник гарнизона.

— Да, самую малость, — говорю.

— Расскажи мне об этом.

Так я и сделал. А когда я закончил, начальник только и сказал:

— Ох ты едрена вошь!

По крайней мере, теперь мне не приходилось целыми днями чистить танки. К несчастью, теперь мне приходилось чистить их целыми ночами. А днем я играл в футбол за команду гарнизона. «Свагмиенская Кислая Капуста» — так мы назывались.

«Кислая Капуста» — не очень хорошая футбольная команда. Мягко говоря. В прошлом сезоне мы продули одиннадцать игр и ни одной не выиграли. А в этом сезоне продули уже три. О выигрышах и говорить нечего. Все это вроде как напоминает мне старых добрых «Святых», еще в Новом Орлеане. В общем, разводящий, жилистый коротышка по имени Пит, немного играл в футбол в университете. Он быстрый, ловкий, и мяч бросает неплохо, но он не Снейк. Это как пить дать. Начальник гарнизона, понятное дело, очень недоволен нашими достижениями и всячески заботится о том, чтобы мы побольше тренировались. А после этого я отправляюсь чистить гусеницы танков до трех ночи, но для меня это ничего. По крайней мере, это мешает мне думать о разных других вещах. А еще начальство сделало сержанта Кранца — ах да, рядового Кранца! — тренером команды.

Наш первый футбольный матч мы проводим против роты парового отопления из гарнизона в Гамбурге. Народ в этой команде грязный, дерьмовый, они кусаются, царапаются и матерятся всю игру, но я почти от всех от них убегаю, и к концу счет 45:0 в нашу пользу. Следующие три игры прошли в том же духе, и теперь впервые в истории «Кислой Капусты» побед у нее оказывается больше, чем поражений. Начальник гарнизона очень доволен и ко всеобщему удивлению устраивает нам в воскресенье выходной, чтобы мы смогли сходить в город.

Городишка очень милый и совсем небольшой, со старыми зданиями, булыжными улицами и горгульями на подоконниках. Все в городке говорят по-немецки, и никто из нас ровным счетом ничего не понимает. Все, что я знаю из немецкого, — это «ja».

Парни, понятное дело, сразу же находят пивнуху и очень скоро уже тянут из массивных стаканов пиво, которое нам подают официантки в немецких шмотках. Так приятно оказаться вне гарнизона и среди штатских, что я тоже заказал себе пива — пусть даже не мог понять ни слова из того, что говорили окружающие.

Мы сидим в пивнухе уже несколько часов и, по-моему, начинаем становиться немного буйными, особенно если учесть, что компания немецких парней вроде как злобно глазеет на нас из другого конца помещения. Они бормочут нам какую-то тарабарщину, что-то вроде affernarschs и scheissbolles, но мы их не понимаем, а потому продолжаем заниматься своим делом. Очень скоро один из наших парней кладет лапу на задницу одной из официанток. Той вроде бы все равно, а вот немецким чувакам, похоже, не все равно. Двое из них подошли к нашему столу и начали нести сущую галиматью.

— Du kannst mir mal en den Sac fassen! — говорит один из немецких чуваков.

— Чего-чего? — переспрашивает наш правый полузащитник, которого зовут Монго.

Немецкий парень повторяет, а Монго, который футов десять ростом, просто сидит там с озадаченным видом. Наконец один из наших парней, который немного знает немецкий, говорит:

— Что бы он там ни гавкал, по-моему, это что-то не очень любезное.

Монго встает лицом к лицу с немцем.

— Не знаю, приятель, чего тебе там нужно, — мы ни хрена не понимаем. Так почему бы тебе просто не отвалить?

Немец тоже ни хрена не понимает.

— Scheiss, — говорит он.

— А это еще что? — спрашивает Монго.

— А это как-то с говном связано, — говорит наш чувак.

Ну, тут все и началось. Монго схватил немецкого парня и выкинул его в окно. Все остальные немцы стремглав подбегают, и начинается старая добрая потасовка. Люди машут и бьют кулаками, кусаются и орут. Официантки вопят, а стулья летают. Все совсем как в старые добрые времена в заведении со стриптизом «У Ванды» в Новом Орлеане.

Один чувак как раз собрался треснуть меня по голове пивной бутылкой, как вдруг я чувствую, что кто-то хватает меня за руку и тянет назад. Оказалось, это одна из официанток — решила помочь мне оттуда выбраться. Вдалеке я услышал сирену полицейской машины, а потому прикинул, что в этот раз по крайней мере мне удастся убраться отсюда без того, чтобы меня опять в обезьянник упаковали. Официантка — очень симпатичная на вид немецкая девушка — уводит меня по боковой улице, прочь от беспорядков. Зовут ее Гретхен.

Гретхен не очень сильна в английском, но мы вроде как общаемся при помощи жестов руками и ладонями. Я улыбаюсь и говорю «ja», пока она пытается втолковать мне что-то по-немецки. В общем, шли мы довольно долго и выбрались из городишки на какие-то чудесные холмы рядом с ним. Там росли желтые цветочки, и издали холмы казались снежными пиками, а долина внизу сплошь зеленая и усеяна маленькими домишками. На отдалении, как мне кажется, я слышу чей-то йодль. Гретхен указывает на меня, явно спрашивая, как меня зовут, и я ей говорю.

— Ja, — говорит она. — Форрест Гамп — славное имя.

Очень скоро мы пришли к чудесному лужку и сели там, озирая окрестности. На лугу пасутся какие-то овцы, а дальше за долиной солнце садится прямиком в Альпы. Можно посмотреть вниз и увидеть речку, которая сверкает в предвечернем солнце, и здесь так красиво, так мирно, что хочется остаться навеки.

Вскоре мы с Гретхен находим, что нам уже немного легче общаться. Она говорит, что она из Восточной Германии, которая была захвачена русскими. Дальше русские построили там огроменную стену, чтобы народ оттуда не уходил. Но Гретхен невесть как сумела сбежать и уже пять лет проработала официанткой, надеясь, что в один прекрасный день сможет забрать всю свою семью из Восточной Германии сюда, где тебя не сажают за стену. Я попытался рассказать Гретхен часть своей истории, но не уверен, что до нее что-то дошло. Впрочем, это уже не имеет значения, потому как мы и так, похоже, стали друзьями. В какой-то момент она снова взяла меня за руку и пожала, а еще положила голову мне на плечо. Мы просто сидели там, наблюдая за тем, как кончается день.

За следующие несколько месяцев мы много раз играли в футбол. С какими-то флотскими чуваками, с парнями из ВВС и с уймой армейского народа. Порой я просил Гретхен приходить на игры, когда мы играли рядом с домом. Она, похоже, не особо в футболе разбиралась, говорила только «ах!», но это было неважно. Мне просто было приятно, что она рядом. В каком-то смысле, мне кажется, было даже к лучшему, что мы говорили на разных языках, потому как иначе она наверняка поняла бы, какой я дурак, и пошла бы своей дорогой.

В один прекрасный день я пришел в городишку, и мы с Гретхен гуляли по улице. Тут я сказал ей, что хочу купить какой-нибудь подарок для малыша Форреста. Она приходит в восторг и говорит, что будет рада мне помочь. Мы заходим в уйму магазинов, и Гретхен показывает мне кучу всякой всячины вроде оловянных солдатиков и деревянных игрушечных тракторов. Тогда мне пришлось сказать ей, что малыш Форрест на самом деле уже не такой малыш. Наконец я вижу то, что наверняка бы ему понравилось.

Это огроменный немецкий рог, сплошь блестящая латунь и все дела, как раз такой, на каких играли по вечерам в немецких пивнухах.

— Но, Форрест, — говорит Гретхен, — он слишком дорогой. Жалованье простого рядового в армии не такое большое, я это знаю.

— Ничего, — говорю, — по-моему, это неважно. Понимаешь, у меня не получалось проводить много времени с малышом Форрестом. А потому, как я прикидываю, если я смогу дарить ему какие-нибудь милые подарки, он меня не забудет.

— Ах, Форрест, — говорит Гретхен, — это не лучший способ. Ручаюсь, если бы ты писал ему длинные милые письма два-три раза в неделю, он бы гуда больше это оценил. В любом случае больше, чем старый немецкий рог.

— Может, и так, — ответил я. — Но понимаешь, писать письма — не совсем моя специальность. То есть, я вроде как знаю, что хочу сказать, но не могу изложить это на бумаге. Пожалуй, можно сказать, что я лучше «в личном общении». Понимаешь, о чем я?

— Ja, Форрест, кажется, понимаю. Но — ах! — этот рог стоит восемьсот твоих долларов.

— Это неважно, — говорю. — Я тут поднакопил.

Вот так я и покупаю этот немецкий рог. В каком-то смысле я даже на нем выгадал, если учесть, что хозяин лавки не стал брать с меня плату за записку, которую я с ним послал. Правда, не очень-то это была и записка. Просто то же самое, что и раньше. Разве что я написал малышу Форресту, что вроде как по нему скучаю и скоро буду дома. Последняя фраза, как выяснилось, была моим очередным враньем.

Так или иначе, к концу сезона «Кислая Капуста» уже имеет десять побед против трех поражений, и мы идем на первом месте во Всеармейском чемпионате Берлина. Сержант Кранц просто вне себя от радости. Он говорит, что мы наконец-то избавимся от очистки гусениц танков, если выиграем еще одну, следующую игру. Лично я не очень в этом уверен.

Наконец наступает главный день. Накануне вечером я ненадолго отлучился, чтобы сгонять в городишку и повидаться с Гретхен. Когда я туда прибываю, она обслуживает столики в пивнухе. После еще одного большого подноса с пивом она делает перерыв и берет меня за руку.

— Я так рада, что ты сегодня вечером пришел, — говорит Гретхен. — Я скучала по тебе, Форрест.

— Да, я тоже, — говорю.

— Я подумала, — говорит она, — что завтра мы могли бы отправиться на пикник. У меня выходной.

— Вообще-то я бы хотел, но я должен играть в футбол.

— Ах!

— Но я тут подумал, не смогла бы ты приехать на игру? Она пройдет в Берлине.

— В Берлине? Но это очень далеко.

— Я знаю, — говорю, — но там дают автобус для некоторых жен и тому подобного. Думаю, я смог бы тебя на него пристроить.

— Ах! — говорит Гретхен. — Этот американский футбол, я его просто не понимаю. Но если ты хочешь, чтобы я поехала, Форрест, я поеду.

Так мы и сделали.

Очередной матч Всеармейского чемпионата мы играли на огроменном поле рядом с Берлинской стеной. Нашими противниками были «Висбаденские Волшебники» из отдела контрразведки Третьей бронедивизии, и вот что я вам скажу: они были страшно хитроумные.

Мы были крупнее и быстрее, но эти чуваки из контрразведки оказались более умелыми. Перво-наперво они отгрузили нам комбинацию «статуя Свободы», Никто на нашей стороне никогда в жизни не видел комбинации «статуя Свободы», и они заработали приземление в нашей зачетной зоне.

Дальше они разыгрывают комбинацию «подходящий полузащитник», и очень скоро счет уже 14:0 в их пользу. Все, включая сержанта Кранца, ходят мрачнее тучи.

Во второй половине «Висбаденские Волшебники» провернули в защите комбинацию «блиц-фокус» и отогнали нас к нашей двухфутовой линии. Что еще хуже, наш бьющий вывихнул коленку и выбыл из игры. На игровом совещании кто-то говорит:

— Кто будет мяч пинать?

— На меня не смотрите, — говорю. Но все остальные все равно на меня смотрят.

— Я никогда раньше мяч не пинал, — говорю.

— Это неважно, Гамп, — говорит кто-то. — Из нас тут дух вышибают, и если кто-то должен стать козлом отпущения, им вполне можешь стать ты. Все равно ты уже у всех в черном списке.

Вот так все и получилось. Я отошел в нашу концевую зону, и внезапно центральный защитник кидает мне мяч. Но «Висбаденские Волшебники» невесть как, точно субмарины, проплывают под всей нашей защитной линией и появляются у моей концевой зоны — ну чисто призраки. Я собрался было ударить, но потом подумал, что лучше бы заполучить побольше пространства, а потому побежал. Я бегал туда-сюда по концевой зоне не знаю, сколько раз, и наверняка набрал добрую сотню футов, но только все не туда. Наконец я нашел небольшое свободное пространство, прежде чем «Висбаденские Волшебники» меня догнали, и что было силы пнул мяч. Дальше я просто стоял там и наблюдал, как мяч плывет по воздуху. То же самое делали и все остальные. Он заплыл так высоко, что скрылся с глаз. Позднее люди говорили, что такого могучего удара они в жизни своей не видывали.

Но, к несчастью, опускаться мяч стал уже не на наше игровое поле, а за Берлинскую стену. Теперь у нас возникает проблема. Все смотрят на меня с презрением, тычут пальцами, вопят и матерятся.

— Классно, Гамп, — говорит кто-то. — Теперь ты должен пойти и вернуть нам мяч.

— Чего? Вы что, хотите сказать, я должен через стену перебраться? — спрашиваю.

— А как еще его можно вернуть, дуболом?

Так я и сделал.

Двое чуваков меня подсадили, и я перелез через стену. Приземлившись на другой стороне, я посмотрел вверх, где уйма солдат Восточной Германии сидит на вышках, и у каждого в руках автомат. Я рванул прямиком мимо них, и никто из них ничего не сделал. Прикидываю, никто из них просто никогда не видел, чтобы кто-то пытался пробраться к ним в страну. Они были там затем, чтобы расстреливать людей, которые пытались оттуда выбраться.

Внезапно до меня стал доноситься могучий гул, вроде как от сотни тысяч людей, и доносился он как раз оттуда, куда, как я прикидывал, приземлился мяч. Выяснилось, что я вызвал кое-какие серьезные проблемы.

Штука была в том, что по ту сторону Берлинской стены тоже шел футбольный матч — там проходил финал Кубка мира по европейскому футболу. Если точнее, шли как раз последние две минуты игры между сборными Восточной Германии и СССР, и люди со всего мира собрались эту игру посмотреть.

Эти люди, европейцы в особенности, очень серьезно относятся к своему европейскому футболу.

Когда я забрался на стадион для европейского футбола, я не сразу смог прикинуть, что там такое творится, но выглядело все не очень чтобы хорошо. А происходило там следующее: когда я зафутболил туда свой мяч. Восточная Германия как раз собиралась забить гол и повести в матче с русскими. Немецкий игрок провел свой европейский мяч по полю и был уже почти у самых русских ворот, когда мой мяч вдруг плюхнулся прямо перед ним. Раз он ничего такого не ожидал, немец как бы смутился и засандалил мой мяч прямиком в русские ворота вместо своего, европейского. Поначалу все немцы просто взбесились от радости, потому как они забили гол и выиграли матч.

А потом судья сказал, что в ворота был забит не тот мяч и счет не меняется. Дальше раздался свисток, и вышло, что русские свели матч вничью, что им и требовалось. От такого поворота событий немцы просто озверели, последовали массовые волнения, а когда я вышел на поле и попросил вернуть мне мой мяч, там настоящее светопреставление началось. Народ посыпался с трибун на поле, крича мне что-то вроде: «Du schwanzgesicht scheissbolle Susse!» — и еще чертову уйму всякого разного в таком духе. Звучало все это как-то совсем нелюбезно.

В общем, не знаю, что бы вы сделали, если б увидели, как к вам мчится сотня тысяч обосранных с головы до ног немецких футбольных фанатов, а лично я развернулся и дернул так, что только пятки засверкали. Я снова пробежал мимо охранников на вышках, и на этот раз они сделали в меня несколько неприцельных выстрелов — думаю, просто для порядку. Я уже начал взбираться по стене — и тут до меня добралась толпа. С этими тысячами людей охранники, думаю, просто не знали, что делать — а потому ничего делать не стали. Просто стояли там с озадаченным видом. Я уже почти было перелез через стену, когда какой-то сволочной немец ухватил меня за штаны и потянул вниз. Но поскольку я был уже почти там, то ничего, кроме моих штанов, ему не досталось.

Я спрыгнул на другую сторону, но толпа озлобленных немцев перебралась через стену следом за мной и погнала меня уже по нашему футбольному полю. Затем через стену стало перелезать еще больше немцев, а целая куча других, прикидываю, силясь любой ценой до меня добраться, принялась отламывать от стены целые куски. Очень скоро мне стало ясно, что эти немцы готовы снести до основания всю Берлинскую стену — только бы меня изловить.

Все наши люди просто стояли там, вроде как обалделые на вид, когда я в одном только суспензории промчался мимо начальника нашего гарнизона.

— Гамп, — орет он, — ты идиот! Не зря меня насчет тебя предупреждали! Что все это значит? Да ведь ты целый международный инцидент вызвал!

Насчет этого он был прав, но у меня в тот момент просто не было времени об этом задуматься! Сержант Кранц весь посерел, принялся колошматить себя кулаком по колену и вопить, что теперь нам точно «пожизненный наряд по очистке гусениц танков» организуют. И тут на трибуне я заметил Гретхен.

Она замахала мне, призывая подняться туда, а потом взяла меня за руку и вытащила на улицу.

— Не знаю, что ты сделал, Форрест, но скажу тебе вот что: они теперь сносят Берлинскую стену, и впервые за тридцать лет наша страна не будет разъединена. Наверное, я снова смогу увидеться с моей семьей, ja?

Мы с Гретхен спрятались в каком-то проулке, а потом она взяла меня за руку и привела в дом к своим друзьям. Учитывая мою одежку, все это было довольно стеснительно. Но друзья Гретхен были страшно взволнованы, потому как по телевизору показывали, как восточные немцы сносят старую добрую Берлинскую стену, танцуют прямо на улицах и все такое прочее. Похоже, они начисто забыли, что я лишил их победы в финале Кубка мира по европейскому футболу. Все были счастливы, обнимались и целовались.

