Татьяна Тронина

Нежность августовской ночи

Серебристый лимузин притормозил у пешеходного перехода, пропуская стайку офисных работников, одетых строго по дресс-коду (было как раз время бизнес-ланча), и снова плавно двинулся вперед.

– Куда теперь? – не поворачивая головы, спросил шофер. Грачев являлся штатным водителем издательства, а вот авто представительского класса было арендовано специально для приема высокого гостя.

– Линкс! Налево, налево! – бодро прокричал Фридрих Бергер.

– О, это дивные места, Фридрих, называются – Замоскворечье, – благостно согласился с Бергером Иван Павлович, руководитель отдела иностранной литературы, мужчина неопределенного возраста, худощавый, лысый и с деликатными манерами. – А там, дальше, располагается знаменитый Солнечный остров, который правительство города собирается превратить в культурный и офисный…

– За-москва-речие… – не дослушав Ивана Павловича, напевно повторил Фридрих, немецкий писатель, живой классик, скандалист и мастер эпатажа. По книгам Фридриха сняли недавно фильм – «9 евро», сразу ставший культовым. – Речие… Речь, да, Глеб? Говорить?

– Нет, река, – возразил Глеб, переводчик. – За Москвой-рекой то есть.

– Я, я, натюрлих… Великая русская река! – страшно оживился Фридрих Бергер. – Голубшик, гони туда!

– Да уж стараюсь, – отозвался вяло Грачев, за свою жизнь перевидавший немало звезд.

Надо отметить, что Фридрих очень неплохо болтал по-русски, и переводчик ему практически не требовался. Но Глеб Мазуров был не простым толмачом, он являлся переводчиком текстов Фридриха Бергера с немецкого на русский, то есть фигурой вполне значимой.

Бергер уважал Глеба необычайно. До того Бергера пытались несколько раз переводить на русский, но дело не шло: отечественная публика почему-то не хотела покупать книги этого автора. Когда же к переводам подключили Глеба, то рейтинги продаж взлетели.

Достоинства Глеба Мазурова не исчерпывались тем, что он являлся профессионалом высокого класса, представителем старой школы переводчиков (хотя по возрасту «старым» его никак нельзя было назвать – сорок лет, разве ж это возраст!), но Глеб еще ко всему прочему очень хорошо чувствовал стиль Бергера, понимал его мысли и настроение и сам обладал, что называется, «легким пером».

Тут следует оговориться. Да, Глеб хорошо понимал Бергера, но это вовсе не значит, что он принимал бергеровскую философию. Пожалуй, Мазуров являлся полной противоположностью Бергера. Глеб, будучи ровесником Фридриха, отличался сдержанностью, невозмутимостью, молчаливостью, не терзался страстями и безудержными желаниями, не стремился к всеобщему вниманию…

Даже внешне они находились на разных полюсах: Бергер – двухметровый нескладный верзила с шевелюрой песочно-рыжего цвета, в джинсах, растоптанных мокасинах и растянутой на локтях шерстяной кофте, словно отнятой у какой-нибудь старушки из Подмосковья. На вечно задранном кверху носу Фридриха красовались дико креативные и дорогие очки от известного европейского Дома моды, но и они напоминали старушечьи и копеечные. К тому же очки сидели на носу у Фридриха всегда криво. Даже на фотографиях Фридрих оказывался запечатлен в этих вечно перекошенных очках.

Фридрих Бергер боролся с буржуазностью, был в центре скандальной хроники, и его обычно называли «анфан терибль»[1] от литературы.

Глеб же Мазуров ни внешностью, ни ростом, ни поведением никогда не выделялся из толпы. Обычный мужчина сорока лет, хорошо выбритый и подстриженный…

Лимузин уже собирался свернуть на набережную, но в этот момент дорогу жезлом перегородил инспектор ДПС.

– Чего там? – высунул голову в окно Грачев.

– Проезда нет. Весь центр перекрыт, – ответил инспектор. – Выбирайте объездной маршрут…

– Как это – проезда нет? – возмутился Грачев. – Это в связи с чем?

– Минутку… Я сам разберусь! – Иван Павлович, сидевший с левой стороны, выскочил из лимузина, подбежал к инспектору и принялся быстро-быстро что-то говорить, то и дело показывая на лимузин и взмахивая тонкими длинными руками, словно собираясь взлететь. Инспектор покачал головой.

Иван Павлович вернулся в машину:

– Вы представляете, проехать на набережную нельзя…

– Что там? – спросил Глеб.

– Президента Франции встречают.

Фридрих, до этого момента внимательно прислушивавшийся к переговорам, разом встрепенулся:

– Ка-ак такое есть?! Из-за этого президента я не иметь право ехать куда хочу? О, абсурд!!! Глеб, Глеб, ты это слышал?.. Глеб, я хочу в За-масква-речие!

– Итить, я и забыл про то, что центр-то перекрыт, – спохватился Грачев, чеша затылок. – Ну что, куда теперь, господин Бергер?

– Куда?.. Туда! – завопил немецкий писатель, указывая направление. – Я хочу туда!

– Так это… Нет проезда. Президент Франции, и все такое… – напомнил Грачев.

– Фридрих, мы еще не были в Коломенском, – примиряюще заговорил Глеб. – Вотчина русских царей…

– Я не хочу Коломенское… доннер веттер![2] Туда, туда!

И Фридрих принялся на немецком очень некорректно отзываться о высоком госте из Франции. Глеб, понимавший каждое слово Фридриха, даже подумал, что у Бергера с президентом Франции какие-то личные счеты, Потом понял – Фридрих Бергер просто считал себя пупом земли и центром вселенной, и даже президенты не были ему ровней.

– Я не знаю, что делать… – дрожащим голосом произнес Иван Павлович. – Глеб, что делать?

– Пошли пешком, – сказал Глеб. – Вот что делать, если охота пуще неволи.

Глеб знал характер неистового Фридриха, презиравшего компромиссы, – тут и до международного скандала недалеко…

– Как это – пешком? – с недоумением спросил Грачев.

– Пешком? – вытаращил глаза Иван Павлович. – Я не понимаю… У нас же была обзорная экскурсия на автомобиле, а этот маршрут мы не разрабатывали… не дай бог…

– Можно ногами тут ходить? – хищно раздул ноздри Фридрих.

– Да, Фридрих, можно, – сказал Глеб. – Это машинам проехать нельзя… А пешком ходить нам даже президент Франции не запретит!

Фридрих Бергер энергично пожал Глебу руку:

– Идем!

– Как это? – застонал Иван Павлович. – Это ж какой риск… Я не за себя боюсь, я за господина Бергера переживаю…

Тем временем Фридрих Бергер выбрался из лимузина, за ним – Глеб.

– Грачев, вы с нами! Вместо охранника… – замахал руками Иван Павлович.

– Палыч, как хошь, а машину я не могу оставить, – рассудительно отозвался шофер. – Я лицо материально ответственное. Я вас тут буду ждать!

– Это что же, тебе машина дороже человеческой жизни? – побледнел Иван Павлович.

– Иван Павлович, он уходит, – обратился Глеб к руководителю отдела иностранной литературы.

– Ой, не могу… – застонал Иван Павлович, глядя в спину стремительно удаляющегося от них Бергера. – И что теперь?

– Следуем за Фридрихом. Да вы не переживайте, Иван Павлович, – сказал Глеб. – Мы в центре Москвы, тут милиции больше, чем прохожих… День вон, светло! Походим да вернемся! Вот скоро ему надоест, и вернемся!

Причитая, Иван Павлович засеменил вслед за звездой европейской литературы.

Однажды Иван Павлович Ряпушкин с гордостью признался Глебу, что он – москвич в третьем поколении. Но при всем при том Иван Павлович, как и большинство жителей Москвы, боялся своего города. И даже – не догадываясь об этом – ненавидел его… Ненавидел пробки, загазованный воздух, столичную дороговизну, ненавидел пафосный центр и криминогенную окраину…

Ряпушкин, формально проживая в Москве, в ней не жил. Он жил в своей квартире. На своей даче. В кабинете издательства. В машине, когда ехал от дома до работы или от дачи до дома. Иногда – в ресторане или тренажерном зале…

Он ходил – пешком, но только по Праге или, например, по Парижу… по Риму… в составе экскурсионных групп. Но по своему родному городу – никогда.

Теперь, выброшенный волею судьбы из авто, Иван Павлович напоминал улитку, лишенную панциря. Он выглядел настолько беззащитным и неуверенным, что Глеб счел нужным его подбодрить:

– Иван Павлович, а погодка-то какая, а? До того две недели дожди были… Грех не прогуляться!

Иван Павлович не ответил, скользнул по Глебу взглядом, полным детской обиды, вздохнул. Потом, пожевав губами, из вежливости спросил:

– А как супруга ваша поживает, Глеб? Хотел еще утром спросить…

– Супруга? Супруга на даче.

– Да? Гм… моя тоже. Вы Ниночке привет передавайте…

– Спасибо. У нас юбилей, кстати, скоро – двадцать лет, – улыбаясь, произнес Глеб. Не мог не похвастаться!

– Двадцать лет? Двадцать лет брака? О-о… – расчувствовался Иван Павлович и даже на какое-то время забыл, что находится в непривычных и некомфортных для него условиях – идет пешком по центру города. – Я вас с Ниночкой поздравляю, от всей души поздравляю…

В это время Фридрих Бергер, шедший далеко впереди, вдруг остановился у ажурного моста.

– Что там? Куда это он?

– Кажется, там причал, – ответил Глеб.

– О господи! – Иван Павлович резво побежал.

Через пару минут они с Глебом тоже стояли на причале под мостом.

– Граждане, приглашаем вас совершить незабываемое путешествие по обводным каналам Москвы-реки… – вещала в микрофон женщина в тренировочном костюме и переднике поверх него.

– Глеб! Глеб, надо плыть! – радостно закричал Бергер. – Мадам, вифель костет… э-э, сколько стоит билет?

– Билет стоит всего пятьсот рублей, – ответила в микрофон женщина.

– Фридрих, вы садитесь, я сейчас куплю билеты! – махнул рукой Глеб.

– Глеб, не сходите с ума… – Иван Павлович повис на локте у Глеба.

– Иван Павлович, вы тоже садитесь, – отцепил его Глеб. – Уж с парохода наш Бергер точно не сбежит. Сделаем круг и вернемся.

– Да. Точно. Лучше уж здесь! – Руководитель отдела иностранной литературы вдруг помягчел, расслабился. Ведь небольшой катер был замкнутым пространством (сродни автомобилю), спасающим от городских ужасов.

Глеб купил билеты и отправился вслед за своими спутниками.

На воде возле причала покачивался с боку на бок небольшой катер с деревянными лавками – человек на двадцать-тридцать. Впрочем, и десяти пассажиров не набралось: в носовой части сидели пять юных девиц, на боковой лавке – пожилая чета японцев с фотоаппаратами… ну, и Фридрих, Иван Павлович, Глеб.

И капитан впереди, за штурвалом. Фридрих Бергер немедленно рванул к нему, заговорил. Капитан, видимо привыкший ко всему и всем, охотно принялся болтать с Фридрихом. Пять юных девиц (в чем-то розовом, гламурном, с голыми пупками, пирсингом и обвешанные бижутерией, словно веригами, немедленно подтянулись ближе), Фридрих заговорил и с ними…

– Все, расслабьтесь, Иван Павлович, это надолго… Сидите и отдыхайте.

– Да, да. Вы правы, Глеб… – утомленно вздохнул тот.

Молоденький матрос в тельняшке принялся распутывать трос на причале.

– Стойте! – По ступеням вниз, от набережной, бежала молодая женщина, с объемной сумкой через плечо. – Эй, меня подождите…

Матрос протянул ей руку, и женщина легко перескочила с причала на катер.

– Спасибо… Еле успела!

– Да как же мы без вас! – хихикнул матрос.

Женщина послала ему воздушный поцелуй и села возле другого борта, как раз напротив Глеба и Ивана Павловича.

Катер затарахтел, сзади, над водой, заклубились облака сизого дыма, набережная стала удаляться.

Иван Павлович поднял лицо вверх, улыбнулся:

– А хорошо-то как, правда… Солнышко, тепло. Не скажешь, что через неделю – осень.

Глеб хотел ему ответить, но не успел, отвлекся. Он кое-что вспомнил.

…Порой случаются странные вещи – вдруг, без всякой причины, всплывает то, что годами и даже десятилетиями лежало на самом дне памяти. Раз – и вспыхивает перед мысленным взором картинка из далекого прошлого – отчетливая, не потерявшая яркости. Хотя, наверное, без причины ничего не происходит.

Какие же причины заставили сегодня Глеба вспомнить «дела давно минувших лет»? Во-первых, ветер – теплый, сильный. Во-вторых, августовское солнце. В-третьих, кроны деревьев – еще зеленые, густые… Ветер уже срывал с них первые пожелтевшие листья, уносил их куда-то. Первый урожай осени. Еще небо – прозрачное, ярко-синее, в легких золотых облаках. Девушка, бегущая по ступеням вниз… Все это сложилось в единое целое.

Глеб внезапно вспомнил себя, юного – как легко было когда-то на сердце, а в груди царила странная пустота, которая вот-вот должна была чем-то заполниться. Чем-то прекрасным, цвета золота… Или первой осенней листвы? Да, именно в такие оттенки была раскрашена картинка из далекого прошлого – нежно-желтые, розовато-рыжие, бежево-коричневые…

Это был цвет любви. Первой любви.

Двадцать пять лет назад, в конце августа, находясь в летнем лагере, пятнадцатилетний Глеб Мазуров встретил девочку… Лену? Да, ее звали Леной. И ей было тоже то ли пятнадцать, то ли четырнадцать.

Она бежала по ступеням в старый парк, ветер трепал зеленые кроны деревьев, вырывая из них мертвые листья, над головой девочки сияло прозрачное, ярко-синее небо, и солнце освещало ее всю – темно-русые волосы, загорелую кожу, платье желтовато-бежевого оттенка.

Ее ноги, тонкие щиколотки, легкие сандалии, складки платья, пряди волос, тонкие руки – все это мелькало в воздухе, смешиваясь в одно золотисто-бежевое, розово-желтое облако.

– Мазуров, привет! – крикнула девочка. И пятнадцатилетний Мазуров вдруг увидел, что губы у нее – как лепестки, и тоже какого-то дивного оттенка, розово-золотые. Эти оттенки кричали о жизни и почему-то – о смерти (хотя осенние листья именно о смерти и должны напоминать). И о любви, которая входит в сердце и остается там навсегда, до последнего вздоха, до того момента, когда погаснут все цвета и воспоминания. И сердце вновь становится холодным и пустым.

– Ленка, привет! – крикнул ей в ответ юный Глеб Мазуров. Она еще что-то сказала, он ответил, и они уже шли рядом по старому парку. Погода, помнится, была какой-то такой… Когда не холодно и не жарко. Тело не чувствует ничего, и это дает странный эффект – ты словно купаешься в молоке. Но это не молоко, это – августовский туман течет среди деревьев и заставляет мальчика и девочку быть ближе.

Побуждает их поцеловаться.

Вкус ее губ тоже розово-золотой. Прохладный и теплый одновременно и влажный, как туман.

Счастье. Господи, господи, вот это было счастье…

А потом лето закончилось, все разъехались, и Глеб Мазуров больше никогда не видел Лену. И не вспоминал о своем первом поцелуе – потому что были и другие поцелуи. Потому что встреча с Ниной, с новой его любовью, стерла все воспоминания.

…А сегодня все повторилось – небо, девушка, солнце. Глеб Мазуров – нынешний, сорокалетний Глеб – вздрогнул и на всякий случай потер глаза. Женщина напротив удивленно улыбнулась ему и отвернулась, опершись на перила катера.

Только тогда Глеб осознал, что таращился все это время на незнакомку.

Это оказалась не Ленка. Ленке сейчас должно быть лет сорок, а этой – гораздо, гораздо меньше. Да и не похожа она на Ленку, если подумать. Ленка уже тогда была высокой, и в будущем грозилась перерасти в каланчу, а эта, напротив, роста чуть ниже среднего. И глаза не такие, и овал лица, и все, все – другое…

Совпали просто цвета, запахи, звуки, температурные перепады, совпали образы – вот и вспомнил Глеб свою первую любовь.

Глеб тоже отвернулся, глядя, как за бортом переливаются блики на зеленовато-желтой, мутной, непрозрачной воде. Дальше возвышалась гранитная набережная, а там – поднимались дома. То новоделы, блистающие мрамором и стеклом, то массивные постройки сталинских времен.

Надо было подойти к Фридриху… Впрочем, зачем? Фридрих занят девицами, он в ударе – орет, декламируя что-то, размахивает руками, девицы визжат, одна вдруг достает из сумочки книгу… О, знакомая обложка. Фридрих Бергер «Садиаль». Перевод Глеба Мазурова.

Визг еще больше усилился. Фридрих задрал нос, очки перекосились на сторону, девицы переводят взгляд с лица Фридриха на портрет, размещенный на обложке… О, как любит живой классик славу!

Фридриху дали ручку, он подписал книгу. Капитан, ставший свидетелем всего этого, тоже попал на крючок чужой славы.

Капитан дает Фридриху Бергеру постоять за штурвалом.

Туристы из Японии тоже вдруг узнали Фридриха. Ахи и охи. Нет, вовсе не обязательно идти туда, Фридрих занят делом – купается в лучах своей славы, а Глеб пока может с чистой совестью отдохнуть.

– Какой же он зазнайка… – отечески-умиленно произнес Иван Павлович. – Хотя, конечно, он гений… Имеет право.

– Ага, – рассеянно ответил Глеб. Набережная была пуста, лишь кое-где стояли припаркованные автомобили. Прохожих почти не видно. Центр города, а какой тихий, безмятежный вид открывался отсюда…

Глеб не хотел поворачиваться. Там, у другого борта, сидела она, незнакомка. Обман. Мираж. Августовское наваждение… А Глеб – нынешний, сорокалетний Глеб Мазуров – уже далек от всех этих миражей. Глупости все это. Прошло – вместе с пубертатом. То, чем он сейчас владеет, в тысячу раз лучше. Сейчас у него есть Нина. И ее любовь. Даже в мыслях не стоит предавать ее – женщину, которая рядом с ним вот уже двадцать лет. Ровно половину жизни.

– Вот я бы так не смог, – бормотал рядом Иван Павлович. – Мне кажется, неприлично привлекать к себе внимание. Вот вы, Глеб… вы ведь тоже человек скромный, сдержанный. Тут дело не в гениальности, а в характере. И куда его все несет, этого Бергера? Третий день с ним по всей Москве мотаемся, и каждые пять минут он что-нибудь придумывает, куда-то бежит, чего-то хочет… Он, конечно, вам как родной, ваш автор, которого вы переводите, но простите меня за откровенность – я уже больше не могу…

Глеб кивнул, буркнул что-то вроде – ну да, ну да.

«Сейчас обернусь. И посмотрю на нее. Если она тоже смотрит на меня, я с ней заговорю».

Глеб обернулся.

Незнакомка сидела к Глебу спиной, держа в руках внушительных размеров фотоаппарат, и сосредоточенно снимала набережную. Ветер трепал пряди ее волос. У нее была сложная прическа в виде небрежно-пышного пучка.

Солнце светило ей в затылок, волосы отливали медовым, маслянистым, густым сиянием. Наверное, эти волосы на ощупь – шелковистые, гладкие, прохладные. Тяжелые. Но ладони по ним легко скользить – как по шелку…

Глеб зачем-то посмотрел на свои ладони.

Незнакомка быстро сменила один объектив на другой. Потом на третий. А затем, когда катер плыл в тенистой части реки, прикрепила к фотоаппарату вспышку. Сняла. Снова сменила объектив, то и дело заглядывая в видоискатель.

«Может, она профессиональный фотограф? Хотя кто разберет… Вон, у туристов рядом – тоже очень мощная «зеркалка»…»

Волосы змеистыми прядями летали вокруг лица женщины, она то и дело убирала их назад. Потом достала из сумки (теперь было ясно, что это специальный кофр для фотоаппаратуры) белую, невесомую даже на вид, нежнейшую косынку. Повязала ее на голову – концами сзади, спрятав непослушные пряди, и снова принялась фотографировать. Теперь она сидела к Глебу вполоборота.

У незнакомки были высокие, гладко очерченные скулы. Очень выразительные… Некоторые женщины специально делают пластику, чтобы у них были такие скулы, а-ля Марлен Дитрих. И верхняя губа – серединка чуть поднята вверх, лепестком цветка… (Говорят, очень модный абрис, Нина все уши прожужжала… Она хотела сделать пластику, потом Глеб отговорил жену.)

Может, эта женщина напротив – не чудо природы, а просто результат мастерства пластического хирурга?

– Глеб, а что вы собираетесь подарить Ниночке на юбилей? Если это не секрет, конечно. У моей Лялечки скоро день рождения… Я всю голову сломал – может, сюрприз какой устроить?

– Нина не любит сюрпризов. – Глеб отвлекся от созерцания незнакомки.

– Не любит?

– Абсолютно. В ней нет этой женской склонности к романтизму, слава богу, – честно признался Глеб. – Она меня об этом предупредила с самого начала, когда мы с ней только-только поженились… Ни перелезаний через балкон, ни миллиона алых роз, разложенных под окном, ни билетов на морской круиз, вытащенных из рукава… Никаких фокусов, никаких неожиданных покупок и поступков – без предварительного ее одобрения!

– Может, за эти годы Нина переменила свое мнение? – осторожно спросил Иван Павлович.

– Нет! – усмехнулся Глеб. – Но подарок на юбилей, разумеется, будет. Золото-бриллианты, она намекала.

– Да? И она полностью доверяет вашему вкусу?

– Прям! Пойдем в магазин, она ткнет в витрину пальчиком, укажет на то, что ей надо… И слава богу, что так, а не иначе, – истово повторил Глеб. – Я уже дарил ей вещи на свой вкус… Не носит.

– Какая она у вас… нормальная. А я вот голову ломаю! – в отчаянии произнес Иван Павлович. – Моя Лялечка обожает романтические сюрпризы, а я, знаете, не мастер придумывать…

Катер свернул в один из обводных каналов, окружающих Солнечный остров, – половина пути была пройдена.

Незнакомка, сидевшая напротив, деловито убрала фотоаппарат обратно в кофр. Поднялась, повесила кофр через плечо и, лавируя среди деревянных скамеек, намертво привинченных к полу, решительно направилась в носовую часть катера.

«Куда это она? – подумал Глеб, провожая незнакомку взглядом. – Тоже с Фридрихом жаждет пообщаться?»

Пока она шла, Глеб еще раз успел оценить ее фигуру – юную и одновременно женственную, с очень тонкой талией. Узкие запястья… Как только она такими тонкими ручками держит массивный фотоаппарат?

Незнакомка подошла к капитану и принялась что-то энергично говорить. Из-за шума мотора слов ее не было слышно. Капитан покачал головой. Незнакомка не отставала.

Потом сунула в карман капитанской рубашки что-то… Деньги? Но зачем?.. Капитан разом потерял свою уверенность, явно задумался. Незнакомка продолжала говорить, одновременно поводя одной рукой вокруг себя – указала на один берег, потом на другой.

– Какая интересная особа… Эта девушка в косынке, – заерзал Иван Павлович. – Чего она хочет от нашего капитана, вот любопытно?

Ответ стал известен через пару минут: катер, пыхтя и фыркая дымом, стал боком, осторожно приближаться к гранитным ступеням, спускающимся прямо в воду. Женщина намеревалась сойти на берег именно здесь.

Незнакомка стояла у борта, терпеливо дожидаясь, пока матросик пришвартует катер. Это были последние мгновения, когда у Глеба был еще шанс познакомиться с девушкой.

Он встал, подошел к ней:

– Куда это вы так торопитесь?

«Дурацкий вопрос!» – мысленно обругал себя Глеб, но ничего умнее этих слов ему сейчас в голову не пришло.

– На Солнечный остров, – даже не повернув головы, с равнодушной улыбкой ответила незнакомка. Голос у нее был спокойный, полнозвучный. Глеб скользнул взглядом по ее профилю, еще раз отметив высокую линию скул. – Центр же перекрыт… Так проще сюда добраться.

– Дороговато – пятьсот рублей за поездку…

– Ну, не каждый же день… – усмехнулась она.

– Ой, супер-супер-супер! – завизжала одна из девиц, показывая пальцем направление. – Там галерея, на бывшем мыловаренном заводе! Пошли туда!

– Какая галерея? – с интересом спросил Фридрих Бергер.

– Художественная! Фридрих, вы там были? – спросила та же девица.

– Найн… Иван, Глеб! – Фридрих опять моментально завелся. – Нам надо срочно посетить эту, э-э… галерей!

Чета туристов из Японии прислушалась к разговору, залопотали на своем, японском, и тоже вскочили с лавки, намереваясь покинуть катер.

– Граждане, да вы что, охренели? – удивленно закричал капитан. – Надо вернуться к месту начала экскурсии… Вообще-то остановки не предусмотрены! Это я так, по просьбе трудящихся… – Он кивнул на незнакомку.

– Ну и что? – закричала другая девица, фамильярно обнимая Фридриха. – Великий французский писатель желает осмотреть Солнечный остров…

Фридрих заржал диким голосом, услышав – «французский», но ничуть не обиделся. На девушек он никогда не обижался.

– Нет, я точно с ума сегодня сойду, – пролепетал Иван Павлович, схватившись за голову, когда понял, что ему предстоят новые испытания.

Первым на небольшой причал спрыгнул Глеб. Протянул руку незнакомке.

– Как вас зовут? – тихо спросил он. Глебу не хотелось, чтобы Ряпушкин слышал его. Только что Глеб хвастался, что у них с женой юбилей, а теперь вот прилюдно кадрится к незнакомой девушке.

– Евгения Владимировна, – в полный голос ответила она, шагнув на землю. – Спасибо.

Далее на берег сошли все прочие. Пустой катер, затарахтев, стал боком, выруливая на середину Москвы-реки.

– Очень приятно. Я – Глеб Мазуров. Евгения, вы не могли бы…

Евгения небрежно стянула с головы косынку, но легкая ткань вдруг скользнула между ее пальцев и полетела… Впрочем, далеко улететь не успела – прибилась к узорному ограждению набережной, затрепетала, обвив перила… Глеб в два прыжка добежал, схватил косынку и принес ее загадочной Евгении Владимировне:

– Вот, пожалуйста…

– Мерси. – Она взяла косынку, скользнула по Глебу насмешливым взглядом: – Так о чем вы хотели спросить?

– Евгения, вы…

Сзади галдели девицы, ржал Фридрих, размахивал руками, словно собираясь взлететь, Иван Павлович… Глеб достал визитку, протянул Евгении:

– Вы не могли бы позвонить мне как-нибудь?

– Зачем? – Она посмотрела недовольно, колюче. Глеб задумался, пытаясь подобрать слова – у него не было опыта такого рода знакомств.

– Просто так, – ответил он.

– Извините, совсем нет времени. – Женщина покачала головой, развернулась и пошла, звонко цокая каблучками.

Спину Евгения держала ровно, шагала четко, едва заметно поводя бедрами, и весь вид ее говорил о том, что она серьезный, занятой человек и ей не до знакомств.

Может быть, у нее кто-то был. Муж, друг, любовник.

Может, ей не понравился Глеб.

Может, она, как и любая современная женщина, не доверяла уличным знакомствам.

Может быть, она вообще не интересовалась мужчинами.

Впрочем, уже неважно.

Сорвалось. Ну, и слава богу… Так, минутное наваждение. Вспомнил о своей первой любви, вот и рассиропился… Дурак.

Глеб вернулся к своей компании. Его отсутствия, кажется, не заметили – Фридрих обличал современное западное искусство, насквозь пропитанное буржуазным духом, Иван Павлович бегал вокруг него и девиц, пытаясь вставить хоть слово. Потом метнулся к Глебу:

– Глеб, что делать?

– Придется идти в музей, что… Девушки, девушки, где этот мыловаренный завод, кто-нибудь знает?

Галдя и шумя, компания отправилась за одной из девиц, которая обещала показать дорогу.

Запищал телефон, и Глеб чуть замедлил шаг. Приотстал… Звонила Нина, жена. Словно шестым чувством почувствовала недоброе…

– Алло, дорогая, как ты?

– Все хорошо… А ты где? Что это за голоса? Ты с кем?

Глеб объяснил, что он с Иваном Павловичем сопровождают Фридриха Бергера и теперь на Солнечном острове собираются посетить художественную галерею, а Фридрих опять умудрился собрать вокруг себя толпу («Нин, ну ты знаешь этого Бергера…»).

– Нина, как ты себя чувствуешь?

– Нормально… Только спала плохо, – ответила она нервно. Видимо, Нину бесили женские голоса в трубке, но она понимала, что Бергер не может без поклонниц.

– Хочешь, я приеду сегодня вечером?

– Ты же занят…

– Но я же не до ночи буду занят, – возразил Глеб. – Нина, я соскучился…

– Милый, я тебя обожаю… Я тоже скучаю без тебя. Но… нет, сегодня ты лучше не приезжай, – заговорила Нина решительно. – Может, я хоть сегодня высплюсь.

– Да, ты права. Отдыхай.

– Я жду тебя к выходным, не раньше. Только не забудь прежде позвонить мне, предупреди, что выезжаешь. Не люблю, когда как снег на голову…

– Да, конечно. Целую.

– И я тебя целую. Много не пей! Я ненавижу, когда ты пьешь.

– А я и не пью.

Глеб нажал на кнопку и прибавил шаг.

…Галерея современного искусства Айрата Тыклера, заведение модное и концептуальное, находилось в помещении бывшего мыловаренного завода. Кирпичная кладка, мрачные своды, гулкие коридоры…

На первом этаже, в одном из залов, располагалась выставка советских плакатов. Фридрих вспомнил о падении Берлинской стены, Глеб не без юмора поведал, как его принимали в пионеры в Мавзолее.

Девицы смеялись – кажется, они не верили ни единому слову, для них те времена были сродни каменному веку. Они уже настолько привыкли к Барби, фастфуду и MTV, что не могли себе представить жизнь на земле без этих достижений цивилизации.

– Девчонки, вы такие милые, такие наивные… – засмеялся Иван Павлович, вытирая платочком глаза. – Сколько ж вам лет?

– Шестнадцать, – нежно пропела одна из девиц.

– А мне четырнадцать! – весело захохотала другая. Они шутили – на вид им было не меньше двадцати, к тому же Глеб слышал отрывки их разговоров – о заваленных сессиях и прочих делах, которые могли происходить только в институте и никак не в школе. Врут. Никакие они не малолетки.

Впрочем, на доверчивого Ивана Павловича этот ответ произвел неизгладимое впечатление. Он вцепился в Глеба и потащил его в сторону:

– Помилуй бог… Они же несовершеннолетние!!!

– А разве Фридрих покушается на их невинность? По-моему, это они на нем виснут.

– Вам все шуточки, а это такой скандал… – зудел руководитель отдела иностранной литературы.

В следующем зале были работы молодых художников.

– Мазня какая-то!

– Это и я так могу нарисовать.

– Ой, вы посмотрите, что это за кляксы тут! – морщились девушки.

– Принцессы, но это есть супрематизм! Конечно, подражание Малевичу, но…

– Фридрих, вот я и говорю – мазня! Намалевал не пойми чего…

– Русский человек любит реализм, – заметил Глеб. – Чтобы все ровно, красиво, аккуратно и, главное, понятно было нарисовано. У табуретки – четыре ножки, у человека – два глаза, осенний лес – это осенний лес, а не компот из сухофруктов…

– Глеб, Глебушка, а ты женат?

Глеб отлепил от себя одну из девиц.

– Фридрих, на втором этаже выставка фото… «Посвящение Москве» называется.

Гурьбой поднялись на второй этаж. Фото Москвы – дома, улицы, какие-то подземелья…

От стены с фотографиями подземелий отделилась фигура – мужчина в странном костюме, то ли военном, то ли спортивном. Длинные волосы увязаны сзади в хвост. Лицо знакомое. А, это известный московский диггер Аким Петров! Часто мелькает на телеэкране, рассказывая о кладах, призраках, Метро-2 и прочих невероятных вещах, которые скрыты под землей.

Надо отметить, что Аким Петров тоже имел нюх на известных людей – мгновенно признал Фридриха Бергера и обратился прямо к нему:

– Добрый день! Позвольте поведать вам о древних крепостных подземельях Кремля и Китай-города, о тайных ходах Боровицкого холма и о том, где может находиться библиотека Ивана Грозного. А также о глубинах под Солнечным островом, на котором мы сейчас, кстати, все находимся! Историй у меня много, отчего бы не присесть где-нибудь?

Фридрих так и вцепился в Петрова. Ну как же – тайны и глубины… Даже девицы у него отошли на второй план.

И как-то так само собой получилось, что известный московский диггер Аким Петров, словно гамельнский флейтист, увлек за собой всю компанию в кафе при галерее – на минус первом этаже, – огромное помещение с арками, сводами, колоннами, напоминающее тронный зал в средневековом замке.

Разговоры, разговоры, разговоры… Даже девицы полностью подпали под обаяние Петрова и теперь внимали только ему. И Фридрих Бергер – большой ребенок, разинув рот, слушал диггерские байки. К компании подтянулись и другие посетители кафе.

Разговоры шли сначала под пиво, затем под вино, а там плавно перетекли в коньячное русло.

– …мы, диггеры, в курсе всей подземной жизни Москвы. Там сконцентрировано огромное количество негативной энергии, которая формируется из отрицательных эмоций человека! Мы спускаемся в эти пещеры мрака и несем туда свет…

– Аким, а огромных крыс вы видели?

– Сколько раз… Вот такие экземпляры, больше полуметра… Да что крысы, там, под землей, есть гигантские насекомые. Недавно видел сколопендру вот таких размеров, можете себе представить?

– О-о! А-а!

– Страшно!

– Ерунда. Я знаю, как вести себя под землей, и уже столько экскурсий провел…

Беседа протекала настолько мило и душевно, что даже Иван Павлович расслабился. Конечно, тому поспособствовал и алкоголь. В общем, руководитель отдела иностранной литературы забыл о своих страхах и первым предложил спуститься под землю «под чутким руководством нашего дорогого Акимушки».

Глеб, следуя наставлениям жены, старался пить не так много. Поэтому он был единственным, кто вспомнил о Грачеве.

– Иван Павлович, водитель там с ума сходит! – спохватился Глеб.

– Кто? Какой водитель? А, Грачев… ты ему позвони, пожалуйста, я свой телефон в машине забыл.

Глеб достал из кармана сотовый. «Нет связи», – высветилось на экране. В подвальном помещении сигнал не ловился.

– Я сейчас вернусь. – Он поднялся из-за стола, пошел к выходу. Но немного заплутал среди колонн, подпиравших потолок, и нос к носу столкнулся… с Евгенией.

– Простите, – вежливо произнес Глеб, обходя ее.

– Нет, это вы меня простите. Я была с вами груба…

– Перестаньте. Все в порядке!

– Да постойте же вы! – произнесла вдруг Евгения таким несчастным голосом, что Глеб замер на месте. – Мне надо с вами поговорить.

– Со мной? – удивился Глеб.

– Да, с вами.

– Именно со мной? – развел он руками. – Интересно… О чем же?

Еще пару часов назад Глеб был бы страшно доволен, если бы эта девушка хотя бы взглянула на него. Но теперь она его не интересовала. Все уже перегорело. И вообще, так глупо – вспомнил о юношеской своей влюбленности в какую-то Ленку, расчувствовался…

– Давайте присядем, – сказала Евгения.

– Давайте, – без всякой охоты согласился он.

Они сели за колонной – вокруг было много пустых столиков.

– Я вас слушаю, Евгения… э-э… Владимировна.

– Можно просто – Евгения. Не закажете мне чего-нибудь выпить? – Евгения посмотрела ему прямо в глаза.

Однако… Чем дальше, тем сильнее он хотел отвязаться от этой сомнительной особы, но жлобом Глеб никогда не был.

– Сейчас… Что вам?

– А что и вам.

За углом располагалась еще одна барная стойка – Глеб направился туда. Проще было заказать напитки сразу у бармена, чем дожидаться, когда подойдет официант. Глеб хотел побыстрее избавиться от этой, гм… Евгении Владимировны.

Даже здесь был слышен голос Акима Петрова:

– …а эти места, Солнечный остров то есть, почти не исследованы. Но дело постепенно сдвигается с мертвой точки, скоро в столице будет создана единая карта подземных коммуникаций. Вот буквально в начале этого месяца мэр дал нам, диггерам, такое задание. Для чего карта?.. Ну вы даете! Как же без карты дома проектировать? Построят дом на пустотах, а он возьмет и через годик-другой вдруг провалится, тогда уж без жертв не обойтись… В Москве что ни месяц, такое случается – то асфальт просядет, то еще что…

Глеб, взяв у бармена две пузатые рюмки с коньяком, вернулся. Евгения хотела пить то же, что и он, – вот пусть и пьет. Он, Глеб, пьет коньяк.

– Прошу.

– Спасибо, – сказала Евгения, отпила. Даже не поморщилась.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – спросил Глеб, перекатывая в ладонях пузатую рюмку. «Сейчас допью и пойду Грачеву звонить. Он там с обеда мается…»

– Вы, наверное, бог знает что обо мне думаете…

– Я ничего о вас не думаю, – соврал Глеб.

– Но для чего вы тогда пытались всучить мне свою визитку? – нахмурила она брови.

«Всучить»! В подвальной полутьме ее лицо выглядело совсем уж экзотическим, нарисованным. Глаза казались еще больше, скулы – выше, и еще этот недобрый, трагически-надменный абрис губ… Пряди волос, выбившиеся из прически, полукольцами ложились на щеки. Лицо роковой красотки со страниц комикса – что-нибудь такое, про город грехов…

– По ошибке, – коротко ответил Глеб. – Именно по ошибке и пытался, как вы выразились, всучить вам свою визитку…

– По какой ошибке?

– Послушайте, Евгения, какая разница… Вы хотели со мной поговорить – так говорите же! Я не один, как вы видели.

– Не надо мне хамить.

– Я?.. Я вам хамлю? – Глеб в первый раз задумался, а в порядке ли у нее с головой, у этой Евгении Владимировны? Может, она сумасшедшая? Или уже успела где-то напиться?

Самое странное, что ни сумасшедшей, ни пьяной эта молодая женщина не выглядела. Она казалась абсолютно нормальной… стервой. Да, есть такая порода отвратительных московских стерв.

– Дайте мне вашу визитку, – сказала она, сделав еще один глоток из рюмки. И опять даже не поморщилась.

– Ничего я вам не дам, – спокойно, даже доброжелательно произнес Глеб, уже разгадавший эту особу. – Все, извините, мне некогда… – Он стал подниматься из-за стола.

– Да стойте же вы! – в неистовом отчаянии прошипела она. – Мне нужна помощь… Я не вру! Если я вас обидела – так простите меня, простите…

Ее порыв ошеломил Глеба, к тому же отчаяние в ее голосе показалось ему вполне искренним. Скорее ситуацию можно было трактовать следующим образом – московская стерва попала в затруднительные обстоятельства.

– Да не сержусь я на вас нисколько… – растерянно произнес он. – Мне правда некогда!

Евгения прижала ладони к щекам.

– Что же мне делать, господи… – пробормотала она, уставившись глазами, полными слез, на кирпичную кладку. – Я так больше не могу, не могу, не могу…

Глеб опустился обратно на стул. Она, эта Евгения Владимировна, конечно, та еще штучка, но, похоже, действительно нуждается в помощи.

– Что там у вас? – вздохнул Глеб.

– Сейчас… – Евгения взяла салфетку, осторожно промокнула глаза. – Если можно, я по порядку, мне так проще…

– Только недолго.

– Вот, вы опять!

– Говорите, – устало согласился Глеб. Терпение у него было уже на исходе. – Минуты три, пожалуй, у меня есть.

– Хорошо… Короче, у меня есть муж.

– Я вас поздравляю, – сухо произнес Глеб.

– Не с чем… – нетерпеливо отмахнулась Евгения. – Тем более что мы расстались.

– Это меня совершенно не волнует.

– Но это важное обстоятельство… Мы развелись полгода назад, где-то в конце зимы. Это был ранний брак, нам было по двадцать, нет, даже по девятнадцать, когда мы встретились и поженились – сразу же, почти не раздумывая…

Глеб уже начал сатанеть. Когда же она доберется до сути?

– У вас есть сигареты?

Глеб молча положил на стол пачку сигарет и зажигалку.

– Спасибо. Я не курю, но нервы… Иногда хочется. – Евгения закурила, выдыхая дым вверх. Дым шел у нее изо рта, из ноздрей, хищно раздутых… «Может, она наркоманка? – подумал Глеб. – Выглядит очень прилично, а ведет себя странно… Да, скорее всего – наркоманка!»

– И что муж? – нехотя спросил он.

– Муж… Муж – тряпка, жадина, мелочный, инфантильный, обидчивый, тщеславный тип… Я, к сожалению, не сразу это поняла… Была молодой, глупой. Опомнилась уже после рождения сына. Несколько лет просто терпела – ради ребенка. Потом не выдержала все-таки, и мы развелись.

«Ты? Терпела? – подумал Глеб. – Да ни за что не поверю…» Но слова Евгении о ребенке тронули его сердце.

– Что с ребенком? – не выдержав, он снова задал вопрос.

– С ребенком все в порядке… относительно, конечно… – Евгения смахнула со щек слезы и посмотрела Глебу прямо в глаза: – Он украл Димку.

– Ваш муж украл у вас сына? – на всякий случай переспросил Глеб.

– Да.

– А… а я чем могу помочь?

– Не знаю… Мне никто не может помочь… И вы не можете. – Евгения вдруг сморщилась, точно от сильной боли, отвернула лицо. – Ладно, простите… Идите. Вас правда ждут.

Глеб молча сидел и уходить пока не собирался. У него было ощущение, что Евгения не лгала. Даже больше того – никакой стервой она не являлась, она просто была несчастной женщиной… Женщиной, у которой отняли ребенка. Но все-таки что-то в этой картинке не складывалось.

– Я смотрел на вас – тогда, на катере… Вы фотографировали. Зачем? – спросил он.

– Я профессиональный фотограф. – Она указала на объемный кофр, лежавший рядом, на свободном стуле. – Я фотографирую всегда и везде. Я еще ни разу не выходила из дома без фотоаппарата. Фотографии – это… это дневник моей жизни. Я перестану снимать только тогда, когда перестану дышать.

Объяснение Евгении прозвучало несколько пафосно, но, как ни странно, картинка сложилась. И тут Глеб поверил этой женщине – окончательно, бесповоротно… И как он сам не догадался о том, что Евгения – профессиональный фотограф! Ведь было же очевидно – такая аппаратура серьезная, такие отлаженные, четкие движения рук, сменяющие один объектив на другой, полная ее отрешенность – там, на катере… Только профессионал может так себя вести.

Было, правда, еще одно маленькое подозрение, что Евгения – папарацци, увязавшаяся за великим и ужасным Фридрихом Бергером, но к чему такие сложности – Фридрих ни от каких папарацци скрываться не собирался. Фридрих Бергер – мастер эпатажа и скандалов – сам призвал бы фотографа, чтобы запечатлеть свои выходки. Чем чаще скандалы, тем больше рекламы. Чем больше людей в мире узнает о Фридрихе, тем счастливей он станет.

И потом, это Евгения первой попросила капитана катера причалить к берегу, она не собиралась всю дорогу следовать за немецким классиком… Классик сам решил рвануть на Солнечный остров, по своей доброй воле!

– А что вам тут понадобилось? – спросил Глеб.

– Тут? Тут мой муж.

– И сын? Сын тоже тут?

– Не знаю. Возможно. Возможно, он скрывает сына неподалеку, в своем офисе. У моего мужа офис здесь, на Садовской набережной, в двух шагах от этой галереи. Поскольку сегодня центр был перекрыт в связи с приездом президента Франции… Проще всего было доехать на Солнечный остров на прогулочном катере. Кажется, я это вам уже говорила. Я хочу пить, – безо всякого перехода произнесла Евгения.

– Еще коньяка?

– Нет! Воды, без газа… самой обычной воды! – Евгения улыбнулась краешком губ. Улыбка необычайно ее красила. Она опять стала похожа на Ленку, первую любовь Глеба.

– Сколько вам лет? Простите, глупый вопрос…

– Мне двадцать девять, – ответила она просто. – Сыну – семь. Он этой осенью должен пойти в первый класс… я надеюсь.

Призрак Ленки из летнего лагеря окончательно исчез, испарился. Заместился другим образом. Наверное, теперь Глеб будет вспоминать именно Евгению, бегущую по ступеням лестницы… Вниз, к нему… Как будто – к нему.

– Сейчас принесу воды. – Глеб отправился к барной стойке. Он был взволнован и недоволен собой. Бедная женщина с самого начала хотела пить, а он притащил ей коньяка… И она выпила. Как она сказала тогда – хочу пить или хочу выпить? Впрочем, какая разница… Сейчас она попросила именно воду.

Глеб подошел к барной стойке, повертел головой, улыбнулся невольно: однако интересная в этом помещении акустика – если стоять здесь, на этом месте, то можно слышать все, что говорится там, на другом конце зала… Вот и сейчас каменный свод над головой Глеба заговорил голосом диггера Акима Петрова:

– …Солнечный остров скоро будет не узнать. Все перестроят!

– Как, а старинные здания? – со слезой отозвался другой голос – Ивана Павловича. «Похоже, набрался Палыч, – подумал Глеб. – Сейчас договорю с Евгенией и вернусь к нашим…» – Эти старинные здания на набережной тоже перестроят?

– Еще сто граммов коньяка и минералки без газа, – сказал Глеб бармену.

Зачем ему надо было возиться с этой странной женщиной, у которой бывший муж отнял ребенка? Чем он мог ей помочь? И главное, зачем ему еще сто граммов коньяка?!

– Что, эти дома надо разрушать? – услышал Глеб Фридриха. – Но это есть… Памятник архитектуры! До-сто-примачателность!

– А кого это волнует? Нет, общественность, конечно, не позволит… Вот с мужиком одним подвал дома исследовал – тут, неподалеку. Если правильно дом отреставрировать – еще сто лет простоит, а то и двести. Если начать расширять подвал – рухнет дом, к чертовой бабушке… А они, эти новые домовладельцы, хотят непременно подземные гаражи сделать… Я ему говорю: «Мужик, у тебя не выйдет с подземным гаражом, отступись… Нельзя подвал расширять!»

Глеб вернулся к Евгении.

В этой части зала царила полутьма, было тихо, лишь отдаленные смутные голоса людей сливались с печально-невнятной мелодией. Словно Евгения находилась в центре какой-то воронки, поглощающей свет и звуки…

– Спасибо. Вы очень добры, – сказала она, подняв лицо. Ну и глазищи у нее! «Ее глаза как два тумана, полуулыбка, полуплач, ее глаза – как два обмана, покрытых мглою неудач…»[3] Затертые, ставшие банальными, эти строчки точно были – о ней.

– А в суд на вашего мужа можно подать? – спросил Глеб, садясь напротив своей новой знакомой. – Может, решение суда заставит его вернуть ребенка…

– Мой муж – богатый человек, бизнесмен. У него – деньги и власть. Мы в России. Здесь невозможно добиться правды… – Евгения отпила из прозрачного стакана воды.

– А если обратиться к прессе? Пойти на телевидение? – не унимался Глеб. – У меня есть кое-какие связи, я могу…

– Глеб, не будьте таким наивным, – быстро перебила его Евгения. – Вы же взрослый человек. И, потом… вы не понимаете…

– Что?

– Этот суд еще сколько месяцев или даже лет будет длиться… а я хочу увидеть своего Димку – вот прямо сейчас, сию минуту, сию секунду, – мрачно произнесла она. – Я думаю о нем не переставая. Как он? Что он ест, во что одет? Ему рассказали сказку на ночь? Он грустный или веселый? В какую школу записал его этот пафосный индюк, его папаша? Как Димка там будет, в школе, подружится ли с другими детьми? Я так хочу его обнять, прижать к себе… я умру, если не смогу его обнять – в самое ближайшее время, вот сейчас… – прошептала Евгения. – Он маленький. Он еще совсем маленький, Димка, только я его понимаю, знаю, чувствую… Только я могу его успокоить, дать ему сил, внушить уверенность. Скоро он повзрослеет, станет самостоятельным, порвется эта невидимая пуповина, которая связывает мать и дитя, и слава богу, что порвется… Я хочу, чтобы мой Димка был сильным, самостоятельным. Умел принимать решения… Но это потом. А сейчас… я нужна ему! Сейчас ему без меня плохо. Я же без него – умираю…

Глеб медленно допил свой коньяк. Ему было жарко, сердце билось неровно.

Что с ним делала эта женщина? Она играла с ним, точно кошка с мышкой. То приближала, то отталкивала. Она принимала образ то роковой красавицы, то заботливой матери, то напоминала Глебу о первой любви…

Это был тот типаж, который он искал подсознательно, искал всегда. Жаль только, что нашел слишком поздно.

Любить ее он не может.

Может только пожалеть…

– Вы такой добрый, – сказала Евгения, пристально его разглядывая. – Я ведь потому к вам и обратилась… Глеб… можно на «ты», да?…Так вот, я потому и обратилась к тебе, что ты единственный из всей толпы, единственный человек в Москве, который не мог остаться равнодушным к чужому горю, моему горю. Я ехала сюда, истратила последние деньги на поездку на этом катере… Я точно знала, что сегодня мой муж в своем офисе и я смогу поговорить с ним… А ты смотрел на меня, так смотрел! Но я очень грубо себя с тобой повела… Потом-то раскаялась, когда почувствовала, что не справляюсь… Я слышала, что ты с друзьями собирался пойти в галерею Тыклера, и нашла тебя здесь.

– Не справляюсь? В смысле? Ты так и не смогла поговорить с мужем? – глухо произнес Глеб. «Ты…» Оказывается, как приятно говорить – «ты».

– Меня не пустили в его офис. Он запретил своим церберам впускать меня. Я пробовала звонить по телефону, но меня не соединяют… Мой номер в черном списке. А все из-за того, что мы поругались и я наговорила ему много злых слов… Теперь я хочу поговорить с ним по-человечески… И может, он даст мне повидаться с сыном.

– Да, конечно! – горячо согласился Глеб.

– Если б я только могла поговорить с ним…

– Хочешь, я пойду и попробую договориться с твоим бывшим мужем?

– Нет! Нет… – Она в ужасе покачала головой. – Он дико ревнив, он подумает, что ты – мой любовник… Я должна сама каким-то образом проникнуть в его офис…

– Но как? Там же охрана у входа, – возразил Глеб.

– Я могла бы подкупить их, – быстро произнесла Евгения, дрожащими руками схватившись за сигарету. Глеб щелкнул зажигалкой. – Спасибо. Тогда охрана бы пустила меня внутрь.

– Ты думаешь? – засомневался Глеб.

– Если дать много – да. Вопрос не в деньгах, а в их количестве, – твердо произнесла Евгения.

«Она права…» Глеб полез в карман.

– Кредитную карточку не брал сегодня, забыл дома… а вот наличные есть! – Он вытащил из бумажника пачку денег. – Тут тысяч двадцать… Должно хватить, как ты думаешь?

– Я надеюсь.

– Бери все.

– Спасибо, я верну. Может, даже сегодня верну – если охранники откажутся принять деньги. Жалко, что не могу позвонить мужу со своего сотового…

– Бери мой, звони! – Глеб положил на стол свой мобильник.

– Да, спасибо… – Евгения схватила телефон, принялась жать на кнопки. – Если я сейчас дозвонюсь Толику и договорюсь с ним, то мне вообще ничего не понадобится. Толик – бывший муж… Ой, что это?.. – испугалась она. – Пишет, что нет связи!

– Так здесь подвал! Надо на улицу выйти! – засмеялся Глеб, разглядывая Евгению – с ног до головы. На нее хотелось все время смотреть – такой она была ладной, ловкой, лаконичной… Гармоничной. Искренней – в словах, движениях, повороте головы, взмахе тяжелых ресниц…

– Точно… я как-то не сообразила! – засмеялась и она. – Глеб, ты ангел. У тебя случайно нет крыльев? – Она провела ладонью по его спине, потом быстро поцеловала – в губы. Поцелуй длился всего мгновение, но подействовал на Глеба ничуть не хуже наркоза. Он оцепенел, онемел, ослеп и оглох. Он забыл, кто он и что он. Он забыл про жену, он забыл про Нину!

Словно сквозь плотную пелену тумана до Глеба донеслось:

– Спасибо, милый… Я скоро вернусь. Никуда не уходи!

Секунда, две, три… Минута. Еще минута. Глеб мучительно переживал этот поцелуй. За время, что он провел с Евгенией, он, кажется, успел влюбиться в нее. Словно юноша. Он горы готов был ради нее своротить. Ради нее и ее сына…

Почему так произошло? Почему он никогда не терял головы раньше? Чем Евгения смогла его околдовать? Тем, что точно попадала в образ идеальной женщины, который есть в голове каждого мужчины?

Ну да, он влюбился в нее – еще там, на катере, когда Евгения сидела напротив и ветер трепал ее шелковистые тяжелые волосы.

И так жалко ее было, неразумную, несчастную женщину, не сумевшую договориться с бывшим мужем…

Он, Глеб Мазуров, сорока лет, сидит и мучительно переживает, проживает вновь и вновь прикосновение ее губ. Он, Глеб Мазуров, верный семьянин и добропорядочный гражданин, у которого в ближайшее время юбилей супружеской жизни. Двадцать лет счастья вдруг забыты из-за какого-то поцелуя!

Отдаленный шум голосов, музыка. «Пора идти к нашим… Что еще? А, надо позвонить Грачеву. Но это ладно, потом… Когда Евгения вернет телефон».

Глеб тяжело поднялся и направился в другой конец зала. Между колоннами в полутьме, сверкающей огнями, сновали люди, слышался девичий смех. А, это девицы из эскорта Фридриха…

– Девчонки, привет еще раз. – Глеб опустился на стул. – А где Фридрих, где Палыч?

– Сказали, что скоро придут, – хихикнула одна из девиц.

– Куда они пошли? – поразился Глеб. И только сейчас осознал, насколько он пьян. Вроде может двигаться, говорить, соображает тоже… Но как будто это не он, а какой-то другой человек. Чудно так. Недаром Нина просила его много не пить.

– Фридрих и этот лысый дядька, ваш друг, пошли вас искать. Вместе с этим… с диггером! – сказала вторая девица и с шумом допила через трубочку коктейль.

– А зачем меня искать? Я же тут! С кем они пошли? С Акимом Петровым?

– Ну да! – недовольно произнесла третья девица. – А тот лысый дядька похож на марабу. Я видела марабу в зоопарке. Он совершенный дурак и ущипнул меня больно.

– Тебя ущипнул марабу? – поразился Глеб.

– Лысый дядька меня ущипнул! И вообще, мне скучно… Катя, мне пора домой, уже поздно.

– Ой, и мне пора… Верка с Екимовой уже давно ушли… И мы пойдем. Все, передавайте привет Фридриху. Он гений, но такой чокнутый…

– Все гении чокнутые! – заметила другая девица. – Ну все. Пока-пока…

Через мгновение Глеб сидел за столом один.

К нему подошел официант:

– Будем еще что заказывать? Или принести общий счет?

«Какой еще общий счет? Палыч ушел, не расплатившись? Нет, не может быть… Сейчас они с Фридрихом вернутся!»

– Нет, я должен дождаться друзей. Счет – не надо пока, коньяку принесите… нет, стойте! Воды, пожалуйста, и чего-нибудь съесть, – сказал Глеб, потирая виски.

Официант принес минералки и миску с овощным салатом.

На самом деле исчезновение Фридриха с Иваном Павловичем мало волновало Глеба. Эти-то вернутся, куда денутся… А вот как быть с Евгенией? И вернется ли она?..

А что, если Евгения его обманула? И она не вернется? А если она – мошенница, вытянувшая из него деньги и заставившая его добровольно расстаться со своим сотовым?..

– Какой же я дурак… – шепотом произнес Глеб, схватившись за голову.

Осознание того, что его обманули, пришло внезапно и без всякой причины. Наваждение ушло. Глеб со стороны увидел сцену, произошедшую между ним и молодой женщиной с катера. Он, Глеб, добровольно отдал деньги и телефон какой-то продувной бестии.

Деньги – не жалко, не обеднеет, телефон – новый купит, это ерунда! А вот то, что его, сорокалетнего дядьку, обвели вокруг пальца – уже серьезней. Это теперь – факт его биографии.

Теперь Глебу осталось только одно – сидеть в этом дурацком подвале и дожидаться Ивана Павловича с Фридрихом. Расплатиться-то ему нечем!

* * *

– …Мы ведь, Фридрих, практически уже нашли библиотеку Ивана Грозного! Ты про Ивана-то знаешь?

– О да, Иван, жестоки русски цар! Опричних… Иван Грознофф.

– Фридрих, я тебя так уважаю! Поразительная эрудиция… Палыч, согласись, что Фридрих – гений! Не всякий московский школьник свою родную историю знает… Так вот, у Ивана Грозного была уникальная библиотека, и она пропала, значит, после смерти царя… Четыреста лет ее ищут! Большинство историков считает, что она где-то рядом, в кремлевских подземельях… И вот, значит, исследуем однажды мы местность под Боровицкими воротами, и вдруг – дверь! Подводим под дверь небольшую видеокамеру – телеглаз – и что? На мониторе видим сундуки… По описанию, в каких раньше книги хранили. Ну, думаем, нашли библиотеку! И тут, как назло, прорвало трубы. Хлынула вода, нас смыло к чертовой матери, закрутило… Еле выбрались!

– Иохим, ты – герой… – Фридрих пожал Акиму руку.

– Герой! Акиму орден надо, за его подвиги! – взволнованно согласился Иван Павлович. – У нас под ногами, можно сказать, живая история, и только он не ленится заглянуть под землю…

– Хотя, конечно, в тех сундуках и тряпки могли храниться, – сам себе скромно возразил диггер. – Ведь раньше шкафов не было, все добро в сундуки прятали…

– Глеб! Глеб, ты где? – время от времени кричал Иван Павлович.

Они втроем шли вдоль набережной – искали Глеба Мазурова (пошел звонить и не вернулся – не мог же тот исчезнуть просто так!), а заодно слушали лекции именитого диггера. Аким Петров обладал несомненным талантом массовика-затейника – он настолько накрутил своих новых друзей историями о подземельях, что они сами рвались теперь сделать какое-нибудь сенсационное открытие. Ведь под каждым камнем могла скрываться тайна!

Иван Павлович к этому моменту чувствовал необычайный подъем. Он не только мог легко разыскать безответственного Глеба Мазурова, а даже найти библиотеку Ивана Грозного! Как работник издательства и страстный библиофил, Иван Павлович чувствовал, что просто обязан это сделать – вернуть народу утраченные ценности. Пожалуй, программа-максимум – поиск библиотеки – даже важнее, чем поиски переводчика…

– Ак… Акимушка, так ты говоришь, тут, под Солнечным островом, твои диггеры и не смотрели еще толком?

– О да, тут мы только начали составлять карту подземных мест…

– Если библиотека – не под Боровицким холмом, а – здесь? Ну не стал бы Иван Грозный, умный человек, так близко к Кремлю закапывать ценные книги… Это слишком просто. А спрятать книги подальше от центра – верх мудрости…

Они свернули на одну из улочек, расчищенных под строительство. Солнце уже село, но августовский вечер был прозрачен, воздух словно светился…

– Глеб! Гле-э-эб! – заорал Фридрих Бергер.

– Во… – Диггер копнул ботинком песок. Показались кирпичи. – Видели? Старинная кладка. Тут, говорят, церковь раньше была.

– Кирхен? – метнулся к ним Фридрих. – Иван Грознофф был очень религиозный человек, много молиться… – опять показал свою эрудицию Фридрих. Сосредоточенно сопя, он опустился на корточки и принялся ладонями копать песок, обнажая кирпичи. – Библиотик – здесь, я чувствую.

– Точно, – потрясенно произнес Иван Павлович. – Ик… и я это чувствую! – Он отступил на шаг назад и споткнулся о край канализационного колодца. – Упс… Чуть не это… Фридрих! Фридрих, брось копать, мы до подземелья быстрей можем добраться! – Ивана Павловича вдруг посетило очередное озарение. – Нам – сюда. – Он указал на колодец.

– Палыч, ты тоже есть гений! – восхитился Фридрих и принялся помогать руководителю отдела иностранной литературы. Поднатужившись, они сдвинули крышку канализационного люка.

– Ребята, что это вы делаете? – побледнел Аким Петров.

– Как что? Ищем библиотик!

– Акимушка, ты это… веди нас! Аки… аки Вергилий! – страстно произнес Иван Павлович.

Диггер Аким Петров возмутился – он собирался провести пешеходную экскурсию по Солнечному острову, чтобы поразить этого иностранца, Бергера, своими знаниями старины, но лезть сейчас под землю…

– Ребята, вы обалдели! Вечер, а у нас нет ни оборудования, ни спецодежды, ни страховки… Фонаря – и то нет!

Диггер не знал, что с немецким писателем спорить бесполезно.

Фридрих Бергер, пыхтя, принялся первым спускаться по лестнице в колодец.

– Свет истины – он скрываться во тьме… Фораус, нах унтен! Вперед! Вниз!

– Фридрих, ты чего?! Палыч, скажи ему! Это ж самоубийство!.. – еще сильнее запаниковал Петров.

– Книга – это самое сак… самое сакральное изобретение человечества! – с укоризной произнес Иван Павлович и полез вслед за Фридрихом вниз. – Мы, Акимушка, должны найти библиотеку Ивана Грозного и отдать ее народу. У нас, Акимушка, самый читающий народ в мире…

Иван Павлович уже наполовину был в колодце.

Бульк! – вдруг раздалось снизу.

– Что это было? – с удивлением спросил руководитель отдела иностранной литературы. – Фридрих, Фридрих, ну как там? Ты что-нибудь нашел?

Снизу раздалось чавканье, и Фридрих произнес что-то по-немецки. Какую-то короткую и очень емкую фразу.

«Жалко, Глеба с нами нет… Он бы перевел! Но он куда-то сбежал, переводчик наш. И это очень плохо его характеризует как человека!» – с огорчением подумал Иван Павлович, держась за холодные скользкие ступени.

– Фридрих! С вами все в порядке?

Ответом была немецкая речь, из которой Иван Павлович понял только одно слово – «муттер».

– Вылазь! Все вылазьте! – плачущим голосом закричал Аким Петров.

Диггер схватил Ивана Павловича за воротник стильного летнего пиджака из хлопка, с силой потянул на себя, Иван Павлович стал вынужденно перебирать ногами, ища точку опоры, подошвы его ботинок заскользили по ступеням лестницы.

Как так произошло, что он сорвался с лестницы и упал на дно колодца, Иван Павлович не понял. Но он тем не менее лежал на мягкой, пружинящей грязи. Рядом чертыхался Аким Петров. Наверное, Петрова утянуло вслед за ним.

Потом вспыхнул огонек – это чиркнул зажигалкой Фридрих Бергер.

Иван Павлович увидел, что они, все втроем, оказались на дне канализационного колодца. Сверху, высоко, было августовское вечернее небо, и краешек полной луны плыл среди серебристых облаков.

– До лестницы не дотянуться, – убитым голосом произнес Петров. – Вот влипли…

– Влипли, – сказал Иван Павлович, чувствуя, как потяжелел его летний итальянский пиджак из хлопка, пропитавшись грязью. И пахло тут… Буквально влипли!..

– Ау! – заорал Фридрих трагически-мощно, с какими-то вагнеровскими модуляциями в голосе. – Хелфен! Помогите!

От падения Иван Павлович начал стремительно трезветь.

«Господи… – подумал он с ужасом. – Как же так получилось, что я, приличный, нормальный человек, вдруг оказался здесь, в этой клоаке? Причем заметь, господи, – по своей доброй воле! Какая такая сила занесла меня сюда?.. И, что хуже всего, я позволил Фридриху Бергеру, мировой знаменитости, тоже оказаться в этой грязной западне… Мы попали на самое дно московской жизни!»

Иван Павлович готов был рвать на себе волосы от отчаяния – конечно, если бы они у него росли на голове.

«С какого момента я потерял контроль над ситуацией? Как так получилось?» – лихорадочно размышлял Иван Павлович. И пришел к выводу, что все пошло наперекосяк с того самого момента, когда Глеб Мазуров предложил им с Фридрихом покинуть машину.

Глеб – чудовище с холодными рыбьими глазами. Бессердечный монстр. Невозмутимый, равнодушный, безжалостный. Взял да и сбежал от них с Фридрихом, даже не предупредив! И как только его терпит бедняжка-жена? Двадцать лет терпит… Памятник надо его Ниночке!

– Ау-у-у! – подвывал Фридрих.

В этот момент небо померкло – кто-то склонился над колодцем:

– Кто тут? Кто орет?

Судя по начальственному, свирепому басу – это был доблестный представитель правоохранительных органов.

– Мы здесь! – отозвался Иван Павлович. – Вытащите нас, пожалуйста!

В колодец посветили фонарем.

Иван Павлович зажмурился – но перед тем успел разглядеть, что Фридрих и Петров, стоявшие рядом, были с ног до головы испачканы грязью. Он, наверное, выглядел не лучше… да, вот это скандал.

– Кто это – мы? – сурово вопросил бас.

Иван Павлович хотел поведать человеку сверху, что они интеллигентные люди, решили отыскать библиотеку Ивана Грозного, не рассчитали своих сил, и вот…

– Кто – мы? – сатанея, рявкнул голос. – Ну?!

Отвечать следовало незамедлительно.

– Мы – библиофилы! – с достоинством крикнул Иван Павлович, вложив в этот краткий ответ всю возможную информацию.

Повисла тишина. Потом голос проорал куда-то в сторону:

– Зайцев, Голобородько – ко мне! Вытаскивайте их. Извращенцы там засели. Сами признались. Давайте тащите их, и быстрее в отделение!

* * *

Прошел час, потом другой. Окончательно стало ясно, что Ряпушкина с Бергером ждать бесполезно.

Позвонить им Глеб не мог, даже со стационарного телефона кафе – номеров он все равно не помнил. Да и у Ивана Павловича вроде тоже телефона при себе не было…

Позвонить еще кому-то из знакомых, попросить подвезти денег? Поговорить с администрацией кафе – так и так, дескать, небольшое недоразумение… Глеба поймут, наверняка пойдут навстречу (тем более что немецкого классика тут все признали). Но это и плохо, что признали.

Н-да, очень уж неприятный скандал может получиться… из тех, которые даже Фридрих не любит. Одно дело – эпатировать публику старушечьими кофтами и крайне левыми взглядами, другое – элементарно не заплатить по счету. Рисковать репутацией Бергера, репутацией издательства – Глеб не мог. И своей репутацией – «ой, люди добрые, меня одна аферистка вокруг пальца обвела, все денежки выцыганила…». Нет уж, лучше самому решить этот вопрос, не привлекая ни администрацию кафе, ни других сторонних людей. А с Ряпушкиным потом можно разобраться. Куда они, кстати, пропали с Бергером? Может, Грачеву все-таки удалось проехать на остров и он увез их?.. Если бы Глеб не позволил аферистке заморочить себе голову, он бы сейчас не оказался в таком положении, да еще без денег и сотового…

– Ваш счет. – Официант положил на край стола кожаную папочку. – Заведение закрывается.

Глеб заглянул в папочку. «О-о… Ровно двадцать тысяч! Это что, насмешка судьбы?»

– Послушайте, у меня сейчас нет денег, – сказал он. – Судя по всему, я разминулся с друзьями. Давайте я вам что-нибудь оставлю в залог, а завтра подвезу денег.

Глаза у официанта стали возмущенно округляться.

Глеб быстро снял с руки часы:

– «Лонжин», настоящие. Не копия.

Часы были подарком Нины, и стоили… ну, раз в десять больше той суммы, что стояла в счете. Конечно, не самая роскошная модель у «Лонжин», из простеньких, но весьма приличная.

Официант повертел часы на ладони. Взгляд у него был цепкий, серьезный – взгляд знатока (нынче все, живущие в Москве, стали разбираться в часах, одежде, марках машин – даже те, кто едва сводил концы с концами).

Официант, хищно улыбнувшись, сказал:

– Если вы не подвезете денег, я часы себе оставлю.

– Я привезу, – твердо произнес Глеб. – Вы только расписку напишите, что я вам их отдал на хранение.

…Через пять минут Глеб уже шел вдоль набережной, по направлению к метро. Конечно, быстрее было бы уплыть на катере, но движение по воде уже прекратилось. Час-то поздний! Алкоголь от быстрой ходьбы практически выветрился из головы, но душевное состояние продолжало оставаться скверным.

Глеб переживал не из-за часов… Часы он себе вернет. Из горла у того официанта вырвет, если тот попытается их присвоить себе.

Глеб сейчас переживал – глобально. Жить в мире, где существуют особы, подобные Евгении, – коварные, корыстные, лживые, мелочные, манерные, – противно. Она ведь, чтобы обобрать Глеба, сразу нашла его слабое место. Надавила на больную мозоль.

Дети!

«У меня украли сына, я так переживаю…» Ловкая манипуляторша.

Глебу было стыдно за то, что Евгения ему понравилась, что он, чего греха таить, почти влюбился в нее.

Уж лучше бы Евгения была простой карманницей. Обшарила бы карманы да сбежала бы. Куда честнее, чем весь этот спектакль разыгрывать!

«Это мне наказание. Ничего не бывает просто так… Даже в мыслях нельзя изменять той, с которой прожил полжизни, той, которую любишь больше жизни… Ниночка, рыбка моя. Прости, прости, прости!»

…Свою будущую жену Глеб Мазуров встретил двадцать лет назад, когда только вернулся из армии. Нина была на год старше, училась на экономиста. Скромная, тихая девушка. С трудной судьбой (как не пожалеть!) – родители умерли, Нину класса до восьмого воспитывала тетка в деревне, потом девочка перебралась обратно, в родительскую квартиру, и жила уже одна там. Самостоятельная, разумная. Нина – не красавица, но и дурнушкой ее тоже нельзя было назвать: круглое личико, губы чуть узковаты, но зато – водопад иссиня-черных волос.

Пожалуй, единственным крупным недостатком Нины являлось, если можно так сказать, наличие в подругах некоей Светы Злобиной, бывшей одноклассницы Нины. Света часто заваливалась к молодой паре в гости, совала нос куда не следует… Света терпеть не могла Глеба, равно как и весь мужской пол, и потому постоянно пилила подругу: «Нина, брось его, зачем ты с ним связалась, все мужики сволочи, одной жить лучше!»

Но Глеб научился мириться с частыми визитами Светы. (Кстати, Светка так и осталась старой девой, мужа себе не нашла. Оно и неудивительно – характер у нее был скверный, под стать фамилии, а внешность ее… выглядела она примерно так, как Надежда Константиновна Крупская, причем не в самые лучшие свои годы. За единственным исключением – Света не страдала базедовой болезнью.)

Итак, брак Глеба и Нины, хоть и заключенный по любви, был все равно скороспелым. У Глеба все приятели, вернувшиеся из армии, быстро женились, но и развелись так же быстро – все. В те времена ранние браки еще считались нормой. Кроме того, одновременно с женитьбой Глеб поступил в институт. А какой из студента муж? Тут даже на большой любви долго не проживешь: ни денег, ни свободного времени… Какая еще семья?!

И в довершение всего Глеб увлекся подругой жены. Не Светкой, нет, упаси бог… Однажды к Нине приехала из Питера ее подруга детства, Катенька, – хрупкая, изящная ученица хореографического училища, – вот между ней и Глебом пробежала искра.

На третий день пребывания Катеньки в их доме (гостиницы – удовольствие дорогое) как-то так получилось, что Глеб поцеловал эту самую Катеньку. На маленькой кухне, где очень непросто было разойтись, не прикоснувшись друг к другу, даже людям с астеническим телосложением… Катенька ответила на поцелуй немедленно и с таким энтузиазмом отличницы…

Неожиданно появилась Нина – она вернулась из института, тихо открыв дверь своим ключом. Сразу же отправилась на кухню готовить ужин – и увидела пикантную сцену. Дальше поцелуев у Глеба с Катенькой не зашло, но, если бы Нина задержалась в своем институте еще минут на десять, зашло бы, сто процентов.

Глеб был нормальным молодым мужчиной, Катенька – нормальной молодой женщиной… Обычное дело, все через это проходят. Без измен ни один брак не обходится, даже самый идеальный. Но с Ниной, когда она увидела Глеба, обнимающего Катеньку, случился обморок: она, не сказав ни слова, покачнулась, завела глаза под потолок и стала падать. Глеб не успел подхватить жену – та виском ударилась о край раковины, брызнула кровь… В сознание молодая жена пришла не сразу. Вызвали «Скорую», врачи нашли у Нины сотрясение мозга, отвезли в больницу, зашили ссадину на виске.

«Еще ударилась бы она чуть левее, на полсантиметра всего, – остались бы без жены. Височная кость тонкая, – сказал Глебу врач в больнице. – Эх, молодежь… Вот ты, парень, зачем женился? Не нагулялся еще? Ну и гулял бы себе дальше! Выбрал бы раз и навсегда – либо гулянки, либо семейная жизнь!»

Эти слова очень сильно подействовали на Глеба. Он до того особо не думал, чего он хочет от жизни, – просто плыл по течению. Но с этого момента решил – останется с Ниной. Будет верен ей. Плевать на инстинкты, на пустые разговоры о том, что мужчина не способен хранить верность одной-единственной женщине… Он, Глеб Мазуров, – способен.

Его неверность чуть не убила Нину. Глеб, уже потом, глядя на других женщин, всегда вспоминал тот день, когда в коридоре накручивал диск старого телефона, вызывая «Скорую». Рядом бурно рыдала Катенька, все твердила, что она ни в чем не виновата, что не хотела и т. д. и т. п. Потом Глеб снова прибежал на кухню и увидел лежащую на полу жену, все еще без сознания. Бледное, неподвижное лицо Нины было в крови, дыхания не слышно… Он, Глеб, чуть не убил ее. Полсантиметра до смерти.

Разве верность – такое серьезное испытание, что он его не выдержит?

Разве инстинкты – сильнее любви?

И вот результат – Глеб Мазуров за двадцать лет супружеской жизни ни разу не изменил жене. Да, появлялись иногда на горизонте красивые женщины, которые проявляли к нему явный интерес… были и ситуации – такие, особые… но ни разу Глеб не воспользовался случаем, ни разу не ответил на чей-то заинтересованный взгляд. Глеб, как мужчина, умер для мира – в тот самый день, когда по его вине чуть не погибла Нина.

Зато Глеб Мазуров родился как муж Нины, как возлюбленный одной-единственной… Он не бравировал и не хвастался своей верностью, но он также и не скрывал ее, эту верность, – например, в мужских компаниях, когда велись самые откровенные разговоры за бутылочкой пива… «Да, ребята, я ни разу не изменил Нине». – «За столько лет – ни разу?! Мазуров, ты даешь! Кремень…»

Он был самим собой – таким, как есть.

А тогда, двадцать лет назад, когда Нину, бледную, заплаканную, с повязкой на голове, отпустили через пару часов домой из больницы, он обещал ей, что – никогда больше. Никаких Катенек… Собственно, и с Катенькой ничего такого еще не успело произойти. Ревновать не к чему, любимая. «Прям! Да кто этим мужикам поверит! – бушевала Света, немедленно примчавшаяся поддержать подругу в трудной ситуации. – Гони его, Нинка, в шею! Они все – кобели! Их уже не переделать!»

«А я ему верю, Света!» – вдруг сказала Нина и протянула Глебу руку.

«А почему ты в обморок упала? Такой шок был? А вдруг ты чем-то больна? Просто так люди в обморок не падают! Нет-нет, не просто так, – тут же поправился он. – То, что я сделал, – отвратительно, но все равно как-то странно… Обморок – это серьезно! – Глеб обнял Нину. – Послушай, может, тебе еще надо провериться, у другого врача?»

«Пожалуй, да, – кивнула жена. – Если честно, то у меня иногда какой-то шум в ушах… и тут колет, – она указала на сердце. – Я не сказала об этом доктору в больнице, а, наверное, следовало бы…»

«Вот! – завопила Света Злобина. – Нинка вся больная, а ты ее окончательно на тот свет отправить хочешь! Негодяй ты, Мазуров! Убийца!»

Света напрасно подзуживала подругу – Нина простила Глеба. А потом действительно обнаружилось, что она больна. Сердце, сосуды, проблемы по женской части… нет, инвалидом Нина не была, но с тех пор не вылезала от докторов.

И как Глеб мог обманывать несчастную, больную женщину? Он и не мог. Он жил только для Нины. Спустя несколько лет, когда Глеб уже работал (Нина так и не смогла окончить институт, сидела дома), выяснилось еще, что, скорее всего, Нина не может иметь детей. Нет, шанс был, но довольно призрачный… Нина держалась. Она мужественно продолжала ходить по врачам, а результата – никакого…

Глеб же к тому моменту хотел детей, очень хотел. Но если не судьба?

Год назад, когда Нине исполнилось сорок, Глеб дал себе слово: как бы он ни мечтал о ребенке, он никогда не оставит жену. Он будет рядом с Ниной до самой смерти. Он переживет. Он сможет. Он любит Нину – ведь та всю свою жизнь отдала ему…

…Глеб вернулся домой во втором часу ночи.

Он с таким исступлением думал о Нине, так корил себя за то, что на какое-то время потерял голову, болтая с этой аферисткой, как ее там… Евгенией, Женькой… Женькой Золотой Ручкой, – что всю ночь ворочался с боку на бок, точно на сковородке.

Под самое утро Глеб решил ехать на дачу – сейчас, немедленно. Ему невыносимо хотелось увидеть Нину. Позвонить ей, предупредить, что едет? Нет, не стоит – еще очень рано, она, наверное, спит…

Подобных эскапад – приехать без предупреждения, устроить сюрприз, выпрыгнуть из-за угла с букетом цветов и прочее – Глеб не позволял себе никогда. Никаких резких, неожиданных движений, поступков, порывов. У Нины было слабое сердце – когда-то, давно, она договорилась с мужем на этот счет. Кроме того, у Нины имелись проблемы со сном. Она спала плохо, а если уж просыпалась среди ночи – то больше не могла заснуть. Глеб во сне ворочался, иногда храпел, вставал – чтобы попить водички, если перебрал накануне… Поэтому не дать Нине лишний раз выспаться – жестоко.

Но сегодня Глеб все продумал – он не будет ей звонить, поскольку, скорее всего, она еще спит, а приедет на дачу и там тихонько дождется пробуждения жены. Потом проведет с ней рядом целый день, а вечером вернется в Москву…

Глеб умылся, побрился, сел в машину – благо алкоголь из крови уже выветрился.

Грядущий день у него был свободным, у Фридриха намечались съемки в студии – большое интервью для российских читателей, с переводом очередного романа тоже можно было не торопиться – сроки еще позволяли… «А за часами съезжу вечером. Никуда они не денутся! Нине скажу, что часы забыл дома, в Москве… Она поверит – знает, что я товарищ рассеянный, часто что-то забываю. Главное – увидеть ее поскорее!»

Здесь надо заметить, что Нина, слабая здоровьем, большую часть лета проводила на даче. Врачи рекомендовали ей свежий воздух. Глеб тоже мог жить на даче, с Ниной рядом (какая разница, где сидеть за компьютером – в городской квартире или за городом), но не хотел лишний раз обременять жену своим присутствием – ведь тогда Нина была вынуждена стоять у плиты, хлопотать по хозяйству, слушать его храп, а потом, не выспавшись, снова вставать к плите… И как следствие – у нее начинала кружиться голова, скакало давление. А ведь бесполезно говорить: «Приляг, Ниночка, я все сделаю сам!»

…Около восьми утра Глеб уже ехал по территории коттеджного поселка, где располагалась и их с Ниной дача. Дорога была едва видна – над землей стелился туман, и солнце с трудом пробивалось сквозь дымку.

Глеб думал о Нине. Вернее, не думал, а представлял ее в самых разных ситуациях – как она ходит, улыбается, лежит на диване с книгой… Или сидит на веранде, раскладывая за столом пасьянс, время от времени отгоняя рукой комаров… Ее волосы черной волной рассыпаны по плечам, укутанным пледом, лицо – белое-белое, без единой морщинки, с идеально ровной кожей…

Она вся была розово-белой, мраморной. Чуть тяжеловатая красота древних богинь. Спокойные, плавные движения. Спокойный голос, чуть с хрипотцой: «Глеб, ты приехал!» – так скажет она, когда увидит Глеба.

«Прости, не позвонил… Но у меня украли телефон, можешь себе представить?»

«Могу. Как у тебя голову еще не украли! Рассеянный, с улицы Бассейной… Ты пил?» – строго.

Нина всегда все замечает, всегда чувствует его настроение. Они – единое целое, у них одно сердце на двоих. Срослись намертво – только разрубить можно, с кровью…

«Немного».

«Ну да… Немного! Вон, мешки под глазами. Совсем опух от пьянства. Обещай, что больше не будешь!»

«Обещаю».

«Ты врешь!» Она засмеется, безнадежно махнет рукой.

«Ты лучше всех. Я люблю тебя. Только тебя…»

– Только тебя… – шепотом повторил Глеб, подъезжая к высокому кирпичному забору, которым была окружена его дача.

Машину он оставил у ворот – потом загонит в гараж, когда Нина проснется, ни к чему сейчас шуметь… Через узкую дверь в воротах Глеб вошел в сад.

И здесь между деревьев плыл туман, пахло сыростью. Розы на клумбе еще цвели – огромные, пунцовые… Но под ними на земле уже были рассыпаны опавшие лепестки. Скоро осень.

Высокий забор надежно скрывал сад от посторонних глаз. С соседями Мазуровы не дружили – слева была дача одной старухи, генеральской вдовы, терзаемой злой тоской по прошлому, справа – набегами жила семейная пара, Астафьевы, – люди шумные и бесцеремонные. Нина терпеть не могла старуху, с Астафьевыми тоже давно разругалась (что за мода – устраивать пикники с музыкой аж до самого рассвета!), а Глеб еще продолжал с ними здороваться, но старался не делать это при Нине.

Сейчас со двора Астафьевых не доносилось ни одного звука – наверное, соседей не было на даче, или они тоже спали.

Глеб по асфальтовой дорожке направился к веранде, то ли наслаждаясь, то ли томясь этой густой, прохладной тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы…

«Нина. Ниночка… Я здесь».

Вот и окно, за которым была спальня. В доме темно, шторы задернуты кисеей, окно плотно закрыто.

Окно – закрыто?

В первый момент Глеб как-то пропустил это обстоятельство, а потом удивился. Нина никогда не спала с закрытыми окнами – ей вечно не хватало свежего воздуха. Одышка. Впрочем, и бодрствуя, Нина окон тоже не закрывала.

Странно.

Глеб уже не думал о том, разбудит он жену или нет.

Подошел к входной двери – закрыта. Снаружи висел тяжелый вычурный замок.

– Опаньки… – растерянно пробормотал Глеб.

Он достал из кармана ключ (слава богу, что с ключами он никогда не расставался), открыл замок, вошел в дом. Тишина, древесный запах, перемешанный со слабым ароматом трав – Нина любила сухоцветы.

На всякий случай Глеб обошел весь дом, залез зачем-то на чердак… Заглянул в гараж (пустой, машины Нины там не оказалось), обшарил сад.

Нины не было.

«Она уехала! Но почему не позвонила? Как это почему? Мобильник-то у меня увели! Хотя Нина могла оставить сообщение на городском телефоне!» Потом Глеб попытался вспомнить, когда Нина обещала приехать в город. Кажется, в ближайшие несколько дней – точно не собиралась.

Ей стало плохо и она поехала к доктору? Но как в таком случае Нина рискнула сесть за руль?

Глеб еще раз обошел дом. Порядок, чистота. Хотя на комоде лежал легкий слой пыли – что очень нехарактерно для Нины, она убиралась каждый день.

Глеб зашел в спальню – аккуратно застеленная постель, ровно натянутое покрывало, край бахромы на нем строго параллелен полу. Не пахло здесь и «Шанелью номер пять» – любимыми духами Нины, которыми она поливала себя постоянно.

И порядок, и пыль, и холодный, неживой какой-то воздух – все говорило о том, что дом пустовал довольно давно. По крайней мере, несколько дней… А это странно – ведь Глеб говорил с женой буквально вчера. Нина находилась на даче, жаловалась по телефону, что плохо спала, просила его предупредить заранее о своем приезде… Что еще? Да вроде ничего.

Дикость какая-то. Ее похитили несколько дней назад, а вчера заставили позвонить, солгать мужу? Зачем? Бред… Но ведь никаких следов похищения! И, если вспомнить, голос у Нины был совершенно нормальный, утомленно-нежный – ни тревоги, ни беспокойства в нем не замечалось. Пожалуй, даже капризно-раздраженный слегка…

Беспокоиться не имело смысла. Наверное, они просто разминулись с женой. Ну а пыль… Ерунда. Пыль может за пару часов накопиться. И флакон любимых духов – внезапно закончиться. Но в любом случае стоит позвонить Нине.

«Мобильника-то нет!» – с досадой опять напомнил себе Глеб. Делать нечего – он отправился к Астафьевым. Уж номер телефона жены Глеб знал наизусть.

…Глеб нажал на кнопку звонка.

Минут через пять дверь в воротах соседского дома распахнулась – на пороге стоял Астафьев – парень лет тридцати, упитанный и добродушный. Сонно моргал глазами.

– Здрась…

– Олег, здравствуйте… Извините, что разбудил. Я… у меня телефона нет, а надо позвонить, срочно.

Астафьев потер глаза. Потом изрек:

– Вы проходите… Сейчас телефон дам.

Глеб шел за ним по двору к дому и удивленно думал: «А он неплохой мужик… Нормальный! Не спрашивает ни о чем, за телефоном вон отправился… Хороший сосед. И чего Нина на них злится?»

– Вот, пожалуйста, звоните. Телефон здесь оставьте, на скамейке, ладно? И ворота захлопните, там английский замок. А я досыпать пошел…

Сосед скрылся в доме, а Глеб остался в чужом саду один, с мобильным.

Набрал номер Нины, внутренне содрогаясь – а ну как не ответит?!

– Алло? – Сонный, недовольный голос жены. – Алло! Кто это?

«Жива! Здорова! С ней все в порядке!» – возликовал Глеб.

– Нина, Ниночка… Это я!

– Глеб? А почему номер какой-то незнакомый определился? – удивленно спросила жена.

Глеб хотел ответить, что это мобильник соседей по даче, но потом спохватился – ни к чему Нине знать, что он ходил к Астафьевым.

– Ниночка, я свой потерял, вот, пришлось по чужому телефону… Как ты?

– Голова болит. И сердце. Но это ерунда, я привыкла. Не сильно болит… Совсем немного!

– Ты хорошо спала? – осторожно спросил Глеб.

– Ужасно. Эти Астафьевы всю ночь шумели…

– А теперь? – растерянно спросил Глеб.

– Теперь они заснули, утихомирились. Таблетку только что выпила – тут ты звонишь…

У Глеба возникло чувство, что он находится в каком-то ином измерении. Кто он, где он на самом деле, где Нина?.. Кажется, она говорит о том, что на даче… А как она может быть на даче, когда ее там нет? Это он, Глеб, на даче!

Кто из них бредит – он или Нина?.. Или она шутит?..

– Глеб, ты пил? – строго спросила Нина.

– Нет. То есть да…

– То-то я смотрю, чудной ты какой-то! – недовольно произнесла она. – Этот Бергер… Всю ночь с ним пили?

– Да.

– Ложись. Мне не звони, не приезжай. Завтра созвонимся. Все, пока…

– Нина! Нина, стой!

– Что еще?

– Нина, как у вас погода?

– У нас? У нас солнышко. А в Москве как?

– Тоже… солнышко.

– И слава богу. Ну все, пока. Целую, – почти ласково ответила Нина, и в трубке зазвучали короткие гудки. Глеб нажал на кнопку отбоя, положил телефон на скамейку и направился восвояси. Потрясенный и растерянный.

На всякий случай Глеб еще раз обошел дом. Никого. Пусто, тихо… Он один бродит по даче. А где тогда Нина?

«Может, у меня белая горячка?» Глеб пощупал лоб, подошел к зеркалу. Оно отразило чье-то помятое, незнакомое лицо. Он высунул язык. Язык был желтый, обложной.

Он, Глеб Мазуров, конечно, выглядел скверно, этого отрицать нельзя. Но он пока еще был в своем уме.

Нина думала, что Глеб сейчас в Москве. И сказала – у нас сейчас солнышко… У нас – в смысле на даче. Но ее тут не было!

– Нина соврала… Зачем?

Любой нормальный муж сразу бы заподозрил свою жену в неверности. Но не Глеб. Представить, чтобы Нина гуляла где-то по ночам, – невозможно. Нина была спокойной, рассудительной женщиной, вообще несклонной к авантюрам. В ее жизни было всего двое мужчин: первая любовь – какой-то там школьный друг, тыщу лет назад, и он, Глеб.

«Где же она сейчас находится?» – задумался Глеб.

На даче жены не было. Дома, в Москве, – тоже.

«Светка Злобина! Она у Светки, точно!» – озарило Глеба. Когда он наконец догадался, где может скрываться Нина, то возник новый вопрос – зачем жене понадобилось врать ему сейчас, что она на даче, а не у Светки?

Глеб, конечно, не любил Светку Злобину. Терпел эту особу с трудом, да, это точно, но никогда, никогда не препятствовал общению Нины со Светкой. Пусть Нина ходит к Светке в гости, пусть Светка огородным пугалом торчит у них, Мазуровых, на кухне и почем зря честит Глеба, мужчин, женщин, детей – всех людей скопом, политику, моду, телевидение…

Глеб никогда не покушался на личное пространство своей жены, он уважал его. Поэтому Нина в любой момент могла спокойно признаться – да, милый, я у Светы сейчас в гостях – и Глеб ей бы слова поперек не сказал…

Но она не призналась. И тем не менее Нина могла находиться только у Светы. Точно-точно… А у кого еще, других близких подруг у жены не имелось. Родни, кстати, у Нины тоже не было, кроме тетки, живущей под Ростовом Великим… (Скрывать визит к родной тетке, заменившей Нине мать, – вообще абсурд!)

Но зачем эта таинственность?!. Нина – больная женщина, она постоянно на лекарствах, она в любой момент могла… умереть. Нина не имеет права прятаться от мужа… Мало ли что случится!

Когда Глеб вспомнил о болезнях жены, то волей-неволей в голову ему пришла одна мысль, неприятная, страшная.

А что, если врачи поставили Нине новый диагноз? Сказали ей – а вам, милочка, недолго осталось, крепитесь. И Нина решила окончательно подтвердить этот диагноз – например, у других врачей. А для этого ей пришлось остановиться у Светки, дабы он, Глеб, ни о чем пока не догадывался… Они, двадцать лет прожившие бок о бок, кожей срослись, читали друг у друга по лицам! Нина решила не тревожить мужа раньше времени.

Если вспомнить, Нина не очень-то любила распространяться о своих болячках. Да, она часто ходила по врачам, пила много лекарств, нередко ощущала приступы дурноты, слабости, ее время от времени мучили боли – но Нина старалась не заострять на этом внимание.

Есть больные, которые с утра до вечера соловьем разливаются – рассказывают о своих болячках, о докторах, у которых лечатся… Нина – не такая. Она мужественно держалась, терпела боль и недомогания, своими проблемами Глеба старалась не грузить. Говорила сдержанно – голова болит. Сердце. Живот. Но никогда не расписывала свои недомогания в подробностях. Иногда просила о каких-то мелочах – подвезти до поликлиники, увезти, достать в такой-то аптеке такое-то лекарство… Несколько раз Глеб ездил в Подмосковье за барсучьим жиром. Но и только.

А когда Глеб пытался поговорить с ней на эту тему («Может, за границу поедем лечиться? Может, сменим поликлинику? Может, в следующий раз я с тобой к доктору пойду? Может, открыли новый способ лечения, новое лекарство – давай, я поспрашиваю, давай узнаю?..») в страстной надежде, что жена вылечится, выздоровеет и даже родит, Нина только отшучивалась.

И просила не вникать в ее дела – поскольку ей, например, неприятно было распространяться о гинекологических тонкостях, даже перед собственным мужем. «Милый, я все знаю, все понимаю о своих недугах не хуже дипломированного медика, на месте не стою, сама в вечном поиске… Ну что, я тебе сейчас о лапароскопии должна рассказать? Брось… Такие рассказы мужчинам счастья не прибавляют!»

Слово «лапароскопия» действовало на Глеба угнетающе. Вообще каждый раз, когда при нем произносили медицинские термины, ему становилось тошно. Он-то сам никогда ничем не болел, даже простужался редко, с врачами контактировал только во время профилактических медосмотров. Ни аллергии, ни хронического насморка… Рук-ног (тьфу-тьфу-тьфу!) ни разу не ломал. Головой ни обо что не бился сильно. Грибами и испорченными консервами не травился.

Итак, Глеб, в отличие от Нины, был абсолютно здоров, и единственное, на что он мог пожаловаться, – это на похмельный синдром, который иногда у него случался, если накануне приходилось перебрать лишнего… Поэтому он, как среднестатистический здоровый мужчина, в медицине не разбирался вообще. Обо всяких врачебных делах он знал только из лаконичных рассказов жены.

«Голова болит. И сердце!» – вырвалось сегодня у Нины в телефонном разговоре.

Это была ее привычная жалоба. Если бы Глеб захотел подробностей (как болит, где, лечится ли это?), то Нина, как всегда, отшутилась бы, перевела разговор на другую тему. Такое уже было, и не раз…

«Почему Нина все время пытается оградить меня от плохого, не дает помочь ей? Чего она боится? Я ведь способен поддержать ее, пройти вместе с ней этот тяжелый путь… Наверное, она видит, как я отношусь к докторам и медицине, но это же не значит, что я не способен быть рядом с ней во время лечения!»

Желание Нины оградить Глеба от того, чтобы он вник в ее медицинские проблемы, – похвально и трогательно. Редкие из жен ведут себя столь самоотверженно и мудро. «Но, блин, не доводить же все до абсурда! – вдруг взбесился Глеб. – Эта ее скрытность… Неужели Нинка меня совсем за слабака считает?! Все, пора с этим кончать… И я тоже хорош… Надо было раньше со всем этим разобраться! Сейчас поеду к Светке, найду там Нину и скажу ей: «Нина, ничего от меня не скрывай. Говори, как есть. Теперь ты по врачам будешь только со мной ходить!»

Глеб сел в машину и направился снова в город.

По дороге ему в голову пришла очередная мысль: возможно, ситуация со здоровьем у Нины не так страшна. Просто она, наверное, отважилась на какую-нибудь зверскую операцию – ради того, чтобы у них с Глебом наконец родился ребенок. И чтобы не расстраивать мужа кровавыми подробностями, решила этот факт скрыть.

«Дурочка! Идет на пытки, лишь бы угодить мне… Ох, какая дурочка… К черту детей. Так ей и скажу. Проживем без них. Сироту из детского дома возьмем, если ей так приспичило…» От раздражения и нежности к жене Глеба буквально трясло, ему не терпелось увидеть Нину. Он уже не помнил ни о чем другом.

…Света Злобина жила в большом многоквартирном доме, в одном из новых районов Москвы – как раз по пути.

Глеб слегка заплутал среди одинаковых кварталов (он с Ниной был в гостях у Светы всего пару раз), но потом увидел небольшую церковку, выкрашенную в ярко-малиновый цвет, – она являлась ориентиром… Значит, здесь.

Также по памяти Глеб нашел подъезд, поднялся на последний этаж. Слева… да, вот эта дверь слева – Светкина.

Глеб нажал на звонок, прислушиваясь к звукам изнутри. Тишина, потом шарканье.

– Кто там? – спросил дребезжащий старческий голос. И это несмотря на то что в двери был просверлен «глазок»… «А, ну да, у Светки же мать есть, совсем древняя старушка…»

– Здравствуйте! – громко произнес Глеб. – Я к вашей дочери, Свете… Меня зовут Глеб.

Тишина. Старушка за дверью словно уснула. Потом загремели замки, и дверь медленно отворилась. На пороге стояла маленькая сухонькая старушка, с нимбом пушистых седых волос, топорщащихся вокруг головы.

– Здравствуйте, э-э… – имени старушки Глеб решительно не помнил. Марь Петровна? Анна Федоровна? – Скажите, а Света дома?

– Вы к Свете? – пожевав губами, дребезжащим голосом произнесла старушка.

– Да, да… Я муж Нины, вы ведь Нину должны знать… Нина тоже у вас?

– Мама, кто там? – из глубин квартиры донесся голос Светки.

Старушка пожевала губами, не в силах ничего ответить. Всякое мыслительное усилие, вероятно, давалось ей с трудом.

Глеб, уже достаточно взвинченный для того, чтобы соблюдать хорошие манеры, нетерпеливо переставил старушку на другое место и прошел в квартиру. Быстро постучал, распахнул дверь, ведущую в комнату Светки…

Света Злобина, в махровом розовом халате, перетянутом поперек туловища поясом, в розовых тапочках с помпонами, поливала из лейки кактусы. Света напоминала сейчас какой-то мультяшный персонаж – розовая, круглая, перетянутая, с мочалкой из тонких светлых волос на голове, в круглых очках а-ля Гарри Поттер… и с этой смешной лейкой в руках, стилизованной под слоненка с хоботом.

У Светы было очень много кактусов, горшки с ними занимали все свободное пространство комнаты… Колючие чудовища стояли на подоконнике, на полках шкафов, теснились на специальных подставках…

Нины в комнате не было.

– Где она? – Глеб в один прыжок подскочил к Свете, схватил ее за плечи. – Говори, где она?!

Светка отреагировала как-то странно – она ни капли не удивилась появлению Глеба… безусловно, была ошарашена, но – никак не удивлена.

– Скотина, что ты делаешь! – Она попыталась ткнуть его лейкой. – Я тебе ничего не скажу!

«Я тебе ничего не скажу!» – вот так сразу, не раздумывая.

В эти мгновения Глеб совершенно отчетливо понял: Светка Злобина в курсе всех дел Нины. Светка покрывает Нину и настроена на глухую оборону. А Нина, возможно, в этот момент в какой-нибудь больнице терпит муки смертные… одна. Самоотверженная, бесстрашная, глупая его жена.

Необходимо срочно вытрясти из Светки правду.

– Нет, ты у меня все скажешь! – взревел Глеб и еще раз тряхнул Свету. Халатик на ней распахнулся. Под халатиком прятался абсолютно круглый, сливочно-белый живот Светы. Над животом – два сливочно-белых полушария размером поменьше, упакованные в ярко-красное кружево. Ниже живота были такие же ярко-красные кружевные панталоны.

На какое-то время Глеб оцепенел. Его сразил этот пунцовый, агрессивный беспредел. Старая дева Светка, оказывается, носила такое белье?..

– Хам! – Света отскочила назад, запахнула халат и завязала пояс в сложный морской узел.

– Света, я все знаю! – мрачно произнес Глеб.

– Скотина… Что ты можешь знать? – с ненавистью произнесла Света, продолжая затягивать узел на халате – так сильно, так туго, что даже косточки на пальцах побелели.

– Все. Я должен срочно увидеть Нину.

– Ха! Опомнился! Увидеть… Тебе, значит, можно, а ей нельзя! – заорала Света.

– Что ей нельзя? – быстро спросил Глеб.

– Кобелина проклятый! Все вы, мужики, такие… Сволочи! Ненавижу!

Глеб вздрогнул. Разговор принимал странный оборот.

– Что ей нельзя, а мне можно? – мрачно произнес Глеб. – Ты хочешь сказать, что у Нины кто-то есть? Да?!

На лице у Светы отразилось смятение, она сделала шаг назад, уперлась спиной в сложную композицию из кактусов, расставленную на фигурном постаменте.

– Ой… Ты спятил. Дебил. Вы все дебилы… Ха-ха… Только одно на уме! – шепотом ответила Света. – Нина – святая женщина! А ты гадости всякие думаешь…

Света Злобина еще никогда не позволяла себе подобных открытых оскорблений в адрес Глеба. Брюзжала – да, кляла весь мужской род – да, но оскорблять в лицо все-таки не решалась.

Глеб схватил Свету за волосы, подтащил ее к себе:

– Что ты себе позволяешь? А?.. Совсем обнаглела. Что ты себе позволяешь? – Он тряхнул ее.

– Пусти! – Лицо Светы исказилось от боли и ненависти. – Как ты смеешь… с женщиной…

– Ты – женщина? Ты?! Ты ведьма – вот кто ты! – засмеялся Глеб. Кажется, он совсем перестал владеть собой. – Быстро говори, где Нина!

– Я тебе ничего не скажу… Можешь пытать меня – все равно ничего не добьешься, – свистящим шепотом, сквозь град слез, произнесла Света.

Глеб отпустил ее, оттолкнул.

– Ты ходила в наш дом двадцать лет. Ты совала нос в наши дела. Ты достала меня. Все, больше ты к нам за порог не перешагнешь. Ни видеть тебя, ни слышать тебя не желаю больше.

– У Нины никого нет. Как ты мог предположить такое… – вытирая слезы, пробормотала Света.

– Тогда где она?

– Не скажу.

– Свет, я тебя как человека прошу, в последний раз…

– Не скажу! Сам спроси…

Глеб улыбнулся:

– Разве она скажет… Почему ты кобелиной меня назвала? Я, Света, ни разу жене не изменил… поди поищи других таких мужей!

– Ты врешь! Ты все врешь! Мужчины все изменяют… они не могут не изменять, – с ненавистью сказала Света. – Так не бывает. Я сама помню – как ты тогда, с этой крысой ободранной… Катькой, что ли… чуть Нинку не убил!

– Это был один-единственный раз. И дальше поцелуев дело не пошло. И вообще… Это когда было-то, а?.. сколько лет назад? Почти двадцать лет!

– Ты все врешь…

– Света… Свет. Вот послушай… я люблю Нину. Я никогда не изменял ей. Я всегда слушался ее… О чем она просила, все делал. Я терпел тебя. И не потому, что я тряпка… Просто я люблю ее больше жизни и хочу, чтобы она была счастлива. Я умереть за нее готов. Ты понимаешь? И ты должна мне сказать, где она сейчас, что она от меня скрывает…

– Но разве ты никогда не думал о других женщинах? Не смотрел на них? – едва слышно спросила Света, поправляя на носу очки.

– Думал. Смотрел! Ты меня и за мысли будешь казнить? – усмехнулся Глеб.

– Нет. Да… Ты все врешь! Ты гулял направо и налево…

– Ну и дура, – со злостью произнес Глеб и вышел из комнаты, едва не сшибив старушку.

Мать Светы, божий одуванчик, подслушивала под дверью.

…Глеб сел в машину, задумался. После визита к Свете Злобиной ему окончательно стало ясно, что у его жены, Нины, есть какая-то тайна.

Причем о том, что она, эта тайна, есть, Глеб узнал совершенно случайно.

«Что делать? Позвонить Нине и напрямую поговорить с ней? Ха… А она скажет? О, женщины, вечно хранят какие-то секреты…»

Он посмотрел на часы. Начало второго.

«А что, если… Ну да, вот с кем следует поговорить!»

Глеб надавил на педаль газа.

* * *

– Светочка, это кто был? – спросила мать, стоя в дверях.

– Никто, – буркнула Света. Она держала в руках сотовый. Уже нашла в строке «поиск» имя Нины, осталось только нажать на кнопку «вызов».

– Как никто… мужчина такой, интересный… – вздохнула мать, сухонькими лапками держась за косяк (у нее в последнее время кружилась голова – давление). – Когда он сказал, что к тебе, Светочка, я не смогла его не пустить. Я была не права? Это приличный мужчина?

– Более чем. – Света смотрела на экран сотового и ничего не видела. – Это муж Нинки.

– Ниночкин муж? А чего он к тебе приходил? – не отставала мать. Света молчала. – А у них с Ниночкой хорошие отношения?

– Более чем, – опять буркнула Света.

– Ниночке повезло. О-очень импозантный мужчина. Вот раньше актер один был, он все белых офицеров в фильмах играл… похож. Только я фамилию этого актера забыла. Но такой ви-идный мужчина, благородный весь, и такой весь… как князь.

– Мам, ты иди, ложись, – устало произнесла Света.

– Да чего ты меня все время укладываешь! – возмутилась мать. – Что я тебе, младенец какой… ты мне вот что скажи. Можно этого князя у Ниночки отбить? А?..

– Мам, у тебя уже, кажется, старческий маразм начался.

– У меня нет маразма, я еще, слава богу, соображаю! – возмутилась мать. – А ты отбей.

– Мам! – Свету вдруг затрясло. Она отбросила телефон. «Не буду ей звонить! Не буду! Сколько можно… Пусть сами разбираются!»

* * *

Глеб вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу. Но перед глазами упорно маячили красные кружевные панталоны Светы Злобиной. Не то чтобы это зрелище сразило его как мужчину, упаси бог… Глеба поразил сам факт того, что Светка – старая дева – оказывается, носила под безразмерными балахонами пятьдесят шестого размера столь разнузданный беспредел. (О личной жизни Светы, вернее о полном отсутствии оной, Глеб знал от Нины.)

Глеб против воли улыбнулся. Он вдруг вспомнил, как в далеком детстве жил у двоюродной бабки Симы в деревне.

Баба Сима ни разу не была замужем и отличалась исключительным, патологическим целомудрием. Всегда выключала телевизор, когда на экране кто-то целовался. Так вот, баба Сима, при всей своей скромности, обожала панталоны веселенькой расцветки с игривым рисунком – то розочки, то ландыши, то яхты, то пальмы, то какие-то залихватские птицы-тройки…

Иногда маленький Глеб забредал на задний двор, где сушились на веревке эти чудеса текстильной промышленности, и с изумлением взирал на них.

Наверное, именно так, странно, опосредованно – через рисунок на панталонах, через кружева – пробивается сквозь броню целомудрия женская натура, романтичная и страстная…

Оказывается, женщина в Светлане Злобиной еще не умерла окончательно. Судя по красным кружевам…

«А что я вообще знаю о женщинах? Да ничего!» – мелькнуло в голове у Глеба. Так получилось, что юность его, бурная и веселая, была очень короткой. Влюблялся, смеялся, гулял – недолго. Через полгода после окончания школы ушел в армию, а как вернулся – стал мужем Нины. И – всё.

В институте еще как-то общался с девицами-однокурсницами, флиртовал, но после истории с Катенькой даже флирт отменился. Потом Глеб работал переводчиком и полностью отгородился от мира… На работу ходить не надо, встречаться с людьми не надо. Сиди себе в кабинете за компьютером и пиши… Он стал одним из лучших переводчиков. По сути, все эти годы он только и делал, что работал. Потому Глеб не знал мира женщин.

«У них у всех есть тайны – у Нины, у Светки, у этой… Женьки Золотой Ручки!»

Хотя почему он считает Евгению аферисткой? Да, она обманом лишила его денег и телефона, но, судя по всему, это не было ее основным ремеслом.

Стоило вспомнить, как она фотографировала – там, на катере, когда плыли вдоль Садовской набережной… Ее одежда, манеры, взгляд… Как она нетерпеливо повязала на голове косынку, убирая мешавшие ей волосы. Она, Евгения, и вправду профессиональный фотограф.

И с Глебом знакомиться она не собиралась.

А подошла потом к нему в кафе потому, что у нее явно что-то случилось – после того, как она сошла с катера. Евгения вытянула у Глеба деньги, телефон… потому что ей надо было. Для чего-то важного, нужного. Там, в кафе, Евгения находилась на взводе, она была готова на все, она не думала о средствах… а только о цели.

Наверное, правда хотела пробиться к сыну и даже воровкой ради этого не побоялась стать!

«Как она бежала там, по ступеням, к набережной… Такое чистое, ясное лицо… Спокойное и печальное. Эти скулы, эта верхняя губа лепестком. Волосы – шелковистые, тяжелые. Маленькая, очень ладная. Талия такая тонкая…»

Глеб поморщился. Он уже почти приехал к месту назначения. Он не хотел думать – ни о Светке Злобиной, ни о Евгении, ни о бабке Симе, ни о прочих женщинах, носивших в себе тайны и загадки. Ему сейчас надо было разгадать одну тайну – тайну его собственной жены.

Глеб припарковал авто у городской поликлиники.

Именно здесь его жена бывала чаще всего. Нередко Глеб подвозил ее сюда («Все, Глеб, спасибо, ты возвращайся, не жди!»), нередко встречал («Ой, столько времени просидела в очереди!»), несколько раз приезжал один и по просьбе Нины записывал ее к различным специалистам – то к отоларингологу, то к невропатологу, то еще к кому («Глеб, ты не перепутай, напиши наш домашний адрес в журнале записей полностью, без сокращений – иначе они карту не найдут!» – напутствие).

Нина ходила и в другие поликлиники, к другим врачам, но районную поликлинику она посещала чаще прочих.

…Глеб вошел внутрь. Здесь все знакомо – облицовка под мрамор, аквариум с откормленными вуалехвостами – у регистратуры, стенды с объявлениями на стенах…

Их районная поликлиника считалась одной из лучших в городе. Практически весь комплект врачей, современное оборудование… Даже водолечебница была! Главврач – депутат Думы.

Глеб подошел к стойке регистратуры, склонился к окошечку:

– К Рощину, в двести пятнадцатый…

Рощин был их районным терапевтом. Пару раз Глеб заходил к нему в кабинет – брал для Нины направления на анализы.

– Рощин через пятнадцать минут уходит, – недобро проскрипела тетка в очках. – Он до двух.

– Там жена у него. Мне только карту поднести.

Тетка в очках, подумала, потом недовольно проскрипела:

– Имя, адрес?

Глеб сказал. Потом добавил:

– Дайте мне карту, я быстрей донесу.

– Мужчина, на руки – не положено! – огрызнулась тетка. Потом снова сдалась: – Ладно, только чтобы никто не видел. В сумку спрячьте или под пиджак!

Она воровато передала Глебу распухшую карту Нины, больше напоминающую том «Войны и мира», чем медицинский документ.

Глеб спрятал карту в сумку, поднялся на второй этаж. Прошел по коридору, спустился. Вышел из второго выхода на улицу.

Напротив было кафе по типу столовой. Фри-фло… Глеб направился туда – он с утра еще не ел.

Набрал себе пирожков, сел за единственный свободный столик в углу. Читал карту жены и уминал пирожки с капустой, кстати, изрядно отдававшие почему-то хлоркой.

Очень скоро Глеб понял, что план его провалился. И дело не в том, что часть записей были сделаны неразборчивым почерком. Даже то, что Глеб сумел разобрать, еще ни о чем ему не говорило.

Ну и что, что эритроцитов в крови столько-то, а РОЭ – такое-то. Ну и что, что вегетососудистая дистония… Опасно это заболевание или не очень? Зашкаливают ли показатели билирубина или он в норме?..

В этот момент Глеб увидел терапевта Рощина. Рощина не узнать было трудно – очень полный дядька с крестьянской бородой веником. Еще довольно-таки молодой… Рощин, с подносом, на котором громоздились тарелки в два уровня, вертел головой, отыскивая свободный столик. Свободных мест не было – начало третьего, бизнес-ланч еще не закончился.

– Иван Всеволодович! – крикнул Глеб, каким-то чудом вспомнив имя терапевта. – Идите сюда…

Рощин затопал к нему.

– Простите, не помню вас… но раз уж позвали! Спасибо. – Рощин принялся разгружать поднос.

– Моя жена у вас лечится. Я к вам за направлениями на анализы заходил, – сказал Глеб.

– А-а… Да меня тут все знают. Вот, только что утреннюю смену отработал. – Терапевт сел за стол напротив Глеба и, ничуть не смущаясь, методично и с большим аппетитом принялся поглощать свой обед.

Насколько Глеб разбирался в людях, Рощин был человеком открытым, спокойным, доброжелательным, но вовсе не простым. Себе на уме. Не болтливым. Расчетливо-осторожным. Такие, как этот врач, ни при каких обстоятельствах не влезали в сомнительные истории, жили хоть и небогато, но честно. Покой-то дороже.

Вряд ли Рощин с ходу начнет выкладывать всю правду о Нине, хоть Глеб – муж ей, не чужой человек…

Денег Рощин не возьмет, а если подступить к нему с силовыми методами – вообще замкнется.

– Не повезло! Я как раз хотел к вам зайти, в регистратуре сказали, что вы уже закончили прием, – нерешительно начал Глеб.

– Завтра приходите. Только завтра я во второй половине дня принимаю, после двух, – невозмутимо ответил Рощин, хлебая суп.

– Обязательно приду! – горячо обещал Глеб. – Тут такое дело… Нельзя не прийти! – Он вздохнул, покачал головой и принялся вылавливать ложкой изюм из компота.

Рощин не то чтобы заинтересовался, но спросил – так, на всякий случай:

– Какое дело? Вы больны?