В общем, той ночью мы с Гретхен впервые спали вместе, и я после этого почему-то не почувствовал себя виноватым. Я вроде как почти ожидал, что Дженни покажется, и, когда шел по коридору к ванной, будто бы чувствовал, что она за мной наблюдает, но она так и не показалась.

Глава одиннадцатая

Утром мы с Гретхен сели на поезд и приехали обратно в Угумугу или как там называлось то место, где мы жили. Когда я прибыл в гарнизон, меня там поджидал сюрприз. Начальник гарнизона снял меня с чистки гусениц танков и перевел на пожизненное дежурство по сортирам, совсем как в «Нет времени для сержантов».

Он нешуточно взбешен, потому как, говорит он, моя проделка как пить дать лишит его работы.

— Гамп, ты дебил! — орет начальник гарнизона. — Ты хоть понимаешь, что получилось из-за твоих долбаных промахов? Немцы порвали в клочья свою стену, и теперь все о конце коммунизма болтают!

— Так точно, сэр, — говорю.

— Только посмотри, что об этом говорится в «Нью-Йорк таймс»! — вопит он и сует мне газету.

«БОЛВАН КЛАДЕТ КОНЕЦ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ», гласит заголовок.

Очевидно случайная ошибка при выбивании мяча привела к тому, что, как считают некоторые эксперты, станет концом почти пятидесятилетнего разрыва между Востоком и Западом.

Источники сообщили «Тайме», что рядовой армии США по имени Форрест Гамп, как утверждают, неудачно пнул футбольный мяч во время внутриармейской игры вчера в Германии. Далее этот мяч проплыл над Берлинской стеной и приземлился на поле для игры в европейский футбол на территории Восточной Германии, когда там шли последние секунды футбольного матча за Кубок мира между Восточной Германией и Советским Союзом.

Источники заявили, что мистер Гамп затем перелез через стену, чтобы вернуть ошибочно пущенный мяч, который к тому времени уже вызвал массовые возмущения на матче в европейский футбол. Взбешенные футбольные фанаты числом от восьмидесяти пяти до ста тысяч в дальнейшем принялись преследовать мистера Гампа с явным намерением причинить ему телесные повреждения.

Мистер Гамп, который квалифицируется сведущими людьми как умственно отсталый, побежал назад к стене и стал перебираться обратно на территорию Западного Берлина. Источники утверждают, что восточные футбольные фанаты в своем стремлении схватить мистера Гампа погнались за ним до стены, через стену и в этом процессе принялись разбирать барьер, который уже несколько десятилетий стоял там как символ коммунистического угнетения.

В дальнейшем радостные берлинцы всех политических убеждений объединили усилия в снесении стены и в итоге устроили то, что источники описали как «крупнейший в мире стихийный уличный праздник и пивной фестиваль».

Во всеобщем смятении мистер Гамп, судя по всему, скрылся без каких-либо телесных увечий.

Окончательный счет матча в европейский футбол между Восточной Германией и Советским Союзом так и остался 3:3. Сведениями о счете игры в американский футбол ко времени ее внезапного прекращения в данный момент мы не располагаем.

— Гамп, ты полудурок, — говорит начальник гарнизона. — Из-за тебя больше нет коммунизма — у нас нет больше причины, чтобы здесь оставаться! Даже чертовы русские поговаривают о том, что надо бы насрать на коммунизм! С кем мы, дьявол тебя подери, будем воевать, если коммунистов совсем не останется? Ты, идиот, сделал всю эту армию ненужной. Теперь наши жопы отправят домой в какой-нибудь богом забытый гарнизон в Палукавиле, и мы потеряем самое лучшее место службы. О таком месте службы, которое находится прямо здесь, у чудесного городишки в немецких Альпах, можно только мечтать! А ты, Гамп, уничтожил мечту каждого солдата — должно быть, ты совсем выжил из своего жалкого ума!

Еще какое-то время начальник гарнизона продолжает в том же духе, молотя по столу кулаком и разбрасывая свое говно по всему штабу, но суть его аргументов я уже уловил. Спорить с ним мне радости мало. А потому, когда он закончил, я прошел в сортир и приступил к исполнению своих новых обязанностей, которые заключались в том, чтобы непрерывно скрести там каждый кусок кафеля при помощи зубной щетки и какого-то очистителя для ванных. Сержанту Кранцу за его связь со мной поставлена задача идти следом и натирать кафель до зеркального блеска. По этому поводу он тоже не очень счастлив.

— Когда мы гусеницы танков чистили, у нас тоже ничего хорошего не получалось, — так он это излагает.

Раз в неделю, по воскресеньям, я получаю разрешение на выход в городок, но начальник гарнизона приказал двум сотрудникам военной полиции всюду меня сопровождать и не выпускать из виду. Это, понятное дело, несколько затрудняет для меня продолжение неясных взаимоотношений с Гретхен, но мы стараемся как можем. Теперь чаще всего бывает слишком холодно, чтобы ходить на пикники в горы, потому как в Альпах зимой становится морозно. Чаще всего мы заходим в пивнушку, садимся за столик и просто держим друг друга за руки, а сотрудники ВП не сводят с нас тем временем огненных взоров откуда-нибудь неподалеку.

Гретхен по-настоящему чудесная девушка, и она не хочет пробыть всю свою оставшуюся жизнь официанткой, но не знает, чем ей еще заняться. Она очень красива, но считает, что жизнь во многом обошла ее стороной.

— Я уже не так молода, чтобы стать моделью, — говорит она, — und слишком молода, чтобы отказаться от всего остального. Возможно, я поступлю в университет. Я еще хочу кем-нибудь стать.

— Угу, — говорю я, — это было бы славно. Я в свое время ходил в университет.

— Ja, Форрест? Und чему ты там учился?

— Футболу, — говорю.

— Ах!

Славные деньки, как говаривала моя мама Гамп, обычно не длятся вечно, и эти не стали исключением.

Прошло не особо много времени, как начальник гарнизона собрал нас всех на парадном плацу и сделал объявление.

— Итак, ребята, вот вам сразу хорошие новости и плохие новости.

При этих его словах от солдат послышалось глухое ворчание.

— Плохие эти новости, — продолжает начальник, — для тех трусов из ваших рядов, которые просто сосут свое жалованье и не желают выполнять свой солдатский долг.

Опять ворчание.

— А хорошие эти новости для тех из вас, кто желает начать убивать и умирать — что, как вам известно, и есть занятие солдата. Для этого вам будут предоставлены все возможности — благодаря одному сукиному сыну по имени Саддам Хуйсейн, который главный а-раб в Ираке. Он теперь затеял войну против нашего главнокомандующего, президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Герберта Уокера Буша.

Тут часть ворчания сменяется криками восторга.

— Короче говоря, — заканчивает начальник, — мы намерены отправиться в Ирак и высечь его языческую жопу!

Так мы и сделали.

Вечером накануне отъезда я получил разрешение на выход в городок, чтобы в последний раз повидаться с Гретхен. Она как раз накопила достаточно деньжат, чтобы поступить в университет, и даже уже сходила на первые занятия.

— Ах, Форрест, — говорит Гретхен, — это так замечательно! Я изучаю английский!

Мы взялись за руки и немного прошлись, а потом я рассказал ей, что происходит. Гретхен не стала кричать или махать руками, ничего такого, только крепче сжала мою руку и сказала, что уже думала о такой возможности.

— Всю жизнь, — говорит Гретхен, — я училась не зависеть от того хорошего, что случалось. Но я по-прежнему всегда надеюсь, что это хорошее будет случаться. В один прекрасный день ты вернешься, ja?

— Ja, — сказал я ей, хотя и не знал, правда это или неправда. В конце концов, в моей жизни обычно ничего хорошо не складывалось.

— Когда ты вернешься, — говорит Гретхен, — я буду говорить по-английски так же хорошо, как ты.

— Ja, — говорю.

В общем, на следующее утро мы покинули Германию.

Перво-наперво мы погрузили все наше барахло, куда входили танки, самоходки и всякая такая ерунда, а потом отплыли в Саудовскую Аравию. Когда мы туда прибыли, наша дивизия насчитывала восемнадцать тысяч солдат. Если прибавить это к остальной нашей армии, мы составили около миллиона против вдвое большего числа а-рабов, и наш командующий, генерал Норман Шайскопф, сказал, что этого вполне хватит для честного боя.

Саддам и его а-рабская армия заняли маленькую страну Кувейт, известную в основном тем, что там имелась целая куча нехтяных скважин. По сути дела, в этом мелком Кувейте нехти было достаточно, чтобы десять лет обеспечивать все Соединенные Штаты Америки — потому-то, как я прикидываю, мы там и оказались. Мы собирались выбросить оттуда а-рабов Саддама, чтобы сохранить за собой нехть.

Единственное, что осталось у меня в голове от Саудовской Аравии, это песок и пыль. Всюду, куда бы мы ни пошли, были горы песка и пыли. Вечно лезет в глаза, в уши, в нос и в одежду, а как только все с себя смоешь, так еще больше этого чертова песка и пыли туда набивается. Кто-то говорит, что армию повезут в грузовиках по песку и пыли, чтобы жизнь не казалась нам сахаром, когда придется сражаться с Саддамом Хуйсейном.

Поскольку никаких сортиров тут и в помине нет, не считая ямок в песке, то мы с сержантом Кранцем вернулись к исполнению своих обязанностей по очистке гусениц танков. Правда, на этот раз нам уже пришлось счищать с них не грязь, а пыль и песок. Каждый день мы с сержантом обмахиваем гусеницы, которые, понятное дело, через пять минут становятся такими же грязными, какими были до этого.

Так или иначе, в один прекрасный день нам дают увольнительную, и мы идем в городок.

Наши парни шибко недовольны, если учесть, что в этой самой Саудовской Аравии нет ни виски, ни женщин. Больше того, виски и женщины здесь запрещены законом — ну, виски точно, да и женщины, пожалуй, тоже. Иначе чего ради им бегать по округе внутри огроменных плащей, так что ничего, кроме их глаз, и не увидишь. А-рабские мужчины тоже носят такие плащи, и большинство из них расхаживает в тапочках с загнутыми кверху носами. Кто-то говорит, что когда они в этой чертовой пустыне садятся посрать, то обеими руками за эти загнутые носы держатся. Так им, мол, легче равновесие сохранять. Вот такие дела.

В общем, я прикидываю, что раз уж я здесь на базаре, я вполне мог бы послать малышу Форресту еще один подарок. Пусть он не думает, что я с края земли упал. Я захожу в одну из лавок и оглядываю все тамошнее говно. Как раз тут хозяин лавки выходит и спрашивает, что мне нужно. Я говорю ему, что мне нужен подарок для моего сына, и глаза его мигом вспыхивают. Он исчезает за какой-то старой занавеской в задней части лавки и возвращается с пыльным деревянным футляром, который он кладет на прилавок. Когда хозяин открывает футляр, я вижу внутри большой сверкающий нож.

Хозяин лавки очень осторожно пробегает пальцами по ручке ножа, которая сделана из черного дерева с уймой вставленных туда самоцветов. Короче, это кривой нож с толстым лезвием, гравированным всевозможными затейливыми а-рабскими письменами.

— Этот кинжал наш великий освободитель Саладин Великолепный носил, когда он в двенадцатом столетии победил крестоносцев! — говорит хозяин лавки. — Ему цены нет.

— Да? — спрашиваю. — Как же мне тогда узнать, сколько он стоит?

— Для вас, — говорит а-раб, — всего девятнадцать девяносто пять.

Тогда я покупаю кинжал, думая, что тут наверняка какой-то подвох. Например, записка, которую я хочу с ним послать, будет стоить тысячу баксов, но ничего такого. По сути, чувак говорит, что бесплатно отправит его в США. Я прикинул, что против такого уже не попрешь, и написал малышу Форресту записку. Я пересказал ему историю ножа, как мне изложил ее хозяин лавки, и предупредил его, чтобы он особо его пальцами не тер. Этот нож, написал я, такой острый, что может бумагу резать. Я точно знал, что малыш Форрест спятит от радости, когда его заполучит.

Дальше мы с парнями продолжили гулять по улицам. Все типа ворчат, потому как делать им там на самом деле нечего, кроме как покупать сувениры и кофе пить. Мы прошли целую уйму древних темных проулков, где народ продает все от бананов до лейкопластырей, когда я вдруг вижу картину, которая вроде как заставляет меня остановиться. Там на два воткнутых в землю шеста водружен небольшой зонтик, а под ним лежит чувак, пьет из большого кувшина что-то прохладительное и играет на шарманке. Лица чувака мне не видно, но на конце веревки, которую он держит, топчется здоровенный орангутан, очень на вид знакомый. Орангутан исполняет всякие там танцы, а перед чуваком на земле лежит консервная банка. Понятное дело, он нищий.

Я подошел поближе, и орангутан какую-то секунду вроде как странно на меня смотрел, а потом прыгнул мне на руки. Весил он немало и сшиб меня на землю, а когда я поднял глаза, то понял, что смотрю в лицо старины Сью, моего друга еще с тех старых добрых деньков, когда я был космонавтом в Новой Гвинее. Сью клацает зубами, награждает меня огроменными слюнявыми поцелуями, болтает и хнычет.

— Руки прочь от этой обезьяны, — произносит голос — и вы догадайтесь чей! Я заглянул под зонтик — и ёксель-моксель, там сидит старый добрый лейтенант Ден! Я был так удивлен, что чуть в обморок не хлопнулся.

— Будь я проклят! — говорит лейтенант Ден. — Это ты, Гамп?

— Так точно, сэр, — говорю. — Он самый.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— По-моему, тот же вопрос я мог бы задать и тебе, — был мой ответ.

Лейтенант Ден теперь смотрится куда здоровей, чем когда я последний раз его видел. А было это уже после того, как полковник Норт засунул его в армейский госпиталь Уолтера Рида. Его невесть как избавили от кашля, он набрал вес, а в его глазах появился блеск, которого раньше там не было.

— Да, Гамп, — говорит лейтенант Ден, — я читал в газетах, что ты не тратил зря время, оставаясь в опале. Ты обмишулил аятоллу, угодил в тюрьму за неуважение к Конгрессу, устроил погром в каком-то религиозном тематическом парке, был арестован и отдан под суд за надувательство миллионов людей, оказался ответственным за величайшую морскую экологическую катастрофу в мире и каким-то хреном умудрился положить конец коммунизму в Европе. Если все это сложить, я бы сказал, что ты провел несколько славных лет.

— Угу, — говорю, — примерно так все и есть.

А лейтенант Ден все это время пытался выправиться. Поначалу он почти сдался, попав к Уолтеру Риду, но доктора в конечном итоге убедили его в том, что у него осталось еще несколько славных годков. Ден выправил дела со своей армейской пенсией, и ему больше не приходилось все время жить с протянутой рукой. Он немного попутешествовал по округе, в основном на армейских самолетах, что позволяла ему пенсия, и именно так добрался сюда, в Саудовскую Аравию.

Как-то раз, говорит Ден, он побывал в Новом Орлеане — просто посмотреть на те места, где мы жили, вспомнить те времена и раздобыть себе малость славных устриц на половинке раковины. Он говорит, что в отличие от большинства мест оно не так уж и изменилось. Однажды он сидел в сквере Джексона, где я когда-то играл как человек-оркестр, — и тут, ёксель-моксель, к нему подбегает обезьяна, в которой он узнал старину Сью. Сью добывал себе пропитание, вроде как таскаясь за теми чуваками, что поют и танцуют за деньги на улицах, а потом и сам немного выучился танцевать. Когда все набирали достаточно монет в консервные банки, Сью просто хватал то, что считал своей долей, и делал ноги.

В общем, эти двое скорешились, и Сью стал возить Дена по городу в тележке, потому как искусственные ноги по-прежнему чертовски Дена раздражали, хотя он все еще таскал их с собой.

— Если они мне понадобятся, я их надену, — говорит Ден. — Но, говоря откровенно, проще на жопе сидеть.

— По-прежнему не понимаю, почему ты здесь, — говорю.

— Потому что идет война, Форрест. Моя семья уже девять поколений не пропускала ни одной войны, и я этот послужной список портить не собираюсь.

По словам лейтенанта Дена, он знает, что непригоден для военной службы, но он вроде как болтается по округе, ожидая своего шанса сделать что-нибудь полезное.

Когда Ден выясняет, что я тут с танковым подразделением, его переполняет радость.

— Это именно то, что мне нужно — транспортировка! С ногами или без ног, но а-рабов я могу убивать не хуже любого другого, — так он это излагает.

В общем, отправились мы в «касбу», или как тут это называют, добыли Сью банан, а мы с лейтенантом Деном съели суп не то с жабьими головастиками, не то с чем-то типа того.

— Знаешь, — говорит он, — дьявольски хочется, чтобы у этих а-рабов было немного устриц, но могу поклясться, что в пределах тысячи миль их и в помине нет.

— Кого? — спрашиваю. — А-рабов?

— Да нет же, дубина. Устриц, — говорит Ден.

Так или иначе, к концу дня Ден уговорил меня вписать его в мою танковую роту. Прежде чем доставить его в лагерь, я сходил к квартирмейстеру и стырил еще два комплекта полевой формы — один для Дена и один для Сью. Я прикинул, что насчет старины Сью могут потребоваться какие-то объяснения, но попробовать так или иначе стоило.

Как выяснилось, всем было насрать на то, что лейтенант Ден к нам присоединился. Даже наоборот — некоторые чуваки искренне порадовались тому, что он оказался рядом, потому как, не считая меня и сержанта Кранца, Ден был единственным человеком в нашем подразделении, у кого имелся реальный боевой опыт. На публике Ден теперь всякий раз носит искусственные ноги, только подсасывает слюну, когда они ему особенно жмут. Говорит, что это не по-военному — ползать на брюхе или на тележке кататься. А еще большинство чуваков обрадовалось Сью, который теперь превратился в классного вора и попрошайку. Всякий раз, как нам требуется что-то у кого-нибудь стырить, Сью отлично справляется с задачей.