– Я? Нет! Я-то здоров… Я насчет жены беспокоюсь. Всю голову сломал, как помочь ей. Мы ведь, знаете, двадцать лет вместе… – И Глеб ткнул под нос Рощину свой паспорт, на той странице, где стоял штамп о регистрации брака. – Мы как единое целое с ней…

Рощин безо всякого энтузиазма заглянул в паспорт. Потом сказал:

– Вы хотите, чтобы я вас насчет вашей супруги проконсультировал? Это вряд ли. Врачебная тайна, знаете ли. Хотите, приходите с ней вместе…

– Нина не хочет меня беспокоить.

– Как фамилия вашей супруги? Я как-то пропустил… – меланхолично спросил Рощин.

– Мазурова. Нина Мазурова. А я – Глеб.

– Очень приятно. Мазурова… А, такая эффектная женщина, с роскошными волосами, черными…

– Да-да-да!

Рощин уже методично уничтожал второе.

– Помню. Как не помнить Нину Мазурову! Она здорова. Можете не волноваться, голубчик. У вашей жены ничего серьезного нет.

Глеб вздрогнул.

– Здорова? – вырвалось у него. – Как – здорова?!

– А чего вы так удивляетесь? – нахмурился Рощин. – Не рады, что ли?

– Нет, наоборот, я рад… Но что ж она чуть не каждый день по врачам ходит? Я уж весь испереживался… Думаю – не дай бог… Двадцать лет вместе!

Рощин хмыкнул:

– А вы думаете, в больницу только больные ходят? Заблуждаетесь, голубчик… Вон, выгляните в окно. Видите ту тетку? Вон ту, в красной вязаной кофте? Соломатина…

– Да. А что? – растерялся Глеб.

– Ходит к нам в поликлинику каждый день. Как на работу. Любит лечиться.

– Она здорова?

– Да как сказать… – поморщился Рощин. – Абсолютно здоровых людей нет. Болячки есть у всякого. Я вам даже больше скажу – иногда эти болячки лучше и не лечить вовсе. Лекарства, знаете, дают побочное действие – и иногда оно страшнее, чем сама болезнь. Ятрогенный эффект – называется… Вон, Соломатина – ей столько антибиотиков выписали, что кандидоз постоянный, теперь она его лечит.

– Что? – с ужасом перед очередным медицинским термином спросил Глеб. – Впрочем, неважно… И у Нины кандидоз?

– У вашей Нины нет кандидоза.

– Слава богу… А то я карту в регистратуре взял, читаю – и ни словечка не понимаю…

– Вы взяли карту из регистратуры? – металлическим голосом спросил Рощин. – Да какое право…

– Так я же муж! Я переживаю! – с яростью произнес Глеб. Он пока не знал, верить Рощину или нет. А вдруг терапевт, из тех же соображений врачебной тайны, морочит ему голову? И вообще, не может быть, чтобы Нина ничем серьезным не болела, не может быть… Рощин что-то путает!

– Это запрещено – карты на руки брать… – раздувая от ярости ноздри, прошипел Рощин. – Верните ее немедленно! Дайте ее мне, сейчас же…

Глеб протянул ему карту. Рощин метнул в него очередной испепеляющий взгляд. Потом произнес уже более спокойно:

– Вот что, как вас там… Глеб. Ваша жена, Нина, практически здорова. Просто любит лечиться… Хобби такое!

– А… а вегетососудистая дистония? – мрачно спросил Глеб.

– Что? – Рощин принялся энергично листать карту. – Да, у Нины Мазуровой она есть… Так, незначительные симптомы, ерунда. Небольшая одышка.

– Вы что-то путаете… У Нины сердце больное. И давление.

– Что у нее? – Рощин уже начал заводиться. – Где? – Он опять принялся листать карту. – Пролапс митрального клапана первой степени…

– Вот! Точно! ПМК! Нина сколько раз жаловалась…

– Она – жаловалась? Да с таким ПМК до ста лет могут жить! И по десять детей завести! Вот кардиограмма… Такой пролапс – это просто вариант нормы… Что там еще? Давление? Сто тридцать на восемьдесят? Вполне приличное давление для ее возраста… Что еще? Себорея. О-о, какая страшная, неизлечимая болезнь… Себорея! Ваша Нина затрахала, извините, нашего дерматолога… Он ей дал направление в кожвендиспансер… Да не пугайтесь! Тамошний дерматолог – специалист по себорее…

– Себорея – это перхоть… – пробормотал Глеб. Вспомнил шикарные волосы жены. Ну вот, Нина их буквально до идеального состояния довела!

– Точно. Перхоть! И прочие недуги вашей дражайшей супруги – такого же свойства… И лечение – соответственное. То ей прогревание делали, то орошение, то жемчужные ванны для поправления нервной системы, то лечебную грязь на пятки намазывали… Господи, сколько по-настоящему больных людей на свете – и они упорно избегают врачей. А другие чуть не каждый день у нас толкутся, то с чирьем на заднице, то с царапиной какой-то на мизинце… Да, есть болезни, которые ухудшают качество жизни, насморк, мигрень, например. От насморка никто не умирал, но жить с ним тяжело… Но у вашей Нины нет и тех болезней, которые значительно ухудшают качество жизни! Вы понимаете?

– Нина говорила, что у нее серьезные гинекологические проблемы, – успел вставить Глеб.

– Какие? А, вот выписка из женской консультации… Ну и что? Молочница. Молочница – она у каждой второй. Да, вот она значительно ухудшает качество жизни, тут я оговорюсь… Что там дальше? Эндометриоз, но в самой начальной стадии, без обострения… Даже гормональных лекарств пить не надо, только наблюдаться… Кстати, эндометриоз у вашей Нины – после аборта. Неудивительно. Лучше бы родили…

Глеба точно под дых ударили.

После аборта… Нина – делала аборт? Нина была беременна – и избавилась от ребенка?!

– Какого аборта? – прошептал Глеб.

– Какого? Четвертого. Вот, в карте так и написано – этой весной она делала очередной аборт, четвертый по счету. Что ж вы за мужик, а? Уговорили бы ее родить… Не во времена же разрухи живем!

– Доктор… Иван Всеволодович… Скажите, а барсучий жир – он от чего? – вдруг вырвалось у Глеба.

– От простуды, от чего. От кашля. Растираться… От простуды еще мед хорошо помогает, не слышали? – Рощин залпом допил свой чай. – Ну все, я пошел. В общем, господин Мазуров, что я вам хочу сказать… Гоните вы вашу супругу на работу. Или ребеночка родите, что ли… Некогда будет ерундой заниматься… Ипохондрия у вашей Нины, от безделья!

Терапевт ушел, а Глеб остался сидеть, глядя в пустой стакан из-под компота. «Коньяку бы… Но я за рулем. Коньяку бы…»

Еще никогда Глеб не чувствовал себя так глупо.

Все, о чем рассказал сейчас доктор, не укладывалось в голове. Нина больна или не больна?.. И – четыре аборта, четыре убитые жизни… Может, Рощин пошутил?

«Нет, Рощин не шутил. А я – дурак. Лопух. Столько лет…»

Пошатываясь, точно пьяный, Глеб вышел из-за стола, сел в машину. Больше всего его поразило не то, что Нина, оказывается, была не так уж и больна (в самом деле, ипохондрия – это еще не грех), а то, что она четыре раза… четыре раза избавлялась от детей…

И ни словечком не обмолвилась!

И вообще зачем она так преувеличивала свои хвори?

И о самих хворях. В сущности, с чего Глеб взял, что Нина страдает чем-то серьезным? Да, она часто жаловалась на нездоровье. Иногда морщилась от боли, хватаясь то за сердце, то за живот, то за голову… Глеб бросался к ней: «Милая, тебе плохо?» – «Так, ерунда, уже прошло…»

Нина ненавязчиво, но постоянно давала Глебу понять, что ей нездоровится. Выходит, врала? Или у Нины действительно была ипохондрия? Ипохондрия – то есть свойство человека находить у себя неизлечимые болезни. У всех свои фобии. Одни на самолете боятся летать, другие на улицу не могут выйти, третьим маньяки везде мерещатся… А Нина – придумывала себе болезни.

Впрочем, бог с ними, с этими дистониями, пролапсами и молочницами… Это ерунда. Это даже хорошо, что Глеб наконец разобрался, как обстоят у Нины дела со здоровьем. Не умрет! До ста лет доживет! А вот четыре аборта…

Как только Глеб доходил в своих мыслях до этого пункта, ему становилось плохо. Пусть Нина хоть сто раз ипохондрик, но как можно было избавиться от детей, о которых они с Ниной мечтали? Или мечтал только Глеб, а Нина – нет?.. Делала вид, что жаждет родить. И для того придумала себе кучу недугов – ах, милый, я не в состоянии стать матерью!

Может такое быть?

Или существует еще нечто, пока неизвестное Глебу?..

Глеб вернулся домой с одним желанием – надо выпить. Он точно знал, что тогда ему станет легче.

Войдя в квартиру, он сразу шагнул к барному шкафчику, достал початую бутылку коньяка… Налил в пузатую рюмку, принюхался… Запах чернослива и шоколада. Ванили. Терпкого винограда. Запах райских садов, в которых можно найти забытье.

В этот момент зазвонил городской телефон.

Глеб снял трубку с единственной целью – послать звонившего куда подальше…

– Алло, Глеб… Глеб, срочно включите телевизор! – умирающим голосом произнес Иван Павлович, руководитель отдела иностранной литературы. Объявился! Не ждали, не звали.

– Иван Палыч, что за хренотень вчера приключилась… – мрачно начал Глеб.

– Глеб, включите!

Глеб включил телевизор. И сразу понял, о чем говорил Ряпушкин, – по одному из центральных каналов шло интервью с Фридрихом Бергером.

Развалившись в кресле, Бергер вещал о том, как бродил по московским подземельям.

– Видели? – плачущим голосом произнес Иван Павлович. – Как огурчик! И это несмотря на то что вчера пил до чертиков, а ночь в отделении сидел… И я вместе с ним! Пока разобрались…

– В каком отделении?

– В милицейском, вот каком! Мне жена чуть голову не оторвала… Куда вы вчера пропали, Глеб?

– Я никуда не пропадал, – удивился Глеб. – Я все время был в этом кафе дурацком, только в другом конце зала…

– Да? – растерялся Ряпушкин. – А мы вас с Фридрихом пошли искать на улицу… Мы же не расплатились!

– Мы расплатились, – сказал Глеб. – Я – расплатился…

Глеб вдруг вспомнил про часы. Часы надо вернуть сегодня, иначе он может их навсегда потерять… Жалко, подарок Нины! Нины…

– Глеб, спасибо! Я потом с вами рассчитаюсь, голубчик…

– Да ерунда, Иван Павлович.

– Никакая это не ерунда! Вы знаете, Глеб, мне вчера такое довелось пережить…

«Мне тоже», – хотел ответить Глеб. Но тогда пришлось бы рассказать о Евгении. А как о ней говорить – как о воровке или как о несчастной женщине, попавшей в затруднительное положение?..

Глеб попрощался с Ряпушкиным. Положил трубку. Снова поднес к носу рюмку, вдохнул.

Евгения.

Пожалуй, он о ней думал не меньше, чем о Нине. Причем Глеба уже совершенно не волновало, аферистка Евгения или нет. Какая разница! Как недавно выяснилось, все женщины – аферистки. Зато у Евгении высокие скулы, а верхняя губа – словно лепесток… Она – нежная, беззащитная и своенравная. Вот бы еще раз увидеть ее!

Надо заехать на Солнечный остров, забрать часы, а еще спросить официанта о Евгении. Может, о ней знают – там, в кафе…

Глеб волевым усилием поставил рюмку на стол. Он даже пробовать коньяк себе запретил… И вышел из дома.

В этот день никто дорог не перекрывал – через полчаса Глеб был уже в центре и ехал по мосту, ведущему на Солнечный остров.

…Вчерашний официант выглядел взвинченным и даже испуганным:

– Отойдемте в сторонку… Вот сюда, в этот коридор. Вы принесли деньги?

– Да, вот. – Глеб передал деньги. – Мои часы.

– Забирайте ваши часы… Расписку! – Официант выхватил из рук Глеба расписку и с ожесточением порвал ее в клочья. – Чтобы я еще когда… Да ни в жизнь! Проще было администратора вчера позвать, с ним бы разбирались…

– А в чем дело?

– Да как вам не стыдно людей обманывать… «Это не копия, это не копия!» – обиженно передразнил официант. – Копия! Самая настоящая!

– Вы считаете, что мои часы – копия? – мрачно спросил Глеб. – Это настоящий «Лонжин»…

– Это копия! Я к специалисту уже успел обратиться. Ну так, на всякий случай… Это – копия, просто хорошего качества, с первого взгляда и не разберешь… Конечно, не то барахло, что в привокзальных палатках продают, но копия! Тыщ за десять можно в Интернете найти…

Часы были подарком Нины. Нина их купила на деньги, полученные за старинные бабушкины сережки. Нина очень хотела порадовать мужа и, поскольку своих денег у нее не было, обменяла на подарок мужу фамильную драгоценность. А Нину, оказывается, обманули. Всучили фальшивку.

Хотя, если вспомнить, Нина приобрела часы в фирменном магазине на Никольской. Глеб хранил в памяти ее рассказ – как Нина продала сережки, как поехала в центр, какой продавец был в магазине, как она выбирала часы…

Выходит, в фирменном магазине ей всучили подделку? Всякое бывает, конечно, но… Вряд ли.

«Этот тип подменил часы! – догадался Глеб, с сомнением разглядывая официанта. – Эх, не надо было ему сразу расписку возвращать… Теперь и не докажешь, что я ему оригинал отдал!»

Глеб повертел в ладони часы и вдруг заметил небольшую царапинку на корпусе. И замок в одном месте был едва заметно погнут…

Это были его часы, Глеба. Официант не подменял их.

И что получается? Нину обманули в фирменном магазине?

Или Нина обманула его, своего мужа?

– Ну так что? – нервничал официант. – В суд теперь на меня подадите, что ли? Думаете, я ваши часы подменил?

– Да мои это часы, мои… – поморщился Глеб. – Все, вопрос закрыт.

Официант заметно повеселел.

– Всяко бывает… – добродушно кивнул он. – Да, вот еще что… Это вам просили передать.

Официант достал из кармана сотовый Глеба.

– Евгения? – пробормотал Глеб.

– Ну, я не знаю, как ее зовут, она не представлялась… Что ж вы, не помните? С вами вчера сидела. Такая симпатичная девушка. Говорила, что сейчас еще деньги какие-то передаст – для вас, но так и не вернулась… Очень была взволнована. Но я не вру, денег она точно не передавала! – опять насупился официант. – Если б я был жуликом, я бы и телефон вам не отдал!

– Успокойтесь, я вам верю, – сказал Глеб. – А она… эта девушка… вы ее знаете? Вы ее часто тут видели?

– Я? Я ее в первый раз видел. Это вы с ней говорили, а не я… Ладно, все, мне некогда… Пока-пока! – Официант убежал в зал.

Глеб вышел на улицу.

Четыре часа дня. Вдоль набережной гуляли парочки, плескалась река в гранитном ложе, солнце слепило глаза… Безмятежный август. Этот день являлся точным отражением вчерашнего.

С единственным отличием – рядом не было Евгении.

Если бы еще раз увидеть ее!

«Она ведь не просто так вчера подошла ко мне… Сказала, что я единственный из всей толпы, единственный человек в Москве, к которому она решилась обратиться. Бедная женщина. Она действительно рвалась к своему ребенку, к своему сыну… Надеюсь, я хоть чем-то смог ей помочь! Интересно, удалось Евгении увидеть сына? И почему так – в одних женщинах он есть, этот материнский инстинкт, а в других его нет… Тайна Нины в том, что она не хочет стать матерью. И не может мне в этом признаться! Бедная Нина…»

Глеб зачем-то обошел все закоулки вокруг того здания, в котором располагалось кафе.

Солнечный остров представлял собой странное зрелище, в нем соединялось несовместимое. Часть домов – роскошные новоделы под офис, блистающие мрамором и стеклом. Другие – ветхие пустующие особняки, вероятно, под снос. Модные галереи и пустыри, засыпанные битым стеклом. Роскошные авто на фоне помоек.

Говорили, что остров собираются преобразовать в единый культурно-развлекательный центр – зону отдыха то есть.

«Красивое место получится, должно быть, – подумал Глеб. – Практически в центре Москвы, недалеко от Кремля. Но земля тут – ой какая дорогая! Не всякий инвестор возьмется…»

Глеб вышел к очередному пустующему особняку.

Забор был повален, перед зданием лежал битый кирпич. Глеб подошел ближе, разглядывая лепнину на фасаде. Львиные морды, кариатиды…

Под ногами хрустнуло стекло. Глеб опустил глаза и среди мусора вдруг заметил кусок светлой ткани – нежной, прозрачной, невесомой. Странно знакомая ткань.

Глеб поднял ее. Его ладонь тоже помнила прикосновение нежной ткани.

Это была косынка Евгении – вчера, на катере, она прятала под нее свои волосы, чтобы не мешали фотографировать. Потом косынку чуть не унесло ветром, Глеб едва успел поймать ее…

Глеб огляделся. У него возникло ощущение, что Евгения где-то рядом. Стоит только повернуть голову – и он увидит ее. Хотя это бред – как она могла оказаться среди этих руин, что она тут забыла? Наверное, косынка все-таки потерялась вчера, а за забор ее отнесло ветром…

Сжимая в ладони нежную ткань, Глеб думал только о Евгении. А о Нине он забыл. Словно женщина, с которой он прожил двадцать лет, умерла.

Глеб достал телефон. Включил его. В списке исходящих звонков стоял чей-то номер, без имени. По этому номеру звонила вчера Евгения.

Глеб нажал кнопку дозвона.

– Алло, добрый день! «Урбанис-холдинг»… С кем вас соединить? – пропел сладкий секретарский голосок.

«Как звали мужа Евгении? Кажется, она вчера произнесла – Толик…»

– Соедините меня с Анатолием, пожалуйста, – вежливо произнес Глеб.

– С каким именно?

– С большим боссом, разумеется.

– С Анатолием Романовичем? – в замешательстве переспросила секретарша.

– Да. Именно с ним. – Глеб пошел ва-банк.

* * *

День опять прошел впустую.

Она ни на шаг не приблизилась к цели.

Чтоб ему пусто было, Толику…

В квартире стояла тишина, пластиковые окна были наглухо закрыты. Если их открыть – в комнату полетит уличная гарь… Внизу, у дома, проходила оживленная трасса с вечными пробками.

Евгения сидела у монитора, сосредоточенно разглядывала вчерашние фотографии. Большая их часть никуда не годилась – то свет падал неправильно, то композиция неидеальна… Такие неудачные снимки Евгения сразу же удаляла. Иногда из ста кадров удавался только один. Над ним можно работать дальше.

Вот набережная – вереница сталинских домов… Почему-то от этих старых, прочных сооружений в стиле ампир веет покоем, надежностью, счастьем. Сразу вспоминаются фильмы с участием Любови Орловой. Безмятежность, чистота, уверенность. Вера в светлое будущее. «Журчат ручьи, кричат грачи, и тает снег, и сердце тает…»

Посмотришь на такой дом – и преисполняешься оптимизма…

Или вот – домик в стиле модерн, построен в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Модерн тоже завораживает. «Дыша духами и туманами, она садится у окна…» Тоже счастливое время, вернее – тоже обманчиво счастливое, и пик его приходится на тысяча девятьсот тринадцатый год.

Ограда, увитая диким виноградом, деревья по периметру небольшого дворика. Уютно – до невозможности!

Какая-то ностальгия по домам, в которых никогда не будешь жить. Ностальгия по улицам, которые никогда не станут тебе родными…

Евгения любила свой дом (несмотря на трассу под окнами), свой район, но в ней постоянно присутствовала эта тоска по чужим закоулкам. Может, поэтому она и избрала профессию фотографа – чтобы запечатлеть все и всех, чтобы любой уголок становился родным, принадлежал только ей.

«Мое. Все мое. Весь мир – мой. Потому что лишь я владею этим даром – ловить время и превращать мгновение – в вечность!»

Она считала себя самым лучшим фотохудожником Москвы. Уж чего-чего, а честолюбия в Евгении было – хоть отбавляй… Или это называется по-другому – тщеславие?

Евгения предпочитала работать в технике сепии.

Что такое сепия? Изначально так называли коричневое красящее вещество, вырабатываемое каракатицей. Но для фотографов сепия – это мягкий тонирующий коричневатый эффект. Нечто среднее между черно-белым и цветным фото.

Сепия – это декаданс. Романтическая грусть. Дух истории…

Поэтому большинство фотографий Евгении были сделаны именно так.

…Она щелкнула «мышкой», и на экране появился портрет мужчины. Евгения вздрогнула. «Я его сняла? Да, выходит, что сняла… Как его зовут? А, Глеб. Глеб…»

Глеб сидел на боковой скамейке катера, за его спиной – гранитная набережная и какой-то шикарный особняк, наверное, чье-то посольство. (И почему все посольства в Москве размещаются в таких старинных, уютных домиках? Законы гостеприимства? А наши послы за рубежом тоже антикварной красотой наслаждаются или как?..) Одна рука у него лежит на коленях, другая – на бортике. Глеб смотрит в сторону, его лицо – в три четверти.

Евгения щелкнула несколько раз «мышкой», увеличив изображение.

Черты лица Глеба – правильные, классические, что называется. Чуть впалые щеки, под глазами уже явно наметились небольшие мешки. Ему около сорока, но правильность черт всегда молодит… Сорокалетний юноша.

Странные у него глаза – печальные и одновременно спокойные. Он смотрит не на мир, он смотрит внутрь себя и видит только те картины, что проплывают перед его внутренним взором.

Евгения вчера, фотографируя все подряд, случайно сфотографировала и Глеба, в тот момент, когда он отвернулся. Поскольку все остальное время он смотрел только на нее, на Евгению. Смотрел не отрываясь. Но ее ли он видел? Кого он в ней узнал? Кого вообразил?

Бывают мужчины, активно погруженные в жизнь, в реальность. Они всегда здесь и сейчас. Много болтают и находятся в вечном движении. Стараются взять от жизни все. Много обещают, но, как правило, обещаний своих не сдерживают – не потому, что обманщики, а потому, что уже увлеклись какой-то новой целью, новым проектом, более важными и интересными. Они влюбляются до безумия. Лазят в окна к любимым женщинам, дарят цветы охапками, устраивают сцены и в припадке чувств (но это уже крайний случай) могут даже убить.

Но едва страсть утихнет, они – равнодушны и даже циничны. Начинают откровенно скучать.

Вот именно такой – Толик, бывший муж. Сначала сходил с ума от любви – безумствовал, падал на колени, а теперь вот корчится от злости и отвращения. И ладно бы она, Евгения, ему рога наставила или придумала какую-то невероятную подлость… Нет! Толик просто – разлюбил. Устал. Заскучал. Ведь такие, как Толик, не способны на вечную любовь.

Сейчас у Толика какая-то Ася, судя по всему, клиническая идиотка. Дитя природы, наивное и романтичное. Толик считает ее неординарной девушкой, необыкновенным, каким-то особо талантливым созданием. (А какая она талантливая, эта Ася, подумаешь, дизайнер одежды! В рвань какую-то людей заворачивает!)

А еще Ася – вегетарианка, мяса не ест, одни орехи щелкает, точно белка, и одевается в этническом стиле: юбки до полу, деревянные бусы, серьги из павлиньих перьев. Самовыражается. Сколько стоит пакет молока – не знает, не умеет заполнять квитанции на оплату электричества, исполняет на гитаре бардовские песни (как затянет «есть город золотой» – хоть вешайся), обожает валяться на газонах в парках. А самой – тридцать четыре года уже, не девочка!

Толик с Асей уже год вместе. Начался их роман, когда между Толиком и Евгенией шел самый жестокий этап войны, они собирались разводиться… Разлучницей Ася не являлась, но все равно… неприятно. Ничего-ничего, скоро он от этой Аси плеваться начнет, Евгении ли не знать бывшего мужа!

Вот этот, что на фотографии, Глеб, другой. Он, кажется, из тех, кто способен любить долго и преданно. Он не говорит трескучих, напыщенных фраз, он не бьется в истерике (фу, какими истеричными стали московские мужчины!). Он сдержан. Цветы дарить – обязательно будет, но миллион алых роз на площади перед окном любимой женщины никогда не выложит, потому что пафос и публичность ему чужды. Зато он будет с женщиной до конца жизни и, что самое главное, будет любить ее, свою избранницу!

Но бабы – дуры, им подавай миллион алых роз… На что, собственно, и купилась Евгения – тогда, десять лет назад, когда впервые встретила Толика.

Евгения еще приблизила изображение. Лицо Глеба теперь было во весь экран монитора. Евгения больше доверяла своим фото, чем себе. Потому что в жизни она ошибалась нередко, ее могли обмануть, а вот на фотографиях всегда проявлялась истинная сущность людей, с которыми ей приходилось общаться.

Для того чтобы понять человека, она снимала его на фотоаппарат. И только тогда делала вывод, стоит ли этому человеку доверять, любить его, дружить с ним.

Глебу – можно было доверить душу.

Евгения завороженно смотрела на экран. Фотография Глеба рассказала ей о нем все. Он – добрый. Верный. Внешне спокойный, но вовсе не равнодушный. Он нежный и благородный. Он защитит, и он пожалеет. Он чувствительный, хотя чувствительность считается не вполне мужским качеством. Но Евгения ненавидела так называемых «настоящих мужиков». Вот уж от кого ни верности, ни преданности не дождешься! Они не способны выслушать и понять женщину, они дико закомплексованы: а ну, не дай бог, кто засомневается в их мужественности!

– Надо тебя найти, – прошептала Евгения в экран.

Отодвинула изображение, чтобы взглянуть на всю картинку целиком.

Евгения была уверена, что Глеб поймет ее. Вчера она находилась в тяжелом положении. Она не собиралась красть чужой телефон, выманивать деньги… Так получилось. Тем более что телефон она вернула.

Когда она вернулась в кафе, Глеба уже не было, правда, официант сказал, что Глеб еще придет сюда завтра… Евгения отдала телефон официанту, предварительно переписав на листок бумаги номер абонента.

Повод пересечься с Глебом был. Вернуть деньги!

Она позвонит ему и скажет: «Послушайте, нам надо еще раз встретиться…»

Евгения потянулась за своим сотовым, набрала нужные цифры и зачем-то еще раз метнула взгляд на экран компьютера.

И едва не выронила телефон.

На правой руке Глеба, на безымянном пальце – блеснуло что-то. Кольцо?

Евгения выделила эту часть фото, увеличила изображение и с величайшим разочарованием обнаружила обручальное кольцо. Глеб был женат. Странно, что раньше она этого не заметила. Хотя чего тут удивительного – вчера Евгения хотела от Глеба только одного – денег и возможность воспользоваться сотовой связью. Лишь сегодня она, глядя на фото, по-настоящему заинтересовалась этим мужчиной.

Фотографии никогда не обманывали Евгению.

Глеб и в самом деле был нежным и преданным, способным на любовь до гроба. Он являлся таким – но для своей супруги! Ну а то, что глазел вчера на нее, Евгению, – так это ерунда. Абсолютно верных мужчин тоже не бывает.

Евгения никогда не водила знакомства с женатыми. Это – пошло. Это – плебейство. Дурной тон.

Евгения медленно и тщательно разорвала бумажку с телефоном на клочки. Потом открыла окно, выставила ладонь и позволила ветру унести обрывки бумаги – далеко-далеко…

«Я, конечно, должна вернуть ему деньги. Но ничего, обойдется. Авось не обеднеет!» – мстительно подумала она.

* * *

– Сюда, прошу… – Секретарша вела Глеба по коридорам. Офис «Урбанис-холдинга» как внутри, так и снаружи выглядел весьма представительно. Безупречный дизайн, все идеально чисто и красиво. Орхидеи в вазах. Вышколенные, лощеные сотрудники… – Проходите. Анатолий Романович ждет вас.

Глеб, заходя в кабинет, скользнул взглядом по табличке на двери – «Вице-президент Полонский Анатолий Романович». Ого, вице-президент…

– Добрый день… – из-за стола вышел молодой (по крайней мере, молодой для должности вице-президента) мужчина. Едва ли бывшему мужу Евгении исполнилось больше тридцати.

Анатолий был довольно высоким, сухощавым, в потертых узких джинсах и клетчатой рубашке. Светлые, почти белые волосы до плеч, очки без оправы. Судя по всему, Полонский принадлежал к новой когорте бизнесменов, что называется, продвинутых и креативных.

Анатолий и Глеб пожали друг другу руки.

Полонский представился:

– Анатолий. Садитесь, прошу. Так что вас сюда привело, э-э… Глеб?

Как ни странно, но Анатолий Полонский монстром не выглядел. Даже больше того – он чем-то импонировал Глебу. Нормальный парень… И чего Евгения не смогла договориться с бывшим мужем? И пустили к нему Глеба без всяких проволочек…

– Странная история со мной вчера приключилась, – начал Глеб. – Тут кафе в подвале неподалеку, в том же доме, где художественная галерея…

– Знаю. Был. Кормят неплохо, но кофе у них отвратительный, – серьезно кивнул Анатолий.

– Ко мне подошла девушка… молодая женщина, – продолжил Глеб. Как они ехали на катере и как он пытался с ней познакомиться, Глеб пропустил. К чему лишние подробности? – Ее звали Евгения. Она рассказала мне свою историю…

И Глеб кратко передал Анатолию события вчерашнего вечера и то, что сообщила о себе Евгения, – о ребенке, которого хочет увидеть, о том, что ее к ребенку не пускают, о том, что не может даже позвонить бывшему мужу, о том, что ей нужны деньги (впрочем, пункт о подкупе охраны Глеб благоразумно пропустил…). Анатолий слушал внимательно, очень серьезно, не меняя выражения лица, и ни разу Глеба не перебил.

– …сегодня официант в кафе вернул мне мой телефон. Он сказал, что Евгения собиралась еще раз вернуться отдать мне деньги, но она… так и не появилась там, – наконец закончил свой рассказ Глеб.

– Вполне в духе моей бывшей женушки. Деньги она вам не вернет, и не надейтесь. Я еще удивляюсь тому, что телефон снова у вас… Вы надеетесь получить деньги назад?

– Меня беспокоит ее судьба. Все ли с ней в порядке…

– А что с ней может случиться? – устало, недовольно вздохнул Анатолий. – Такие, как она, непотопляемы.

– Вы не понимаете. Она очень переживала из-за сына…

– Да, из-за сына, – уныло закивал Анатолий. – Да-да-да… И как я мог забыть о сыне… Глеб, вы взрослый мужчина, – произнес он вдруг совершенно другим тоном, жестко. – Вы не допускаете возможности, что Евгения морочила вам голову?

– Она не могла…

– Бросьте! Все она могла! Для нее же ничего святого нет! – с мрачным отчаянием воскликнул Анатолий. – Послушайте, Глеб. У Евгении нет никакого сына. У нее нет детей! Мы с ней так и не собрались родить ребенка, и слава богу… Хотя, если бы у нас был ребенок, я бы у нее его выкрал. Истинная правда.

У Глеба сжалось сердце.

– Вы вчера встретились с ней? – спросил он.

– Да. Ей все-таки удалось прорваться… Благодаря вам, добрый человек. Она ведь деньги у вас именно для этих целей выпросила! Я уже подписал приказ об увольнении одного охранника…

– Зачем же она так стремилась встретиться с вами? – нахмурился Глеб. – Если никакого сына нет…

– Вы не поверите. Глупая история, вполне в духе Евгении… Мы разъехались где-то около года назад, разводились потом долго и муторно, она без конца все делила, перевозила коробки с вещами с места на место… Что называется – ни пяди врагу (она меня почему-то врагом считает). И в результате передала мне коробку с моим барахлом, но – нечаянно положила туда и свой любимый фотоаппарат.

– Фотоаппарат? – переспросил Глеб.

– Да! Фотоаппарат! – с жаром воскликнул Анатолий. – И ладно бы какой крутой, современный… Это обычный пленочный фотоаппарат, которыми сейчас уже никто не пользуется! Ему лет шестьдесят, а то и семьдесят… Каменный век! Нет, антикварная вещь, безусловно, и фирма приличная – «лейка». Но зачем так сердце рвать из-за этой рухляди! У нее ж, у Евгении, куча всякой современной аппаратуры, дорогой, профессиональной, самой лучшей, супер-пупер… Нет, возвращай ей ее «лейку»! Немедленно возвращай, ворюга… а то, что она сама, по собственной рассеянности и бестолковости перепутала коробки с вещами…

– Значит, она придумала про сына… – пробормотал Глеб. – Все из-за «лейки»?!

Глеб слышал про фотоаппараты этой фирмы. Раньше они были очень популярны – предел мечтаний в двадцатом веке. Фотоаппараты фирмы «Leica».

– Так что же вы ей не отдали «лейку»? – спросил Глеб.

– Я вам объясню. Мне совершенно не трудно. А то она, моя бывшая женушка, хочет, чтобы люди меня за монстра считали… Я объясню! – угрожающе повторил Анатолий. – Она вспомнила о «лейке» совсем недавно… Кое-что сопоставила, догадалась, где ее любимый фотоаппарат может находиться. А я что, буду я в старье копаться… Лежат коробки где-то в гардеробной и лежат… Я-то не знал, что фотоаппарат у меня! Евгения говорит: верни «лейку». Я ей: у меня нет твоей «лейки». И понеслось! Причем, повторяю, она совсем недавно спохватилась, Евгения! А до того ей все до лампочки было… Я лишь на днях нашел у себя эту ее дурацкую «лейку»! И я ей камеру верну, обязательно верну… При первом же удобном случае!

Анатолий Полонский выглядел взволнованным, злым и несчастным, рассказывая перипетии своей семейной жизни чужому человеку.

– Вы понимаете, Глеб, насколько она беспринципная особа, моя женушка бывшая? Даже ребенка какого-то придумала! Хотя, с другой стороны, стали бы вы ей помогать, если б она призналась, что рвется ко мне из-за обычного фотоаппарата?

– Пожалуй, я пойду… – Глеб хотел подняться. Ему была неприятна эта ситуация. Неприятна роль, которую Евгения заставила его играть.

– Нет, останьтесь! – горячо воскликнул Анатолий. – Я вас очень прошу! Мы, в сущности, собратья по несчастью… Евгения нам обоим головы задурила! Я без обид, честно. Рита, кофе нам принесите… – Анатолий склонился к переговорному устройству. Потом повернулся к собеседнику: – Понимаете, так прижало, что надо кому-то выговориться.

Глеб молчал. У него не было причин не верить Анатолию Полонскому. Но оказаться по собственной глупости в центре чужих семейных дрязг…

Секретарша вкатила в кабинет сервировочный столик.

– Спасибо, Рита, вы свободны.

– Анатолий Романович, к вам пришли…

– Ася? Рита, конечно, пригласи ее, зачем ты спрашиваешь! – Анатолий сел в кресло напротив Глеба. – Угощайтесь. Такой кофе вы вряд ли где попробуете…

«Только Аси какой-то тут не хватало!» – мрачно подумал Глеб.

– Пожалуй, я пойду.

– Нет-нет, останьтесь. Сейчас я вас с Асей познакомлю. Пусть она вам все расскажет, если вы мне не верите…

Глеб не успел ничего ответить – в кабинет вошла эта самая Ася. Довольно-таки молодая особа, одетая более чем странно. Пестрые юбки (именно юбки, поскольку их было несколько, одна на другой), жакет, расшитый золотыми нитками, украшенные стразами лапти… Волосы у особы были заплетены в множество разноцветных косичек. И все – в перьях, фетровых шариках, монетках…

Но при всем при том Ася не выглядела городской сумасшедшей. Довольно милая девица. Из-под косиц выглядывало фарфоровое, нежно-розовое личико. Прелестные светло-зеленые глаза… Очень тощая, правда.

Сейчас таких странных созданий полно. Самовыражаются.

– Познакомьтесь, Ася. Ася занимается дизайном одежды. Ася, это Глеб.

– Глеб? – пропела девушка, растягивая гласные. – Здравствуйте, Глеб…

«Точно, дизайнер, – мрачно подумал Глеб. – С первого взгляда видно!»

– Ася, скажи, у нас с Евгенией есть дети? – сурово спросил Анатолий свою подругу.

– Дети?! – изумилась Ася. – Какие дети?..

– Ася, ты не представляешь, до чего докатилась Евгения… Вот, очередная ее жертва! – взволнованно произнес Анатолий, указав на Глеба. – Евгения заморочила человеку голову! Утверждает, что я отнял у нее сына!

– Бре-ед! – с восторгом и ужасом протянула Ася.

– Извините, но мне правда некогда… – Глеб сделал очередную попытку уйти, но Ася его перехватила. Взяла его руки в свои – нежные, цепкие – и уставилась прямо в глаза. Не вырываться же?

– Глеб, вы даже не представляете… – пропела Ася, – что нам с Толиком вчера пришлось пережить, – это ад, самый настоящий ад… Она ворвалась, она нас оскорбляла…

– Елки зеленые, так давно бы «лейку» ей отдали! – вырвалось у Глеба.

– Мы бы отдали, но «лейка» дома, не здесь, – сухо произнес Анатолий. – Я думаю, Евгении не так уж и нужен фотоаппарат, ей важней досадить мне.

– Толик работает, у него серьезная работа, а она мешает… – пропела Ася, таращась на Глеба немигающими зелеными глазищами. – Вы слышали, что правительство города собирается реконструировать Солнечный остров? «Урбанис-холдинг» – один из инвесторов… Такая ответственность! А тут эти скандалы…

– Ася, не надо… – поморщился Анатолий.

– А все потому, что Евгения ненавидит Толика. Она ревнует его. Ко мне, – скромно добавила Ася.

– Ася, не надо… – поморщился Анатолий. – Словом, Глеб… у меня к вам просьба. Не позволяйте Евгении распространять обо мне глупые слухи. Я нормальный человек, ничего противозаконного не делаю, на мне большая ответственность… А «лейку» я верну в самое ближайшее время! Так и передайте…

«Кому передать?» – хотел спросить Глеб, потом передумал:

– Вы извините, но мне правда некогда. Очень беспокоился о Евгении, но… раз дело только в фотоаппарате… думаю, я зря сюда пришел. Спасибо за кофе.

– Всего доброго! – пропела Ася.

– До свидания… Риточка, проводи человека! – склонился к переговорному устройству Анатолий.

Глеб уже подошел к дверям, но, перед тем как выйти, обернулся и спросил:

– Скажите, Анатолий… А ваша бывшая жена – хороший фотограф?

– Что? А… Не очень. Так, средне… – Анатолий слегка удивился. – А почему вы интересуетесь? Впрочем, неважно… Да вы сами можете оценить ее работы. Ее фото висят в той же самой галерее, по соседству, на втором этаже. Целый зал Евгении Торцовой (она не брала мою фамилию). Кстати, а вы знаете, почему у нее не было вчера денег? Уж не потому, что я при разводе обобрал ее до нитки. Она на все деньги арендует залы и выставляет там свои работы. Сейчас ведь ни один художник, ни один фотограф не может просто так, бесплатно, вывесить свои… э-э… шедевры. Такова нынешняя реальность! Но это ничуть не оправдывает мою бывшую жену… – насупился Полонский. – Вот видите, я всегда стараюсь соблюдать объективность!

* * *

Так получилось, что Глеб опять оказался в том же месте, с которого начались его приключения… или злоключения?

В галерее современного искусства Айрата Тыклера еще толпилась публика, несмотря на то что до закрытия оставалось совсем немного времени. Глеб сразу поднялся на второй этаж.

Выставка фотографий «Посвящение Москве».

Часть фото Глеб уже видел – именно тут они вчера встретили Акима Петрова. Сейчас диггера в зале не наблюдалось – да уж, погуляли они вчера втроем, с Бергером и Иваном Павловичем, – знатно.

Следующий зал (до которого они вчера так и не дошли) был целиком и полностью посвящен работам Евгении Торцовой.

Не без душевного трепета Глеб приблизился к снимкам, сделанным Евгенией. Чуда он не ждал, Полонский обронил, что как фотограф его жена не блещет, да и вообще, что особенного может быть в фотографии? Насколько Глеб понимал, смысл имеет только событие, которое запечатлел фотограф. Если повезло поймать удачный момент – получилось хорошее фото, нет – так нет. Ну, и много зависит от самого фотоаппарата. На дешевую «мыльницу» гениальный кадр не снимешь!

Но работы Евгении поразили Глеба.

…Игра света и тени. Дома, которые как люди, – каждый со своим характером. Деревья с ветвями, которые напоминали заломленные руки. Блики, играющие на воде…

Каждый снимок – это целая история. О любви, ненависти, равнодушии, радости и печали.

Пространство на фотографиях Евгении обретало объем, раздвигалось, расширялось до бесконечности. Форма перетекала в содержание. Появлялся второй смысл. Третий… еще…

«Посмотри на этот мир новыми глазами. Сколько солнца! Ты любишь утро? Ты обращал внимание на то, насколько утренний свет отличается от вечернего? У тебя щемило сердце, когда ты глядел на закат? Нет? Ну так взгляни, увидь все это заново, ощути на своем лице ветер, вспомни запах сирени, вспомни, как цветут липы на Бульварном кольце… В этом мире живешь ты. И я…» – казалось, Глеб услышал голос Евгении.

«По-моему, она гениальна…» – растерянно подумал он, бродя вдоль стен, на которых были развешаны фото. У него даже перехватило горло.

«Да что ж это такое! – с мрачной злостью сказал он себе. – То она плохая, то она хорошая… Я слишком много думаю о ней. Я только о ней и думаю. К черту. Хочу видеть ее снова!»

– Галерея закрывается, просьба освободить помещение! – вежливо обратилась к Глебу смотрительница.

– Скажите, как мне найти автора этих работ? – спросил ее Глеб.

– Хотите прибрести фото? А пожалуйста, вон на том столе визитки, – приветливо объяснила смотрительница и вышла из зала.

…Уже сумерки гуляли по Москве.

Глеб сел в машину. В одной руке он держал визитку, в другой – свой сотовый, намереваясь прямо сейчас, сию секунду позвонить Евгении.

Внезапно экран у телефона вспыхнул, на нем появилось улыбающееся лицо жены, и заиграла мелодия. Глеб дернулся и машинально нажал на кнопку «ответить».

– Алло, Глеб… Глеб! Ты меня слышишь?

– Нина… здравствуй.

– Я звонила домой, никто трубку не берет. Потом решила на мобильный… так, на всякий случай… – деловито чеканила жена. – Ты восстановил свой номер? Купил новый телефон? Глеб, я как раз тебе об этом хотела напомнить в прошлый раз – чтобы ты этим занялся… А то как же мы без связи… Но ты сам догадался все сделать, молодец!

Глеб молчал. «Где она сейчас? Надо спросить. Интересно, что она ответит?.. И про часы… Нет, бог с ними, с часами, надо про детей спросить! Зачем она от меня скрывала, что сделала столько абортов…»

Глеб был нормальным человеком. Его очень непросто было сбить с толку какой-либо сенсационной новостью, даже если она, эта новость, касалась непосредственно его личной жизни.

Только в дешевой мелодраме герой, услышав страшную тайну, сразу начинал на себе волосья рвать от горя или возмущения. Сразу же всему верил.

Глеб не понимал подобного поведения. Как это так – послушав первого встречного или какого-нибудь завистника-недоброжелателя – немедленно начинать верить?

А проверить?

Мало ли что… Информатор может врать. Путать что-либо. Добиваться какой-либо выгоды для себя. Просто из любви к вранью. Из зависти к чужому счастью. Вот Рощин, заморочивший Глебу голову, – явно одинокий, не любимый женщинами дядька. Зануда ста пятидесяти килограммов веса. Возможно, влюбленный в Нину (как не влюбиться, она же красавица, очень интересная женщина!)… возможно, терапевт Рощин пытался с ней флиртовать, получил от ворот поворот. Ревность, злость, досада – «почему другим мужикам везет, а мне – нет?!».

Вот и решил насолить Глебу. Заявил, что Нина практически здорова, и всю эту галиматью про аборты…

Ну не могла Нина двадцать лет придумывать себе жуткие хвори, играть в инвалида… Какую цель она преследовала, если лгала? Отомстить мужу за Катеньку? Да уж забыто все… Да и не было ничего! Двадцать лет мстить мужу за один поцелуй, подаренный чужой девушке? Да это демоном надо каким-то быть, сумасшедшей… А Нина – не демон и не сумасшедшая. И вообще, что это за месть такая? Получается, жена сама себе плохо делала, избавляясь от детей!

Глупо, глупо, глупо. «Я так ненавижу своего мужа, что не рожу ему ребенка!» Нет. Гораздо проще развестись, чем класть свою жизнь, материнство на алтарь мести.

«А часы? Ой, да хрен с ними… Потратила деньги на тряпки поди!»

– …Глеб! Почему ты молчишь? – сердито спросила Нина. – Я спрашиваю, ты пылесосил в квартире? У меня аллергия, между прочим… Я от пыли задыхаюсь, могу в больницу загреметь благодаря тебе! Глеб?..

– Что?

– Ты какой-то странный. А! Я догадалась. Ты опять напился. Ты пьян! Глеб, милый… зачем ты это делаешь? Подумай обо мне… – В голосе жены сквозило раздражение, жалость. – Подумай о себе… На что ты тратишь свою жизнь?

– А ты?

– Я? – Нина на миг смешалась. – Глеб, я свою жизнь трачу на тебя. То есть не так… Я живу ради тебя! А ты…

– Нина… Нина, я хочу тебя спросить, – медленно произнес Глеб.

– Да, милый, спрашивай.

– Нина… Ты где сейчас?

– Я сейчас в спальне, собираюсь скоро ложиться. Почитаю и лягу.

– В какой спальне?

– На даче в спальне! – закричала Нина сердито. – Что за вопросы! А ты где? С кем ты там пьешь? Бергер не уехал?

– Я один.

– Этого еще не хватало, в одиночку напиваться! – еще больше разозлилась Нина.

– Я приеду сейчас.

– Как ты приедешь?! Ты соображаешь, о чем говоришь?.. Как ты за руль-то сядешь?.. Господи, за что мне это наказание… – застонала Нина.

– Я приеду на такси.

– Прям! Денег у него куры не клюют! Ты знаешь, сколько с тебя сдерут?! И не хочу я тебя сейчас видеть… Ты же знаешь, я терпеть не могу тебя пьяного!

Глеб не пытался убедить жену в том, что он сейчас абсолютно трезв. Он вдруг подумал, что Нина – пока сама не захочет – ни в чем ему не признается. Глебу ли не знать собственную жену – упрямую, настойчивую, целеустремленную… Она из тех, кто и под пытками будет твердить свое. Вот недавно – выкинула Глебов любимый костюм и так не сказала, что она это сделала. «Ты сам выкинул это старье!»

– Когда ты приедешь? – спросил Глеб.

– Когда? Дня через два-три… И не вздумай являться без предупреждения!

«Зачем? Я уже понял, что тебя нет на даче…» – мысленно ответил ей Глеб.

– Все, пока.

– Пока… – Глеб нажал на кнопку.

«Рощин не врал, – снова задумался Глеб. – Он сначала вообще не хотел ничего говорить, я его вынудил. Кроме того, не похож он на незадачливого влюбленного. Серьезный дядька, педант и зануда… Зачем ему морочить мне голову? Наоборот, он искренне пытался меня успокоить, утверждая, что мне не стоит беспокоиться о здоровье Нины… А про аборты он сказал так, словно я знал о них. Он даже злился на меня, что я такой никчемный муж…»

Глеб передумал звонить Евгении. Запал прошел.

Теперь тайна Нины снова мучила его. Чего скрывала Света, ее лучшая подруга?

«К Светке еще раз съездить, прижать ее? Нет, Светка тоже – кремень… И, между прочим, она не сообщила Нине о моем недавнем визите! Потому что, если бы сообщила, Нина сейчас говорила бы со мной совсем по-другому!»

Глеб нажал на газ. Ехал домой через центр, два часа стоял в пробках.

Почти ночью он вышел из машины возле своего подъезда. Во дворе было тихо, качались в листве фонари. Лишь скрип качелей.

Уже держась за ручку подъезда, Глеб оглянулся.

На качелях сидела девочка из первого подъезда. Рядом ее мать, осторожно качала дочку.

У девочки была большая голова, всегда склоненная на одно плечо. Она не говорила, мало что понимала. «Вот не побоялась дурочку родить… – как-то отозвалась о матери девочки Нина. – Между прочим, это у них в семье наследственное! Бабка тоже была какой-то чокнутой».

…Глеб просмотрел сообщения на автоответчике. Да, Нина действительно звонила. Еще несколько звонков от разных лиц, но ничего особо срочного…

Глеб принялся методично исследовать содержимое шкафов и тумбочек. Он не имел привычки копаться в вещах Нины. А зачем? Нет, пару раз было, когда искал какие-то документы, так Нина потом сердилась – только беспорядок устроил.

В ее платяной шкаф Глеб вообще ни разу не заглядывал.

В ящик с лекарствами – тоже, никогда.

Глеб вывалил на стол содержимое именно этого ящика. Настойка шиповника. Пустырник. Это что? Заковыристое название… Глеб развернул аннотацию. Вчитался – продается без рецепта врача. Так называемый БАД – нечто среднее между лекарством и витаминкой, скорее – вспомогательное средство, не являющееся основным при лечении серьезных заболеваний. Но дорогущее, судя по цене, указанной на стикере!

Еще одна затейливая коробка. И еще…

Ящик был буквально забит БАДами и сухими травами. Ни одного серьезного лекарства, если почитать аннотации. Все без рецепта врача продаются! А, нет, есть одно, по рецепту – снотворное… Но и только!

Рощин не врал. У Нины не было никаких страшных недугов. Одни мелкие хвори.

«Значит, и про аборты он тоже не придумал», – подумал Глеб.

И вдруг вспомнил девочку на качелях.

А что, если Нина делала аборты потому, что знала – у них с Глебом родится урод. Такое ведь бывает – человек практически здоров, может прожить долго, но знает – его потомство обречено.

Поскольку Глеб и вся его родня ничем подобным не страдали, то дело заключалось в Нине.

Но почему Рощин не сказал об этом?

А потому, что это и было тайной Нины, которую она скрывала даже от своего лечащего врача. Ведь никакие лекарства не помогут, никакие доктора, если дело – в генетике… И нет смысла жаловаться. Именно поэтому жена и хотела видеть себя больной. И ему, мужу, не могла сказать о своей наследственности… Уж лучше на сердце с давлением жаловаться все эти годы, на бесплодие и прочее, чем один раз сказать – я могу родить только урода.

Глебу стало жутко.

Его жена столько лет хранила такую тайну!

«Но разве я не понял бы, не поддержал бы ее? О, Нина, глупая, бедная… Одна, столько лет в аду, который сама себе придумала!»

Глеб затолкал лекарства обратно в ящик. Когда закрывал ящик, выпала какая-то бумажка. Открытка, написанная корявым почерком. «Поздравляю Ниночку с Новым годом, желаю счастья, успехов…» Обратный адрес – Ростовская область, деревня Ивняки. Открытка от Клавдии Трофимовны Зарубиной.

От тети Клавы. Родной тетки Нины.

Все эти годы тетка писала Нине письма, отправляла посылки с домашними заготовками. Нина несколько раз ездила к ней в деревню. На день, на два… В этом июне вот ездила на целую неделю.

Глеб порывался сопровождать жену, но Нина каждый раз отговаривала его: «Милый, это деревня, там ничего интересного… Это моя родня, а не твоя. Тебе будет скучно».

Глеб соглашался с Ниной. В самом деле, чего это он там забыл, в Ивняках?.. И благодарил судьбу за то, что ему досталась такая удивительная, мудрая супруга, не отягощающая его своими родственниками.

Но теперь Глеб жаждал попасть в Ивняки.

Кажется, именно там он мог найти ответы на свои вопросы.

* * *

– Толик! – крикнула Евгения.

Бывший муж дернулся, повернул голову. Одной ногой он уже был в машине. Евгении все-таки удалось его подловить.

– Толик, я тебя умоляю… Давай поговорим! – Евгения вцепилась в железные прутья забора – на территорию огороженной автостоянки постороннему не пройти. – Толик, прости за вчерашнее… Я больше не буду скандалить, честное слово!

Толик застонал и убрал ногу с подножки. Повернулся к Евгении.

– Что тебе? – спросил он с глубокой тоской.

– Толик, отдай «лейку», пожалуйста!

– Да отдам я ее тебе! – возмутился он.

– Давай… – Она протянула руки сквозь прутья ограды.

– «Лейка» у меня дома, ты знаешь.

– Поехали к тебе.

– Не сегодня.

«Сволочь!» – в бессильной ярости подумала Евгения. Но гнев свой постаралась скрыть. Она уже поняла, что с помощью скандалов и ругани ничего не добьешься.

– Почему не сегодня? – спросила она.

– Сегодня Ася принимает гостей.

– У тебя?

– У меня, – деловито кивнул Толик. – Мы, между прочим, с ней без пяти минут супруги… Ася очень на тебя обижена за вчерашнее.

– А если я подожду внизу, у твоего дома? Ты спустишься и отдашь мне «лейку»?

– Евгения, боже мой… Ты что, пару дней потерпеть не можешь? – с досадой спросил Толик. – Тебе почти тридцать лет, а ведешь себя, точно капризная девочка…

– Толик, мне нужна «лейка»! Прости меня, прости, прости…

Лицо бывшего мужа исказила трагическая гримаса. Он сел в машину, выехал со стоянки. Евгения, стиснув зубы, мрачно смотрела вслед…

Неожиданно Толик развернул машину и остановился перед Евгенией.

– Садись, – сказал он.

Второй раз повторять не пришлось – Евгения прыгнула на заднее сиденье.

– О, Толик, спасибо… – смеясь, произнесла она.

– Ты погоди спасибкать… Я не домой еду.

– А куда?

– Мне сейчас с матерью переговорить надо, а потом, в десять, я с Ластиком встречаюсь. Короче – около двенадцати будем у меня, – глядя на дорогу, деловито говорил бывший муж. – Гости наверняка разойдутся, и я отдам тебе «лейку». Согласна? Если нет, то я тебя могу сейчас подвезти до ближайшего метро. Как тебе такой план?

«Такой план» Евгении не очень нравился. Весь вечер хвостом следовать за Толиком, дожидаясь, когда ему, видите ли, будет удобно вернуть фотоаппарат… Но, с другой стороны, упускать эту возможность глупо.

Когда еще Толик выберет для нее, бывшей жены, время! Он такой весь из себя занято-ой… Даже противно.

– Я согласна, – сказала Евгения. – А что, Ластик теперь у тебя работает?

Смешной увалень, технарь (инженер по специальности), страшно неуверенный в себе, ходячий комплекс неполноценности (несмотря на то, что в армии служил, воевал даже!) – Ластик был другом детства Толика. Как на самом деле звали Ластика – уже не вспомнить и почему у него такое прозвище – тоже…

– Нет, – коротко ответил Толик.

– А зачем ты с ним встречаешься?

– Господи, Евгения, тебе-то что за дело… – разозлился Толик.

– Прости.

Некоторое время они ехали молча.

– Толик…

– Что?

– Толик, а почему ты сегодня такой добрый?

– Я не добрый. Я просто хочу, чтобы ты от меня отвязалась наконец, – устало произнес бывший муж. – Ты меня достала, Евгеника.

Евгеника – это уже ее прозвище. Так, кажется, называли лженауку, которую фашисты проповедовали при Гитлере. На этот раз Евгения помнила, когда именно бывший муж придумал ей это прозвище.

– Толик…

– Что?

– Мы пойдем к твоей маме вместе?

– Нет. Зачем? Ты меня подождешь в машине.

Они подъехали к старинному особняку напротив храма Христа Спасителя. Двор был огорожен. Толик показал пропуск охраннику на въезде.

Машину бывший муж припарковал у живописного палисадника.

– Я лучше здесь, на лавочке, посижу… – Евгения вышла из машины и огляделась оценивающе. Потом достала фотоаппарат, с которым никогда не расставалась.

– Я тебя умоляю, не фотографируй… – Толик чуть ли не силой заставил Евгению положить камеру обратно в кофр. – Тут нельзя снимать.

– Бред. Почему нельзя? Такой милый двор… такой дом… Толик, у меня больше не будет возможности… Дай я сниму!

– Нет. Тут такие люди живут… Господи, ну почему ты такая упрямая… – Он схватил ее за руку и потащил за собой к подъезду. – Ни на секунду тебя нельзя оставить без присмотра!

…Чистейший, красивейший холл с ковром и цветами, консьержка в стеклянном аквариуме.

– Роза Фаритовна, я к маме… – весело крикнул Толик. – Это со мной.