Каждый вечер мы устраиваемся перед нашей палаткой и наблюдаем за ракетами «скад», которыми в нас пуляется Саддам Хуйсейн. Почти все время их взрывают в воздухе наши ракеты, и все это напоминает шикарное шоу с фейерверками и периодическими несчастными случаями.

В один прекрасный день командир батальона приходит и созывает нас вместе.

— Порядок, парни, — говорит он. — Завтра по коням. На рассвете все наши реактивные самолеты, ракеты, артиллерия и все остальное, что там у нас в загашнике, обрушится на а-рабов. Потом наши жопы так крепко ударят по ним в наших танках, что им покажется, будто сам старина Аллах вернулся их укокошить. Так что отдохните маленько. В следующие несколько дней вам это понадобится.

Той ночью я немного отошел от лагеря к самому краю пустыни. Я никогда не видел такого яркого неба, как над пустыней, — казалось, все звезды до единой сияли ярче, чем когда-либо раньше. Я начал произносить небольшую молитву, чтобы со мной в сражении ничего такого не случилось, потому как впервые в жизни у меня перед боем появилась обязанность.

В тот день я получил письмо от миссис Каррен, где говорилось, что она становится слишком старой и больной, чтобы заботиться о малыше Форресте. Она говорит, что очень скоро ей придется уйти в дом для престарелых и что она выставляет свой дом на продажу, учитывая то, что ее не примут в дом для престарелых, если она совсем не разорится. Малышу Форресту, говорит миссис Каррен, «придется жить за счет государства или как-то еще, пока я не смогу придумать, что делать дальше». Он сейчас как раз в переходном возрасте, говорит она, очень симпатичный на вид парнишка, но порой бывает каким-то диким. Миссис Каррен говорит, он добывает себе какие-то дополнительные деньги по выходным, болтаясь в разных казино в Миссисипи и считая карты за покерными столами, но из большинства казино его уже выставили, потому что он такой смышленый, что может побить их в их же игре.

«Мне очень жаль, — пишет миссис Каррен, — но больше ничего поделать не могу. Уверена, Форрест, если вы в скором времени вернетесь домой, все будет хорошо».

Мне тоже было чертовски жаль миссис Каррен. Она сделала все, что смогла. Но моему сердцу было не особо хорошо от той мысли, что, даже если я и впрямь вернусь домой целым и невредимым, я смогу там чем-то помочь. Я хочу сказать, взгляните на мой теперешний послужной список. В общем, думаю я обо всем этом, как вдруг из пустыни прямо ко мне несется какой-то смерч. Он крутится под ясными звездами, а потом, прежде чем я это понимаю, там оказывается Дженни, мерцая в песке и ветре. Я так рад ее видеть, что чуть не лопаюсь от счастья.

— Ну что, — говорит она, — похоже, тебе опять это удалось?

— Что удалось?

— Жопу под пращу подставить. Разве ты не собираешься завтра идти и сражаться с а-рабами?

— Угу. Таков приказ.

— А если с тобой что-то случится?

— Чему быть, того не миновать, — говорю.

— А малыш Форрест?

— Я как раз об этом думал.

— Ну да, я знаю. Но никакого плана у тебя нет. Верно?

— Пока нет. Перво-наперво я должен из этой переделки выбраться.

— Это я тоже знаю. И не могу сказать тебе, что случится, потому что это против правил. Но одну вещь я тебе все же скажу. Держись лейтенанта Дена. И прислушивайся к нему. Очень внимательно прислушивайся.

— Хорошо, буду, — говорю. — Он лучший боевой командир на свете.

— Короче, просто уделяй ему внимание, ладно?

Я кивнул, а затем Дженни вроде как начала исчезать в смерче. Я хотел позвать ее назад, но ее лицо стало пропадать. Затем она совсем слабо говорит что-то еще, но я услышал.

— Эта немецкая девушка… она мне нравится. — Голос Дженни почти пропал. — У нее есть характер и сердце доброе…

Я попытался что-то сказать, но слова застряли у меня в горле. Когда смерч продолжил свой путь, я остался один под небом пустыни.

Никогда в жизни я не видел ничего подобного тому, что увидел на следующем рассвете, и надеюсь, больше никогда не увижу.

Насколько в пустыне может видеть глаз, от горизонта до горизонта, — всюду выстроились наши танки, бронетранспортеры и самоходки. Все моторы работали, а потому звук от полумиллиона людей и машин напоминал один непрерывный рык гигантского тигра. Безумного гигантского тигра.

На рассвете был дан приказ двигаться вперед и пинком под зад вышвырнуть Саддама Хуйсейна и его а-рабов из Кувейта. Так мы и сделали.

Мы с сержантом Кранцем, которого теперь повысили до капрала, и лейтенантом Деном вели один из танков. Надо сказать, этот танк сильно отличался от тех, что были у нас во Вьетнаме. Управлять теми было так же просто, как трактором. А эти новые танки внутри смотрелись почище звездолета, со всякими там компьютерами, калькуляторами и прочей электронной ерундистикой, которая без конца вспыхивала и пищала. Там даже воздух кондиционировался.

Мы находились в первой волне атаки и не так чтобы очень сразу заприметили перед собой армию Саддама Хуйсейна, потому как она давала задний ход. Сержант Кранц несколько раз пальнул из нашего здоровенного орудия, а лейтенант Ден врубил полный газ и довел танк до максимальной скорости. Казалось, мы на самом деле скользим по-над пустыней, и вокруг нас все танки тоже открыли огонь. Очень скоро вся земля ожила громадными взрывами. Шум был просто ужасающим, и старина Сью заткнул себе пальцами уши.

— Ур-ра! — орет лейтенант Ден. — Смотрите, как эти ублюдки драпают!

Это была правда. И мы, похоже, вырвались вперед из общей массы. Армия старины Саддама драпала как огромный выводок перепелов, оставляя позади все — всякие разные шмотки, угнанные из Кувейта автомобили и украденную оттуда мебель. В какой-то момент мы ворвались на чертовски длинный мост — и как раз перед тем, как мы домчали до самого его конца, один из наших же реактивных самолетов делает пике и взрывает его напополам. Нам потребовалось за предельно короткое время свалить с этого моста, прежде чем вся его громада рухнула в ущелье.

Когда я посмотрел в зеркало заднего вида, то заметил, что мы очень прилично оторвались от остальных. Тогда я решил связаться по рации с начальством и запросить инструкций, но тут прямо перед нами в пустыне разразилась охрененная песчаная буря, и мы почти сразу же оказались ею поглощены. Рация приказала долго жить.

— Как думаете, может, нам остановиться и подождать кого-то, кто скажет нам, что делать? — спрашиваю.

— Нет, черт побери, — говорит Ден. — Мы обратили этих ублюдков в бегство — надо просто гнать их дальше!

Так мы и сделали. Весь день и большую часть ночи мы провели в песчаной буре. Видно было не дальше, чем на два фута во всех направлениях. Мы даже не могли сказать наверняка, ночь это или день, но упорно пилили дальше. Пару раз мы проезжали мимо забуксовавших танков армии Саддама Хуйсейна и пополняли от них наши баки с горючим.

— А знаете, — говорит лейтенант Ден, — как я прикидываю, мы уже почти три сотни миль пропахали.

Сержант Кранц посмотрел на карту.

— Если все так, — говорит он, — тогда мы теперь должны быть дьявольски близко к Багдаду.

Как раз в этот момент песчаная буря улеглась, и мы выехали на яркое солнце. Дорожный указатель гласил: «Багдад — 10 километров».

Мы остановились на минутку, открыли люк и выглянули наружу. Как пить дать — впереди был виден Багдад, большой, белый на вид город с золотыми шпилями на верхушках зданий. Но больше мы вокруг ничего не видели.

— Должно быть, мы славно оторвались от наших рядов, — говорит сержант Кранц.

— Думаю, мы должны их подождать, — говорит Ден.

Тут Сью, природное зрение у которого не хуже бинокля, вдруг начинает бормотать, хлопать в ладоши и указывать куда-то назад.

— Что такое? — спрашивает сержант Кранц.

У самого горизонта позади нас мы с трудом смогли различить множество идущих ровной линией машин.

— Ну вот, — говорит лейтенант Ден. — Наконец-то наши танки.

— Черта с два! — орет сержант Кранц. Он как раз достал бинокль и теперь глазеет на ряд машин.

— Это вся чертова а-рабская армия! — вопит он. — Мы не только от нашей армии оторвались — мы еще и ихнюю перегнали!

— Н-да, — говорит Ден, — хорошенькое дело. Похоже, мы аккурат между молотом и наковальней попали.

Насколько я могу судить, это самая вопиющая недоговорка года. Вот тут прямо на нас несется вся а-рабская армия, а вон там живет сам Саддам Хуйсейн!

— Так или иначе, газу нам лучше прибавить, — говорит Ден. — Я так прикидываю, мы с таким же успехом могли бы заехать в городок и найти там заправочную станцию.

— Что? — орет сержант Кранц. — Ты что, спятил?

— Хорошо, а ты-то что предлагаешь? — интересуется Ден. — Когда кончится горючее, нам придется пешком идти. Ты что предпочитаешь — идти пешком или ехать на танке?

Я прикидываю, что Ден тут в самую точку попал. То есть, пожалуй, нет никакой разницы, так или эдак нас убьют, а потому мы вполне могли бы позволить себе быть убитыми, раскатывая на танке.

— А ты, Гамп? — спрашивает сержант Кранц. — Есть у тебя мнение?

— А мне насрать, — говорю. И мне правда насрать.

— Отлично, — говорит Ден. — Тогда давайте поедем в Багдад и осмотрим местные достопримечательности.

Так мы и сделали.

Глава двенадцатая

Вот что я вам скажу: в городе Багдаде нас приветствовали примерно с таким же радушием, как целый танк внебрачных детей, заявившийся на семейное торжество.

Люди, завидев нас, с криками и воплями бежали прочь, а некоторые из них принимались швыряться в нас камнями. Мы проехали уйму улиц, высматривая какую-нибудь заправочную станцию, и наконец Ден говорит, что лучше бы нам остановиться и придумать какой-то способ маскировки, иначе мы окажемся в настоящей беде. Мы выбрались из танка и огляделись. Танк был так покрыт пылью, что его едва можно было узнать, не считая американского флага с одного боку, который немного проглядывал. Сержант Кранц говорит, как скверно, что у нас сейчас нет никакой грязи на гусеницах, потому как тогда мы смогли бы этой самой грязью заляпать американский флаг. Ден говорит, что идея не такая уж и скверная, и посылает меня к уличной канаве, чтобы добыть там немного воды и самим сделать грязь. Выясняется, что в канаве никакой воды нет, а есть только нечистоты. Из-за этого моя работа становится куда менее приятной.

Когда я возвращаюсь с ведром, все зажимают носы и начинают махать руками, разгоняя вонь. Тем не менее мы смешали немного пыли с нечистотами и наляпали все это на наш американский флаг. Ден замечает, что если нас поймают, то теперь скорее всего расстреляют за шпионаж. Так или иначе, мы все забираемся обратно в танк, и сержант Кранц дает Сью помойное ведро со свежей грязью — на тот случай, если то дерьмо отвалится и нам придется снова проделывать то же самое.

Итак, едем дальше. Мы еще немного поездили по округе, и наша маскировка, похоже, работает. Люди порой смотрят на нас, когда мы проезжаем мимо, но уже особо нас не замечают. Наконец мы подваливаем к заправочной станции, но такое ощущение, что никого дома нет. Ден говорит нам с сержантом Кранцем пойти и посмотреть, нет ли там дизельного топлива. Мы выбираемся наружу, но не успеваем сделать и трех шагов, как начинается жуткая суматоха. Джипы и бронированные автомобили внезапно с ревом выезжают с улиц по всем сторонами и резко тормозят как раз напротив нас. Мы с сержантом Кранцем притаились за мусорным баком, чтобы подождать и посмотреть, что будет дальше.

Вскоре из одного из бронированных автомобилей вылезает мужик с большими кустистыми усами, в зеленой полевой форме и красном берете. Все вроде как перед ним пресмыкаются.

— Едрена вошь, — шепчет сержант Кранц. — Да ведь это же сам Саддам Хуйсейн.

Я прищурился — и точно, мужик чертовски напоминает все фотографии Саддама Хуйсейна, которые я видел.

Сперва он вроде как нас не замечает и начинает входить в здание, но потом вдруг останавливается, резко разворачивается и еще раз оглядывает наш танк. Внезапно все а-рабы вокруг Саддама Хуйсейна начинают размахивать автоматами, стремглав подбегают к танку и окружают его. Один из них забирается наверх и начинает случать в люк. Догадываюсь, Ден и Сью подумали, что это мы, потому как они открыли люк и вдруг поняли, что смотрят в дула примерно двух дюжин стволов.

А-рабы выволакивают их из танка и ставят с поднятыми руками к стенке. На самом деле, поскольку Ден снял свои искусственные ноги, ему, понятно, приходится сидеть.

Саддам Хуйсейн встает перед ними, положив ладони на бедра, и начинает хохотать. Затем он обращается к своим охранникам и лакеям.

— Вот видите, — говорит он. — Я же говорил вам, что нечего бояться этих хваленых американских солдат! Вы только посмотрите, кто ехал в одном из их лучших танков! Один парень совсем калека, а другой так блядски уродлив, что выглядит точь-в-точь как большая обезьяна!

Тут на физиономии у Сью отражается боль.

— Итак, — говорит Саддам, — раз на вашем танке нет никаких опознавательных знаков, значит, вы шпионы. Дайте им по сигарете, парни, а потом посмотрим, найдутся ли у них какие-нибудь последние слова.

Похоже, все складывается чертовски печально, и мы с сержантом Кранцем не можем придумать, что нам делать дальше. Пытаться напасть на охрану нет никакого смысла, потому как ее там такая уйма, что из нас мигом сделают мелкое крошево. Мы даже не можем убежать, потому как это будет трусостью. А кроме того — куда бы мы, интересно, побежали?

К этому моменту Ден курит свою последнюю сигарету, а Сью начинает разрывать свою и есть. Должно быть, он решил, что это его последняя кормежка. Так или иначе, внезапно старина Саддам разворачивается, подходит к нашему танку и забирается внутрь. Через несколько минут он снова оттуда вылезает и орет охранникам привести к нему Дена и Сью. Следующее, что я понимаю, — это что вся троица уже в танке.

Выясняется, что старина Саддам еще никогда не бывал внутри современного танка и не понимает, как он работает. А потому он решил дать Дену и Сью отсрочку, пока они не покажут ему, как управлять танком.

Они какое-то время сидят внутри, а затем танк внезапно заводится. Башенное орудие начинает медленно поворачиваться, а его здоровенный ствол понемногу опускается, пока дуло вроде как не начинает смотреть прямо в лица охранникам. У тех на физиономиях появляются типа странные выражения, они начинают промеж собой болтать, а потом из динамика танка доносится голос Саддама, который велит им положить автоматы на землю и поднять руки. Охранники делают как велено, и как только они это делают, старина Сью выпрыгивает из люка и машет нам с сержантом Кранцем поскорей забираться в танк. Едва мы туда залезли, старина Сью поднял помойное ведро и выплеснул славную порцию говна прямо в рожи охранникам, после чего мы на полных оборотах стартуем. В пыли позади нас видно, как все охранники задыхаются, зажимают носы и машут руками, пытаясь развеять смрад.

Ден одной рукой ведет танк, а другой держит пистолет у виска Саддама Хуйсейна.

— Форрест, — говорит он, отдавая мне пистолет, — принимай вахту и хорошенько об этом сукином сыне позаботься. А если он сделает что-то не то, тут же вышиби ему мозги.

Саддам Хуйсейн смотрится совсем несчастным ублюдком — он матерится, орет и взывает к своему Аллаху.

— Мы должны заполучить малость проклятого горючего, иначе вся схема провалится, — говорит Ден.

— Какая схема? — спрашиваю.

— Доставить этого чертова песчаного засранца к генералу Шайскопфу, чтобы тот бросил его в тюрьму. Или, еще лучше, чтобы поставил его жопой к стенке, как он только что с нами сделал.

Тут Саддам Хуйсейн складывает перед собой руки и пытается опуститься на пол танка, умоляя нас о милосердии и всякое такое говно.

— Сделай так, чтобы он притих, — говорит Ден. — Он мне сосредоточиться мешает. А кроме того, — говорит он, — этот ублюдок — страшный скряга. Когда я спросил его, нельзя ли мне вместо сигареты получить последнюю кормежку из нескольких жареных устриц, он стал врать, что у него их нет. Кто и когда слышал о человеке, правящем целой страной, который не может раздобыть себе несколько устриц, если ему захочется?

Почти тут же Ден жмет на тормоза танка.

— Вот чертова заправочная станция, — говорит он и начинает давать задний ход к одному из насосов.

А-рабский парень выходит посмотреть, что происходит, а сержант Кранц выпрыгивает из люка и велит ему заправить наш танк. А-рабский парень мотает головой, что-то болтает и пытается от нас отбояриться. Тогда я хватаю Саддама Хуйсейна и высовываю его голову из люка. Пистолет по-прежнему к ней приставлен.

От такого зрелища а-рабский парень затыкается, а на его физиономию наползает типа изумленный вид. Саддам Хуйсейн теперь вроде как ухмыляется и умоляет. На этот раз, когда сержант Кранц снова велит а-рабу заправить наш танк, тот делает как велено.

Тем временем Ден говорит, что нам нужна лучшая маскировка для танка, если учесть, что нам придется проехать через всю арабскую армию, которая сюда направляется. Он предлагает, чтобы мы нашли иракский флаг и повесили его на радиоантенну. Это не так сложно сделать, потому как по всему Багдаду развешан, наверное, миллиард иракских флагов.

Так мы и сделали. А потом я, лейтенант Ден, Сью, сержант Кранц и Саддам Хуйсейн, спрятанные внутри танка, отправились, так сказать, искать дорогу домой.