– Иди, Толя, иди… – благостно кивнула консьержка из-за стекла.

…В квартире Веры Артамоновны, бывшей свекрови Евгении, царил имперский дух. Красное дерево, позолота, хрустальные светильники, обитые бархатом кресла… В таких апартаментах даже находиться было страшно, да и неуютно – словно в музее. Не для жизни квартира…

Толика и Евгению встретила в холле домработница.

– Лиза, я к маме… Она у себя?

– Да, ждет тебя. Женечка, чаю? – Пожилая домработница Лиза еще помнила Евгению, которая бывала здесь когда-то – раза два или три.

– Нет, спасибо.

Евгения села на диван в холле, принялась листать журнал. Домработница ушла, Толик тоже скрылся в глубине квартиры.

Некоторое время было тихо, потом издалека, за несколькими дверями, раздался громкий, низкий, словно гусиный гогот, голос бывшей свекрови:

– Нет, нет и еще раз нет…

Потом, в ответ, голос Толика – просительный, успокаивающий.

– Нет, я сказала… никаких денег не хватит… это дорого! Я уже решила – мы перепродадим…

Опять Толик – что-то увещевающее.

– Какой, к черту, бизнес-план… у меня нет таких денег, я сказала…

Толик в ответ терпеливо принялся растолковывать что-то.

Мать и сын спорили. Евгения прислушалась, но слов больше не разобрала – лишь непрерывный, перебивающий друг друга гул двух голосов. Так монотонно могли общаться лишь партнеры по бизнесу. Они и были партнерами, насколько знала Евгения. Мать, Вера Артамоновна, – глава «Урбанис-холдинга». Толик – вице-президент. Впрочем, вице-президентом он стал совсем недавно – до того Вера Артамоновна не приглашала сына в свою контору, даже на самую рядовую должность. А потом раз – и вице-президентом Толика назначила…

Прошло около часа.

Евгения уже начала было дремать, как в холл вдруг вышла сама Вера Артамоновна, без Толика. Уставилась круглыми черными глазами на Евгению.

– Вера Артамоновна, здравствуйте, – кивнула молодая женщина.

На Вере Артамоновне была длинная, расклешенная книзу юбка годе, которая максимально уродовала и без того грузную фигуру женщины, и пиджак с огромными плечами. Одевалась Вера Артамоновна в лучших магазинах, вещи ее были качественными, из отличной ткани. Очень дорогими. Но, к сожалению, совершенно не шли ей.

Равно как и обувь – немецкая, добротная, для проблемных ног. Не туфли – а мягчайшие, удобнейшие лапоточки грязно-серого цвета. Правда, очень уродливые, причем это откровенное уродство и было фирменным знаком, «фишкой» фирмы, их выпускающей, – дескать, у нас главное не красота, а удобство…

Стриглась Вера Артамоновна в элитном салоне, но прическа ее тоже выглядела не лучшим образом – паклевидные желтые пряди торчали в разные стороны, затылок был вечно примят. Как встала утром Вера Артамоновна с постели, так и пошла править своим холдингом. На укладку времени не тратила. А что у нее там на затылке – какая разница…

На правой щеке Веры Артамоновны сидела довольно крупная шишка – разновидность доброкачественного образования, вроде невуса или атеромы. Удалить эту шишку можно было за пять минут в Институте красоты, но Вере Артамоновне даже в голову это не приходило.

Вера Артамоновна, странная, очень замкнутая женщина, могла говорить только о работе, и только с теми, с кем ее связывала эта работа. Никакого другого – эмоционального, например, общения, она не знала. О сыне, как уже известно, она вспомнила недавно – когда Толика уволили из конторы, где тот вкалывал рядовым сотрудником. Вроде как неприлично стало его игнорировать. Это в других странах дети миллионеров подрабатывали официантами в забегаловках, продавцами в магазинах… В России же семейственность являлась нормой.

Вере Артамоновне надоело отвечать на вопросы знакомых, чем занимается ее сын («Толик у меня менеджер, в магазине бытовой техники!») – поскольку знакомые после этого начинали дружно ахать и охать: «Как, Толик не нашел своего места в жизни? Да как же так, да при такой маме… Да взяли бы вы его под крыло!»

Вот под давлением общественного мнения Вера Артамоновна и взяла сына к себе, посадила на должность вице-президента. Хотя, как подозревала Евгения, воли сыну по-прежнему не давала…

– Чё это ты с ним таскаешься? Вы помирились, что ли? – спросила бывшая свекровь, глядя с недоумением на Евгению.

– Мы с Толиком? Нет, – ответила та. – Просто есть еще одно незаконченное дело… Пустяковое.

– А-а… слава богу, – своим «гусиным», гогочущим голосом произнесла Вера Артамоновна. – Он дурак, ты с ним не связывайся, Женька.

– Мама! – В холл вышел и Толик. Несчастный тридцатилетний мальчик, не любимый матерью… Много лет назад подруги, узнав, что Евгения выходит замуж за сына столичной бизнесвумен, миллионерши, – завидовали ей, Евгении. Дурочки они, эти подруги. Вера Артамоновна и сыну лишней копейки не даст, не то что какой-то там невестке…

Впрочем, Евгения выходила за Толика по любви. Не из-за денег его матери.

– Да что – «мама»! – с раздражением отозвалась Вера Артамоновна. – Такую хрень придумал… Бизнес-план наваял, называется. В жопу его себе засунь, этот план.

Толик побледнел, потом покраснел.

Вера Артамоновна никогда не отличалась деликатностью. Но грубиянкой Евгения ее тоже не назвала бы.

Бывшая свекровь была просто мужиковатой теткой. Прямолинейной и простой. Можно ли назвать прораба на стройке, орущего матюками на рабочих, злым или грубияном? Нет. Просто такова специфика его профессии.

Вот и Вере Артамоновне деликатность и тонкость были недоступны – работа сделала ее такой жесткой. С волками жить, по-волчьи выть. Это судьба бизнесвумен в капиталистических джунглях. Разнежишься – сожрут. Доверишь дело абы кому, пусть и родному сыночку, – разоришься. Евгения прекрасно понимала, что вице-президентство Толика – это фикция.

– Ладно, Женька, бывай… Удачи тебе, – махнула рукой Вера Артамоновна и ушла.

К Евгении бывшая свекровь относилась вполне доброжелательно. Уважала. «Своим делом человек занимается… Не халтурит!» – как-то уронила она. В спальне у бывшей свекрови должно висеть ее, Евгении, фото – вид на московскую улицу, сплошь застроенную домами с помощью «Урбанис-холдинга»…

Поскольку Вера Артамоновна уважала Евгению, то и у Евгении не было к ней претензий. Но сегодняшняя сцена поразила Евгению, заставила ее сочувствовать бывшему мужу.

– Толик, не бери в голову… – вырвалось у нее, когда они садилась в машину. – Твоя мама такой человек… ее уже не переделаешь.

Меньше всего Евгения ожидала, что Толик откликнется. Но Толик откликнулся, и очень живо.

– Ты не представляешь, Евгеника… Она меня убивает! – всхлипнул он, трогая машину с места. – Она меня просто убивает! – повторил он через несколько секунд уже другим голосом – яростным, ненавидящим.

– Так уйди от нее… Зачем ты с ней работаешь? Это же саморазрушение! – возмутилась Евгения.

– Куда?

– Куда угодно!

– Опять менеджером, за копейки корячиться?

– Свобода дороже.

– Евгеника, мы в Москве живем… Двадцать первый век на дворе! Это раньше Диоген мог в бочке спать, оливки с дерева кушать… Сейчас такой фокус не прокатит!

Евгения хотела съязвить, но передумала. Она все время помнила о «лейке». Вернуть себе «лейку» было ее первостепенной задачей.

– Ты думаешь, я неудачник? Без маменьки – полный ноль? – яростно спросил Толик.

– Я так не думаю, – дипломатично ответила Евгения. Потом добавила: – Ты умный, интересный. Просто жизнь так глупо устроена. Наверх пробиваются только те, кому наплевать на окружающих.

Толик вдруг резко затормозил.

– Ты что?! – испугалась Евгения. Ее изрядно тряхнуло.

– Женька… спасибо тебе! – Толик схватил ее руку, поцеловал. – Ты… ты, в общем, тоже не такая сволочь, как пытаешься казаться! Что-то есть в тебе человеческое…

– Спасибо, – удивленно ответила Евгения. «Вернет он мне «лейку» сегодня, как пить дать – вернет! Если б я раньше к нему с лестью догадалась подкатиться!.. Безотказно работает». – Прости меня, Толик.

– И ты меня прости! – пылко ответил бывший муж. – Ах, Женька, мы с тобой оба дураки… Да уж ладно, так получилось… Но, главное, даже сейчас можно остаться друзьями!

– Конечно, Толик, – согласилась Евгения.

Толик тронул машину с места. Всю остальную дорогу он вздыхал и то и дело растроганно поглядывал на бывшую жену. Евгения отвечала ему улыбкой. Но сердце ее было по-прежнему холодно и ожесточенно. Она прекрасно понимала, отчего Толик переменил к ней свое отношение. Уж не потому, что вспомнил былую любовь… Евгения посочувствовала ему в его борьбе с матерью, вот Толик и размяк.

Они зашли в ресторан японской кухни. Для мидл-класса.

– Я думала, ты сейчас более пафосные заведения посещаешь, – вырвалось у Евгении.

– Ты полагаешь, мать мне много платит?.. – усмехнулся Толик. – И потом, Ластику было бы некомфортно в дорогом заведении. – Он посмотрел на часы. – О, мы рано… Но ничего, подождем его?

– Конечно, подождем, – кротко согласилась Евгения.

Толик сделал заказ, официантка ушла…

– Толик, расскажи о себе. Как ты сейчас живешь?

Бывший муж размяк еще больше. Он, нелюбимый сын, хотел от окружающих интереса к себе, любви и понимания. Он предпочитал говорить лишь о себе, о своих радостях и горестях. Если ему поддакивали, смотрели в рот – мог в ответ милосердно поговорить и о проблемах своего собеседника. Так, баш на баш… из некоего великодушия.

«В общем, он неплохой человек, и мне даже его жалко… – думала Евгения, глядя на Толика. – Просто он ранен своей матерью. Его либо надо принять таким, какой он есть, либо убежать от него как можно дальше… Верну «лейку» и больше никогда с ним не встречусь. Ни-когда».

– Слушай, Женька… Ты в меня веришь? Ты веришь, что я способен на многое? – спросил Толик, уставившись на Евгению пронзительным взглядом.

– Конечно! – тихо ответила она.

– Понимаешь, у меня есть грандиозный план. Если я смогу уговорить мать и она согласится дать мне денег, это будет нечто. Тебе интересно?

– Да! Очень! – заинтересовалась Евгения. Судя по тону, которым говорил бывший муж, он действительно задумал что-то особенное…

– Ты ведь слышала, что Солнечный остров собираются реконструировать и наша компания как раз этим занимается? – продолжил Толик. – Там, на острове, предполагают открыть торговый центр, музей, офисные здания, кафе с ресторанами… Целых сорок гектаров под застройку! Общая площадь всех объектов – почти полтора миллиона квадратных метров! Ну так вот, у меня есть идея. Я хочу открыть на острове клуб.

Евгения не знала, как реагировать. «Клуб? Господи, тоже мне, грандиозный план… Кого в Москве удивишь клубом?» Потом восторженно закивала, помня о своей цели. Пусть Толик думает, что она поражена его «высокими» замыслами.

– …клубов в Москве полно, – продолжил Толик, словно отвечая на ее вопрос. – Ими никого не удивишь. Но это будет особый клуб. Клуб одиноких сердец.

Евгения едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Прижала ладони к щекам, опять закивала одобрительно.

– …у клубов не слишком хорошая репутация. Там напрасно прожигается жизнь: пустые развлечения… выпивка, знакомства на одну ночь… глупая тусня… Мой клуб будет для тех, кто одинок и хочет найти интересных друзей. Мой – для нормальных молодых людей. Для тех, кто сидит сейчас дома, потому что ненавидит клубы… Но именно в мой клуб – они пойдут!

– А как твои клиенты узнают, что это – тот самый клуб, который им нужен? – осторожно спросила Евгения.

– Хороший вопрос… У меня все продумано, Женька. Концепция, так сказать… – Толика несло, он уже не мог остановиться. С горящими глазами, ничего не замечая вокруг, он рассказывал бывшей жене о своей мечте. – Если все сделать правильно, то инвестиции окупятся довольно быстро, всего за один год.

– Это дорого – открыть клуб? – осторожно спросила Евгения.

– Полтора миллиона, три… не рублей, разумеется. Клубов в Москве много – от бюджетных до самых пафосных. Клубами никого не удивишь… Но мой будет – особенный! Я же узнавал – банк мне кредит не даст. Такие проекты делаются либо на собственные средства, либо на деньги партнера… И еще один момент: нужна промоутерская команда. Я нашел подходящих людей, все замечательно, но мать… Она не понимает. Она… она непробиваемая. Тупая. Она боится доверить мне серьезное дело.

– Почему? Если ты все продумал… – возразила Евгения. – Тем более если все окупится, и быстро… Все равно на этом острове клубы будут открывать!

– Спасибо, Женечка… ты меня понимаешь! – Толик сжал ее руку. Он был как будто не в себе, его даже слегка трясло. «Может, и правда у него все получится? – подумала Евгения. – Меня, конечно, ни в один клуб и на веревке не затащишь… чего я там забыла? Но есть же люди… молодежь… надо им где-то развлекаться?»

– Центр – это, наверное, дорого?

– В том-то и закавыка, что клуб должен находиться именно в центре! – воскликнул Толик. – В пределах Садового кольца… Потому что кто захочет поехать на окраину? И потом, район – Солнечный остров… сюда однозначно народ повалит! Тут скоро все устроят, красоту наведут… Будет удобный подъезд. Сейчас, конечно, не ахти…

– Это точно! – горячо согласилась Евгения. – Я на катере добиралась, когда центр перекрыли. Но в городе, в центре – пробки. Ты это продумал?

– В том-то и дело, что в клуб ходят вечером, когда пробок уже нет! И потом, мои клиенты – небогатая молодежь, у большинства нет машин. Метро тут не близко, но если пешочком, да по красивым местам… А летом на остров можно еще и на катере добраться. Такая прогулка в удовольствие. Женечка, я все продумал, и мой план – гениален! У него нет недостатков во-о-обще!

Официантка принесла заказ.

– Спасибо… Так вот, все дело в моей маме. Она не дает денег! – со злостью произнес бывший муж.

– А почему? – удивилась Евгения, и вполне искренне удивилась. – Если дело выгодное, если все продумано, как ты говоришь…

Толик вздохнул:

– Понимаешь, Женька… закавыка лишь в одном. Если и можно открыть клуб, то лишь на строго определенном месте, остальные площади уже распланированы под разные объекты. На острове есть один свободный пока дом – как раз под клуб. Тот старинный особняк – да ты его видела, по соседству он с моим офисом… вот именно этот дом я и хочу под клуб приспособить… Но особняк надо реконструировать. В этом и заключается проблема.

– И что? В чем проблема? Реконструируй, если надо! – воскликнула Евгения.

Но бывший муж не успел ответить.

– Здравствуйте… – К их столику подошел Ластик.

– Ластик, привет! – обрадовалась Евгения. – Сто лет тебя не видела! Ты как? Работаешь?

– Хорошо. – Ластик, как всегда, сутулился и краснел. Сел на краешек стула и, не глядя Евгении в глаза, сказал: – Я работаю, да.

– Все там же? На своем заводе? Толик, ты его не взял к себе? – удивилась Евгения. – Почему?

Толик закряхтел.

– Впрочем, неважно… – тут же остановила себя Евгения. – Ты знаешь, Ластик, Толик мне сейчас рассказывал о своей идее насчет клуба! Очень интересно. Правда, я так и не поняла, почему здание нельзя реконструировать.

– Вот именно – его нужно реконструировать. И – только реконструировать, – недовольно произнес бывший муж.

– Так в чем дело? – окончательно запуталась Евгения.

– Это слишком дорого. Денег на реконструкцию именно под клуб, а не под торговый центр или там офис – не дают, – ответил Ластик, глядя себе под ноги. – Отстроить все заново – дешевле. Только вот особняк – под охраной. Памятник архитектуры. Его нельзя сносить. Замкнутый круг. Идеальный вариант – если дом возьмет и сам рухнет…

– Ластик, можно тебя на минутку? – отозвал друга в сторону Толик. Они переговорили о чем-то, потом вернулись к столу.

– Так что же делать? – удивленно переспросила Евгения. – Получается безвыходное положение…

– Все-таки будем реконструировать, – мягко произнес Толик.

– Конечно! – обрадовалась Евгения. – Такой чудесный дом! И неважно, что дорого восстанавливать… Ты же сказал, Толик, что все окупится?

– Мама считает, что, если вкладываться в реконструкцию, – не окупится. Поэтому не дает денег. Хочет продать здание тому, у кого есть средства на реконструкцию… – сквозь зубы проговорил Толик. – Уверяет, будто у холдинга нет лишних денег. Сложности ее пугают. Но это ерунда. Я ее уговорю!

– А еще там сложная геологическая ситуация, – добавил Ластик, разглядывая свои руки. – Мы, собственно, это и хотели обсудить сегодня с Толькой…

– Обсуждайте, конечно, не буду вам мешать! – Евгения демонстративно занялась салатом из водорослей.

Ластик помялся, откровенно смущаясь ее присутствием, потом начал рассказывать Толику об инженерных коммуникациях, электромощностях и тех проблемах, которые связаны с близостью двух рек – ведь Солнечный остров располагался между водными потоками. Дом, планируемый под клуб, стоял в очень неудобном месте…

Евгении эти подробности были уже неинтересны – в инженерном деле она не разбиралась. Суть она поняла. Толику нужны средства на реконструкцию здания, а Вера Артамоновна деньги давать отказалась.

«Зачем ему этот клуб? – размышляла Евгения, разгребая водоросли у себя на тарелке. – Хочет осчастливить тысячи одиноких сердец? Но проблема одиночества не решится походом в клуб… Это глупо! Работать надо. Учиться. Творить! Если человек неприкаян, не умеет общаться с другими людьми, то никакой клуб ему не поможет. А, я знаю, в чем дело! – пришла ей в голову новая мысль. – Толик хочет осчастливить людей. Хочет, чтобы его любили и были ему благодарны! Если б он жаждал денег заработать, он придумал бы что-нибудь полегче… Но клуб одиноких сердец – это очень симптоматично. Потому что он сам – одинокое сердце. Причем Толик одинок из-за того, что других людей не воспринимает. Они ему неинтересны. Он не может, не умеет любить, а хочет лишь одного – чтобы любили его… Господи, но это глупо – в тридцать лет все еще страдать какими-то подростковыми комплексами!»

Евгении хотелось озвучить свои мысли, но она понимала, что бывший муж опять обидится.

Она дала себе установку вытерпеть весь этот вечер до конца и вернуть себе «лейку».

– …в общем, я бы еще там все посмотрел. Что можно сделать, что нет… – закончил свою речь Ластик.

– Без проблем. Я еще с одним мужиком говорил, с диггером… Так вот, расширение подвала и строительство подземного гаража повлекут еще проблемы… Стены могут обрушиться к чертовой матери… – с досадой произнес Толик. Он был по-прежнему возбужден. – Эх, мозг у меня закипает, Женька… Ластик, спасибо, еще встретимся.

Ластик раскланялся и ушел, сутулясь и загребая ногами.

Евгения проводила его взглядом. «Два приятеля… Дружат с детства. Один не может без другого. Ластик хочет быть нужным кому-то, Толик хочет, чтобы кто-нибудь им восхищался…»

– Вот теперь я освободился наконец… – вздохнул Толик. – Девушка, счет! – крикнул он официантке. – Женька, сейчас ко мне, я «лейку» тебе отдам. Только давай на набережную съездим, я на дом этот хочу еще разок взглянуть. Не могу, не могу, не могу! – воскликнул он страстно, с мукой в голосе. – Тянет меня туда… Так и вижу клуб именно там!

Возвращаться на Солнечный остров Евгении совсем не хотелось. Было поздно, она устала. Устала физически и морально – от общения с бывшим мужем. Но «лейка»…

– Хорошо, съездим, – согласилась она.

…Ночь, свет прожекторов (неподалеку была стройка, вся освещенная), черные тени стелились по земле. Тепло, несмотря на конец августа. Запах речной воды, тишина. Лишь изредка вдоль набережной проезжала какая-нибудь машина.

Двор старого особняка был засыпан кирпичом и прочим строительным мусором.

– Дай руку… – Толик протянул Евгении ладонь. – Здание в стиле модерн… Начало двадцатого века.

– Очень красивое, – кивнула Евгения, глядя на обшарпанные стены, остатки мозаики между пустых оконных проемов. Там, в окнах, и пряталась чернота. Страшная, загадочная. – Я его столько раз уже сфотографировала…

– Ты знаешь его историю?

– Нет.

– Что ты… у этого дома своя легенда. Мне ее один дядька рассказал, диггер. Он тут все время ошивается, в музее Тыклера постоянно торчит.

– Аким Петров? О да, известная личность! – засмеялась Евгения.

– Его многие за клоуна принимают, за сказочника… Но он совсем непрост, умный дядька. Петров хорошо знает историю Москвы. Так вот, оказывается, этот дом строил один купец-мильонщик, лет сто назад. Купец очень любил свою жену, а она была ему неверна. Он убил изменницу и замуровал тело где-то в доме, который еще достраивали… Купца судили, но посадить не смогли – его защищал известный в то время адвокат. После революции тут контора какая-то была, потом обычный жилой дом… Но, говорят, жильцы часто видели призрак женщины.

– Ужас какой… – пробормотала Евгения, глядя на черные окна, и шагнула к стене. Провела по шершавым кирпичам рукой. В свете прожекторов было видно каждую трещинку. – Послушай, Толик, тебе не страшно открывать клуб в таком месте? А вдруг это отпугнет людей?

– Наоборот. Я изучал общественное мнение. Если есть легенда – это хорошо. Несчастная женщина, убитая из ревности… Самое оно для клуба одиноких сердец!

– Тебе виднее… – пробормотала Евгения.

Толик притянул ее к себе, обнял.

– Женька… Женька, какие ж мы с тобой дураки! – с тоской произнес он и поцеловал ее. Евгения даже оттолкнуть его не смогла – так она была удивлена и шокирована. Откуда столько нежности? Впрочем, ее бывший муж всегда отличался пылкостью. Легко терял голову, но так же легко охладевал. (Такие перепады настроения очень утомляли Евгению.)

– Что ты делаешь? А как же Ася? – мрачно напомнила она.

– При чем тут Ася? Мы с тобой столько лет были вместе… Неужели ты ни о чем не жалеешь, не вспоминаешь обо мне? – Он опять поцеловал ее.

– Нет, – вырвалось у Евгении. Она оттолкнула от себя бывшего мужа.

– Нет?..

– Господи, Толик, мы с тобой разные люди, это просто не судьба…

– Нет?!

– Нет! – закричала Евгения, которой уже надоело притворяться. – Нет! Ну и что? Поехали отсюда… Мне «лейка» нужна! Сколько можно тебя просить…

– Ах, ты о «лейке» своей все время думала… На меня тебе наплевать! – дрожащим голосом проговорил Толик и отступил назад, разглядывая бывшую жену с ног до головы. – Лицемерка… Чудовище!

– Ну что ты как ребенок, как подросток себя ведешь… Любит – не любит, вспоминает – не вспоминает… Ты мужик или кто? Сделай, что обещал, и точка! – с ожесточением отчеканила Евгения.

– А ты – женщина? Кто ты? Ты истеричка. Стерва, хамка, скандалистка!

– Я? Да это ты истерик! – возмутилась она. – Послушай, Толик, так себя взрослые люди не ведут… Ты хороший, но…

– А я еще всю душу перед тобой вывернул, о мечте своей рассказал! – не слыша ее, схватился за голову бывший муж. – Я с ней как с человеком, а она…

– Ты же не видишь других людей! Ты не слышишь их! Ты только о себе… ты не способен думать об окружающих!

– Я? Я, который придумал клуб одиноких сердец? Я думаю о людях! – заорал Толик.

На стене метались их черные тени – комичный и страшный эффект.

– Неправда, – затрясла головой Евгения. – Ты не о людях думаешь. Ты думаешь о том, как они будут тебе благодарны. Ты хочешь, чтобы о тебе все говорили. Чтобы тебя уважали…

– Да! Я хочу помочь людям! Я делом занимаюсь, а ты – какой-то ерундой… Фотография! – Толика опять трясло, теперь уже от ненависти. – Что такое твоя фотография? Это всего лишь отражение жизни… Не жизнь, а ее от-ра-жение! Нет занятия более бесполезного, пустого и ненужного – чем фотография…

– Да ты же мне завидуешь, – упрямо возразила Евгения. – Ты когда-нибудь анализировал свою жизнь, свое поведение, мотивы своих поступков? Ты, Толик, мне всегда завидовал – что я делом занимаюсь, что у меня есть дар – творить, а у тебя нет ничего… Ты даже денег не можешь заработать – без помощи своей мамочки!

На Толика после этих слов страшно было смотреть.

Евгения уже жалела о том, что опять сорвалась, опять проявила несдержанность.

Он вдруг подскочил, потащил ее в распахнутые двери старого дома – туда, в черноту, пропитанную подвальным, сырым запахом. Евгения попыталась вырваться – бесполезно.

– Я тебя убью… вот прямо сейчас… – бормотал Толик бессвязным голосом. – Ты мне всю жизнь испортила… Ведьма!

Его руки были у нее на шее, Евгения задыхалась. Она вдруг ясно поняла – Толик действительно хочет ее убить. Она сама довела его до такого состояния. Она сама…

– Прости… – едва слышно выдохнула она.

Толик сразу же ослабил хватку, отпустил Евгению. Здесь, в темном подъезде (лишь немного света от прожекторов пробивалось через распахнутую дверь), были едва различимы контуры лестницы, дверей, какой-то рухляди… Евгения не видела лица Толика. Чего ждать от бывшего мужа? Он успокоился? Он пришел в себя?..

– Еще не хватало… еще не хватало руки о тебя марать, – с отвращением произнес Толик. – Мало ты мне жизнь портила… Я не стану тебя убивать. Я еще поживу на свободе, успею много чего хорошего сделать… помочь людям…

– Как помочь? Построить клуб? – Евгения, хоть и зареклась уже с ним спорить, все же молчать не умела. – Разве это помощь? Да и нужна ли помощь этим дуракам, которые придут в твой клуб пиво пить и музыку слушать?.. Одинокие они… Не понимают их… Сами бы попробовали кого понять! В волонтеры шли бы! Старикам, больным помогать! – Евгения попятилась к выходу, спотыкаясь о кирпичи. – Боже, Толик, ты же меня так и не понял… Ты меня – сделал счастливой? Меня, одну? А хочешь осчастливить тысячи бездельников, да еще таким способом… запихнув их скопом в какой-то клуб…

Выскочила вон из старого дома, побежала через дорогу к набережной.

Толик догнал ее, больно схватил за локоть, развернул.

– Я так и думал, – презрительно произнес он. – Ты все об одном и том же, Евгеника. Ты меня достала этим вечным желанием доказать, что ты умная, а я дурак. Что ты гений, а я бездарность… Надоело! Я реально дело делаю, а ты… ты клепаешь фотографии. И этим все сказано! Да, вот еще что… Я тебе не отдам твою «лейку». Хотел, а теперь не отдам. Все, прощай. И не обманывай людей… Я у нее ребенка отнял, видите ли. Не стыдно, а, посторонним мужчинам голову морочить? Аферистка.

Евгения вытерла слезы.

– Что? – всхлипывая, спросила она. – Откуда… откуда ты знаешь?

– Оттуда! – уже веселым, издевательским голосом крикнул Толик, шагая к своей машине. – Тот мужик – Глеб – был у меня вчера. И я ему все рассказал, все-о-о…

– Что ты ему рассказал?..

– Правду! Что ты стерва и обманщица. Ребенка какого-то приплела… Господи, какое счастье! – закричал Толик, запрокинув лицо к ночному небу. – Какое счастье, что нас с этой женщиной ничего не связывает! Господи, спасибо тебе!

Он сел в машину, хлопнул дверцей и уехал.

Евгения осталась на набережной одна. Впереди сиял разноцветными огнями центр города. В ночном воздухе была разлита какая-то безмятежная лень. В такой вечер нельзя быть одной. Такие вечера – для поцелуев и нежных слов. Для любви…

Одиночество.

Раньше Евгения не ощущала его совершенно. Она была одинока, но нисколько не страдала от этого. Ей никто не требовался. Ей и сейчас не был нужен какой-то абстрактный мужчина рядом… Ей необходим только… Глеб. Она одинока, потому что рядом нет Глеба. Она едва знала его, но инстинктивно, как и всякая женщина, чувствовала – именно с этим мужчиной она могла быть счастлива.

Вот если бы он оказался сейчас рядом!

Но после всего того, что она натворила, после того, как Толик поговорил с ним, – наверное, бесполезно даже мечтать о Глебе. Он теперь считает ее, Евгению, аферисткой и лгуньей.

Объяснить ему все? Как? Бумажку с телефоном она порвала собственноручно… да к тому же Глеб женат… и дети у него наверняка тоже есть.

Нет-нет, бесполезно о нем вспоминать. Евгения улыбнулась, затрясла головой, отгоняя от себя наваждение.

Кстати, о детях.

Толик стал называть жену Евгеникой после того, как однажды, в самом начале супружеской жизни, ей приснилось, будто она беременна и ребенок шевелится в ней. Потом она рожает – тяжело, но как-то не мучительно, словно процесс родов – вещь естественная и нормальная. Потом кормит – молоко течет у нее из сосков…

Евгения проснулась и немедленно рассказала этот сон мужу. Она ничего не умела держать в себе долго, о чем думала – о том и говорила. Но подобной реакции от Толика она никак не ожидала.

Потому что Толика после этого рассказа стошнило.

Он тогда брезгливо заявил, что в размножении есть нечто отвратительное и уродливое. Что только самка может мечтать о подобном. Мечтать нужно о высоких вещах, а уж никак не о том, как рожаешь, как из лона вываливается послед, как разбухают молочные железы, и прочих утробных гадостях.

Евгения тогда неуверенно возразила – что плохого в том, чтобы родить ребенка от любимого мужчины, от мужа? Что плохого в материнстве, процессе естественном и нормальном? Что плохого в детях? В родных детях, взявших от отца и матери самое лучшее?!

Тьфу, возразил Толик – евгеника какая-то!

С тех пор он называл жену в минуту плохого настроения Евгеникой. Он сам детей не хотел, и отцовство казалось ему отвратительным. Наверное, потому, что оставался в положении сына – пусть и нелюбимого. Толик ненавидел свою мать, и любой намек на родительские отношения отвергался им. К тому же он не мог представить, что его жена может любить еще кого-то (ребенка), а не исключительно его одного.

«В сущности, я не солгала Глебу, когда сказала, что Толик отнял у меня ребенка. Так и есть! Он не дал мне возможности стать матерью».

Впрочем, ладно, бог с ними, с детьми. Желание завести их пропало еще тогда, после гневной отповеди мужа, назвавшего подобные желания убогими, утробными, превращающими женщину в самку.

Дело в другом.

Толик все-таки сумел отомстить бывшей жене. Он лишил ее того, что радовало Евгению. Старого фотоаппарата.

Евгения пользовалась им не так часто, но каждое фото, сделанное с его помощью, было волшебством, магией. Ритуальным действом. «Лейка» являлась символом ее дара – вроде скипетра в руках королей… Символом ее власти над людьми. Символом того, что у нее был этот дар, а у других – нет.

Толик, не будь совсем дурак, понял это. Эх, ей бы сдержаться сегодня, промолчать… Теперь он точно не вернет «лейку».

– Опять я все испортила! – Слезы отчаяния и злости брызнули у Евгении из глаз.

* * *

…Задолго до рассвета он проснулся и понял, что больше не сможет сомкнуть глаз.

Глеб вышел из дома, когда над Москвой клубился густой серый туман. Двор был пуст, лишь слегка покачивались качели на детской площадке, издавая прерывистый, скрипящий звук.

Глеб остановился, глядя на качели.

Только сейчас он понял, какой никчемной была его жизнь. Он ничего не знал и, что еще хуже, не хотел знать. А иначе как объяснить, что родная жена не делилась с ним своими проблемами?..

«Это генетика. Наследственность, – убеждал себя Глеб. – Если дело в наследственности, то это все объясняет. Аборты Нина делала потому, что была высокая вероятность родить каких-нибудь… уродцев. Уродцев… Нет, нельзя так говорить про детей, пусть и нерожденных!»

Глеб хотел быть отцом – только это желание, загнанное в самые дальние закоулки сознания (этим желанием ведь можно было обидеть несчастную, больную Нину!), не проявлялось раньше. Если бы он не открыл, что Нина лжет, что у Нины есть какая-то тайна, – Глеб и дальше бы продолжал жить под лозунгом «мне ничего не надо, все и так хорошо».

Самое ужасное, что и к Нине Глеб теперь уже не мог относиться так, как раньше, – с всепрощающей, болезненной нежностью. С трепетной жалостью.

Как можно жалеть человека, который много лет лгал? Каким железным характером, какой силой воли надо обладать, чтобы так притворяться… Нина вполне могла соперничать с разведчиком. Со шпионом, живущим в чужой стране под чужим именем. Со Штирлицем, если на то пошло!

Глеб сел в машину, захлопнул дверцу. Включил GPS-навигатор – дорога предстояла долгая, незнакомая.

На экране заставкой мелькнуло улыбающееся лицо Нины. Ее глаза смотрели с любовью, тихой радостью – и Глебу опять стало не по себе. Да, она лгала – мгновенно возразил он себе. Да, она вела себя, как шпион во вражеском тылу. Но ведь не просто так она это делала! Нина делала это из-за любви к нему, к Глебу. Она так любила его, что не в силах была сказать правду… Двадцать лет молчания – это ли не подвиг?..

«Я свихнусь, если не узнаю всю правду, – с ожесточением подумал Глеб. – Все, надоело. Уж тетка должна мне рассказать правду о Нине!»

Дороги были почти пусты. Но туман не позволял ехать быстро. Как только Глеб покинул город и выехал на трассу, туман стал еще гуще.

Глеб никогда не лихачил – но не потому, что боялся скорости, экстрима. Он не опасался разбиться – он не хотел, чтобы по его вине разбился кто-то другой. Даже сейчас, когда его сжигало нетерпение, он не позволял себе гнать. Ни одна тайна, ни одно дело, даже самое важное, не стоит человеческой жизни.

Часа через два туман стал рассеиваться. Солнце поднялось над горизонтом, подсветило листву, уже начавшую желтеть. Глеб прибавил скорость. «Если бы у нас с Ниной были дети, я бы возил их на дачу. Дачный папа. Они бы целое лето жили на природе. А когда я приезжал посреди недели – мчались бы ко мне с криками: «Папа, папа приехал!» Папа… Но Нина знала, что такое счастье невозможно. У нас могли быть дети, но кто гарантировал бы, что они смогли бы нормально говорить, радоваться, ходить?..»

Глеб уже настолько утвердился во мнении, что причиной всех тайн и лжи была плохая наследственность Нины, что его визит к тетке воспринимал как формальность. Формальность, которая лишь подтвердит его подозрения.

«Тетка должна все знать. Нина говорила, что, когда в автокатастрофе погибли ее родители, тетка взяла ее к себе на воспитание и растила ее лет до пятнадцати. Клавдия Трофимовна должна знать все. Все! Потому Нина и не хотела, чтобы я встречался с ее теткой – та могла проболтаться…»

Еще через два часа Глеб уже ехал по узкой разбитой дороге, ведущей в деревню Ивняки. С обеих сторон тянулись поля, потом вереницей выстроились неказистые домишки…

Помнится, давно, много лет назад, когда Нина искала дачу, она воротила нос от таких унылых, забытых богом деревенек. В результате выбрала крепкий дом в дачном поселке, где жителями были москвичи, где ничего не напоминало о деревенской жизни, кроме природы.

…Улица Советская. Дом шесть. Этот адрес был написан на старой открытке.

Глеб остановился возле темного от времени, покосившегося забора. В глубине двора, за яблонями, стоял дом – тоже из потемневшего дерева, с маленькими окнами.

– Эй, хозяева! – крикнул Глеб. – Есть кто дома?

Без ответа. Лишь несколько яблок с глухим стуком упали на землю. Глеб толкнул рукой калитку – не заперта. Прошел во двор. Никого, даже собаки тут не было.

Ржавая колонка. Заросли бурьяна возле забора.

Глеб обошел дом и на заднем дворе нос к носу столкнулся со здоровущим парнем лет двадцати пяти, чинившим велосипед.

– Здрасте… – меланхолично отозвался парень, мельком взглянув на Глеба. – Чего надо? Ежели за молоком, то дальше, дом восемь.

Парень выглядел настоящим деревенским жителем – в растянутом на локтях и коленах спортивном костюме с пафосной надписью «Адидас», разбитых резиновых галошах. Лицо словно вытесано из камня – скулы булыжниками, тяжелый подбородок. Светлые волосы кое-как подстрижены. Взгляд маленьких белесых глаз хмур и безразличен.

– Привет, – кивнул Глеб. – Я к Клавдии Трофимовне. Она дома?

Парень никак не отреагировал – продолжал ковыряться в своем велосипеде.

– Клавдия Трофимовна дома? – повторил вопрос Глеб.

– Нет ее, – наконец неохотно отозвался парень. – А вы кто такой, извиняюсь?

– Я Глеб. Муж Нины.

– Какой Нины?

– Нины Мазуровой, из Москвы. Племянницы Клавдии Трофимовны.

– Нинки?.. – Парень наконец повернул голову и уставился на Глеба со странным, трудно определимым выражением. – Нинкин муж вы?..

– Да.

– И чего надо?

– Хочу с Клавдией Трофимовной поговорить, – терпеливо повторил Глеб.

– Зачем?

– Надо. Она где?

– Кто? – диким голосом отозвался парень и закашлялся.

– Клавдия Трофимовна где?!

Парень встал, вытер ладони какой-то ветошью. Потом указал направление рукой:

– Там.

Глеб повернул голову. За забором, вдали, на пригорке, теснились железные ограды, кумачовыми огоньками проглядывали ленты, цветы… Кресты.

– Умерла? – глухо спросил Глеб. «Тетка у Нины умерла… Наверное, на днях. А почему не сообщили? Может, Нина – здесь?! Уехала на похороны, ничего мне не сказала… Почему тогда не сказала?..» – замельтешили в голове мысли. – А… Нина?

– Чего – Нина? Нина ваша – сука, – сказал парень и улыбнулся, показав крупные редкие зубы.

– Ты… Потише на поворотах! – разозлился Глеб. – Ты кто такой, а?

– Я Жорка… – Парень опять закашлялся. Впрочем, это был не кашель – смех. Жорка – псих. Ненормальный. Неадекватный юноша явно…

– Какой еще Жорка?

– Двоюродный брат вашей Нинки. Тоже племяш тети Клавы, но от другой сестры… Их три сестры было – Клава, Зойка, матерь Нинки, и Лидка, матерь моя, тоже покойная… – говорил парень, скалясь.

Глеб ничего этого не знал. Родословная жены была ему неизвестна. Или, может, Нина рассказывала ему, а он забыл?..

Глеб почувствовал себя глупо, вся злость куда-то схлынула.

– Почему ты Нину сукой назвал?

– Потому что она и есть сука, – спокойно ответил Жорка. – Теть Клава ей как матерь была, воспитала, кормила, холила… А от нее ни ответа ни привета!

– От Нины? Послушай, Жора, ты что-то путаешь. Возможно, ты не в курсе. Нина постоянно навещала тетю Клаву, тетя ей постоянно посылки присылала… Ты давно тут живешь?

– Давно. Как моя матерь померла. Теть Клава Нинку воспитала, меня воспитала… кормила, холила… – парень вытер рукавом глаза. Жора плакал? – Посылки Нинке слала, да, до последнего… А вот от Нинки – ни ответа ни привета, а теть Клава ей то грибочков, то огурчиков соленых…

«От Нины – ни ответа ни привета? Парень наверняка чего-то путает…»

– Прости. Мне очень жаль. Когда умерла тетя Клава?

– Весной. В мае.

– В мае… – эхом отозвался Глеб. – Как – в мае?!

«Нина ездила сюда на неделю в начале июня. Сказала – тетку навещу… Как о живой говорила о своей тетке! Потом приехала, хвасталась загаром, рассказывала про деревенскую жизнь, как огород полола, помогала тетке… Бред!»

– Не понимаю… – с тоской произнес Глеб, опустившись на деревянную скамью. – Жора, а когда в последний раз Нина приезжала сюда?

– Да уж лет пять назад… Час посидела, потом усвистала.

– Одна?

– А я почем знаю… Села в машину свою и уехала.

– Кто еще был в машине?

– А я почем знаю… Не разглядывал, – буркнул Жора, сел рядом с Глебом и закурил папиросу. – Теть Клава последний год сильно болела. Она и раньше болела – сердце у нее… Я Нинке писал: Нин, устрой тетку в Бакулевский центр, Христа ради!

– И что?

– И ничего. Померла теть Клава… – Парень опять засмеялся-заплакал. Он врал, этот Жора? Нет, не похоже. Не могли все вокруг врать. Врала одна Нина. Но зачем? И почему она не помогла родной тетке? Почему не сказала ничего Глебу – он сам занялся бы устройством тети Клавы в сердечно-сосудистый центр, если Нине было не до того…

– Какие еще болезни были в семье? – тихо спросил Глеб.

– Чего?

– От какой болезни умерла твоя мать?

– Болезни? Не… Она водкой паленой траванулась. Не пила совсем, просто за Первомай рюмку опрокинула… И кирдык. Что еще?

– А генетические отклонения в семье были?

– Чего? Нет. А чего ты-то не приезжал, сродственничек? – спросил Жора. – Хотя чего спрашивать, и так ясно. Совсем вы забурели в этой Москве. Нос задрали. Ну ты-то ладно, ты никто, а Нинка… ей же теть Клава как матерь была…

– Тебе нужна помощь? – помолчав, спросил Глеб.

– Чего? Не, мне ничего не надо. Я мужик, не инвалид. Не хвораю, руки-ноги на месте.

– Ладно… – Глеб встал. – Значит, Нины тут давно не было… Поеду.

– Жену потерял? Да не жалей ты… Найдется, – подумав, изрек Жора.

– Она не терялась, она… эх! – Глеб не договорил, махнул рукой.

Открыл калитку, вышел на пыльную улочку. Мимо ковыляла старуха, погоняя козу.

…Нина отыскала дачу, как можно меньше напоминающую места, где прошло ее детство. Да, тут не слишком красиво, и жизнь тут не самая легкая. Но все равно, почему Нина забыла о родной тетке, заменившей ей мать? Судя по всему, Клавдия Трофимовна была замечательной, сердечной женщиной, не бросившей в беде двух сирот – Нину, а потом и Жору.

«А Жорка этот – хороший парень, нормальный. Тетка его правильно воспитала. Резковатый, но на правду не должно обижаться. И как он убивается по Клавдии Трофимовне… Почему же Нина оказалась такой… сукой?»

Глеб никогда не думал о Нине в подобном ключе.

До того он все искал оправдания, придумывал причины, которые вынуждали жену вести себя так, а не иначе.

«Если я не разберусь со всем этим, то сойду с ума!» Глеб сел в машину, надавил на газ. Ему хотелось увидеть Нину и поставить все точки над «i». Но где ее искать?

Он набрал номер Светы.

– Алло… Мазуров, ты? – отозвалась подруга жены. – Что случилось?

– Света, где Нина?

Молчание. Потом:

– Глеб, ты мне правду тогда сказал?

– Когда? – сквозь зубы проговорил он.

– В тот раз, когда заезжал ко мне…

– Я не помню, ты о чем?

– Ты сказал, что ни разу не изменил жене. Ты соврал? Ведь такого не может быть… – с раздражением и тоской произнесла Света.

– Я не врал. Но ничего доказывать не собираюсь. Мне до лампочки, веришь ты мне или нет…

– Глеб, приезжай.

– Зачем? Лучше скажи, где Нина!

– Я скажу. Только ты приезжай. Я тебе все скажу.

Гудки – Света нажала на кнопку отбоя.

«Странная Светка. И та, Евгения… придумала какого-то ребенка, а все ради безделушки – фотоаппарата! Странные женщины, я их совсем не понимаю. Послать бы их всех к черту…»

Во второй половине дня Глеб был у Светы Злобиной.

…Она встретила его в этот раз при полном параде – трикотажный брючный костюм небесно-голубого цвета, укладка, тяжелые бусы в складках шеи, на лице – макияж.

– Ты куда-то уходишь? – мрачно спросил Глеб.

– Я тебя жду! – огрызнулась Света. – Садись.

– А мама твоя где?

– Там, у себя… – неопределенно махнула рукой женщина. – Спит. А чего тебе моя мама? – Она помолчала. – Ты знаешь, как она тебя называет? Князь.

Глеб пожал плечами.

– Ты хочешь чаю? У меня еще пирожки есть… – спохватилась Света.

– Что-то ты больно добрая сегодня… Неси свои пирожки.

Света вернулась из кухни с подносом.

– Садись… Ты плохо выглядишь, – строго сказала она. – Ешь. «Дошираком» одним питаешься, что ли?

– Свет, давай без этого… Лучше скажи мне, где Нину искать. – Глеб откусил пирожок, отпил крепкого сладкого чая. – А вкусно, знаешь… Сама пекла?

Лицо у Светы дрогнуло. Она упала на стул напротив.

– Глеб, ты правда ни о чем не догадываешься?

– Нет. Я уже голову сломал. Бог знает что напридумывал. И все – мимо. Пытался с ней поговорить, но Нина как будто не слышит меня. Я звоню ей, спрашиваю – ты где? А она мне – я на даче…

Света потянулась, достала из-под кактуса толстый семейный альбом, открыла его на первых страницах.

Школьная фотография… Десятый «А», снимок двадцатипятилетней давности. Сделан в технике сепии, под старину. Толпа старшеклассников, в центре – Нина, рядом со Светкой. В сущности, Светка совершенно не изменилась… Тот же пухлый подбородок, паклевидные волосы, колючий взгляд.

– Свет, ты совсем не изменилась! – озвучил свои мысли Глеб.

– Да? Спасибо. Спасибо… – Света вдруг всхлипнула. – Господи, Глеб, ты хороший.

– Свет, я тебе всегда говорил, что я хороший, только ты мне не верила! – засмеялся он.

– А она говорила, что ты плохой. Что ты гуляешь от нее. – Света опять всхлипнула. – Я все время вспоминала о той девице, с которой тебя Нинка тогда застукала и в больницу попала – помнишь? Но это ж сколько лет назад было… Двадцать лет назад. А кто из нас ошибок по молодости не делал… Я дура. Я дура, что верила не тебе, а ей. Если бы я верила тебе, то все было бы иначе…

Но Глеб пропустил эти слова мимо ушей.

– Свет, ты лучше скажи, зачем ты мне эту фотографию показываешь?

– Вот же он, Валька. Валентин Куделин. – Света ткнула пальцем в снимок. – Вот Нина, я слева, а он – справа. Смотри. Это и есть ответ на все твои вопросы. Очень простой ответ.

Глеб отложил пирожок и придвинул альбом. Парень как парень. Круглое лицо, глаза пятаками, смешной хохолок на макушке… Валентин Куделин. Господи, как все действительно просто…

– И что? – глухо спросил Глеб.

– Они встречаются. До сих пор. Нина у него сейчас.

– Больше двадцати лет встречаются?!

– Да.

– А почему она на нем не женилась тогда?

– Потому что они поссорились! Он, Валька, от злости взял да женился на другой, и та, другая (его жену, кстати, Зиной зовут), сразу забеременела. Что Нинке делать? А тут ты… Нина, недолго думая, вышла за тебя. Пару лет они, то есть Валька с Нинкой, не виделись, потом опять встретились. Нинка ему говорит – не могу без тебя жить! И такая любовь у них опять, такая любовь неземная… Нина Вальке твердит – бросай жену. А его жена, Зина, уже беременна вторым ребенком! Валька Нине – я не могу жену бросить. Нина Вальке – ну и пошел ты тогда на фиг!

– Бред какой-то… – ошеломленно произнес Глеб. – Свет, я тебе верю, но… ты точно ничего не путаешь?

– Точно. Они опять разошлись, – упрямо продолжила Света. – Потом, через несколько лет, Валя с Ниной снова встретились. Закрутилось у них… Такая любовь, ну такая любовь, прямо обрыдаться можно… Нина ему опять – Валя, разводись. А Зина возьми да и забеременей третьим!

Глеб захохотал, потом закашлялся. Отпил чаю.

У Глеба было ощущение, будто его по голове ударили чем-то тяжелым. В один миг разрушилась вся его жизнь. До этой минуты он был обычным любящим мужем, а теперь вот рогоносец со стажем. Дурак, который ни разу не изменил неверной жене… Впрочем, если бы Глеб и гулял от Нины, то сейчас ему было бы ничуть не легче.

«Как просто, как все просто… – думал он. – Я не хотел верить очевидному, я прятал голову в песок… Но Нина… Зачем она так со мной поступила?»

– Значит, Нина сейчас у этого… у Куделина? – спросил Глеб.

– Ага. Валькина жена с тремя детьми умотала на дачу, а Нина помчалась к Вальке Куделину.

– Что, они прямо там… Где он, этот Валентин, своих троих детей зачинал… В той самой квартире, на той самой кровати?

– Ага.

Глеб улыбнулся. «Гадость какая, мерзость…» Чашка в его руке вдруг хрупнула, осколки брызнули во все стороны, остатки чая пролились на пол. Глеб посмотрел на свою руку – кровь. Он не заметил даже, что сжал чашку сильнее, чем следовало.

– Порезался… Ох ты… Сейчас перевяжу. – Света метнулась за бинтом. – Дай перекисью еще полью, чтобы кровь остановить. Небольшой порез, ничего страшного… – хлопотала над ним Света.

– Свет, я в порядке. Да не волнуйся ты так.

Света, сделав Глебу перевязку, села напротив, попыталась сложить руки на груди – это ей не удалось из-за чересчур обширного бюста. Она заерзала, не зная, что делать, куда себя приткнуть. Потом вдруг тихонечко завыла:

– Господи, Глеб, какая же я сволочь… Это я, я тебе всю жизнь испортила! Если бы я тебе сразу про Нинку все рассказала, все было бы иначе… Мне так жаль, что я молчала, покрывала ее…

– Ты ни в чем не виновата. Это моя жизнь.

– Я подозревала, что Нинка врет про тебя – ну, чтобы я ее покрывала, прикрывала… Она мне говорила, что ты от нее гуляешь по-черному и, типа, она имеет право хоть иногда встретиться с Валентином. Просила, если ты вдруг позвонишь мне – соврать чего-нибудь. Я виновата… Но, ты знаешь, я ничего не сказала ей про то, что ты ее сейчас ищешь! – спохватилась Света. – Она до сих пор уверена, что ты думаешь, будто она на даче. Я не звонила ей, честное слово!

– Знаю, – кивнул Глеб. Помолчал. – Теперь понятно, почему она врала тебе – про меня. Повторяю – я не изменял ей. Это, конечно, не значит, что я самый лучший супруг на свете, но тем не менее у нее не было повода поступать со мной так… Налей еще чаю, а?

– Конечно!

Света металась по комнате, не зная, как угодить Глебу. Тот совершенно не узнавал Светку Злобину, фурию и мегеру. Неужели Света раньше злилась на него из-за выдумок Нины? Выходит, так. Нетерпимая и правдивая, словно пионерка старых времен, Света презирала Глеба, посмевшего гулять от жены.

– Ты знаешь, что она не больна? – спросил Глеб.

– Нинка – не больна?! Да у нее столько хворей…

– Ни одной серьезной. Она врала тебе, она врала мне. Ей, видимо, нравилось, что люди жалеют ее.

– А она при мне то и дело какие-то таблетки, капсулы глотала…

– Витамины и биодобавки. Я только на днях понял, после разговора с лечащим врачом Нины. Она… нет, она не симулянтка, но изрядно преувеличила опасность своих болезней. От молочницы и перхоти еще никто не умирал.

– Бли-ин… – потрясенно пробормотала Света. – Вот Нинка-то какая… Недаром говорят, что лицом к лицу – лица не увидать. А я жалела ее, сочувствовала… Думала, Нина – больная женщина, с несчастной семейной жизнью, несчастливая в любви… Прикрывала ее. Я, Глеб, выходит, сообщница.

– Меня другое волнует, – сказал Глеб, потирая виски. – То, что она делала аборты.

– Нинка?! – вытаращила глаза Света. – Она ж бесплодная… И сердце у нее…

– Нормальное у нее сердце, говорю! Не идеально здоровое, но… рожать можно. А она сделала четыре аборта. Это мне все тот же ее лечащий врач сказал.

– Да?! А ты… ты чего-нибудь замечал? – растерянно спросила Света.

– Ты хочешь спросить, замечал ли я, что Нина делала аборты? Нет. Она все время жаловалась на гинекологию, на кровотечения, на какие-то болезненные процедуры, то ей было нельзя, то можно… Ты понимаешь, о чем я. Меня просила не вникать, ведь это женские проблемы. Я и не вникал!

– Вообще да… Если Нинка делала микроаборты, например, то это полчаса в стационаре, потом домой… Никто бы не догадался, – пробормотала Света, а потом повторила потрясенно: – Нинка делала аборты… Если б я знала, то убила бы ее. Избавиться от собственного ребенка… Мазуров, ты ведь не врешь сейчас, а? Клянись! – Света впилась в него глазами.

– Нет. Я, когда про аборты узнал, подумал: а вдруг у Нины наследственность… Генетика! Когда только мутанты могут родиться… Нет, тоже неправда – выяснил! Генетика тут ни при чем… Тогда зачем Нина убила моих детей? – тихо спросил Глеб.

– Или Вальки Куделина, – шепотом добавила Света.

Глеб на нее покосился, промолчал.

– Глеб, голубчик… – жалостно заныла Света. – Что ты теперь будешь делать?

– А что я должен делать… Не знаю. Ты мне, главное, дай адрес этого Вальки. Я туда съезжу, поговорю с ними.

– Поговорю… – с сомнением произнесла Света. – Что-то мне это не нравится. И ты какой-то… подозрительно тихий. Я не дам тебе адреса. Потом с Ниной поговоришь.

Глеб некоторое время сидел молча. Он не узнавал себя, не узнавал мир вокруг.

– Света, дай адрес.

– Нет. Глеб, миленький… у тебя такое лицо… Ты сейчас бед натворишь. Потом, потом, когда успокоишься… – залепетала Света.

– Дай адрес. Дай адрес, я сказал! – Глеб вдруг вскочил и что было сил затряс ее за плечи. Он не владел собой совершенно. – Адрес давай!

– Глеб… Глеб, миленький…

– Адрес!!!

– Не дам!!! Я… тебя…

Глеб тряс ее, точно грушу, не слыша, что кричит Света, а та пыталась обнять его, прижать к себе.

Внезапно дверь открылась – на пороге стояла мать Светы, старушка божий одуванчик.

Мать посмотрела на них, царственно кивнула головой.

– Ну вот, сладилось, – произнесла она дребезжащим голосом. – Все как я и говорила…

Глеб отпустил Свету.

– Мама, ложись! – свирепо заорала та. – Ты забыла, что тебе нельзя вставать?..

Старушка обиженно поджала губы и зашаркала из комнаты, бормоча себе под нос:

– И нечего так орать… Я не глухая, между прочим.

Глеб и Света остались одни. Глеб потер лицо. Безумие отступило.

– Свет… Свет, прости, – выдавил он из себя.

– Ничего.

– Но ты должна мне дать адрес…

– Глеб, ты меня хоть слышишь? – разозлилась Света. – Я тебе говорю, что люблю тебя, а ты…

– Что? Что ты мне говоришь?

– Что я люблю тебя.

– Нет, ты ничего не говорила… – Глеб, переведя дыхание, окончательно успокоился. – Господи, Света, а я ведь действительно ничего не слышал… Я… Ты сейчас сказала, что любишь меня?

– Да. Я всегда любила тебя, – тихо ответила Света. В этот момент она показалась Глебу даже красивой. Нежной, очень женственной. Аппетитной и милой. Странно, почему Света до сих пор одна – ведь она такая симпатяшка!.. Любительница красных кружев. Да она о-го-го, эта Светка…

– Правда? Я не замечал.

– Я любила тебя и ненавидела.