Одно хорошее качество пустыни — это что она ровная и гладкая. Еще она горячая, а с пятью пассажирами внутри танка она еще горячее. Все вроде как начинают насчет этого жаловаться, но тут у нас вдруг появляется еще один повод для жалоб, а именно: вся проклятая а-рабская армия возникает на горизонте, направляясь прямиком к нам.

— Что мы теперь будем делать? — спрашивает сержант Кранц.

— Прикидываться, — говорит Ден.

— Как ты собираешься это делать? — спрашиваю.

— Просто наблюдай и дивись, — говорит лейтенант Ден.

Он продолжает вести танк навстречу всей чертовой арабской армии, пока я не начинаю думать, что он собирается врезаться в нее, чтобы нас всех убило. Но у Дена был другой план. Примерно в то самое время, когда мы должны были столкнуться с арабскими танками, он ударяет по тормозам и резко разворачивает наш танк так, что мы присоединяемся к арабам. Прикидываю, они теперь до смерти напуганы тем, что им там устроил генерал Шайскопф, и совершенно на наш счет не беспокоятся. Как только мы оказываемся в одном строю с а-рабскими танками, Ден сбавляет газ и тормозит до тех пор, пока все а-рабы не обгоняют нас и мы наконец не остаемся одни-одинешеньки в пустыне.

— А теперь, — говорит Ден, указывая на Саддама Хуйсейна, — давайте доставим этого ублюдка, захватчика Кувейта, в главный штаб.

Начиная с этого момента все кажется одним безмятежным плаванием — по крайней мере пока мы не приближаемся к нашим. Тут Ден говорит, что настала пора «разоблачиться». Он останавливает танк и говорит нам с сержантом Кранцем выбраться наружу, избавиться от иракского флага и соскрести грязь с американского флага на нашем борту. Так мы и сделали. И вот что я вам скажу: первый раз в жизни я соскребал грязь и при этом чувствовал, что чем-то таким занимаюсь. Выяснилось, что это был и последний раз.

Со сплошь ярким и сияющим американским флагом на борту танка мы запросто пробились сквозь американские ряды. По пути нам пришлось проехать сквозь огроменные облака дыма от тех мест, где Саддам Хуйсейн приказал своим людям взорвать кувейтские нехтяные скважины. Это поразило всех нас как гнусная проделка — типа «ни себе, ни людям». Дальше мы спросили у нескольких сотрудников военной полиции, как нам найти штаб генерала Шайскопфа. Как полагается, нашли мы его через пять часов поисков и езды кругами, после чего сержант Кранц заметил, что указывать дорогу — явно не самая сильная сторона сотрудников военной полиции, зато арестовывать людей они большие мастаки. На это Ден откликнулся, что, мол, Гамп тут — «живое доказательство».

Мы с сержантом Кранцем прошли в штаб генерала, чтобы сказать ему, какую славную добычу привезли в нашем танке. Внутри генерал Шайскопф как раз давал большой брифинг для прессы по поводу военных действий за этот день. Все камеры крутились, а все фотоаппараты вспыхивали. Генерал показывал репортерам один эпизод, снятый камерой на носу нашего реактивного истребителя, когда тот сделал пике к мосту и сбросил бомбу, чтобы его взорвать. Впереди от того места, куда упала бомба, виднелся танк, которому чудом удалось улепетнуть на ту сторону, когда мост рухнул.

— Как вы здесь видите, — говорит генерал Шайскопф, указывая на танк своей указкой, — в зеркало заднего вида этой машины смотрит самый счастливый а-раб во всей проклятой а-рабской армии. — При этих его словах все в помещении громко хихикают — кроме, понятное дело, меня и сержанта Кранца. Мы стоим в ужасе, понимая, что на этой пленке именно наш танк сваливает с чертова моста, а в зеркало заднего вида смотрю как раз я!

Но мы никому про это не сказали, потому как это подпортило бы историю генерала Шайскопфа. Мы просто дождались, пока он закончит, а потом сержант Кранц подошел и прошептал ему на ухо несколько слов. У генерала, здоровенного, веселого на вид чувака, тут же сделалась какая-то странная физиономия, и сержант снова зашептал ему на ухо. Тут глаза генерала полезли на лоб, он схватил сержанта Кранца за руку и приказал вести его наружу. Я за ними последовал.

Когда мы добрались до танка, генерал Шайскопф на него забрался и сунул голову в люк. Несколько мгновений спустя он выдернул ее обратно.

— Боже милостивый! — произнес он и снова спрыгнул на землю.

Тем временем Ден подтянулся из люка и устроился на палубе танка, а Сью, тот тоже вылез. Пока мы были в штабе, Ден и Сью связали старину Саддама Хуйсейна по рукам и ногам, а чтобы он больно много не балаболил, вставили ему кляп.

— Не знаю, черт побери, что здесь произошло, — говорит генерал, — но вы, парни, все капитально испортили.

— Чего-чего? — говорит сержант Кранц, на секунду забывая о субординации.

— Вы что, не понимаете, что захват Саддама Хуйсейна противоречит моим приказам?

— Что вы хотите сказать, сэр? — спрашивает Ден. — Он главный враг. Ведь это из-за него мы тут воюем, разве нет?

— Ну-у, э-э, да. Но все приказы приходят ко мне напрямую от президента Соединенных Штатов — Джорджа Герберта Уокера Буша.

— Но, сэр… — начинает сержант Кранц.

— В данных мне приказах, — говорит генерал, вроде как озираясь по сторонам и убеждаясь, что нас никто не подслушивает, — особо указывалось на то, чтобы не захватывать в плен того мудозвона, которого вы заполучили в свой танк. Что же вы теперь наделали? Вы что, хотите подставить мою жопу под пращу самого президента?

— Что ж, генерал, — говорит Ден, — насчет этого мы сожалеем. Мы не знали. Но я что хочу сказать. Ведь мы все-таки его заполучили, разве нет? То есть, что нам теперь с ним делать?

— Везти назад, — говорит генерал.

— ВЕЗТИ НАЗАД? — заорали мы хором.

Генерал Шайскопф тут же машет руками, чтобы мы так не орали.

— Но, сэр, — говорит сержант Кранц, — вы должны понять, что мы были на волосок от смерти, пытаясь его сюда привезти. Не так просто быть единственным американским танком в Багдаде в самый разгар войны.

— Вот что, парни, — говорит генерал. — Я знаю, что вы чувствуете, но приказ есть приказ, и я вам приказываю: везите его туда, откуда взяли.

— Но, сэр, — говорю я, — может, мы просто оставим его в пустыне, и пусть он там сам домой добирается?

— Как бы мне этого ни хотелось, это было бы негуманно, — благочестивым тоном произносит генерал Шайскопф. — Хотя скажу вам так: просто доставьте его в пределы четырех-пяти миль от Багдада, чтобы он сам смог его увидеть, а потом отпускайте.

— ЧЕТЫРЕХ-ПЯТИ МИЛЬ? — снова заорали мы хором.

Но, как уже было сказано, приказ есть приказ.

В общем, заправились мы, раздобыли кое-какой еды в палатке-столовой, а затем залезли в танк и собрались в обратную поездку. К тому времени уже наступала ночь, но мы прикинули, что по крайней мере будет не так жарко. Сержант Кранц притащил Саддаму Хуйсейну огроменную тарелку жирных свиных отбивных, но тот сказал, что ему насрать на такую еду, а потому, голодные или нет, мы пустились в дорогу.

В пустыне было теперь очень живописно, и из-за всех тех горящих нехтяных скважин она чем-то напоминала стадион. Несмотря ни на что, мы провели чертовски славное время, вместе прикидывая, как нам лучше объезжать весь этот хлам, оставленный целой проклятой а-рабской армией. Похоже, когда она захватила Кувейт, она также захватила кое-какие вещички кувейтских граждан — типа их мебели, «мерседесов» и тому подобного. Когда же она в такой спешке бежала, то не позаботилась все это барахло с собой прихватить.

Обратная поездка к Багдаду на самом деле выходила вроде как скучной. Тогда я вынул кляп изо рта Саддама Хуйсейна, чтобы посмотреть, что он нам скажет, и, может, как-то развеяться. Когда я сказал ему, что мы везем его домой, он снова стал плакать, орать и молиться, потому как решил, что мы врем и что на самом деле мы собрались его убить. Но в конечном итоге мы его угомонили, и он начал нам верить, хотя так и не смог понять, почему мы это делаем. Лейтенант Ден сказал ему, что это вроде как «жест доброй воли».

Я вмешался и сказал Саддаму, что дружил с иранским аятоллой и что один раз мы с ним даже кое-какое дельце провернули.

— Этот старпер, — говорит Саддам, — причинил мне массу бед. Надеюсь, он поджаривается в аду и всю остальную вечность будет жрать требуху и рубленые свиные ножки.

— Вижу в вас человека великого христианского милосердия, — говорит лейтенант Ден.

На это Саддам никак не откликнулся.

Очень скоро мы уже могли видеть вдалеке огни Багдада. Ден сбавил скорость, чтобы танк производил меньше шума.

— Осталось миль пять, как я прикидываю, — говорит Ден.

— Ни хрена собачьего, — говорит Саддам. — Там скорее семь или восемь.

— Такова уж твоя горькая доля, браток. Нам надо другим говном заниматься, а потому доедешь ты только досюда.

С этими словами Дена мы с сержантом Кранцем вынули Саддама из танка. Затем сержант Кранц заставил Саддама снять с себя всю одежду, кроме ботинок и красного берета. Дальше он указывает ему на Багдад.

— Вперед, говно дегенеративное, — говорит сержант Кранц и от души дает старине Саддаму под зад. Когда мы в последний раз его видели, он трусил по пустыне, пытаясь прикрыться сразу и спереди, и сзади.

Теперь мы направляемся обратно в Кувейт, и все вроде бы идет более-менее гладко. Хотя я скучаю по малышу Форресту, по крайней мере я теперь снова с лейтенантом Деном и Сью. А кроме того, как я прикидываю, срок моей службы уже почти закончился.

Внутри танка царит почти угольно-черная тьма, и не слышно никаких звуков, если не считать шума мотора. Еще приборная панель попыхивает тускло-красным во мраке.

— Ну вот, Форрест, как я прикидываю, мы и увидели нашу последнюю войну, — говорит Ден.

— Хотелось бы, — говорю.

— Война — не очень приятная вещь, — продолжает он. — Но когда приходит время на ней воевать, идти туда должны именно мы. В мирное время мы говно копаем, но в военное: «Марш вперед, труба зовет…» Спасители отечества и всякая такая ерунда.

— Может, это верно для тебя и сержанта Кранца, — говорю, — но для нас со Сью это не так. Мы народ мирный.

— Да, но когда сигнал дают, ты всегда на месте оказываешься, — говорит Ден. — И не думай, что я этого не ценю.

— Я точно буду рад, когда мы домой прибудем, — говорю.

— Едрена вошь, — говорит Ден.

— Чего?

— Я сказал: «Едрена вошь». — Он смотрит на приборную панель.

— А в чем дело? — спрашивает сержант Кранц.

— Нас на прицел взяли.

— Что? Кто?

— Кто-то взял нас на мушку. Самолет. Прикидываю, это наверняка один из наших.

— Из наших?

— Ясное дело. Ведь никаких иракских ВВС уже не осталось.

— Но зачем? — спрашиваю.

— Едрена вошь! — снова говорит Ден.

— Чего?

— Они пальнули!

— В нас?

— В кого же еще? — говорит Ден и начинает по-всякому крутить танком. Но тут раздается мощный взрыв, который буквально разносит танк на куски. Нас всех разбросало в разные стороны, а кабина наполнилась дымом и огнем.

— Прочь отсюда! Прочь! — орет Ден.

Я вылезаю из люка и тянусь за сержантом Кранцем, который оказался как раз позади меня. Потом я тянусь за стариной Сью, но он лежит в задней части кабины, раненый или чем-то придавленный. Тогда я нагибаюсь, чтобы ухватить Дена, но ему не дотянуться до моих рук. Какое-то мгновение мы смотрим друг другу в глаза, а потом он говорит:

— Проклятье, Форрест, мы почти добрались…

— Идем, Ден! — ору я. Пламя уже расползлось по всей кабине, а дым все гуще и гуще. Я изо всех сил тянусь вниз, чтобы до него добраться, но без толку. Ден вроде как улыбается и смотрит на меня снизу вверх.

— Ну что, Форрест, чертовски славную войну мы себе устроили, правда?

— Скорее, Ден, хватайся за мои руки! — завопил я.

— Увидимся, приятель, — только и говорит он, а потом танк взрывается.

Меня швырнуло в воздух и малость опалило, но в остальном я особых ранений не получил. И все-таки я не мог в это поверить. Я встал и просто стоял там, наблюдая за тем, как сгорает наш танк. Я хотел вернуться и попытаться их вытащить, но знал, что все это уже без толку. Мы с сержантом немного подождали, пока весь танк не выгорел, а потом он говорит:

— Ладно, идем, Гамп. До дома путь долгий.

Той ночью весь путь назад по пустыне я чувствовал себя так ужасно, что даже не мог заставить себя заплакать. Два лучших друга, какие только могут быть у человека, — вот и они тоже ушли. Одиночество было таким ужасным, что просто не верилось.

По лейтенанту Дену и Сью устроили небольшую службу на базе ВВС, где стояли наши истребители. Я не мог удержаться от мысли, что один из этих пилотов в ответе за все, что произошло, но прикинул, что ему и самому сейчас, должно быть, страшно паршиво. Да и в конечном счете нас не должно было там быть, если бы нам не пришлось возвращать Саддама в Багдад.

На бетонированную площадку поставили пару покрытых флагами гробов, и те мерцали на утренней жаре. В гробах, впрочем, ничего не было. Дело в том, что от Дена и Сью даже на консервную банку не осталось.

Мы с сержантом Кранцем стояли в небольшой группке, и один раз он повернулся ко мне и сказал:

— А знаешь, Гамп, они, эти двое, хорошими солдатами были. Даже этот обезьян. Он никогда никакого страха не показывал.

— Может, он был слишком тупой, чтобы понимать, — говорю.

— Может. Вроде тебя, да?

— Наверное.

— Я буду по ним скучать, — говорит сержант Кранц. — У нас чертовски славная поездка получилась.

— Угу, — говорю. — Чертовски славная.

После того как капеллан что-то там такое сказал, была дана команда оркестру, который сыграл отбой, и взводу автоматчиков, который дал салют из двенадцати автоматов.

После этого генерал Шайскопф подходит и обнимает меня за плечи. Наверное, он заметил, что у меня глаза наконец слезиться начали.

— Мне очень жаль, рядовой Гамп, — говорит он.

— Всем остальным тоже, — говорю.

— Послушай, я так понимаю, эти парни были твоими друзьями. Мы не смогли найти их личных дел.

— Они были добровольцы, — сказал я.

— Что ж, — говорит генерал, — возможно, ты захочешь забрать вот это. — Один из его адъютантов подходит с двумя маленькими баночками, и на верху каждой — крошечный пластиковый американский флажок.

— Наши люди из похоронной регистрации говорят, что это будет подходяще, — говорит генерал Шайскопф.

Я взял банки и поблагодарил генерала, хотя не знал, за что, а потом ушел, чтобы найти свое подразделение. К тому времени, как я вернулся, ротный писарь уже меня искал.

— Где ты был, Гамп? У меня важные новости.

— Это долгая история, — говорю.

— Ну, догадайся, что? Ты больше не в армии.

— Вот как?

— Точно. Кто-то прикинул, что у тебя криминальный послужной список. Черт, да тебя с самого начала нельзя было в эту армию допускать!

— Так что же мне теперь делать?

— Пакуй свое говно и убирайся отсюда к черту, — был его ответ.

Так я и сделал. Выяснилось, что той же ночью я должен лететь на самолете в Штаты. Не было времени даже переодеться. Я положил баночки с прахом Дена и Сью в свой вещмешок и в последний раз получил увольнительную. Когда я добрался до самолета, он был только наполовину заполнен. Я сам выбрал себе сиденье сзади, отдельно от остальных, потому как моя одежда… ну, на ней был запах смерти, и меня это смущало. Мы летели высоко над пустыней, луна была полная, а по всему горизонту плыли серебристые облака. Внутри самолета было темно, и я уже начал чувствовать себя чертовски одиноко и подавленно, но потом вдруг посмотрел на сиденье по другую сторону от прохода — а там Дженни, просто сидит и на меня смотрит! У нее тоже вроде как грустное выражение на лице, и в этот раз она ничего не говорит, а просто смотрит на меня и улыбается.

Я не смог сдержаться. Я протянул к ней руку, но она от меня отмахнулась. И все-таки осталась сидеть по ту сторону прохода. Я так прикинул, чтобы составлять мне компанию — всю долгую дорогу домой.

Глава тринадцатая

Был облачный и серый день, когда я вернулся в Мобил. Я добрел до дома миссис Каррен, и она сидела в кресле-качалке — вязала салфеточку или что-то вроде того. Она была рада наконец-то меня увидеть.

— Не знаю, сколько бы я еще протянула, — сказала она. — Тут все тяжелее и тяжелее становится.

— Угу, — говорю. — Могу себе представить.

— Форрест, — говорит она, — как я сказала вам в письме, я собираюсь продать дом, чтобы иметь возможность попасть в приют Сестричек бедных стариков. Но как только я это сделаю, они всю мою оставшуюся жизнь будут обо мне заботиться, так что я переведу деньги от продажи дома вам, чтобы помочь вам вырастить малыша Форреста.

— Э нет, миссис Каррен, — говорю. — Это ваши деньги. Я не могу их принять.

— Вы должны их принять, Форрест. Я просто не смогу попасть в приют Сестричек бедных стариков, если только не буду совсем разорена. А малыш Форрест мой внук и единственный родственник. Кроме того, вам понадобятся все деньги, которые вы сможете раздобыть. Ведь у вас даже нет работы.

— Ну, здесь, я думаю, вы правы.

Примерно в этот момент передняя дверь открывается, и здоровенный молодой человек врывается туда, говоря:

— Бабушка, я уже дома.

Сперва я вообще его не узнал. Последний раз я видел его почти три года назад. Теперь он вырос и стал почти мужчиной, крепким, высоким и стройным. Вот только в ухе у него было кольцо, и я задумался о том, какое нижнее белье он носит.

— Вернулся, значит? — говорит он.

— Похоже на то.

— И сколько на сей раз пробудешь?

— Как я прикидываю, — говорю, — я здесь навсегда.

— А что ты собираешься делать? — спрашивает он.

— Этого я еще не прикинул.

— Ничего другого я и не подумал, — говорит он и уходит к себе в комнату.

Вот такой вот вышел теплый домашний прием.

Так или иначе, на следующее утро я начал искать себе работу. К несчастью, нельзя было сказать, что у меня имелась уйма рабочих специальностей, а потому мой выбор был ограничен. Типа канавы копать или что-то вроде того. Но даже такую карту тяжело было разыгрывать. Похоже, землекопы в этот момент на рынке не шибко требовались. А кроме того, один из начальников сказал мне, что я слишком стар для такой работы.

— Нам нужны перспективные молодые ребята, которые хотят сделать на этом карьеру, а не какой-то старпер, который просто хочет себе столько работы, чтобы хватило кварту дешевого вина купить, — так он мне это изложил.

Дня через три-четыре я уже чертовски обескуражен, а через три-четыре недели все это становится откровенно унизительным. Наконец я решил солгать миссис Каррен и малышу Форресту. Я сказал им, что нашел работу и смогу их поддержать, но на самом деле начал использовать для оплаты счетов свой расчет по окончании срока службы. Все дни я теперь проводил у фонтана с минеральной водой, пил кока-колу и ел чипсы — по крайней мере когда не обивал пороги в поисках работы.

В один прекрасный день я решил отправиться в Байя-Лабатре и посмотреть, нет ли там чего-нибудь для меня. В конце концов когда-то я владел крупнейшим в этом городке предприятием.

То, что я нашел в Байя-Лабатре, чертовски угнетало. Старая «Креветочная компания Гампа» была в печальном состоянии. Здания и набережные сплошь обветшали и порушились, окна были выбиты, а автостоянка заросла сорняками. С этой частью моей жизни явно было покончено.

Я спустился к пристаням, и там было привязано несколько лодок для ловли креветок, но никто их не нанимал.

— С креветками здесь кранты, Гамп, — говорит один капитан. — Всех креветок уже много лет как выловили. Теперь нужно иметь такой большой корабль, чтобы добраться до Мексики, прежде чем ты сможешь добыть себе какую-то прибыль.

Я уже собирался сесть на автобус обратно до Мобила, но тут мне пришло в голову, что я должен навестить бедного старого папу Буббы. В конце концов, я его почти десять лет не видел. Я прошел туда, где он жил, — и точно, старый дом по-прежнему был на месте, а папа Буббы сидел на крыльце и пил чай со льдом из стакана.

— Будь я проклят, — сказал он, когда я к нему подошел. — Я слышал, что ты в тюрьме.

— Я вроде как был, — сказал я. — Думаю, все зависит от того, когда вы об этом слышали.

Затем я спросил его насчет креветочного бизнеса, и нарисованная им картина была столь же печальной, что и у всех остальных.

— Никто их не ловит, никто не выращивает. Слишком мало, чтобы ловить, и слишком холодно, чтобы выращивать. Твое предприятие было здесь лучшей порой, Форрест. А с той поры наступили тяжелые времена.

— Жаль это слышать, — говорю.

Я сел, и папа Буббы приготовил мне стакан чая.

— А ты так и не сталкивался с теми ребятами, что разграбили твою креветочную компанию? — спрашивает он.

— С какими ребятами?

— С этим лейтенантом Деном, старым мистером Триблом и с той обезьяной тоже… как там ее звали?

— Сью, — говорю.

— Ага, вот это те самые.

— Не думаю, что стоит винить Дена и Сью. А кроме того, мне кажется, теперь это уже неважно. Они погибли.

— Да? И как это случилось?

— Это длинная история, — сказал я, и папа Буббы не стал расспрашивать дальше, за что я ему был благодарен.

— Ну так как, — спрашивает он наконец, — что ты собираешься делать дальше?

— Не знаю, — говорю. — Но что-то делать надо.

— Что ж, — говорит папа Буббы. — Всегда есть устрицы.

— Устрицы?

— Ну да. Они не так прибыльны, как обычно бывали креветки, но несколько устричных банок там еще осталось. Проблема в том, что люди в наше время боятся есть их сырыми — слишком много загрязнения или чего-то такого. От них можно скверно заболеть.

— А можно заработать себе на жизнь, ловя устриц? — спрашиваю.

— Иногда можно. Зависит от массы всякой всячины. Загрязнение становится все хуже, оно смыкается на банках. Еще бывают штормы и ураганы. Ну и, конечно, конкуренция.

— Конкуренция? А кто тут конкуренты?

— Все те ребята, которые пытаются там устриц ловить, — говорит он. — Они не очень-то по-доброму относятся к новичкам, которые сюда приходят. И это очень крутая компания. Думаю, ты их знаешь.

— Да, думаю, кое-кого вроде как помню, — говорю. С этими сборщиками устриц шуток шутить не стоило, по крайней мере в прежние времена. — Так с чего мне начать? — спрашиваю.

— Тут ничего сложного, — говорит пала Буббы. — Просто купи себе старый ялик и несколько устричных щипцов. Если не хочешь, даже подвесной мотор можешь не покупать — просто добудь себе пару весел и греби, как делали в те времена, когда я был молод.

— И все?

— Да, по-моему, почти все. Я могу показать тебе, где находится большинство устричных банок. Конечно, тебе придется получить лицензию. На нее, пожалуй, больше всего денег потребуется.

— А вы не знаете, где мне купить себе ялик?

— Честно говоря, — говорит папа Буббы, — у меня есть один, который ты можешь использовать. Он за домом привязан. Тебе только придется найти себе весла. Мои уже десять или пятнадцать лет, как поломались.

Так я и сделал.

Вообще-то это казалось дьявольской насмешкой. Ведь так получилось, что я занялся устричным бизнесом после того, как старина Ден без конца говорил о том, чтобы раздобыть немного славных устриц. Черт, как бы мне хотелось, чтобы он сегодня здесь был! Он был бы в диком восторге!

На следующий день я встал рано утром и бодро приступил к делу. Днем раньше я использовал остаток своего армейского расчета, чтобы купить весла и лицензию на ловлю устриц. Я также купил себе рабочий комбинезон и несколько корзин, чтобы класть туда устриц. Солнце как раз вставало над проливом Миссисипи, когда я погреб туда, где, как сказал мне папа Буббы, находились устричные банки. Он сказал мне грести вперед, пока я не увижу буй номер шесть, а затем встать рядом с ним на одной линии с водонапорной башней на берету и вершиной островов Пети-Буа к югу. Оттуда мне надо будет грести в сторону озера Оз-Эрб, там и будут устричные банки.

У меня ушел битый час, чтобы найти буй номер шесть, зато после этого я почти сразу же добрался до устричных банок. К ленчу я нащипал четыре бушелевые корзины устриц, что было моим пределом, а потому я погреб обратно к берегу.

В Байя-Лабатре было предприятие по обработке устриц, и я доставил моих устриц туда, чтобы пересчитать их и продать. К тому времени, как там все согласовали, я заработал сорок два доллара и шестнадцать центов. Меня поразила такая низкая цена за четыреста с лишним устриц, которых предприятие обрабатывает и продает в рестораны по доллару за штуку. К несчастью, я был не в том положении, чтобы спорить.

Я шел по улице, чтобы сесть на автобус обратно до Мобила, сорок два доллара и шестнадцать центов по-прежнему грели мой карман, когда с полдюжины чуваков вдруг выходят из-за угла и заступают мне дорогу по тротуару.

— Ты здесь типа новенький, да? — спрашивает один здоровенный амбал.

— Вроде как, — сказал я. — А вам что за дело?

— Мы слышали, ты наших устриц отщипываешь, — говорит другой парень.

— С каких это пор они ваши? Я думал, все устрицы в воде общие.

— Да? Правда? Ну, эти устрицы и впрямь общие — если тебе случилось здесь родиться. Мы не очень по-доброму обращаемся с людьми, которые пытаются затесаться в наш бизнес.

— Послушайте, — говорю, — меня зовут Форрест Гамп. Раньше у меня тут была «Креветочная компания Гампа». Значит, я тоже вроде как здешний.

— Да ну? А моя фамилия Миллер. Смитти Миллер. Я помню твой бизнес. Ты выловил у нас всех креветок и вдобавок всех тут работы лишил.

— Послушайте, мистер Миллер, — говорю я, — я не хочу никаких проблем. Мне нужно о семье заботиться. Я просто хочу отщипнуть немного устриц и вернуться к себе домой.

— Да? В натуре? Ну смотри, Гамп. Мы будем за тобой приглядывать. Мы слышали, ты болтался вокруг того старого сыча, у которого сына во Вьетнаме убили.

— Его звали Бубба. Он был моим другом.

— Да? Короче, Гамп, мы тут с людьми по-своему общаемся. Если собираешься болтаться в этом городке, тебе лучше правила усвоить.

— А кто эти правила устанавливает?

— Мы.

Вот так все и пошло. Смитти напрямую не сказал мне прекратить отщипывать устриц, но у меня возникло чувство, что проблемы лежат впереди. Так или иначе, я вернулся домой и сказал миссис Каррен и малышу Форресту, что и впрямь нашел себе настоящую работу. Они, похоже, обрадовались. Могло даже получиться так, что я заработал бы достаточно денег, чтобы удержать миссис Каррен от ухода в дом для престарелых. Это было не так много, но уже что-то.

В общем, устричный бизнес стал теперь моим спасением. Каждое утро я ездил на автобусе в Байя-Лабатре и отщипывал достаточно устриц, чтобы мы еще день продержались. Но что будет, когда сезон закроется или банки накроет загрязнение, я не знал. Это очень меня тревожило.

Как-то раз, когда я туда прибыл, я подошел к пристани, где стоял на приколе мой ялик, а его там нет. Я посмотрел вниз, в воду, и увидел, что он лежит на дне. У меня ушел час, чтобы вытащить его на берег, а когда я это сделал, то увидел, что кто-то пробил дыру в днище. Три часа я заделывал дыру и в тот день нащипал устриц всего лишь на двенадцать долларов. Я прикинул, что это вроде как послание от Смитти и его корешей, но для уверенности у меня не было доказательств.

В другой раз пропали мои весла, и мне пришлось покупать новые. Через несколько дней кто-то расплющил мои корзины, но я старался не брать все это в голову.

Тем временем у меня возникают кое-какие проблемы с малышом Форрестом. Похоже, он ввязался в некоторые типичные подростковые дела, когда всю дорогу сам стараешься вляпаться в неприятности. Перво-наперво однажды вечером он пришел домой пьяным. Я это заметил, потому как он дважды упал, пытаясь подняться по лестнице. Но на следующее утро я ничего ему об этом не сказал — по правде, я не очень-то знал, как мне с ним себя держать. Когда я спросил миссис Каррен, она покачала головой и сказала, что тоже не знает. Она говорит, малыш Форрест мальчик неплохой, но недисциплинированный.

Дальше я засек его, когда он курил сигарету у себя в туалете. Я отчитал его и сказал, как это плохо. Малыш Форрест слушал, но был вроде как хмурый, а когда я закончил, он не пообещал это дело бросить, а просто вышел из комнаты.

К тому же эти его азартные игры. За счет своей смекалки он мог обыграть почти любого в карты и всякое такое, и продолжал это делать. На педсовете ему сделали строгое замечание, говоря, что малыш Форрест со своими азартными играми обдирает в школе всех остальных ребятишек.

Наконец однажды он не пришел домой ночевать. Миссис Каррен прождала до полуночи, но в конце концов легла в постель. Я не спал до рассвета, когда малыш Форрест попытался проскользнуть в окно спальни. Я решил, что настала пора отчитать его и серьезно поговорить.

— Послушай, — говорю, — все это дерьмо должно прекратиться. Я знаю, что молодые парнишки вроде тебя очень часто должны малость перебеситься, но у тебя это уже дошло до крайностей.

— Да? — спрашивает он. — Например?

— Например — когда ты влезаешь в окно далеко за полночь или куришь сигареты в своем туалете.

— Что такое? — говорит он. — Ты что, шпионишь за мной, да?

— Я не шпионю. Я замечаю.

— Замечать тоже не очень мило. А кроме того, это все равно, что шпионить.

— Послушай, — говорю, — не в этом суть. Здесь у меня есть кое-какие обязанности. Мне положено о тебе заботиться.

— Я сам могу о себе позаботиться.

— Да, я вижу. Вроде как ты заботишься о себе, когда у себя в туалетном бачке упаковку из шести банок пива прячешь?

— Так ты все-таки за мной шпионил, разве нет?

— Нет. Туалет потек, когда одна из твоих банок выпала и застряла в промывной дыре. Как я мог этого не заметить?

— Ты мог бы держать это при себе.

— Черта с два я буду! Если ты не можешь вести себя как следует, мой долг заставить тебя. Как раз это я и собираюсь сделать.

— Да ты даже по-английски правильно говорить не можешь — или приличную работу найти. Откуда ты взял, что у тебя есть надо мной какая-то власть? Я хочу сказать, кто ты такой, чтобы мне указывать? Это из-за того, что ты слал мне отовсюду эти дешевые подарки? Чертов поддельный тотемный столб с Аляски? И тот смехотворный немецкий рог, чтобы я выглядел как дурак, когда стал бы в него дуть? Или тот великий древний нож из Саудовской Аравии? Когда он сюда прибыл, все те мелкие стекляшки, которые ты назвал самоцветами, уже из него повыпадали. А кроме того, эта ерундовина такая тупая, что она даже масло не режет, не то что бумагу! Я все эти твои подарки повыбрасывал! Если у тебя и впрямь есть какая-то власть надо мной и над моими поступками, я хочу знать, что это за власть!

Ну, тут мое терпение лопнуло — и я ему эту власть показал. Я схватил его и швырнул поперек своих коленей, а прежде чем я поднял руку, я сказал единственное, что пришло мне в голову:

— Мне от этого будет больнее, чем тебе.

И я как следует надрал ему задницу. Я не уверен, что мои слова были правдой, но всякий раз, как я его шлепал, мне казалось, я шлепаю сам себя. И все-таки я не знал, что мне еще делать. Малыш Форрест был такой смышленый, что я не мог разумно его убеждать, потому как это не моя специальность. Но кто-то здесь должен был малость взять на себя управление и посмотреть, не сможем ли мы вернуться обратно на рельсы. Все это время малыш Форрест ничего не говорил, не орал, ничего такого, а когда я закончил, он встал с лицом красным как свекла и ушел к себе в комнату. Он не выходил оттуда весь день, а когда вечером вышел и сел ужинать, то почти ничего не говорил, разве что-то вроде: «Передай мне соус, пожалуйста».

Зато в следующие несколько дней я заметил явное улучшение его поведения. И я надеюсь, он заметил, что я это заметил.

Множество дней, когда я щиплю устриц или занимаюсь другими делами, я думаю о Гретхен. Но что на самом деле я могу с этим поделать? То есть, я здесь чуть ли не с протянутой рукой живу, а она в один прекрасный день станет выпускницей университета. Множество раз я думал о том, чтобы ей написать, но не мог придумать, что. И от этого письма все вполне могло бы стать еще хуже — вот что я думаю. А потому я просто хранил в себе эти воспоминания и продолжал заниматься работой.

Как-то раз, когда малыш Форрест вернулся домой из школы, он выходит на кухню, где я пытаюсь отчистить и отмыть руки после долгого дня у устричных банок. Я порезал палец о раковину одной из устриц, и, хотя порез не особо болит, кровоточит чертовски, и это первое, что малыш Форрест замечает.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я рассказываю, а он говорит:

— Хочешь, я дам тебе лейкопластырь?

Он выходит из кухни и приносит пластырь, но прежде чем его прилепить, промывает порез перекисью или еще чем-то — жутко вонючим.

— Ты должен быть осторожен с этими устричными раковинами. Они метут обеспечить тебе чертовски серьезную инфекцию, ты это знаешь?

— Не-а. А почему?

— Потому что лучшее место для роста устриц — это там, где самое скверное и тяжелое загрязнение. Ты этого не знал?

— Не-а. А ты откуда знаешь?

— Потому что я их изучал. Если бы ты мог спросить у устрицы, где она хочет жить, она скорее всего сказала бы, что в выгребной яме.

— А как получилось, что ты изучал устриц?

— Потому что, я так прикидываю, мне уже пора начинать выполнять свою долю работы, — говорит малыш Форрест. — То есть, ты каждый день отправляешься туда и щиплешь устриц, а я только и делаю, что в школу хожу.

— Так тебе как раз это делать и полагается. Ты должен чему-то выучиться, чтобы не кончить так, как я.

— Да ладно. Я уже достаточно узнал. Если по правде, в школе я уже вообще ничего не делаю. Я так далеко обогнал всех одноклассников, что учителя просто говорят мне идти посидеть в библиотеке и почитать, что мне захочется.

— Правда?

— Ну да. И я прикидываю, может, я просто мог бы не ходить каждый день в школу, а иногда отправляться с тобой в Байя-Лабатре и помогать тебе в этой работе с отщипыванием устриц.

— Гм, я очень это ценю, но…

— Конечно, если ты захочешь. Может, ты не захочешь, чтобы я возле тебя болтался.

— Нет-нет, дело не в этом. Дело в школе. То есть, твоя мама бы захотела…

— Ее здесь нет, чтобы это подтвердить. И я думаю, что кое-какая помощь тебе бы не помешала. Я хочу сказать, щипать устриц — тяжелая работа. И, может, я бы тебе на ней пригодился.

— Конечно бы пригодился. Но…

— Тогда заметано, — говорит малыш Форрест. — Что, если я завтра утром начну?