Глеб улыбнулся. Это признание так тронуло его, что из глаз как будто слезы брызнули… Он тыльной ладонью вытер глаза (никогда не плакал, в последний раз… когда? Когда ему было шестнадцать и его первая любовь, Лена, уехала).

«Правда слезы!» – удивился Глеб, поморгал. Слез больше не было, а на душе вдруг стало еще теплей, спокойней.

– Надо же… – удивленно пробормотал Глеб. – Ты меня любила!

– И сейчас люблю. Глеб… Глеб, ты знаешь кто? – улыбнулась Света.

– Кто?

– Ты никакой не князь, ты – Кай. Кай, которого похитила Снежная королева, заточила его в ледяном дворце… Помнишь детскую сказку про Герду и Кая?

– При чем тут Снежная королева?

– Нина – Снежная королева.

Глеб замолчал. Поморгал еще глазами. «Ну, если в сорок лет меня принимают за дурачка Кая… Совсем плохо дело!»

– Свет, дай адрес этого Куделина. Честное слово, я никого убивать не буду. Я просто пошлю ее куда подальше… в смысле, Нину. Ты же знаешь, если ее с поличным не застукать, она отвертится, как пить дать. Поэтому мне нужен адрес. Хочу ее к стенке припереть.

– Ладно, – подумав, согласилась Света Злобина. На листке бумаги быстро написала несколько строк. – Глеб… Глеб, я могу надеяться?

– На что? Что я не укокошу их?

– Нет, я про другое. Я про себя… – сказала Света и покраснела, точно девочка.

– Нет, – немедленно и твердо произнес Глеб.

– Почему? Я такая некрасивая, да?

– Что за глупость! – возмутился Глеб. – Мне другие нравятся. Честно.

– Молодые и стройные? – дрожащим голосом произнесла Света.

– Нет. Просто – другие. Милые врушки и авантюристки. Чтобы верхняя губа лепестком, знаешь… И чтобы скулы, как у Марлен Дитрих… ну, такой типаж женский мне нравится. – Глеб опять помолчал. – И я ничего не могу с собой поделать – всегда западаю на таких.

– Как Нина?

– Нет. Разве Нина – врушка? Врушки врут по мелочам, сочиняют, а Нина – гений лжи. Это другое. Да и внешне она… – Он, не договорив, махнул рукой. В самом деле, странно – всегда тянулся к одним женщинам, а выбрал – Нину, с ее классической, идеальной, тяжелой красотой…

– Значит, ты меня никогда не сможешь полюбить?

– Нет. – Глеб погладил ее по щеке. – Ну и что? Тебя полюбит кто-нибудь другой.

Он не собирался внушать Свете пустых надежд. Решить надо все и сразу.

– Точно?

– Точно, точно… Будь свободна… от меня. Ты хорошая. Ты заслуживаешь счастья.

Света порывисто его обняла. Глеб тоже обнял ее, похлопал по спине.

– Знаешь, я ведь только что освободился от нее… от Нины, – сказал Глеб. – Ты права – я все эти годы правда словно в плену у нее был. А теперь свободен.

– И я от нее свободна… – всхлипнув, горячо согласилась Света. – Если подумать, то и я… все эти годы… Сволочь она, – мрачно буркнула Света и тем напомнила себя прежнюю. – А ты уверен, что ты действительно свободен от Нинки? Вот так вот – раз и за одну секунду освободился? – недоверчиво насупилась она.

– Вроде да.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю.

– Ты пойдешь к этой, у которой губы и скулы как у Дитрих… Да?

– Может быть. Не знаю. Она, кстати, фотограф. Ее зовут Евгения…

* * *

Глеб вышел на улицу. Он был, как ни странно, почти спокоен. Теперь он знал правду о Нине.

И эта правда ничуть его не удивила…

Столько лет лгать, притворяться Нина могла только из-за мужчины.

Валентин Куделин – вот ответ на все вопросы. Наверное, какой-то особенный дядька, раз Нина так долго по нему сохнет.

Ну и черт с ней. Пускай катится к своему Куделину. Чудовище. Неблагодарная. Неблагодарная ко всем, кто ее любил…

Глеб сел в машину, на автомате проехал сразу несколько улиц. Потом вдруг остановился и достал сотовый. Нажал несколько кнопок.

Частые гудки… Занято.

* * *

«Что ж я за дура такая…» – с раздражением подумала Евгения, сидя у компьютера – ее только что озарила одна простая мысль. Евгения достала свой сотовый. И точно – в разделе «набранные номера» – он, нужный номер.

Евгения немедленно нажала кнопку дозвона.

Частые гудки… Занято.

* * *

Занято и занято. Сколько можно болтать! Глеб упорно нажимал на кнопки. Наконец соединили.

Он услышал голос – забытый, знакомый:

– Алло!

– Алло… Евгения? Ты меня помнишь? Я – Глеб.

* * *

– …Глеб? А я тебе как раз звоню, – сказала Евгения. – Значит, тебе передали сотовый? Это хорошо… Я тебе деньги должна.

– Ой, перестань… Я бы еще заплатил, чтобы тебя снова увидеть. – Голос у него был веселый, дружелюбный. Радостный.

– Что-о? – возмутилась Евгения – но не всерьез, скорее для проформы.

– Давай встретимся, а? Ты занята сейчас? – спросил Глеб.

– Нет. Я сейчас совершенно свободна, от безделья маюсь… – сказала она, с помощью «мышки» закрывая все «окна» на мониторе. Щелкнула кнопкой, выключая сетевой фильтр. «Ничего, потом все сделаю…» – рассеянно подумала она. – Глеб, ты где сейчас?

Он назвал улицу.

– Так это совсем рядом! – удивилась и одновременно обрадовалась Евгения. – Ты видишь там супермаркет, с медведем на витрине?

– Да… А напротив – какой-то сквер.

– Стой там, я буду минут через десять.

– Стою, – послушно ответил Глеб.

…Евгения никогда не собиралась долго. Она всегда отличалась стремительностью. Все вокруг могла свалить-разрушить, но собраться – за считаные минуты, не тратя время на женские ухищрения.

Натянула на себя через голову трикотажное платье персикового оттенка, с желтой окантовкой (цвета, что называется, – «вырви глаз»), но Евгении они шли. Дальше – что?

Немного пудры на лицо. Блеск – на губы, одним-двумя мазками. Тушь – на ресницы. Чуть брызнула на запястья духами. Волосы… А ничего не надо с волосами делать – Евгения повертела перед зеркалом головой. Волосы лежали сзади, на шее, небрежным пучком, одна прядь выбилась, чуть прикрывая глаз.

– Свежа, как роза! – вслух, с чувством глубокой убежденности произнесла Евгения. Привычно перекинула через плечо кофр с фотоаппаратом, всунула ноги в легкие сандалии и выскочила из дома.

По подземному переходу пробежала под оживленной улицей, на противоположной стороне пересекла сквер и стала спускаться по ступеням, ведущим к супермаркету.

Спустилась, подняла голову и увидела Глеба.

– Привет, – растерянно и немного смущенно сказала Евгения.

* * *

– Привет! – ответил Глеб и улыбнулся. До последнего момента он сомневался в том, что Евгения придет. Нет, он верил, что она появится в его жизни – рано или поздно, но никак не ожидал, что это произойдет с такой армейской точностью – ровно через десять минут, как она и обещала. Хорошо, что Глеб успел все сделать.

А что он должен был сделать?

…Глеб, поговорив с Евгенией, нажал на кнопку отбоя. Вышел из машины, остановился у водостока, прикрытого чугунной решеткой. Внизу шумела вода, мелькали опавшие листья…

Глеб снял с пальца обручальное кольцо. Минуту медлил – но не потому, что сомневался в том, правильно ли он поступает. Скорее он хотел прочувствовать момент, всю его важность.

Глеб аккуратно бросил кольцо.

Дзынь! Оно ударилось о решетку, подпрыгнуло, перевернулось и провалилось вниз – точно между чугунными перегородками.

Бульк…

Глеб наклонился, вгляделся – кольца не было видно. Там, под решеткой, переливалась черными отблесками вода, на поверхности плавал легкий мусор в виде листьев, окурков и бумажек… Глеб не хотел, чтобы его кольцо хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь нашел. Пусть кольцо унесет вместе с потоками дождевой воды далеко-далеко, в московские подземелья, куда даже диггеру Акиму Петрову нет пути.

– Оп… – пробормотал Глеб с иронией. – Какая досада… Я потерял свое кольцо, Нина.

Далее, расправившись с обручальным кольцом, Глеб огляделся и обнаружил в двух шагах от входа в супермаркет цветочную палатку.

Подойдя к палатке, мужчина опять задумался. Он всегда дарил Нине шикарные букеты. Охапки цветов – богатые и красивые… Иных букетов Нина не признавала. Сколько Глеб помнил, он всегда просил продавцов в цветочных увязать ему сноп из нескольких десятков цветов. Или покупал сразу цветочную композицию в корзине – такие обычно дарят оперным дивам… Расплатившись, Глеб волок эту красоту в дом, на прощание выслушав от продавщицы завистливо-восхищенное: «Господи, как же повезло вашей супруге!»

Преподнести Евгении такой же сноп или – всего один цветок?

Но снопы Глеб сейчас, в один миг, вдруг возненавидел. Пошлость и театральщина. Такие букеты действительно прилично дарить только актрисам, оперным дивам да еще, пожалуй, древним старухам, справляющим столетний юбилей, чтобы нежные лепестки оттенили морщины и тусклый румянец юбилярш. Для первого свидания снопы не годятся.

Нет, пусть будет один цветок. Но какой?

Нина любила пунцовые, темно-красные, темно-малиновые тона – густые и тревожные… Она считала их благородными, а все прочие цветочные оттенки презирала. Может, она и права.

Но сейчас Глебу хотелось подарить Евгении не то, что предписывалось правилами, не то, что он привык покупать, а то, что он хотел. Если теперь он, Глеб, свободен, то глупые правила ему не указ. Если Евгения – такая, какой он себе ее представляет, – она поймет его, она не будет высчитывать на калькуляторе, жлоб он или не жлоб…

Глеб выбрал желтую розу. Не совсем желтую, а с легким бежевым, песочным, теплым оттенком… Он так захотел, именно к этому цветку потянулось его сердце.

Вернулся к машине, посмотрел на часы. «Нет, наверное, она еще не скоро…» Он случайно поднял голову, ветер дунул ему в лицо, и он вдруг увидел Евгению. Она спускалась к нему по ступеням.

Это все было когда-то…

Во-первых, ветер – теплый, сильный. Во-вторых, августовское солнце. В-третьих, кроны деревьев – еще густые… Но ветер уже срывал с них первые пожелтевшие листья, уносил их куда-то. Первый урожай осени. Небо – прозрачное, ярко-синее, в легких золотых облаках. Девушка, бегущая по ступеням вниз.

В один миг Глебу стало легко на сердце. Странная пустота сейчас царила у него в груди, пустота, которая вот-вот должна была чем-то заполниться. Чем-то прекрасным, цвета золота… Или первой осенней листвы? Или – нежно-желтым, бежево-песочным, как лепестки розы, которую он сейчас держал в руках?..

Любовью. Вот чем должна заполниться эта пустота.

Потому что это все было когда-то. Но не сбылось. И вот повторилось много-много лет спустя – как подарок судьбы…

А о том, что Евгения его обманула, что она морочила ему голову, Глеб забыл. Ерунда какая… Бывают обманы и пострашнее. Бывает ложь длиной на всю жизнь. Ложь, от которой остаются незаживающие шрамы на сердце.

Правда заключалась в другом. В ее, Евгении, верхней губе, похожей на лепесток, и в ее скулах – высоких, четко очерченных, нежных. А все остальное, о чем рассказал ее бывший муж, было неважно.

Глеб всегда, с юности, стремился к этим губам, этому нежному лицу и, вот, спустя годы и десятилетия, добился своего.

– Привет, – растерянно и немного смущенно сказала Евгения, подойдя к нему.

– Привет, – ответил Глеб и улыбнулся. На Евгении было какое-то удивительное платье, которое очень шло ей, и опять та же прическа, делающая ее лицо таким милым, таким беззащитным… Роза, которую Глеб протянул Евгении, поразительно подходила к оттенку ее кожи, к цвету ее платья…

– Ой, какая прелесть… – Евгения взяла цветок, уткнулась в него носом. Потом, с места в карьер, начала с оправдательной интонацией: – Глеб, я должна извиниться. Так глупо все получилось… Я сейчас все объясню. Толик, мой бывший муж, он такой… мне его жалко, но он эгоист и сволочь…

Глеб опять улыбнулся и прижал палец к своим губам – молчи. «Не надо. Не оправдывайся. Не объясняй ничего!»

Евгения мгновенно замолкла, глядя на Глеба широко раскрытыми глазами.

– Я косынку твою нашел, – сказал он и достал из кармана невесомую, шелковистую ткань.

Евгения поморгала. Потом раз – переключилась, обрадовалась:

– Да, моя косынка… Я ее где-то тогда и посеяла! Спасибо…

– Я видел твои фото в галерее Тыклера. Потрясающе…

– Так у меня и твой портрет есть! Очень удачный! – радостно сообщила Евгения.

– Откуда? Разве ты меня фотографировала? – удивился Глеб.

– Я все подряд снимаю. Кстати, поехали на Воробьевы горы, а? На смотровую площадку.

– Поехали, конечно.

Они сели в машину Глеба. Евгения то и дело подносила цветок к лицу, нюхала, вздыхала, счастливо улыбалась…

Самое интересное – и Глеб был счастлив, точно мальчишка. Просто так, на пустом месте – только от того, что Евгения пришла на свидание.

И это – несмотря на то, что сегодня он узнал, что Нина двадцать лет любила другого мужчину. Что его жена – дрянь, каких мало. По сути, сегодня Глеб понял, что вся его семейная жизнь – коту под хвост. Двадцать лет потрачены зря. Пропали. Словно он провел их в ледяном дворце. В каземате, в заключении. Отрезанный от всего мира.

«Но сегодня все равно хороший день – я вырвался на свободу!» – усмехнулся Глеб, ведя машину и время от времени поглядывая на Евгению.

Он вдруг стал чувствовать цвета, запахи, слышать звуки. Видеть людей. Он вспомнил, что можно любоваться красивыми женщинами. Сочувствовать и переживать. Ненавидеть и радоваться…

Осколки заколдованного зеркала выпали из его глаз, из его сердца, и прежний Глеб – раб Снежной королевы – стряхнул с себя наваждение и очнулся для новой жизни.

* * *

…Ранний вечер. На смотровой площадке было столпотворение. Потом откуда-то появились байкеры – на мотоциклах всех возможных форм и конструкций… Взрослые мужики в косухах, казаках, бахроме, футболках с черепами – грозные и одновременно смешные этой своей опереточной яркостью.

Евгения то и дело щелкала фотоаппаратом. Байкеры потоком двигались в сторону области, их сопровождала милиция. Шум, гам, толпа зевак с тротуара бурно комментировала это зрелище.

Евгения пробилась назад – Глеб стоял у балюстрады, внимательно вглядывался в панораму города, что-то шептал…

– Что ты делаешь? – спросила Евгения.

– Считаю сталинские высотки. Гостиница «Украина», МИД, гостиница «Ленинградская»…

– Вон высотка на Котельнической, – подключилась и Евгения. – Их всего семь должно быть…

Они принялись дружно считать высотки, перебивая друг друга, указывая пальцами вдаль. Далеко внизу, по реке, шел теплоход, рассекая темно-синюю воду… Евгения сфотографировала и эту картинку.

А вокруг продолжала шуметь толпа – неподалеку располагались столы с сувенирами, чуть дальше бойко торговали мороженым.

– Ты для дела фотографируешь? – спросил Глеб с интересом. – Ты специально сюда хотела приехать?

– И да и нет… Август кончается. Хочется попрощаться с летом. А здесь, пожалуй, лучше всего это сделать, – объяснила Евгения.

– Пожалуй, ты права… Вся Москва как на ладони! – согласился Глеб.

– Только сегодня, только здесь – поймать эти последние краски лета, – продолжила Евгения. – Сохранить впечатление…

– Профессиональная камера?

– Да. Это хороший аппарат, современный… – Евгения с гордостью подняла вверх свой фотоаппарат с длинным съемным объективом. – Но… но моя старая «лейка»… Я ее лишилась, похоже, навсегда.

«Ну вот, кто о чем, а я… А я опять о своей «лейке»! Захочет ли он слушать?» – подумала Евгения.

Но Глеб смотрел на нее не отрываясь, он явно хотел слушать.

– У меня отец был фотограф и дед тоже… – опершись локтями о мраморные перила, начала Евгения. – А «лейка» – это прародительница всех современных фотоаппаратов, знаешь?.. Ее изобрел инженер Оскар Барнак, который работал на фирме Эрнста Лейтца… Дело было в начале двадцатых годов двадцатого века. Раньше ведь фотокамеры были огромные, громоздкие, неудобные, а «лейка»… «лейка» сделала фотографию массовой.

Кажется, Евгения волновалась – голос у нее вдруг задрожал. Глеб осторожно, ободряюще пожал ее руку. Евгения продолжила:

– У меня дед участвовал в Гражданской войне в Испании, против франкистов. Вместе с антифашистскими интербригадами. Вру, не воевал, а снимал все на пленку. «Гренада, Гренада, Гренада моя…»[4] Ему в тридцать восьмом подарили «лейку». Дед называл себя «лейкацитом» – то есть поклонником «лейки».

– Эту самую камеру тебе не хочет отдать твой бывший? – спросил Глеб.

– Да. Дед потом по фронтам Великой Отечественной с ней ездил – аж до Берлина. А после войны передал фотоаппарат отцу. Отец был фотожурналистом. Я не помню отца, – нахмурилась Евгения – она редко кому рассказывала о своем прошлом. – Он меня очень поздно родил, ему уже за шестьдесят было.

– Ого!

– Да, представь себе. И «лейка» перешла ко мне по наследству. Я тоже стала фотографом. Причем «лейка» прекрасно работает до сих пор. Она – вечная. Неубиваемая. Качество снимков – выше всяких похвал. Муторно, конечно, с пленкой возиться, но… оно того стоит. Моя «лейка» может дать фору всем современным цифровым камерам. Она чудесна.

– Если бы мне это сказала тогда… Я бы это понял. Я бы сам с тобой пошел к твоему Толику, – серьезно произнес Глеб.

Евгения посмотрела ему в глаза. «Понял бы. Пошел бы со мной… Не врет», – мелькнуло у Евгении в голове.

– Прости, что я придумала этого ребенка, но… – Она беспомощно вздохнула.

– Как же фотоаппарат оказался у Толика?

– Да по дурости моей! – с досадой воскликнула Евгения. – Мы разъезжались с Толиком, я перепутала коробки и сунула камеру в его вещи. Причем обнаружила пропажу не скоро… а как поняла – обратилась к Толику. Но ему же нужно надо мной свою власть показать, ему же надо меня унизить…

– Он вернет тебе «лейку», – пообещал Глеб.

– Ой, да ладно, я уже успела с ним разругаться в пух и прах… – Евгения махнула рукой, вспомнив, как Толик пытался задушить ее в старом доме. – Все мой характер дурацкий… Да, а ты кто по профессии? Почему мы только обо мне…

– Я – переводчик.

– Да? Как здорово! С какого языка? – обрадовалась Евгения. Меньше всего она хотела, чтобы ее знакомый оказался каким-нибудь менеджером или банковским специалистом. Она всегда подозревала, что ни менеджер, ни банковский специалист, ни консультант по какому-нибудь ребрендингу не поймет ее.

– С немецкого. Но я не с людьми работаю. Я книги перевожу…

Они снова сели в машину, поехали вдоль набережной. Глеб немного рассказал о себе, Евгения – еще о своей драгоценной «лейке». Глеб поведал о Фридрихе Бергере. Евгения – почему они с Толиком развелись. Преподнесла историю о своем разводе в юмористическом ключе, отчего Глеб долго смеялся.

– Сворачиваем или в парк? – спросил он.

Только сейчас Евгения сообразила, что они находятся перед воротами, ведущими в парк имени Горького. Эх, гулять так гулять…

– В парк! – попросила она.

Они проехали в старый парк, оставили машину на стоянке.

Уже опустились сумерки, а они все ходили по аллеям и говорили, говорили… Евгения не помнила, чтобы когда-либо с таким удовольствием и так откровенно с кем-то беседовала. Она была абсолютно захвачена Глебом, все нервы ее были напряжены до предела, душа – полностью открыта. А еще Евгению так и подмывало спросить Глеба о его семье. Она должна знать об этом человеке все! У него же тогда, в прошлую их встречу, было на руке кольцо!

Значит, у Глеба должна быть жена. И дети – сто процентов. «Спросить или нет? – лихорадочно думала она. – Но как-то неприлично… И как спросить: «Глеб, почему ты сегодня без обручального кольца?» Ох, глупо – в лоб, бесцеремонно… Простота хуже воровства! Но я-то ему про Толика все рассказала! – сама себе возразила Евгения. – Нет, спрошу. Он не станет лгать, этот Глеб. Скажет правду – да, жена есть, и дети. Двое (мне почему-то кажется, что именно двое!). Так вот. Он мне все это скажет, я в ответ мило улыбнусь, а потом… а потом совру, что устала и что мне пора домой. И мы расстанемся. Хотя глупо как-то. Зачем тогда мы встречались сегодня? О деньгах, которые я у него тогда заняла, он и слышать не хочет… В самом деле, зачем я рассказываю ему обо всем, зачем он смотрит на меня, зачем я несу в руках этот цветок, зачем мы поехали в этот парк, зачем этот вечер? Зачем мы вместе?..»

– Глеб… Глеб, у тебя есть семья? – все-таки, не выдержав, спросила Евгения и стиснула зубы, напряглась – словно готовясь к удару.

– Нет, – не сразу ответил тот.

Выдохнув, Евгения позволила себе немного расслабиться.

И тут же расстроилась – зачем он врет? Наверное, специально перед этим свиданием снял с пальца обручальное кольцо…

Они в этот момент стояли у пруда. Стремительно темнело, в черно-синей воде отражались фонари, со всех сторон доносилась музыка. Мимо то и дело проходили парочки – смех, звуки поцелуев… Романти€к. Сцена из старого кино – про жизнь счастливую, простую, правильную…

И даже то, что они с Глебом сейчас гуляли по старому парку, тоже выглядело как-то ненатурально, слишком красиво. В жизни так не бывает! В жизни одни проблемы.

В жизни люди лгут и притворяются. Она, Евгения, уже лгала – о ребенке, которого у нее якобы отняли, и он, Глеб, тоже лжет – о том, что никакой семьи у него нет.

– Надо же… – растерянно пробормотала она и отвернулась.

– Не знаю даже, стоит ли рассказывать о себе все?.. – Глеб, словно почувствовав ее настроение, взял Евгению за руку. – Потому что моя история – не самая красивая и не самая приятная. Да и я в ней, если честно, выгляжу дураком.

– Ой, удивил… Можно подумать, моя история лучше! – неуверенно произнесла Евгения. – Хотя ты меня заинтриговал…

– Тогда давай сядем где-нибудь.

– Где?

Глеб немедленно предложил идти в какое-то пафосное заведение неподалеку, но Евгения решительно отказалась.

Ей не захотелось идти и в обычное летнее кафе, каких по парку разбросано великое множество. Евгения чувствовала, что не смогла бы сейчас ни есть, ни пить, ни сидеть на одном месте. Внутри ее словно сжималась какая-то пружина. Евгения то едва могла дышать, то внезапно переходила к обморочному покою… От того, что скажет ей сейчас Глеб, зависело все.

Останется ли она с ним или уйдет…

Они шли в сторону главного входа, по аллее аттракционов. Вокруг все переливалось, сверкало огнями, сновали толпы отдыхающих…

Пройдя еще чуть дальше, Глеб с Евгенией оказались на площади, посреди которой располагался цветомузыкальный фонтан.

Это было красивое зрелище – на фоне темно-синего неба под музыку пятидесятых годов прошлого века взлетали и падали разноцветные струи воды.

Евгения не выдержала, выхватила фотоаппарат и сделала несколько снимков.

Ей приходилось не раз ездить по миру, и, пожалуй, всяких красот она насмотрелась изрядно. Уж чем-чем, но цветомузыкальными фонтанами Евгению удивить было трудно. Но в этих – да еще под приторную мелодию «В парке Чаир распускаются розы» – было что-то родное. История ее страны, ее города… Образы, которые шли из детства.

– Сто лет здесь не был… – сказал Глеб.

– Остановись мгновенье, ты прекрасно… – пробормотала Евгения. Она была настолько переполнена этим летним вечером, этой музыкой, переливами красок, этим мужчиной рядом, что оказалась уже на грани слез, истерики.

«Нет, не может быть так хорошо, сейчас все должно рухнуть… Сейчас Глеб начнет нудно объяснять, что был женат и теперь на грани развода. Или что его жена – больная женщина и он не может ее бросить. Что ради детей он готов на все…» – вот о чем думала Евгения перед тем, как услышать исповедь Глеба.

И она заранее готовилась его возненавидеть. Потому что ей было слишком хорошо рядом с ним.

– Я женат уже двадцать лет, – сказал Глеб, стоя рядом с Евгенией и тоже не отрывая глаз от разноцветных переливов воды.

– Сколько? – вздрогнув, поразилась Евгения. – Двадцать лет! Это огромный срок.

– Огромный, – согласился он. – Я так и подумал сегодня – что-то слишком долго я живу с Ниной. Нина – моя жена… – пояснил он. – Пора ее бросить.

– Что? – Евгения повернулась к Глебу. – Ты хочешь бросить женщину, с которой прожил двадцать лет?!

– Да. Поэтому я и сказал тебе, что у меня нет семьи. Уже нет. Я так решил.

– Господи, да что ты такое говоришь? – возмутилась Евгения. – Но это подло, это жестоко, это…

– Мне плевать, – спокойно произнес Глеб. – Моя семья мне надоела хуже горькой редьки. Сегодня днем, пока я ждал тебя – там, у твоего дома, – снял с себя обручальное кольцо и выбросил его. Прямо в водосток. Бульк – и нет его, колечка… Адьё, Нина.

Чего угодно Евгения ждала от Глеба, какого угодно признания, но только не этих слов – странных, диких, непонятных! Она не знала даже, как реагировать на все это.

– Ты с ума сошел?

– Наоборот. Я… я в своем уме. – Глеб прижал Евгению к себе и поцеловал.

Это было неожиданно, хотя Евгения весь вечер ждала этого и заранее готовилась сопротивляться. Она хотела, чтобы Глеб поцеловал ее, и в то же время боялась. А как иначе – стыдно и пошло заводить роман с женатым…

– М-м-м… – хотела она возмутиться, но вместо этого сама обняла Глеба.

У нее внутри все дрожало, голова кружилась. Видимо, те беспринципные женщины, которые заводят романы с женатыми мужчинами, на этот эффект и рассчитывают. Запретный плод сладок. Очень сладок…

Они стояли возле фонтана и целовались, а мелкая водяная пыль окутывала их со всех сторон, оседая на ресницах, а потом слезами катилась по щекам.

Сколько длился этот поцелуй? Пять минут? Десять? Мгновение? Пожалуй, за такое мгновение можно отдать жизнь… Евгения оттолкнула Глеба.

– Какой же ты негодяй… – с восхищением, с ужасом прошептала она, задыхаясь.

Ничего не ответив, Глеб опять прижал ее к себе, опять поцеловал. «Что я делаю? – подумала Евгения с запоздалым раскаянием. – Впрочем, я только об этом и думала все последние дни…»

– Почему ты сказал, что твоя история не самая красивая… почему ты назвал себя дураком? – шепотом спросила она.

– Потому что только дурак может двадцать лет убить на женщину, которая совсем не в его вкусе… потому что мне нравятся совсем другие…

– Какие?..

– Такие, как ты… – поцелуй. – Ты мне снилась – всегда… – поцелуй. – Я тебя искал… всегда… – еще поцелуй.

Слишком красивые слова, чтобы быть правдой… Но Евгении было уже все равно.

Она вдруг окончательно осознала, что не откажется от Глеба по доброй воле. К черту принципы!

Пожалуй, в эти мгновения Евгения перестала себя узнавать…

Она пропала.

Она, такая правильная и честная, потеряла голову из-за женатого мужчины. У этого мужчины был брак длиной в двадцать лет – невероятная цифра… И дети. Хотя Евгения не спросила Глеба о детях! Впрочем, наплевать – даже наличие многочисленных малюток ее теперь не остановит. Она больше не стала задавать Глебу вопросов о его личной жизни.

Она пропала!

Что было дальше – Евгения запомнила как-то смутно. Кажется, они с Глебом быстро, не договаривая фраз и понимая друг друга с полуслова, с полунамека, обсуждали, что будут делать дальше.

Ехать к Глебу нельзя. Евгения даже не спросила почему. И так ясно.

Значит, надо ехать к Евгении. Прекрасно. Проблем нет. Они вернулись на стоянку, сели в машину, поехали, продолжая говорить полуфразами: «Туда же?» – «Да… но лучше с внутренней стороны Садового…» – «А помнишь, там, на катере…» – «Ты сначала отшила меня, а потом…» – «Я вернулась… к тебе!» – «Я все время думал о тебе…» – «Я тоже, знаешь… делаю что-то, говорю с людьми, а в голове одно и то же…» – «Ты, ты, ты. Одна ты…» – «Один ты…»

Дорога, ночные улицы Москвы – фонари, огни рекламы, здания с подсветкой… «Как красиво, да?..» – «Я люблю этот город…» – «Люблю и ненавижу… Этот центр!» – «Пробки, да? Днем тут не проехать…»

Последний поворот перед ее домом. Двор. Подъезд. Лифт. Прихожая. Комната.

Только тогда Евгения вздохнула с облегчением, только тогда начался отсчет реального времени, когда каждая минута, каждая секунда были наполнены смыслом.

Евгения никогда не считала себя страстной женщиной, до этого момента ей казалось, что она знает о себе все. Она думала, что она – из тех рассудочных особ, которые больше заняты собой и своей карьерой (творчеством), чем мужчинами и любовными переживаниями. Да и брак с Толиком не способствовал развитию романтических иллюзий…

Но, оказывается, она ошибалась.

Она могла потерять голову… Она могла любить.

Обнимая Глеба, Евгения смеялась и плакала. Она то шептала, то кричала. В первый раз в жизни она была самой собой. В первый раз забыла о фотографии, о композиции, дифракции, балансе белого, выдержке и диафрагме. Она забыла о своей драгоценной «лейке». Она словно родилась заново. Очистилась от всего.

Да, именно такое ощущение не покидало Евгению всю эту ночь, будто ее несет волнами, переворачивает, трясет, кувыркает – какая-то стихия. Океан? Да, больше всего похоже на океан. Ее то тянет в глубину, то бросает на поверхность. Волны гладят, трут, полируют ее кожу – с ног до головы.

И нет больше сил выносить это непрерывное движение, но и усталости тоже нет…

А потом эти волны вынесли Евгению на берег, опустили на мягкий песок.

Она лежала на берегу – обнаженная, легкая, чистая – такая чистая, что даже душа была отмыта до скрипа, до первозданной прозрачности. Спокойная. Она словно родилась заново.

…Под утро, прижимаясь щекой к груди Глеба, Евгения поняла, что хочет быть его женой и хочет родить ему ребенка. Вот так, сразу, после одной ночи, после первого свидания – Евгения уже знала, как должно все быть.

Толик, наверное, опять назвал бы это ее желание утробным, отвратительным, убогим – желанием самки. Бабьей мечтой. «Ну вот, нашла себе мужика, вцепилась в него, рожать даже собралась… Не зная этого мужчины вообще – кто он, что он, какой у него характер и многое другое, – взяла да распланировала уже свое будущее! Причем готова семью чужую разрушить, двадцатилетний брак…» – вот что сказал бы Толик.

«Допустим, семьи я рушить не буду, – мысленно возразила ему Евгения. – Я просто… я просто рожу от Глеба ребенка. Ты ведь в курсе, Толик, я всегда мечтала о ребенке!»

«Очень просто! А каково будет той несчастной, как ее там… Нине?!»

«Я люблю. Я люблю. Я так счастлива…»

«Любовь с первого взгляда? Не смеши меня, Евгеника!»

«Я люблю. Я люблю этого человека. И я так счастлива…» Евгения улыбнулась, потерлась щекой о грудь Глеба. Он, сонно вздохнув, погладил ее по голове.

Евгения закрыла глаза и тоже уснула. И даже во сне ее не покидало какое-то волшебное ощущение. Ощущение радостного покоя. Счастья…

* * *

Грохот. Звон разбитой посуды.

– А? Что? – Глеб оторвал голову от подушки.

Евгения быстро передвигалась по комнате – уже упакованная в темный брючный костюм, – одной рукой она нажимала кнопки на сотовом, в другой держала серо-розовый платок. На полу лежали осколки разбитой чашки.

– Да, Геннадий Юрьевич, снимки я вам отправила… Сейчас приеду в редакцию, и мы все обсудим. До встречи…

Евгения нажала на кнопку отбоя, отбросила сотовый и принялась перед зеркалом наматывать на голову платок – завязанными концами назад. «Очень стильно…» – машинально подумал Глеб. Потом спросил:

– Ты куда?

– Я ухожу… дела! Главред одного журнала ждет меня.

– Я могу отвезти тебя.

– На метро быстрее! О, как я опаздываю…

– А вечером?

– Что?

– На этот вечер ничего не планируй. Ты мне нужна, – строго, непреклонно произнес он.

Вместо ответа она засмеялась и торопливо, нежно поцеловала Глеба, обдав его лицо какими-то свежими, цветочными ароматами. Это был ее ответ, как понял Глеб. «Мне приятны твои слова, – словно ответила ему Евгения этим поцелуем. – И ты мне – нужен… Я буду ждать встречи с тобой!»

– Да, кстати! Вот… можешь забрать. Это твое! – Евгения поставила на стул большой портрет в раме. – Все, пока-пока…

Она выскочила из квартиры, точно метеор.

Глеб сел на кровати, потер виски.

Он все-таки добился своего. Он нашел ее, девушку своей мечты. Глеб вспомнил события вчерашнего вечера и засмеялся.

«Какая она милая… какая хорошая… Евгения. Она чудесна!»

Он встал, босиком прошлепал к стулу, перешагнув осколки разбитой чашки (посуда бьется только к счастью!), взял в руки портрет. Это был его портрет, сделанный в технике сепии.

На снимке Глеб сидел вполоборота, у борта катера, и смотрел куда-то в сторону набережной. Странно было смотреть на себя со стороны. Таким его видела Евгения. «Настоящий фотопортрет. У меня такого никогда не было, – удивленно подумал Глеб. – Евгения – талант… Хотя она мне здорово польстила!»

Он решил вернуться к себе домой, побриться, привести себя в порядок, а потом позвонить Евгении и встретить ее.

…В одиннадцатом часу утра Глеб был уже дома.

Но едва только он переступил порог, зазвонил его сотовый. «Евгения!» – мгновенно подобрался Глеб, но вместо номера Евгении увидел на экране улыбающееся лицо жены. Нины.

…Холодная, черная вода, на поверхности которой плавают сигаретные окурки, обертки, мертвые листья. А там, под черной жижей, на дне водостока, лежит обручальное кольцо и все двадцать прошедших лет…

Глеб на звонок не ответил, он все это время, пока пиликала мелодия вызова, пристрастно разглядывал лицо жены на экране.

Чужое, незнакомое лицо. Красивое, но неприятное. Очень неприятное.

– Да-а, дела… двадцать лет в ж… не засунешь! – пробормотал Глеб. Иных слов при всем своем высшем филологическом образовании (МГУ) и многолетнем опыте переводчика Глеб сейчас подобрать просто не смог.

И вспомнил: он-то уже распрощался с женой, а она с ним – еще нет. Даже более того – Нина ни о чем пока не подозревала. Она не догадывалась, что Глеб уже все знает про нее. Вчера после признания Светы Злобиной у Глеба был порыв убить Нину, но желание это прошло, а встреча с Евгенией вообще смягчила сердце.

Глеб отбросил телефон. Выпил кофе, побрился. Нашел в шкафу стильный итальянский костюм… Он готовился к встрече с Евгенией, он хотел нравиться ей, но – не думать о Нине уже не мог. Опять накатило.

Двадцать лет. Двадцать лет, боже мой…

Глеб нашел бумажку, на которой Света написала адрес Куделина – адрес, по которому сейчас находилась Нина. И вышел из дома лишь с одной-единственной мыслью – заглянуть Нине в глаза.

…Через час Глеб уже входил в подъезд многоквартирного дома в Сокольниках. В подъезд Глеб проник беспрепятственно – там шел ремонт, красили стены.

На шестом этаже, куда поднялся Глеб, тоже полным ходом шла покраска. Восточные люди в спецовках энергично замазывали стены нежно-розовым колером…

Глеб нажал на звонок у нужной квартиры, и через мгновение дверь распахнулась.

– Опять! Я же сказал, мы не нуждаемся в ремонте… Ой, вы кто? – На пороге стоял невысокий полный мужчина, с изрядными залысинами надо лбом, в длинном махровом халате.

Стоило Глебу увидеть этот халат, как у него сжалось сердце. «Сука… живут тут, как муж с женой! Сука, сука, сука…» Глеб не подозревал, что может так ненавидеть жену. Это была даже не ревность, а… а именно ненависть, в чистом виде.

– Куделин? – коротко спросил Глеб. Впрочем, в том, что перед ним сейчас любовник Нины, он не сомневался. Он это, гад, те же вылупленные глазки, те же кудри на висках… Как и у того мальчика на старом фото.

– Да-а… А вы кто, простите?

– Я Глеб. Глеб Мазуров.

В глазах мужчины мелькнул первобытный ужас. То, что Валентин Куделин так напугался, тоже являлось подтверждением его вины. Подтверждением того, что Куделин был любовником Нины.

Услышав, кто стоит перед ним, Куделин попытался захлопнуть дверь, но Глеб молниеносным движением толкнул дверь и ворвался в прихожую.

– Ой… – едва слышно, с неизбывной тоской в голосе прошептал Куделин, сделал шаг назад и споткнулся о чемодан.

Краем сознания Глеб, кстати, отметил, что вся прихожая была завалена сумками и чемоданами, в углу валялся ворох одежды…

– Где она? – мрачно спросил Глеб. – Где эта сука?..

И Глеб, не владея собой, обеими руками вцепился Куделину в горло. Любовник жены захрипел, его глаза закатились под лоб, но Глебу было уже все равно… Он ни о чем не думал, он собой не владел.

– Где она? Эта… тут? Эта… эта… – сквозь зубы бормотал Глеб. Он не стеснял себя в выражениях. Он сейчас говорил именно то, что хотел сказать.

Куделин наливался краснотой и хрипел уже едва слышно.

– Папа! – раздался звонкий голос откуда-то из глубин квартиры. – Папа, кто там пришел?

Это слово «папа», этот звонкий детский голос мгновенно привели Глеба в чувство. Ребенок? Откуда тут ребенок? И где Нина?..

Глеб отпустил Куделина – тот, шатаясь, держась за горло, отступил назад, закашлял.

– Папа! – в прихожую из комнаты выскочил мальчик лет четырех, кудрявый, пухлый и хорошенький – настоящий купидон. Мальчик являлся точной копией Валентина Куделина.

Куделин кашлял, пытаясь что-то сказать, воздух со свистом входил в его легкие. А Глеб стоял, потрясенно глядя на мальчика. Убивать при ребенке его отца Глебу совершенно не хотелось. «Тоже мне Отелло… – с отвращением к самому себе, к Куделину, к Нине, ко всему миру подумал Глеб. – Господи, как все пошло, гадко как…»

– Папа, ты чего кашляешь? – спросил с тревогой мальчик. – Ты простудился? Давай я тебе микстуры принесу!

– Нет, Санечка, не надо… – наконец смог с трудом произнести Куделин. – Это мне слюнка не в то горло попала…

– Папа, тебе постучать по спине? А это кто?

– Никто. Санечка, ты иди… Это ко мне дядя пришел… – сипел Куделин.

За другой дверью, ведущей, вероятно, в кухню, загремели кастрюлями, засвистел закипающий чайник. Еще за одной из дверей заиграла музыка. Еще дальше, в глубине, раздался грохот отодвигаемой мебели. Глеб только сейчас осознал, что квартира была полна людьми…

– Валя, кто пришел? – закричал незнакомый женский голос с кухни.

– Я вас умоляю… – давясь кашлем, со слезами на глазах, прошептал Куделин. – Только не при Зиночке… Она ничего не знает! Я вас умоляю…

Из кухни выглянула женщина лет сорока, пухленькая, с круглым румяным личиком, с веселыми кудряшками на голове. Выражение ее лица было настолько веселым, простодушным, детски-открытым, наивным, что Глеб окончательно впал в ступор.

– Здрасте… – радостно сказала женщина, с интересом разглядывая Глеба. Потом повернулась к мужу. – Валька, ты чего раскашлялся?

– Папа слюнкой подавился. Не в то горлышко слюнка попала… – живо объяснил матери мальчик.

– Это ко мне, Зина, с работы, – уже не кашляя, отрывисто объяснил Куделин. – Насчет накладных за последний квартал… Нам поговорить бы с товарищем?

– Конечно… Потом обедать все сядем, – понимающе кивнула Зина. – Мы только что с дачи… Завтра же первое сентября, столько дел! – Она повернулась к Глебу. – Бардак жуткий, вы извините. И вы с нами садитесь. Саня… Санечка, идем со мной, не мешай папе.

Зина Куделина утащила купидона на кухню.

Из комнаты на кухню тяжелым шагом прошел подросток, вернее, уже юноша лет девятнадцати-двадцати, в длинной черной футболке, разрисованной черепами, и драных джинсах. Дико кудрявый, суровый и смешной в своей угрюмости.

– Мама! – басом заорал юноша, не обращая никакого внимания на Глеба. – Скоро еда? Я сейчас с голоду подохну… мама, ты обещала котлет по-быстрому сделать!

– Ваня, не ори, я по телефону разговариваю… – в коридор выглянула девчонка лет двенадцати, вся в розовом, вся в стразах и бантиках – точно живая кукла. – Ой! – Она увидела Глеба и скрылась в глубине квартиры.

– Лиза, ты успеешь с девочками поболтать, лучше вещи разбери… – задорно закричала из кухни Зина Куделина.

– Пойдемте, Глеб, – глядя на Глеба умоляюще, со страхом и надеждой произнес глава семейства. – Обсудим все.

И что было делать Глебу? Он молча пошел за Куделиным, через анфиладу комнат.

Квартира у семейства Куделиных оказалась огромная, забитая вещами и игрушками, небогатая, но уютная. Здесь все говорило о семейной, счастливой, наполненной жизни. И дети – если, конечно, их можно было как-то оценить за те мгновения, что наблюдал за ними Глеб, – казались нормальными, вполне милыми детьми, любящими своих родителей. Если честно, Глеб хотел бы таких детей. Только своих, разумеется. И столько же. На хрена Валентину Куделину Нина?! А жена какая у Куделина славная…

Куделин привел Глеба в спальню – широкая двуспальная кровать, незастеленная, подушка на полу, из выдвинутого ящика торчит кусок простыни. Здесь было душно, жарко, резко пахло мужским одеколоном…

Куделин закрыл за собой дверь и повернулся к Глебу.

– Где Нина? – спросил Глеб, стараясь не вдыхать этот теплый, сонный запах спальни. В этой кровати недавно спала Нина…

– Она уехала. Домой. Час назад. Едва успела выйти, и тут мои вернулись с дачи… – тихо произнес Куделин. – Она уже дома, наверное.

«Разминулись», – подумал Глеб. Потом догадался: Нина затем и звонила ему на сотовый – хотела сообщить, что скоро будет.

– Я знаю, – сказал Глеб. – Я все знаю. Вы с Ниной уже много лет вместе. Мне доложили…

Убивать Валентина Куделина Глебу больше не хотелось – с того самого момента, как он увидел детей Куделина. Глеб не мог причинить боль этим детям. Перед детьми, даже пусть и чужими, он был совершенно беззащитен.

Валентин Куделин помолчал, то и дело сглатывая. Выглядел он, надо сказать, скверно. И совсем не напоминал счастливого соперника…

– Вот что… – начал Глеб, но договорить не успел – Куделин вдруг опустился перед ним на колени:

– Простите.

– Я к вам и пальцем больше не прикоснусь. Не бойтесь, – остановил его Глеб.

– Я не об этом, – пробубнил Куделин, не поднимая головы. – Не говорите ничего Зине. Если Зина узнает…

Он замолчал и смахнул со щек слезы.

– Не скажу, – тихо, зло ответил Глеб. – Я уйду сейчас.

– Нет, стойте… – вскинулся Куделин. – Стойте… Глеб, давайте поговорим.

– О чем?

– О Зине. Если она узнает…

– Я не скажу ей. Клянусь, – с отвращением повторил Глеб.

– Вы не понимаете, Глеб… – Куделин опять смахнул слезы со щек. Он теперь смотрел Глебу прямо в лицо, снизу вверх, продолжая стоять на коленях. – Что-то ужасное творится, что-то неправильное. Так жить нельзя.

– Опомнился… А о чем ты все эти двадцать лет думал? – Глеб автоматически перешел на «ты».

– Ни о чем. Все было хорошо. Я был счастлив с Зиной, ну и Нина… такой красивый роман… простите.

– Живи и дальше так. Можете спокойно встречаться с Ниной. Я ухожу от нее.

– Нет… Я не то говорю, не так… Мне страшно. – Куделин, кряхтя, встал с колен, отошел к окну.

– Чего тебе страшно?

– Я не хочу так жить. Это неправильно. Нет-нет, я не оправдываюсь! Я исповедуюсь. Знаете, даже рассказать было некому, а теперь… теперь я говорю все это вам, именно вам, Глеб. Если Зина узнает, что я столько лет… – Куделин, не договорив, схватился за голову.

– Что будет?

– Она не выдержит. Вы не представляете, как она меня любит. Как она любит детей… Она – самая лучшая жена на свете. Но она из тех людей, которых нельзя обижать. Нельзя, и все тут! Зина – такая трепетная, нежная… Я готов за нее умереть.

– Как странно… – удивленно произнес Глеб. – Ты готов за нее умереть, и ты изменяешь ей двадцать лет. Как это понять?

– Да. Да! Я поэтому и не видел ничего дурного в том, что с кем-то встречаюсь, ведь главное – я люблю Зиночку, я бы никогда ее не оставил…

– Ты идиот. Разве это утешит твою жену? Ведь двадцать лет – коту под хвост. Все вранье. Двадцать лет вычеркнуты из жизни. Не было любви, все – вранье, – четко повторил Глеб. В данный момент он говорил уже о себе.

– Вот-вот! Я думал – ничего страшного, а потом понял, каким это ударом станет для Зины. Разве утешит ее то, что я останусь с ней, что я не брошу ее с тремя детьми? Я уже предал ее… И дети! – с мукой в голосе протянул Куделин. – Если они узнают…

– Я никому ничего не скажу, – в третий раз повторил Глеб. – Они не узнают.

– Мы три раза с Ниной расставались. Вы не думайте, что мы с ней все это время… Потом она появлялась, и все вспыхивало вновь. Так красиво, так романтично… Но когда мы сошлись с ней в третий раз, после рождения Санечки… Это было словно против моей воли. По привычке, наверное. Она позвонила, я согласился на встречу… зачем?.. По привычке, да.

– А что, ты не мог послать Нину?

– Мне страшно. Пожалуйста… заберите ее. Заберите ее от меня.

Глеб был ошарашен. Но тем не менее он понимал Куделина. Нина – женщина упорная. Упрямая. Скала! Просто так не расстанется со своим любовником.

– Значит, Нина тебя любит, – решил Глеб. – Я вот только не понимаю, какого хрена она за меня эти годы цеплялась?..

– Я могу объяснить, – поспешно ответил Куделин. – Она говорила, что женщина не должна жить одна. Это неправильно, неприлично, стыдно и… даже пошло. Нина так и повторяла: «Вот расстанешься ты, Валя, с женой, и я тогда уйду от мужа…»

– На здоровье она не жаловалась? – неожиданно спросил Глеб.

– Кто? Нина? Да нет вроде… вот у меня, знаете, сердце стало пошаливать… Я не для жалости это говорю, а просто… Как будто в груди оно, сердце, так шевелится, прыгает, переворачивается, хлюпает… как живое существо… я его чувствую! И это все из-за вины… Я больше не люблю Нину. Вот сегодня – еле ее выпроводил. Думал – а ну как Зина с детьми чуть раньше приедет?.. Это же ужас… Завтра первое сентября. Всем в школу, в институт, в садик Санечке… Я так больше не могу. Заберите ее. Заберите, Христа ради!

– Куделин. Куделин, вот скажи… зачем Нина аборты делала? Если она тебя так любила… – не слыша собственного голоса, спросил Глеб.

– Так это не мои дети. Это от вас, – просто ответил Куделин. – Я ведь не дурак. Я понимал, что не могу свою жизнь с Ниной связывать. А она… вы простите, она не хотела ребенка от вас, она хотела – от меня. Это у нее целью было, идеей фикс – от меня родить.

– А почему ты так думаешь?

– Так она мне сама об этом говорила, прямым текстом! – удивился Куделин. – «Хочу от тебя ребенка, Валя!»

– Это понятно, что говорила… – пробормотал Глеб. – Но деторождение – процесс непредсказуемый… Если она встречалась с двумя мужчинами – откуда Нина могла знать, от кого… забеременела?

– Так она же все специально рассчитывала! Чтобы наверняка! – дивясь несообразительности Глеба, воскликнул Куделин. – С математической точностью… У женщин же есть этот… цикл. Дни овуляции, которые можно определить с помощью специальных тестов… Другие тесты… Потом, она подстраховывалась. Вам говорила, что… э-э… не может, а мне… наоборот. – Куделин покраснел, потупил глаза. Он уже откровенно поражался Глебовой несообразительности.

«Нина твердила, что у нее проблемы по женской части. Что она вряд ли сможет родить, хотя есть шанс, пусть и небольшой… – вспомнил Глеб. – Значит, от меня детей она точно не хотела…»

– А почему… почему она не хотела от меня ребенка? – опять не слыша собственного голоса, спросил Глеб. – Чем я был плох для нее?..

– Дело не в вас… То есть я этого не знаю… Но Нина твердила, что хочет ребенка только от меня!

– А почему – от тебя?..

– Она надеялась, что тогда я уйду из семьи. Все просто.

– А ты… ты свою Зину не хотел бросать…

– Да, – кивнул Куделин. – И потом, вы извините… раз уж мы обсуждаем такие тонкие, интимные вещи… я вам честно скажу – я хочу детей только от Зины. Это такая проблема, такой казус… Почему-то хочется детей только от определенного человека, а с чем это связано – я не знаю… Может, любовь. Может – физиология, что-то на грани животных инстинктов. Я до безумия люблю своих детей – но, знаете, не только потому, что они – мои… Но и потому, что они – и моей жены тоже!

Глеб молча смотрел на Валентина Куделина.

– От одной женщины детей не хочешь, а от другой – хочешь. И у женщин, наверное, так же. От одних мужчин они жаждут родить, от других – нет, – продолжил Куделин задумчиво, с печальной мечтательностью. – Мне нравится заводить с Зиной детей. Мне нравится, когда Зина, именно Зина – беременна. Так мило, так трогательно… Роды, волнения, хлопоты… Незабываемое. Я хороший отец – все говорят. У нас чудесные дети. Я бы и от четвертого ребенка не отказался, честно. Но только от Зины. Хотя последние роды, Санечки, – очень тяжелыми были. Кесарево Зине пришлось даже делать…

Глеб молчал. Внутри его все похолодело, окаменело.

– Вы не думайте, я любил Нину… И мне не жалко было подарить ей ребенка, если уж ей так приспичило. Не жаждал, но и не жалко, – оговорился Куделин. – Вы уж простите, но раз мы так откровенно… Я вам все скажу. Но Нине ребенок был нужен только для одной цели – увести меня из семьи. А я этого не хотел! Вы не представляете, в какой ад превратились наши с Ниной последние встречи… Заберите ее.

– Что? – едва слышно отозвался Глеб.

– Заберите ее. Уберите ее, – с тоской, страстно произнес Куделин. – Я не хочу… я устал. Я хочу жить честно. Быть чистым, открытым, не бояться каждого звонка, каждого скрипа двери… Хочу засыпать счастливым и просыпаться с улыбкой… Чтобы не было этого камня на душе, этой жабы в моей груди! Та, первая любовь, уже исчезла… Я не люблю Нину. Все прошло.

Глеб кивнул. Повернулся к двери, вышел…

В коридоре столкнулся с Зиной Куделиной.

– Уходите? – удивилась она. – А то садитесь с нами обедать… Лиза! Ваня! Все готово!

Глеб молча покачал головой.

– Не надо, Зина, человеку некогда, – мягко остановил жену Куделин. – До свидания, Глеб, я надеюсь, с накладными будет все в порядке.

Глеб вышел из квартиры, дверь за его спиной закрылась. Словно во сне, спустился в лифте вниз…

То, что рассказал ему сейчас Куделин, было, конечно, для Глеба открытием. Но это открытие его не удивило.

Так должно было быть.

Двадцать лет нелюбви. Двадцать лет погони за призраками. А разве он сам, Глеб, не виноват в том, что боялся (или ленился, или не хотел?) заглянуть правде в глаза?

Глеб сел в машину, захлопнул дверь.

– А-а… О-о… А-а-а! – зарычал он, стиснув кулаки. – О-оо… Ааа!!!

Он рычал, орал, кричал во весь голос. Все эти двадцать лет лжи выходили из него, выдавливались из его легких. И когда он проорался как следует – лишь тогда ему стало легче.

И он понял, что не хочет никого убивать – ни Куделина, ни неверную жену свою – Нину… А бог с ними. Пусть живут, как им угодно. Их дело.

А он, Глеб, хочет увидеть Евгению. Он, кажется, влюбился… Но влюбился не потому, что вознамерился клин клином – выбить из себя любовь к Нине. Нет, Нина тут ни при чем… даже если бы жена была верна ему, все равно он пошел бы следом за девушкой с высокими скулами, за девушкой, у которой верхняя губа похожа на лепесток цветка…

Потому что он сам влюбился в Евгению – и все тут.

И едва Глеб вспомнил о Евгении – всю его тоску опять как отрезало…

Глеб взял в руки телефон, намереваясь позвонить Евгении, но в этот момент телефон зазвонил сам – на экране выскочило фото жены. Нины.

– Алло, – нехотя, сорванным голосом ответил Глеб.

– Глеб, это я… Что у тебя с голосом? Ты простыл? Ты пил опять? Господи, Глеб, ты так человеческий облик скоро потеряешь… – с тревогой и раздражением воскликнула Нина. – Ты где?

– А ты где?

– Точно, пьяный… С утра пораньше! Ты хоть не за рулем, я надеюсь?

– За рулем.

– Вот наказание… – застонала жена. – Глеб, ты меня слышишь? Ты вообще соображаешь?.. Я тебе что говорю – я дома, я уже приехала с дачи…

– Молодец.

– Ты скоро будешь? Я звонила, ты не отвечал… Глеб, ты где? – Нина уже неистовствовала.

– Далеко. Нина, ты меня не жди.

– Это еще почему? – насторожилась жена. – Слушай, мне это не нравится… У меня уже сердце болит. Мазуров, ты хочешь, чтобы у меня сердечный приступ случился? Ты моей смерти желаешь, да?

«Господи, какая она скучная, – подумал Глеб. – Скучная и примитивная. Почему я раньше этого не замечал? Вот и долбит, и долбит одно и то же…»

– Нет, не хочу, – вздохнул Глеб. – Живи себе.

– Глеб…

– Нина, я не приеду сегодня. Да, и вот еще что… Я встретил женщину.

– Что-о-о?..

– Я встретил женщину. Она славная, она очень мне нравится. Я тебя больше не люблю…

И Глеб нажал на кнопку отбоя. Если раньше он хотел поговорить с Ниной по душам, высказать ей свою боль, то теперь ему было все равно. Зачем слова, зачем объяснения… Главное он ей уже сказал. Не люблю и не вернусь. Все.

Нина пыталась позвонить еще несколько раз, но Глеб каждый раз отклонял вызов.

* * *

Нина отшвырнула от себя сотовый, так и не дозвонившись мужу.

От гнева, от бессильного отчаяния у нее задрожали руки, на глаза навернулись слезы. «Допился до белой горячки!» Ни словечку мужа она не поверила.

Глеб явно был пьян и бормотал какую-то ерунду… Что встретил женщину, что больше не любит ее, Нину… Такое можно было только в алкогольном опьянении ляпнуть.

Нина примерно представляла себе ситуацию – Глеб в ее отсутствие совсем распоясался, квасил в компании этого прославленного Бергера или того дядьки из издательства – Ивана Павловича. Или какого-нибудь бывшего однокурсника, непризнанного гения.

За двадцать лет совместной жизни Нина прекрасно изучила пишущую братию – либо пьют, либо сильно пьют. Третьего не дано. Говорили же ей раньше знакомые – не выходи, Нина, за интеллектуала-переводчика-писателя – непризнанного гения, они все запойные. Хуже деревенских мужиков. Деревенские – те денатуратом травятся и помирают быстро, а интеллектуалы – годами коньяк хлещут и жизнь своим близким портят.

«Я встретил женщину, я тебя больше не люблю», – сказал Глеб.

Если подумать, подобных высказываний он себе раньше не позволял. Спьяну всякую ерунду нес, да, но чтобы оскорблять, о других женщинах речь заводить… Такого еще не было.

«А что, если в той компании, где сейчас Глеб, какая-нибудь женщина ошивается? И она, эта гадина, глаз на моего мужа положила? Ведь бывают же такие девки, которые сами на шею мужикам вешаются?..» – озарило Нину. Ревность и ярость волной захлестнули ее.

– Скотина… хам… алкоголик… – плача, прошептала она. На ватных ногах подошла к своему ящику с лекарствами. Тут Нину ждал сюрприз.

Все лекарства лежали в беспорядке, пузырьки вытряхнуты из коробок, комом смяты инструкции и памятки к препаратам… Стеклянный пузырек с марганцовкой разбит, его содержимое смешалось с эликсиром для полоскания горла… Фиолетовые разводы, марганцовочный раствор протек в нижний ящик. А там у Нины ее белье – дорогое, красивое… теперь не отстирается… С такой любовью подобранные комплекты!

Нина с ужасом обозрела результаты мужниного вандализма.

«Чего он тут искал? Таблетки от головной боли? Алкоголик несчастный… скотина…» Женщина уже плакала в голос. С трудом откопала в ворохе лекарств флакон валокордина, накапала себе полный стакан. Выпила махом.

Затем Нина взяла сотовый, легла. Набрала номер Светы Злобиной.

– Алло, Света… Ты не представляешь, что мой благоверный сейчас учудил… Ужас. Света, мне плохо. Приезжай, пожалуйста.

Света ничего не ответила, заскрипела зубами. Все-таки какая Светка неделикатная, бесчувственная… Настоящая хабалка. Недаром ее никто замуж не берет…

– Света, мне плохо, – настойчиво повторила Нина. – Приезжай. У меня сердце болит, того и гляди помру… Хоть попрощаться успеем! – печально засмеялась Нина.

– Ладно, сейчас буду, – сказала Света и отключилась.

Нина закрыла глаза.

…Сегодня и вправду был ужасный день. Утром они поссорились с Валентином. Нет, не совсем поссорились, но Валентин тоже вел себя как последний хам. Правильно говорят, что нет идеальных мужчин…

Валентин этим утром чуть не силой выпихнул ее из квартиры. Под предлогом того, что должна вернуться с дачи его семья.

Не то чтобы Нина специально мешкала, но… где-то в глубине души ей хотелось, чтоб эта встреча наконец произошла. Чтобы Зина увидела ее.

Выставлять себя злой разлучницей Нина не стремилась, но вот если бы все произошло как будто случайно… идеальный вариант.

Жену Валентина Нина видела только на фото. И страшная же тетка, словно швабра… Расплывшаяся, с безобразной прической, мордатая. Зина совершенно не умела одеваться.

В этом Нина сама убедилась, как-то открыв шкаф с одеждой Зины. Жуткие платья, отвратительные юбки… Кофты из акрила, все в катышках. А белье… Нет, ну это ж надо женщине так себя не любить! О красивом белье Зина Куделина, похоже, никогда не слышала.

И почему Валентин так цеплялся за свою жену? Говорил, что не может бросить детей. Да кто его заставлял детей бросать?! Развелся бы, платил алименты, встречался бы на нейтральной территории со своими отпрысками… Сколько мужчин так живут! Можно же быть разведенным и одновременно хорошим отцом.

Нина знала, что Валентин отличался чрезмерной ответственностью, которая свойственна некоторым мужчинам. Нужен был какой-то толчок, сильная встряска, чтобы он ушел из семьи. Какой толчок? Разумеется, ребенок. Ребенок, которого родила бы Нина. Маленький, беспомощный, слабый. Ребенок, который нуждается в отце, в защите!

Валентин обожал детей, он тогда точно ушел бы из семьи. Все последнее время, когда Нина и Валентин снова были вместе (это года два-три последних), Нина занималась только этой проблемой. Она себе поставила цель: родить от обожаемого Вали.

Но, как назло, Валентин не шел ей навстречу.

Последние две недели – вообще ад какой-то. Мадам Куделина с семейством отправилась на дачу, и Нина сразу же переселилась к Валентину. Такое уже было пару раз. А что, где им еще встречаться?

Кстати, свидания Нины и Валентина обычно проходили на даче у Нины. Очень удобно – забор высокий, со всеми соседями Нина предусмотрительно разругалась. И периодически жаловалась мужу, какие те изверги и хамы. Даже если б соседи вздумали накапать мужу («А к вашей жене мужик какой-то ходит!»), то Глеб не поверил бы им. Сам Глеб тоже не мог нагрянуть без предупреждения, без предварительного звонка – Нина за долгие годы супружества вымуштровала мужа…

Единственный минус – Валентин не всегда мог вырваться из дома, да и времени у него было маловато… А дорога до дачи Нины неблизкая, еще и пробки!

На дачу к Валентину было нельзя – там постоянно проживали его тесть с тещей.

Съемные квартиры? Гостиницы на час? Фи, гадость.

Уж лучше, когда есть возможность, провести время у Валентина дома. Правда, Валентин все время дергался, переживал, что Зина вернется без предупреждения…

Был даже один неприятный момент, неделю назад. В дверь позвонили! Старший сын Валентина. Вернулся с дачи за теплыми куртками. Нина все это время, пока Валентин трясущимися руками собирал сумку с одеждой, сидела в спальне. Она очень хотела, чтобы его сын вошел в спальню и увидел ее. Но нет, не вошел. Подхватил сумку и отбыл обратно к мамане, мадам Куделиной…

Нина боялась скандала и хотела его – одновременно. Затевать скандал первой ей было не с руки – Валентин давно и очень жестко заявил, что расстанется с Ниной, если та влезет в их с мадам Куделиной семейную жизнь.

Нина и не влезала, она хотела сохранить любовь Валентина. Поэтому вся надежда была на будущего ребенка… Тогда бы Валентин сам ушел из семьи, а Нина, как уже говорилось, не выступила бы в роли злой разлучницы, сохранила бы лицо.

Но после визита старшего сына Валентин места себе не находил. Все просил Нину уехать… Тут не до любви. И буквально вытолкал ее взашей этим утром.

Господи, как это все ужасно, тяжело, грустно…

Был бы хотя бы нормальный муж! Но нет, и тот алкоголик…

Лежа на диване в ожидании лучшей подруги, Нина тихо плакала. Ее жизнь – настоящая драма.

А началось все много-много лет назад, в школе. Нина только что освободилась от опеки тетки, вымолила себе право жить одной, в Москве. Девятый, десятый класс – самое счастливое время. Именно тогда начался ее бессмертный роман с Валентином. Первые поцелуи, первые свидания…

Когда Нина вспоминала о тех годах, сердце ее переполняла удивительная нежность. О, какое счастье… Они с Валентином любили друг друга так, что разрывалось сердце, что все им завидовали.

Она – юная, тоненькая, с гривой черных волос до поясницы («цыганка Аза» – ее прозвище), и он, Валечка, со светлыми кудрями, плотный, сильный, крепкий, – настоящий герой из русских былин.

Они все время ссорились. Пылкие, страстные, безумные в своей любви.

Нине никто не мешал, тетка бывала в городе лишь наездами, притом она обожала ее, свою Ниночку, сиротку, и даже если бы узнала о романе Нины, то в любом случае не стала бы мешать.

Во время одной из ссор (как раз после окончания школы) Валентин сошелся с будущей мадам Куделиной. А та возьми и заберемени, чуть ли не после одной ночи… (Мама ее, что ли, не предупреждала – предохраняться надо! Или, как Нина, книжки нужные почитала бы…) И Валентин был вынужден жениться на Зине. Он же не подлец.

А Нина – назло – выскочила за первого встречного. За Глеба. Но разве первую любовь забудешь? А разве простишь предательство?.. Так и прошли годы, словно один день, – в любви и ненависти, в свиданиях и разлуке… Если дальше ничего не менять, то и вся жизнь так пролетит.

Трель домофона.

– Кто?

– Конь в пальто… – мрачно отозвалась Света.

…Через пару минут Света уже топталась в прихожей.

– Светка, я тут буквально умираю… – сразу же начала жаловаться Нина. – Тут такое… Он мне такое сейчас по телефону заявил…

– Кто? – буркнула Света.

– Конь в пальто! Мазуров, кто же еще… – Нина вернулась в комнату, легла на диван. – Посмотри, Свет, что тут творится…

Света прошла вслед за ней в комнату, повертела головой:

– Да, бардак…

– Что он тут делал? Не знаю… Пыли по колено, все вещи разбросаны, лекарства мои вперемешку, грязь… Я как сегодня дверь открыла, прямо чуть в обморок не рухнула. Какие же эти мужики свиньи! – пожаловалась Нина.

Света села на стул посреди комнаты, поставив сумочку на колени. Нина заерзала на диване, разглядывая подругу. Кажется, Света Злобина изменилась. Новый костюмчик. Новая сумка, волосы распустила по плечам…

– Вот взяла бы да убралась, – буркнула Света. – Чего это у тебя мужик такой неухоженный? Ты ж, милая моя, не работаешь… Совсем обнаглела.

– Свет, ты покрасилась, что ли? – печально улыбнулась Нина. На грубость подруги она не обращала внимания. Если бы обращала – Светка жила бы сейчас совсем одна.

– Нин, ты мне зубы не заговаривай. Глеб давно должен был тебя бросить.

– Что? – осеклась Нина.

– Что-что… Сволочь ты. Поэтому не удивляйся, что он другую нашел. Ты ведь у кого была? С кем?.. То-то.

– Минутку, – сказала Нина. – Ты что? Ты откуда знаешь, что он другую нашел?

Света поморгала, поправила на носу очки.

– Нин, давай по порядку. Ты видела Глеба?

– Нет… Он мне позвонил час назад и заявил, что нашел другую и что меня не любит. Пьяный в зюзю, как всегда.

– И все? Больше ничего не говорил? – удивленно спросила Света.

– Все. А что он мне должен был сказать? – Нина напряглась в каком-то нехорошем предчувствии.

– Глеб про тебя все знает. Про тебя и Вальку.

– Не может быть… – внутри у Нины все похолодело. – Откуда?

– Так я ему сама рассказала.

– Зачем?!

– Затем, что он обыскался тебя. Уже не знал, что думать… К тетке твоей ездил!

– К тетке? – пробормотала Нина. – Тетя Клава умерла, уже несколько месяцев как…

Нина не рассказала Глебу о смерти тетки. А зачем? Можно же лишний раз соврать, будто едет к тете в деревню, а самой встретиться с Валентином…

Сам Глеб познакомиться с ее деревенской родней не стремился. И это нормально. Нет, рвался пару раз сопроводить Нину в гости к тете Клаве, но Нина отвадила его, сказав, что ничего хорошего в тамошнем житье-бытье нет, что она сама ездит туда только из вежливости, поскольку тетка ее воспитывала до шестнадцати лет, и элементарная благодарность… и т. д. и т. п.

Нина такими красками живописала Глебу существование скучное, бессмысленное и тяжелое – среди пьющих поселян и коров, с полным отсутствием горячей воды и прочих удобств, – что Глеб перестал даже вспоминать о том, что у Нины есть родня. Лишь изредка, увидев на столе посылку из деревни с грибами-огурцами, вежливо передавал «привет тетушке».

Представить, что Глеб – сам, по своей воле, один – зачем-то отправился в ту деревню?! Невероятно. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

– Глеб хотел знать правду о тебе, – жестко произнесла Света. – Ты что, думаешь, он совсем слепоглухонемой маразматик? Он живой человек, он догадываться стал…

– Догадываться? – ошеломленно произнесла Нина. – А о чем он мог догадаться? Он либо работал, либо пил…

– Нина, это твой муж! – сердито закричала Света. – Родной тебе человек! И очень хороший, между прочим! Он тебя любил, а ты… Это ты превратила его в зомби, из-за тебя он пил! Да и не так уж много он пил, не ври!

– Он гулял от меня, – возразила Нина, плача.

– Не ври! Ты совсем уж завралась… Меня тоже за дурочку держала… Больной прикидывалась… Ты чудовище, Нина, – шепотом произнесла Света, лучшая подруга.

– Почему?

– Потому что не любила его. Глеба…

– Я любила его! – закричала Нина. – Я его и сейчас люблю! Я не виновата, что и Валентина тоже люблю! Это трагедия, Света, это драма всей жизни… моей и Валькиной!

– Любовь… – презрительно повторила Света. – Ты что, думаешь, любовью можно любое скотство назвать?..

– А что ты знаешь о любви? – Нину уже трясло. – Ты… Ханжа. Лицемерка! Ни богу свечка, ни черту кочерга! Старая дева!

– Я? Я знаю, что такое любовь! – Света Злобина вскочила со стула. Ее тоже всю трясло. – Я его любила… Глеба твоего! Но ни единым словечком себя не выдала. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего взгляда… Я чужого брать не собиралась. Умру, но не возьму.

Нина с изумлением и гневом смотрела на подругу. Она, конечно, догадывалась, что Светка неравнодушна к Глебу, но чтобы вот так…

– Чужого не беру… – помедлив, передразнила Нина. – Да кто бы тебе дал? Ты на себя-то посмотри! Даже если бы вы с Глебом жили на необитаемом острове, он бы и то смотреть на тебя не захотел. Ты не женщина, Света, ты пугало огородное!

– Неправда, – быстро произнесла подруга. – Вот он-то как раз меня за женщину и считал. За человека. Он… он необыкновенный.

– Так что же он с тобой роман не закрутил, а?..

– Глеб другую полюбил. Сердцу ведь не прикажешь, – вздохнула Света. И, опустив глаза, продолжила: – Мы с ним на днях тут долго говорили… По душам. Он такой… он камень с моего сердца снял. Я вот с ним пообщалась и с тех пор словно летаю… Так легко мне стало, так свободно! – Лучшая подруга подняла голову и улыбнулась. Но улыбнулась не Нине, а словно кому-то невидимому в комнате.

– Он тебя не любит, а ты вся счастливая… – пробормотала Нина. – Свет, ты себя-то слышишь?.. Это же бред.

– Ты не поймешь.

– Кто она? Кто она, эта его баба новая? – мрачно спросила Нина.

– Не знаю. Она фотограф или кто… Евгенией зовут. Творческая личность, а не какая-то там домохозяйка, – ехидно добавила Света.

Нина пропустила эту шпильку мимо ушей.

– Давно они вместе?

– Не знаю.

– Вы с ним столько говорили, и ты ничего не знаешь? – рассердилась Нина. – Сколько лет, месяцев – они встречаются?

– Лет… Нет, они, по-моему, только-только познакомились, – сказала Света. – А ты им не мешай, Нин. Пусть он будет счастлив.

– Счастлив?! Ты спятила… Это со мной он счастлив! – закричала Нина. – Я же с ним, как с ребенком… Чуть не облизывала… Не пилила никогда… Мы ни разу с ним не поскандалили серьезно, можешь себе представить?.. Да лучше меня жены не найдешь!

– Вот и плохо, что не скандалили, – упрямо возразила Света. – Никакой откровенности. Двадцать лет вранья! Он сказал, ты аборты делала…

– Кто? Глеб сказал? – побледнела Нина. Она даже вообразить не могла, что Глеб вдруг окажется таким осведомленным. Но откуда он мог знать про аборты? Она ведь даже Светке об этом не рассказывала… Об этом, кроме докторов, знал только один человек – Валентин. Единственный, родной, вторая половинка Нины… От него Нина практически ничего не скрывала.

– Глеб так и сказал, что ты сделала четыре аборта, – сурово произнесла Света. – Дура, что ли? А вдруг детей совсем не будет? Хоть бы одного родила… да я бы даже без мужа родила, честное слово!

Нина молчала. Цифра эта «четыре» – окончательно убедила ее в том, что Глеб знает все. Откуда, как узнал – уже, наверное, и неважно…

Хотя, конечно, знать все он не мог. Например, про часы, которые она ему подарила. Нина хотела поразить Глеба своей щедростью, бескорыстием и любовью, и ей это удалось. Ей подвернулась очень хорошая копия швейцарских часов. Практически такая же хорошая и надежная, как сам оригинал. Но – раз в десять дешевле… Нина не просто подарила мужу эти часы, она еще рассказала о подробностях покупки, о магазине на Никольской, о разговоре с продавцом и т. д. и т. п. Она учла все мелочи, все нюансы. Глебу даже в голову не могло прийти, что жена подарила ему подделку.

Нина даже обговорила с Глебом заранее, если часы вдруг сломаются, она сама понесет их в мастерскую. Таким образом, муж никогда не узнал бы, что часы являются всего лишь копией (ну а уж на самый-самый крайний случай можно было разыграть сцену, что Нине в дорогом магазине всучили подделку – такое ведь тоже случается сплошь и рядом).

И еще у Нины был дальний план – в перспективе она собиралась тайком взять у него часы и выбросить. А затем представить дело так, будто Глеб потерял подарок жены. Дорогой подарок! Глеб часто бывал пьяным, он вполне мог обронить их в таком состоянии… Какой негодяй, какой растяпа. А любимая жена его бы даже словом не попрекнула, лишь тихо плакала бы…

Нина уже давно заметила, как Глеба терзает любая вина перед ней. Она несколько раз проделывала подобные «операции» – с вещами ли, с чем-то еще…

Муж, когда чувствовал себя виноватым, был беспомощным, абсолютно управляемым. Если б Нина могла, она посоветовала бы подобные приемы всем замужним женщинам.

– Чего молчишь? – сурово спросила Света.

– Это все вранье, – быстро произнесла Нина. – Никаких абортов я не делала.

– Сама ты завралась, милочка! Глеб к доктору ходил, доктор ему все выложил… – ехидно возразила Света Злобина.

«Доктор. Ясно. Рощин, наверное… В суд подам на него!»

– Ах, доктор! – воскликнула Нина. – Доктор не имел права рассказывать о болезнях своих пациентов, об абортах и прочем. Я не знаю, откуда пошла эта ложь. Либо доктор наврал Глебу, либо Глеб придумал про доктора… Короче, это все вранье. Я бы на твоем месте не была столь доверчивой, Света.

– Просто поразительно. Глеб – такой демон, а ты – ангел, получается…

– Я не идеал. Но, Света… Ты даже не представляешь, что это такое – семейная жизнь. Что это такое – столько лет жить с таким мужчиной, как Глеб… Ты все идеализируешь, Светка, это типично для старой девы, ты уж извини за грубость…

– Хватит! – Подруга вскочила со стула. – Мне надоело. Медаль еще себе попроси за долготерпение…

– Ты не имела права вмешиваться в нашу семейную жизнь, ты не имела права рассказывать Глебу о Валентине… Ты разрушила нашу семью. Ты!.. – зарыдав, закричала Нина.

Света фыркнула и пулей выскочила из комнаты. С грохотом хлопнула входная дверь.

Нина осторожно опустилась обратно на диван. Ей было нехорошо, страшно.

Она вдруг отчетливо осознала: ее семейная жизнь разбита. Во-первых, Глеб все знает, во-вторых – у него на горизонте появилась какая-то Евгения.

«Скотина… – дрожа, подумала Нина, мысленно обращаясь к мужу. – Бабу себе завел! Подлец. Но ничего, я тоже что-нибудь придумаю… Я у тебя все отниму. На улице будешь жить. В издательство твое пойду. В суд. В газеты…»

Нина встала, выпила еще валокордина.

Ноги у нее были ватными, сердце, несмотря на лекарство, колотилось как сумасшедшее. Рушилась вся жизнь…

«Надо Валечке позвонить!»

Нина схватила сотовый.

– Алло! Алло, Валя, милый…

– Ираклий Харитонович? Добрый день! – неестественно-доброжелательным голосом отозвался Валентин. – Я сдам вам отчет в понедельник… Ну как же, как же, я помню, что надо закрыть квартал! Позвоню вам вечером. Спасибо, Ираклий Харитонович, до свидания.

Короткие гудки. Валентин нажал на кнопку отбоя, даже не дав возможности Нине сказать хоть слово. Наверное, рядом с ним была жена. И дети.

– Ираклий Харитонович… – с горечью произнесла Нина. И вдруг поняла – надо со всем этим кончать. С ложью, со встречами украдкой… Света права. Может, и хорошо, что Глеб все узнал, что он ушел от нее, Нины…

Как говорится: все, что ни делает бог, – к лучшему.

Это сама судьба посмотрела ей в глаза и повелела: решай, наконец. Делай. Действуй.

Нина быстро оделась, привела себя в порядок. Мрачное вдохновение овладело ею…

Через час она уже стояла перед дверью Куделиных и вынимала из сумочки ключ. Да, у Нины был свой ключ…

Стоя перед дверью, на лестничной площадке, Нина слышала голоса в квартире – в основном вопли детей, женский смех… Грохот, топот. Обрывки музыки.

Там – была жизнь. Там – было счастье. Счастье, украденное у нее, Нины. Она не берет чужого, она сейчас возвращает себе свое.

Нина вставила ключ в замочную скважину, повернула несколько раз.

– Валя, ты слышишь? – Голос мадам Куделиной.

– Что?

– Кто-то дверь открывает… Мама с дачи решила приехать? Так чего же она не предупредила…

– Сиди, – жестко, испуганно – это Валентин. – Сиди, я сказал. Мало ли что…

Нина толкнула дверь и вошла. В прихожую навстречу ей из комнаты шагнул Валентин. Увидев гостью, он побледнел.

– Ты с ума сошла… – едва слышным шепотом произнес он. – Уходи. Скажи, что ошиблась этажом. Мои все дома. Уходи немедленно!

– Нет, – тихо, серьезно ответила Нина.

Валентин ничего не успел ответить – в прихожую вслед за ним выскочила и Зина.

– Кто там пришел? Ой, вы к кому? Я не понимаю, а ключ-то откуда… – пролепетала мадам Куделина, с интересом разглядывая Нину. – Валь, это к тебе? Но почему…

Нина в первый раз столкнулась с Зиной лицом к лицу. Что сказать – в Зине Куделиной не было ничего особо привлекательного. Обычная тетка-домохозяйка, растрепанная и чудаковатая… Странное, нелепое создание. Бедняжка…

– Валентин, может, ты объяснишь? – спокойно произнесла Нина. Она уже продумала план – самой не выступать, много не говорить, просто поставить мадам Куделину перед фактом. И все. А там уж пусть Валентин объясняется со своей супругой…

Валентин молчал, глядя на Нину с ужасом и упреком.

– Валя, объясни же… – растерянно повернулась мадам Куделина к мужу. – Кто эта женщина?

В этот момент в дверь просунулись три лица. Если снизу вверх – Саня, Лиза, Иван – вспомнила Нина имена детей. Вот они, те, кто каменной гирей висели на Валентине, не пускали его…

– Ма…

– Пап, ты скоро?

– Ма-ам! А кто эта тетя?

Валентин молчал, мадам Куделина притихла, и Нине все равно пришлось брать инициативу в свои руки.

– Пожалуйста, нам надо поговорить. Тет-а-тет.

– Что? – первой очнулась мадам Куделина. – А… Дети, не мешайте, это к нам с папой. По делу… Лиза, присмотри за Санечкой.

Нина направилась по коридору к самой дальней комнате – спальне. То, что она так хорошо ориентируется в чужой квартире, должно подействовать на эту Зину. Скандалить, качать права, вопить при детях – отдайте мне вашего мужа – глупо и неэстетично. Достаточно уверенно пройти по коридору.

В спальне Нина сразу же села на подоконник.

Валентин встал посреди комнаты, опустив руки… мадам Куделина прикрыла дверь изнутри и сразу тревожно уставилась на Нину:

– Вы кто? Зачем вы пришли? Откуда у вас ключ?

Нина протянула руку, не глядя, взяла с книжной полки тяжелый семейный альбом. Так же быстро перелистнула несколько страниц. Она знала тут все наизусть.

Нина протянула раскрытый альбом мадам Куделиной и ногтем постучала по старому школьному фото:

– Это я.

Валентин по-прежнему молчал, мадам сосредоточенно разглядывала снимок. Наверняка мадам знала это фото наизусть («а вот папа наш, в центре стоит!»), но и предполагать не могла, что юная девушка рядом с «папой» – его первая любовь. Нина Сотникова…

– И что? – прошептала мадам. – Что это значит… Нина?

– Нина, зачем ты? – больным голосом произнес Валентин.

– Зачем? Затем, что пришел час. Сколько можно… Двадцать лет скрываться от людей! Двадцать лет – встречи украдкой… – печально, тихо, но твердо сказала Нина. – Если ты, Валечка, боишься открыться своей жене, то это сделаю я.

– Я не понимаю… – пролепетала мадам. – Какие двадцать лет? Вы встречаетесь – двадцать лет? Валя… Это ведь неправда?

– Разумеется, неправда! – вскинул голову Валентин. – Я только тебя люблю, Зина.

Боже, как предсказуемо, как банально! Примерно такого разговора Нина и ожидала. Валентин, конечно, все отрицал – мужчины боятся перемен, они очень консервативны. Это нормально. А вот Зина мужу обман не простит. Недаром Валя столько лет оберегал покой жены – знал, насколько та чувствительна, обидчива… Зина не спустит измену мужа на тормозах – именно на это и рассчитывала Нина, придя сюда сегодня. Главное, чтобы Валентин не сильно обиделся на нее, Нину.

Поэтому – лишнего не говорить, Зину напрямую не оскорблять. Твердить о любви – любовь, она все оправдает… Как только Валя поймет, что Нина пришла сюда потому, что кончились силы терпеть, он простит этот визит.

И все тогда будет хорошо. Все вернется на круги своя…

Валя + Нина = любовь. Вот она, формула счастья, вырезанная перочинным ножом на школьной парте тысячу лет назад.

– Зина… – Валентин бросился к жене, обнял ее. – Миленькая моя! Не верь этой ведьме! Не верь! Ничего не было… Только ты, только дети… ты самая-самая, ты мой ангел… Разве ж я променяю тебя на кого?

«Ведьме»! Нет, а оскорблять-то зачем? – обиделась Нина. Все-таки какие они неблагодарные, эти мужчины!

Зина попыталась оттолкнуть мужа:

– Нет… Не трогай меня.

– Зиночка! Зина!

– Двадцать лет… все было обманом. Вся жизнь – обман… ложь! – пролепетала мадам Куделина. – Уйди.

– Зина! – Валентин лихорадочно целовал руки жены.

– Все – обман… Неправда. Вся жизнь… – бормотала та.

– Зина… Я тебя люблю! – неистовствовал Валентин. Потом обернулся к Нине, терпеливо дожидающейся конца этой сцены. – Ты… Что ты наделала? Будь ты проклята… – Он затряс сжатыми кулаками над головой.

– Валя… я же люблю тебя! – Нина заплакала от обиды. Она, конечно, ожидала, что Валентин будет упрямиться, отрицать их связь, но то, что он позволит себе оскорблять ее, Нину… Женщину, которая столько лет его ждала, столько вытерпела!

– Господи, как ты мне надоела, – с ненавистью произнес Валентин, глядя Нине в глаза. – Хоть бы ты сдохла. Как мне от тебя освободиться, как?!

– Что ты такое говоришь? – прошептала Нина в ужасе. – Опомнись, ты сам потом будешь жалеть… Валька, мы же две половинки. У нас любовь – на всю жизнь… Мы созданы друг для друга!

– Зина, не слушай ее. Да, у нас с ней было. Но это ничего не значит. Я ее уже давно ненавижу… Меня тошнит от нее.

– Да, тошнит… – возмутилась Нина. – Двадцать лет тебя тошнит! Ты же не мазохист… Не ври, Валечка… ты тоже меня любишь. Просто ты боишься перемен. Зина, вы не думайте, я не стану запрещать ему встречаться с детьми, помогать вам… Я не злодейка, в конце концов!

Стоило Нине упомянуть про детей, как Валентин окончательно взбеленился. Он вдруг подскочил к Нине, схватил ее за волосы, сдернул с подоконника.

– Не смей… Не смей! Ты… я тебя ненавижу. Ты все испортила. Будь проклята, будь проклята, будь проклята!

Нина, плача, пыталась отцепить его руки. Ей было больно – как физически, так и душевно. Подобного поведения от Валентина она не ожидала.

– Да, ты со мной двадцать лет встречался, а я виновата… зато ты весь белый и пушистый… ах тебя соблазнили, с пути истинного сбили… Пусти! – Нина наконец вырвалась.

Валентин стоял посреди комнаты – весь белый, с горящими от ненависти глазами. Он словно хотел взглядом испепелить Нину. А мадам Куделина… да что о ней говорить! Овца овцой… Стоит, глазками хлопает.

Нина в этот момент вдруг почувствовала, насколько отвратительны ей эти люди, этот дом, эта квартира. Словно пелена с ее глаз упала. И как она могла надеяться, что Валентин уйдет из семьи? И за что она его любила, этого Валентина?.. Разве можно любить мужчину, который способен поднять на женщину руку? Способен произносить вслух такие гадкие, грубые слова?..

Гордость Нины была задета.

– Ну, Валентин… ну ты подлец! – прошептала Нина. – Я тебя… Я тебя знать больше не хочу! Даже если ты ко мне на коленях приползешь – не прощу!

Она выбежала из комнаты. В коридоре замешкалась на миг – из гостиной раздавался грохот, звуки взрывов, смех младшенького… как его там? Санечки. Они все это время смотрели мультики. И то, что дети смотрели мультфильмы, показалось Нине тоже отвратительным. Чужие. Тут все чужое. И как она, дурочка, могла надеяться, что Валентин отсюда уйдет?..

Нина выскочила из квартиры. Сбежала по лестнице, мимо работяг, орудующих валиками возле стен.

И только на улице заметила, что испачкала свою дорогую летнюю тунику мерзкой розовой краской…

Кое-как Нина доехала до дома. Там, не переодеваясь, упала в кресло и дала волю слезам. «Жизнь кончена… Все – кончено!» – горестно думала она, пытаясь осознать размеры разрушений. А они были ужасны – двадцать лет прошли впустую, закончились ничем. Ее бессмертная любовь к Валентину Куделину оказалась пшиком.

И муж, и любовник бросили ее.

«Не надо плакать – глаза покраснеют, нос опухнет… Кому я такая нужна буду?» – внезапно остановила себя Нина. В какой-то нервной лихорадке подбежала к зеркалу, пристрастно оглядела себя. На нее глядела еще молодая, очень эффектная женщина. С роскошными волосами, идеально правильными чертами лица. Недаром Нину сравнивали с актрисой Ириной Алферовой в молодости! С такой внешностью только в кино сниматься. Фигура… Отличная фигура, всего лишь килограммов пять лишних. А для кого-то, может, и не лишних… Такие женственные округлые формы! Господи, да не может быть, чтобы она осталась одна…

– А я еще кого-нибудь найду… В сто раз лучше вас, мои милые! – задыхаясь, произнесла она. Обращалась Нина, разумеется, к своим бывшим. Женщина скинула с себя тунику, намереваясь переодеться во что-нибудь этакое… Чтобы даже наедине с самой собой блистать.

Нина сунулась в свой шкаф. Она искала кофточку, купленную пару недель назад, в одном из бутиков. Кофточки не обнаружилось. Обежала всю квартиру, даже сунулась в кабинет мужа. Мало ли что… Глеб по своей идиотской рассеянности мог кофтой жены полы вытереть – с него станется!

В комнате мужа было относительно чисто. Пыли, правда… И на подоконнике грязная чашка из-под кофе. У стены что-то стояло. Картина, что ли?

Нина подошла ближе, перевернула большой картонный квадрат в раме. Это была не картина, а фотография Глеба.

– О господи… – испуганно воскликнула Нина. Глеб на фотографии был как живой. Очень похожий. Еще живее, чем в жизни… Только какое-то странное фото – в коричневатой цветовой гамме, под старину. – Сепия! – вспомнила Нина.

Она поставила портрет на диван, отошла, вглядываясь…

На фото Глеб был изображен вполоборота, на фоне набережной. Особняки за его спиной, купола церквей, вода… Где это он? А, наверное, на теплоходе или на катере, которые по Москве-реке ходят.

…Какое у него спокойное и… и необыкновенное лицо. Настоящее мужское лицо – лицо человека сильного, несуетливого, честного. Такой выполнит свой долг до конца. Пойдет на смерть – если придется.

Нина и без этого портрета знала, что ее Глеб – мужчина интересный, на него всегда заглядывались женщины. За урода она бы замуж не вышла! Он умный. Талантливый. Верный.

В общем, Нина не солгала Свете Злобиной, когда сказала, что она любила и любит своего мужа. Просто Валентин все время маячил на переднем плане… Застил, так сказать. «Зачем мне еще кто-то? – вдруг подумала Нина. – Зачем искать? Вот же он… Надо вернуть Глеба!»

В том, что ей удастся вернуть мужа, Нина нисколько не сомневалась. С ее ли способностями… Только надо сделать это тонко, очень тонко!

Нина повертела портрет в руках.

Сзади карандашом было написано что-то. «Евгения Торцова», – прочитала Нина. Евгения… Ну да. Она! Фотограф же. Этот портрет сделан ее руками… Нина тщательно изучила снимок, но больше никаких зацепок не нашла. Тогда Нина, уже забыв о кофточке, подвергла кабинет мужа тщательному обыску. Ничего. Ни адресов, ни телефонов.

Уже поздним вечером женщина догадалась залезть в Интернет.

И – сразу же, первым – выскочило сообщение, что в галерее Айрата Тыклера, что на Солнечном острове, в центре Москвы, проходит выставка талантливой фотохудожницы Евгении Торцовой…

* * *

Половина восьмого утра. Первое сентября.

Глеб никуда не торопился, но Евгения вытащила его из дома ни свет ни заря… Вернее – в поисках «правильного» света.

Этим утром Евгения как раз надеялась найти интересное освещение. Правда, так и не нашла – бегала по улицам, вертела головой, чертыхалась.

– Нету света, нет!

– Да вот же – сколько солнца! – удивлялся Глеб.

– Не то, не то, не то…

…Весь вчерашний вечер они проговорили – Евгения наконец узнала всю его историю. Глеб и вправду был женат, но разве можно было назвать те отношения, которые царили в семье Глеба, – браком? «Какая странная у него жена, Нина… – думала Евгения. – Не женщина, а монстр какой-то!» Но больше всего, конечно, ее поразила история об абортах. Это вообще что-то запредельное… Нет, конечно, абортами сейчас никого не удивишь, но целенаправленно избавляться от детей мужа, чтобы родить от любовника…

В первый момент Евгения даже засомневалась – а верить ли Глебу? Она терпеть не могла женатых мужчин, которые придумывали для своих любовниц фантастические истории о своей семейной жизни. Но придумать такое… Нет, невозможно.

Рассказ Глеба поразил и… одновременно успокоил Евгению. Ведь она уже столько препятствий успела себе придумать, столько всякой ерунды, приготовилась заранее страдать… А страдать-то не из-за чего. Глеб оказался свободен для новой любви. Оказывается, у него даже детей не было… То есть Евгения ничего и ни у кого не отнимала, никакой семьи не разрушала, и препятствий как таковых вообще не существовало… Только ее страхи, ее боязнь влюбиться безоглядно.

Едва Евгения поняла это, как камень свалился с ее сердца. Она этой ночью неудержимо мечтала об одном: сделать счастливым Глеба, стать счастливой самой.

– …Замерзла? – Глеб обнял ее за плечи.

Этим сентябрьским утром и вправду было холодно – лето кончилось в один миг.

– Нет, ничего… – улыбнулась она. – Ты не торопишься?

– У меня куча времени… Встреча начнется только в два.

О том, что сегодня в одном из Центральных домов книги пройдет прощальная встреча с российскими читателями Фридриха Бергера, Евгения тоже была в курсе.

– Я читала роман твоего Бергера – «9 евро». В твоем переводе, наверное?

– Да, я его переводил.

– Мне понравилось! Когда читала, даже не думала, что встречу человека, который работал над этим текстом. А Бергер – он какой в жизни? – с любопытством спросила Евгения.

– Фридрих – большой ребенок, – усмехнулся Глеб. – Знаешь, из тех людей, которым нужна сильная рука. Ежовые рукавицы. А так – без контроля – он пропадает… Делает что хочет и тем самым губит себя.

– Разве контроль – хорошо? – удивилась Евгения. – Я вот совершенно не могу, когда мною командуют!

– У всех по-разному. Нет общих правил для всех.

– А… А Нина командовала тобой? – осторожно спросила Евгения.

– Не напрямую. Она знала мой характер и очень ловко манипулировала мною, – спокойно, не увиливая, ответил Глеб. – Я, по сути, позволил себе быть ее марионеткой. Не самая лучшая роль для мужчины…

– Ты любил ее, потому и не замечал ее манипуляций.

– Я очень любил ее, – с силой произнес Глеб. – Лучше не спрашивай о ней больше… Не хочу говорить о Нине. Я тебе рассказал – и все, давай забудем.

– Давай, – кивнула Евгения. – Только я вот еще что хочу сказать, напоследок… Ты не переживай, не терзай себя.

Глеб остановился и, нахмурившись, посмотрел Евгении в глаза.

– …Не думай о том, что тебя предали, что столько лет прожито зря, отдано женщине, которая… которая не оценила твоей любви, – торопливо продолжила Евгения. – Ничего не зря. Ничего не пропало.

– Почему? – быстро спросил Глеб.

– Потому что… потому что дело даже не в Нине.

– А в чем?

– В том, что любовь была в тебе. Неважно даже к кому… Любовь всегда была в тебе, и это самое прекрасное чувство. Она была, любовь, – в тебе, – повторила Евгения эти слова, точно заклинание, глядя Глебу в глаза. – Ты понимаешь?

Глеб некоторое время молчал… Потом по его губам пробежала судорога. Рассердился? Но он вдруг обнял Евгению.

– Ты такая хорошая… Спасибо! – Он поцеловал ее.

Она ответила на его поцелуй, засмеялась. Потом он снова поцеловал ее. Они стояли посреди дороги и целовались. И такое безудержное, нестерпимое счастье охватило опять Евгению!

– Сто лет… сто лет не целовался вот так, посреди улицы. Как мальчишка…

– Стой! – внезапно замерла Евгения, глядя куда-то в сторону. – Вот же он, свет!

Она выхватила из кофра фотокамеру.

Впереди была лестница – по ней вдруг толпой повалили люди. Взрослые и дети разного возраста – с цветами, ранцами, бантами, в разномастной форме – то синей, то малиновой, то зеленой. Солнце падало на толпу сбоку, длинные тени бежали по ступеням… Все смотрели себе под ноги, лица – взволнованные, серьезные, скучные, сонные, недовольные, радостные…

Евгения защелкала фотокамерой.

– Наконец-то… Правильный свет! – объяснила она Глебу.

– Чем же это он правильный? – удивился он.

– Он жесткий. Утренний. Белый. Только ранней осенью может быть такой свет.

– Да. Сегодня первое сентября, – кивнул Глеб.

– Я люблю фотографировать людей, когда они спускаются по лестнице… Почему-то именно тогда раскрываются их характеры, появляется какая-то драматургия… Хочешь понять человека – посмотри, как он спускается по лестнице.

– Интересный тест! Я, кстати, обратил на тебя внимание именно тогда, когда ты спускалась по лестнице…

– Неужели? – удивилась Евгения.

– А помнишь, на набережной? Ты боялась опоздать, бежала… А я с Фридрихом тогда был, с Иваном Павловичем… Ты меня потом на катере сфотографировала.

– Точно! – обрадовалась Евгения. – А почему ты на меня обратил внимание?

– Наверное, свет правильно падал, – с легкой иронией произнес Глеб. Опять повернул Евгению к себе. – У тебя высокие скулы и верхняя губа – как лепесток цветка.

– Да?!

– Да. И ноги… Ноги нельзя было не заметить – они так шустро бежали по ступеням. И я, когда увидел тебя, подумал: вот бежит девушка моей мечты. Ко мне.

– К тебе…

Евгения забыла о том, что надо не пропустить правильный свет. Забыла обо всем. Она нежилась в утренних лучах солнца, подставляя лицо Глебу. Тот целовал ее, и эти поцелуи, смешиваясь с теплыми солнечными лучами, холодным сентябрьским ветерком, создавали удивительный эффект. Они заставляли напрочь забыть о работе. О том, что надо ловить мгновения…

Евгения сейчас сама находилась в центре такого мгновения, которое вдруг замерло, остановилось. И мгновение это было настолько прекрасным, что хотелось только одного – чтобы оно длилось вечность.

Но это было невозможно.

– Я есть хочу, – вдруг признался Глеб. – Пошли в какое-нибудь кафе, позавтракаем?

– Пошли, – вздохнув, согласилась Евгения. Все-таки мгновение нельзя остановить. Только ее фотоаппарат способен на это. А вот старая «лейка» какие фокусы умела творить…

В кафе они заказали блинчики с вареньем, кофе, Глеб еще потребовал себе яичницу с беконом… Они сидели в полупустом кафе, болтали, смеялись, потом Глеб с таким аппетитом набросился на свою яичницу, что Евгения засмеялась и снова почувствовала прилив безудержного счастья. Просто так, практически на пустом месте. Только от того, что Глеб ел с таким аппетитом.

Или, может быть, Евгения почувствовала будущее? Ведь должно быть в ее жизни еще одно замечательное утро?.. Например, когда они с мужем, давно и горячо любимым, будут сидеть на кухне и завтракать, болтать о всяких пустяках, смеяться…

Мгновение нельзя остановить, но зато они каждый раз новые. И ничуть не хуже предыдущих.

– Жизнь прекрасна? – весело спросила Евгения.

– О да, жизнь прекрасна! – с энтузиазмом согласился Глеб. – Знаешь, ты сегодня какие-то такие волшебные слова нашла для меня, что я… – Глеб вдруг замолчал, задумался о чем-то.

– Ты что? Ты… о Нине опять вспомнил?

– Нет. Нет… Знаешь, о ком я сейчас подумал?

– О ком?

– О Зине. О той женщине, которая жена Валентина…

– Жена любовника? И что?

Глеб повертел вилку в руке, отодвинул тарелку.

– Мне ее жалко. Она ведь тоже… была обманута. Я-то ладно, я мужик, я переживу… Да и детей у нас с Ниной не было, за которых сердце болит, которых делить пришлось бы. Но она, Зина… Она показалась мне такой нежной, беспомощной – словно птичка, – задумчиво пробормотал Глеб, глядя в сторону. – Ее это знание, пожалуй, может убить. Знание того, что муж столько лет жил на две семьи.

– Вот именно – зато у Зины есть дети! – не согласилась с Глебом Евгения. – Есть ради чего жить, кого любить. Пусть муженек ее никчемный, но он подарил ей детей. Это ты остался ни с чем. И потом, ты же сам говорил, что Валентин не собирается бросать жену?

– Не собирается, да, – кивнул Глеб. – Похоже, она дорога ему. Он раскаивается. Но что будет, если она узнает?

– Она не узнает. Ты же ничего не сказал ей?

– Нет.

– Ну вот… Откуда же она узнает?

– Ты права. Все, все. Не будем об этом… Делать мне больше нечего – за чужие ошибки переживать! – Глеб усмехнулся и прижал Евгению к себе.

* * *

Девять тридцать утра.

Валентин с Зиной пару минут назад вернулись домой. Иван ушел в институт, к первой паре, а они только что проводили Лизу в школу и отвели Санечку в сад.

Валентин очень ждал этого момента – когда они наконец останутся с женой одни. Вчера поговорить не удалось, рядом все время были дети, утром – суматоха, беготня… Зина вела себя как обычно, только все время молчала. Никто из детей ничего не заметил, один Саня сказал, что мама грустная, на что Валентин ответил сыну: маме грустно оттого, что ее дети так быстро выросли.

Зина вошла в гостиную, где обычно собиралась вся семья, села на диван и сложила руки на коленях. Она по-прежнему смотрела отрешенно, отвечала не сразу. Села и стала смотреть, как ветер треплет занавеску возле открытой балконной двери.

– Зина. Зина! Давай поговорим… Зина… Я тебя люблю.

Она молчала и, полуоткрыв рот, смотрела на занавеску. В жене было столько детского, бесхитростного, трогательного… У Валентина мутилось в голове от жалости к ней.

Там, за распахнутой балконной дверью, светило яркое солнце, доносилась музыка – наверное, в близлежащих школах еще продолжались торжественные линейки. И небо. Ярко-синее, пронзительно-ясное небо до горизонта. Из их окон открывался хороший вид, на всю Москву. Это потому, что поблизости был парк, а не дома… Дома перегородили бы всю перспективу.

– Зина, тебе не о чем переживать. Ты слышишь? Я никогда тебя не брошу, – настойчиво продолжил Валентин.

Зина облизнула губы.

Валентин взял ее за руку, причем руку жена не вырвала – так и продолжила сидеть, уставившись на занавеску.

– С той женщиной у меня все кончено. Ты слышишь? Я никогда не встречусь с ней больше.

Она молчала. Потом прошептала почти неслышно:

– Пить…

– Что? Ты хочешь пить? Давай я тебе чаю сделаю…

– Пить.

– Воды? Сейчас принесу воды. – Валентин рванул в кухню. Хоть чем-то, хоть такой малостью – стаканом воды – он желал доказать жене свою любовь.

Налил в стакан кипяченой воды, бросил туда дольку лимона. Это он недавно по телевизору видел, что даже простую воду можно подать очень красиво… Поставил стакан на поднос, вошел в гостиную.

Зины на диване не было.

Валентин отправился в другую комнату, где Иван с Санечкой жили. Никого. В спальне – никого. У Лизы в комнате – никого.

Валентин с подносом обежал всю квартиру, снова вернулся в гостиную. Зина исчезла. Фантастика!

Он повернулся к балконной двери. На балконе тоже никого – лишь синее небо до горизонта и дома вдали. И деревья, с наполовину золотыми кронами.

Валентин со вчерашнего дня, с того самого момента, как выгнал из своего дома Нину, все время ждал чего-то плохого. Ждал и надеялся, что оно, плохое, все-таки не произойдет.

Он же обещал Зине, что никогда не оставит ее. Что расстался с Ниной навсегда… Да он вообще эту Нину ненавидит!

Что же еще Зиночке надо, каких доказательств его любви?

– Ну вот… – пробормотал Валентин с тоской. – Ну вот, я так и знал…

Поднос в его руках задрожал, стакан грохнулся об пол, расплескав воду. Валентин вышел на балкон, посмотрел вниз. Увидел. Увидел то, чего боялся… Потом вернулся в комнату, снял трубку:

– Алло, «Скорая»?.. Выезжайте, срочно.

Он быстро, четко продиктовал адрес, причину вызова и прочее.

– Ждите, будем, – ответили ему.

Валентин положил трубку на рычаг.

– Будь ты проклята… – едва слышно произнес он. Его слова относились к Нине.

Валентин Куделин выскочил из квартиры и побежал вниз по лестнице – быстро, очень быстро… К своей Зине.

* * *

В Доме книги, что неподалеку от Болотной набережной, было не протолкнуться. Еще задолго до назначенного часа повалили поклонники Бергера. Особенно много набежало девиц – молодых, интеллектуально-сексуального вида…

Девицы то и дело выскакивали на улицу и там, у входа, с жадностью курили, курили, курили…

На Глеба никто не обращал внимания – переводчиков (равно как и сценаристов еще, например) не знают в лицо. Публике неведомы их фамилии. Переводчикам достаются лишь отблески славы…

С Глебом здоровались лишь те, кто имел отношение к издательскому бизнесу. Вот там – в узких кругах – Глеб был хорошо известен. «Гляди, вон Мазуров… один из лучших… Бергеру повезло!» «Мазуров…» «Мазуров – профи. Таких уже не осталось. Зубр!» – время от времени слышал Глеб за спиной.

Это было лестно, хотя, разумеется, не шло ни в какое сравнение с популярностью Бергера. Глеб вдруг задумался – хотел бы он такой славы, как у Фридриха? Чтобы быть у всех на устах?

У всех – нет. Глеб работал не для этой цели. Он даже не стремился особо стать лучшим переводчиком. Сколько Глеб себя помнил, он просто хотел сделать свою работу максимально хорошо, добросовестно, при этом не особо думая о том, лучший он или не лучший… И, как-то само собой получилось, что в своей профессии он достиг максимальных высот. Он никогда не мечтал о бешеных гонорарах, он стремился лишь к тому, чтобы его работу адекватно оплачивали. И ему платили немало.

Глеб не стремился к тому, чтобы за ним бегали восторженные поклонницы. Он лишь хотел, чтобы его ценила его возлюбленная. Его женщина, единственная… До недавнего времени Глеб все делал для того, чтобы Нина гордилась им.

Но оказалось, жене успехи мужа безразличны… Интересно, если бы у Глеба была такая же бешеная популярность, как у Бергера, Нина забыла бы о своем Валентине? А если б денег у Глеба было как у нефтяного магната, стала бы Нина изменять?

…Мысли о Нине не оставляли Глеба. Но сейчас он думал о жене почти спокойно. Да, она его не ценила. Ну и что? У всякой медали есть вторая сторона… Зато Глеб, пока жил в эмоциональном вакууме, выключенный из жизни, стал лучшим в своей профессии.

– Глеб, голубчик, прекрасно выглядите! – в служебном помещении, где собрались организаторы встречи, к Глебу шагнул Иван Павлович. – Сейчас Фридрих подъедет…

– Аншлаг! – Глеб мотнул головой в сторону зала. – Видели?

– Да… А еще говорят, в России мало читать стали! – Иван Павлович наклонился к Глебу и зашептал ему на ухо: – Жду не дождусь, когда этот Бергер уедет… Я ж все эти дни с ним, бегаю следом, пью за компанию. Печень болит, жена разводом грозит, пару раз чуть до милиции дело не дошло – когда я Фридриху ночную жизнь Москвы показывал… Он же вечно лезет куда не надо, он маргиналов каких-то все время к себе притягивает! А про тот случай, когда мы в канализационный люк свалились на Солнечном острове, – вообще с ужасом вспоминаю. Как только живы остались!

– Все, Иван Павлович, отмучились! – засмеялся Глеб. – Послезавтра наш Фридрих уезжает.

– Жду не дождусь… – повторил Иван Павлович и обернулся на шум у двери, ведущей к служебному входу. – О, прибыл! Слава богу, без опоздания.

В комнату вошел Фридрих Бергер, звезда современной мировой литературы.

В своей неизменной старушечьей кофте, драных джинсах, красных мокасинах. На носу у Фридриха, как всегда, громоздились очки, перекошенные на сторону. А еще на голове у Фридриха красовалась кроличья шапка-ушанка, из-под которой торчали в разные стороны буйные рыжие кудри.

– Уй, мама-а… – заскулил Иван Павлович. – Так и не снял! Это он вчера на Арбате купил шапку… Как бы ее у него отнять?..

– Проще простого. Я сейчас попрошу у Фридриха померить шапку, а вы его в зал сразу выводите. После пресс-конференции я ему его головной убор верну.

– Глеб, вы мой спаситель!

Дверь, ведущая в зал, на короткое время распахнулась. Глеба обдало тем особым запахом, который бывает только в книжных магазинах (запах книг, только что изданных!), и он увидел помещение, полное людей. Телевизионщики размещали камеры, ставили свет. В зале царил невообразимый шум. Переговаривались люди, играла музыка, по громкой связи давали объявление, что с минуты на минуту состоится встреча с писателем Фридрихом Бергером…

* * *

Зина была еще жива, когда приехала «Скорая», правда, Валентина сразу предупредили, что шансов почти нет. Открытая черепно-мозговая травма.

– У нас трое детей! У нас трое детей… Как же так получилось? Ведь трое детей… – всю дорогу до больницы, сидя в машине «Скорой», исступленно твердил Валентин.

Приехали на вызов врачи быстро, до больницы довезли тоже быстро (утро, пробок мало), но вряд ли эта оперативность могла помочь Зине – как пыталась всю дорогу растолковать Валентину молодая энергичная фельдшерица. Тяжелый случай. А Валентин и без нее понимал – все плохо.

Все очень плохо. Просто ужасно.

Дальше приемного покоя мужа пострадавшей не пустили. Он буквально приклеился к окошку справочной, каждые пять минут спрашивая у регистраторши, нет ли сведений о Зинаиде Куделиной.

В конце концов регистраторша выгнала Валентина из приемного покоя в палисадник.

– Мужчина, там ждите, нечего над душой стоять… Я сама к вам выйду и скажу, если какие новости появятся!

Валентин сел на скамейку перед входом, уставился на клумбу с желтыми ноготками. У него не было ни мыслей, ни волнения, ни надежды. Все кончено. Уже никогда не будет так хорошо, как раньше. Впереди – только холод и мрак…

Внезапно у него зазвонил сотовый.

– Алло!

– Куделин? Куделин, это Света Злобина… Еще помнишь такую?

«Какая Света? А, та, бывшая одноклассница… Подруга Нины!» Валентин не видел Свету Злобину лет пять, если считать от последней встречи выпускников. Нина же с ней дружила со школьных лет, часто рассказывала о своей подруге, да… О том, какая Света бесцеремонная и грубая. О том, что Света Злобина, наверное, так и умрет старой девой… И все такое прочее в этом же духе. Кажется, Света была в курсе всех событий – как неизменная наперсница Нины. Дуэнья…

– Чего тебе?

– Ты поразительно вежливый… Здравствуй. Слушай, пора с этим кончать. Я с тобой поговорить хочу, как… э-э… как друг детства, можно сказать, – напористо начала Света. – Ты должен одуматься. Так нельзя! Это не по-человечески! Пошли ее к черту… Вернись к своей Зине. У тебя дети, Куделин, ты седой уже, наверное…

– Кого я должен послать? – пробормотал Валентин.

– Нинку, вот кого! Так жить нельзя!!! – свирепо заорала Света. – Это грех, между прочим!

«О чем это она? – Валентин никак не мог сосредоточиться, он в этот момент завороженно смотрел на ноготки. – Ах, она о Нине… О том, что грех встречаться с любовницей. Поздно».

– Куделин, ты меня слушаешь?

– Света… Света, Зина умирает, – пожаловался Валентин.

Пауза. Тишина. Потом взрыв:

– Куделин!!! Как это она умирает?! Зинка? Да ты чего?..

– Она с балкона упала. Вернее, прыгнула. Сама.

– Ох ты… Узнала?

– Да, узнала все. К нам Нина заходила.

– Ох ты-ы!.. – завыла Света. – Ой, ё-о-о… Беда… Куделин, а ты где?

– В больнице Селезневской. Сижу тут, в палисаднике, жду новостей. Но все плохо. Все очень, очень плохо, Света.

Неожиданно в трубке раздались короткие гудки. Валентин нажал на кнопку отбоя.

Сколько потом прошло времени, он не запомнил. Минут тридцать, а может, час.

– Куделин! – завопил кто-то, торопливо приближаясь к нему по аллее. Женщина в белом летнем пальто, которое в первый момент показалось Валентину больничным халатом. Светка Злобина? Откуда она тут взялась?

– Света? Как ты меня нашла? – пробормотал Валентин, с тоскливым недоумением уставившись на бывшую одноклассницу.

– Ты же сам сказал, что в Селезневской… Как она? Как Зина? – Света подбежала и буквально вцепилась в Валентина, в лацканы его пиджака.

– Не знаю… Идет операция, – отвернулся он.

– Так, может, выживет! – со страстной надеждой закричала Света. – Выживет твоя Зина, и все будет хорошо…

– Во-первых, вряд ли. Очень тяжелая травма. Ей трепанацию делают, – тихо произнес Валентин и сглотнул – в горле стоял ком. – Во-вторых… Во-вторых, уже никогда не будет хорошо.

– Неправда!

– Света, не надо. Лучше иди… Иди, я сам.

– А дети? Как дети? Кто с детьми? Я помогу!

– Дети пока не знают. Я Ване позвонил, чтобы он Санечку из сада сам забрал. Лиза еды приготовит, она умеет. Они дружные, справятся. Я Ване сказал, что мама заболела. Правду пока не говорил… Потом.

– Куделин… – В глазах Светы, за очками, стояли слезы. – Ты дурак.

– Я знаю. Я виноват.

– Что, так Нинку любил?

– Нет. Я уже давно ее не любил.

– А что ты тут сидишь?

– Я же говорю – операция еще не закончилась… Куда мне идти-то? – простонал Валентин.

– Куда? – Света на миг задумалась. Ее ноздри раздувались от волнения. – Да хоть в церковь иди – вон она, через дорогу. Помолись за здравие. Чтобы Зина выздоровела!

– Света, я в чудеса не верю. Она не выздоровеет. И потом, двадцать лет обмана… Кто такое простит, кто такое забыть сможет… Такое даже господь бог уже не исправит!

– Ну и что?! Иди! Не сиди тут просто так…

– Сама ты иди… Мне не до тебя! И без того тошно, – простонал Валентин. – Дай одному побыть, а?..

Света некоторое время буравила Валентина испепеляющим взглядом, потом топнула ногой и убежала.

Валентин еще раз наведался к окошку справочной – ничего.

Он снова вышел во двор. Сидеть он больше не мог, сделал круг по больничной аллее. Потом все-таки отправился к проходной, покинул территорию больницы, перешел дорогу. Церковь и правда находилась близко. Вон она – стоит за оградой, среди берез. Тишина, зеленые листья, солнечные лучи бегут по асфальту.

Валентин вошел внутрь, глядя себе под ноги. В бога он никогда особо не верил. Он просто использовал сейчас последний шанс. Других шансов у него не было.

В храме было полутемно, тихо – еще не время службы, да и день такой… Первое сентября, все заняты. К какой иконе идти? Вон их тут сколько… У старушек, которые толкались у прилавка со свечками и наверняка были в курсе, Валентин спрашивать не стал. Он ни с кем не хотел говорить, да и само ощущение того, что нет смысла в приходе сюда, продолжало его терзать. Театральщина какая-то, бессмыслица… Последняя надежда кликуш и истеричек – просить о чуде.

«Ну да ладно, раз уж делать больше нечего…»

Валентин подошел к иконе Божьей Матери (с женщиной договориться проще, они добрее), попытался вспомнить, как надо креститься. Заставил себя перекреститься, не поднимая головы.

– Матерь Божья, помоги, – с усилием, едва слышно произнес он. – Спаси Зину, пожалуйста.

Молитв Валентин не помнил, и что еще полагалось говорить в таких случаях – он тоже не знал. Глупо, бессмысленно… Ничего не исправить. Дело сделано. Жизнь не исправишь.

«Грех… – вяло подумал Валентин. – Светка сказала – грех. Мой грех. Не ее, не Зины…»

– Матерь Божья, это мой грех. Пусть Зина выживет. Пусть она будет здорова. – Подумав, шепотом добавил: – Пусть дети наши будут счастливы. Пусть они никогда не станут плакать из-за меня, дурака… Я виноват. Я виноват. Меня накажи…

И тут вдруг случилось что-то странное. Слова нашлись – Валентин медленно, не осознавая того, что делает, опустился на колени, прижался лбом к каменному, холодному полу и зашептал: «Я люблю ее… Я ее всегда любил, Ты же знаешь! Она милая, хорошая, красивая… Она птичка. Она рыбка. Спаси ее!» Валентин говорил долго, он рассказывал о Зине, о себе, о том, как они жили, как он не мог оставить Нину, как приятно и сладко было играть в неземную любовь к замужней женщине – правда, до тех пор, пока не надоело. До тех пор, пока он не понял, что вся его «неземная» любовь давным-давно испарилась, исчезла, превратилась в прах и пепел. А любовь к Зине, любовь Зины к нему была всегда. Как солнце. Разве вспоминают о солнце? Замечают его?..

Когда Валентин рассказывал о Зине, его словно стало выкручивать изнутри. Он заплакал. «Но почему, почему нельзя прожить жизнь сначала?! Я бы все по-другому сделал… Я бы никогда… Я – виноват!»

…Валентин тяжело поднялся с коленей, побрел назад. У перекрестка его окликнула какая-то прохожая:

– Мужчина, где здесь «Утоли моя печали»?

– Что? – вздрогнул Валентин – словосочетание, хоть и знакомое, мучительно поразило его. Ведь его печаль – ничем не утолить. – О чем вы? Я не знаю.

Валентин вернулся на территорию больницы. В его голове звучало, словно колокол: я виноват, я виноват, я виноват… Он открыл дверь, ведущую в приемный покой.

– Куделин! Ну куда же вы пропали? – высунулась из окна регистраторша. – Я вас обыскалась!

…Прохожая тем временем остановилась у церковной ограды:

– Да вот же она, в двух шагах…

На ограде висела табличка – «Церковь иконы Божьей Матери «Утоли моя печали».

* * *

– …Фридрих, от всей души спасибо вам за интересную беседу, – закончила пресс-конференцию ведущая – блондинка лилейного вида, со столь сладким голосом, что он напоминал концентрированный сироп, и обратилась к залу: – Господа, а сейчас вы можете получить автографы… Прошу, в очередь.

Фридрих Бергер схватился за микрофон и еще раз крикнул напоследок:

– Спасибо Глебу Мазурофф! Он – это я!

– Да-да, мы все благодарим замечательного переводчика Глеба Мазурова, который перевел романы Фридриха на русский язык и позволил нам наслаждаться замечательными, глубокими текстами…

– Спасибо издательству «Эллипс»! – заорал Фридрих.

– Да-да, мы также благодарим издательство «Эллипс», которое обладает исключительными правами на книги Фридриха Бергера и способствует продвижению и сближению… – сладким голосом подхватила ведущая, но Бергер опять ее перебил:

– Спасибо России! – Он обвел зал горящими, возбужденными глазами. – Спасибо русским девушкам!

– Прошу, в очередь… – Ведущая, улыбаясь, попятилась назад. – Не торопитесь, господа, Фридрих Бергер даст автографы всем желающим…

Ведущая спряталась за колонну и наконец позволила себе перевести дыхание. Бергер, этот «анфан терибль», чуть не сорвал встречу своим вызывающим поведением…

Вокруг стола, за которым расположился Бергер, крутилась очередь – в основном из молодых девиц.

– Подпишите – Рите Сысоевой… Фридрих, вы гений! – подскочила самая шустрая девица с раскрытой на титульном листе книгой Бергера.

«Рите Сысоевой», – старательно писал на развороте своей книги Бергер, высунув язык на сторону. Поскольку письменного русского Фридрих не знал, то выводил латинскими буквами – «Rita SisoeFF»…

– Спасибо!

– И мне подпишите… – пищала очередная поклонница. – Меня Вика зовут. Вика Старопименовская…

– Майн готт… Вика Старо… Старопименофф… майн готт… – бормоча, усердно выводил Фридрих.

С Глебом о трудностях перевода взялась беседовать почтенная дама в митенках и шляпе. Потом подошла девица в длинном черном балахоне, с лицом страстным и вдохновенным. Затем толстушка в вязаном свитере…

– Скажите, Глеб, а куда надо поступить, чтобы стать переводчицей?

– Глеб, а каких авторов вы еще переводили?

Глеб терпеливо отвечал и вдруг увидел Свету Злобину, в белом пальто, – она, словно айсберг, сосредоточенно дрейфовала в толпе, неотвратимо приближаясь к их столику. И у нее было такое лицо… Света издалека встретилась взглядом с Глебом и энергично замахала рукой.

– Простите… Фридрих, я сейчас… – Глеб пошел навстречу Свете. – Света! Света, что случилось?

– Абзац полный! – не обращая внимания на людей вокруг, громко произнесла Света. – Мазуров, я в шоке… Надо поговорить!

Глеб повлек Свету за собой. Они скрылись в небольшом зале, целиком посвященном технической литературе. Здесь было тихо, пусто.

– Света, да что случилось-то? – снова спросил Глеб.

– Я не могу… Сейчас. – Света вытерла лоб платочком, высморкалась. – Она из окна выпрыгнула.

– Кто? – глухо спросил Глеб. Сердце у него упало. Он вдруг подумал о жене.

– Зина.

– Зина? Какая Зина? А… Зина Куделина?! – охнул Глеб.

– Да. Я сейчас с Валькой говорила… Прости, я знаю, что тебе неприятно о нем…

Глеб вдруг вспомнил Зину – добродушную, кроткую, с этими смешными кудряшками вокруг лица… Не может быть. У нее же трое детей…

– Насмерть?

– Пока неизвестно. Но все очень плохо, как я поняла. Трепанация – не шуточки… – Света снова высморкалась. – Мазуров… Мазуров, вот объясни мне, что такое происходит? Почему так?!

– Жалко Зину… – мрачно сказал Глеб. – Хорошая женщина. Но разве это выход?.. О чем он думал, этот Куделин! Он что, признался во всем жене?

– Нина! Нина пришла к ним и рассказала все Зине. Я подробностей не знаю, но, видимо, как только Зина осознала, что Валька все это время был ей неверен, она… того. Решила наложить на себя руки.

– Но трое детей… Зачем? И Нина…

– Я тоже виновата, – сказала Света Злобина, глядя Глебу в глаза. – Я ведь знала обо всем и покрывала Нинку… Почему? Я помню, как начинался их роман – Нинки и Вали. Они были такие счастливые, такие влюбленные… Потом поссорились. Помирились. Переживала за них. Любовь… – прошептала Света. – Проклятая любовь!

– Я не думаю, что всякое чувство можно называть любовью, – раздраженно возразил Глеб. – Это какая-то собачья свадьба, а не любовь!

– Я виновата, я виновата…

– Мы все виноваты, если уж на то пошло! – оборвал Свету Глеб. – Но я не понимаю, как Нина могла… Столько лет встречалась с Валентином тайком, и ее все устраивало, а тут…

– А я тебе скажу. Она узнала, что ты ее бросить хочешь. И решилась идти ва-банк. Не одной же ей оставаться…

– Ладно. Ладно… Хуже уже не будет. Все самое ужасное, что могло произойти, произошло, – сказал Глеб.

– Я надеюсь.

– Хелло!

Глеб обернулся и увидел Фридриха Бергера – тот стоял рядом, привалившись к книжному шкафу.

– Мужик, тебе чего? – агрессивно нахмурилась Света. – Вали отсюда давай. Хелло… тоже мне. Сколько бомжей развелось, Глеб, ты не представляешь, – обратилась Света уже к Глебу. – Я вот пока сюда шла, так ты не поверишь…

– Глеб. Глеб, познакомь меня с этой девушка… – промурлыкал Фридрих.

– Иди отсюда, я сказала! – возмутилась Света и от возмущения даже топнула ногой. Достала из кармана мелочь и насыпала ее в один из оттопыренных карманов на кофте Фридриха. – Привязался… И как его только в книжный пустили! Тут вроде как собрание, или чего там…

Глеб вздохнул. И сдержанно произнес:

– Фридрих, познакомьтесь, это Света, моя давняя знакомая. Света, это Фридрих Бергер, известный немецкий писатель. У тебя есть шанс получить от него автограф.

– Чего получить? – опешила Света. – Автограф? Боже мой… – Она зажала рот. Ее глаза за стеклами очков казались огромными. – Писатель?..

Бергер застенчиво закивал. «Что это с ним? – удивленно подумал Глеб. – Вроде любитель молоденьких девиц… Зачем ему Света – не слишком молодая, не особо красивая? Или девицы – так, наносное, для имиджа, а душа Фридриха ищет чего-то другого? Впрочем, я в данном случае должен бояться за Фридриха, а не за Свету!»

– Света, там у входа в книжный все было завешано плакатами… Ты не узнала Фридриха? – сурово спросил Глеб.

– Н-нет… В первый раз слышу… эту фамилию… – пробормотала Света.

Глеб совершенно не переживал из-за того, что Бергер обидится, – поскольку того невозможно было обидеть. Уж среди каких только маргиналов, как выразился бы Иван Павлович, не вертелся Бергер – и то на них не обижался… Кроме того, Света, кажется, понравилась гостю из Германии.

Света, в белом летнем пальто, напоминала облако. Под пальто было розовое платье. С кружавчиками. Вкупе с пушистыми светлыми волосами, распущенными по плечам, с отечным личиком, половину которого занимали круглые очки а-ля Гарри Поттер, Света немного напоминала городскую сумасшедшую. «А они похожи…» – подумал Глеб, глядя на Свету и Фридриха со стороны.

Но продолжения знакомства не получилось – их нашел Иван Павлович и с причитаниями утащил Фридриха обратно в зал. Читатели жаждали получить автографы.

Глеб проводил Свету к выходу – ему еще предстояло ехать в издательство.

Света остановилась у стеклянных раздвижных дверей, на которых было приклеено огромное фото Фридриха Бергера.

– И правда он… – задумчиво, раздраженно пробормотала она. – Чудной дядька какой…

– Писатель, – вздохнул Глеб.

– Ну да, ну да… Я позвоню тебе, Глеб, как только станет что-то известно…

Света ушла.

Позже, на банкете, Фридрих все выспрашивал у Глеба о Свете. Кто та «фройляйн» в белом и что ее связывает с Глебом.

– Ничего не связывает, Фридрих, – ответил Глеб. – Забудьте о ней.

– А встретиться еще раз с фройляйн?

– Фройляйн не хочет ни с кем знакомиться, Фридрих, я вас уверяю, – вежливо, но твердо ответил Глеб.

В первый раз Фридрих выглядел обиженным.

* * *

После той встречи с Евгенией, когда Толик чуть не придушил ее в старом доме, он не находил себе места.

Бывшая жена, как всегда, сумела уязвить его. Отравила своим ядом, своим неверием в него. «Зачем я все ей рассказал, зачем таскал за собой? – думал Толик с раздражением, направленным в первую очередь против себя самого. – Ластик при ней много чего лишнего болтал… Евгеника может догадаться!»

Но бывшая жена, кроме фотоаппаратов, ни черта не понимала в технике, а уж тем более – в гидрологии и строительстве. Евгения ни о чем не могла догадаться, с ее куриными мозгами. При ней можно было план террористического акта обсуждать – она все равно не поняла бы! – успокаивал себя Толик, но ему становилось легче лишь на время…

Он вспоминал, как Евгения раскритиковала саму идею клуба и то, почему он, Толик, решил этим заняться.

И мать, Вера Артамоновна, говорила то же самое, практически теми же словами: «Какие такие одинокие сердца? С чего они там страдают, сердца эти?» – «Мама, ты не понимаешь… Молодые люди часто ощущают себя одинокими – их не понимают друзья, учителя, родители!» Последнее слово Толик произнес с намеком.

Но намека мать не заметила. «Не понимают их… Бездельники эти твои молодые люди. С жиру бесятся. Не понимают их, придурков… А они кого понимают? Откуда у них деньги на клуб возьмутся? Нет, Толик, мне твоя идея не нравится… Я на этот клуб денег не дам!»

Толик вышел из офиса «Урбанис-холдинга», но домой ему совершенно не хотелось. Там его ждала Ася. Ася – золото, но… но не для него золото. Чужая.

Такое уже сколько раз случалось – Толик влюблялся (причем интересовали его исключительно неординарные особы, а не клуши какие), терял голову, а потом… потом наваждение исчезало, и ему становилось скучно. Девушка, в которую он был влюблен, которая казалась ему в самом начале их знакомства яркой, креативной, вдруг превращалась в клушу. Вылезали наружу все ее недостатки. И креативными-то, кстати, девушки были не по-настоящему, а так, для того лишь, чтобы привлечь к себе внимание, зацепить окружающих. На самом деле девицы хотели одного: выйти замуж за обеспеченного мужчину, родить детей и… И все. Такая пустота, такая скука… Мещанство.

А любовь? А страсть? А красота?..

Вот и Ася каким-то неуловимым образом превратилась вдруг в мещанку и клушу. Толик неожиданно заметил, что все ее дизайнерские «находки» – банальны и бездарны, а сама она – непроходимо глупа. Ася любила Толика, да, но хотела она одного: выйти замуж и открыть собственное дизайнерское ателье (при помощи Толика). Больше она ни к чему не стремилась. Ася была настолько глупа, что не замечала даже очевидного: в финансовом плане ее жених целиком зависел от своей матери, Веры Артамоновны.

Словом, Ася оказалась обычной девицей.

Толик же всегда считал себя особенным. Талантливым. И жизнь у него должна быть особенная, яркая. Главное – проявить себя. Главное, чтобы никто не мешал… Поэтому и девушку рядом с собой он всегда хотел видеть необыкновенную и понимающую.

Любовь в представлении Толика – это союз двух ярких, умных, талантливых личностей, возвышающихся над всем прочим миром, над обыденщиной и банальщиной. Над быдлом и офисным планктоном.

Ася – не пара ему.

«Почему же так не везет, а? И мать еще тупица непроходимая… – изводил себя Толик. – Евгеника тоже – сколько крови попортила!» О чем бы Толик в последнее время ни думал, мысли его неизменно возвращались к бывшей жене.

Когда они встретились – лет десять назад, – Толик, безусловно, воспринял Евгению как девушку талантливую, интересную, яркую. Она – не какая-то секретарша в офисе, не вышколенная сотрудница банка, не примитивная бухгалтерша, а – фотохудожница! Творческая личность.

Но прошло время, и истинная сущность Евгении прорвалась наружу: она, оказывается, как и все, мечтала о ребенке, о тихом семейном счастье… Словом, Евгения была – самка. Не Женщина, а – обыкновенная самка. Отвратительно. Толик разочаровался в ее таланте, в ее яркости, в ее необыкновенности и расстался с Евгенией.

…Но почему тогда он сейчас вспоминал о ней? Почему его продолжало к ней тянуть?

Зачем он снова пытался раскрыть перед ней душу? Ведь Евгения, как всегда, плюнула в нее. Кто она, бывшая жена? Лицемерка, ведьма, обманщица… Ей нужна была фотокамера, а не Толик, не его душа.

…Ноги сами понесли Толика к галерее Тыклера. Зачем?

Он хотел еще раз посмотреть на работы Евгении и еще раз утвердиться в полной бездарности бывшей супруги. Толик хотел убедить себя окончательно: Евгения – никто и ничто. О ней даже думать не стоит…

Он поднялся на второй этаж галереи, нашел зал, в котором выставлялись работы Евгении Торцовой. Посетителей, кстати, было много… Полюбил народ культурные развлечения.

Толик остановился перед большой фотографией, на которой был изображен тот самый дом на Солнечном острове – дом его мечты. Дом, который Толик хотел превратить в клуб одиноких сердец.

На фото Евгении едва наступил вечер – резкие тени, солнце светит в разбитые окна, открывая зрителю пустые комнаты. «Вот и что она этим хотела показать? – раздраженно подумал Толик. – Обычный старый дом. Скука…» Разбитые барельефы на фасаде, облупленная мозаика. Бурьян, пробивающийся меж камней… «Все прошло, эпоха кончилась, Евгеника. Сейчас на дворе двадцать первый век, современные технологии. Мир не нуждается в этом старье!»

Диггер Акимов рассказывал о дореволюционном купце-мильонщике, который из ревности убил свою жену и замуровал в этом доме… Тем более надо разрушить этот склеп, а не реставрировать его!

Толик находился на взводе. Стоя у фотографии, он чувствовал, как ненавидит мать, которая стояла на пути его мечты, ненавидит Евгению, которая обожала старые здания и тем самым высмеивала Толикову мечту, и ненавидит этот дом. Дом, который мешал ему, Толику, исполнить его замыслы.

– …да сначала вот с этой стены снимаем, потом – с той… Сами не грузите. Дождитесь меня, хорошо? – вдруг раздался знакомый голос. Толик обернулся и увидел бывшую жену. Легка на помине! Евгения стояла рядом с дядькой в рабочем комбинезоне и объясняла, в каком порядке надо будет снимать фотографии со стен. – Кажется, все теперь. Спасибо.

– Евгения! – не владея собой, крикнул Толик.

Люди в зале обернулись.

– Ой… – Евгения, кажется, побледнела. – Толик?

Она несколько мгновений медлила в нерешительности, потом все-таки подошла.

– Что ты делаешь? – спросил Толик, стараясь сдерживать свои эмоции.

– Выставка на той неделе, после праздников, закрывается… Вот, договаривалась, как мои работы грузить. А ты что тут делаешь? – спросила Евгения, глядя ему прямо в глаза.

– Пытаюсь понять, талантлива ты или нет, – нервно засмеявшись, ответил он.

– И что?

– Ты талантлива… – с усилием произнес он.

– Господи, Толик, ты до сих пор этой ерундой страдаешь? – раздраженно вздохнула Евгения. – Какое-то сексуальное извращение… А с неталантливой ты не можешь, да?..

– Опять, опять ты меня оскорбляешь.

– Толик, ты так никогда не будешь счастлив. Ты постоянно загоняешь себя в угол…

– Да? И в чем же я не прав?

– В том, что считаешь, будто ты – пуп земли, весь такой необыкновенный, и при этом хочешь видеть рядом с собой тоже необыкновенную женщину. Я ведь тебя знаю, твои вкусы… Толик, пойми: пуп – он один. Двух пупов рядом – не бывает.

В ее словах была правда, но и ложь… Ее слова ранили как стрелы.

Евгения говорила громко, на них с Толиком опять смотрели посетители…

– Это что ж, по-твоему, двое талантливых людей не смогут ужиться вместе? – опять стараясь говорить тише, спросил Толик.

Евгения ответила не задумываясь:

– Смогут. Если хотя бы один не страдает манией величия и комплексом неполноценности одновременно. И вообще… Толик, сколько я тебя помню, ты одним занят: как бы доказать, что это ты – особенный, а я, твоя жена, – неудачница. Вместо того чтобы понять человека, который рядом с тобой, ты…

– Ты хочешь сказать, что я не понимал тебя? – перебил Евгению Толик. – Так это ты считала меня неудачником, а себя – гениальной фотохудожницей!

– Нет. Ты хотел, чтобы я понимала тебя, я молилась на тебя, чтобы я считала тебя особенным, сверхчеловеком… А ты – обычный человек! И в этом нет ничего плохого… И я – обычная! И в этом тоже нет ничего плохого… И нет ничего плохого в обычных человеческих радостях… Что за ерундой ты все время страдаешь, Толик? – с тоской, раздражением произнесла Евгения. – Придумал себе мечту – дом этот… – Она кивнула на свою фотографию.

– Я не этот дом придумал, а новый, – с ненавистью возразил Толик. – А этот – надо разрушить. Снести, к чертовой бабушке.

Евгения вдруг замолчала. Какая-то тень пробежала у нее по лицу.

– Толик… Толик, а я ведь лишь сейчас поняла, – изумленно произнесла Евгения. – Ты действительно хочешь разрушить этот дом. Не на словах, а на деле. Да? И с Ластиком ты тогда не просто так встречался… Вы с ним договаривались, как дом этот разрушить!

– Тише! – прошипел Толик и схватил ее за руку.

– Пусти, мне больно…

На них уже смотрели во все глаза. Особенно одна дама – сильно накрашенная, с гривой черных волос, в плаще леопардовой расцветки… Толик ненавидел таких дамочек – холеных бездельниц, злых на язычок, бесцеремонных стервятниц. Дама даже как будто улыбалась, слушая чужой разговор.

– Тише…

– Пусти! Толик… ты сумасшедший! – Евгения наконец вырвала руку. – Господи, как я сразу не догадалась… Ластик – инженер, и потом, служил в армии сапером… Он дурачок закомплексованный, он всегда тебя слушался… и ты его уговорил! Раз он знает, как разминировать, он знает, как и заминировать! Он знает, как можно устроить взрыв!

– Тише ты… – Толик был опять готов задушить бывшую жену.

– Если ты это сделаешь… Я всем скажу! Я к твоей матери пойду… Я к журналистам пойду… Ты не должен трогать этот дом! Ты не должен вмешивать во все это Ластика… Я… я знаешь еще куда пойду? Я пойду к этим, кто охраной памятников занимается… Есть такая организация, общественная – архитектурный патруль, слышал?

Еще бы Толику не слышать про архпатруль! Это была головная боль всех московских застройщиков и инвесторов.

– Я тебя убью… – одними губами прошептал Толик.

– Попробуй! Если хотя бы один кирпич тронешь… – Евгения побежала к выходу.

Толик так и остался стоять посреди зала. Посетители разошлись, лишь одна дама – та, в леопарде, – продолжала таращиться на Толика.

– Ну, чего уставилась? – прошипел Толик и выскочил из зала через другую дверь. Прошел по коридору в противоположную сторону (не хотелось бы еще раз столкнуться с Евгенией), через второй выход выбежал на соседнюю улицу.

Здесь было тихо.

Пустырь, свалка… Солнечный остров пока еще оставался территорией контрастов. Толик дрожащими руками попытался закурить. У него было чувство, что все кончено. Ведь Евгения не просто догадалась о его планах, она собиралась активно противодействовать им!

Причем он, Толик, сам (сам!) практически во всем ей признался. Сам подвел бывшую жену к догадке. Евгения присутствовала при его встрече с Ластиком, она была в доме Веры Артамоновны и слышала разговор Толика с матерью… Да только дурочка не догадалась бы о планах Толика! Он сам себя подставил. И как такое могло выйти?..

«Нет, разрушителя из меня не получится. Надо прикрывать лавочку… Ластику дам отбой. К черту клуб. К черту все. Женька права – я неудачник. Неудачник с манией величия…» Толик почувствовал на глазах слезы. Обернулся – и увидел ту самую даму в леопарде.

– Что вам еще? – закричал с ненавистью он.

– Вы сейчас говорили с Евгенией Торцовой? – спросила дама глуховатым низким голосом. – С той самой фотохудожницей, да?

– И что?! Вам что за дело? – Толик дрожащими пальцами поднес сигарету ко рту.

– Я жена ее любовника. Я – Нина Мазурова.

– Кто вы?

– Я жена ее любовника, Глеба Мазурова, – отчеканила дама. – И я хочу вернуть себе мужа.

– Это ваши проблемы! – Толик отвернулся. «Глеб… Глеб? Так звали того мужчину, который искал Женьку. И нашел?»

– Послушайте, у нас общие интересы. Я хочу вернуть мужа, а вы… Евгения – ваша жена, я догадываюсь?

– Моя бывшая жена. Но вы ошибаетесь, я не собираюсь ее возвращать. Я хочу бежать от нее как можно дальше… – Толик затоптал сигарету, пошел по пустой улице.

– Постойте… – Дама зацокала каблучками следом. – Я слышала про какой-то дом и про какие-то разрушения еще. Было произнесено слово «взрыв»!

– Забудьте. Это метафора, – через плечо бросил Толик. «Ну вот, вся Москва уже в курсе моих планов!» – с горечью подумал он.

– Я не могу забыть! – повелительно крикнула дама. – Я пойду куда надо и расскажу, что вы там задумали!

– Идите, – фыркнул Толик. – Куда хотите, к кому хотите… Ничего не будет. Я отменяю свои планы! – Он усмехнулся. «Шантажисток мне еще не хватало для счастья!»

– Стойте! Я пошутила. Никуда я не пойду. Я… я вам помогу! – сердито закричала дама. Толик остановился, развернулся к ней. – Давайте поговорим, не убудет же вас от этого…

– Ладно, давайте поговорим, – подчеркнуто вежливо произнес Толик. – Что вы хотите, э-э… Нина?

– Я хочу вернуть мужа.

«Сумасшедшая, может?»

– Какого мужа?

– Я ж вам сказала – моего мужа, который связался с вашей бывшей женой… – Нина вытащила из сумочки небольшую, как на паспорт, фотографию мужчины.

«Точно. Тот самый, что был у меня в офисе! – взглянул на фото Толик. – Значит, срослось у них с Женькой все-таки…»

– А я при чем? – спросил Толик.

– Вы не понимаете? – удивилась дама. – У нас общие интересы. Мы можем объединиться. Мы должны объединиться!

Толик в первый раз внимательно посмотрел на даму. Нина Мазурова принадлежала к тому типу женщин, которых он инстинктивно избегал, боялся и не понимал. Властная, жесткая, сильная. Совсем как его мать…

Но, если кто и мог сейчас помочь Толику, то именно такой человек – сильный и жесткий. Отчего не попробовать?

– И что вы предлагаете, Нина? – осторожно спросил он.

– Я пока не знаю, – ответила дама. – Я шла сюда поговорить с госпожой Торцовой, но потом… потом я увидела вас. Это судьба. На хрена мне говорить с этой шлюхой, если есть вы. Похоже, бывшая женушка вас успела достать, да?

– Евгения – не шлюха, – справедливости ради заметил Толик. – Но… но я понимаю ваши чувства. Я видел вашего мужа, говорил с ним.

– Да? – Глаза Нины Мазуровой ярко вспыхнули. Толику стало жутковато, но он еще больше заинтересовался этой женщиной. Пожалуй, если и брать кого в союзники…

– Да. И… давайте где-нибудь сядем, поговорим. Просто поговорим.

– Конечно, просто поговорим, – улыбнулась дама. – Что в этом такого? Просто поговорим… Тут кафе неподалеку, в галерее.

– Там сейчас не протолкнуться, – возразил Толик. – Вечер пятницы – уик-энд. Завтра праздники еще… День города. Народ настроен на отдых. Давайте где-нибудь в скверике посидим, подальше от толпы…

* * *

Солнце… Евгения повернулась к окну спиной.

Глеб еще спал.

Евгения подложила руку под щеку и принялась внимательно разглядывать Глеба. Сто лет она не была так умиротворенно-спокойна, проснувшись утром. Ее ничего не беспокоило, она никуда не рвалась, не торопилась, ей вообще ничего не хотелось. Вот так бы все и оставалось – утро, солнце, этот мужчина рядом…

– Проснулась? – пробормотал Глеб и, не открывая глаз, притянул Евгению к себе. Она тихо засмеялась, уткнувшись лицом в его шею. – Женька… Женечка.

– Какие планы на сегодня?

– На сегодня? Гулять, бездельничать и все такое… Праздник же! – напомнил Глеб.

– Да, День города… – потянулась она.

– Женя, я на следующей неделе сниму квартиру, наверное… – вдруг сказал он.

– Ты хочешь бросить меня? – с иронией спросила Евгения. – Сбегаешь?

– Я не хочу тебе мешать. – Он сел.

– Ты мне не мешаешь, – ответила она уже серьезно.

– Нет, так все равно нельзя. И потом, у меня планов громадье… Развод надо оформить. Но наши с тобой встречи никто не отменяет!

Евгения села рядом, обняла его.

Ее так и разбирало спросить о Нине, но знала – не стоит.

– Тебе понравилось твое фото? – задала вопрос она, чтобы отвлечь Глеба и отвлечься от этой темы самой.

– То, где я на катере? Да, очень. Кстати, надо его забрать…

– Что, прямо сейчас?

– Нет, потом. Ничего не хочу делать… Ни о чем не хочу думать сегодня. – Глеб снова упал на подушки, потянул за собой Евгению. – И идти я никуда не хочу.

Он думал, он чувствовал – как она.

– А что ты хочешь?

Глеб поцеловал Евгению в плечо. Еще и еще поцеловал…

Она засмеялась, обняла его.

– И правда, давай не пойдем никуда, – согласилась она.

За окном сияло солнце, светило в глаза, мешало. Но лень было встать, лень даже попросить Глеба, чтобы он поднялся и задернул занавеску… Закрыв глаза, Евгения лежала на кровати и нежилась, позволяя Глебу целовать себя.

Солнце растекалось по ее коже золотом.

Не было ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Не было этого мира, не было этого города, не было людей. Только они – Глеб и Евгения – существовали в некоем третьем измерении. Свободные. Спокойные. Счастливые…

…Кажется, она уснула, а снова проснулась, когда был уже полдень. Ее разбудил звонок мобильного. Звучал не ее рингтон – Глеба.

– Алло? – Глеб с сонным, мрачным, смешным лицом прижал свой мобильник к уху. – Нет. Нет. Потом. Нет смысла.

«Нина звонит!» – догадалась Евгения, и все веселье с нее мигом слетело.

– Нина, я не думаю, что это правильно… Черт! – Глеб нажал на кнопку отбоя.

– Что она хочет? – тихо спросила Евгения.

– Она хочет, чтобы я приехал сейчас к ней. Хочет обсудить все.

– Ты не поедешь?

– Нет. Пошла она… Чего обсуждать-то? – зло произнес Глеб. Резко выдохнул. – Все. Забыли. Ее нет!

Он потянулся к Евгении, но в этот момент снова раздался звонок мобильного. На этот раз звучал рингтон Евгении. Она протянула руку, взяла телефон с прикроватного столика:

– Алло.

– Женя… Женя, это я. Погоди, не бросай трубку. Я по делу.

– Толик, по какому делу? – уныло спросила Евгения. Прикрыв микрофон пальцем, обернулась к Глебу: – Это Толик.

– Что? – нервно спросил Толик.

– Нет, это я не тебе…

– Ты не одна?

– Да какая разница, я же тебя не спрашиваю ни о чем… – рассердилась Евгения. – Чего ты хочешь, Толик?

– Евгеника, я хочу вернуть тебе твою «лейку». Сегодня. В самое ближайшее время.

Евгения от неожиданности чуть не выронила мобильный, сердце ее учащенно забилось.

– Пожалуйста, соглашайся, пока я добрый, – напористо продолжил Толик. – Иначе я ее выброшу. Я отдам тебе «лейку» – и все, больше мы с тобой никогда не пересечемся.

– Я согласна. Где, когда? – Евгения выслушала условия Толика, нажала на кнопку отбоя. – Глеб, он хочет вернуть «лейку». Я согласилась встретиться с ним.

– Хорошо, поехали.

– Нет. Он хочет, чтобы я была одна. Толик, он такой… Истеричный товарищ. Увидит тебя и кинет мою «лейку» в речку.

– В речку? – удивился Глеб.

– Да. Мы с ним в его офисе договорились встретиться, на Солнечном острове. Все в порядке.

– Хорошо, как скажешь. Тогда я все-таки съезжу к себе, поговорю с Ниной. И заберу фотографию. Не хочу ее там оставлять.

– Ты не обиделся?

– Господи, да из-за чего? – удивился Глеб. – «Лейка» – это же святое для тебя, я знаю!

– Тогда встретимся вечером?

– Конечно… – Он прижал Евгению к себе, уткнулся лицом в ее волосы.

* * *

Глеб повернул в замке ключ, открыл дверь и вошел.

В прихожей резко пахло духами Нины – «Шанелью номер пять». Значит, Нина была дома – этот тяжелый, сильный, властный аромат сразу ударил в ноздри… Глеб никогда не любил его, он казался ему возрастным и откровенно статусным. Это был запах для королевы-матери, а для молодой женщины (а Глеб не считал свою жену старой), неработающей домохозяйки, обычной москвички, он совсем не годился.

Но сейчас, вдохнув его, Глеб вдруг впервые понял, что эти духи и Нина – подходят друг другу. Недаром говорят: бог – в мелочах… Если бы Глеб раньше обратил внимание на все эти мелочи! Он сумел бы понять, насколько у его жены властный, тяжелый характер, в котором не было и грамма фруктово-ванильной сладости, цветочно-воздушной нежности, сливочно-ягодной романтичности…

Глеб вошел в гостиную.

Нина сидела на диване, поджав ноги. В темно-синем домашнем платье из бархата, волосы распущены по плечам.

– Ну, здравствуй, Глеб… – певуче, печально произнесла Нина. – Ты все-таки приехал…

Все было просчитано, продумано: и поза, и наряд, и пряди волос разложены по плечам с тонким расчетом… И голос звучал так по-актерски, отрепетированно…

Все в Нине было ложью.

Ничего не ответив, Глеб сел в кресло напротив.

Он внимательно глядел на жену, с каждой секундой все сильнее ощущая, насколько они с ней чужие. Почему раньше он не замечал, что Нина – чужая?

– Глеб… Глеб, что ты чувствуешь? Тебе не стыдно? – с печальной иронией спросила жена.

– Давай без лирики, Нин. О чем ты хотела поговорить?

– Ты негодяй.

– Спасибо. А ты сука.

– Глеб! – вскрикнула Нина.

– Что?

– Боже, как грубо… Это хамство, Глеб! – Губы у нее задрожали. – Ты, интеллигентный человек, а позволяешь себе говорить такое… женщине…

– Ты двадцать лет встречалась с другим мужчиной. Ты… ты лгала о своем здоровье. Ты вытравила моих детей, – спокойно произнес Глеб. – Да за это тебя не так еще надо назвать… И попробуй скажи, что это неправда… Другой на моем месте убил бы тебя.

Нина побледнела. В глубине ее темных глаз вспыхнул огонь. Глеб не видел ее всего недели две-три… Но ему казалось – целую вечность. Чужое, незнакомое, неприятное лицо у этой женщины. У женщины, с которой он прожил половину жизни.

И как легко, как быстро все изменилось, перевернулось с ног на голову… Вот буквально только что любил Нину, берег, а теперь – «да пропади она пропадом!». И даже думать о ней не хочется, и переживать из-за нее, страдать – не хочется, не можется… Чужая. Из-за чужих не страдают.

– Это все неправда. А ты – хам… – опять прошептала Нина.

– Нин, а ты вообще способна оценивать свои поступки со стороны? – усмехнулся Глеб. – Ты способна понять – кто ты есть на самом деле?

– Я? Я несчастная женщина, которая связала свою жизнь с предателем и негодяем. С алкоголиком. С человеком, для которого существует только его работа, а что происходит вокруг – он даже не видит и не слышит. Ему наплевать, что творится в душе женщины, которая живет рядом с ним…

– Предателем? Нина, опомнись, – холодно возразил Глеб. – Я не изменил тебе – ни разу.

– Да?! А Катя?.. Ты забыл?! – сжимая пальцы, торжествующе вскрикнула Нина.

– Катя? Катя была двадцать лет назад. И мы с ней – только целовались. Все. Ничего больше.

– Ты чуть не убил меня тогда! – с презрением возразила жена. – Я едва не погибла… Я увидела вас, упала в обморок, ударилась виском… Я могла не выжить!

– Кстати, о голове. Зина Куделина в больнице, в очень тяжелом состоянии, – тихо произнес Глеб. – Не знаю, что с ней будет… Ей сделали трепанацию черепа.

– А я тут при чем? – настороженно спросила Нина. – Я ее по голове не била.

– Зина выпрыгнула из окна. После твоего визита.

Нина замерла – на некоторое время она словно онемела. Глеб читал по ее лицу – растерянность, страх, презрение, гнев, вызов.

– Она что, дура? – вдруг резко произнесла Нина. – Трое детей у бабы, а она из окна сиганула… О детях бы подумала! И при чем тут я, Глеб? Это вина Валентина, не моя… – Внезапно женщина осеклась. Поняла, что проговорилась. Теперь она не сможет утверждать, что у нее не было любовника. Был, был – сама только что призналась… – Это Валентин ей изменял, из-за него она… прыгнула, – с трудом договорила Нина. – Между прочим, мы с Валентином встречались редко. Годами иногда не виделись! Но стоило тебе напиться… Я же должна была хоть как-то успокоиться. Хоть от кого-то получить утешение, почувствовать интерес к моей жизни! А в первый раз… в первый раз я изменила тебе, когда застукала тебя с Катей. Это ты, ты во всем виноват, это ты сделал меня такой!

– Так я и знал, – желчно произнес Глеб. – Так я и знал, что ты не простишь мне Кати! Нина, я тогда был молодым, глупым. Ты не заметила, что с тех пор я изменился? Что я стал другим? Люди – они меняются, делают выводы, пытаются искупить вину, если в них хоть частичка совести осталась… Нина, я же всей своей жизнью пытался доказать, что я люблю тебя! Я искупил свою вину… Двадцать лет я был тебе предан, двадцать лет ни на кого не смотрел! Ты же… ты же меня казнила все эти годы. А дети… нет, не могу даже говорить об этом… – Он схватился за голову.

– А я не могла забыть про Катю, – облизывая губы, выпалила Нина. – Каждый день вспоминала – вот ты целуешь ее… вот ты целуешь ее, и у тебя такое лицо… такое… Эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами!

– Почему ты тогда не ушла от меня? Была рядом и казнила, казнила, казнила… Нина, ты превратилась в палача! Ты изуверка! Лгать столько лет, притворяться… жить с другим… дети… ты даже в мелочах меня казнила! Часы! Какой спектакль с часами…

Нина вздрогнула.

– Ты и про часы знаешь… – вырвалось у нее. – Ну и ладно. Ну и ладно! – крикнула она. – Теперь ты понимаешь, как мне было больно!

– Нина… Нина. Почему ты не смогла меня простить? – с горечью спросил Глеб. – Если бы ты простила меня – как мы могли быть счастливы! Представь, только представь…

– Я не могу… – покачала она головой. – Не могу. Я все время вспоминаю тот день, тебя с Катей…

Глеб выдохнул сквозь зубы:

– Ладно, не будем больше об этом. Нина, повторяю: ты не должна была приходить к Куделиным. Зачем тебе понадобилось казнить еще и Зину? Ведь Зина Куделина – из тех людей, которых нельзя обижать. Она – кроткая. За таких, как она, – бог наказывает… – мрачно произнес Глеб.

– Ты заговорил о боге? Отли-ично… А как там религия относится к самоубийству? Как к греху, очень страшному греху. То, что твоя Зина – кроткая, никак не оправдывает ее поступка. О детях она подумала? С кем они останутся? Это я, что ли, о ее детях должна была думать?.. И вообще я с этой Зиной незнакома, не говорила с ней ни разу… Откуда я знала, какая она, можно ее обижать или нельзя… – Нина вдруг вскочила, принялась шагать по комнате – от одной двери до другой. – Глеб, не будь наивным. Тысячи, сотни тысяч людей встречаются, расстаются, женятся, разводятся… Ты статистику измен слышал? Изменяют – девяносто девять процентов мужчин и шестьдесят процентов женщин. И что, все должны теперь вешаться, стреляться, из окон прыгать? Да так бы все человечество давным-давно вымерло бы!

– Это не значит, что теперь можно все. Хотя про статистику это ты хорошо вспомнила… – вздохнул Глеб. – Я как раз принадлежу к тому самому одному проценту. Я реликт, Нина!

– И что ты вообще привязался – измена, верность… – Раздувая ноздри, Нина металась по комнате. – Есть те, кто изменяет, но относится к своим вторым половинкам – как к людям. Любит их. А есть те, которые верны, но… они садисты, изверги, негодяи… Кто сказал, что измена – это самое страшное предательство?! – закричала она. – Ты не изменял, но ты… ты не любил меня! Мне было плохо с тобой! Это ты казнил меня, ты убивал меня – каждый день, все эти двадцать лет, ты высушил мне душу!

– Я любил тебя, Нина. Я позволял тебе все. Я выполнял любое твое желание. И после этого ты говоришь, что я убивал тебя каждый день? – мрачно спросил Глеб. – Почему же ты не ушла от меня? Почему ты мне мстила – за один поцелуй, подаренный другой женщине? – исступленно повторил он вопрос, который продолжал мучить его. – Двадцать лет ты мне мстила, изничтожала наших общих детей… Зачем? Если ты меня так ненавидела – ушла бы, и точка!

Нина остановилась перед Глебом. Она выглядела настоящей фурией – горящие глаза, искаженное лицо, скрюченные руки… Он давно не видел жену в таком состоянии. Если точнее – он никогда ее такой не видел.

– Я люблю тебя, – надменно бросила Нина. – Вот почему.

– Такая любовь – хуже наказания, – покачал головой Глеб.

– Давай забудем все. Давай начнем все снова. Никогда не поздно!

– Нет.

– Ты нашел себе другую, да… Предатель! Я же говорила, ты – предатель!

– Нина, мне кажется, я все равно ушел бы от тебя, – медленно произнес Глеб. – Все к тому клонилось. Раньше еще ничего, а вот последние лет пять… Это вообще не жизнь, если подумать. Спектакль. Кукольный дом. Внешне все красиво, правильно… Барби и Кен – вот кто мы с тобой. Ты как маньячка бегала по врачам, я работал и пил, работал и пил… Потому ни одного искреннего слова… Наши отношения изжили себя, Нина. Наша любовь мертва. И Евгения тут ни при чем.

Нина поправила волосы.

– Тогда брось ее, – быстро, с ненавистью произнесла она. – Ты что, любишь ее, эту свою новую?

– Я ничего пока не могу сказать. Мы с ней лишь несколько дней вместе, – честно ответил Глеб. – Я знаю только одно: Евгения мне нравится. Мне хорошо с ней. Я… счастлив, да.

– Брось ее.

– Нина, брошу ли я ее, останусь я с ней – тебя это не касается. К тебе я не вернусь в любом случае.

– Ты что, хочешь развестись?!

– Да.

Жена прижала ладони к щекам. Она уже не следила за своими словами, движениями, интонациями…

– И… и как теперь? – прошептала она.

– Разведемся. Разменяемся.

– Ты хочешь разменять квартиру? – Нину вдруг затрясло.

– Да. А где ж мне жить? – удивился Глеб.

– У нее!

– Нин, я не альфонс.

– Тогда заработай себе на новую квартиру! – страстно закричала Нина.

– Нин, я не олигарх. Не миллионер даже.

– Снимай тогда! Сейчас все снимают!

– Зачем? Зачем, если у меня есть своя жилплощадь? Нина, я лишнего не собираюсь брать. Поделим все пополам, по закону.

– Нет! – Из глаз жены полились слезы. – Ты… ты меня бросил, обобрал…

– Нин, я что, должен после всего того, что ты мне устроила, отдать тебе все и благородно уйти? Ты в своем уме? Ты об меня ноги вытирала двадцать лет, а я – должен остаться бездомным? Поделим все – квартиру, дачу, деньги на счете. Пополам. Машина одна твоя, другая моя, как и было, – сквозь зубы процедил Глеб. – Послушай, я хочу создать новую семью. Детей хочу. Я собираюсь отдать все своим детям, ты понимаешь? Я не намерен и копейки лишней отдать – из того, что должно принадлежать моим будущим детям.

– Ага… Все – детям! Ты как Ленин прям!

– Нина, половину. Ты никак не пострадаешь. У нас большая четырехкомнатная квартира в центре… Можно очень хорошо разменять. Тебе не придется жить в коммуналке, о чем ты?

– А как я буду жить? Как? На что?

– Ты пойдешь работать, – спокойно ответил Глеб.

– Куда я пойду? Ты в своем уме? Мне сорок один год – пятый десяток пошел! Кто меня возьмет? Куда? В уборщицы мне идти?

– Не знаю. Это уж ты сама думай.

– Я больной человек… Я не могу – в уборщицы! У меня сердце… давление…

– Нин, возьми справку, что ты инвалид, и требуй с меня алименты. Имеешь право.

– Какой же ты негодяй, какое ты ничтожество… – схватившись за голову, прошептала Нина. – Я не ожидала!

– Найди другого. Хорошего. – Глеб встал, направился в свой кабинет.

– Куда ты? – вскинулась жена.

– Кое-что соберу. Не хочу тут оставаться. Не беспокойся, я возьму только свои вещи…

Глеб зашел в кабинет, достал из шифоньера чемодан.

Нина встала в дверях, сложив руки на груди.

– А это еще зачем? – воскликнула она, когда Глеб взял фотопортрет, сделанный Евгенией. – Оставь.

– Почему?

– Я… ну пусть хоть что-то… – Голос у Нины дрогнул. – Какая-то память… о тебе.

– Вот фотоальбом с нашими семейными фото. – Глеб указал на полку с альбомами. – Бери все себе.

– Глеб… – В голосе жены опять послышались слезы. – Не уходи. Мне будет плохо без тебя. Не уходи! Глеб!!!

Она вдруг подбежала, обхватила его за плечи:

– Глеб!

Глеб молча оторвал ее руки от себя.

– Глеб! Останься… начнем заново! С чистого листа. Я рожу тебе. Правда, клянусь! Будем вместе. Только ты! Глеб!

– Нина, не надо.

– Не уходи! Все равно у тебя там ничего не получится! Она дура, она шлюха, она собственному мужу не нужна! Она умрет! – бессвязно выкрикивала Нина.

У Глеба сжалось сердце, когда Нина произнесла это – «Она умрет». Он закрыл чемодан, пошел к входной двери.

– Глеб!..

Он захлопнул за собой дверь.

Внизу положил чемодан в багажник, сел за руль. И только тогда почувствовал, как тяжело, муторно на душе. Но не из-за того, что Глеб сожалел о своем уходе от Нины.

Из-за этих слов: «Она умрет».

Глеб взял в руки сотовый, нажал на кнопку.

– Алло… – услышал он в трубке знакомый, милый голос.

– Женя, ты как? – спросил он, стараясь не показывать своего волнения. В трубке что-то тарахтело на заднем фоне.

– Все в порядке. Я еду на катере.

– На катере?

– Да, весь центр перекрыт, сплошные народные гулянья и демонстрации. На катере быстрее и удобнее попасть на Солнечный остров.

– Я сейчас приеду.

– Ты на машине? Глеб, ты не проедешь… Не надо. Я уже скоро вернусь! – засмеялась Евгения.

Глеб нажал кнопку отбоя. Припарковался у дома Евгении, хотел выйти – благо Евгения дала ему ключи от квартиры.

Но на сердце было как-то неспокойно. «Она умрет». Что еще сказала Нина? «Она не нужна собственному мужу».

Откуда Нина знала, что Евгения была замужем? Догадалась? Или – знала? Но откуда? Светка Злобина рассказала? Нет, Света не в курсе того, что Евгения была замужем. Потом, эти звонки. Почти одновременно – звонок Толика и звонок Нины.

Странное совпадение. Нехорошо…

Глеб никогда не страдал повышенной тревожностью, не придумывал себе страхов, но слова жены тревожили его. Не давали покоя.

Минут пять он неподвижно сидел в машине, а затем решительно нажал на педаль газа.

* * *

– Разве «лейка» не у тебя в офисе? Куда мы идем? – удивленно спросила Евгения.

– К моему дому…

– К тому самому?! – воскликнула она. – Толик, а зачем?

– Я оставил твою «лейку» там.

– Но зачем – там?!

– Ты не понимаешь? – раздраженно вздохнул он. – У меня нервы… Ходил вчера вечером, бродил, метался по Солнечному острову… Я ведь разбить ее хотел, твою «лейку», уничтожить – вот как я был зол. Ну, оставил ее в старом доме.

– Толик, зачем? – прошептала огорченно Евгения.

– Я не знаю, – вздохнул он. – Утром сегодня проснулся – на душе кошки скребут. Почему, думаю, не отдал Женьке ее фотоаппарат? Это все из-за матери. Она меня довела.

– Ага, она тебя довела, а ты на мне отыгрываешься… – пробормотала Евгения. – «Лейки» там уже нет. Ее взяли.

– Кто? Бомжи? Перед Днем города из центра всех бомжей выгнали. Дети? Это не жилой район, детей тут нет. И потом, я ж ее, твою «лейку», не на виду оставил, а спрятал на одном из этажей. В углу, газеткой еще прикрыл…

– Толик, ты все равно странный.

– Да там она, твоя «лейка», никуда не делась со вчерашнего дня! – раздраженно закричал бывший муж. – Забирай и уходи.

– На каком хоть этаже ты ее спрятал? – опять вздохнула Евгения.

– На втором. В той комнате, где еще лепнина на потолке. Или на третьем? Нет, все-таки на втором! – твердо ответил Толик.

Было солнечно, вторая половина дня. Вчера дул прохладный ветер, словно отмечая то, что началась осень, а сегодня, второго сентября, лето снова напомнило о себе. Тепло, ясно…

Толик поднял лицо, вдохнул речной воздух. «Хорошо…»

Самое интересное, что Толик был почти спокоен. Когда он наконец решился на поступок, раздражение вдруг исчезло.

«Убьем двух зайцев, – сказала вчера эта женщина, Нина. – Никто ни о чем не догадается. Все подумают – случайность!»

…Толик с Евгенией подошли к старому дому. Здесь было тихо – ни одной живой души поблизости. Да и кому охота в такой день ошиваться на пустыре у заброшенного дома? Все в центре. Все празднуют… Если и гуляют по Солнечному острову, то не здесь, а вдоль набережной, наслаждаясь видами Москвы. А тут смотреть пока не на что.

– Ты быстро добралась… – заметил Толик.

– На катере приехала, – сказала Евгения. – Центр же перекрыт… Толик, я вот думаю все время… Вы правда с Ластиком решили этот дом разрушить? Не надо! – Она остановилась, посмотрела ему в глаза. Бывший муж спокойно вынес ее взгляд. – Это неправильно и… опасно. Я даже не столько за тебя переживаю, сколько за Ластика.

– А ты правда хочешь наслать на меня архпатруль? – с улыбкой спросил Толик.

– Не знаю. Я надеюсь, до этого не дойдет – ведь так?

– До этого не дойдет, – успокаивающе кивнул он. – Я не стану рушить дом. Я… я, в общем, понял, что моя мечта о клубе одиноких сердец – полная туфта. У меня все равно ничего бы не вышло. Мать права. Продадим этот дом другим инвесторам, пусть они с Москомнаследием договариваются, пускай они его реконструируют, если деньги найдут… Под офис или под банк. А клуба не будет.

Евгения вошла в подъезд первой, Толик – за ней. Он вспомнил, как несколько дней назад пытался задушить тут бывшую жену, но вовремя опомнился. Наверное, старый дом притягивал к себе зло. Жаль, что Евгеника этого не понимала…

А еще – она ничего не боялась. Вот сейчас – шла, даже не оглядываясь.

Перепрыгивая через кирпичи, женщина решительно направилась к лестнице.

– Слушай, а лестница не развалится? – спросила она, поднимаясь по ступеням.

– Нет. Раньше строили на века, – успокоил Толик, поднимаясь вслед за бывшей женой. – Этот дом еще сто лет простоит.

– Я вот думаю… Начнут его реконструировать… и вдруг – найдут ее!

– Кого? – с недоумением спросил Толик. – Осторожнее, смотри под ноги – там ступенька отбита…

– Кого? А ту женщину, жену купца-мильонщика, которая пропала. Он ее убил и замуровал где-то здесь… ты сам рассказывал, помнишь?

– Это Аким Петров рассказывал, диггер. Но он соврет – недорого возьмет. Легенда, Женечка… Петров любит людям головы морочить – это его работа.

– Да? Ну и ладно… – Евгения вышла в коридор второго этажа. Облупившиеся стены, битый кирпич, двери без косяков… – В какой комнате ты спрятал «лейку»?

– Кажется, дальше… Ты смотри в той стороне, а я пойду в эту. Да, и поставь свою сумку тут, она будет мешаться. Не бойся, никто ее не утащит…

Евгения послушно поставила свою сумку, довольно объемную на вид, на стул без спинки и налегке побежала в другой конец коридора.

Толик слышал ее шаги, слышал, как трещит старый паркет… Он заглянул в сумку Евгении – сотовый телефон находился в одном из внутренних карманов. Отлично. У нее не было с собой телефона. Толик зашел в одну из заброшенных комнат и стал смотреть в окно.

«Убьем двух зайцев, – сказала вчера Нина Мазурова, глядя на Толика черными – словно без дна – глазами. – Все же знали, как она любила старые дома, обожала именно этот дом…»

«Да. Она постоянно его фотографировала», – согласился Толик.

«Прекрасно. Никто не удивится, что вашу бывшую жену опять понесло к нему. Она фанатичка, фотограф… А дом – старый. Взял да и развалился. Вместе с ней. Чего тут удивительного? Не надо шляться где ни попадя!»

«А если я не успею выйти?»

«Так вы рассчитайте все с другом со своим. Точное время».

«Меня могут увидеть рядом с ней!»

«А что такого? Вы, Анатолий, тоже то и дело к этому дурацкому дому ходили. В этот раз пошли – за бывшей женой. Ей приспичило на дом изнутри посмотреть, а вы ее отговаривали. Потом вы успели из дома выйти, а она – нет. Трагическая случайность».

«Не знаю… Евгения, может, и не станет вызывать архпатруль…»

«Станет! Сами говорили, какая она фанатичка, как любит это старье. Праздники кончатся, и ваша Евгения пойдет в набат бить – спасите старую Москву, спасите! У вас есть один день – сегодня. Это такая удача – День города, центр перекрыт… Глупо не воспользоваться этим шансом – другого-то не будет!»

«Зато расследование начнется, когда дом рухнет. Вместе с Евгенией…»

«Начнется! Обязательно будет. И что? А вы скажете – вот, не снесли вовремя, и развалился дом, человек погиб! Раньше сносить надо было!»

«А если найдут следы, улики?»

«Какие следы, какие улики?! Вы же сами мне битый час рассказывали, что взрыв ваш друг сделает направленным, что гидрология там… фундамент подмыт, пустоты в подвале… что дом сложится сам, от малейшего толчка!»

«Комиссия придет. Каждый кирпичик перевернут, обнюхают».

«И что? А мать ваша – на что? Как я поняла, она уважаемый человек, замнет дело. Она – мать, она не станет вас подставлять… Ну, не вас, а холдинг свой хотя бы!» – тут же оговорилась Нина.

«Если Ластик узнает, что в доме будет Евгения…»

«А кто вас просит рассказывать ему? Вы сами не знали о том, что ее туда понесет! Вы всеми силами отговаривали ее, но она же фанатичка… А его какое дело? Пусть ставит взрывной механизм и уходит. Остальное его не касается».

«Ластик не простит мне, что по моей воле он стал убийцей».

«Убийцей Евгении? Да кто она… Велика потеря! И потом, он же вам сам потом спасибо скажет, когда в этом клубе счастье свое найдет…»

«Не смешите, – вяло отбивался Толик. – Какое в клубе счастье?..»

«Анатолий, ну что же вы… Ни рыба ни мясо! Действуйте! Или вы даже на поступок не способны, а?»

«Я вас боюсь».

«Меня? Господи, да я буду нема, как могила! Я мужа хочу вернуть!»

«А вы уверены, что Глеб вернется к вам?»

«Абсолютно. Если этой… вашей… бывшей не станет, то он вернется ко мне. Я все сделаю, чтобы вернуть его. А когда я забеременею, он сто процентов будет мой. Вы Глеба не знаете, в некоторых вопросах он – скала. Своего ребенка точно не бросит!»

«Так что ж вы раньше-то…»

«А вот это уже не вам судить! Короче – тварь вы дрожащая или кто? Мужчина вы или кто?..»

…Толик вздохнул, потыкал ногой вздыбленную паркетину. Та с грохотом отлетела в угол.

– Нашел? – издалека закричала Евгения. – Я ничего не обнаружила… Хоть какой бы ориентир дал, в какой комнате искать!

Толик вышел в коридор и нос к носу столкнулся с Евгенией.

– Я вспомнил! – улыбнулся он. – «Лейка» – в той комнате, точно… там дверь была, да… и без окон комната!

Евгения бросилась к дальней комнате. Толик пошел за ней по коридору, перешагивая через кучи мусора.

«Я не тварь дрожащая, я способен на поступок. Я, между прочим, тоже рискую, заходя в этот дом!»

«Тогда сделайте это. Сделайте и ни о чем не жалейте!» – крикнула ему вчера в лицо Нина Мазурова.

Евгения вбежала в крайнюю комнату.

Толик быстро закрыл за ней дверь. Припер снаружи заранее приготовленной железной трубой.

– Дурочка… – с тоской прошептал он, мысленно обращаясь к Евгении, и посмотрел на часы. У него в запасе оставалось ровно десять минут.

* * *

Центр был перекрыт, по Тверской шла демонстрация, на Садовом – велогонка в честь Дня города, тоже не проехать на машине… Виляя по переулкам, Глеб добрался до набережной Москвы-реки, и тут ему пришлось бросить свою машину и пешком направиться к пристани.

Там его ждал новый сюрприз – толпа народу жаждала совершить обзорную экскурсию по обводным каналам столицы. Один катер только что отошел от берега, второй тоже был забит практически под завязку.

И тут Глеб увидел маленький двухместный катерок, лихо причаливший к другому концу пристани.

Недолго думая, Глеб рванул туда.

– Мне на Солнечный остров. Срочно! Сколько скажете…

– Надо бы второго пассажира подождать…

– Я заплачу за два места. Только быстрее, мне не до красот Москвы.

– О’кей! – легко согласился хозяин плавучего средства.

Минут через двадцать Глеб уже сошел на причал Солнечного острова, что на Садовской набережной. Еще через пять минут он был у ворот «Урбанис-холдинга».

– Мне к Анатолию Полонскому, – обратился Глеб к охраннику на проходной.

– Сожалею, но Анатолий Романович только что ушел.

– Куда?

– Это мне неизвестно. Приходите в понедельник, пожалуйста…

– Скажите, Анатолий Романович был один? Или со своей бывшей женой Евгенией?

Охранник выпучил глаза и затряс головой, всем видом показывая, что не вправе отвечать на такие вопросы.

«Толик отдал «лейку» Евгении, и они уже расстались? Может, Евгения уже едет к себе? Нет, мы не могли разминуться…»

Глеб оглянулся и вдруг увидел Асю. Она шла вдоль набережной, старательно косолапя, и что-то тихо напевала себе под нос. Этакое дитя природы… В расшитом мехом и кружевами сарафане, туфлях, напоминающих лапти.

– Ася!

– Дождик, мне никто не нужен, я иду по лужам… – пела Ася, хотя день был самый что ни на есть сухой и солнечный. – Ой, это вы! Здравствуйте.

– Ася, мне нужен Анатолий Романович – не в курсе, где он сейчас? Вернее, я разыскиваю не его, а… Евгению, – сказал Глеб.

– Она с ним, – трагическим кукольным голоском пролепетала Ася и вздохнула. – Я их только что видела вместе.

– Да! И где они? – обрадовался Глеб.

– Где-где… Там! – Ася указала направление рукой. Капризные, ломаные движения… Она была насквозь искусственной, ненастоящей. Но в то же время несчастной… Несчастная маленькая девочка тридцати четырех лет. Евгения как-то сказала, сколько Асе на самом деле лет…

– Ася, вы плачете? – испугался Глеб. – Что случилось?

– Он ее любит. Я же не слепая, я все вижу… – кривя губы, с трудом произнесла Ася.

– Кто кого любит?

– Толик – свою бывшую. Вы не знали? Вот знайте. Так в кино всегда бывает – герои ругаются страшно, а потом в конце фильма – целуются… Вот и они, Толик с этой Евгенией.

– Вы видели, как они целовались? – серьезно спросил Глеб.

– Нет. Они ругались. Спорили. Я их заметила, но не стала подходить. Они шли по другой стороне улицы. И Толик так смотрел на нее, так смотрел… Ясное дело, он не может забыть бывшей жены, он… он до сих пор ее любит! – всхлипнула Ася.

– Куда именно они направлялись?

– К старому дому, куда же еще! Это здание Толик мечтает приспособить под клуб. Он и меня туда все время таскал… я прямо как чувствовала… Я ему сюрприз сегодня хотела сделать, приехала без предупреждения. Думала, Толик обрадуется. А он… с ней… и так смотрел… на нее… а меня в упор не заметил!

Глеб, не дослушав Аси, побежал вперед. Историю о старом доме он тоже знал от Евгении. Толик Полонский мечтал построить клуб одиноких сердец на том месте, где стоял дом…

Но зачем Евгения и Толик отправились туда?

На бегу Глеб достал сотовый, набрал номер Евгении. Долгие гудки… Без ответа.

Вот и дом – стоит в стороне, за оградой, на огромном пустыре, заваленном строительным мусором. Глеб вспомнил, как нашел тут косынку Евгении. Да, этот дом буквально притягивал ее!

Глеб огляделся – никого вокруг.

Толик и Евгения решили зайти внутрь дома? Но зачем? Глеб поднял голову – окна без стекол, облезлый фасад. Кариатиды с отбитыми лицами.

– Женя! – крикнул Глеб. – Женя, ты здесь?

Тишина.

Глеб шагнул в подъезд.

Мусор, грязь, запах… Заброшенный дом и есть заброшенный дом. Те, кого Глеб искал, не могли находиться здесь. Нормальные люди по таким помойкам не ходят.

Но в голове у Глеба все время вертелись слова Нины: она умрет, она умрет, она умрет…

Ему вдруг стало страшно – не за себя, за Евгению. В этот самый момент Глеб вдруг понял, насколько она дорога ему. Понял, что влюблен в нее по уши. Понял, что она – свет, счастье, радость…

Внезапно раздался грохот – словно там, внутри дома, что-то обвалилось.

* * *

Глеб ушел. Бросил ее!

После стольких лет совместной жизни… Нина была вне себя, она словно обезумела.

– А-а… – Она с яростью принялась крушить все вокруг. Свалила торшер, швырнула на пол вазу, бросила стул в стеклянную витрину шкафа – и опомнилась только тогда, когда тяжелое стекло от удара с грохотом разбилось и осколки осыпались на паркет.

«Что я делаю? Еще же ничего не потеряно… – напомнила себе Нина. – Мало ли что Глеб сказал! Эта тварь, Евгения, сдохнет, и он вернется ко мне. Никуда он не денется… Никуда!»

Нина настолько привыкла к тому, что Глеб принадлежит ей, что он в полной ее власти, что он обязан ей… Женщина даже не сомневалась в его возвращении. Но вот как скоро?

Поэтому Нине захотелось сейчас проконтролировать все. О чем они вчера договаривались с Толиком.

Ей требовалось своими глазами убедиться, что все будет сделано как надо… Только посмотреть! Одним глазком хотя бы!

Нина быстро оделась, вышла из дома, села в машину. Добиралась до центра довольно долго, поскольку движение по некоторым улицам из-за Дня города было перекрыто.

Она уже хотела свернуть налево, чтобы поехать вдоль набережной (у нее был план – остановиться напротив нужного места и с противоположного берега, из машины, спокойно наблюдать за событиями)… Но тут ее ждал сюрприз.

Сотрудник автоинспекции жезлом преградил ей дорогу.

– В чем дело? – высунулась Нина из окна.

– Проезд закрыт. Выбирайте другие маршруты. День города…

– Черт знает что… – застонала она. – Послушайте, а если я там живу?

– Предъявите документ, подтверждающий ваше проживание в данном районе… Тогда пропущу, – меланхолично ответил постовой.

– А если у меня там мать больная? Умирает? Пусть себе умирает, да? – гневно произнесла Нина.

– «Скорые» и пожарные пропускаем беспрепятственно.

– Черт… Послушайте, может, договоримся, а? Мне надо туда, очень надо!

Постовой с отвращением отвернулся.

«Сволочь… Держиморда!» – Нина была готова разрыдаться.

– Мне надо туда… Очень надо!

– Ну так идите, куда вам надо! – фыркнул постовой. – Только пешком.

«Пешком! Конечно, пешком…» – озарило Нину. Она припарковала свою машину чуть дальше, выскочила из нее. Хлопнула дверцей и побежала вдоль набережной.

Метров через двести женщина начала задыхаться, и у нее заболели ноги. На каблуках бежать очень неудобно.

Нина остановилась, чтобы отдышаться и оглядеться. Присмотрелась и с изумлением обнаружила, что Москва-река тут расходится на два русла. То есть с этого берега Нина ничего не увидит – одни дома, дома, дома… Они перегораживали обзор. Словом, надо было возвращаться, идти по другому берегу, и там… А там, кстати, уже другая часть Солнечного острова – та, которая Нине даром не нужна.

«Что ж это такое, а? – озадачилась она. – Как такое может быть? Мистика!» Москва вдруг показалась ей такой бестолковой, неправильно спланированной, неудобной…

– Дорогие москвичи и гости столицы! Приглашаем вас на незабываемую экскурсию по обводным каналам Москвы. Вы увидите храм Христа Спасителя, монумент Петра Первого работы Зураба Церетели, старинные и современные памятники архитектуры и зодчества, Садовскую набережную… – вещала в рупор тетка, наряженная в красный сарафан и кокошник.

Нина повернула голову – совсем рядом находился причал – на волнах покачивался большой катер, люди по сходням перебирались на него.

«Садовская набережная!» – По телу Нины словно ток пропустили… Ведь ей надо именно туда!

– Женщина! Скажите… – Нина рванула к тетке с рупором. – Если я сяду на катер, я увижу Садовскую набережную?

– Конечно. Вы поплывете как раз мимо нее.

– А сколько стоит билет?

– Билет стоит пятьсот рублей.

– Совсем уже… Пятьсот! – опешила Нина.

– Это совсем недорого, дама. Экскурсия длится не меньше часа.

– Пятьсот рублей! И куда только мэр смотрит… – пробормотала Нина и, сжав зубы, купила билет на катер.

Затем она спустилась по ступеням к причалу. Матрос протянул ей руку, помогая перебраться по сходням. Свободных мест на катере почти не было, но Нину это не смутило. Она протиснулась к корме и демонстративно встала напротив юноши в бандане. Юноша испуганно посмотрел на Нину снизу вверх и молча подвинулся, освобождая скамейку.

Ни слова не говоря, Нина села. «Так-то, милый… Приучайся с малых лет места женщинам уступать!» – строго подумала она.

Через пять минут затарахтел мотор, катер отплыл от причала. Нина вздохнула – все складывалось исключительно удачно.

Теплый ветер дунул ей в лицо, отбросил волосы назад.

Катер, набережная, купола церквей… Где-то она уже видела эту картинку. Ах да, на том самом фото, сделанном в технике сепии! Глеба, сидящего на борту катера, сфотографировала фифа-фотохудожница. Фифа – дрянь, конечно, но в мастерстве ей не откажешь. Глеб на том снимке выглядел как-то особенно…

Нина за двадцать лет супружеской жизни настолько привыкла к мужу, что почти не замечала его лица. А тут… Она словно увидела его новыми глазами. И не могла не удивиться: Глеб – красавец. Настоящий мужчина. Да, что-то такое, настоящее в нем было. Недаром Светка Злобина столько лет по нему сохла… Нина не солгала этим утром Глебу – она прожила с ним столько лет, потому что любила его.

Валентин? О, Валентин – это бурная страсть, воспоминания юности… Но – прошло. Странно – Нина рассталась с Валентином и даже не вспоминает о нем больше. Очень, очень легко рассталась. Зато Глеб…

В этот момент, сидя на катере, обдуваемая теплым ветром, в лучах яркого сентябрьского солнца, Нина вдруг отчетливо осознала – она простила Глеба. Простила ему Катю. Лучше поздно, чем никогда.

Все будет хорошо.

Она вернет Глеба, и они будут жить долго и счастливо. И умрут в один день…

* * *

Раз – и стало вдруг совсем темно.

Это захлопнулась дверь за ее спиной.

– Толик! – крикнула Евгения. – Открой дверь, ничего не видно…

В этой комнате не было окон.

Евгения побрела обратно к двери, осторожно нащупывая дорогу в темноте. Наконец нашла дверь, толкнула ее ладонью. Дверь не подалась.

– Что за ерунда… – рассердилась Евгения и уперлась плечом в дверь.

Без результата.

– Толик! – закричала она. – Толик, дверь захлопнулась… Помоги мне выйти! Ты слышишь?

Евгения прислушалась. Старый дом, толстые стены, крепкие двери… Вернее, одна дверь – эта, единственная из всех сохранившихся.

– Толик! – Евгения нагнулась к замочной скважине, прижалась к ней ухом. Едва слышные шаги. Шаги все удалялись и растаяли, растворились в тишине.

– Толик… Толик!!! – закричала Евгения.

В один момент она вдруг поняла – Толик специально позвал ее сюда, это Толик запер ее здесь, заманив обещанием отдать «лейку»!

Но зачем?

Может, он хотел проучить бывшую жену? Она, Евгения, в пылу ссор наговорила Толику бог знает чего… О нем, о его клубе. Конечно, он обиделся.

– Толик, но это глупо… – жалобно произнесла Евгения. – Ты же взрослый мужчина, зачем тебе все это?

Евгения знала, что бывший муж ее не слышит, но все равно продолжила:

– Толик, мне страшно. Толик, выпусти меня!

Наверное, он решил так жестоко подшутить над ней. На тебе, Евгеника, посиди-ка в заброшенном доме… «Я сказала ему, что вызову архпатруль. И еще… и еще про то, что догадалась об их с Ластиком планах, – мелькнула в голове Евгении новая мысль. – И добавила потом, что пойду к Вере Артамоновне. Конечно, Толик решил мне отомстить! Но как еще я могла остановить его, отговорить не рушить этот дом?..»

Евгении на самом деле стало страшно. Она одна, заперта в темной комнате, в старом доме. «Как я могла поверить в эту историю о «лейке»?! Глупо, как глупо…»

«Сумку он попросил меня оставить в коридоре. Зачем? Затем, что в сумке телефон… Я отсюда даже позвонить не могу! Окон тут нет – не высунешься, не позовешь прохожих на помощь. Глеб! Но как он догадается, что я здесь? Он знает, что я поехала в офис к Толику, но о том, что меня надо искать в заброшенном доме, он и не подозревает. Что же делать?»

Сколько ей сидеть в этой комнате? Сколько ждать помощи? Или Толик вернется, когда сочтет, что уже достаточно ее наказал… «Нет, детский сад какой-то… Все-таки Толик еще ребенок. Придумать такую странную месть…»

Евгения заколотила в дверь кулаками.

У нее еще оставалась надежда, что появятся какие-то люди – например, строители, что возились на строительной площадке по соседству. Дети, решившие поиграть в казаки-разбойники. Бомжи (а что, тоже люди, и у них сердце есть, выпустили бы!), решившие поспать не под открытым небом, а в помещении…

Но Евгения вспомнила слова Толика о том, что сегодня тут никого не будет. Праздник, нерабочий день…

«Это что же – мне до завтра тут сидеть? До понедельника?» – растерянно подумала Евгения.

Она затихла. Старый дом был полон шорохов и скрипов. Сквозняков. Евгения вдруг почувствовала волны сквозняков, обдувающих ее со всех сторон. Как ни странно, пахло не затхлостью и плесенью, а… пахло борщом. Еще пахло мастикой для лыж. Свежей краской. Деревом, лаком – словно только что принесли в комнату новую мебель. Очередная струйка сквозняка принесла с собой запах кофе – густой, роскошный, аппетитный… Аромат женских духов – такой приятный, отдающий ежевикой… А потом запахло ёлкой и шампанским.

Замерев, стоя в темноте, Евгения вдруг почувствовала себя в эпицентре некоего вихря из запахов и… звуков. Да-да, были и звуки – тиканье часов, шарканье шлепанцев. Чье-то покашливание. Шуршание газеты. Звук включенного телевизора – как будто передавали футбольный матч. Чоканье бокалов. Смех. Детский плач.

– О господи… – прошептала Евгения с ужасом. Она что, сходит с ума?

Вдруг она услышала грохот.

Отчетливый и вполне реальный звук. Дом даже как будто дрогнул слегка.

И – наступила тишина. Но уже неприятная, гнетущая тишина. Тишина. После которой обязательно должно что-то произойти.

* * *

…У него в запасе оставалось ровно десять минут.

Толик на всякий случай подергал железную трубу – убедился, что Евгения заперта надежно.

– Толик! Открой дверь, ничего не видно… – закричала изнутри бывшая жена. – Толик! Толик, дверь захлопнулась… Помоги мне выйти! Ты слышишь? Толик!

Мужчина повернулся, пошел к лестнице. И в этот момент услышал, как внизу хлопнула дверь подъезда.

Кто пришел? Зачем?..

От ужаса у Толика дыхание перехватило… Он на цыпочках помчался назад. Свернул за угол, влетел в одну из комнат… Темный коридор, темная, с обугленными стенами кухня – здесь, по всей видимости, когда-то был пожар.

Толик знал старый дом наизусть – вот дверь, ведущая к черному ходу. Раньше так строили дома – с парадной лестницей и черным ходом, предназначенным для всяких хозяйственных нужд.

Толик прикрыл за собой дверь и ступил на лестницу. Здесь, в мрачном узком пространстве с крохотными окнами, расположенными между этажами, было особенно неприятно находиться. Декорация к фильму ужасов…

Толик стал осторожно спускаться по лестнице, держась за перила. «Кто сюда пришел? Зачем? Может, дверь в парадном хлопнула от сквозняка? Впрочем, неважно… Надо уходить как можно скорее!»

Под ногами валялись кирпичи, отбитая штукатурка. Одна из ступеней отсутствовала. Вцепившись в перила, Толик вытянул вперед ногу, нащупывая целую ступень, но в следующую секунду перила вдруг хрустнули и подломились.

Не успев ничего предпринять, мужчина полетел вниз, в лестничный пролет. Он упал этажом ниже и на какое-то время потерял сознание. По ощущениям – совсем ненадолго…

Когда он очнулся, то увидел перед собой заколоченную дверь. Сквозь щели сияло солнце. Вырвать доски – без проблем, они и так еле держатся.

Толик потянулся вперед, пытаясь встать. Болела нога – там, где-то в районе щиколотки, и, кажется, он сильно ободрал плечо. В голове еще гудело… Неприятно, но, кажется, ничего серьезного.

Сколько еще осталось времени?

…Ластик всегда отличался педантизмом и аккуратностью. Ластик – перфекционист. После службы в армии эта его особенность развилась необычайно, поскольку сапер (а Ластик служил сапером, это Евгения правильно вспомнила) обязан быть внимательным и скрупулезным… За то, что молоденький солдат умел легко и быстро обезвредить любое взрывное устройство – стереть опасность, его так и прозвали: Ластик.

Ластик со всей ответственностью отнесся и к поручению друга. Его попросили устроить небольшой направленный взрыв, который помог бы разрушить старый дом, – пожалуйста. И к дружбе Ластик относился чрезвычайно трепетно – это у него тоже было со времен армии. Ему приходилось терять друзей – он рассказывал об этом Толику, с детским недоумением и печалью страдая от несовершенства мира…

Значит, взрыв должен раздаться в строго определенное время.

Толик поднес к лицу часы с подсветкой и обнаружил, что у него осталось меньше минуты.

– А… а-а… – постанывая от ужаса и нетерпения, Толик стал торопливо ползти по лестнице вниз. До выхода оставалось метра три.

И в этот миг в глубине дома что-то грохнуло. Стены содрогнулись, и на спину Толика упал огромный пласт штукатурки, придавив его к ступеням.

Боли он не почувствовал. Он вообще ничего не почувствовал.

Просто сделал попытку дернуться и понял, что не может даже пошевелиться. Наверное, именно так себя чувствуют бабочки, пришпиленные иглой к листу альбома.

Тишина…

И это – все?! И это – взрыв?..

Дом продолжал стоять.

Старый, крепкий дом. Раньше умели строить… Никаким взрывом не снесешь! Ластик, халявщик!

Толик беззвучно засмеялся. Это открытие, что после взрыва дом не развалился сразу же, безмерно порадовало его. Это значит, что его найдут и спасут. Он будет жить.

И Евгения будет жить…

Как странно. Совсем недавно он ненавидел бывшую жену – за то, что она могла разрушить все его планы, и за то… что она – была. Жила на этом свете, такая талантливая и интересная. Самим фактом своего существования напоминая Толику, что он – бездарность. Никто. Обычный человек, без намека на какой-либо талант, особенность, необыкновенность.

Каждый человек мечтает быть избранным. Сколько фильмов об этом, сколько книг! И самое интересное, многие, даже самые обычные люди, ощущают свою избранность. Живут так, словно они – пуп земли и центр вселенной. Хотя на самом деле – серость, серость, серость… Умрут, никто и не вспомнит.

Причем Толик ощущал свою никчемность лишь рядом с Евгенией. Он, конечно, твердил и ей, и окружающим, что ее профессия – ненужная, глупая, что сама Евгения – так себе, вполне посредственная фотохудожница… Что занимается она ремеслом, а не искусством…

Но в глубине души он знал, что бывшая жена – талантлива. Она – необыкновенная. А он, Толик Полонский, – неудачник с манией величия… Лишь сейчас, в шаге от смерти, Толик позволил себе признаться в этом.

И еще в том, что он ее любит.

Всегда любил.

– Милый! – Легкий шепот откуда-то сверху. Женский голос.

– Да? – с трудом отозвался Толик. Наверное, Евгения каким-то образом сумела выбраться из той комнаты, она нашла его! – Это ты?

– Это я…

– Женя. Женя, послушай, – с трудом произнес он. – Я люблю тебя.

– Зачем ты так со мной? Если любишь? – прошептала она.

– Я не знаю. Я не знаю! – закричал он. – Я не знаю!..

* * *

На голову Глеба посыпался песок.

«Что это было?» – с недоумением и тревогой подумал Глеб. Потом снова нажал кнопку дозвона на своем сотовом. Несколько секунд стояла тишина, а потом он услышал знакомый рингтон. Мелодия – очень тихая, но вполне отчетливая и знакомая, доносилась откуда-то сверху, из глубин дома.

– Женя! Женя, ты здесь?

Дом затрещал, и на Глеба просыпалась очередная струйка песка.

– Женя!

Рингтон сотового Евгении пиликал не переставая. Но она сама не отзывалась.

– Женя!

Здание снова затрещало – и это был даже не треск, а стон. Жуткий, рвущий сердце звук… Словно дом держался из последних сил – перед тем как развалиться. Оно и неудивительно – ему сто лет, не меньше.

Глеб выдохнул и побежал вверх по лестнице.

– Женя!

Песок продолжал сыпаться с потолка. На втором этаже Глеб наткнулся на стул, на котором лежала сумка Евгении. В сумке и заливался ее сотовый. Значит, она в здании. Как, почему она здесь – неважно. Надо найти ее… и как можно скорее.

Глеб побежал по коридору, заглядывая в пустые комнаты с ободранными обоями, вздыбленным паркетом.

– Глеб! Глеб, я здесь!.. – донеслось откуда-то.

Он метнулся назад, в другой конец коридора.

– Глеб!

«Здесь!» Глеб увидел дверь, припертую снаружи толстой железной трубой. Отбросил ее, распахнул дверь… Евгения буквально упала ему в объятия.

– Женя…

– Глеб, миленький!

– Скорее, тут сейчас все рухнет к чертовой бабушке… – Глеб потащил Евгению за собой.

Внутри дома заскрежетало, и пол вдруг стал крениться. Паркетины, лопаясь, подлетали к потолку.

– Ай…

– Скорее!

Лестница с визгом отъехала вниз. Глеб прыгнул, повернулся, протянул руки Евгении, стоявшей сверху:

– Быстрее… Я поймаю. Быстрее же!

Она прыгнула, и Глеб подхватил ее. Они с Евгенией побежали по ступеням. В два прыжка перемахнули через парадное. Двери висели на петлях – дверной проем словно съежился, уменьшился, вдавился в землю. Одна из створок с грохотом отвалилась, когда Глеб с Евгенией пробегали мимо.

…Они выскочили наружу и, держась за руки, пробежали еще несколько шагов. Евгения обернулась:

– Он рушится… Смотри!

Глеб обернулся и на миг забыл обо всем на свете, настолько это зрелище поразило его – старое здание прямо на глазах складывалось, точно карточный домик, – ровно и прямо, этаж к этажу.

– Бежим! – наконец опомнился Глеб и потащил Евгению за собой. И вовремя – повалила такая густая пыль…

Они отбежали еще дальше, к самой набережной. Клубы густой серой пыли замерли над землей, переливаясь и набухая, – они медленно ползли во все стороны, отравляя воздух.

Глеб с Евгенией на всякий случай отбежали еще дальше. Теперь они стояли у причала, на ступенях. Зелено-желтые воды Москвы-реки бились о гранит, и этот равномерный звук успокаивал, утешал.

– Вот это да… – прошептал Глеб.

Евгения, дрожа, прижалась к его груди.

Он обнял девушку:

– Все, все уже… все хорошо!

– Глеб, он запер меня там!

– Кто?

– Толик! Запер и убежал…

– Придурок… – сквозь зубы процедил Глеб. – Найду его и… – Он не стал договаривать.

– По-моему, это он устроил взрыв.

– Взрыв?

– Да… Я не думала, что все так серьезно… Я не верила до последнего, что Толик способен на такое… – пробормотала Евгения.

– Все, успокойся. – Глеб обнял ее крепче. – Мы живы. Здоровы. Все хорошо…

Евгения подняла лицо. У нее были такие испуганные, огромные глаза… Она, несмотря на страх и все переживания, была столь милой, нежной и хорошенькой, что Глеб не выдержал и поцеловал ее.

…Он никогда не верил фильмам, где в конце, после всех испытаний и треволнений, герои сливались в долгом заключительном поцелуе. Как это можно – забыть о тех ужасах и неприятностях, которые только что пережили, и – целоваться?! Не до того же!

Но сейчас на собственном опыте Глеб неожиданно убедился – еще как до того…

Если и можно почувствовать радость жизни – то только так. Целуя свою любимую.

* * *

Нина, облокотившись о перила, смотрела, как позади катера бурно плещется вода – тот сворачивал в сторону Садовской набережной. Пожилая пара на соседней скамейке (судя по всему, приезжие) оживленно обсуждала красоты Москвы, сравнивала старинные особняки с современными новоделами – здания, мимо которых проплывал катер, словно нарочно чередовались. Старое – новое, старое – новое…

«Ничего, голубчики, сейчас вы увидите незабываемое зрелище! – с иронией подумала Нина. – Всего за пятьсот рублей удовольствие! Будет о чем дома рассказать…»

Все складывалось исключительно удачно.

Взять, например, того же Анатолия. Он появился в нужное время и в нужном месте, и он, как оказалось, ненавидел бывшую жену, фифу эту (кстати, ничего в ней особенного нет, непонятно, почему Глеб вдруг запал на Евгению). Мало того – Нине после недолгой беседы с Анатолием удалось раскрутить его на эту авантюру… Он бы еще сто лет собирался, куксился, сомневался – делать или не делать, быть или не быть, рушить старый дом или не рушить.

А Нина сумела взять этого слабака в оборот, придумала блистательный план, который устраивал их обоих.

День города – тоже как вовремя!

Что еще? Да, и на пристани сегодня Нина оказалась в нужный момент. Это же надо – наблюдать за происходящим с такого удобного ракурса… Дом должен рухнуть именно в то время, когда катер будет проплывать мимо Садовской набережной.

«Мне везет, – улыбаясь, подумала Нина. – Мне всегда везло, если подумать».

Вот взять, например, те давнишние события… Когда много лет назад она зашла на кухню и застукала Глеба со своей подружкой. Как удачно Нина упала, ударилась виском… Ведь благодаря этому случаю она обрела абсолютную власть над своим мужем.

На самом деле Нина вовсе не падала в обморок. Она просто поскользнулась на картофельной шелухе – маленьком очистке, оказавшемся на полу. Потом, когда Глеб убежал вызывать «Скорую», а дурища Катя белугой ревела в коридоре (из серии – «не виноватая я!»), Нина села, отлепила от подошвы кусочек картофельной шелухи, бросила ее подальше, под стол, снова легла на пол и закрыла глаза.

…Глеб так испугался тогда, что потом даже не смотрел на других женщин. Он решил: изменишь – убьешь тем самым свою жену. А сама Нина поняла, каким образом можно манипулировать мужем. С помощью здоровья! Вернее, с помощью своих болезней… У Глеба чрезвычайно развито чувство ответственности, чувство сострадания. И чувство вины.

С тех самых пор Нина пристрастилась ходить по врачам. С тех самых пор она не работала – ведь Глеб не мог допустить, чтобы его больная, слабенькая жена вкалывала целыми днями. Мужчин надо дрессировать, считала Нина и удивлялась тому, насколько глупы и недальновидны ее приятельницы, которые пустили свою семейную жизнь на самотек. Их, приятельниц, бросали, им изменяли, о них вытирали ноги. А Светка Злобина вообще мужа себе не могла найти! По Глебу сохла… Глупая. Можно же было сохнуть и в удачном браке с другим мужчиной, кто мешает-то?.. Нина именно так и поступила. Любя Валентина, вышла замуж за Глеба.

Счастье – оно ведь не падает с неба, его надо строить, собственными руками. Да и вообще, ко всей жизни надо подходить как к написанию пьесы. Распределить роли, придумать красивый сюжет…

С Валентином у Нины не получилось, досадно… Но было бы вдвойне обидно, если бы она потратила на завоевание своего возлюбленного Валечки годы, а он все равно оставил бы ее с носом.

«Странно, сколько я билась за Валю, как любила его, чего только не придумывала – и вдруг все ушло. Даже не переживаю совсем! – думала Нина, глядя на проплывающий мимо берег. – А вот из-за Глеба – переживаю!»

Женщина не сомневалась в том, что теперь-то у нее все получится. Фифа погибнет, Глеб вернется. Конечно, не сам, это она, Нина, опять подстроит благоприятную ситуацию. Например – Глеб в очередной раз придет за вещами, а Нине во время его визита станет плохо. Действительно плохо. Хотя нет, этот план не годится – Глеб уже не верит в недуги жены.

Зато можно попытаться наложить на себя руки, по-серьезному. Чиркнуть ножом по запястью. Не сильно, но основательно. Кровь – она настоящая! Глеб не сможет бросить жену в беде. Начнет перевязывать рану, перекисью водорода поливать и т. д. и т. п. В этот момент можно его обнять, соблазнить… Он не удержится – от одного раза хотя бы. Да, точно. И устроить сцену как раз во время овуляции. Купить в аптеке тесты, рассчитать все тютелька в тютельку. Глеб не Валька, он себя не привык контролировать (и подтверждением тому те четыре аборта). А потом, в духе Скарлетт О’Хара, заявить мужу – милый, я беременна. Глеб будет просто вынужден вернуться! Ради будущего ребенка… А там, со временем, все забудется, все успокоится.

Нина выдохнула сквозь зубы. Она чувствовала необычайный подъем, перед ее мысленным взором все время стояло то фото, сделанное фифой. И как Нина раньше не замечала, что обладает таким сокровищем, как Глеб. Но ничего страшного, она все исправит, она вернет все на круги своя… Она вернет мужа. Главное – избавиться от соперницы. Это вот-вот произойдет.

…Нина издалека увидела тот самый дом.

Не отрываясь, с мрачным торжеством, с волнением, она ждала, когда тот обрушится, то и дело поглядывая на часы. Анатолий назвал ей точное время…

Минута, другая, третья… Ничего не происходило. Нина была уже вне себя, ее колотило. «С кем я связалась-то! – с яростью подумала она. – Так я и знала, что этот мямля откажется от нашего плана!»

Дом был все ближе. Время истекло. Женщина закрыла глаза – от безнадежности, от досады и бешеного раздражения…

И в этот момент раздался грохот.

Нина вздрогнула, открыла глаза. Дом медленно оседал. На катере все вскочили, закричали…

– Есть! – прошептала она. – Получилось!

Густое облако пыли двигалось к набережной.

– Рушат и рушат! Скоро весь центр разрушат…

– А пыли-то, пыли…

– Ну и ладно, чего за старье-то цепляться?

– Как это – ладно? Скоро от Москвы вообще ничего не останется!

– А может, дом сам развалился!

Нина не прислушивалась к разговорам вокруг. Она сквозь слезы счастья смотрела на клубы пыли.

Катер медленно плыл вперед.

Теперь он был напротив гранитных ступеней, уходящих в воду. Какая-то парочка целовалась на берегу, не обращая внимания на рухнувший неподалеку дом. «Вот, бывают же люди… – отстраненно, с брезгливостью подумала Нина. – Хоть весь мир погибни, а они не заметят – им лишь бы лизаться. Хуже собак!»

И тут ее словно током ударило.

На гранитных ступенях целовались Глеб и Евгения.

Евгения была жива.

И Глеб каким-то образом очутился тут.

Ведь они договаривались вчера с Анатолием – она, Нина, отвлекает Глеба, Анатолий выманивает к себе бывшую женушку… Что же произошло? Почему ничего не получилось?..

Похолодев, со слезами на глазах (теперь это были совсем другие слезы – слезы отчаяния, разочарования, бессильного гнева), Нина смотрела на мужа.

И это было ужасно – видеть, как твой муж целуется с другой.

* * *

Иван Павлович Ряпушкин, руководитель отдела иностранной литературы, с комфортом расположился на заднем сиденье авто представительского класса. Авто было взято напрокат в лизинговой компании – специально для проводов высокого гостя, а вот водитель Грачев, сидевший за рулем, числился в штате издательства «Эллипс».

Рядом с Иваном Павловичем, нахохлившись, восседал Фридрих Бергер.

– Фридрих, как вам сегодня погода? – любезно спросил Иван Павлович. – Не правда ли, чудесный день?

– Гут, – буркнул Бергер. – Зер гут.

– У нас теплое начало осени называют бабье лето… – мечтательно произнес Иван Павлович. Он находился в прекрасном настроении, поскольку сегодня, в воскресенье вечером, заканчивались все его мучения. Ряпушкин сопровождал «анфан терибля» мировой литературы, великого и ужасного Фридриха Бергера в аэропорт. Немец наконец покидал Россию! Правда, предстояла еще небольшая пресс-конференция в аэропорту, но она, эта конференция, не должна была таить в себе никаких подвохов.

– Что есть значит – «бабье»? – мрачно спросил писатель. Бергер, кстати, никакой радости не изъявлял. Наверное, после вчерашнего голова болела. А что было вчера – лучше не вспоминать… Прощальный банкет, со всеми вытекающими. Глеб Мазуров на банкет не пришел – умудрился попасть в какую-то невероятную историю. Хорошо, что еще сумел дозвониться, предупредить заранее.

– Бабье? Баба – это женщина, по-простонародному… Но не совсем юная, а так, лет сорока – сорока пяти… – с охотой пояснил Иван Павлович. У него самого голова тоже слегка болела, но это ерунда, можно и перетерпеть. Главное – визит Бергера подошел к концу! Потом будут еще гости из зарубежья, но не такие опасные для жизни и здоровья, как этот. Вот, например, в октябре приедет Кларисса Барнет, автор шокирующей эротической прозы, из Австрии… Очень приличная, пугливая дама, которая дальше гостиничного номера и носа не высунет, поскольку ей в России везде мерещатся террористы и белые медведи.

– Не совсем понял, Ифан… – вздохнул Бергер. – Ф чем смысл?

– Эх, да чего там, – обернулся Грачев. – Палыч, ты ему скажи: сорок пять – баба ягодка опять!

– Да, да, у женщины начинается вторая молодость – понимаете, Фридрих? Она снова расцветает, становится привлекательной… – подхватил Иван Павлович. – Вы ведь встречали таких женщин?

Бергер неожиданно насупился. Совсем помрачнел.

Грачев притормозил у перехода – довольно большая группа людей с транспарантами и воздушными шарами пересекала дорогу. И вчера, и сегодня – Москва праздновала свой очередной день рождения.

– Вечером, говорят, салют будет! – заметил Грачев.

– Бабие лето. Ба-би-е лето… – вслух, распевно произнес Бергер. – Ифан, я никуда не лечу. Пожалуста, звоните Глебу.

Ряпушкин заморгал:

– Это еще зачем? Глеб вчера стал свидетелем какого-то невероятного происшествия – я, правда, не понял, что там случилось… собирался потом с ним поговорить. О чем это я?.. А, да – Глеб сегодня очень занят! – испуганно встрепенулся Иван Павлович. – И потом, Фридрих, у вас пресс-конференция…

– Не хочу пресс-конференция! – раздраженно отмахнулся писатель. – Ифан, звонить Глебу, пожалуста. Я должен ехать к одной женщине. Женщине-ягодке. Я не сказал ей главных слов, я не успел открыть ей душу.

– Фридрих, вы откроете ей душу в свой следующий приезд, – сладко улыбнулся Ряпушкин. – А сейчас нам надо в аэропорт. Грачев, ты это, не зевай… Жми на газ.

– Ифан, я должен ехать к этой женщине! Звоните Глебу, пожалуйста! А то я сам убегу! – Кажется, Бергер собирался выскочить из авто.

– Стойте, Фридрих! Я сейчас позвоню, позвоню… – Иван Павлович выхватил из кармана сотовый и, мысленно проклиная свою тяжелую судьбу, набрал номер переводчика Глеба Мазурова.

– Алло, Глеб, голубчик… Извините, что беспокою. Тут с вами хочет поговорить Фридрих.

Фридрих вырвал у Ряпушкина трубку.

– Глеб! Глеб, я должен ее видеть. Сейчас, непре-менно! Кого? Да ее, ту самую… которая – свет. Которая Свет-лана! Ну и что? Нет, Глеб, ты должен! Доннер веттер… Да мне плевать! Да, я должен. Я должен ее видеть!!! Как? Да, я запомнил… Данке.

Бергер вернул Ряпушкину мобильный.

Глаза у Фридриха горели, выглядел известный немецкий писатель совершенно невменяемым.

– Ифан. Ифан, мы едем к ней. Глеб сказал адрес.

– Куда? К кому? Боже мой, Фридрих, но самолет…

– Плевать. Мы едем к ней. Это мой… это моя судьба. Понимаете, Ифан?!.

* * *

Третий день Валентин Куделин не выходил из больницы.

Несколько раз звонил домой – у детей все было в порядке, Ваня и Лиза справлялись пока с домашними делами, правда, Лиза жаловалась, что Саня плохо спит по ночам, зовет маму с папой.

– Вань, ты бабушке с дедушкой пока не звони… – сразу предупредил Валентин старшего сына. – Как маме станет лучше, так им и сообщим.

– Пап… – В голосе сына звучала едва сдерживаемая тоска и тревога. – Пап, соседи говорят, будто мама сама с балкона прыгнула… Это правда?

– С ума сошел? Нет. Мама не могла так поступить, – быстро ответил Валентин. – Она белье вешала, оступилась… Мама нас любит, не могла она нас бросить.

– Я знаю. Пап… пап, а ей лучше? – уже с надеждой спросил Ваня.

– Состояние стабильное. Но выписывать пока рано… Главное, вы там держитесь, не вешайте нос. А я должен быть здесь, когда мама в себя придет. Помнишь, когда Санечка рождался, я тоже в больнице у мамы пропадал?

– Да. Да. Ты не уходи, будь с ней. Чтобы, знаешь, когда мама открыла глаза – тебя сразу увидела! Ты ей, главное, передай, что мы ее любим. Все – я, Лизка, Санька… ну и ты.

– Конечно, Ваня, конечно.

Валентин тогда не сказал сыну главного – состояние Зины хоть и оставалось стабильно тяжелым после операции, но особого оптимизма не внушало.

Врачи предупредили – Зина может не прийти в себя. Так и остаться безмолвным овощем… Или очнется, но это будет уже другая Зина – ведь последствия после такой тяжелой травмы головы непредсказуемы.

Валентин вспоминал, как несколько лет назад, когда рождался Саня, жена во время операции (в третий раз рожала тяжело, пришлось делать кесарево) тоже была на грани жизни и смерти. Он, правда, узнал об этом позже, задним, так сказать, числом… Испугаться особо не успел.

Тогда Зина быстро пришла в себя. Валентин ходил под окнами больницы, счастливый, болтал по сотовому с женой… К окну та не могла подойти, лежала. А говорить – могла.

А если сейчас она и говорить не сможет?!

Валентин третий день находился в подавленном состоянии. Сначала, когда ему сказали, что операция прошла нормально и смерть Зине уже не грозит, он находился в эйфории – надо же, помогла молитва!

А потом услышал вероятный прогноз… руки не опустились, нет, но на сердце опять лег камень.

Даже если Зина придет в себя, даже если она сможет говорить, думать, мыслить как нормальный человек… даже тогда – прежнего счастья не вернуть.

Их семейная жизнь погибла. Все потеряно. А дети, когда узнают, из-за чего их мать бросилась с балкона, навсегда проклянут своего отца. Может, и не проклянут…

Но прежнего счастья уже не будет.

Валентин спустился в больничную столовую, купил чай и булочку.

По телевизору на стене показывали новости. Репортаж с улиц – как праздновали День города. Обещали вечером грандиозный салют.

– …К сожалению, в эти праздничные дни не обошлось без происшествий. – Картинка на экране резко сменилась, корреспондент с микрофоном стоял на фоне каких-то руин. – Произошло обрушение пустующего дома на Садовской набережной, погиб один человек. Погибший – сын главы «Урбанис-холдинга» Веры Полонской. Обстоятельства дела расследуются. Согласно показаниям свидетелей и очевидцев, обрушение могло быть вызвано взрывом. В данный момент производится разбор завалов. И вот еще одна подробность, которая стала известна буквально только что, – при разборе завала нашли еще одни останки. Но принадлежат они человеку, погибшему очень давно, поскольку сохранился лишь скелет. Передаю микрофон Акиму Петрову, диггеру, знатоку подземной столицы…

На экране показалась физиономия известного диггера.

– Здравствуйте, – улыбнулся он. – Я считаю, что останки принадлежат жене известного купца, миллионера, построившего этот дом около ста лет назад… Как гласит легенда, муж убил жену и спрятал ее тело в строящемся здании…

Городские легенды были абсолютно неинтересны Валентину. Его сейчас вообще ничего не волновало.

Валентин залпом допил чай, вернулся в палату интенсивной терапии и сел рядом с кроватью, на которой лежала Зина – вся в проводах, датчиках, голова перебинтована. Врачи советовали разговаривать с женой. Возможно, знакомый голос поможет ей выйти из забытья.

У Зины бинты спускались до бровей, а ниже выглядывало мраморно-белое, фарфоровое личико. «Какая нежная кожа…» Невозможно было представить, что его жена – создание столь нежное, хрупкое, трепетное – попыталась буквально размазать себя по асфальту. Грубый черный асфальт – и эта нежная, светящаяся кожа! Несоединимо. Несопоставимо. Они не должны были соприкасаться, эти две материи… Никогда. «Господи, какие дикие мысли в голову лезут!»

– Зина… Зина, это я, – тихо начал Валентин. – Зина, все хорошо. Дети в порядке, дома. Я обедал. Ты ведь всегда волновалась, что я голодный… А я обедал, Зиночка!

Валентин замолчал, переводя дыхание – какой-то ком стоял в горле, мешал говорить. Мужчина прокашлялся, отвернувшись. А когда повернулся, то увидел, что жена открыла глаза.

Зина открыла глаза и смотрела на него. Валентин Куделин содрогнулся. От радости, от мучительного сожаления, раскаяния…

– Зина… Зина, я тебя люблю! – прошептал он и взял ее за руку. – Зина, ты меня слышишь?

Лицо жены было странно безмятежным, счастливым.

– Зина, ты… – Он не смог дальше говорить. «Прости, прости, прости!» – стучало у него в висках.

– Валечка, а почему ты плачешь? – вдруг удивленным, слабым голосом произнесла жена. – Валечка, я тебя тоже люблю… как все прошло?

«О чем она? А, об операции… Как прошла операция. Но почему Зина выглядит такой счастливой? Наверное, не понимает ничего. Сошла с ума, боже мой, она сошла с ума…»

– Все хорошо, – заставил себя ответить Валентин.

– Да? А когда его принесут? И почему у меня на голове повязка? – Она с трудом подняла свободную руку, коснулась бинтов.

– Кого должны принести, Зина? – растерянно спросил Валентин.

– Маленького. Я же маленького сегодня родила… Он здоров? Ты не передумал? Мы назовем его Санечкой, да? Как договорились? Валя, да что с тобой? – На лице жены отразилась тревога.

– Санечкой?

В этот самый момент Валентина озарило: Зина ничего не помнит. Не помнит!!! Она думает, что родила только что Саньку. Она – ни-че-го не помнит.

Травма головы стерла у жены события последних лет, воспоминания притормозили на предыдущем нелегком испытании в ее жизни – тяжелых родах.

Валентин, когда понял это, испытал шок. А потом… А потом он осознал, что все это значит. Зина же ничего не помнит. Ни о том, как пришла к ним в дом Нина, как она рассказала о том, что все годы супружества Зины на самом деле были ложью, обманом, как она, Зина, решилась рассчитаться с жизнью… Какое счастье. Значит, Зина ничего не помнит!

Это чудо. Самое настоящее чудо.

Грустно, конечно, когда мать не помнит о первых шагах своего сына, о его младенчестве… Но, раз жена думает, будто она только что родила Саню, то она не помнит предательства мужа, не помнит о том, что Валентин столько лет был ей неверен.

Ей вновь вернули то, что Зина, казалось, уже потеряла навеки. Счастье.

– Зина, я тебя люблю, – смеясь, восхищенно, потрясенно повторил Валентин. – Ты даже не представляешь, как я тебя люблю!..

Эпилог

Год спустя

– Кто последний? – спросила Нина, свернув в то крыло поликлиники, где располагались кабинеты терапевтов.

– Вы к кому? – нестройно, вяло отозвалась очередь, расползшаяся вдоль стен по стульям, креслам и диванам.

– К Рощину.

– К Рощину? К Рощину я крайняя… – отозвалась полная немолодая женщина в красной вязаной накидке. Нина эту женщину часто видела здесь и фамилию ее слышала – Соломатина.

– Я за вами буду, – любезно кивнула Нина и обернулась к креслу у стены, в котором дремал прыщавый юноша. – Молодой человек, уступите женщине место…

Юнец вздрогнул, очнувшись от дремоты, изумленно выпучил глаза на Нину (кто такая? о чем спрашивает?), а потом, сообразив, чего от него хотят, поспешно ретировался в другой конец коридора. Так-то.

Нина села в кресло, развернула газету, купленную только что, и углубилась в чтение. Женщина не любила праздного времяпрепровождения. Даже сидя в очереди к врачу, надо проводить время с пользой. Интеллигентные люди обязаны чем-то заниматься. Вон Соломатина… сидит напротив, усердно вяжет что-то. Молодец!

Ну-с, о чем пишут?.. У известного певца угнали новый автомобиль. (Так ему, педерасту, и надо!)

Качество питьевой воды в большинстве регионов не соответствует санитарным нормам. (Ха, удивили!)

Новый фильм с Анджелиной Джоли. (Ну и рожа у нее!..)

Известный писатель едва не потерял свою тещу в парижском Диснейленде… Что-что-что?! Руки у Нины вдруг задрожали, газета едва не скомкалась.

На развороте было фото Фридриха Бергера, хорошо знакомого Нине (псих и алкоголик тот еще). Фридриха невозможно не узнать – жутко одет, отвратительная шевелюра, безобразные очки, перекосившиеся на одну сторону, этот вечно задранный нос… Фридрих катил перед собой кресло-каталку со старухой. А рядом с ним на снимке вышагивала… Светка Злобина!

Нина сначала глазам своим не поверила. Но это была действительно Света. В манто, волосы дыбом, как всегда, круглые очки а-ля Надежда Константиновна… Под манто – кружевное платьице, длина – мини (!!!), сапожки на шпильках, сумка в виде сардельки. Светка…

Но почему она рядом с Бергером? Каким образом фото Светки оказалось в газете? С трудом уняв дрожь в руках, Нина принялась читать заметку.

«Известный немецкий писатель Фридрих Бергер прибыл в парижский Диснейленд с семьей. Они с женой настолько увлеклись катанием на «американских горках», что забыли старушку в зале игровых автоматов. Служащим Диснейленда пришлось разыскивать Бергера по громкой связи – до тех пор, пока семья не воссоединилась. Теща известного писателя так и не поняла, что с ней в это время произошло. Кстати, теща Бергера – урожденная графиня Шереметева…»

– Бред какой-то… – прошептала Нина. Вгляделась и узнала старушку на фото – это была действительно Светкина мать, Марь Петровна. Графиня? Нет, вранье. Марь Петровна всегда сходила с ума по аристократам, но чтобы она действительно была урожденной…

Но каким образом Светка стала женой Бергера? Невероятно… И что еще – они, эти чокнутые, Светка и Бергер, были странно похожи. Говорят, если муж и жена похожи, – это к счастью.

К счастью…

Нина яростно скомкала газету.

Соломатина, сидевшая напротив и ковырявшая спицами оранжевый мохер, вскинула голову:

– С вами все в порядке?

– Да… – с трудом выговорила Нина. – Но знаете… Лучше не читать газет.

– А я давно газет не читаю, – охотно отозвалась Соломатина. – Я вяжу. Вы с чем? – Она кивнула на дверь. – Простыли? Больничный хотите взять?

– Нет, я за направлением к кардиологу.

– И я за тем же! – обрадовалась Соломатина. И, понизив голос, добавила: – И почему без направления к кардиологу не записывают!

– Каждый раз приходится Рощину кланяться, – раздраженно согласилась Нина – она все еще не могла отойти от новости. – Скоты… Это не жизнь, а кошмар.

– И не говорите!

– Двадцать лет была замужем, – вдруг, без всякого перехода, начала Нина. – Бросил.

– Да-а? Вас? Муж? – Соломатина едва не выронила из рук свое вязанье. Придвинулась к Нине. – И что?

– Одна вот теперь.

– Другую нашел? – жалостливым шепотом поинтересовалась женщина.

– Естественно. Намного моложе.

– Какой ужас… А дети есть?

– Нет. Не судьба. Зачем я ему без детей?.. – Нина почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – Отнял у меня все, живу в каком-то углу, консьержкой подрабатываю…

– Какие же мужики гады! – с чувством закивала Соломатина. – Нет, но вы не переживайте, вы такая молодая еще, красивая…

– Соломатина! – выглянула в коридор медсестра. – Проходите к доктору.

Женщина, бросив вязанье на стул, убежала в кабинет.

Нина осталась сидеть в своем кресле, мучительно переживая счастье своей бывшей подруги. И свое собственное несчастье.

Как странно – чем дальше, тем больше она думала о Глебе. Перед глазами Нины все время стояло его лицо, как на той фотографии, которую сделала ее разлучница. Да, да, Нина почему-то вспоминала Глеба не таким, каким видела своего мужа в жизни, а таким, каким он был на том фото, сделанном в технике сепии.

Это было лицо мужчины ее мечты. И почему Нина это не поняла раньше…

Если бы время можно было повернуть вспять!

Она бы любила Глеба. Только его. Единственного.

* * *

Евгения заснула днем. С ней это в последнее время часто случалось.

…А когда открыла глаза, было уже начало шестого.

Евгения встала и, не зажигая свет, подошла к окну.

Сумерки, дождь. Бесконечный сентябрьский дождь.

И опять хотелось есть. Очень хотелось есть.

«Так я скоро в дверь не пролезу!» – уныло подумала она, мельком взглянув на свой силуэт, отражавшийся в зеркальной витрине шкафа. Это не она, это какой-то шарик на ножках.

Недавно в женской консультации сказали, что будет мальчик. Сын! Глеб тогда засмеялся: «А помнишь, Женя, ты в первую нашу встречу придумала историю о сыне Димке, которого ищешь? Ну вот, ты его нашла. Поздравляю. Димкой и назовем, да?»

Евгения осторожно подошла к соседней двери. Там был кабинет мужа. В самом начале их семейной жизни они договорились, что друг другу не мешают, когда работают.

Поэтому Евгению сейчас раздирали противоречивые желания – с одной стороны, ей очень хотелось зайти к мужу, прижаться к нему, обнять. Это ее всегда так успокаивало, приводило в такое блаженное, умиротворенное состояние…

С другой стороны, она понимала, что Глебу не стоит мешать.

«Нет, не буду заходить, – решила Евгения. – Лучше пойду на кухню и доем творожную запеканку. И бананы еще, кажется, должны остаться».

Но как хочется увидеть его лицо! Ведь невозможно насмотреться на своего любимого…

Евгения вполне могла сфотографировать мужа – в тот момент, когда он оборачивается к ней, смотрит на нее. Потому что именно в этот самый миг лицо Глеба отражало абсолютную, бесконечную любовь.

Конечно, Глеб всегда глядел на жену с приязнью, но были особые моменты, когда его любовь проявлялась в максимально концентрированном, жгучем виде… Например, когда он поворачивался к ней после долгого сидения за компьютером. Или когда просыпался.

Словом, для удачного фото необходимо было лишь поймать тот самый, первый взгляд после расставания, хоть и недолгого, символического… И – нажать на кнопку.

Получился бы отличный фотопортрет! Можно не беспокоить мужа лишний раз, а любоваться на его фото. Смотри – не хочу! Пожалуй, для такого дела можно было даже расчехлить любимую «лейку»… («Лейку» вернула год назад Ася, после похорон Толика. Оказывается, все это время старый фотоаппарат лежал в его квартире.)

Но с некоторых пор Евгения не делала портретов мужа. Был один – тот, давнишний, когда она сфотографировала Глеба на катере, и – все.

Больше – никаких портретов, решила Евгения. Конечно, приходилось фотографировать Глеба для домашнего альбома, где фиксировались всякие семейные торжества (без этого нельзя!), но вот профессиональных фотосъемок мужу Евгения поклялась не устраивать.

Потому что Глеб – в ее сердце. В реальной жизни. Живой и настоящий. Такой, какой он есть. И это лучше, чем даже самый распрекрасный снимок, сделанный самым совершенным фотоаппаратом.

– Женя, я тебя слышу! – весело закричал Глеб. – Ты встала?

– Да, – отозвалась Евгения, стоя за дверью.

– А чего не заходишь? Иди скорей ко мне, я соскучился.

Евгения открыла дверь.

Глеб, сидевший за компьютером, развернулся на стуле – навстречу Евгении. Протянул ей руки.

В этот миг, когда они еще только тянулись друг к другу, в этот последний миг перед объятием, его лицо выражало такую абсолютную, такую бесконечную любовь…

Примечания

1

Анфан терибль – Enfant terrible (фр.) – ужасный ребенок.

2

Немецкое проклятие.

3

Н. Заболоцкий. «Портрет».

4

«Гренада» – песня на стихи М. Светлова.

Content

Татьяна Тронина

Нежность августовской ночи

Эпилог Год спустя

Примечания