Я не был уверен, правильно это или неправильно, но так мы и сделали.

На следующее утро я встал перед рассветом и приготовил легкий завтрак, а потом заглянул в комнату малыша Форреста посмотреть, проснулся он или нет. Он еще не проснулся, а потому я на цыпочках вошел и встал там, глядя, как он крепко спит на кровати Дженни. В своем роде он так на нее похож, что я ненадолго вроде как остолбенел, но потом взял в себя в руки, потому как, что бы там ни было, работу нам делать надо. Я наклонился его разбудить, но тут моя нога наткнулась на что-то такое под кроватью. Я посмотрел вниз — и будь я проклят, если это не кончик здоровенного тотемного столба с Аляски, который я ему послал. Тогда я нагнулся еще ниже, заглянул под кровать — и точно, там вся остальная ерунда: немецкий рог и арабский нож, по-прежнему в футляре. Выходит, он все-таки никуда их не выбросил, а прямо тут хранил. Может, он не особо много с ними играет, но по крайней мере держит их рядом с собой — и внезапно я начинаю что-то понимать насчет детей. Какую-то секунду мне хотелось потянуться и поцеловать его в щеку, но я этого делать не стал. Но мне ужасно хотелось.

В общем, после завтрака мы с малышом Форрестом отправляемся в Байя-Лабатре. Я наконец-то смог внести начальную плату за старый пикап, а потому мне больше не приходится ездить на автобусе. Но каждый день встает нешуточный вопрос, доберется ли пикап туда и вернется ли обратно. Я назвал машину Вандой в честь… гм, всех Ванд, которых я знал.

— Как думаешь, что с ней сталось? — спрашивает малыш Форрест.

— С кем? — спросил я.

Мы ехали по старой двухполосной дороге в темноте мимо разрушенных домов и фермерских полей — вперед к воде. Лампочки на щитке старого пикапа, «шевроле» пятьдесят четвертого года, светятся зеленым, и в их свете видно лицо малыша Форреста.

— С Вандой, — говорит он.

— С твоей свиньей? Ну, прикидываю, она по-прежнему в зоопарке.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. То есть почему бы ей там не быть?

— Не знаю. Прошло много времени. Может, она умерла. Или зоопарк ее продал.

— Ты хочешь, чтобы я выяснил?

— Пожалуй, нам обоим стоит выяснить, — говорит он.

— Угу. Может, и так.

— Послушай, — говорит малыш Форрест, — я хотел тебе сказать, что мне очень жаль лейтенанта Дена и Сью. Понимаешь?

— Угу. Я это ценю.

— Они были по-настоящему славные друзья, да?

— Да, были.

— Так за что же они погибли?

— Ох, не знаю. Думаю, потому что они выполняли приказ. Старый папа Буббы давным-давно задал мне такой же вопрос. Может, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время.

— Это я понимаю, но зачем была та война?

— Ну, нам сказали, она была из-за того, что Саддам Хуйсейн напал на людей в Кувейте.

— Значит, из-за этого?

— Так нам сказали.

— А сам-то ты что думаешь?

— Много народу говорило, что она была из-за нехти.

— Нефти… да, я тоже об этом читал.

— Думаю, за нехть они и погибли. — Вот что мне пришлось по этому поводу сказать.

Мы добрались до Байя-Лабатре, забросили корзины в лодку, и я погреб к устричным банкам. Солнце всходило над Мексиканским заливом, и в утреннем небе плыли пушистые розовые облака. Вода была прозрачной и ровной как стол, а единственные звуки доносились от весел. Мы добрались до банок, и я показал малышу Форресту, как втыкать одно весло в ил, чтобы лодка держалась неподвижно, пока я шарю по банкам. Затем я использовал длинные щипцы, чтобы откусывать большие шары устриц. Утро было чертовски славное, и вскоре малыш Форрест сказал, что тоже хочет немного пооткусывать. Он казался ужасно счастливым, как будто откусывал жемчужины, а не устриц. На самом деле в некоторых устрицах и впрямь были жемчужины, но никаких приличных денег они не стоили. Это были не те устрицы.

После того как мы набрали наш предел, я погреб назад к предприятию по обработке устриц, но не одолел даже и полпути, как малыш Форрест спрашивает, нельзя ли ему тоже погрести. Я пересел, и он взялся за весла. Примерно полчаса нас болтало туда-сюда, но наконец он наловчился.

— А почему ты не купил к этой лодке мотор? — спрашивает малыш Форрест.

— Не знаю, — говорю. — Порой мне вроде как нравится грести. Чертовски тихо и мирно. И это дает мне время подумать.

— Ага, а о чем?

— Не знаю, — сказал я. — Ни о чем особенном. Вообще-то думать — не моя специальность.

— Мотор сэкономил бы время, — говорит он. — И прибавил бы эффективности.

— Угу. Наверное.

В общем, добрались мы до пристани, где предприятие по обработке устриц разгружало наши корзины. Цена сегодня была немного повыше, потому как, сказал приемщик, уйму устричных банок закрыли из-за загрязнения. Так наши устрицы сегодня стали более редкими, чем вчера, что мне было очень по вкусу. Я сказал малышу Форресту идти к пикапу и принести корзинку с ленчем, чтобы мы смогли поесть бутербродов прямо здесь, на пристани. Получился бы вроде как пикник у воды.

Я как раз договорился с приемщиком, когда малыш Форрест с недовольным видом приходит обратно.

— Ты знаешь парня по имени Смитти? — спрашивает он.

— Угу. Я его знаю. А что?

— А то, что кто-то проколол Ванде обе передние шины. А этот парень стоял прямо посреди улицы и ржал. А когда я спросил, не знает ли он, кто это сделал, он только сказал: «Не-а. Просто передай своему корешу привет от Смитти».

— Тьфу ты черт! — Вот и все, на что я сподобился.

— Так кто этот парень?

— Просто один чувак.

— Но ему, похоже, это было очень по вкусу. Он прямо наслаждался.

— Очень может быть. Ему и его дружкам не нравится, что здесь собирают устриц.

— У него в руке был нож для вскрывания устриц. Думаешь, он это сделал?

— Может быть. Беда в том, что у меня нет доказательств.

— Так почему ты не выяснишь? Спроси у него.

— Думаю, лучше оставить этих парней в покое, — говорю. — Одни проблемы с ними связываться.

— Но ведь ты их не боишься, правда?

— Да не особо. Я хочу сказать, все они здесь живут. Их бесит то, что я отщипываю их устриц.

— Их устриц? Устрицы в воде — общие.

— Угу. Я это знаю. Но им по-другому кажется.

— Так ты собираешься позволить им нами помыкать?

— Я собираюсь и дальше заниматься своим делом, а их оставить в покое, — говорю.

Тут малыш Форрест разворачивается, возвращается к пикапу и начинает заклеивать шину. Я вижу его на другой стороне улицы — как он ругается и бормочет себе под нос. Я понимаю, каково ему, но прямо сейчас не могу позволить себе никаких разборок. Мне о семье надо заботиться.

Глава четырнадцатая

А потом это все-таки случилось. Нас закрыли.

Однажды утром мы с малышом Форрестом добрались до пристани, а там повсюду расклеены большие объявления, где говорится: «Ввиду загрязнения воды никакого сбора устриц до дальнейшего уведомления не производится. Наказание в соответствии с законом».

Вот это и впрямь были скверные новости. В конце концов мы и так почти что на ниточке болтались. Нам ничего не оставалось, кроме как вернуться домой. Кругом была чертовски мрачная ночь, и наутро, сидя за завтраком, я тоже чувствовал себя чертовски мрачно. Я как раз допивал чашку кофе, когда малыш Форрест заходит на кухню.

— У меня есть идея, — говорит он.

— Какая еще идея?

— Кажется, я придумал способ, как нам снова начать собирать устриц.

— И что это за способ? — спрашиваю.

— В общем, я тут все это дело поизучал, — говорит малыш Форрест. — Что, если мы сможем убедить чиновников из Государственного управления по рыбе и живой природе, что каждая добытая нами устрица будет свободна от всякого загрязнения?

— Как же мы это сделаем?

— Переместим их подальше в залив.

— Кого? Чиновников?

— Устриц. Понимаешь, устрица процветает при загрязнении, но есть ее нельзя, потому что ты от нее заболеешь. Все это знают. Но, согласно исследованию, которое я провел, устрица полностью самоочищается за каждые двадцать четыре часа.

— Ну и что?

— А то, что мы, к примеру, отщипнем устриц в загрязненной воде, а потом переместим их дальше в залив, где вода прозрачная, чистая и соленая. Все, что от нас потребуется, это погрузить устриц на несколько футов в воду и оставить там примерно на сутки. Тогда они снова станут свежими и кристально-чистыми.

— А мы можем это проделать?

— Ага. Я чертовски уверен. То есть, все, что нам потребуется, это раздобыть еще один старый ялик, отбуксировать его к одному из тех островков, где вода чистая, положить в него устриц, которых мы тут нащиплем, и оставить на сутки. Эти устрицы сами полностью очистят себя от всей гадости. Кроме того, я ручаюсь, что вкус у них станет лучше, потому что они прихватят соль из вод залива.

— Слушай, — говорю, — все это звучит так, как будто и впрямь может сработать.

— Ага. То есть, работать придется немного больше, потому что нам придется перемещать устриц, а потом снова их забирать, но это все же лучше, чем ничего.

Так мы и сделали.

Невесть как нам удалось убедить чиновников из Государственного управления по рыбе и живой природе, что наши устрицы не будут представлять ни для кого никакой угрозы. Мы начали перемещать их с прибрежных банок в залив на ялике, но скоро оказались так завалены работой, что пришлось купить баржу. Кроме того, цена наших устриц подскочила почти до небес, учитывая, что мы были единственными крупными сборщиками в городе.

Шли недели и месяцы, мы вводили в работу все больше и больше барж, и нам пришлось нанять людей, чтобы они помогали нам в устричном бизнесе.

Малыш Форрест разродился новой идеей — по сути, именно она и сделала нас богатыми.

— Послушай, — сказал он в один прекрасный день, после того как мы приволокли большой груз устриц, — я тут подумал — где лучше всего вырастить устрицу?

— В говне, — ответил я.

— Вот именно, — говорит он. — А где больше всего говна во всем заливе?

— Пожалуй, у завода по переработке отходов, — говорю.

— Точно! Тогда вот что мы делаем — мы идем туда и разводим там устриц! Тысячи устриц — нет, миллионы! Мы сможем использовать дощатые настилы или что-то вроде того, чтобы взращивать икру, — ну, то есть молодь устриц. Установим все это дело на постоянной основе с лодками, чтобы отщипывать новых устриц и перемещать их к нашим баржам в заливе. У меня даже есть идея погружаемой баржи. Мы просто будем брать ее и топить с зараженными устрицами, а через сутки поднимать на поверхность — и вот у нас уже целая баржа свеженьких, чистых устриц!

Так мы тоже сделали.

Через год мы уже собирали устриц у завода по переработке отходов больше, чем нам позволял закон. Тогда мы расширили наше предприятие, включив в него завод по обработке устриц и транспортный отдел. Также у нас появился отдел маркетинга.

«Гамп и компания» — так я назвал наше предприятие, и мы продаем первоклассных устриц по всем Соединенным Штатам Америки.

Все это так приободрило маму Дженни, что она стала у нас секретаршей. Она говорит, что чувствует себя «полностью обновленной» и больше не хочет отправляться ни в какой дом для престарелых. Она даже купила себе новый кадиллак с открывающимся верхом и разъезжает в нем в шляпке и в открытом платье без рукавов.

Прошло еще несколько месяцев, и наше предприятие стало таким крупным, что я лихорадочно занялся наймом. Я разыскал мистера Айвена Бузовски и Майка Маллигана и назначил их ответственными за бухгалтерию, учитывая, что за время сидения в тюрьме они хорошо усвоили урок.

Старину Вазелина, бывшего менеджера по продаже энциклопедий, я назначил заведующим отделом сбыта, и он увеличил наш объем на пятьсот процентов! Кертиса и Снейка, чьи футбольные дни с «Гигантами» и «Святыми» уже закончились, я назначил ответственными за «безопасность».

Затем я нашел старину Альфреда Хопвелла, с которым мы вместе делали новую кока-колу, и назначил его главой отдела исследования и развития. Его жена миссис Хопвелл, чье материальное положение значительно ухудшилось со времен беспорядков в Атланте, теперь наш замдиректора по связям с государственными чиновниками, и вот что я вам скажу: с тех пор как она заступила на эту должность, у нас больше не было никаких проблем с Управлением по рыбе и живой природе. Всякий раз, как она встречается с этими чуваками у себя в кабинете, я слышу звон китайского гонга и точно знаю, что все в ажуре.

Мистер Макгивер, у которого я работал на свиноферме, имел определенные проблемы с поиском работы после катастрофы «Эксон-Вальдеса», а потому я назначил его ответственным за операции с нашими устричными баржами. Он бросил пить, и теперь, когда все у него под контролем, ни одна из наших барж на дно не ложится. Хотя он по-прежнему любит поболтать как пират, но это, как я прикидываю, только помогает ему держать свои бригады в узде.

Старина полковник Норт тоже имел кое-какие личные проблемы, и я дал ему работу начальника нашего отдела секретных операций. В основном в задачи этого отдела входит забота о том, чтобы все наши устрицы выходили свежими и чистыми, без малейшего привкуса или пятнышка.

— В один прекрасный день, Гамп, — говорит полковник, — меня изберут в Сенат США, и тогда я покажу этим ублюдкам, что такое правила хорошего тона.

— Непременно, полковник, — говорю я ему, — но пока что просто следите за тем, чтобы у наших устриц даже задницы были чистыми — понимаете, о чем я?

Я собирался нанять аятоллу для руководства нашим отделом морали и духовных отношений, но выяснилось, что он давно помер, а потому я взял на эту работу преподобного Джима Беккера. Он с ней просто прекрасно справляется, благословляя наши лодки, баржи и все такое прочее. Только вот его жена Тамми Фэй не очень хорошо ладит с миссис Хопвелл и ее китайским гонгом, а потому мне придется здесь что-то придумать.

В качестве членов бригад по сбору устриц и их обработке я нанял весь штат «Святой земли» преподобного Беккера. Моисей из «Неопалимой купины», Иона из сцены с китом, Иаков с его разноцветной одеждой, а также вся армия фараона теперь очищают устриц. Кроме того, чувак, который играл Иисуса в аттракционе «Вознесение на небо», и Даниил из «Львиного рва» занимаются устричной икрой в нашем бизнесе. Лев, совсем типа старый и плешивый, просто сидит у двери в мой кабинет и временами издает рык. Он уже потерял почти все зубы, зато теперь у него появился вкус к устрицам на половинке раковины, что, как мне кажется, только к лучшему.

Мисс Хаджинс, моя секретарша времен нашего бизнеса с Айвеном Бузовски, теперь наш главный транспортный диспетчер, а Элайн из ресторана «У Элайн» в Нью-Йорке — одна из главных потребительниц свежих устриц с морских ферм «Гампа и компании». Почтенная адвокатская контора Дьюи, Скрюама и Хоу представляет нас в юридическом смысле, а прокурор мистер Гугульянти, который нашел себе другую работу, порой становится «советником» по криминальным делам — если у нас таковые бывают.

Я нашел работу и для всех членов армейских футбольных команд в Германии, «Свагмиенской Кислой Капусты» и «Висбаденских Волшебников», которые занимаются всяким разным на заводе. Эдди, шофера времен моих магнатских деньков в Нью-Йорке, я назначил ответственным за транспортировку. Дальше я предложил работу старине Саддаму Хуйсейну и генерал Шайскопфу, но оба отписали мне любезные письма, говоря, что им «других крох надо поджаривать». Саддам, однако, добавил, что оставляет свой «выбор открытым» и, быть может, свяжется с нами позже.

Наконец, я нанял старого доброго сержанта Кранца, чтобы он был директором завода по обработке устриц. Я так рад был снова видеть старину сержанта и получать от него временами славную пайку ворчливого говнеца.

Но самое лучшее я приберег напоследок. После того как мы добились успеха, я набрался смелости и написал Гретхен. И ёксель-моксель — через неделю я получил от нее прекрасное письмо, в котором она мне все про себя рассказывает, и в том числе про свои достижения в университете. Письмо было написано на таком превосходном английском, что я с трудом смог его прочесть.

«Дражайший Форрест, — пишет Гретхен, — я скучала по тебе каждый день с тех пор, как ты уехал на войну, и пугалась того, что с тобой может что-то случиться. Я даже обращалась в местное американское посольство, и после некоторых изысканий мне сказали, что ты теперь уже уволился из армии и что у тебя все хорошо. Это было самое главное…»

Дальше Гретхен говорила, что помимо английского она также специализируется по бизнесу и надеется в один прекрасный день открыть ресторан, но что она очень бы хотела меня увидеть. Ее желание исполнилось. Через две недели она уже обустраивалась на заводе в Байя-Лабатре, возглавляя наш отдел международных операций. По вечерам мы выходим на длинные прогулки вдоль берега, держимся за руки, как в прежние дни, и я наконец-то начинаю будто бы снова чувствовать себя счастливым. Вроде как у меня появилась цель в жизни, но я с этим не тороплюсь.

Тем временем папа Буббы тоже будто бы ищет работу, а потому я делаю его инспектором обработки, и вот что я вам скажу: ох и крепко же от него обработчикам устриц достается.

Итак, вот мы все здесь: растим устриц, щиплем, возим на баржах, очищаем от раковин, обрабатываем, пакуем в консервные банки и транспортируем. И со страшной силой делаем деньги! У меня над столом висит цитата, которую малыш Форрест сделал для меня из чистого золота поверх черного бархата. Взята она у древнего писателя Джонатана Свифта и гласит вот что: «Отважен был тот, кто впервые съел устрицу». Понятное дело, это чистая правда.

Единственная проблема в том, что старине Смитти и его компании ни на грязный кусок ногтя не нравится наш бизнес. Я даже предложил им рабочие места, но Смитти говорит, что его парни ни в каких «десегрегированных» конторах не работают, а потому у нас получается что-то вроде «мексиканской ничьей». Довольно часто кто-то по ночам портит наши лодки, кладет сахар в наши бензобаки или делает еще какую-нибудь трусливую пакость, но я стараюсь не брать в голову. В конце концов, мы так славно продвигаемся, что я не хочу все портить, ввязываясь в личную вражду.

Пока что месяцы проходят довольно мирно, но однажды вечером малыш Форрест задает мне вопрос:

— Как насчет старой Ванды?

— Ну, — говорю, — я так прикидываю, в Вашингтонском зоопарке с ней хорошо обращаются.

Его это не удовлетворяет.

— Ладно, — говорю, — тогда давай напишем туда письмо и посмотрим, вышлют ли нам ее назад.

Так мы и сделали.

Через несколько месяцев приходит ответ.

«Национальный зоопарк не возвращает животных, которые по праву принадлежат ему» — в этом была вся суть.

— Что ж, — говорит малыш Форрест, — по-моему, это нечестно. Я хочу сказать, в конце концов, мы вырастили ее из поросенка, разве не так?

— Так, — говорю. — Мы просто одолжили ее зоопарку, пока я был у аятоллы.

В общем, мы отправились повидаться с полковником Нортом, который руководил всем из гауптвахты, построенной им на нашей территории, и изложили ему ситуацию.

— Вот ублюдки, — начал полковник, используя свой обычный такт и дипломатию. — В таком случае мы просто организуем секретную операцию по возвращению Ванды.

Так мы и сделали.

Полковник Норт несколько месяцев готовился к секретной операции. Он купил всевозможную камуфляжную одежду, грим для лица, колючую проволоку, слесарные ножовки, ножи, компасы и все такое прочее. Когда я спрашиваю его, каков его план, он говорит, что все прикинет на месте.

Наконец наступает день, когда мы отправляемся в Вашингтон, выходим рядом с зоопарком и прячемся рядом в сквере, дожидаясь ночи. В полночь все, что можно услышать из зоопарка, — это рычание медведей, львов и тигров, а также периодический рев слона.

— Порядок, пора приступать, — говорит полковник Норт, и мы все трое начинаем проникать в зоопарк. Только-только перелезли мы через стену, как вдруг возникает ощущение, будто весь свет в округе вспыхивает, сирены воют, звонки звонят, и буквально в тот же миг нас окружают пятьдесят полицейских.

— Я думал, вы эксперт в подобного рода делах, — говорю я полковнику.

— Я тоже так думал, — говорит он. — Пожалуй, я просто малость подзаржавел.

Так или иначе, полковник пытается выручить нас, говоря полиции, что мы шпионы, отрабатывающие совершенно секретную тайную операцию в иракском зоопарке в Багдаде. Целью этой операции является похищение некоторых животных Саддама Хуйсейна для содержания их в заложниках и еще целая куча всякого такого говна. Главный полицейский и все его подчиненные начинают так бешено хохотать, что малышу Форресту удается во всеобщей сумятице ускользнуть. Наконец нас загружают в мусоровозку, но тут в ночи раздается крик, за которым следует громкое хрюканье.

Это малыш Форрест и Ванда, которую он слесарной ножовкой выпилил из клетки. Они так стремительно мимо нас проносятся, что полицейские бросают все и пускаются за ними в погоню, что также дает нам с полковником Нортом шанс ускользнуть. Полиция, догадываюсь я, не знает, что одна из немногих вещей, которые малыш Форрест от меня унаследовал — это сумасшедшая скорость, и он улетает в ночь, точно адская летучая мышь. Мы с полковником мчимся в разные стороны и в конце концов встречаемся в нашем тайном укрытии в сквере, как мы и договаривались. Малыш Форрест и Ванда уже там.

— Черт побери, Гамп! — орет полковник. — Мы все-таки это провернули! У меня получилась блестящая секретная операция, разве не так?

— Так, полковник, — говорю. — Вы хитрей совиного говна.

В общем, как раз перед рассветом мы выскользнули из сквера, пошли по железнодорожным путям — и ёксель-моксель, там сбоку стоит вагон, полный свиней.

— Вот классно, — говорит полковник. — Что, если нам спрятаться там? Лучшей маскировки не найти.

— Для Ванды — пожалуй, — говорю. — А вот насчет нас я не уверен.

— Ладно, Гамп, ничего другого нам не остается, — говорит он. — Забирайтесь на борт.

Так мы и сделали, и вот что я вам скажу: поездка домой вышла долгая и неудобная — особенно если учесть, что товарный поезд направлялся в Орегон. Тем не менее мы невесть как добрались куда надо, а полковник, тот всю дорогу с довольным видом хлопал себя по заднице.

Так или иначе, мы вернулись домой с Вандой, и теперь, заполучив свою любимицу, малыш Форрест кажется безумно счастливым. Каждый день Ванда усаживается у двери моего кабинета как раз напротив льва, у которого, к счастью для Ванды, как мне думается, зубов уже совсем не осталось. Но он все время бросает на нее какие-то тоскливые взоры — вроде как если бы он хотел на ней жениться или типа того.

В один прекрасный день малыш Форрест приходит и говорит, что хочет немного пообщаться. Мы выходим к пристани, и он выкладывает, что у него на уме.

— Послушай, — говорит он, — мы в последнее время очень славно здесь поработали, так?

— Угу.

— А потому я думаю, что нам, может, настала пора взять отпуск.

— Ты о чем?

— Ну, может, мы смогли бы убраться от этого залива, понимаешь? Скажем, подняться в горы. К примеру, спуститься на плоту по горной реке или что-то в таком духе, ага?

— Хорошо, — говорю. — А ты в какое-то определенное место хотел бы отправиться?

— Я тут кое-что поизучал, — говорит он, — и есть одно местечко в Арканзасе, которое выглядит чертовски заманчиво.

— Угу. И что это за местечко?

— Уайтуош-Ривер называется, — говорит он.

Туда мы и решили отправиться.

Прежде чем мы уехали, я отвел старину сержанта Кранца в сторонку и дал ему инструкции как директору завода.

— Пусть все идет как идет, — говорю. — И постарайся не влезать ни в какие разборки со Смитти или с кем-то из его людей. Нам надо бизнесом заниматься, порядок?

— Порядок, Гамп, — говорит сержант Кранц. — И знаешь, я хотел тебе сказать, что очень ценю полученную здесь возможность. То есть, мое увольнение из армии после тридцати лет службы не было чем-то, чего я с нетерпением ожидал. А теперь ты даешь мне первую настоящую работу. Я просто хотел спасибо сказать.

— Брось, сержант, — говорю. — Ты отлично справляешься с работой. Славно, что ты здесь поблизости. В конце концов, мы более-менее были вместе с самого Вьетнама, еще когда был жив Бубба и все остальные. А это было больше половины моей жизни тому назад.

— Да, все так, похоже. Догадываюсь, война там или мир, а я все одно не смог бы от тебя отделаться. Верно, Гамп?

— Давай просто надеяться, что больше не нужно будет воевать ни на каких войнах, сержант, — говорю. На самом деле предстояла еще одна, но в то время я об этом не знал.

В общем, мы с малышом Форрестом упаковались, чтобы отправиться в Арканзас к Уайтуош-Ривер. С тех самых пор, как мы занялись этим бизнесом со сбором и обработкой устриц, мы с малышом Форрестом находились в состоянии чего-то вроде неловкого перемирия. То есть, он вел себя лучше некуда и не раз спасал меня от меня самого и от моей глупости. Он вице-президент и исполнительный директор фирмы «Гамп и компания», но, сказать по правде, именно он действительно управляет всем бизнесом, потому как у меня определенно нет на это мозгов.

Был холодный весенний день, когда мы с малышом Форрестом добрались до Уайтуош-Ривер. Мы взяли напрокат каноэ и набили его консервированной свининой с бобами, венскими сосисками, сыром, копченой колбасой и хлебом для бутербродов. А потом отправились вниз по реке.

Уайтуош-Ривер очень красивая река, и всю дорогу, что мы плывем по ней, малыш Форрест излагает мне геологическую историю этого района, которую время от времени можно увидеть врезанной в речные берега. Как он говорит, история яснее всего видна в ископаемых — вроде меня, догадываюсь. Мы недалеко от начала знаменитого образования Смаковер, говорит он, откуда происходит вся нефть в юго-восточных Соединенных Штатах.

По ночам мы встаем лагерем на берегу реки и сооружаем небольшой костерок из всякой разной древесины. Потом мы рассаживаемся, готовим свинину с бобами и ужинаем, и я всякий раз думаю, что это первый отпуск, какой у меня в жизни был. Малыш Форрест чертовски оживлен, и я надеюсь, что мы с ним сможем ладить все лучше, по мере того как будут идти дни. Я страшно горд тем, как он вырос и взял на себя руководство уймой всякой всячины на устричном заводе фирмы «Гамп и компания», но меня также беспокоит то, что он растет слишком быстро. То есть, я задумываюсь, было ли вообще у малыша Форреста нормальное мальчишеское детство. Ну, чтобы в футбол там поиграть и всякое такое, как я делал. Я спрашиваю его об этом, но он говорит, что это неважно.

Однажды вечером малыш Форрест не на шутку меня удивляет. Он сует руку в свой рюкзак и достает оттуда старую губную гармошку. Это та самая гармошка, которую я хранил все те годы, что играл на ней во Вьетнаме и позднее с «Битыми яйцами», ансамблем Дженни. К моему изумлению он и впрямь начинает играть на ней один из старых мотивов, да к тому же играет его куда приятней и мелодичней, чем я когда-то. Я спрашиваю его, как он выучился так играть на этой штуковине, а он отвечает: «Природный талант, наверное».

Мы почти закончили нашу поездку вниз по реке, когда я вдруг увидел чувака на берегу, который орет, машет руками и по-всякому призывает нас подплыть. Так мы и сделали. Подплываем к берегу, а чувак подходит и хватает наш носовой швартов.

— Привет, — говорит он. — А что, ребята, вы в этих местах новенькие?

Мы говорим ему, что мы из Мобила, штат Алабама, и просто спускаемся вниз по реке, но он говорит, что мы непременно должны выйти и взглянуть кое на какую земельную собственность, которую он пытается продать на этой реке. Он говорит, что это лучшая земельная собственность во всем штате Арканзас и он нам по-настоящему дешево ее продаст.

Короче, я говорю ему, что мы еще не влезли в бизнес с покупкой земельной собственности, но он жутко настойчив. Тогда я прикидываю, что нам стоит прогуляться к его чертовой собственности хотя бы затем, чтобы не повредить его чувствам. Когда же мы туда добрались, то должен признаться, я был сильно разочарован. То есть, это чудесная земля и все такое, но там в округе куча ветхих строений, а также народа с гаражами и резиновыми шинами у них во дворах, выкрашенными в белое. Все это вроде как напоминает место, где я сам мог бы жить — но только не позже, чем год назад.

Чувак предлагает нам звать его просто Биллом и просит не беспокоиться насчет вида этих «устаревших структур», потому как примерно через неделю все они будут снесены и заменены домами за миллион долларов. Короче, если мы подпишемся прямо сейчас, то станем первыми, кто войдет в эту славную сделку.

— Позвольте я вам, ребята, кое-что объясню, — говорит Билл. — Я в этих краях политик, а политикам всегда платят недостаточно. Тогда я сделал бессрочное капиталовложение в предприятие «Уайтуош-Ривер», и я гарантирую, что оно не сможет принести никому из нас ничего, кроме удовлетворения и успеха. Понимаете, что я имею ввиду?

Вообще-то старина Билл выглядит вроде как приятным мужичком. То есть, он кажется чертовски правдивым. У него низкий хрипловатый голос, белые густые волосы, большой красный нос вроде как у Санта-Клауса и чудесный смех. Он даже представил нас своей жене Хиллари, которая вылезла из трейлера в длинном платье «под старину» с прической совсем как битловский парик и принесла нам немного минералки.

— Послушайте, — почти шепотом говорит Билл, — вообще-то мне никому нельзя об этом рассказывать, но по правде эта земельная собственность Уайтуош-Ривер находится как раз над нехтяным образованием Смаковер. А потому, даже если вы не построите здесь дом, но купите ее прямо сейчас, прежде чем кто-то еще про это прознает, вы станете куда большими миллионерами за счет нехти.

Примерно в этот самый момент на месте действия показывается какой-то совсем пожилой чувак, и когда я его увидел, меня чуть кондрашка не хватила.

— Ребята, — говорит Билл, — пожалуйста, познакомьтесь с моим партнером.

А этот партнер не кто иной, как мистер Трибл, мой прежний тренер на чемпионате мира по шахматам, про которого все говорят, что именно он когда-то давным-давно спер у меня все деньги в креветочном бизнесе.

Увидев меня, мистер Трибл тут же отскочил назад. Вроде бы он сперва собрался дать деру, но затем совладал с собой, подошел и пожал мне руку.

— Что ж, рад снова видеть тебя, Форрест, — говорит он.

— Угу, — говорю. — А вы что здесь делаете?

— Это длинная история, — говорит он. — Но после того как твой креветочный бизнес потерпел крах, мне потребовалась работа. Тогда я услышал, что местному губернатору нужен советник, и он меня взял.

— Губернатору? — спрашиваю.

— Ну да. Билл — губернатор этого штата.

— Почему же вы тогда недвижимостью торгуете? — спрашиваю я у него.

— Потому что такая выгодная покупка бывает только раз в жизни, — говорит Билл. — Черт, вам всем всего лишь нужно здесь подписаться — и сделка будет заключена. Старина мистер Трибл получит свои комиссионные и прибыль, а мы все разбогатеем.

— Мы уже богаты, — говорит кто-то. Оказалось, это малыш Форрест решил наконец-то вмешаться.

— Тогда вы сможете стать еще богаче, — говорит Билл. — Черт, именно богатые люди заставляют мир вертеться. Я люблю богатых людей. Богатые люди — мои друзья.

Для меня это вроде прозвучало так, точно он в президенты собирается, но с другой стороны я всего лишь несчастный идиот. Что я могу знать?

— Полагаю, Форрест, — говорит мистер Трибл, — тебя интересует, что случилось со всеми твоими деньгами от креветочного бизнеса?

— Правильно полагаете, — говорю. — Время от времени мне это в голову приходит.

— Если откровенно, то я их взял, — говорит мистер Трибл. — То есть, ты там тряс жопой в Новом Орлеане, а когда креветки стали кончаться, я прикинул, что лучше я положу деньги в надежное место и приберегу для тебя.

— Да? И как же вы это сделали? — спрашиваю.

— Я приобрел этот чудесный участок здесь, на Уайтуош-Ривер, — говорит мистер Трибл. — Это бессрочное капиталовложение.

— Чушь собачья, — говорит малыш Форрест. — Эта земля не стоит дырки, которую эскимос в сугробе проссал.

— А ты кто такой, сынок? — спрашивает мистер Трибл.

— Меня зовут Форрест — и я не ваш сын.

— А, понимаю. Ну что ж…

— Значит, вы говорите, мы этой свалкой владеем?

— Ну, не совсем. Видите ли, я использовал деньги креветочной компании только для наличного расчета. То есть, надо же человеку на что-то жить. А потому, за исключением займа в одну целую и семь десятых миллиона долларов, который мне пришлось изъять, вы владеете каждым квадратным дюймом этого места.

— Ага, — говорит Билл. — Но вы не беспокойтесь насчет долга или чего-то такого. В конце концов, вы знаете, какими бывают дела с федеральными накоплениями и займами. Всем будет наплевать, расплатитесь вы или нет.

— В самом деле? — спрашиваю.

— Точно, — говорит Билл. — Если только я стану президентом.

В общем, после этого мы попрощались с Биллом и мистером Триблом, а малыш Форрест до жути озлился.

— Ты должен судиться с этими ублюдками, — говорит он.

— По какому поводу?

— По поводу кражи твоих денег и вложения их в эту грязную дыру, черт возьми! Разве ты не видишь, что это место — одна из мошеннических сделок с недвижимостью?

— Я думал, тебе нравится эта река. Ты смог бы каждую ночь вставать на ней лагерем.

— Нет уж, только не теперь, — говорит малыш Форрест. Мы погребли по Уайтуош-Ривер. Гребли весь оставшийся день, а малыш Форрест больше почти ничего не сказал. Похоже, я снова перед ним опозорился.

Что ж, как это обычно случается, весна сменилась летом, лето осенью, а бизнес «Гампа и компании» по-прежнему набирает обороты. Кажется даже, что мы ничего не можем сделать не так, и порой я просто не могу в это поверить, понимаете? Но мы с Гретхен очень хорошо ладим, а малыш Форрест кажется совершенно счастливым. В один прекрасный день я спрашиваю Гретхен и малыша Форреста, не хотят ли они сходить на футбольный матч. Правда, сперва я собирался спросить только малыша Форреста, учитывая, что единственным словом Гретхен по поводу футбола обычно бывало «ах!». Но в этот раз она ничего такого не говорит.

— Я теперь много читала про твой футбол, Форрест, и с нетерпением буду ждать матча, — вот как она выразилась.

Вообще-то я пригласил их не просто на матч. Скорее это было целое событие. Университет штата Алабама должен был играть с университетом штата Майами за победу в национальном чемпионате на Сахарном стадионе в Новом Орлеане в день Нового года.

Перед матчем игроки из Майами бегали по всему городу, бахвалясь тем, как они надерут Алабаме задницу. Они, мол, так «Малиновый Прилив» разделают, что тем потом всю жизнь будет стыдно на люди показаться. Звучало все это очень похоже на тех мудозвонов-кукурузников из университета Небраски, с которыми нам доводилось играть на Оранжевом стадионе, когда я еще был в команде. Но это было совсем-совсем давно, и всю дорогу становилось еще давнее.

В общем, приехали мы на игру, и вот что я вам скажу: картинка была что надо! В нынешние времена в футбол играли под огроменным куполом на поддельной траве и все такое прочее, но в самой игре ничего поддельного не было. По сути, это была война. Я заказал нам отдельную кабинку и пригласил кое-кого из старых знакомцев, с которыми в свое время не один год проболтался — в том числе и добрую старую Ванду из заведения со стриптизом в том же квартале. Они с Гретхен отлично поладили, особенно когда Гретхен сказала Ванде, что в Германии она официанткой в баре работала.

— Все они хотят только одного, милочка. Но это не такая уж скверная сделка, — так Ванда обрисовала ситуацию.

Чтобы не слишком залезать в описания, позвольте мне просто сказать, что «Малиновый Прилив» из Алабамы так круто отодрал этих «Ураганов» из университета Майами, что они свалили из города с опущенными мордами и поджатыми хвостами. Наконец-то я увидел, как моя старая альма-матер выиграла национальный чемпионат — и то же самое увидела Гретхен.

Малыш Форрест был вне себя от радости — особенно когда в перерыве объявили мое имя в числе прочих присутствующих здесь старожилов. Но Гретхен — та просто чуть не взбесилась!

— Защита! Защита! Защита! — только и могла она орать. И — ёксель-моксель! — наша защита была так хороша, что буквально вырывала мяч из рук у этих несчастных «Ураганов».

Когда матч закончился, мы все обнялись, и я понял-таки, что теперь, что бы еще ни случилось, мы трое были друзьями навеки. И это было очень славно, потому как я всегда любил дружить.

В один из дней на заливе было вроде как мглисто, и я подумал, что теперь для меня настало время выполнить мою задумку насчет старины лейтенанта Дена и Сью. Бедного старины Сью.

Тогда я достал маленькие баночки с пеплом, которые в тот день отдал мне в Кувейте генерал Шайскопф, пошел к пристани, забрался в свой старый ялик, отвязал его и погреб в бухту. Я уже рассказал малышу Форресту и Гретхен, что задумал, и они оба попросились со мной, но я сказал — нет, это я должен проделать сам, в одиночку.

— Эй, мистер Гамп, — кричит кто-то с берега. — А почему вы один из тех новых катеров с мотором не взяли? Вам больше не надо на лодке грести.

— А мне порой вроде как нравится, — крикнул я в ответ. — Просто ради старых добрых времен.

Так я и сделал.

Все дорогу по каналу в заднюю бухточку я слышу туманные горны лодок, звон от буев и все такое прочее, а солнце садится, как огромный красный бисквит сквозь мглу. Я пригреб к новым устричным банкам у завода по переработке отходов. Все к тому времени уже разошлись по домам, а потому все это место было предоставлено мне одному — и черт побери, воняло здесь на славу!

Я немного подрейфовал по ветру, а потом чуть-чуть подправил нос ялика, чтобы иметь больше места. Там, где по моей прикидке должны были расти самые большие и жирные устрицы, я открыл баночки и прочел короткую молитву, чтобы с Деном и Сью все было хорошо. Потом я выбросил баночки за борт в темную воду, и хотя мне в этот момент полагалось грустить, я почему-то не грустил. Они и впрямь пришли к концу своего маршрута, как я на это смотрел. Вообще-то я предпочел бы оставить Сью в каких-нибудь джунглях, но здесь в округе ничего такого нет, а потому я прикинул, что устричные банки тоже отлично ему подойдут. В конце концов, он будет там с Деном, своим другом. Я наблюдал за тем, как баночки словно бы порхают ко дну, и на какое-то мгновение они вроде как просияли мне в ответ, точно звезды, а потом исчезли.

Я развернул ялик и уже собрался было грести обратно, как вдруг услышал звон от одного из тех здоровенных буев со звуковой сигнализацией. Я поднял взгляд, и на верху буя, медленно покачиваясь взад-вперед, сидела Дженни, красивая как всегда. Добрая старая Дженни. Похоже, она всегда оказывалась на месте, когда я в ней нуждался.

— Ну что, Форрест, — говорит она, — кажется, ты наконец-то ко мне прислушался, да?

— Насчет чего?

— Ну, тогда. Насчет того, чтобы уделять внимание Дену.

— А, — говорю. — Угу. Думаю, прислушался. Очень славно, правда?

— Да, пожалуй, так оно и было. Тебе просто требовался человек, который бы все время повторял тебе слово «устрицы». И ты в конце концов получил картинку.

— Надеюсь, в этот раз я не напортачу, — говорю.

— Думаю, не напортачишь. Только не в этот раз.

— Ты вроде как грустная, — сказал я. — Что-то не так?

— Не-а. Просто этот раз может стать для нас последним, понимаешь? Я хочу сказать, по-моему, теперь у тебя и впрямь все хорошо. И мне надо другую рыбу жарить — или устриц очищать, — если ты понял, о чем я.

— А как же малыш Форрест? Я думал, все дело в нем.

— На самом деле нет. Дело всегда было в тебе. Малыш Форрест — славный мальчик. Он сам может о себе позаботиться. А вот ты… за тобой всегда приглядывать требовалось.

— Не уверен, что я ему нравлюсь, — сказал я.

— Думаю, нравишься, — говорит Дженни. — Это просто детство. Помнишь, какими мы были в его возрасте?

— Это было очень давно.

— А как насчет Гретхен? — спрашивает Дженни. — Как там все продвигается? Ты же знаешь, я уже давно тебе сказала, что она мне нравится. Она… она настоящий человек.

— Не знаю, — говорю. — Я вроде как стесняюсь, когда ты о чем-то таком спрашиваешь.

— Так не должно быть. В конце концов, мы с тобой свое отгуляли.

— Да, но не до конца. Я хочу сказать, это вроде как рано оборвалось.

— Так уж получается. Воспоминания — вот что главное в жизни, Форрест. Когда больше ничего не останется, воспоминания будут значить всё.

— Но ты ведь не говоришь о том, что я… что мы с тобой не…

— Как знать. Но посмотри — перед тобой еще вся остальная жизнь. И я думаю, теперь все у тебя хорошо. Не знаю, как ты это сделаешь, но не попрощаешься ли ты за меня с моей мамой и малышом Форрестом — просто своим особым способом?

— Ну да, конечно, но…

— Я просто хочу, чтобы ты знал, что я тебя любила. А еще, Форрест, что ты очень славный.

— Эй, — говорю, но когда я поднимаю взгляд, там один только здоровенный буй качается во мгле. Ничего больше. И я погреб назад к берегу.

Тем вечером я вернулся на обрабатывающий завод. Почти все уже разошлись по домам, и я вроде как бродил там сам по себе. Чувствовал я себя малость одиноко. В нескольких конторах еще горел свет — люди работали допоздна, чтобы наши дела шли успешно.

На заводе была одна маленькая комнатушка, которая очень мне нравилась. В ней мы хранили наш жемчуг. Она была не больше платяного шкафа, но внутри, вместе с разными инструментами и всяким таким, мы держали ведро. Вернее, это работники держали ведро, и в этом ведре были жемчужины.

Не особо-то это были и жемчужины. Вот японские устрицы — те сплошь производят чудесный жемчуг. И все же довольно часто наши работники находили жемчужину-другую, обычно какой-то странной формы и уродливой окраски. Тем не менее к концу года накапливалось немало полезных жемчужин, чтобы получить за них достаточно наличных и устроить пивную вечеринку для рабочих бригад. А потому вот так мы и делали.

Когда я проходил мимо жемчужной комнатушки, я вдруг услышал, что оттуда доносятся какие-то странные звуки. Я открыл дверь, а там был сержант Кранц. Он сидел на табурете, и когда я взглянул на него под светом лампочки в двадцать ватт, то увидел, что глаза у него красные.

— Эй, сержант, что случилось? — спрашиваю.

— Ничего, — только и сказал он.

— Послушай, сержант Кранц. Я много лет тебя знаю. И раньше я никогда не видел, чтобы ты плакал.

— Ну да. И больше никогда не увидишь. А кроме того, я не плачу.

— Эх-ма. Короче, я здесь самый главный, и мое дело — знать, что не так с моими людьми.

— С каких это пор, Гамп, я стал «твоим человеком»? — говорит он.

— С того дня, как я с тобой познакомился, сержант. — И мы вроде как немного друг на друга поглазели, а потом я увидел, что большие слезы начинают бежать у него по щекам.

— Проклятье, Гамп, — говорит он, — пожалуй, я просто слишком стар для этого говна.

— Ты о чем, сержант Кранц?

— Это все тот Смитти и его компания, — говорит он.

— Что случилось?

— Я спустился проверить наши лодки, а он пошел за мной со своей бандой. И когда я проверял лини у наших яликов, он начал ссать в одну из лодок, а когда я что-то сказал, он и остальные схватили меня и стали бить дохлыми кефалинами…

— Дохлыми кефалинами!

— А Смитти, тот меня ниггером обозвал. Первый раз в жизни мне в лицо такое сказали.

— Это правда? — спрашиваю.

— Ты слышал, что я сказал, Гамп. Я ничего не мог поделать… черт, мне пятьдесят девять лет. Как мне отбиться от девяти-десяти здоровенных белых парней, которым и половины моего возраста нету?

— Ну, сержант…

— Жопа тебе сержант. Никогда не думал, что доживу до того дня, когда не смогу от них отбиться. Но все равно ничего хорошего бы не получилось. Меня бы просто покалечили — и это тоже было бы неважно из-за того, как он меня обозвал. Вот только ты сказал мне не ввязываться ни в какие разборки со Смитти и его кодлой. Я бы попытался, но ничего хорошего бы не вышло.

— Слушай сюда, сержант Кранц. Теперь это не имеет значения. Ты просто остаешься здесь, пока я не вернусь, ты слышишь? Это приказ.

— От рядовых, Гамп, я приказов не принимаю.

— Короче, этот ты примешь, — говорю.

И я пошел разобраться со всеми этими делами со Смитти. Всю свою жизнь я старался поступать правильно, только так, как я это видел. А моя мама всегда говорила мне, что правильно не затевать драк с людьми, особенно когда я такой большой и тупой. Но порой ты не можешь позволить, чтобы это правильное встало у тебя на пути.

Прогулка по улице в Байя-Лабатре к пристаням была долгая, а потому я прикинул, что Смитти и его люди увидели, как я подхожу. Тем более что, когда я туда добрался, все они уже выстроились в ряд, а Смитти стоял впереди всей кодлы.

Кроме того, хотя я этого и не заметил, много народу с устричного завода фирмы «Гамп и компания» последовало за мной туда. Вид у всех был недовольный, как будто у них там тоже была разборка.

Я подошел к Смитти и спросил, что случилось с сержантом Кранцем.

— Тебя, Гамп, это не касается, — говорит он. — Мы просто малость позабавились.

— Ты это называешь забавой? Когда твоя банда избила пятидесятидевятилетнего старика дохлыми кефалинами, по-твоему, это забава?

— Черт, Гамп, да ведь он же просто старый ниггер. Какое тебе до этого дело?

Тогда я ему показал, какое.

Перво-наперво я схватил Смитти за куртку и оторвал от земли. Затем я развернул его мордой к груде говна от чаек, собранного на пристани. И вытер ему нос об это говно.

Дальше я развернул Смитти обратно и так пнул его по большой жопе, что он слетел с пристани прямиком в одну из моих устричных лодок. А когда он туда плюхнулся, я расстегнул ширинку и поссал на него сверху.

— Еще одна такая забава с моими людьми, — сказал я ему, — и ты пожалеешь о том, что не родился овощем или типа того.

Наверное, это была не самая остроумная фраза, какую я мог сказать, но в тот момент я и не чувствовал себя особенно остроумным.

Как раз тогда что-то ударило меня по плечу. У одного из людей Смитти была доска со вбитыми в нее гвоздями, и вот что я вам скажу: это было больно. Но я был не в том настроении, чтобы меня такая ерунда остановила. Этого парня я тоже схватил, и рядом случилось оказаться большой машине со льдом, так что я засунул его туда головой вперед. Еще один парень вышел на меня с монтировкой, но я схватил его за волосы и принялся раскручивать, примерно как спортивный молот, а потом отпустил. Когда я последний раз на него посмотрел, он летел туда-то в сторону Кубы или, может, Ямайки. Все остальные мудозвоны, увидев такое, попятились.

Сказал я только одно:

— Запомните, что видели. Вы не хотите, чтобы такое случилось с вами?

На этом все и закончилось.

К тому времени уже начинало темнеть, и народ из «Гампа и компании» испускал восторженные крики, а также улюлюкал в адрес Смитти и его коллекции говна. В мутном свете я заметил, что сержант Кранц тоже там стоит, одобрительно кивая головой. Я ему подмигнул, а он поднял вверх оба больших пальца. Мы с сержантом Кранцем, мы очень долго были друзьями, и думаю, мы друг друга понимали.

Примерно в этот самый момент я почувствовал, что меня тянут за рукав. Это был малыш Форрест. Он смотрел на кровь у меня на плече — там, куда меня тот мудозвон доской с гвоздями шарахнул.

— Ты в порядке, папа? — спрашивает малыш Форрест.

— Чего?

— Я спросил — ты в порядке, папа? У тебя кровь идет.

— Как ты меня назвал?

— Я люблю тебя, папа, — вот что он сказал. И мне этого было достаточно. Так точно, сэр.

Так точно.

Вот так все это более-менее и заканчивается. После того как толпа разошлась, я прошел к бухточке. Там есть место, откуда виден весь ближний залив и пролив Миссисипи, а по ту его сторону и Мексиканский залив, и если бы вы могли, вы бы ясно увидели все до самой Мексики или Южной Америки. Но тем вечером было по-прежнему мглисто, а потому я просто прошел туда и сел на парковую скамейку. Малыш Форрест подошел и сел рядом со мной. Мы оба молчали, потому как я прикинул, что почти все уже было сказано, и это заставляло меня задуматься о том, какой же я все-таки счастливчик. Я нашел себе достойную работу, сына — гордого и высокого, и славные друзья у меня тоже в свое время были. Я не смог удержаться от того, чтобы всех их не вспомнить. Старина Бубба, Дженни, моя мама, Ден и Сью теперь уже ушли, но надо думать, не так далеко, потому как всякий раз, когда я слышу громкий туманный горн на воде или звон от буя со звуковой сигнализацией, я про них думаю. Они где-то там. А есть еще малыш Форрест, мама Дженни, сержант Кранц и все остальные — они по-прежнему здесь. И я не забыл о том, что Дженни сказала про Гретхен. А потому я в своем роде самый счастливый человек на земле.

Сказать осталось еще только одно: про мою жизнь решили снять фильм. Это необычно, даже для меня. До кого-то дошли слухи о том, что я идиот, который сделал добро, а в нынешние времена такого типа истории называются «человек собаку укусил».

В один прекрасный день голливудские продюсеры пришли и сообщили мне о том, что я должен быть в кинофильме. В общем, остальное многие из вас знают. В Голливуде и впрямь сделали кино, и все по всему миру ходили его посмотреть. Мистер Том Хэнкс, с которым я тем вечером в Нью-Йорке познакомился, тот сыграл мою роль — и это тоже было очень забавно.

Наконец настал тот вечер, когда надо было отправляться в Калифорнию, на церемонию вручения наград Академии. Я взял с собой всех своих друзей, и мы сели в зале — мне даже удалось родню Буббы туда посадить. И будь я проклят, если фильм не выиграл большинство наград Академии. А в самом конце, после того как все там друг друга поблагодарили, они решили заодно поблагодарить и меня.

Роль ведущего там исполнял мистер Леттермен, чудесный малый с большими зубами как частокол, дрессированной собачкой и всяким таким говном. И вот, в качестве, так сказать, последнего пункта меню он объявляет, что у них есть специальная награда для старины Форреста Гампа за то, что он «самый любимый официально признанный идиот в Америке», и меня зовут на сцену.

После того как мне вручают награду, мистер Леттермен спрашивает, не хочу ли я чего сказать перед телекамерами. По правде, я хочу, и я даже речь заготовил. Но потом оглядываю я все эти модные платья, дорогие украшения, красивых женщин, симпатичных мужчин и говорю первое, что мне на ум приходит. Понятное дело, это:

— Мне пописать охота.

Ну, поначалу никто не хлопает, не отпускает никаких замечаний, ничего такого. Я думаю, все они смутились, потому как нас снимает общенациональное телевидение и все такое прочее. Через несколько секунд затишья публика вроде как начинает глухо бормотать и перешептываться.

А мистер Леттермен, который чувствует, что должен быть здесь главным, тот, по-моему, не очень знает, что делать. Тогда он подает знак за кулисы, чтобы работники высунули оттуда такой огроменный крюк и утянули меня со сцены. И едва этот самый крюк цепляет меня за шиворот, как вдруг, пущенный из публики, над рампой пролетает снаряд. Малыш Форрест, похоже, так разволновался, что прожевал всю программку церемонии вручения наград Академии, раз на этих «Оскарах» никакого попкорна не подают, и вооружился, надо думать, крупнейшим в мире шаром из жеваной бумаги. И как только меня попытались стянуть со сцены, малыш Форрест швыряет свой слюнявый шар и попадает мистеру Леттермену аккурат между глаз!

Гретхен, понятное дело, приходит в ужас и орет: «Ах, боже мой!» Тут не иначе как светопреставление начинается. И вот что я вам скажу: картинка была что надо! Люди скачут, орут, тычут пальцами и верещат, а милейший мистер Леттермен барахтается позади помоста с микрофоном, пытаясь смахнуть с физиономии здоровенный шар из жеваной бумаги.

Но потом я слышу из публики один крик поверх остальных, а крик этот такой: «Это мой папа! Это мой папа!» И должен вам сказать, мне этого как пить дать достаточно. А потому, я так прикидываю, можно сказать: мы там стоим, а потом на всех нас занавес опускается.

Понимаете, о чем я?

Content

Уинстон Грум
ГАМП И КОМПАНИЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая