Византия и Московская Русь

Введение

Историки не раз описывали многочисленные культурные, политические, религиозные, экономические и географические факторы, которые позволили первоначально незначительному Московскому княжеству стать в XIV веке центром русского государства. Роль, которую играла в этом процессе умиравшая Византийская империя, может расцениваться как один из важнейших моментов влияния Византии на историю Европы, «Собирание русских земель» вокруг Москвы, соперничество между Москвой и Тверью, вмешательство Золотой Орды, войны с Литвой. — все эти аспекты возвышения Москвы подробно, а подчас блестяще описывались русскими историками. Однако почти все они ограничивались русским материалом и рассматривали эти факты исключительно как эпизоды истории русского народа. В настоящей книге сделана попытка расширить перспективу и рассмотреть зарождение Российской империи на более широком восточноевропейском фоне, учитывая, в частности, внешнеполитическую деятельность Византии и торговые интересы итальянских городов–республик Генуи и Венеции. Хотя практически все архивы имперской и патриаршей канцелярий Византии погибли — либо в 1204 году, когда город был захвачен крестоносцами, либо в 1453–ем, когда его взяли турки, — в двух рукописях, хранящихся в Вене, содержится два тома официальных документов патриархата, включающих постановления патриархов (и отчасти императоров) за период с 1315 по 1402 год. Изучая эти документы в свете современной им политической и культурной истории Византии, сопоставляя их со свидетельствами других византийских, южнославянских и русских источников, мы обнаруживаем усиленную административную активность в областях, непосредственно входивших в церковную юрисдикцию византийского патриархата, и, в частности, на территориях бывшей Киевской Руси, к тому времени политически разделенных между Польшей, великим княжеством Литовским и Монгольской империей. Эта активность касалась не только церковного устройства, но и чисто политических разногласий, непосредственно затрагивавших личность и полномочия «митрополита Киевского и всея Руси», которого назначала Византия и который с 1308 года имел постоянную резиденцию в Москве.

Документы венских рукописей, опубликованные еще в 1860 году, были, конечно, давно известны специалистам. Тем не менее, влияние византийской дипломатии на Руси недооценивали по–прежнему, главным образом потому, что старались не замечать реальности, по выражению Д. Оболенского, «византийского содружества» (The Byzantine Commonwealth), то есть сверхнационального единства христианских народов, которое символически возглавлялось императором и «вселенским патриархом» Константинополя. Мы попытаемся показать, что исследователи Византии, южных славян и Руси не только могут, но и должны рассматривать главные события восточноевропейской истории XIV века как политически и идеологически связанные. Византия действительно играла в рамках «содружества» роль мирового центра, аналогичную роли Рима на латинском западе. Но в то время, как бесчисленные папские послания и другие документы римской курии сохранились до наших дней, катастрофическая гибель Византии затруднила исследование ее прошлого. Историческая роль Византии была значительно затемнена не только из–за хорошо известной антивизантийской настроенности западных историков, но и из–за недостаточности объективных свидетельств. Следует исправить положение по крайней мере в тех вопросах, где свидетельства имеются: о прямой канонической власти византийского патриархата над русской церковью и о продолжительном духовном влиянии Византии на славянские страны. И то и другое в XIV веке парадоксальным образом усилилось, несмотря на крайнюю политическую слабость империи. Прилив новых сил в византийской церкви, передавшийся другим центрам «византийского содружества», был связан с монашеским возрождением.

География и экономика сделали неизбежными контакты между русскими и византийцами с самого зарождения русского государства, с момента возникновения национальной общности, называвшейся «Русью». Торговый путь «из варяг в греки», связывавший Балтийское и Черное море, в IX веке стал экономической, политической и военной базой государства, управлявшегося династией варяжского или, что то же, скандинавского происхождения. Его держали под своим контролем русские крепости Новгород и Киев. Значение пути «из варяг в греки» — и, соответственно, экономическое процветание Киевской Руси — было связано с арабским господством на Средиземном море: северный путь стал одним из главных путей, связывавших Византию с Западной Европой.

Во время прославленной Македонской династии (867–1056 гг.) Византия успешно отразила нападения арабов и болгар, преодолела внутренний иконоборческий кризис и вступила в период консолидации и небывалой экспансии. На Среднем Востоке, Балканах и в Италии эта экспансия приняла форму прямого военного захвата бывших территорий Римской империи. В Центральную Европу и на Русь византийская культура проникала как орудие христианской проповеди. В 867 году патриарх Фотий объявил миру, что «русы», которые еще недавно осаждали Константинополь, приняли православного епископа. В течение последующего столетия Русь оставалась для Византии главным источником важнейших товаров — мехов, воска, меда, рабов — и, соответственно, предметом постоянного дипломатического внимания, хорошо описанного императором Константином VII Багрянородным в его сочинении «Об управлении империей» (De administrando imperio). Однако мирной дипломатии было недостаточно, чтобы торговый путь оставался открытым и чтобы не прекращалось поступление сырья: русские часто силой навязывали свои условия, а по временам угрожали Константинополю войной. Поход Святослава мог быть отражен только в результате длительной и кровопролитной военной кампании императора Иоанна Цимисхия (969–976 гг.). Но Константинополь был для русских не только объектом военного шантажа и экономических вожделений. В X веке он достиг вершины культурного и политического развития. «Новый Рим» на Босфоре стал неоспоримым центром цивилизованного христианского мира. Население города приближалось к миллиону; императорские дворцы, ипподром, «великая церковь» Святой Софии, долго остававшаяся самым большим и великолепным храмом раннего средневековья, — всем этим Византия производила на славянских «варваров» впечатление, которого не мог внушить ни один христианский город запада. Поэтому союз со славянами империя закрепляла не только силой оружия, но и убеждая их признать превосходство христианской культуры. Княгиня Ольга, мать Святослава, приняла христианство. Во время посещения Константинополя она была с почетом принята императором Константином VII (957 г.). Примеру Ольги последовал ее внук Владимир, сын Святослава: он не только сам крестился, но сделал христианство государственной религией Руси. Успешное вмешательство в гражданскую войну в Византии позволило ему стать зятем одного из прославленных императоров Македонской династии — самого Василия II. В 989 г. Владимир женился на его сестре. В это время уже существовали переводы Писания и византийской литургии на славянский язык: русским не надо было преодолевать языковой барьер, чтобы усвоить новую религию. Русским не грозила и та опасность политического господства Византии, которой подвергались в XI и XII веках южные славяне: отдаленность делала Русь недосягаемой для византийского завоевания. Русь приняла византийское христианство по своей воле и всегда расценивала этот факт как результат свободного выбора. В «Повести временных лет», составленной в Киеве в XI веке и вошедшей во все последующие летописные своды, поколения русских читали рассказ послов князя Владимира об их впечатлении от богослужения в Святой Софии: «Они привели нас туда, где служат Богу своему, и мы не знали, на небе ли были или на земле: ибо нет на земле красоты такой, и не знаем, как ее описать, только знаем, что там Бог с людьми пребывает». [1] Этот знаменитый эпизод иллюстрирует универсальную силу и миссионерское воздействие византийского христианства. После мусульманского завоевания Среднего Востока, с его древнейшими христианскими негреческими общинами, можно было ожидать, что византийская церковь, ограниченная греко–язычными областями, оставшимися во владении империи, станет чисто национальной церковью, как это произошло, к примеру, с армянской церковью, навсегда замкнувшейся в пределах армянской культуры. Но миссионерство IX и X веков, распространившее влияние византийского христианства не только на Балканы, но и на всю Восточную Европу до Северного Ледовитого океана, сохранило вселенское или «кафолическое» призвание Православной Церкви, так же, как и мировое значение византийской христианской культуры.

В глазах византийцев, Русь, приняв крещение, становилась частью империи. В определенном смысле русские действительно признали принцип главенства императора над всем христианским миром. Однако византийцы и славянские неофиты не всегда одинаково понимали практические следствия их обшей принадлежности к вселенскому христианству. По сравнению с другими православными славянами — болгарами и сербами, — русские были более преданы Византии. До разрыва, последовавшего за Флорентийским собором (1438 г.), они, как правило, питали чувство почтения к Константинополю и Константинопольскому патриархату, признавая в нем источник своей религиозной веры и центр более высокой культуры. Это уважение умерялось только эпизодическими замечаниями о греческом «лукавстве», которые встречаются в летописях. В правление Владимира и Ярослава Киев очень быстро принял Византию за образец своего собственного культурного развития. Кафедральный собор был посвящен Святой Софии — Премудрости Божией, и его украсили мозаиками лучшие византийские мастера (1037–1046 гг.). Печерский монастырь в Киеве принял устав константинопольского Студийского монастыря. Те произведения византийской юридической, исторической и богословской литературы, которые не были переведены в Болгарии, переводились на Руси. Культурная и религиозная зависимость от Константинополя, подразумевавшая признание византийского императора главой христианского «населенного мира» (oikoumene), не предотвращала в этот ранний период военных стычек с Византией. В 1043 году, когда греческие мозаисты и иконописцы украшали Св. Софию в Киеве, русские корабли осаждали Константинополь, как в те давние времена, когда Русью правили языческие варяжские князья. Война началась, по–видимому, из–за торговых интересов. Русские были разбиты греками и отступили, а столкновение закончилось тем, что младший сын Ярослава женился на византийской принцессе, возможно, дочери Константина IX Мономаха (1046 г.). Их сын Владимир, прозванный Мономахом, впоследствии сыграл выдающуюся роль, так что имя его стало символом имперской традиции, унаследованной русскими от Византии.

Потом русские не предпринимали больше прямых атак на Константинополь. Возможно, потому, что после смерти Ярослава (1054 год) Киевская Русь утратила политическое единство. Страна все глубже погружалась в состояние феодальной раздробленности, разделяясь на независимые княжества (уделы), только номинально подчинявшиеся «великому князю» Киевскому. Спорадические союзы между князьями сменялись междоусобицами. Сношения с Константинополем были значительно затруднены после того, как в XII веке новые кочевые племена — куманы или половцы — вторглись в южнославянские степи и блокировали черноморскую торговлю. В когда–то единой Руси Владимира и Ярослава выделилось три независимых политических центра: великое княжество Киевское (постепенно терявшее свой старинный престиж), северо–восточное Суздальское княжество и юго–западное Галицкое. Стоит отметить, что в 1140–х — 1150–х годах, в правление византийского императора Мануила I Комнина, и Киев, и Галич колебались в своей преданности Византии и несколько раз заключали союз с Венгрией — тогда упорным врагом Константинополя. Византийские историки отмечали, что северо–восточная Русь во время этих событий осталась верна византийскому императору, что могло быть предвосхищением взаимопонимания и поддержки, которые существовали и позднее, в XIV веке, между империей и великим князем.

Со временем умелая политика Мануила I и чувство принадлежности к единому христианскому «содружеству» возобладали как в Киеве, так и в Галиче, но ни византийцы, ни русские не могли предвидеть грядущих катастроф, которые в XIII веке разрушили основы византийской «ойкумены». Мы вернемся к последствиям этих трагических событий: захвату Константинополя крестоносцами в 1204 году и завоеванию Руси татарами, которое, начавшись в 1223 году, практически завершилось в 1240 году с падением Киева. Могло казаться, что византийский православный мир окончательно рухнул, тем более, что независимые Болгария и Сербия — по крайней мере до 1220 года — не совсем пренебрегали возможностью объединиться с торжествующим западным папством. Эти события XIII века стоит описать, чтобы показать исключительную крепость культурной и политической солидарности православного востока, которая пережила все катаклизмы и встретила события XIV века не без новых духовных сил. В 1261 году Михаил VIII Палеолог положил конец существованию Латинской империи в Константинополе, но не смог вполне восстановить былую власть императоров Восточной Римской империи. Его преемники на константинопольском престоле были заняты не экспансией, а выживанием. Да и выживание было возможно только благодаря хитрой дипломатии, а иногда и простым историческим случайностям, пока, наконец, в 1453 году не наступила гибель.

В славянских странах вообще и в России в частности Византийская империя все–таки сохранила престиж и влияние, хотя от славного прошлого осталась только тень, а территория постепенно сокращалась до границ Константинополя и его окрестностей. В XIV веке бывшее Киевское государство разделилось между Рюриковичами, которые вынуждены были платить дань всесильным иноземным суверенам: ханам Золотой Орды, великому князю Литовскому, а в Галиче (после 1340 года) — польскому королю.

Главными объектами нашего исследования будут: постепенное возвышение Московского княжества, которые из незначительного татарского данника постепенно превратилось в потенциальную ведущую силу «византийского содружества»; роль Византии в этом возвышении, проявившаяся, в частности, в деятельности назначаемого в Византии митрополита Киевского и всея Руси, возглавлявшего единственную административную структуру, охватывавшую всю Русь; проблема разнородности политического и культурного развития северо–восточной Руси и южных и западных областей бывшего Киевского государства, что со временем привело к разделению Руси на Великороссию, Украину и Белорусскию; распространение византийского культурного и религиозного влияния, связанное с монашеским (или «исихастским») возрождением в Византии, которое стремилось преодолеть местные национальные и политические разделения; сущность религиозного «ревнительства», зародившегося в Византии и южнославянских странах и оказавшего решающее влияние на культуру, литературу и искусство стран «византийского содружества», и его отношение к другим культурным влияниям; вопрос о том, отвечала ли позднейшая Московская империя чаяниям религиозных и интеллектуальных вождей XIV века или ее идеология существенно отдалилась от византийского идеала.

Мы надеемся, что комплексное рассмотрение всех этих аспектов даст более отчетливую картину истории Восточной Европы конца средних веков и поможет лучше понять ту область мира, влияние которой на историю человечества есть факт не только прошлого, но и настоящего.

Глава I: Византийская культура на Руси

С тех пор, как посольство народа, называвшегося «Русь» [2], было впервые принято в Константинополе, византийское правительство оказывало большое внимание деятельности этих северных «варваров» и их сношениям с империей. Причины были очевидны: русы держали в своих руках торговый путь между Балтийским и Черным морями; в силу географических условий, русы были естественными противниками азиатских кочевников, которые постоянно угрожали Восточно–европейской равнине, и при случае могли быть полезными союзниками Византии. Хотя точное происхождение слова «Русь» неясно, оно, несмоненно, связано с названием варяжских военных кланов, которые управляли славянскими племенами Восточной Европы и перенесли хорошо известную стратегию норманнских набегов в район Черного моря, осаждая даже столицу империи [3].

Греческое слово «росс», которое появляется в византийских источниках очень рано, связано со славянским «Русь». Это слово обозначало не страну, а народ. На славянском языке территория, населявшаяся «Русью», первоначально называла сь «Русская земля». С X века византийские источники говорят о стране «россов», имея в виду земли от

Карпат до Ростова и Суздаля. Сама обширность страны россов отражена в текстах, которые упоминают о «великой России». [4] Таким образом, Россия — это обычное византийское название «земли Русской». Однако в самой России до XIV века употреблялись только названия «Русь» и «Русская земля». Греческая форма, «Россия», и ее латинский эквивалент, «Русия», были приняты в XV веке, как в Москве, так и в Галицко–Волынской земле для обозначения всей территории древней страны русов. [5] Древнее слово «Русь» стало популярным только в XIX веке, с появлением романтических и славянофильских течений, и относилось в это время не столько к народу, сколько к стране в целом.

Когда христианство стало государственной религией Киевской Руси (988 г.), влияние Византии превратилось в главный фактор развития русской культуры. Размеры и характер этого влияния следует оценивать в свете трех элементов, которые определяли жизнь византийского общества: римской политической традиции, греческого литературного наследия и православной христианской веры. «Без этих трех элементов невозможно понять Византию», — писал Г. А. Острогорский. [6]

Конечно, эти три важнейших компонента византийской культуры нельзя было просто «экспортировать». На русской почве они получали иной удельный вес и должны были соперничать с другими влияниями, определявшимися либо местными условиями, либо контактами с другими странами. В любом случае, политические, экономические и военные отношения с Русью, существовавшие до 988 года и столь ярко описанные императором Константином Багрянородным, получили совершенно новый смысл после того, как Русь приняла от Византии ее веру, церковную иерархию, искусство, политическую идеологию и, в переводах, ее литературу.

1. Римская политическая традиция

Идеал и цель, т. е. мысль о создании мировой империи, которая преодолеет беспорядочное противоборство народов и водворит вселенский мир, Византия получила в наследство от древнего Рима. Эта идея «pax romana» смешалась с христианскими чаяниями вселенского Царства Христова. Византийцы, конечно, умели провести необходимое богословское различие: даже христианизированная Римская империя не была еще Царством Божиим. Однако христианский император в определенном смысле предварял Царствие Христа и даже становился как бы наместником Его в управлении настоящим, непреображенным еще, грешным и несовершенным миром; опыт истинного Царства давала евхаристия, церковь, управляемая духовной иерархией. Император же прежде всего обязан был охранять и укреплять ее, ибо только церковь обеспечивала законность имперских притязаний и только через нее император мог осуществить свою функцию распространителя апостольской веры и охранителя христианской истины в жизни общества. Византийская теория об отношениях церкви и государства не могла быть выражена на чисто юридическом языке и свое совершеннейшее воплощение нашла в идеальной концепции «симфонии», созданной императором Юстинианом. Официальные и юридические тексты изобилуют ссылками на идеально–универсальную власть императора и соответствующее ей столь же универсальное распространение церкви.

Символически было очень важно, что в церковном богослужении власть императора «Нового Рима» провозглашалась исключительной. Так, в знаменитой рождественской стихире провиденциальное значение вселенского «pax romana» признавали не только византийцы, но и все славяне:

Августу единоначальствующу на земли, многоначалие человеков преста: и Тебе вочеловечшуся от Чистыя, многобожие идолов упразднися, под единем царством мирским гради быша, и во едино владычество Божества языцы вероваша. Написашася людие повелением кесаревым, написахомся вернии именем Божества Тебе вочеловечшагося Бога нашего. Велия Твоя милость, Господи, слава Тебе. [7]

Недаром имя византийского императора поминалось в церковном богослужении как в Византии, так и в Киевской Руси. В 1397 году патриарх Антоний писал великому князю Московскому Василию: «Невозможно христианам иметь церковь и не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе, и невозможно отделить их друг от друга». [8]

Поэтому нет ничего странного в том, что патриарх Фотий говорит о русских как о «подданных» империи. [9] Даже мусульманским источникам не чуждо представление, что константинопольский император является властителем многих народов, в том числе македонян, греков, болгар, влахов, аланов, русских, иберийцев (т. е. грузин), турок (т. е. венгров). [10]

Эти тексты иногда понимались с позиций западных политических представлений об отношениях сюзерена и вассалов, [11] а те исторические школы, для которых политической реальностью является лишь национальное государство, часто их просто игнорировали. В обоих случаях от исследователя ускользала идея «византийского содружества», возглавляемого императором, а славянские православные народы не отрицали существования «содружества» никогда, даже при том, что подчас болгары или сербы пытались утвердить свою самостоятельность.

Римская (и византийская) политическая идеология в своем первоначальном виде была законченно «имперской»: она подразумевала прямое управление императором всеми своими подданными. Когда Юстиниан отвоевывал Италию или Василий II громил Болгарскую империю и восстанавливал старые римские укрепления на Дунае, они тем самым утверждали имперскую традицию, благо у них были средства для прямого и последовательного навязывания своей власти. Однако, по мере убыли военной мощи империи, такой подход становился все менее реалистическим. Именно тогда союз римского универсализма и универсализма христианской церкви указал на альтернативное решение, которое уже практически осуществлялось в течение V и VI веков в отношениях правителей Константинополя и варварских княжеств Запада. Последние, принимая христианство, признавали, хотя бы номинально, абсолютное главенство императора, с удовольствием получали от него придворные титулы, устраивали свой собственный двор по константинопольскому образцу и подражали художественным вкусам столицы (например, королевство Теодориха в Италии). Это означало не прямую зависимость, а только признание принципа единой и всемирной христианской империи. Практическое значение он получал главным образом в деятельности церкви: римские папы, верные имперской идеологии (вне зависимости от эпизодических столкновений с императорами, особенно с теми, которые впадали в ересь), действовали на западе как представители империи и стояли на страже единства «ойкумены». Многочисленные примеры мы находим в посланиях папы Григория III (590–604 гг.). Папа верен империи, не одобряя при этом конкретных проявлений императорской политики. Так, в письме константинопольскому двору о декрете императора Маврикия, запрещавшем государственным чиновникам постригаться в монахи, он заявляет: «Повинуясь вашим повелениям, я позаботился, чтобы этот закон стал известен во многих странах. Этим посланием я также извещаю моих высокочтимейших государей, что упомянутый закон безусловно не соответствует воле Божией. Тем самым, я выполнил свой долг в обоих отношениях. Повиновался императору и, тем не менее, не скрыл того, что должен был сказать по правде Божьей». [12]

История отношений Византии и западных германских княжеств в эпоху раннего средневековья (отношения эти были резко нарушены императорской коронацией Карла Великого в 800 году) дает почти точный образец связей, объединявших «византийское содружество» в Восточной Европе после обращения славянских народов в христианство. На примере Болгарии мы видим, что драматические события, происшедшие между 865 и 1015 годами, следует понимать в свете той идеологической концепции, с главными чертами которой мы только что познакомились. Царь Борис принял крещение в 865 году и стал крестником императора Михаила III, тем самым признав идеальную систему всемирной империи. Его сын Симеон и западно–болгарский царь Самуил воевали с Византией не ради уничтожения империи, а для того, чтобы самим ее возглавить, как то сделали Каролинги. [13] В X веке византийские императоры смогли оружием предотвратить узурпацию престола болгарами и на время восстановить на Балканах традиционные формы римского военного и административного господства. Только недостаток военной силы, а не идеологические соображения удержали их от такого же обращения с западными каролингскими узурпаторами. Те же военные и географические факторы заставили их установить дипломатические отношения с Западной империей (осложненные религиозным конфликтом с папством, попавшим под германскую опеку), но Византия так никогда и не признала западных имперских притязаний.

Русь географически была недоступна для военного захвата, и ее территория никогда не была частью Римской империи. То, что Русь приняла политическое мировоззрение Византии и культурное первенство Константинополя, было величайшим духовным завоеванием Византии. Это тем более необычно, что процесс этот никогда не был связан с политической зависимостью и, таким образом, осуществлялся почти исключительно церковью. Конечно, некоторые советские историки не торопятся признать историческое значение церкви в России. [14] Они указывают на военные, экономические и политические связи обеих стран и всячески подчеркивают их значение. Неоспоримо, однако, что именно митрополит Киевский, единственный представитель Византийской империи на Руси, обладавший реальной властью, притом, весьма значительной, возглавлял ту единственную административную систему, которая зависела от Византии и в период с 989 по 1448 год охватывала всю территорию Руси. Понятно, что культурные, религиозные и политические последствия этого факта очень значительны.

Византийская политическая идеология, которую церковь насаждала на Руси с неменьшим рвением, нежели в «варварской» Западной Европе, не вызвала здесь никаких попыток узурпировать империю, как это произошло на западе с Карлом Великим, на Балканах с Симеоном и Самуилом Болгарскими, а позднее в Сербии со Стефаном Душаном. Если князь Владимир и в самом деле именовался «Basileuz», как об этом сообщает один поздний источник, то не потому, что ему хоть в какой–то степени была передана императорская власть («translatio imperil»), а вследствие подчинения шурину, законному императору Василию II. [15] Возможно, что его сын Ярослав надеялся повторить болгарскую попытку захвата империи. В 1037 году он выстроил в Киеве собор, посвященный Святой Софии, — очевидное подражание «великой церкви» в Константинополе, и в то же время болгарской Святой Софии в Охриде. После этого он начал войну с Византией (1043 г.) и сделал русского монаха Иллариона митрополитом Киевским (1051 г.). Однако эти события не привели к установлению в Киеве императорского престола. Ярослав предпочел использовать преимущества полноправного членства во всеевропейской семье христианских правителей, выдавая своих дочерей за королей и князей Норвегии, Франции, Венгрии, Польши и Германии. [16] После его смерти Киевская Русь разделилась на уделы, и это на века отдалило возникновение централизованного государства с имперскими притязаниями.

Такой политический феномен, как удельная система Киевской Руси, ярко контрастирует с византийской традицией и с устройством Болгарии, потому что и «протоболгарское», и византийское царства строились по образцу единой монархии. Между тем, на Руси, после относительно короткого исторического периода, когда власть была сосредоточена в руках великого князя Киевского Владимира (ум. в 1015 г.) и его второго сына Ярослава (1036–1054 гг.), византийская имперская традиция так и не стала активной политической идеологией. Если идея главенства константинопольского императора над всем христианским миром и была неотъемлемой частью русского мировоззрения и провозглашалась в церковных песнопениях и переводных греческих юридических сочинениях, то сама Русь была разделена Ярославом на уделы между его пятью сыновьями. [17] В идеале удельные князья должны были сохранять единство, признавая старшинство «великого князя» Киевского. Однако вскоре Русь стала раздираться непрестанной борьбой за власть, хотя на Любечском съезде (1097 г.) был утвержден принцип наследования от отца к сыну. Историки спорят о происхождении удельной системы на Руси. Ей можно подыскать некоторые параллели, но только не в Византии. [18]

В любом случае, столь радикальное отличие внутреннего политического устройства не давало, конечно, Руси возможности оспаривать имперские права Византии. В то же время оно способствовало укреплению идеального, почти мистического отношения к идее «византийского содружества»: для русских константинопольский император был символом мирового христианского единства, хотя реальной власти над ними он не имел.

Политическая раздробленность и географические условия делали Русь добычей азиатских кочевников — печенегов и куманов, и в эпоху Киевской Руси это понижало экономическое благосостояние, покоившееся на относительной безопасности торгового пути «из варяг в греки». [19] Ослабев уже в XII веке, экономические связи между Русью и Византией претерпели еще большие изменения после того, как крестоносцы захватили Константинополь (1204 г.), а Русь вошла в состав Монгольской империи (1237–1241).

По мере увеличения числа и уменьшения размеров русских княжеств, они, в соответствии с географическими и экономическими условиями, начинали тяготеть к образованию объединений и союзов. Великое княжество Киевское постепенно теряло былую силу. После смерти Владимира Мономаха (1113–1125 гг.), внука Ярослава, и, через мать, возможно, внука византийского императора Константина IX Мономаха, новые центры затмили старую столицу. В 1169 году Ростово–Суздальский князь Андрей Боголюбский захватил Киев, присвоил титул великого князя и перенес свою столицу во Владимир. Это был район недавно заселенный и, по удаленности, обычно не подвергавшийся набегам кочевников. В результате юго–западные княжества, в частности, Галич и Волынь, отделились от великого князя и стали жить самостоятельно, независимо определяя свои отношения с соседними Польшей и Венгрией, не заботясь об интересах остальной Руси. Наконец, богатейший торговый город Новгород, экономически связанный с Балтикой и эксплуатировавший богатства северных лесов, только номинально зависел от великого княжества Владимирского, следуя своей собственной политической традиции и внешней политике.

Однако в течение XII века, несмотря на непрекращающуюся борьбу, между княжествами сохранялось культурное единство. При отсутствии неоспоримого политического центра, единство нации в значительной степени поддерживалось благодаря церкви. Национальное единство Руси фактически было неотделимо от приобщения к христианскому универсализму, представителем которого был назначавшийся в Византии митрополит. [20]

2. Переводы с греческого

Для Византии греческий язык был языком ее культуры, и славянские тексты неизменно называют ее страной «греков», но при этом империя не была национальным государством в современном смысле слова. Лица негреческого происхождения, если только они усваивали имперскую «систему» и идеологию, легко могли подниматься по ступеням государственной и церковной иерархии. «Если бы императоры не умели возвысить и привязать к себе одаренных армян, славян и других чужестранцев, Византийская империя, следующая чисто националистической греческой политике, потерпела бы крах намного раньше, чем в середине XV столетия, и не под ударами турок, а своих собственных подданных, особенно славян и армян». [21]

Если византийцы умели поддерживать разумный культурный плюрализм в границах империи, то в рамках более широкого «содружества» они были просто вынуждены проявлять терпимость. Таким образом, традиции культурного плюрализма — по преимуществу римского происхождения — вновь послужили целям всемирной христианской миссии. В X веке, когда Русь приняла византийское христианство, на славянский язык уже были переведены многочисленные библейские, литургические, богословские и исторические тексты. Эти переводы были сделаны Кириллом и Мефодием в Моравии, либо позднее в Болгарии. Русская «Начальная летопись» повествует о культурных связях Руси и Болгарии, о миссии Кирилла и Мефодия. В тексте этой летописи, который воспроизводится во всех последующих сводах, есть рассказ об обращении в христианство Болгарии и Моравии, причем упоминается, что греческие миссионеры употребляли тот же самый язык, «яже грамота есть в Руси и в Болгарех Дунайских». [22] Мы знаем также, что новые переводы с греческого попадали в Киев и там переписывались. [23] Трудно определить, какие переводы были сделаны за границей, а какие — на Руси. В любом случае, не может быть сомнения, что в первую очередь удовлетворялись потребности церкви: уже в X–XI веках имелись переводы всего Нового Завета, тех частей Ветхого Завета, которые имели литургическое употребление (в частности, псалмов), литургических текстов и чинопоследований таинств, а также огромного количества византийских гимнов. [24] Кроме этих книг, необходимых для ежедневного богослужения, были переведены многие житийные сочинения, читавшиеся в монастырях, монастырские уставы и некоторые тексты энциклопедического характера, такие, как хроники, «Христианская топография» Косьмы Индикоплова, «Физиолог». [25]

Не меньшее значение имеют переводы юридических сочинений, сделанные в Болгарии. «Эклога» императоров Исаврийской династии использовалась славянами под названием «Закон судный людям». В Болгарии и Сербии были переведены на славянский язык и другие сочинения по церковному и гражданскому праву, в том числе подлинный текст Эклоги, «Прохейрон», «Номос георгикос» и два главных варианта Номоканона (византийский кодекс гражданских и церковных законов). [26]

В 1274 году митрополит Кирилл ввел на Руси Кормчую книгу — славянский перевод Номоканона, сделанный св. Саввой Сербским. [27] Однако именно в области юридических и исторических сочинений русские выказали наибольшую независимость от византийских наставников. И «Русская Правда», и так называемый «Устав князя Владимира» — это оригинальные узаконения, хотя в них и видно знакомство с византийской юридической традицией. Такая независимость, впрочем, может быть истолкована в том смысле, что византийские законы принимались без изменений и только дополнялись установлениями, имевшими местное значение. Еще более впечатляют оригинальность и богатство русских летописей. Составители, используя греческие образцы, создали самостоятельную, исключительно красочную и исторически информативную картину русской истории. Их произведения несравненно выше историографических сочинений других славянских народов. Русские были слишком отдалены от Константинополя географически, их земли никогда не были административной частью империи, и они не могли удовлетвориться переводной византийской историографией. Отразившееся в летописях национальное самосознание, ощущение целостности Руси не зависело от Византии. Впрочем, летописи составлялись служителями церкви, и в них никогда не упускается из виду православная византийская ойкумена, в которую Русь входит как составная часть.

Византийское искусство стало широко проникать на Русь сразу же после 988 года. Греческие мастера строили и украшали церкви, воздвигнутые в Киеве Владимиром и Ярославом. В соборе Святой Софии в Киеве до сих пор сохранились прекрасные образцы византийского мозаичного искусства XI века. Руси понадобилось целое столетие, чтобы в русле византийской традиции выработать новый стиль в живописи и архитектуре.

Великие памятники Новгорода и северо–восточных княжеств показывают, как шел этот процесс, приобретший новую силу в XIV веке.

Но влияние греческой византийской цивилизации не ограничивалось переводами и заимствованиями традиций искусства. Немало греков перебиралось на Русь и занимало там заметное положение. Особенно это касается церкви: из двадцати трех митрополитов, которые упоминаются в летописях домонгольской эпохи, семнадцать были греками и только два — русскими (национальность четверых неизвестна). Хотя большинство епископов избиралось из среды местного духовенства, некоторые были, несомненно, греками. Источники говорят о наличии греческих учителей и книг во многих областях Руси. [28]

Административный контроль греков над русской церковью в значительной степени объясняет буквальное тождество русских и византийских литургических текстов и обрядов; в этом кроется одна, по крайней мере, причина проявления большей инициативы и самостоятельности русских в сфере светской (например, юридической) культуры, нежели церковной. Даже после обретения церковной независимости, консервативный инстинкт преданности «греческим книгам» определял строй русской церковной культуры.

Стремление к подражанию греческим образцам появляется фактически с первых шагов русской письменности. Даже те двое русских, которые содействием киевских князей стали первыми русскими митрополитами, вопреки обычной процедуре назначения из Константинополя, — Илларион (1151 г.) и Климент (1147–1155 гг.) — были воплощением византийских традиций в богословии, экзегетике и риторике. Способность их занять митрополичью кафедру оценивалась, конечно, в соответствии с византийскими идеалами; русские кандидаты не должны были уступать своим греческим предшественникам. То же можно сказать и о св. Кирилле Туровском (середина XII века), авторе первого на Руси сборника экзегетических проповедей. [29]

Точно так же, великий князь Владимирский Андрей Боголюбский (1157–1174 гг.), утверждая свои преимущества над другими князьями и церковную независимость великого княжества Владимирского от Киевской митрополии, обращался к византийским обрядовым и агиографическим традициям (икона Владимирской Богоматери, праздник Покрова) и подчеркивал греческое происхождение местного святого Леонтия Ростовского. [30]

Тем самым он хотел возвысить значение своей столицы. [31] Даже в тех редких случаях, когда они противились церковному и имперскому контролю Византии, русские, как и болгары в X веке, обращались к культурным и религиозным понятиям самих византийцев, популяризируя тем самым греческие сочинения в славянском переводе.

Конечно, вслед за церковными иерархами и чиновниками на Русь потянулись греческие дипломаты, купцы, ремесленники и иконописцы. В то же время, русские служили в византийской армии. Русские князья бывали в Константинополе и иногда женились на греческих аристократках. Одна из частей города стала обычным местом пристанища приезжих русских. Русские монахи селились на Афоне и в других монастырях Среднего Востока; через Константинополь тек постоянный поток русских паломников в Святую Землю. [32]

Было ли знание греческого языка широко распространено на Руси? Вряд ли. Дошедшие до нас (и мало еще изученные) греческо–русские словари показывают, как нам кажется, не только похвальные усилия нескольких вдумчивых учеников, но и их разочарование от встреченных трудностей. [33] Изучение греческого языка, возможно, сосредотачивалось в немногих городах, таких, как Владимир, где находилась библиотека великого князя, в которой были и греческие книги, [34] или Ростов, куда обычно назначался епископ из греков и где греческий язык употреблялся в качестве богослужебного наравне со славянским. [35] Греки, жившие в России, не пользовались особой популярностью у населения. Летописи часто упрекают их в лукавстве, [36] но в целом признают за ними «мудрость» и «хитрость» — признаки более развитой культурно цивилизации. Несколько греческих епископов и монахов вошли в русские святцы. Так что узы, связывавшие Русь и Византию и основанные на общности веры и традиций римо–византийского универсализма, не могли распасться из–за разницы темпераментов, национальных особенностей или даже политических несогласий.

Могут, однако, сказать: именно потому, что византийская культура пришла на Русь «в переводе», эллинизм в его интеллектуальном и творческом измерении так и не привился на Руси. Византия была преемницей античной греческой философии. До самого падения империи византийские мыслители умели ценить и не переставали толковать полученное наследие. Однако культивация мирской культуры античности встречала сопротивление церкви и, в частности, монашества, то есть тех элементов византийского общества, которые непосредственно занимались распространением византийской культуры среди славян. Святые Мефодий и Кирилл (последний также известен под своим мирским именем Константина Философа и был вполне искушен в светской культуре), может быть, не видели ничего дурного в переводе древнегреческих авторов на славянский язык, будь у них на то время; но они, конечно, не считали это делом первостепенной важности. Их преемники из числа греков и славян, распространявшие христианство в славянских странах, не считали необходимым или разумным приобщать славян к чему–либо, кроме самого вероучения, Писания и богослужения. Как правильно подчеркивает Г. П. Федотов, между евангелизацией западных германских варваров и крещением славян существует огромная разница: восточные «варвары» получили христианство на своем родном языке, в то время как их западные братья должны были учить латынь, чтобы обрести спасительное знание веры. Быстро и успешно «натурализовавшееся» в славянских землях христианство никогда не становилось там орудием светского познания, в то время как на западе христианская образованность — хотя и доступная лишь немногим, монополизированная знающим латынь духовенством — открывала доступ к латинской поэзии и риторике. [37]

Византия в принципе избегала эллинизирования прозелитов. Она не заставляла их учить чужой язык. [38] Этот благородный подход, который можно назвать «кирилло–мефодиевским», существенно влиял на то, как в славянских странах, и особенно на Руси, воспринималось и понималось христианское учение, доступное в основном в переводах, а не в греческом оригинале. Как мы видели выше, после крещения Русь вошла в политическую и церковную структуру, основанную на христианском и римском универсализме. Но в культурном отношении ее приобщение к византийской цивилизации было ограничено языковым барьером, так что творческое развитие в этой области в значительной степени могло опереться только на собственные таланты, способные использовать местные ресурсы. Такие таланты явились довольно рано (например, Илларион Киевский), но независимое творчество в сугубо интеллектуальных областях началось лишь через несколько веков. Даже в XIV веке, когда количество переводов с греческого резко возросло и русские стали достойными учениками Византии в религиозном искусстве, православной мистике, агиографии, в сферах личной и социальной этики, спекулятивные богословские и философские достижения византийского христианского эллинизма воспринимались ими очень пассивно и в незначительном объеме.

3. Православная вера

Проникновение православного христианства из Византии на Русь никогда еще не исследовалось с учетом всех многообразных сторон этого явления. Помимо классических историй России и русской церкви (Макария, Голубинского, Карташева), чисто религиозной стороне этой проблемы посвящены два капитальных труда: «Пути русского богословия» Г. Флоровского (Париж, 1937) и «Русское религиозное мышление» Г. П. Федотова (The Russian Religions Mind, Cambridge Mass., 1946–1966). Оба автора указывают на контраст между Византией и Русью, но подходят к вопросу совершенно противоположным образом. Флоровский пишет о богословии и богословах. Лишь немногие из русских религиозных писателей, сочинения которых с большой эрудицией разбирает автор, достигают интеллектуального уровня патристики, принятого им за образец. Фактически книга Флоровского написана, чтобы показать, что в России до XIX века вообще не было богословов и что средневековая русская религиозная литература в лучшем случае была бледным подражанием византийским образцам, а в худшем — некритическим копированием еретических западных. Автор избегает обсуждения других форм религиозного опыта, кроме чистого богословия, например, искусства, литургии и мистики. Федотов, напротив, мало говорит о доктринах и догматах. Он считает, что византийское христианство было «монофизитским» (т. е. забыло о человеческой природе Христа), «эллинизированным» («Евангелие стало книгой мистерий, … источником богословских спекуляций») и «ориентализированным» (утвеждающим «рабскую этику в ущерб христианской человечности»); более правильное, «христианское» восприятие Христа — в Его страданиях, в умалении до человеческого образа («кенозисе») — он видит в «русском» православии.

Нам кажется, что решить эту проблему правильно вообще невозможно на основании предвзятых схем и противопоставлений. Православное христианство в Византийской империи было сложным и разнообразным явлением. Для недавно пришедших к христианству русских его высшие интеллектуальные аспекты были, естественно, недоступны, но русские быстро стали хорошими учениками в тех областях, которые требовали интуитивного постижения красоты и истины. Уже в XI веке преп. Антоний Печерский воспринял традиции афонского монашества, а преп. Феодосии Печерский ввел на Руси монастырский устав преп. Феодора Студита. Русские были сразу захвачены красотой византийского богослужения и вскоре усвоили искусство мозаики, фрески, книжной миниатюры. На Русь приглашали лучших греческих художников, и их русские ученики вскоре сравнялись с учителями. А поскольку в восточном христианстве иконопочитание и иконопись связаны с богословием воплощения, то успешное освоение византийского искусства имело не только эстетическое значение: оно учило содержанию веры. В языке богослужения и искусства, всеобъемлющем содержании таинств и обрядов (освящение воды, урожая, плодов, домов, кораблей), в утверждении, что всяк живущий может достичь Царствия Небесного, православная вера Византии была достаточно доступной и гибкой, чтобы стать «культурой», в равной степени понятной для простых и образованных русских людей.

Вот почему, когда мы говорим об историческом процессе усвоения «варварским» народом, почти не имеющим собственной письменности, изысканнейшей, утонченнейшей многовековой традиции христианства, следует, возможно, подчеркивать не неизбежные упущения, а связь между Византией и Русью. Особенно это видно на примере агиографии. Следует, безусловно, согласиться с Г. П. Федотовым в том, что усиленное почитание на Руси святых Бориса и Глеба — сыновей св. Владимира, убитых их братом Святополком, — как символа христианской человечности и непротивления злу, помогает понять особенности раннего христианства Киевской Руси. Но разве почитание мучеников не было заимствовано у Византии, ведь оно занимало центральное место в Октоихе, Минеях и Синаксариях? И святость русских монахов представляет духовность, в общем тождественную духовности греческих или сирийских подвижников. Кроме того, уже Илларион Киевский изображал князя Владимира вторым Константином, а святые князья (некоторые из них были замучены татарами) имели прообразами хорошо известных греческих святых воинов. Между «греческим» и «русским» православием были легкие отличия в акцентировке и стиле, но если принять во внимание глубинное тождество подхода и интуиции, остававшееся неизменным несмотря на огромную историческую и культурную дистанцию между двумя народами, то эти различия нельзя не признать ничтожными. В течение средних веков православная вера служила связующим звеном между Русью и Византией.

Если в русском православии и есть черта, которую можно противопоставить византийскому восприятию христианства, то это глубокая озабоченность русских сохранением буквы традиции, полученной от «греков». В XVI и XVII веках, когда в Москве решали вопрос «правильности» тех или иных книг, указанная озабоченность вызвала церковный кризис. Проблема эта возникает у самых истоков русского христианства, ведь огромное количество сложнейшего письменного материала, созданного веками культурного творчества, было переведено и предложено русским как единственный источник религиозного знания. Русские христиане, конечно, предоставленные самим себе в усвоении и критике этого материала, не могли вполне понять ямбы византийских канонов двунадесятых праздников, юридические ухищрения византийских законников или тринитарные и христологические нюансы песнопений утрени в Октоих [39]. Некоторые наиболее трудные тексты так и остались непонятными в славянском переводе, и, естественно, поэтическое совершенство некоторых песнопений было утрачено, несмотря на исключительные внутренние потенции славянского языка и многие поистине гениальные места переводов. В России всегда была явная подсознательная убежденность в том, что христианство — «импортировано» от греков. Из–за этой уверенности русские церковные деятели, особенно в период Московской Руси, старались буквально следовать греческим книгам, содержание которых подчас оставалось загадочным и в то же время служило единственным твердым критерием чистоты православия, полученного в Византии. Любое отклонение мыслью и словом от этого письменного сокровища расценивалось как потенциальная ересь.

Верность византийскому христианскому наследию была решающим фактором в отношениях Руси с западным христианством. Есть основания думать, что с момента крещения киевская церковь в отношениях с Римом и германским христианством во всем следовала за Константинополем. Некоторые историки предполагали существование независимых контактов между митрополитом Киевским и Римом. [40] Другие, напротив, считали, что управление церковью греками вызвало ожесточенную антилатинскую кампанию, навсегда исключившую возможность прозападной ориентации Руси. [41] Все это могло бы выглядеть убедительно лишь при одном допущении — которое до недавнего времени делалось всеми историками, — что инцидент 1054 года между Михаилом Керулларием, патриархом Константинопольским, и легатами папы Льва IX следует рассматривать как решительный и окончательный разрыв между римской и византийской церквами. Если бы это было так, то упоминание некоторых западных святых в русских молитвенниках и календарях или торжественное празднование русской церковью перенесения мощей св. Николая из Мир Ликийских в Бари (1087 г.) [42] следовало бы расценивать как измену русских Константинополю и как факт независимых сношений с латинской церковью. Однако на самом деле события 1054 года считали в Константинополе всего лишь инцидентом в отношениях между патриархатами, и никаких формальных канонических прещений против папства или латинской церкви в целом не последовало. [43] Контакты между Русью и западом шли параллельно таким же и даже более многочисленным контактам Константинополя. Греческое духовенство этим контактам русских не препятствовало. Действительно, обмен посланиями (в основном, полемическими) между антипапой Климентом III (1080–1100 гг.) и митрополитом Киевским Иоанном II (из греков) осуществлялся через посредство Феодора, «грека из числа приближенных митрополита», который также «привез из Рима от папы много мощей святых». [44] Поэтому и не сохранилось никаких следов того, что греческое духовенство якобы насаждало в России антилатинские настроения. Следует, скорее, сказать, что русская митрополия, т. е. греческие иерархи и русская паства, наряду с другими епархиями Константинопольского патриархата, участвовала в медленном процессе отчужденья между церквами, развивавшемся в XI и XII веках. [45] Мы видим, что в течение этого периода греческие и латинские полемисты обсуждали в основном обрядовые и уставные вопросы, не углубляясь (как то было во времена Фотия) в главную тринитарную проблему «филиокве»; тем самым полемика становилась понятнее для русских. Характерно, что в рассказе «Начальной летописи» о крещении Владимира главная «ересь» латинян полагается в употреблении опресноков, недостаточном почтении к святым иконам и в других обрядовых несоответствиях. [46] В тех византийских антилатинских сочинениях, которые проникли в Россию, на первом месте стояли также обрядовые вопросы. [47] И в этом отношении, как и в других, русские были верными учениками греков, отбирая те элементы в греческой богословской литературе, которые были понятнее им и ближе к практическим нуждам молодой русской церкви.

Вместе с византийским православием русские без обсуждения приняли догматы и каноны, но те же греки научили их, что догматы могут быть выражены в красоте богослужения, в музыке, в иконописи, в аскетике. Именно эти аспекты христианства привлекали их более других и развивались ими с наибольшей самостоятельностью. Внутренняя связь с византийским наследием позволила русским в XIV веке органически усвоить плоды исихастского возрождения и художественного ренессанса палеологовской эпохи.

Глава II: Катастрофы XIII века

В 1204 году, впервые за свою девятивековую историю, Константинополь, выдержавший осады персов, аваров, славян, арабов и турок, был побежден и захвачен западными крестоносцами. Тот факт, что эти враги были латинскими христианами и после захвата города установили на Босфоре свою собственную империю и свой собственный патриархат, глубоко повлиял на отношения между латинским и византийским христианством последующих веков.

Двадцатью годами позже, в 1223 году, совокупные силы русских и куманских князей были разгромлены полчищами Чингисхана, перевалившими через Кавказ после завоевания Персии. Сражение произошло на реке Калке, к северу от Азовского моря. Десятью годами позже внук Чингисхана Батый перешел через Урал, ворвался на русские равнины с северо–востока и начал систематическое завоевание и ограбление Руси. Киев был взят и разрушен в 1240 году.

Эти две катастрофы изменили политическую структуру Восточной Европы и Средиземноморья. Завершилась традиционная поляризация между Восточной и Западной Римскими империями, проявившаяся в последний раз в драматической борьбе Мануила I Комнина (1143–1180 гг.) и Фридриха I Барбароссы (1152–1190 гг.). Латинское христианство, формально возглавляемое папой, подавило своего соперника на Босфоре. В действительности западное христианство было далеко не однородно, разные национальные государства боролись за главенствующее положение, но в глазах греков и славян единственным держателем римского «империума» представало папство. Кроме того, по крайней мере для русских, существовала и другая постоянная угроза — мощная империя монголов. Западное же христианство никогда не имело серьезных столкновений с монголами, и, когда папы стали искать пути для миссионерского проникновения в Азию, между ними завязались дипломатические и торговые отношения. [48]

Между двумя новыми империями располагались небольшие национальные государства: языческая Литва, Галицко–Волынское княжество, Болгария и Сербия; последние три религиозно и культурно были связаны с Византией. Эти страны сумели сохранить свою независимость, успевая задабривать то татар, то западные державы. Первого можно было достичь, выплачивая дань Золотой Орде, второго — признав, хотя бы номинально, главенство папы.

В первые десятилетия XIII века казалось, что Византия мертва и как «империя», и как «содружество», что латинское христианство отождествилось с самой западной цивилизацией и вскоре должно столкнуться с Азией. Однако в действительности ни проникновение латинян в восточное Средиземноморье, ни покорение Руси татарами не было столь разрушительно, как казалось вначале. Религиозные, культурные и даже политические узы «византийского содружества» крепились преимущественно церковью, исторические катастрофы не смогли их разрушить, что со временем, в конце XIII и XIV веке, сделало возможным возрождение.

1. Византия: смерть и воскресенье

Захват Константинополь крестоносцами в 1204 году был событием чрезвычайным, однако непредсказуемым и внезапным его назвать нельзя. Мирное сосуществование на Среднем Востоке было невозможно, потому что и идеологически, и политически, и экономически крестоносцы слишком явно противостояли Византии.

Идеологически, — укрепление на западе Священной Римской империи и реформы папства, утверждавшие каноническое первенство папы во всем христианском мире, были несовместимы с византийской идеей империи, сложившейся в эпоху Константина и Юстиниана. Для византийцев Константинополь был единственным «Новым Римом»; византийский император был единственным «римским самодержцем» («автократом»). Церковь же управлялась совместно пятью патриархами — Рима, Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима, — и папа Римский институционально и доктринально разрушил это согласие. Единство христиан могло быть достигнуто лишь возвращением к прежнему порядку. Византийцы, конечно, отлично умели совмещать твердость позиций с практическим компромиссом: императорам Иоанну II (1118–1143 гг.) и Мануилу I (1143–1180 гг.). Комнинам удалось достичь взаимопонимания с германской Империей. Однако Мануил вскоре столкнулся с имперскими притязаниями Фридриха I Барбароссы, который в послании к византийскому императору требовал, чтобы «греческий царь» подчинился ему, настоящему императору. [49] В конце XII века, в правление преемника Барбароссы Конрада IV, союз Германской империи с норманнским правителем в Сицилии создал прямую угрозу Византии, в которой видели главную помеху интересам запада.

В политическом отношении, создание латинских герцогств в Палестине и Сирии, которые византийцы считали своими территориями, временно захваченными арабами, создавало постоянную вражду между греками и латинянами. Великие императоры из династии Комнинов — Алексей, Иоанн и Мануил — умели направить движение крестоносцев в нужное им русло и даже иногда добивались от них вассальной присяги; слабые же императоры из рода Ангелов (1185–1204 гг.) стали легкой добычей для своих западных врагов, которых при Алексии II (1180–1183 гг.) и Андронике I (1183–1185 гг.) громили ожесточенные антилатинские мятежи, завершившиеся в 1183 году зверской расправой с латинянами в Константинополе.

В экономическом отношении, — главная угроза исходила от Венеции, крупнейшей морской державы, стремившейся взять под контроль торговые пути из Западной Европы на восток; Византия была помехой и здесь.

Внутренняя политика Византийской империи в правление Комнинов способствовала росту больших владений, которые принадлежали военной знати. Пока императорская власть была достаточно сильна, чтобы контролировать эту византийскую разновидность феодализма, сохранялась видимость единства империи. Однако после 1180 года быстрая смена императоров и их неспособность справиться с политическими проблемами разрушили фасад византийской мощи. Особенно заметной была слабость империи на Балканах. В 1183 году сербский жупан Стефан Неманя смог, при активной венгерской поддержке, установить прочную независимость. Почти в то же время восстание в Болгарии, к югу от Дуная, возглавлявшееся братьями Петром и Асеном, повлекло за собой кровавые сражения с византийцами, которые закончились фактическим признанием Византией независимой Болгарии со столицей в Тырново. При царе Калояне (1197–1207 гг.), младшем брате Петра и Асена, Болгария стала главной силой на Балканском полуострове.

Общий развал коснулся и таких отдаленных провинций, как Кипр, где в последние годы XIII столетия провозгласил себя императором Исаак Комнин, и Трапезунд, где два внука Андроника I — Алексей и Давид — с помощью грузинской царицы Тамары установили независимую империю (1204 год).

Поэтому, когда в 1204 году крестоносцы захватили «царицу городов», на территории бывшей империи уже существовали элементы будущей политической структуры: Трапезунд на востоке, Сербия и Болгария на Балканах. Но основание Латинской империи в самом Константинополе, венецианский патриарх на престоле Иоанна Златоуста и Фотия в Святой Софии были событиями необычайного символического значения: они вызвали не только естественный патриотический протест греков; греческие богословы и иерархи впервые сознали всю серьезность папских притязаний. До 1204 года византийская полемика с латинянами сосредотачивалась на прибавлении ими «филиокве» к Символу веры, на вопросах богослужения и церковной дисциплины, которые расценивались как серьезные, но поправимые ошибки запада. Когда папа Иннокентий III назначил Фому Морозини патриархом, большинство византийцев увидело, что западное христианство действительно верит в исключительные и универсальные права папы, как преемника Петра, то есть совсем по–другому понимает церковь. [50]

Впрочем, вскоре стало ясно, что вожди крестоносцев не обладают ни военной силой, ни внутренней сплоченностью, необходимыми, чтобы полностью подавить сопротивление Византии. Через несколько месяцев после падения Константинополя образовалось два греческих государства, претендовавших быть законными преемниками империи: Эпир и Никея. В Эпире Михаил Дука возглавил коалицию местных греческих аристократов, принял титул «деспота» и утвердил свою столицу в Арте. В 1224 году он освободил Фессалоники от латинян и был коронован «римским императором». Тем временем зять императора Алексея III, Феодор Ласкарис, собрал вокруг своей столицы в Никее земли западной Малой Азии. В 1208 году он тоже принял титул императора.

Завоевание Константинополя латинянами повлекло за собой умножение числа «имперских» центров — Трапезунд, Никея, Фессалоники, Кипр, затем Болгария, и, кроме того, Латинская империя в самом Константинополе. Повсюду правители претендовали быть «императорами римлян». При полном распаде реальной империи, парадоксальным образом, в политическом сознании современников возрождалась сама имперская идея: никто, даже балканские славяне, не удовольствовался созданием национальных государств. Они либо продолжали номинально подчиняться универсальному организму империи (причем иногда папство заменяло Константинополь в качестве носителя законной имперской власти), либо объявляли передачу империи («translatio imperil») столице своего собственного государства. Гораздо позже, в XV и XVI веках, когда созидалась идеология «Москвы — третьего Рима», Московская Русь руководствовалась в своей политике той же внутренней логикой.

Однако в XIII веке продолжал существовать один очень важный институт, который не поддавался общему процессу разложения и оставался мощным средством объединения: это был православный Константинопольский патриархат. В 1204 году, когда 13 апреля крестоносцы ворвались в город, правящий патриарх Иоанн X Каматерос укрылся во Фракии, в Дидимотихе, где латинское господство вскоре было свергнуто местной греческой знатью, призвавшей на помощь болгар. [51] 14 апреля 1205 года болгарский царь Калоян разгромил латинян у Адрианополя. Калоян, заклятый враг новых хозяев Константинополя, тем не менее номинально признал духовный примат папы: 7 ноября 1204 года римский кардинал посвятил в Тырново болгарского архиепископа Василия, а Калоян получил от папы королевскую корону. Вряд ли укрывавшийся в Болгарии патриарх Иоанн сочувствовал этому. Возможно, что именно политический оппортунизм Калояна был одним из решающих факторов, заставивших византийскую церковь искать опору для выживания не в Европе, а в Азии. После смерти Иоанна Каматероса (1206 год) патриарший престол оставался вакантным в течение почти двух лет, и новый патриарх, Михаил Авториан, был избран не в Болгарии, а в Никее (1208 год), вслед за чем последовала императорская коронация «деспота» Никеи Феодора Ласкариса. [52]

Это событие оказалось решающим для возвышения Никейского царства: коронация правящим патриархом удостоверяла законность императорского титула. [53] Избирая Никею в качестве местопребывания изгнанного патриарха, церковные иерархи, которых, безусловно, переманивали по крайней мере еще две страны — Эпир и Болгария, — фактически определяли будущее византийской цивилизации.

Наконец, того ореола законности обретенной власти, который теперь окружал императора Никеи, не хватало Феодору Ангелу, коронованному не патриархом, а архиепископом Охридским после взятия Феодором Фессалоник (1224 г.). Законная преемственность власти оставалась в XIV веке важным обстоятельством и для Византии, и для Руси.

У нас нет достаточных сведений об избрании в Никее патриарха в 1208 году. Важную роль в этом событии играли политические таланты Феодора Ласкариса. В любом случае, выборы получили широкую церковную поддержку и признание даже вне территорий, контролировавшихся Никеей. Новый патриарх немедленно взял в свои руки власть и контроль над административным аппаратом церкви, в том числе — над отдаленными митрополиями, входившими в его юрисдикцию, — в Трапезунде и на Кавказе, в России и на Балканах. Слабость политической базы компенсировалась дипломатической гибкостью. Патриарх, например, понимал, что прямое административное управление болгарами и сербами невозможно, так как византийцы не имеют больше военного контроля на Балканах. Правители Болгарии и Сербии легко могли выторговать церковную независимость у греков, а при необходимости и у пап. Смиряясь перед неизбежным, никейский патриарх в 1219 году рукоположил св. Савву автокефальным епископом Сербским, а в 1235 году признал права болгарского патриарха в Тырново. Не так давно византийцы добровольно ни за что не пошли бы на такие уступки, но у изгнаннической Никейской империи не было другого выхода. Пока, благодаря этим широким жестам, она получала существенные преимущества: признание своей собственной канонической законности и почетного первенства у болгар и сербов, прекративших опасные сношения с папой Римским. Ниже мы увидим, что такая же гибкая церковная политика принесла и в России не менее положительные для Византии результаты.

В истории подробно описано, как благодаря выдающимся правителям политически и экономически укреплялась Никейская империя. В 1261 году это привело к освобождению Константинополя. Реставрация была бы невозможна, если бы в период латинского завоевания (1204–1261 гг.) не продолжало существовать «византийское содружество», основанное на прочных религиозных и культурных связях, а также на гибкости административных институтов.

В 1261 году, после освобождения греками Константинополя, императору Михаилу VIII Палеологу (1259–1282 гг.), который узурпировал никейский престол, удалось короноваться вторично в Святой Софии. Он стал вдохновителем и первой жертвой блестящей, но часто противоречивой и самоубийственной дипломатической игры с востоком и западом, направленной на выживание освобожденной столицы. Чтобы предотвратить угрозу со стороны Карла Анжуйского, норманнского повелителя Сицилии, активно готовившегося к восстановлению латинской власти на Босфоре, он начал с папством переговоры о соединении церквей, что лишило бы всяких оправданий новое нападение крестоносцев на Константинополь. Чтобы достичь этой цели, он сначала сам принял римскую веру, исповедав ее в личном заявлении, составленном латинскими богословами, а потом велел своим послам подписать постановления Лионского собора 1274 года. Наконец, он возвел Иоанна Векка, сторонника этого союза, на патриарший престол. Это вызвало ожесточенную внутреннюю борьбу в Византии и только на время отклонило угрозу со стороны Карла Анжуйского. Сицилийская угроза была со временем нейтрализована не папством, а другим союзником Михаила, Педро Арагонским, и мятежом в Сицилии, — тогда во время известной «сицилийской вечерни» была вырезана вся норманнская знать (1282 год).

Такая политика — поиска союзников и создания «вторых фронтов» за спиной врага [54] — повела к соглашениям между Михаилом и ханом Хулагу и его сыном Абагой, монгольскими правителями Персии и Ирака, которые угрожали туркам сельджукам в Малой Азии, чем предотвращали их нападение на Никею или Константинополь. Абага даже женился на побочной дочери Михаила Марии (1265 г.) и проявлял определенный интерес к христианству. Переговоры хана с папством [55] показывают, что персидский союз прекрасно сочетался с политикой Михаила по отношению к Риму: в его расчеты, таким образом, входило создание оси Рим–Константинополь–Персия, направленной как против Карла Анжуйского, так и против турок сельджуков.

Однако у этой политики были свои слабые места. Во второй половине XIII века Монгольская империя, созданная Чингисханом, распалась на несколько враждуюших кланов. Против Хулагу и Абаги выступали ханы Золотой Орды, правившие Русью и заключившие союз с египетскими мамелюками. Они постоянно нападали на византийские территории, потому что Михаил был другом их врагов. Чтобы задобрить их, византийский император выдал другую свою побочную дочь — Евфросинию — за татарского хана Ногая. [56]

В противоборстве с Венецией, поддерживавшей Анжуйскую династию, Михаил в значительной степени зависел от Генуи, которой даровал значительные торговые преимущества в Черном море и которая в силу своих коммерческих интересов в Крыму и низовьях Дона стремилась к хорошим отношениям с Золотой Ордой. Таким образом, образовывалась другая политическая ось, включавшая Геную, Константинополь и Золотую Орду. Эта ось была враждебна папству (которое отлучило Геную от церкви за союз с Михаилом) и стала дополнительным дипломатическим и военным орудием в руках императора. Михаил VIII Палеолог погиб в 1282 году, возглавляя четырехтысячную армию татар, которую его зять Ногай послал против восставшего греческого деспота Иоанна Дуки. Он, возможно, разорвал бы союз с папством, если бы успел, поскольку эта связь стала политически бессмысленной после «сицилийской вечерни».

Союз с Генуей и Золотой Ордой унаследовали преемники Михаила. И в XIV веке этот союз играл значительную роль в политике Византии по отношению к Руси.

2. Монголы на Среднем Востоке и в Европе

На развитие Восточной Европы глубоко повлияло одно из крупнейших событий истории — образование Монгольской империи, которая к 1300 году простиралась от Балкан и Карпат до Тихого океана и от лесов северной Руси до Междуречья. Эта империя сдерживала силы турок в Малой Азии и тем самым на протяжении еще двух веков косвенно способствовала выживанию Византии. В России татарское иго до конца XV века было определяющим фактором политической и культурной жизни; опустошенная страна смогла выжить, создавая новые центры государственности и цивилизации и тем самым совершенно по–новому определяя свое будущее. Роль византийской дипломатии и культурных традиций в создании этой новой политической географии стала решающей именно в связи с временным совпадением византийских и татарских интересов в Восточной Европе.

В 1206 году был сделан решающий шаг к избранию в качестве «императора» («кагана» или «хана») молодого вождя одного из монгольских племен. Его звали Темучин, но он получил новое имя (или титул) — Чингиз. [57] Племя Темучина принадлежало к племенному объединению «монголов». Другое племенное объединение, примкнувшее к этому союзу, называлось татарами. С течением времени именно последнее название стали употреблять в отношении империи Чингисхана; на западе оно употреблялось в искаженном виде «тартары» (что фонетически напоминало мифический Тартар). К 1225 году завершилось покорение монголами Центральной Азии, Персии и Северного Китая, включая Пекин. В июне 1223 года два монгольских военачальника — Дэбе и Субудай — из Персии перевалили через Кавказ и на реке Калке нанесли сокрушительное поражение русским и куманским отрядам, но вскоре вернулись в Азию. Перед смертью (1226 г.) Чингисхан разделил свою огромную империю между четырьмя сыновьями. Северо–западные области, включавшие Казахстан и часть Урала, отошли к старшему сыну Джучи. Поскольку Джучи умер на несколько месяцев раньше отца, северо–западный улус наследовал его сын, внук Чингисхана, Батый. В 1229 году собрание племенных монгольских вождей избрало Угудея, третьего сына Чингисхана, великим ханом. Его столица находилась в Каракоруме, и ему подчинялись остальные ханы, в том числе Батый.

В течение четырех лет (1239–1242) орды Батыя, руководимые Субудаем, распространили власть великого хана на всю страну. Татары разрушали города, которые оказывали им сопротивление, вырезали население, но систему управления менять не собирались. Их господство выражалось в том, что местные князья обязаны были, под угрозой нового набега, платить им дань. Первой была завоевана Центральная Россия, после того как в 1237 году пала Рязань. В 1238 году был сожжен Владимир. После передышки в 1239 году татары двинулись на юг и в 1240 году захватили три крупнейших центра Киевской Руси: Переяславль, Чернигов и Киев.

Продвигаясь дальше на запад, татары в 1241 году покорили Галицкое княжество, Венгрию, вторглись в Хорватию и, взяв Дубровник (Рагузу), вышли к Адриатическому морю. Другая часть пересекла Польшу, Силезию и Моравию. Однако весной 1242 года Батый получил известие о смерти Угудея и вернулся в Азию, предвидя на родине борьбу за власть. Он сохранил прямое управление Русью, включенной в состав огромной территории, называвшейся Кипчак. Его постоянная резиденция была расположена на нижней Волге и называлась Золотой Ордой; со временем на ее месте вырос новый город — Сарай. Русские князья должны были ездить туда на поклон к кипчакскому хану, чтобы получить ярлык на княжение. Некоторых заставляли предпринимать длительное путешествие в Каракорум, чтобы предстать перед великим ханом. [58]

Хотя татары практически не коснулись системы управления, их нашествие было, несомненно, национальной и культурной катастрофой для Руси, политическим унижением для князей и экономической чумой для всего населения. Однако, как указывают все историки, завоеватели поставили церковь в привилегированное положение и освободили ее от налогов, которые платили все остальные. [59]

Такая политика определялась не только религиозной терпимостью, которая действительно была характерна для Монгольской империи, но и соображениями международной политики: русская церковь возглавлялась греческим митрополитом, и ее можно было использовать в качестве канала для важных международных контактов. Поэтому церковь на Руси стала главной хранительницей византийских культурных ценностей и византийского мироощущения; церковь сознательно использовала возможности, которые создавала новая политическая ситуация в Восточной Европе. Очень мудро и гибко отнеслось к положению на Руси и правительство в Никее, сумев таким образом сохранить в неизменном виде наследие старой «ойкумены», несмотря на натиск крестоносцев с запада и почти неограниченную власть татар.

Жестокое и кровавое завоевание северо–восточной Руси татарами и падение Киева в 1240 году поставили в относительно привилегированное положение только одну область бывшего Киевского государства: западные княжества Галицкое и Волынское, управлявшиеся великим князем Даниилом Романовичем (1221–1264 гг.). Зимой 1240–1241 года орды Батыя только прошли через эти земли, разрушив города и номинально покорив княжество. В то время князя не было, Даниил искал поддержки в соседних Венгрии и Польше. После того как Батый ушел дальше на запад, князь смог вернуться домой и предпринять несколько дипломатических маневров, благодаря которым его княжество заняло независимую позицию в качестве одного из буферных государств между востоком и западом.

Во–первых, Даниил взял в свои руки церковные дела. Кафедра митрополита Киевского и всея Руси была вакантна, потому что занимавший ее грек Иосиф исчез (может быть, вернулся на родину), когда татары захватили Киев. Патриархат, находившийся в изгнании в Никее, был, естественно, не в состоянии сразу заместить кафедру, что открывало возможность для узурпации. Об одной такой узурпации мы знаем: Угровский епископ Иоасаф самочинно присвоил себе права митрополита, но был смешен Даниилом. Точная дата этого события неизвестна. [60] Неясно, назывался ли Иоасаф митрополитом «Киевским и всея Руси» или только «Галицким»: в последнем случае он стал бы предшественником позднейших попыток Галича получить церковную автономию. В любом случае, отрицательная реакция Даниила показывает, что великий князь стремился влиять на судьбу всей русской церкви, а не только своего княжества. По возвращении домой, он возвел на кафедру митрополита «Киевского и всея Руси» своего ставленника Кирилла. [61] Митрополит Кирилл, русский по происхождению, занял кафедру, которую до того времени замещали почти исключительно греки; его деятельность в качестве главы русской церкви была исключительно долгой и плодотворной (1242–1281 гг.).

Особенность поставления Кирилла заключается в том, что прошло по крайней мере шесть лет между его выдвижением великим князем Даниилом (1242 г.) и поездкой в Никею для получения обычного и канонически необходимого утверждения патриархом (1248–1249 гг.). Был ли он в течение этого времени только нареченным митрополитом [62] или его поставил собор русских епископов, как это было в предыдущих двух случаях избрания русских митрополитов (Иллариона — 1051 год, Климента — 1147 год)?

Отсутствие в наших источниках упоминаний о каком–либо протесте никейского патриарха против поставления русскими епископами митрополита может быть легко объяснено замешательством того времени и бегством назначенного Никеей митрополита Иосифа. Возможно, что на Русь распространилась благосклонность потерявших силу византийских властей по отношению к дочерним славянским церквам: разве изгнанный вселенский патриарх не признал самозванного болгарского патриархата в Тырново (1235 г.) и не утвердил существование независимой сербской церкви (1219 г.)? В любом случае, в 1246 году, еще до установления официальных контактов с греческим патриархом, митрополит Кирилл был полномочным посланником Даниила в Венгрии, где обвенчал сына Даниила Льва с дочерью венгерского короля Белы IV. [63]

Все источники подтверждают, что в 1248–1249 году Кирилл совершил требовавшуюся обычаем поездку к патриарху. Он возвратился оттуда законным митрополитом Киевским и всея Руси, единственным каноническим преемником своих греческих предшественников. Такая поездка и официальные связи с патриархатом принесли немалые выгоды не только самому Кириллу, но и его покровителю, великому князю Даниилу, и, без сомнения, Руси в целом. Даниил отчаянно, но безуспешно просил в Польше и Венгрии помощи против татар. В 1245–1246 году он ездил в Золотую Орду на поклон к Батыю. Эта поездка имела влияние и на церковные дела. Если в церковном отношении митрополит Кирилл, ставленник Даниила, мог получить признание как глава всей русской церкви только по благословении вселенского патриарха, то в политическом отношении для этого требовалось одобрение татар, которым подчинялась вся остальная Русь. В случае митрополита Кирилла оба условия были соблюдены. [64]

Но подчинение татарам в 1245–1246 гг. не было последним шагом все еще сильного и изощренного в дипломатии Даниила Галицкого. Русские и западные историки подробно описывают его длительные сношения с Венгрией, Австрией и папством; как мы видели выше, сам митрополит Кирилл принимал участие в некоторых его предприятиях. В 1245 году Даниил благосклонно принял папского легата Джованни Карпини, который по пути к великому хану посетил Русь. В 1248 году папские призывы к церковному единству [65] и обмен посольствами привели к тому, что папа Иннокентий IV предложил Даниилу королевскую корону. Этой привилегией уже воспользовались православные правители Болгарии и Сербии. Однако Даниил отверг предложение, сославшись на то, что папа не в состоянии оказать ему существенную помощь против татар. [66] Впрочем, некоторые временные военные и политические преимущества из контактов с папой он извлек, особенно в сношениях с Венгрией, Польшей, Литвой и Тевтонским орденом. И примечательно, что митрополит Кирилл поехал в Никею за каноническим утверждением к православному патриарху в изгнании только после отказа князя от предложения папы. В последующие годы контакты между Даниилом и папством возобновились, и в 1253 году он принял королевскую корону. Мы не знаем, был ли митрополит Кирилл вовлечен в переговоры с папой. Следует с осторожностью относиться к сообщению папского легата Джованни Карпини о том, что в июне 1247 года великий князь Даниил и его брат Василий «вместе со своими епископами и другими знатными людьми» решили «считать папу своим высшим господином и отцом, а римскую церковь — своей госпожой и матерью»: упоминаний о том, чтобы жители Волыни и Галича или их православные епископы в это время желали принять веру римской церкви, не сохранилось. [67] Скорее всего, они, как то сделали в начале века болгары и сербы, подчинились папской юрисдикции по политическим соображениям, приняв ее в качестве замены явно поверженного византийского «империума». [68] Уже в 1257 году папа Александр IV (1254–1261 гг.) призывал к крестовому походу в Центральную Европу, как против литовских «язычников», так и против русских «схизматиков» — врагов Креста, проклиная Даниила за вероломство. [69] Ясно, что непонимание — если только оно было — религиозной позиции Даниила уже рассеялось и что русские отвергли канонические и политические претензии, которые папство предъявляло западным русским княжествам.

Поставленный патриархом, митрополит Кирилл в течение более чем тридцати лет делал то, что и его греческие предшественники: в качестве главы церкви управлял той единственной административной системой, которая охватывала всю Русь от Карпат до верховьев Волги и от Новгорода до Золотой Орды. Будучи ставленником Даниила Галицкого, он не чувствовал себя связанным политикой своего высокого покровителя. Сразу после возвращения из Никеи он отправился во Владимир (1250 г.) и обвенчал дочь Даниила с великим князем Владимирским Андреем. В следующем 1251 году он посетил Новгород. Летопись столь часто упоминает о его присутствии в северной Руси, что он, без сомнения, пробыл там несколько лет подряд, войдя в тесное общение с ведущим политическим деятелем этого края: князем Александром Невским, который сначала княжил в Новгороде (1240–1252 гг.), а затем стал великим князем Владимирским (1252–1263 гг.). Митрополит Кирилл и хоронил Александра во Владимире в 1263 году, сам же умер в 1281 году в Переяславле–Залесском, уже после того, как созвал во Владимире очень важный собор русских епископов (1274 год). [70] Фактически, Кирилл перенес свою деятельность на северо–восток, в области, непосредственно подвластные татарам, и в Новгород, который только что отразил (под предводительством Александра Невского) нападение тевтонских рыцарей и шведов. Последние под знаменем латинской христианской империи развернули крестовый поход против единственной области Руси, которая до сих пор не подчинялась татарской власти. Возможно, что столь решительный поворот митрополита Кирилла не был результатом его личного выбора. Нельзя также сказать, что митрополит предавал интересы галицкого великого князя, ведь он сам связал два княжеских рода брачными узами. Неубедительна и простая ссылка на «антизападные» настроения Кирилла. Ничто не говорит о том, что он был систематическим противником латинян. Ни в Византии, ни на Руси церковная иерархия никогда не была совершенно закрыта для переговоров с папством, несмотря на то, что большей частью сознавала политическую вынужденность и недолговечность тех попыток унии, которые предпринимались восточноевропейскими правителями. Кирилл и сам был непосредственно осведомлен о таких переговорах в бытность свою в Галиче. Кроме того, он занимал выжидательную позицию, будучи митрополитом Киевским и всея Руси, когда в Константинополе правил униатский патриарх Иоанн Векк (1276–1282 гг.), ставленник императора Михаила VIII Палеолога, который принял Лионскую унию. В течение всего этого времени русский митрополит не прерывал отношений с патриархатом. В 1276 году подчинявшийся митрополиту Кириллу сарайский епископ Феогност присутствовал на заседании патриаршего синода во главе с Иоанном Векком, получил официальные ответы синода на канонические и дисциплинарные вопросы, возникшие в России, — и все это безо всякой оглядки на отношения патриарха с папством. [71] При этом русские знали о событиях в Константинополе. В 1283 году, по случаю избрания в Константинополе преемника Кирилла, Максима, патриарх Александрийский Афанасий II (который в это время находился в Византии) отправил на Русь грамоту, подтверждающую православность патриарха. Конечно, назначение грека Максима оспаривалось на том основании, что греческая церковь нетверда в вере и разделена междоусобицей, [72] но эти протесты лишились основы после смерти императора Михаила VIII (1281 г.), и мы можем предположить, что заверений, данных патриархом Александрийским, в качестве третьей стороны, было достаточно, чтобы успокоить русских. Максим благополучно занял Киевскую кафедру.

Несомненно, что как для митрополита Кирилла, так и для Александра Невского решающими в том выборе, который они сделали во второй половине XIII века, были соображения реальной политики. В качестве новгородского князя, Александр возглавлял русские войска в двух решающих битвах с западными крестоносцами: против шведов на Неве (1240 г.) и против тевтонских рыцарей на Чудском озере (1242 г.). После смерти отца и брата Андрея, Александр был признан Батыем великим князем Владимирским и подтвердил свою лояльность татарскому хану, который, в отличие от крестоносцев, проявлял терпимость к русской церкви и, более того, вообще к культурному наследию «византийского содружества», в которое входила Русь. Как верно отмечали некоторые историки, интересы Александра и его политика вполне совпадали с интересами и политикой Никейской империи периода ее усиления и упрочения при императоре Иоанне Ватаце. Эта политика строилась на следующих факторах: Монгольская империя неколебима, она ослабляет турок–сельджуков, угрожающих Никее и Константинополю, и ее можно рассматривать как фактическую союзницу против экспансии запада; она контролирует торговые пути между Русью и Византией; она в целом терпимо относится к православной церкви. Если Даниил Галицкий еще мог искать поддержки у западных соседей, то князь Александр Невский надеяться на нее не мог. Митрополит Кирилл, со своей стороны, нес ответственность за паству, большинство которой жило на землях, принадлежавших Александру (и Золотой Орде). Политика лояльности по отношению к Монгольской империи могла только укрепить традиционные и канонические узы между Византией и Русью, интересы которых совпадали. [73]

Никейские императоры постоянно предпринимали дипломатические усилия, чтобы достичь понимания с западными державами, т. е. в первую очередь с императором Фридрихом II и папством. Но западная распря между империей и духовной властью, как и неуступчивость папства в воззрениях на церковь, разрушили надежды на объединение, которые питал византийский двор в изгнании. В 1256 году закончились провалом переговоры между папой Александром IV и императором Феодором II Ласкарисом, [74] и никейское правительство предприняло шаги в противоположном направлении: к соглашению с татарами. В 1257 году император принял в Магнезии представительное татарское посольство, и почти немедленно византийское посольство отправилось в Золотую Орду. [75]

Наиболее значительными были последствия этих переговоров для Руси. Татарская власть консолидировалась и распространилась на Новгород (который так и не был покорен военным путем) и Галич с Волынью (великого князя Даниила вынудили порвать контакты с западом). Невозможно представить, чтобы эти события произошли без активного участия Александра Невского и митрополита Кирилла. Татары приказали произвести податную перепись в северной Руси, но летописи специально отмечают, что «игумены, монахи, священники, клирики и все, кто зрит на Пресвятую Богородицу и епископа», податью не облагались. [76] Десятью годами позже новый хан Менгу–Темир пожаловал митрополиту Кириллу ярлык, в котором расширял категории духовенства, не подлежащие обложению, и другие экономические привилегии церкви. [77] Более того, в 1261 году в Сарай — ради многочисленной общины находившихся при ханском дворе русских, ради греческих дипломатов, часто приезжавших туда, и других православных посетителей столицы Золотой Орды — был назначен епископ, подчинявшийся митрополиту Кириллу. [78]

В свете этих событий мы можем лучше понять политику императора Михаила Палеолога в конце его правления, когда он, разочаровавшись в перспективах Лионской унии (1274 г.), склонился к союзу с татарами и Генуей. Мы уже видели, что русская митрополия игнорировала «униатство» Михаила, что даже после смерти великого князя Александра Невского в 1263 году она следовала политике лояльности по отношению к татарам и сопротивлялась посягательствам запада. Возможно, что митрополия, под нажимом хана, оказывала давление на Византию, чтобы удержать империю от союза с папством. Русские источники говорят о той роли, которую сыграли в установлении дипломатических контактов между Византией и Золотой Ордой епископ Саранский (который мог быть и греком) и русский митрополит. Согласно Никоновской летописи, епископ Саранский Феогност был послан в Константинополь «высокопреосвященным Кириллом, митрополитом Киевским и всея Руси» и «царем ордынским» Менгу–Темиром к патриарху и греческому императору Михаилу Палеологу. Он вез «письма и дары» и от митрополита, и от хана. [79] Вряд ли можно сомневаться, что эти письма были связаны с помощью, которую оказывали татары Михаилу в его противостоянии Венеции и Анжуйской династии. Незамедлительно после смерти императора в декабре 1282 года уния с Римом была расторгнута, и Константинопольский патриархат вернулся к православию. Максим, преемник Кирилла, грек по происхождению, в 1283 году, сразу после поставления в митрополиты, предпринял поездку в Орду.

В 1300 году этот же митрополит, по–прежнему именуемый митрополитом «Киевским и всея Руси», перенес свою постоянную резиденцию во Владимир, где и умер в 1305 году. [80] Это событие — подготовленное деятельностью Кирилла — стало причиной многих важных изменений, которые ознаменовали XIV столетие.

Установление Латинской империи в 1204 году и татарское нашествие в Восточной Европе отметили конец Византии как политической, экономической и военной силы. Даже после освобождения Константинополя Михаилом Палеологом в 1261 году империя осталась небольшим государством, торговлю монополизировали генуэзцы, а на бывших территориях Византии возникли новые национальные государства — Болгария и Сербия, а также латинские герцогства. Влияние Византии определялось теперь исключительно традиционностью престижа «имперского города», высоким уровнем византийской культуры и искусства, восхищавших славянские народы. Однако, вне всяких сомнений, основой духовного и культурного единства Константинополя, балканских народов и Руси оставалась церковь. История русской митрополии, оставшейся один на один с Золотой Ордой и продолжавшей удерживать в своей юрисдикции всю без изъятий Русь, убедительно показывает высокую жизнеспособность религиозных и культурных ценностей, полученных от Византии. Перипетии ее существования в XIII веке уже обнаруживают черты церковной политики Византии в XIV: Византия — и особенно византийская церковь — часто искала возможности для церковной унии с папством, политических союзов с западными странами, но в перспективе предпочитала политику духовной независимости от запада. В культурном и религиозном отношении Византии меньше угрожали монголы и турки, нежели папство, тевтонские рыцари и западноевропейские королевства.

Глава III: Татары, их западные соседи и русские данники

В 1300 году монгольское Кипчакское ханство, столица которого находилась в Сарае, в низовьях Волги, и называлась также Золотой Ордой, крепко держало в своих руках всю теперешнюю Европейскую Россию. Распространение власти татар до берегов Черного моря заставило их впрямую соприкоснуться с Византией и с итальянскими городами–республиками Генуей и Венецией, а также основанными ими в Крыму богатыми торговыми городами. Крымский полуостров управлялся татарским эмиром, столица которого находилась в Солгате (или Крыму), к востоку от Кафы. Западные границы Монгольской империи не были строго очерчены: Болгария, Венгрия, Польша и Литва в разное время либо пережили монгольское завоевание, либо платили дань ханам. Однако сравнительное политическое спокойствие начала XIV века давало этим странам относительную независимость. Западные русские княжества, в качестве альтернативы татарскому игу, втягивались в орбиту Польши или Литвы. Контроль Тевтонского ордена над некоторыми прибалтийскими территориями был еще одним тревожным фактором, игравшим значительную роль в политических и религиозных отношениях Литвы, Польши и Руси. Мы кратко обсудим обстоятельства, наиболее существенные для каждого из этих районов в аспекте византийско–русских отношений.

1. Черное море

В 1226 году власть в Орде перешла в руки внука Батыя Менгу–Темира. На Руси он сопротивления не встретил и мог позволить себе некоторый либерализм, — летописи говорят, что при нем «Руси было облегчение от гнета поганых». [81] Новый хан также предпринял ряд действенных мер для развития торговли, на которой в значительной степени покоилось экономическое процветание Золотой Орды. Получил гарантии своих свобод и привилегий связанный с Балтикой торговый город Новгород, который хоть и не подвергался никогда прямому захвату со стороны татар, но управлялся князьями, которых утверждали в княжении ханы. [82] Менгу–Темир позаботился и о торговом пути в Средиземноморье, который проходил через Черное море и Византию. В марте 1261 года, по Нимфейскому договору, генуэзцы получили преимущественное право торговли в Константинополе, которое вскоре подтвердил император Михаил VIII. [83] Несмотря на все перипетии отношений с византийцами и на упорную конкуренцию Венеции, Генуя сумела сохранить преимущество в Черном море в течение большей части XIV века. В 1266 году Менгу–Темир разрешил генуэзцам основать в Крыму знаменитый торговый город Кафу. [84] Однако главный путь, по которому шла торговля между итальянскими купцами, византийцами и Монгольской империей, проходил через соседний крымский торговый порт Сугдею (итальянское Солдая, русское Сурож, монгольское Судак) [85] древнее греческое поселение со смешанным греческим, русским и армянским населением, с 1223 года подвластное татарам.

Господство Генуи в черноморской торговле рабами, шерстью и индийскими, персидскими и китайскими товарами, поступавшими караванами через Сарай, было обеспечено, с одной стороны, постоянным контролем генуэзцев над Галатой — районом Золотого Рога в Константинополе, который уступил им император Михаил VIII, а с другой — военным контролем татар над торговыми путями. Таким образом, власть генуэзцев основывалась на двойном союзе с Византией и татарами, который давал Генуе контроль над Черным морем, ставшим (после закрытия других торговых путей на восток) нервным центром европейской торгово–экономической системы.

В случае с Византией, союз выглядел скорее как односторонняя зависимость ослабевшей империи от всесильных итальянских купцов. Однако Михаил VIII, ведший изощренную и рискованную дипломатическую игру и вынужденный дать Генуе торговую монополию, чтобы заручиться ее поддержкой против Латинской империи, которую поддерживала Венеция, после освобождения Константинополя попытался избавиться от генуэзской хватки. В 1265 году он официальным договором открыл Черное море Венеции (хотя этот договор противоречил предыдущему, заключенному с Генуей). Венеция от этого договора выигрывала очень много, но была вовлечена в военное столкновение с Генуей. В 1296 году венецианцы сумели захватить Кафу и в течение трех лет удерживали ее. [86] Венеция зорко охраняла свои интересы в этом районе и в 1332 году смогла получить от хана Узбека особый квартал в торговом городе Тана (современный Азов), в устье реки Дон. В том же году Венеции был уступлен город Воспоро (на «Босфоре Киммерийском», восточная оконечность Крымского полуострова), который венецианцы превратили в форпост Таны. [87] Венеция и Генуя периодически сталкивались (в 1352–1355 и в 1376–1381 гг.), и эти столкновения немедленно отзывались на внутренней политике Византии и в династической борьбе, потому что обе итальянские республики стремились получить поддержку византийского двора. Зачастую византийская политика заключалась преимущественно в натравливании итальянцев друг на друга. На практике, по крайней мере до Туринского мира (1381 год), генуэзцы одерживали верх, сохраняя укрепленные поселения в Галате до турецкого завоевания (1453 г.), а в Кафе до 1475 года. [88]

Отношение татар к итальянским поселениям не было последовательным. В конце XIII века могущественный хан Ногай, который номинально зависел от кипчакских ханов в Сарае, а фактически возглавлял независимую империю на северных берегах Черного моря и вел самостоятельную внешнюю политику, поддерживал венецианцев в борьбе против генуэзцев — сторонников Сарая, пока не был разбит Тохтой (1299–1300). [89] Сарайский хан Тохта неожиданно возмутился торговлей рабами, которую вели генуэзцы и в результате которой его собственные подданные попадали на ближневосточные невольничьи рынки. Хан захватил генуэзских купцов, находившихся в Сарае (1307 г.). и сжег Кафу (1308 г.). Город был отстроен генуэзцами при преемнике Тохты Узбеке. В 1343 году убийство татарского чиновника в Тане вызвало ярость хана Джанибека, изгнавшего итальянцев из Таны и осадившего Кафу. Осада, однако, не удалась. С течением времени союз татар и генуэзцев, основанный на глубоких общих интересах, был восстановлен, но потеря Таны имела длительные последствия для западноевропейской экономики. [90]

Возникновение на Черном море итальянских колоний повлекло за собой проникновение в этот район римских церковных чиновников и миссионеров. [91] Подобно тому, как многочисленные папские миссии к татарам преследовали одновременно политические и миссионерские цели, пребывание латинского духовенства в итальянских поселениях отвечало и насущным церковным нуждам, и потребности расширения церковной дипломатии. Хотя Сурож по–прежнему оставался местопребыванием греческого православного митрополита, буллой Иоанна XXII 1318 года в Кафу был назначен римский епископ, юрисдикции которого позднее (1322 год) была подчинена обширная территория от Сарая до Варны. Первым епископом стал францисканский монах Иеремия. [92] Тот же папа Иоанн XXII, в тот самый год, когда Венеция добивалась привилегий в восточном Крыму (1333 год), основал митрополию в Воспоро (современная Керчь). [93] Присутствие в том же году на границе с византийской митрополией Зихии и Алании англичанина Геральда в качестве епископа Себастополиса (восточное побережье Черного моря) [94] показывает, насколько перемешались друг с другом византийские и европейские поселения в этом районе. В 1357 и 1365 годах генуэзцы завладели городами Чембало и Сурож, и там также были учреждены римские епископаты.

В истории отношений Руси и Византии итальянские поселения на побережье Черного моря имели первостепенное значение в силу географических, экономических, политических и религиозных причин. В течение XIV века купцы, послы, церковные чиновники и паломники, направляющиеся из Константинополя на Русь и в обратном направлении, почти обязательно проходили через Сарай, Тану, Кафу и Сурож: их рассказы являются одним из важнейших источников по истории этой эпохи. С другой стороны, экономические и политические связи между Кипчакским ханством и Генуей, которая к тому же практически держала в своих руках экономику Византийской империи, имели важные последствия для Византии и Руси, поскольку генуэзцы располагали большими средствами для защиты своих интересов как в Константинополе, так и в Сарае. Представители, направлявшиеся папой на восток, служили посредниками в постоянно продолжавшихся переговорах об унии между Византией и Римом. В то же время, поскольку с падением Латинской империи представители папы не имели прямой власти над восточными христианами, они стремились дать византийским иерархам и богословам более высокое представление о латинском западе. В частности, доминиканский орден, с его сильной томистской традицией, представлял латинскую сторону в богословских спорах с греками. В 1334 году в Константинополе остановился доминиканец Франческо да Каммерино, назначенный папой Иоанном XXII главой вновь образованной Босфорской епархии, который вместе с другим доминиканцем, Ричардом Английским, епископом Херсонесским, [95] вел длительные диспуты с Никифором Григорой и Варлаамом Калабрийцем, успешно выступавшими в качестве представителей греческой стороны. [96] Доминиканский монастырь в Галате стал школой латинского языка и богословия для молодого византийского дипломата и ученого Дмитрия Кидониса, который вскоре выразил удивление по поводу того, что среди латинян можно найти не только безжалостных воинов (как франкские крестоносцы), не только ловких купцов (как итальянцы), но и образованных людей, способных лучше самих византийцев постигать премудрости древней философии. [97] Возникновение в Византии яркой и глубоко искренней партии «латино–фронов», выступавших за унию с Римом, было тесно связано с присутствием в империи итальянских купцов. Эта партия стала существенным элементом византийской истории, в частности, благодаря ей стало возможно обращение в католичество императора Иоанна V (1369 г.), а со временем — созыв Флорентийского собора, глубоко повлиявшего на русско–византийские отношения.

«Обращение к западу», которое происходило в Византии благодаря постоянным экономическим и культурным контактам с Италией, на Руси места не имело, потому что страна была отрезана от запада татарским владычеством. Ниже мы увидим, что в XIV веке генуэзцы, союзничавшие с Крымским ханством, были заинтересованы в укреплении татарской власти на Руси и, косвенно, в ослаблении прозападных тенденций.

2. Немецкие рыцари

Последними в Европе христианизировались народы, населявшие восточные берега Балтийского моря. По всей видимости, еще в XI веке восточное христианство проникало сюда, особенно в Карелию и Эстонию, из торгового Новгорода. [98] Однако в конце XII и особенно в XIII столетии здесь развернулось широкое наступление, религиозное и военное, латинского христианства, поддерживаемое папством, а также королевствами Швеции, Дании и Германии. Применение грубой военной силы в целях утверждения западного христианства — как это было при крестовых походах на Ближнем Востоке и при взятии Константинополя в 1204 году — спровоцировало длительное сопротивление языческого населения (которое оставалось таковым еще два века) и восточных христиан.

В Финляндии христианизация означала насильственное включение — и политическое, и культурное — в состав Шведского королевства. Это и было осуществлено военным путем в XIII веке. К югу от Финского залива инициатива принадлежала немцам. Центром миссионерской экспансии стала Рига, основанная около 1198 года бременскими купцами. здесь высадился немецкий епископ Альберт [99] во главе армии немецких и датских крестоносцев; в 1207 году Гогенштауфены признали его феодальным владетелем Латвии. Чтобы расширить свою власть, Альберт основал новый монашеский и военный орден «рыцарей меченосцев», известных также под именем «ливонских рыцарей», задачей которого было обращение язычников. Обеспокоенный союзом Альберта с Гогенштауфенами, папа Иннокентий III отделил Рижскую епархию от Бременской митрополии и подчинил ее непосредственно Риму. Он же установил прямой контроль над рыцарями (в 1204 году). В Эстонии исконно русский город Юрьев (Дорпат, Дерпт — современный Тарту) тоже стал резиденцией немецкого епископа.

Последующая деятельность Ливонского ордена, который вскоре получил в Прибалтике такую власть, что почти не зависел от местной римской церковной иерархии, и был бесконечно враждебен как коренному язычеству этих мест, так и восточному православию, также стала решающим фактором в политической и религиозной истории Руси. Ливонский орден, созданный в Риге, вскоре был усилен новым пополнением: тевтонскими рыцарями. Рыцари созданного в Германии Тевтонского ордена были участниками палестинского крестового похода (1191–1198 гг.), и в 1226 году Конрад Мазовецкий позвал орден для борьбы с пруссами — балтийским народом, соседствовавшим с католической Польшей. Рыцари приняли это приглашение и сумели покорить Пруссию. В 1249 году страна порабощенных пруссов стала собственностью ордена. В это время Тевтонский орден, при поощрении римской курии, объединился с рыцарями меченосцами, так что вся Прибалтика от Померании до Эстонии подпала под власть одного рыцарского ордена, за которым следовали немецкие колонисты. Рыцари засели в своих укрепленных городах и замках и оттуда управляли коренным, формально христианизированным населением и вели постоянную войну против соседей, особенно против православных русских и язычников–литовцев. Выше мы говорили о том, как Александр Невский встретил крестовый поход на восток, остановив шведов на реке Неве (1240 г.) и одержав победу над рыцарями на Чудском озере (1242 г.). Будучи великим князем Владимирским, Александр не имел иной реальной политической альтернативы, кроме лояльности кипчакскому хану, сколь бы ни было ненавистно для Руси татарское иго. Дух крестовых походов, который несли с собой шведы и особенно немецкие рыцари, вызывал у русских такую же реакцию, как реакция греков на захват Константинополя: западное латинское христианство отождествляли с захватами крестоносцев и насильственным приобщением к чужой культуре. [100] Стоит отметить, что те православные страны, которые избежали прямого завоевания крестоносцами — Болгария, Сербия и Галицко–Волынское княжество — были гораздо более открыты для контактов с западом и даже (пускай на короткий срок) принимали политическое главенство пап. [101] Здесь скрыт ключ к пониманию отношений Византии и Москвы XIV века в их противопоставленности более осторожной позиции восточной церкви к западным русским княжествам. Завоевание средневековым папством, одержавшим победу над империей, политического главенства в латинском христианстве, а также то, что папа одобрил вооруженный захват как законный способ христианизации мусульман и язычников и латинскую экспансию среди восточных христиан, сгубило существовавшие для сближения возможности. Поэтому призыв папы к объединению христиан против татар, может быть и искренний, звучал неубедительно в Прибалтике, где, при поддержке и поощрении папы, немецкие рыцари и колонисты ожесточенно добивались покорения местных язычников и православных русских. Агрессии рыцарей сопротивлялись не только северо–русские княжества, но и литовцы — последний европейский народ, остававшийся в XIII веке языческим.

3. Возвышение Литвы

Двойное сопротивление татарским набегам с востока и немецкому натиску с запада преобразило раздробленные литовские племена в сильную, единую нацию с богатыми культурными традициями, так что в конце концов литовские князья стали покровительствовать русским землям, высвобождавшимся из–под власти татар. С самого начала проникновения немцев в Прибалтику литовцы были их самыми опасными врагами. Именно в результате разгрома ливонских рыцарей литовцами в 1236 году — в 1237–ом произошло слияние Ливонского и Тевтонского ордена. С другой стороны, борьба против рыцарей и их польских союзников часто вела к соглашениям между язычниками литовцами и православными русскими. [102] Объединил Литву в основном великий князь Миндовг (начало 1230–х — 1263 г.). В течение первых десятилетий его правления успех был на стороне западных крестоносцев. Натиск ордена, военные неудачи, непокорство литовских же племенных вождей заставили Миндовга искать примирения с немцами. В 1250 году он заключил соглашение с гроссмейстером ордена, послал ему «дары многие» и согласился «отправить к папе послов и креститься». [103] Крещение действительно состоялось — предположительно в 1253 году. Миндовг получил от папы королевскую корону и, оставив своих бывших союзников, выступил вместе с рыцарями против Галиции. В 1253 году, как мы видели ранее, королевскую корону получил от папы и Даниил Галицкий. Союз между Миндовгом и Даниилом — в рамках их общего подчинения папству — был скреплен браками между их детьми. В новых условиях Миндовг сумел захватить власть над русскими княжествами Полоцким и Смоленским, и даже предпринял поход на Киев.

Однако в 1258–1259 годах Литва вплотную столкнулась с татарами, и положение Миндовга изменилось. Только по чистой случайности, возможно, Батый опустошил земли к югу и востоку от Литвы, а не саму Литву. Растущие притязания Миндовга и его настойчивое стремление завладеть русскими княжествами вызвали гнев Золотой Орды. Хан Берке послал своего полководца Бурундая против Литвы, приказав Даниилу Галипкому и другим западнорусским князьям к нему присоединиться. Новгородская летопись, по–видимому, не совсем точно говорит, что татары «всю землю литовскую взяли и людей убили». [104] В действительности удалось избежать окончательного разгрома, и поход Бурундая в основном имел следствием подчинение татарской власти Галича и Волыни, но не Литвы. Великий князь Литовский даже выиграл в новой ситуации, захватив еще кое–какие русские земли. [105] Но он был вынужден еще раз порвать со своими союзниками и окончательно разошелся с орденом. В 1260 году Миндовг нанес рыцарям сокрушительное поражение при Дурбе и заключил антинемецкий союз с Александром Невским. Он отрекся также от латинской веры. Ипатьевская летопись правильно, конечно, характеризует его обращение в 1251 году как акт политический и лицемерный. [106]

Миндовг был убит в 1263 году литовской знатью, выступавшей против политики объединения, но то, что он сделал, своего значения не утратило. В конце XIII столетия и в течение большей части XIV великое княжество Литовское оставалось единым и достаточно сильным, чтобы сопротивляться и немецкому завоеванию, и татарам. Правящая династия оставалась языческой, но это литовское язычество все более выглядело историческим анахронизмом на фоне контактов с западом и постепенно расширяющейся властью над русскими княжествами с православным населением. Все более чувствовалась неизбежность обращения в христианство, но это ставило литовских князей перед необходимостью выбора между востоком и западом. Стоявшая перед Литвой религиозная дилемма была также дилеммой культурной и политической. Поскольку Литва в течение XIV века играла большую роль в русской истории, религиозная политика ее князей влияла также на русско–византийские отношения. Еще в XIII веке некоторые знатные литовцы приняли православное крещение: в 1255–1256 году князь Довмонт «с тремястами литовцами, и женщинами, и детьми» [107] прибыл в Псков, был крещен в православную веру и вскоре стал князем этого русского города–республики, возглавляя псковские дружины в походах против соседних немецких рыцарей и своих соплеменников литовцев. [108] В XIV веке и другие литовские князья вполне благосклонно относились к мысли о вступлении в «византийское содружество» через посредство православной церкви. Но если бы в православие крестилась вся Литва, то на практике это могло означать включение ее в орбиту Монгольской империи через Москву, где находилась резиденция митрополита Киевского и всея Руси. Именно поэтому литовские великие князья добивались от Византии учреждения особой литовской митрополии — главный вопрос XIV века, который будет обсуждаться ниже. Обращение к западу было еще менее привлекательным, потому что означало подчинение немецким рыцарям, прямым врагам Литвы. Выше мы видели, что Миндовг под давлением ордена на некоторое время усвоил западно–латинскую ориентацию. Его преемники широко использовали политические возможности, открывавшиеся благодаря конфликту ордена с архиепископом Рижским и рижским магистратом. Тяжесть рыцарского правления испытывали на себе не только их литовские и православные русские соседи, но и европейские собратья. С другой стороны, экономические и политические права ордена и архиепископа Рижского — и орден, и архиепископ непосредственно подчинялись Риму — не были точно определены.

Литовцы активно поддерживали архиепископа и город, и в 1298 году послы великого князя Литовского Витена, прибывшие в Ригу, пожелали принять латинскую веру и заключить союз против рыцарей, причем они явно рассчитывали на поддержку папы. [109] На некоторое время эти планы были отодвинуты военной победой ордена, но ими не исчерпывалась возможность политических маневров, о чем свидетельствует документ, датируемый приблизительно 1309 годом. Наместник грека–митрополита Киевского, православный русский епископ Полоцка, находившегося под властью Литвы, обращается к членам рижского магистрата как к своим «детям», а к великому князю Витену как к своему «сыну»; он приветствует жителей Риги, благословляет их и просит их дружбы. [110]

Это послание, наравне с другими источниками, рисует атмосферу религиозной терпимости в Литве, в противоположность железному управлению ордена. Папа Климент V сам некоторое время поддерживал жалобы Риги против рыцарей, которые на короткое время (1312–1313гг.) были даже отлучены им от церкви, но окончательного разрешения этот конфликт не получил, и орден сохранил свои позиции на Балтике.

Преемник Витена Гедимин (1316–1341 гг.) в совершенстве обладал умением строить империю. Он не только усилил великое княжество, унаследованное им от Миндовга, но и значительно расширил свою власть над русскими землями, ранее контролировавшимися Кипчакским ханством: ему подчинились княжества Минское, Пинское, Туровское, Брестское и Витебское вся территория современной Белоруссии. Полоцк и «Черная Русь» были завоеваны еще Миндовгом. Гедимин активно поддерживал Псков в борьбе с рыцарями и сумел посадить своего сына Наримонта на княжеский престол в Новгороде. В 1340 году другой его сын, Любарт, стал князем Волынским. Несколько дочерей Гедимина вышли замуж за русских князей; наиболее важным был брак между его дочерью Марией и Дмитрием Алексеевичем Тверским. В своих посланиях Гедимин подписывался «королем литовским и русским» (Lethowinorum Ruthenorumque rex). Восточное православие постепенно становилось преобладающим вероисповеданием в его государстве: православие приняли сыновья Гедимина, которые женились на русских княжнах и получили княжества в русских землях, да и языческие подданные попадали под возрастающее влияние православного большинства.

Тем не менее, ничто не свидетельствует о сколько–нибудь серьезном намерении самого Гедимина принять православие, в то время как в 1322–1323 гг. обращение его в католичество казалось вполне реальным. Правитель Литвы мог чувствовать личное влечение к римскому католицизму и к Западной Европе и, как Миндовг и Витен, считать, что принятие католичества — вернейшее средство для предотвращения постоянной угрозы со стороны тевтонских рыцарей. Он находился фактически в том же положении, что и византийский император Михаил Палеолог, который искал у Рима защиты от крестоносной угрозы Карла Анжуйского.

В 1322 году Гедимин обратился к папе Иоанну XXII, находившемуся в Авиньоне, с гневными жалобами на орден, с выражением дружбы и лояльности по отношению к Риге, еще одной жертве рыцарей, и с изъявлением своей склонности к римскому католицизму. Гедимин извещал папу, что построил в своей новой столице Вильно две церкви, и, наконец, просил прислать в Литву папских легатов. Такие же письма были отправлены в германские города и орденам доминиканцев и францисканцев, миссионеры которых находились в Литве. [111] В результате действий Гедимина было заключено перемирие с немцами, но литовский князь все–таки не принял латинской веры: легатам, которые приехали в Вильно в 1324 году, сообщили, что Гедимин передумал. Согласно донесению легатов, князь даже уклонился от второй встречи с ними под предлогом, что «занят с татарами». [112]

Любопытное упоминание о татарах открывает всю глубину политической дилеммы, стоявшей перед Гедимином. Понятно, что постепенное втягивание Литвы в круг западноевропейских государств должно было вызывать сопротивление не только ее русских православных подданных, но, что важнее, Кипчакского ханства.

Литовские интересы в подвластной татарам Руси были слишком велики, чтобы Гедимин поступился ими ради религиозных обязательств по отношению к западу. Возможность укрепления и расширения политических, экономических и культурных связей Литвы с Псковом, Новгородом и особенно Тверью зависела от дипломатических сношений с Ордой; альтернативой было открытое военное столкновение с татарами. Хан ревностно оберегал своих русских данников от дружественных контактов с западом. Это касается, в частности. Тверского княжества. Князь Михаил I Тверской был казнен ханом Узбеком в Орде в 1319 г. Хотя обвинение Михаила в том, что он будто бы «замышлял бежать к немцам со своей казной и посылал деньги папе в Рим», ложно, [113] кровавое утверждение господства татар над Тверью было связано с ее прозападными симпатиями. Так, в 1320 году последовал брак сына и преемника Михаила Дмитрия и дочери Гедимина Марии. [114] Но в 1321 году Дмитрий ездил в Орду и получил от Узбека великое княжение Владимирское, обойдя московского соперника: летопись подчеркивает, что Узбек в то время «почитал» Дмитрия, который постоянно бывал в Сарае. [115] С другой стороны, мы узнаем, что именно во время сношений Гедимина с папством и его переговоров с орденом (или чуть позже) хан Узбек посылал русских князей против литовцев, и они «много зла сотворили Литве и вернулись в Орду с многими пленниками». [116] Теперь ясно, почему литовский великий князь порвал переговоры с папскими легатами («буду занят с татарами») и занялся утверждением своего зятя на владимирском великокняжеском престоле: контакты с папой и дипломатические отношения с Ордой взаимно исключали друг друга.

В течение XIV века Литва стояла перед гедиминовской дилеммой. Присоединение русских княжеств, постепенно перешедшее в замысел объединить все территории Киевской Руси в Литовском государстве, подразумевало религиозную и идеологическую ориентацию на Византию и требовало определенного подхода, военного или дипломатического, к господству татар. В то же время западное решение проблемы было по–прежнему непривлекательно, потому что неизбежно заставляло смириться перед немецким империализмом. Впрочем, с возвышением Польши, которая приняла латинское христианство и где существовала та же традиция феодальной децентрализации, что в Литве и Киевской Руси, появился другой выход.

4. Польша поворачивается к востоку

Польша, разделенная между князьями династии Пястов, в течение XIII века видела возвышение сильных и подчас опасных соседей: Венгрии, алицкого княжества, языческих государств пруссов и литовцев.

В 1241 году Субудай разгромил в Силезии польские войска, возглавлявшиеся Генриком Благочестивым. Генрик был убит в сражении, но Польшу татарам удержать не удалось. В исторической перспективе это вторжение было даже выгодно полякам, поскольку разорило русские княжества — соперников Польши — и дало полякам чувство, что они занимают аванпост европейской цивилизации против восточных варваров. В 1320 году закончился длительный период раздробленности. При активной поддержке папы, в Кракове был коронован Владислав Локеток, выразивший папе свою полную покорность. Иоанн XXII, ограждавший архиепископа Рижского и великого князя Литовского Гедимина от захватов Тевтонского ордена, оказал такую же помощь Владиславу, признав его правителем Померании. В 1325 году сын Владислава Казимир женился на дочери Гедимина Альдоне, и между Польшей и Литвой был заключен союз. [117] С 1328 по 1331 год немецкие рыцари и их союзник, король Богемии, вели успешную войну против Польши, которая потеряла значительные территории, включая Померанию. Общие интересы Польши и Литвы в отражении немецкого натиска вызвали длительное сближение двух стран. Последующая история показала, что этот союз был выгоднее для западного христианского мира, чем воинственный дух рыцарей. «Главное препятствие любому мирному обращению Литвы (в римское католичество) заключалось в Тевтонском ордене, который хотел совместить это обращение с политическим подчинением страны немецкому контролю, в то время как правители Литвы надеялись, что с принятием христианства они будут вознаграждены возвращением земель, недавно завоеванных тевтонскими рыцарями». [118] Точно так же Польша надеялась на возвращение захваченной рыцарями Померании.

В правление Казимира Великого (1333–1370 гг.) Польша стала крупной европейской державой и централизованной монархией. Западные границы regnum Poloniae были установлены, с одной стороны, тем, что Казимир вынужденно признал права ордена в Померании (Калишский договор 1343 года), а с другой стороны, — рядом династических браков с венгерскими, богемскими и немецкими соседями. Венгерский король Людовик Великий был племянником Казимира, сыном его волевой сестры Елизаветы, которая и в правление Людовика продолжала влиять на венгерские дела. Карл IV, король Богемии и с 1346 года император Священной Римской империи, женился на внучке Казимира (1363 г.). Эти семейные узы позволили Польше избежать столкновений с западными соседями и добиться первенства в восточной политике, но они же принудили Казимира отдать немцам традиционно польские земли. Потеря территорий на западе была компенсирована экспансией на восток, которая стала возможна благодаря постепенному ослаблению татар и внутренним раздорам в Монгольской империи. С этого времени началось длительное соперничество Польши и Руси.

Западные русские княжества Галицкое и Волынское, которые при великих князьях Романе и Данииле в XIII веке переживали взлет исторической славы, все еще платили дань татарам, но ими интересовались также Венгрия и Литва. В XIV веке эти княжества стали полем экспансии католической Польши против византийской православной традиции, к которой они принадлежали исторически.

Когда в стране, которая все еще называлась regnum Russiae и объединяла княжества Галицкое и Волынское, угасла династия Романа и Даниила, на престол вступил Болеслав, сын польского князя Мазовепкого и внучки Юрия I Галицкого. В 1331 году Болеслав женился на дочери Гедимина Литовского Евфимии. Однако династических связей было недостаточно, чтобы утвердить его на престоле или освободить от татарского контроля. Местные русские бояре и народ потребовали, чтобы польский князь принял православие и русское имя Юрия. Кроме того, он, конечно, должен был получить ярлык у хана Узбека и платить ему дань.

Правление Юрия II закончилось трагедией, связанной с новыми набегами татар, предводительствуемых Узбеком. Эти набеги лишили его княжество роли буферного государства. Татары не только постоянно нападали на Венгрию, но в 1337 году вторглись в Польшу и осадили Люблин, — Узбек потребовал от Юрия войска для войны с поляками. [119] Казимир Польский и его венгерские союзники, вдохновляемые папой на крестовый поход против татар, стали собирать силы для вторжения на подвластный татарам запад Руси. Болеслав–Юрий, скорее всего, просил у них помощи, но тем самым не угодил галицким боярам, которые его отравили (1340 год). Этот печальный исход был, конечно, обусловлен несколькими факторами: протатарскими, «реалистическими» настроениями галицких бояр, их страхом, что князь — бывший католик, поляк по рождению — отречется от православия, чтобы заручиться поддержкой запада против татар. Несколько католиков — скорее всего, поляков — были убиты во Львове сразу после убийства князя.

Казимир вторгся в Галицию, тем более, что у него было дополнительное оправдание — месть за смерть Юрия. Однако здесь он встретил яростное сопротивление, которое возглавил местный боярин Дмитрий–Детко, позвавший на помощь татар. Война (Узбек крупными силами обрушился на поляков) окончилась компромиссом: галипко–волынским князем был признан сын Гедимина Любарт, Детко же остался правителем Львова в качестве старосты, или capita–neus terrae Russiae, как его называют в папских посланиях. Он до известной степени признал зависимость от Казимира и определенные обязательства в отношении Любарта. [120] С 1340 года и до своей смерти в 1386 году Любарт противостоял притязаниям Казимира. Он принял православие под именем Дмитрия и много способствовал русско–литовскому сближению, стремясь восстановить былую Киевскую Русь, исходя из византийской идеи «ойкумены». Он вел переписку с Византией и в течение короткого времени сумел восстановить Галипкую митрополию, которая существовала при Юрии I. В 1347 году император Иоанн Кантакузин обращался к нему как к своему «племяннику». [121] Когда Казимир в 1349 году после успешной войны с литовцами занял большую часть прежнего княжества Даниила Галицкого и стал именоваться Dominus terrae Russiae, власть Любарта ограничилась волынскими землями. [122] Племянник Казимира Людовик Венгерский, также претендовавший на Галицию, принял существующее положение вешей в обмен на обещание передать ему в наследство польскую корону.

По всей вероятности, вслед за этим татары признали власть Казимира над русскими княжествами. Но это признание предполагало, что и польский король должен платить дань хану: папа Иннокентий VI (1357 г.) в своем послании осуждал зависимость от неверных, которую Польша признала ради политических выгод. [123] В следующих главах мы обсудим прямые последствия проникновения Польши для культурных и церковных отношений Византии и Руси. Здесь, однако, следует задаться вопросом, было ли сопротивление галицкого населения польской власти и литовских князей польской агрессии оправдано их национальными и религиозными интересами. Мы видели, что сближение Литвы и Польши было вызвано обшей заинтересованностью обеих в отражении немецкой угрозы. Но постоянные войны между Казимиром и сыновьями Гедимина, происходившие в 1349–1366 гг., показывают, что обшие антинемецкие интересы, столь сильные в эпоху Владислава Локетка, при Казимире отступили на второй план. Русские притязания Казимира сделали его опасным противником потомков Гедимина, которые уже захватили обширные территории, прежде принадлежавшие Киевской Руси. Русские князья, бояре, духовенство и большинство населения, без сомнения, явно предпочитали литовское правление польскому. Важная причина, объясняющая такое недоверие к Польше, состоит в том, что единая и усилившаяся польская монархия Казимира — как и Венгерское королевство Людовика Великого — проявляла в значительной степени тот же агрессивный дух крестовых походов, что и тевтонские рыцари, от которых поляки сами так страдали в прошлом. Для православных русских, как и для язычников литовцев, польское правление означало принятие католичества и, вместе с ним, польской культуры. [124] В переписке Казимира с Римом наиболее важным пунктом было его стремление распространять латинское христианство; это стремление усиливалось желанием лишить рыцарей монополии в этой области, и оно получило активную поддержку папы. В 1340 году папа Бенедикт XII, с одной стороны, использовал свои дипломатические связи с Золотой Ордой, чтобы заставить хана Узбека признать законность польско–венгерского похода в Галицию для отмшения за смерть Болеслава–Юрия. [125] С другой стороны, он благословил крестовый поход Казимира против «схизматического русского народа» (gens scismatica Ruthenorum), a после того, как поляки заняли Галицию, разрешил архиепископу Краковскому аннулировать обещания, данные Казимиром Детко и русским боярам. [126] В 1343 году папа Климент VI уступил Казимиру значительную часть церковных доходов, чтобы способствовать его противоборству с «татарами, русскими и литовцами», которые были огулом названы «язычниками и неверными». [127] Впрочем, в 1349 году папа, при участии Казимира, размышлял о том, как добиться добровольного и мирного обращения в католичество сына Гедимина Кейстута Литовского, [128] но вторжение поляков в Галицию и Волынь, которое было направлено против брата Кейстута Любарта, положило конец этим проектам. В 1357 году, после очередной военной неудачи, вновь начались переговоры о том, как устроить, чтобы литовская династия приняла латинскую веру по доброй воле; знаменательно, что Казимир потребовал, чтобы новообращенные литовцы были подчинены польскому архиепископу в Гнезно. [129] Со временем провалились и эти проекты, потому что рыцари отказывались возвращать завоеванные территории даже католической Литве. Перед началом окончательного завоевания большей части Волыни в 1366 году, Казимир получил от Урбана V полную индульгенцию для всех тех, кто примет участие в этой войне против «литовцев, татар и других неверных и схизматиков». [130]

Объединение русских «схизматиков» с «неверными» характеризует умонастроение папства и Польши, отразившееся в хорошо освещенной источниками практике: в землях, подвластных Венгрии и Польше, православных христиан перекрещивали в католичество. В 1366 году, когда византийский император Иоанн V Палеолог ездил в Буду, король Людовик и его мать Елизавета Польская потребовали, разумеется безуспешно, вторичного крещения и от него; венгры вторично крестили князя Страпимира Болгарского и многих его подданных. [131] Подобно этому, Казимир в 1370 году угрожал «крестить» русских в Галиче, пока не были приняты его условия, на которых местной православной церкви предоставлялась административная автономия. [132] Такая практика не одобрялась Римом официально, и папы XIV и XV веков всегда принимали православных в католичество через простое исповедание веры, признавая «действенность» православного крещения. Однако в целом папство поддерживало крестоносный дух венгров и поляков, которые сменили тевтонских рыцарей в роли активных проводников римского христианства в Восточной Европе, а в документах папы постоянно употребляли терминологию, которая практически отождествляла «неверных» и «схизматиков» как врагов церкви. Поэтому не следует удивляться, что католические правители Восточной Европы забыли (или не знали) канонические тонкости и крутыми мерами подкрепляли свои политические и религиозные притязания.

Историки часто связывают правление Казимира Великого с возникновением нового польского мессианизма, который отводит Польше роль европейского аванпоста против варварского «востока». Можно только гадать, сознавал ли вполне сам Казимир, что играет именно эту роль, или просто использовал удобную возможность для расширения своей власти. [133] В любом случае, его война с «востоком» была в меньшей степени защитой страны от татар (в конце правления Казимира Кипчакское ханство перестало быть реальной угрозой для Европы), нежели орудием политического и религиозного проникновения в Литву и на Русь, и таким образом — началом многовековой русско–польской розни. Для Казимира «восток» начинался у границ латинского христианского мира и поэтому включал не только татар, но и византийско–русскую традицию.

5. Татары и их русские данники

Если оставить в стороне парадоксы политических интриг и временные союзы, в которые на протяжении XIII и XIV веков были втянуты западные княжества, то для Руси в целом господство татар было не просто разовым опустошением, но чем дальше, тем больше ощущалось как не имеющее конца бедствие. Летописи и жития согласно говорят о татарском иге как о Божьем наказании за грехи, за слабость и междоусобицы русских князей. [134]

Внутренние раздоры в Кипчакской империи иногда давали русским князьям возможность политических маневров, но — по крайней мере в XIII веке — это приводило лишь к худшим несчастьям. Великий князь Владимирский Дмитрий решился поддержать Ногая против законного хана Тохты, который дал великое княжение Михаилу Тверскому. В результате великое княжество Владимирское было опустошено ордами Тохты (1293 год), вслед за чем последовал полный разгром и смерть Ногая (1300 год).

Своего апогея татарское владычество на Руси достигло в правление Тохты (1291–1312 гг.) и Узбека (1313–1341 гг.). Золотая Орда требовала от русских князей дани, повиновения и, по мере необходимости, военной помощи против своих врагов. Воля хана передавалась непосредственно каждому князю или, реже, специальным княжеским съездам, на которые приезжали ханские послы. При Тохте таких съездов было два: во Владимире, в 1296 году, на нем присутствовал ханский посол Олекса Невруй, и в 1304 году в Переяславле. [135] Переход Узбека в ислам часто связывают с концом политики религиозной терпимости, которую проводили татары в начале своего господства на Руси. Однако мы не имеем никаких реальных сведений о том, что в его правление привилегированное положение церкви сколько–нибудь изменилось. Мы видели, однако, что Узбек энергично пресекал всякие сношения русских с западом и утвердил татарскую власть в Галицко–Волынском княжестве, поддержав сопротивление польской экспансии.

Прямая зависимость северо–русских княжеств от Орды выражалась в том, что все князья постоянно ездили в Сарай и смертельно враждовали между собой, добиваясь ханской милости. Среди средств, которые употреблялись для достижения заветной цели, были прислужничество, подкуп, междоусобные войны. Именно в эту эпоху расчетливая, последовательная, не перед чем не останавливающаяся политика московских князей, направленная в первую очередь против тверских соперников, положила начало возвышению Москвы.

Русские летописи и официальные документы, с самого начала татарского нашествия, называют ханов «царями». Когда в правление Дмитрия и Василия I Московское княжество возобновило чеканку денег (прекратившуюся в 1240 году), на монетах на аверсе ставилось имя правящего великого князя, а на реверсе — имя хана, написанное по–арабски. [136] Эта черта, наряду с другими, показывает, что в глазах русских татарские завоеватели заступили место христианского константинопольского императора («царя»), ибо такова была воля Божья. Так что повиновение ханской власти по существу исходило из христианского ученья, но не исключало явной ненависти к татарам. Оно требовало, однако, чтобы слова Писания о повиновении императору относились к ханам (например, предписание «царя чтите» o I Петр. 2, 17, и другие тексты). Даже когда в 1246 году князь Михаил Черниговский отказался участвовать в языческом обряде поклонения огню и принял мученическую смерть, он, обращаясь к хану, вполне признавал законность его власти: «Я кланяюсь тебе, о царь, потому что Бог дал тебе царство и славу этого мира…». [137]

Сарай, откуда ханы управляли Русью, постепенно стал столицей империи. В правление хана Узбека его посетил арабский путешественник Ибн Батута, который описывал Сарай как «город прекраснейший, безграничных размеров, расположенный на людной равнине, с великолепными базарами и широкими улицами». Среди жителей, кроме монголов, Ибн Батута упоминает «аланов, которые являются мусульманами, куманов (кипчаков), черкесов, русских, греков (Rum) — это все христиане. Каждый народ живет в своем квартале с отдельным базаром». [138] Русские князья месяцами живали при ханском дворе, улаживая дела с татарскими правителями и, кроме того, используя многочисленные международные контакты, доступные в Сарае. Такие поездки нередко заканчивались кровавым финалом: казнь нескольких подряд тверских князей Узбеком показывает, что обладать властью на Руси было делом рискованным и что единственным критерием законности оставалась воля хана.

Отношения Золотой Орды и Византии все это время в основном были дружественными. Между Восточной империей и монголами никогда не было серьезных военных столкновений: наоборот, монгольские набеги уничтожили господство сельджуков в Малой Азии. С другой стороны, татары нападали на балканских соседей Византии — болгар и сербов, что тоже было на руку тогдашней Византии. Наконец, присутствие генуэзцев в Черном море зависело от византийцев и татар, и итальянские купцы служили постоянными и заинтересованными посредниками между Константинополем и Сараем, причем Византия заботливо оберегала и укрепляла это посредничество. Примечательно, что каждый из первых трех императоров династии Палеологов выдавал свою побочную дочь за татарского хана: Евфросиния, дочь Михаила VIII, стала женой хана Ногая, [139] Мария, дочь Андроника II, вышла замуж за Тохту, [140] и Ибн Батута рассказывает, что около 1332 года в гареме Узбека находилась дочь константинопольского императора (возможно, еще одна побочная дочь Андроника), что в Сарае при ней были греческие слуги и что она ездила в Константинополь, чтобы родить там своего первого ребенка. [141]

Связь Константинополя и Золотой Орды имела непосредственный отклик на Руси. Русь подвергалась политическому и военному контролю ханов, а церковью ее управлял византийский патриархат, и они часто действовали согласованно. Выше мы говорили о дипломатической роли митрополита Киевского и епископа Саранского в более ранний период татарского господства. Источники свидетельствуют о продолжающейся активной дипломатической деятельности византийской церкви и в позднейшую эпоху. На съездах, где русским князьям диктовалась воля хана, присутствовали представители церкви и ханские послы: епископ Саранский Измаил посетил съезд во Владимире (1296 год), [142] а греческий митрополит Максим был с князьями на съезде в Переяславле в 1304 году. [143]

Более того, через Сарай проходили и официальные документы, такие, например, как русские рекомендации Константинополю относительно кандидатов на митрополичий престол. [144] Византийские чиновники, приезжавшие на Русь, были хорошо осведомлены о местных политических проблемах, касавшихся отношений русских князей и татар. Это мы можем видеть на примере переписки Мануила Гавалы, который впоследствии, под именем Матфея, стал митрополитом Эфесским. В 1331–1332 годах он был на Руси с дипломатической миссией и в письмах, адресованных константинопольскому «философу» (возможно, Никифору Григоре, который был знаком с митрополитом Киевским Феогностом), вспоминал о кровавой войне Ивана I Московского и Александра Тверского — причем создается впечатление, что события хорошо знакомы его корреспонденту [145].

Связь Византии с Золотой Ордой помогает понять, почему в XIV веке константинопольский патриарх старался сохранить на Руси единую систему церковного управления, возглавляемую одним митрополитом, резиденция которого должна была находиться на территориях, подвластных татарам, а не в Литве, например. Это, конечно, не означает, что Византия или церковь не знали об ужасах монгольского владычества: именно потому, что митрополит, как представитель империи, в глазах хана занимал привилегированное положение, его вмешательство могло оградить интересы церкви, он мог быть посредником в княжеских усобицах и использовать свои значительные полномочия в делах заступничества. Русские никогда не считали греческого митрополита, назначаемого в Константинополе, союзником ненавистных татар; он был скорее ходатаем и потенциальной защитой от произвола завоевателей. В культурном отношении церковь, находившаяся в постоянном контакте с Византией, открывала русскому обществу, изолированному от Европы, христианскую цивилизацию. Русские признавали хана царем de facto, но церковь напоминала им о существовании христианской империи. Церковь же давала «небесное отечество», которое помогало забыть земные трагедии. Церковь делала русских членами исторического содружества с центром в Константинополе, что стало основой возрождения XIV века. Пока не было открытого конфликта между Золотой Ордой и Византией, мог поддерживаться определенный status quo и будущее выглядело обеспеченным. При таких обстоятельствах понятно недоверие византийцев к попыткам литовских князей нарушить этот status quo и подчинить Русь интересам и нуждам Западной Европы.

Глава IV: Митрополия Киевская и всея Руси

Церковный титул «митрополита» был официально установлен в каноническом законодательстве IV века. Он обозначал епископа главного города каждой провинции Римской империи. Никейский собор, созванный императором Константином не только для разрешения богословских споров, но и для оформления нового, официального союза империи и вселенской церкви (325 г.), утвердил систему, при которой любое действие, требующее соборного участия нескольких епископов, — в частности, посвящение нового епископа, — должно было совершаться всеми епископами каждой «провинции» и утверждаться митрополитом. [146] Епископы провинций должны были дважды в год собираться на синод, чтобы разрешать назревшие недоумения и споры. Председательствовал в синоде митрополит. [147] Характернейшей чертой этой системы является параллелизм в структурах церкви и империи: «провинция», государственная административная единица, определяла сферу власти епископского синода, возглавляемого «митрополитом».

Этот параллелизм государственного и церковного правления утверждался и распространялся в последующие века. Халкидонский собор (451 г.) в 28–ом каноне даровал архиепископу Константинополя, получившего статус «Нового Рима», право совершать поставление митрополитов в государственные «диоцезы» Понта, Азии и Фракии; в каждый «диоцез» входило значительное число провинций. [148] Таким образом, возникала база для более крупного административного объединения — «патриархата». Впрочем, тенденция к централизации не имела пока характера всеобщности: император Юстиниан упоминает митрополитов, «поставленных либо своим синодом, либо святейшими патриархами». [149] Этот текст показывает, что в его время поставление митрополитов не стало еще исключительной прерогативой патриарха. Такая неопределенность, по крайней мере в некоторых областях, сохранялась на протяжении всего средневековья, что ниже будет обсуждаться в связи с историей русской церкви. Параллелизм государственной и церковной власти, принятый в пределах империи, был, естественно, неприменим в «варварских странах», где не существовало «провинций» и потому не могло быть митрополита. Поэтому в упоминавшемся выше 28–ом каноне говорится о митрополитах в имперских диоцезах, но в «варварских странах» упоминаются только епископы: эти епископы, если они подчинялись юрисдикции диоцезов Понта, Фракии или Азии, должны были ставиться Константинопольским патриархом. И именно в этом смысле известные византийские канонисты Зонара и Вальсамон прямо относили 28–ой канон к Руси: «Русские, — писали они, — это варвары, подчиненные диоцезу Фракии, поэтому их епископы должны ставиться патриархом Константинопольским». [150]

Неясность, окружающая начальную пору существования русской церкви (до 1037 года нет упоминаний о наличии митрополита на Руси), может быть связана с тем фактом, что первая византийская иерархия в Киеве состояла из епископов–миссионеров, и поставления митрополита надо было дожидаться до тех пор, пока, при Ярославе, византийцы не сочли, что Русь прочно вошла в византийскую ойкумену. [151] Но даже и потом Вальсамон считал, что русские живут в «варварской» стране.

Существует и другой канонический текст, который, видимо, повлиял на статус церкви в славянских странах вообще и в России в частности: в нем об обязанностях митрополита говорится в выражениях, которые скорее имеют отношение к «варварским» странам. 34–й канон «Правил святых апостолов» — фактически отражающих церковные обычаи «восточного» (сирийского) диоцеза IV века — гласит: «Пусть епископы каждого народа выберут из своей среды первого и пусть считают его своим главой и не делают ничего без его ведома, но пусть каждый из них управляет делами своей общины и селений, которые зависят от него. Но он не должен предпринимать что–либо, не узнав общего мнения. Для этого должно быть согласие, дабы Бог прославился через Господа в Духе Святом: Отец, Сын и Святой Дух». [152] Византийские толкователи XII века — Аристин, Зонара и Вальсамон — считали, что этот текст относится к канонической структуре «провинции». С другой стороны, даже современные канонисты удивляются употреблению здесь слова «народ», некоторые из них предполагают, что речь идет о существовании национальных церквей в том виде, как они оформились в XIX веке. [153]

В любом случае, вне зависимости от первоначального значения слова, 34–е правило святых апостолов широко применялось за границами империи, где не существовало римского деления на провинции. В этих областях к имени епископа часто добавляются национальные определения, а не названия городов, как на территории империи. Так же было и в случае с назначенным на Русь греческим митрополитом: в византийских источниках его чаще всего называют митрополитом «России», а не более точно — «митрополитом Киевским». [154] Византийский историк Никифор Григора, писавший во второй половине XIV века, в своем хорошо известном пассаже о «многочисленном народе» Руси отмечает, что этим народом управляет «один первосвященник, который сам подчиняется Константинопольскому патриархату». [155] Сходно, и более казенно, в терминах общественно–политических, очерчивает устроение и функции русской митрополии послание патриарха Антония и его синода (1389 г.).

«Изначала установлено, чтобы вся русская церковь [156] была пасома и управляема одним митрополитом: [так пошло] с того времени, когда русские сподобились получить именование по Христу и подчинились нашей великой Христовой, кафолической и апостольской церкви. Конечно, не просто, как это сказал бы кто, и не случайно божественные оные мужи устроили, дабы многолюдный, тмочисленный, можно сказать, почти бесчисленный тот народ, имел одного предстоятеля и всеобщего учителя. [157] Но так как великая русская земля разделена на многие и различные мирские княжества и на столько гражданских областей, что имеет многих князей, еще более [мелких] владетелей, которые не менее разделены по своим стремлениям, как по делам и местам, так что многие восстают и нападают друг на друга и поощряются к раздорам, войнам и к избиению своих единоплеменников: то божественные оные отцы, провидя сие божественным Духом, как ученики мирного и кроткого Христа,… принимая во внимание, что не на добро и не на пользу им будет, если и церковная область распадется на многие части, что напротив, единый для всех митрополит будет как бы связью, соединяющею их с ним и между собою, установили там одну власть духовную, за невозможностью привести к единству власть мирскую. Прекрасно рассудили они, что подчиненные одному [духовному] предстоятелю и вождю находились бы в мире между собою: ибо все почитали бы одну главу, [158] поставленную по образу истинно и первоединой главы Христа, из которого, говоря словами божественного апостола, все тело церкви составляется и совокупляется и приводится к единству веры». (Еф. 4,15–1 б). [159]

Тексты Григоры и патриаршего синода отражают византийское видение Руси, определившее очень последовательную политику византийского правительства в этой стране, которую считали единым «народом», церковно объединенным одним пастырем. 34–ое апостольское правило расценивалось, естественно, как канонический авторитет, точно соответствующий ситуации и дающий терминологию, необходимую для описания русского церковного устройства. Правда, в XI веке на короткое время еще возникали отдельные митрополии в Переяславле и Чернигове, [160] но это были лишь нестойкие плоды колебаний византийской политики. Аналогичные попытки, предпринимавшиеся на Руси в XII и XIV веках, встречали твердое сопротивление патриархата. В широком смысле, именно Византия была прямым инициатором установления на Руси единой церковной ограничивалась этническими рамками русского народа, а не административными пределами римской «провинции», как в других митрополиях патриархата. «Национальный» характер русской митрополии первоначально призван был облегчать административный контроль над русской церковью и способствовать дипломатическому воздействию на русское государство, но благодаря ему на Руси сложилась также традиция церковной централизации, которая веками существовала в независимой русской церкви после крушения Византии.

1. Положение и власть митрополита

В византийских источниках сохранилось несколько официальных перечней митрополий и подчиненных им епархий (Notitiae episcopatum). Знакомясь с этими перечнями, особенно относящимися к XIV веку, исследователь поражается необычности статуса русской митрополии. Несмотря на огромные размеры и географическую протяженность, она числилась среди традиционных кафедр Малой Азии и Балкан, которые составляли исконную территорию патриархата и все еще считались соответствующими древним римским провинциям. В начале XIV века в юрисдикцию патриарха входило 112 митрополий. При императорах Андронике II (1282–1328), Андронике III (1328–1341) и в первые годы правления Иоанна V (1341–1347) в митрополиты были возведены еще двадцать шесть «автокефальных архиепископов» [161] и восемь епископов. По мере сокращения империи и образования независимых церквей в Болгарии и Сербии, фактическая власть многих митрополитов становилась минимальной: они были митрополитами лишь по званию. Тем не менее, русский митрополит, с его огромной властью, занимал по старшинству лишь шестидесятое место. Более того, во время перетасовки митрополичьих кафедр при Андронике II русская кафедра отодвинулась с шестидесятого на семьдесят второе место. [162] Вряд ли это свидетельствует о нарочитом унижении русского митрополита, поскольку такие же перемещения коснулись и других кафедр, но определенно говорит о сугубо византийской способности настаивать на теоретической неизменности ойкумены, символически возглавляемой императором и патриархом, и при этом не принимать во внимание очевидную историческую реальность. Одновременно этот внешний идеологический консерватизм очень умело и реалистически использовался для поддержания престижа «имперской столицы» и для распространения ее влияния и контроля в областях, которые — как и Русь — иначе давно освободились бы от них. Лишь изредка митрополичье достоинство и русское национальное чувство поощрялись отличиями, полагавшимися им по византийскому протоколу: например, послания патриарха русскому митрополиту запечатывались свинцовыми печатями, тогда как для других была предусмотрена восковая. [163] На Руси число епархий значительно менялось в зависимости от исторических и политических обстоятельств. Греческие перечни XIV века всегда тщательно выделяют епархии, расположенные на территориях, подвластных великому князю Владимирскому. Эти области северо–восточной Руси обычно называли «Великой Русью», а «Малой Русью» обычно называли земли бывшего Галипко–Волынского княжества. [164] «Малороссийскую группу» составляли постоянно шесть епархий — Галич, Владимир–Волынский, Перемышль, Луцк, Туров и Холм; в то же время Чернигов (иногда объединяемый с Брянском), Полоцк и Смоленск по мере экспансии литовских князей перешли из северо–восточной в юго–западную группу. С перерывами существовали Переяславская и Белгородская епархии , а епархия Юрьевская упразднилась в XIV веке. В состав «Великой Руси» постоянно входили епархии Владимира на Клязьме, Новгорода, Ростова, Суздаля, Сарая, Рязани, Твери, Коломны и Перми (последние две были образованы в XIV веке). [165]

Хотя после разорения Киева татарами митрополит больше не жил там, он сохранял свой традиционный титул и продолжал считаться епископом Киевским. Впрочем, фактические пределы его юрисдикции определялись политическими событиями XIII и XIV веков. В 1299 г. греческий митрополит Максим перенес свою постоянную резиденцию во Владимир, столицу северного великого княжения, присоединив этот город к Киевской епархии. [166] Его преемник Петр перенес кафедру в новую столицу, Москву, где построил кафедральный собор, сохранив при этом в своей юрисдикции и Киев, и Владимир. В результате митрополит считал своими кафедральными соборами три храма: Святую Софию в Киеве, Успенский собор во Владимире и новопостроенный Успенский собор в московском Кремле. Кроме того, во время посещений своей паствы в великом княжестве Литовском, митрополит располагал официальной резиденцией в Новогрудке; ему подчинялось православное духовенство в столице Литвы Вильно и в Гродно. [167] Фактически, митрополит возглавлял две епархии, Киевскую и Владимирскую, и, кроме того, ему принадлежала каноническая власть над церквами политических столиц двух «России»: Москвы и Вильно. Исключительность полномочий и престижа митрополита как духовного главы «многочисленного народа» усугублялась необъятностью митрополии и ее символическим значением. Поскольку сам митрополит был, естественно, не в состоянии лично править церковными учреждениями, находящимися в разных, подчас враждующих, княжествах, то в Киеве, Вильно и Москве назначались его постоянные наместники. В отсутствие митрополита наместники распоряжались от его имени, пользуясь большой властью над духовенством и даже над епископами, хотя сами епископами могли и не быть. [168]

В качестве епископа Киевского и Владимирского, митрополит, конечно же, получал большие доходы от веками накопленных имуществ этих епархий. [169] В доход митрополита шли также несколько видов церковных налогов, в том числе судебная пошлина. Ниже мы будем говорить о долгом споре между митрополитом и Новгородом относительно судебных прав митрополита в других епархиях. Глава русской церкви получал также постоянный доход от других епископов, которые при поставлении обещали «исправно выплачивать все пошлины митрополичьему престолу». [170] Поскольку престол митрополита Киевского и всея Руси замешался из Константинополя и поскольку его часто занимали греки, огромные доходы митрополии очень привлекали обнищавшие византийские власти. Кроме того, митрополит легко мог склонить русских князей на дополнительные пожертвования для Константинополя. При поставлении нового митрополита патриархат получал крупные подношения (ниже мы укажем на такие случаи); можно предположить — хотя у нас нет прямых тому свидетельств — что митрополия регулярно платила патриарху налог, подобный тому, какой сама получала от своих епископов. Наконец, известно несколько случаев русской помощи в ответ на экстренные просьбы из Константинополя: в 1346 г., когда обрушилась апсида Святой Софии, из России была прислана значительная сумма денег на ее восстановление, чему, несомненно, способствовал влиятельный митрополит Феогност, грек, друг Никифора Григоры, который и рассказал об этом. [171] В 1398 г. вновь было послано пожертвование в Константинополь, осажденный турками. [172] В 1400 г. патриарх Матфей обратился непосредственно к митрополиту Киприану, прося еще денег на защиту Константинополя. [173] Наконец, во время подготовки Флорентийского собора предполагалось, что русский митрополит внесет около 100.000 гиперпир, в то время как другие «богатые» кафедры, например Грузии и Сербии, не могли внести более 20.000 каждая. [174] Одних этих фактов достаточно, чтобы объяснить упорство политики византийского патриархата, направленной на сохранение его власти над единой русской митрополией.

2. Выборы епископов

Наиболее очевидные и традиционные обязанности митрополита состояли в контроле и утверждении выбора епископов. Эта процедура описывается в источниках того времени. Из рассказов видно, что некоторые предписания древних канонов соблюдались с полной точностью, хотя необычность условий управления русской «провинцией» патриархата — отдаленность от Константинополя, обширность страны, ее политическое разделение — мешала выполнению наиболее существенного и неизменного требования епархиальной жизни: созыву епископских съездов, которые, согласно 5–му канону Никейского собора, должны были посвящать епископов и дважды в год собираться для решения текущих вопросов. Для поставления епископа требовалось присутствие всех епископов «провинции» (Никейский собор, 4–й канон). Однако в России все епископы не собирались никогда. Только однажды, в 1274 г., митрополит Кирилл воспользовался поставлением нового епископа Владимирского, чтобы созвать совещательный собор для решения уставных и литургических вопросов. Но даже на этом соборе присутствовало только четыре епископа, кроме самого митрополита и только что посвященного Серапиона Владимирского. В сущности, не больше, чем на любом другом собрании, которое требовалось для поставления нового епископа, ибо митрополит не мог совершать посвящений один. [175]

Источники детально рассказывают о процедуре поставления при митрополите Феогносте в 1328–1347 гг., [176] и это описание подтверждается текстом сочинения «Устав како достоит избирать епископа» 1423 г. [177] Митрополит всем посылал приглашение участвовать в поставлении, но приезжали только некоторые: пятеро на посвящение Иоанна Брянского и Черниговского (19 ноября 1335 г.); четверо на посвящение Афанасия Владимирского (май 1328 г.), Феодора Галицкого (май 1328 г.), Павла Черниговского (апрель 1332 г.), Афанасия Сарайского (июнь 1334 г.), Василия Новгородского (август 1331 г.); трое на поставление Трифона Луцкого (6 дек. 1331 г.) и Даниила Луцкого (2 марта 1330 г.); и только двое — на рукоположение Антония Ростовского (октябрь 1329 г.), Исаака Сарайского (30 ноября 1343 г.), Евфимия Смоленского (август 1345 г.), На–фанаила Суздальского (7 августа 1347 г.) и Феодора Тверского (март 1330 г.). Чтобы не нарушить канон, все отсутствующие присылали письменное согласие на поставление, которое совершалось без них. [178]

Согласно чину избрания, присутствующие епископы, после обсуждения, которым руководило доверенное лицо митрополита (но не сам митрополит), избрали трех кандидатов на вакантную кафедру. Из них митрополит сам выбирал одного, которого и посвящал. [179] При таком порядке епископы очень мало могли влиять на избрание кандидатов. В домонгольскую эпоху князья часто вмешивались в выборы, но татарское нашествие, зависимость от Орды, частые перемещения с одного княжения на другое, в соответствии с принципом родового старшинства, прихоти татарских ханов ограничили княжескую власть над поставлением епископов. С другой стороны, новые епископы при рукоположении давали обет не подчиняться никакому давлению гражданских властей и повиноваться только митрополиту Киевскому и всея Руси. [180]

Как порядок поставления епископов, так и другие исторические свидетельства говорят о том, что ни епископы, ни князья не могли тягаться с исключительной властью митрополита, которого ставили в Константинополе и который, особенно если он был греком, пользовался статусом иностранного дипломата, признаваемого татарами. В распоряжении митрополита находилось огромное недвижимое имущество в нескольких княжествах. Таким образом, для утверждения влияния и престижа церкви форма поставления митрополита имела большое значенье.

Существовала, однако, одна епархия, которая, будучи частью митрополии, сумела завоевать относительно независимое положение. Речь идет о Новгороде. Новгород вел торговлю с ганзейскими купцами, держал в подчинении огромные территории от Финляндии и Ледовитого океана до Урала. Новгород добился значительной политической независимости; завидное преимущество состояло в том, что это был единственный крупный русский город, избежавший татарских набегов. По внутреннему устройству Новгород был несколько схож с итальянскими городами–государствами, там существовала определенная демократия, наиболее существенным признаком которой было собрание горожан — вече. Было бы ошибкой отождествлять это устройство с современной демократией (право голоса на вече имели только землевладельцы, ведущую роль играла торговая верхушка); Новгород управлялся своеобразной коллегией: князем, чья власть была ограничена военной и судебной областями, двумя выборными чиновниками — посадником и тысяцким, которые представляли горожан и ведали внутренними делами. Четвертое по важности место в городском управлении занимал епископ. С XII века он носил титул «архиепископа». В византийской церкви этот титул обычно принадлежал «автокефальным» иерархам, которые подчинялись не митрополиту, а непосредственно патриарху. [181] Хотя новгородский архиерей никогда не назывался «автокефальным», его избирали совсем иначе, нежели других епископов: отчасти новгородский обычай совпадал с законодательством Юстиниана, согласно которому собрание местного духовенства и знатных горожан должно выбирать трех кандидатов на свободный престол. Однако Юстиниан даровал митрополиту право, если речь шла о подчиненных ему епископах, избирать и рукополагать одного из трех представленных кандидатов, а новгородский епископ избирался по жребию, так что митрополит практически не имел голоса при избрании, если не считать теоретического права отказать в поставлении избранного кандидата. [182] Впрочем, новгородский архиепископ никогда не имел права добиваться поставления от константинопольского патриарха, а следовательно никогда не был истинно «автокефальным» архиереем. В XIV веке между митрополитом и архиепископом часто возникали трения, особенно, когда Новгород мог к своей выгоде использовать угрозу раскола митрополии. Примером такого скрытого конфликта могут служить противоречивые сведения относительно хиротонии Василия Калики (25 авг. 1331 г.), содержащиеся, с одной стороны, в официальном греческом реестре митрополита Феогноста, а с другой — в Новгородской летописи. Согласно реестру, избрание и хиротония совершались так же, как и в других случаях, когда собор епископов избирал трех кандидатов. [183]

Этот источник позволяет предположить, что митрополит не признавал привилегий новгородского архиепископа. Однако Новгородская летопись повествует о том, что после отречения архиепископа Моисея Новгород восемь месяцев оставался без епископа, «и много гадавше новгородцы, и возлюбиша весь Новгород от мала и до велика, игумени и Попове Богом назнаменана Григория Калику, мужа добра, кротка и смирена… и пострижеся в святый ангельский образ, месяца генваря, и наречен был именем Василий, и посадиша и в владычне дворе, дондеже пошлют к митрополиту». Затем летопись говорит о поставлении Василия Феогностом, совершившемся во Владимире–Волынском, где в тот год находился митрополит. [184] Феогност, очевидно, не нарушил обычной процедуры выборов, но реальной возможности посвятить или не посвятить Василия у него не было, так как тот исполнял функции правящего новгородского архиерея. Более того, Феогност подтвердил подчинение Пскова юрисдикции новгородского архиепископа. Он же сделал очень необычный жест, свидетельствующий о том, что русский митрополит пользовался некоторыми правами патриарха, — даровал Василию право носить «полиставрион», «ризы крещатые», [185] т. е. фелонь, украшенную четырьмя крестами, — этой привилегией пользовались только самые высокопоставленные византийские иерархи (1346 г.). [186]

Играя на новгородской гордости, Феогност энергично утверждал свою власть над архиепископством, что вызвало жалобы новгородцев, направленные непосредственно в Константинополь, а также не совсем лояльное поведение архиепископа, когда шла борьба за единство митрополии, — об этом мы будем говорить ниже.

3. Поставление патриархом Константинопольским как источник власти митрополита Киевского

Если в бурную эпоху татарского нашествия и столкновений между разными политическими центрами Восточной Европы митрополит Киевский и всея Руси мог действовать в значительной степени независимо от местных обстоятельств и давлений, продолжая быть средоточием единства русских княжеств и дипломатическим посредником между Византией, Золотой Ордой, великими княжествами Московским и Литовским и королевством Польским, то преимущественно благодаря тому, что в XIII–XIV веках он продолжал оставаться ставленником императора и патриарха Константинопольского. Таким образом, традиционный престиж церкви (в XIV веке скорее возросший, чем уменьшившийся) поднимал политическое, культурное и религиозное влияние Византии в Восточной Европе на такую высоту, которой трудно было ожидать от слабой, обнищавшей и разгромленной империи.

Законодательство Юстиниана очень гибко трактовало вопрос об избрании митрополита. Оно допускало поставление епископов либо синодом, либо патриархами. Однако в позднейший период византийской истории усиление централизации привело к тому, что утвердилась практика поставления митрополитов константинопольским патриархом. [187] В XI и XII веках на Руси эта практика вызывала сомнения, а в XV от нее отказались в пользу более древнего обычая, который разрешал избрание и поставление митрополита совершать собору епископов его «провинции». Однако в течение XIII и XIV веков власть патриарха в этом вопросе была безусловной.

Конечно, сосредоточение церковной власти в Константинополе влекло за собой усиление влияния императора. Канонический запрет применяться духовенству к светской власти [188] в Византии всегда понимался очень формально и не исключал «совета» или «утверждения» императором кандидатов патриаршего синода. Это лицемерие особенно бросалось в глаза в период могущества империи, когда императоры оказывали решающее влияние на все церковные дела, включая выборы патриарха. Но в последующий период дело могло обстоять иначе. Хотя воля императора оставалась решающей при поставлении патриарха (он избирал одного из трех кандидатов синода), в целом в церковных делах контроль его далеко не был абсолютным. Как правило, патриарх и его синод были достаточно сильны, чтобы в нужных случаях противостоять императорскому нажиму. Например, патриархат успешно сопротивлялся планам унии с римской церковью. В актах патриархата об избрании епископов иногда, но далеко не всегда, упоминается формальное одобрение императора. [189] Однако в случае с русским митрополитом, положение которого в политическом отношении далеко не могло равняться с положением обычных «провинциальных» византийских иерархов, «симфония» была настоятельной необходимостью. Это хорошо заметно в актах избрания русских митрополитов XIV века: в 1354 году епископ Владимирский Алексий был поставлен на кафедру митрополита Киевского синодальным декретом, утвержденным императором. [190] Те же формальности были соблюдены при избрании Пимена (1380 г.). [191] Кроме того, пользуясь одним из своих традиционнейших прав (подкрепленных Никейским собором 325 года, который принял идею согласованности управления церковью с государственным управлением), император обычно определял географические пределы церковной юрисдикции патриархов и митрополитов. [192] Иоанн VI Кантакузин использовал это право в хрисовуле 1347 г., запрещавшем выделение самостоятельной Галицкой митрополии; он сам сообщил русскому митрополиту и князьям об этом решении. [193] Синод post factum утвердил императорский хрисовул. [194] Аналогично этому, Иоанн V председательствовал на синоде, который установил границы новой Литовской митрополии (1361 г.). [195] Впрочем, в других подобных случаях о решениях императора не сообщается — например, при восстановлении Галицкой митрополии (1371г. [196] или при окончательном утверждении Киприана на митрополичьей кафедре (1389 г.). [197] Трудно сказать, почему это произошло: то ли императора не было в городе, когда принималось решение, то ли патриархат хотел проявить самостоятельность, то ли просто документы императорской канцелярии, относящиеся к этому событию, не сохранились.

Византийские власти с самого начала христианства на Руси крепко держали бразды правления русской митрополией и ставили митрополитами епископов–греков. Двое русских — Илларион (1051 г.) и Климент (1147–1155 гг.) стали митрополитами вследствие сознательного нарушения традиции, чему, по крайней мере в случае с Климентом, воспротивились не только греки, но и те русские, которые стремились сохранить канонический status quo. Только в XIII веке, когда ослабленное византийское правительство, укрывшееся в Никее, вынуждено было усвоить более гибкую политику относительно православных славян, русским князьям было позволено выдвигать своих кандидатов на митрополичью кафедру, но патриархат сохранял за собой право утверждения. Однако в XIII и XIV веках за власть на Руси боролось несколько политических центров, и каждый стремился поставить своего кандидата митрополитом Киевским, или, со временем, — выделиться в особую митрополию. В течение указанного периода столкновение местных интересов с централизаторскими тенденциями Византии было истинным стержнем исторического процесса в Восточной Европе.

Смягчение церковной политики Византии по отношению к Руси не означало, что от принципа назначения греков на кафедру далекой, но важной митрополии совершенно отказались. Перечень митрополитов XIII и XIV веков поражает этническим разнобоем: Иосиф (грек, 1237–1240 гг.), Кирилл (русский, 1242–1281 гг.), Максим (грек, 1283–1305 гг.), Петр (русский, 1308–1326 гг.), Феогност (грек, 1328–1353 гг.), Алексий (русский, 1354–1378 гг.). Смута, последовавшая за смертью Алексия, привела к усилению византийского контроля при Киприане (из южных славян, 1389–1406 гг.), Фотии (грек, 1408–1431 гг.) и Исидоре (грек, 1436–1441 гг.).

Последовательное чередование русских и греков на кафедре в течение более чем столетия (1237–1378 гг.) можно было бы счесть случайностью. Однако византийский историк Никифор Григора в сочинении «История ромеев» дает пристрастный, но очень подробный обзор русских дел и описывает такое чередование как результат целенаправленной политики византийского правительства. Он пишет: «С тех пор, как этот народ воспринял истинную веру и святое крещение от христиан, было решено раз и навсегда, что им будет править один первосвященник … и что этот иерарх будет подчинен константинопольскому престолу … он будет избираться поочередно из этого (русского) народа и из тех, кто рожден и воспитан здесь (т. е. в Византии), так, чтобы после смерти каждого следующего митрополита происходило чередование в наследовании церковного правления в этой стране; таким образом связь между двумя народами, укрепляясь и утверждаясь, послужит единству веры…». [198]

Предположение Григоры о том, что еще со времен Владимира существовала формальная договоренность о чередовании митрополитов, вряд ли соответствует истине и во всяком случае не подтверждается историческими данными: до XIII века киевскую кафедру постоянно занимали греческие иерархи. [199] Более того, в высшей степени официальный текст XIV века — акт избрания Алексия в 1354 году, утвержденный патриархом Филофеем, — описывает назначение митрополита из русских как исключение и снисхождение со стороны патриархата. Синодальный акт упоминает об особом благоволении к Алексию со стороны его предшественника, грека Феогноста (Феогност неофициально назначил Алексия своим преемником), о рекомендациях, полученных из Москвы от великого князя Ивана Калиты, и характеризует назначение русского как нечто «противное обычаю и крепости церкви», разрешая совершить подобное поставление «только для Алексия и для него одного». На будущее же выносится безапелляционное решение: «Мы никоим образом не разрешаем и не уступаем, чтобы кто–либо назначался митрополитом на Русь, если он пришел оттуда, но только если (он уроженец) этого прославленного Богом, вознесенного Господом и благословенного города Константинополя, если он заслуживает того добродетелью и поведением, хорошо образован и наставлен в учении, проповеди и церковных законах и способен управлять каноническими делами для обшего блага и в соответствии с церковным и каноническим порядком, вести христианский народ России к пастбищам спасения, совершенно независимо и без всякого вмешательства со стороны. И мы советуем патриархам, которые наследуют нам, действовать так же, поскольку это лучше всего и много способствует созиданию церкви Божией». [200]

Нам представляется, что подобный пассаж в официальном документе патриархата исключает возможность существования формального соглашения в XIV веке о чередовании греков и русских на кафедре митрополии. Григора, близко знавший константинопольские высшие круги и митрополита Феогноста, [201] говорил, может быть, о политической практике, неофициально применявшейся в XIII веке и возведенной им—в очень, правда, общих выражениях — к истокам христианства на Руси. Более того, можно утверждать, что к чередованию греков и русских благоприятно относился корреспондент и друг Григоры, влиятельный митрополит Феогност, который сменил русского митрополита Петра и назначил своим преемником русского же Алексия. Возможно, что оговорка, которую делает патриарх Филофей, говоря о поставлении Алексия, объясняется именно тем, что неофициальная линия на время возобладала: сам Филофей не разделял взгляда, излагаемого Григорой и проводимого Феогностом, и был против этой политики. Для правления «исихастских» патриархов, из которых сильнейшим был Филофей, было характерно стремление к централизации. Замешательство, последовавшее за смертью Алексия (1378 г.) и повлекшее за собой наречения и посвящения русских кандидатов на митрополию, в значительной степени помешало исполнению воли Филофея, усилиями которого в 1389 году (уже после его смерти) в качестве законного митрополита утвердился назначенный в Византии Киприан. Можно также сказать, что оба преемника Киприана, Фотий и Исидор, были «рождены и воспитаны» в Константинополе, как того требовало синодальное решение 1354 года, принятое по указу Филофея. Таким образом, между 1389 и 1441 годами преемники Филофея следовали его совету не поставлять митрополитов из кандидатов русских князей.

В любом случае, в XIV веке византийская политика на Руси была направлена на усиление административного контроля над церковью со стороны патриархата. Несмотря на некоторые отклонения, вызванные неблагополучием в самой Византии и противоборствующими усилиями иностранных держав, поставление русского митрополита столицей «византийского содружества» позволяло ему уверенней проводить политику централизации в эпоху, когда значительно усилились центробежные тенденции и разные политические образования стремились овладеть наследием Киевской Руси. Возможно, самым крупным препятствием для патриархата было расстояние, отделявшее Византию от резиденции митрополита (с 1308 года в Москве). Путешествие занимало месяцы, так что с момента смерти митрополита до приезда его преемника проходило очень много времени. Однако патриархат никогда не отказывался от права посвящать нового митрополита в Константинополе, был ли то грек или русский. Пока кафедра пустовала, между представителями разных тенденций и направлений шла борьба за поставление своего кандидата, и это мешало сохранению единства митрополии.

4. Начало разделений

Мы говорили о том, что «митрополит всея Руси» был для русских представителем византийского универсализма. Мы видели также, что митрополит Кирилл (1242–1281 гг.) — ставленник князя Галицкого, — занимая кафедру митрополита Киевского, большую часть времени проводил на подвластном татарам северо–востоке, тем самым предвосхищая тенденции церковной политики следующего века. Его преемник, грек Максим (1283–1305 гг.), окончательно перенес свою резиденцию во Владимирское княжество. Причины этой политики, с самого начала несомненно поддерживавшейся Константинополем, мы обсудим ниже. Но некоторые из них можно выявить на основе тех фактов, о которых уже шла речь: дружественные в целом отношения Византии и Золотой Орды, усиленные торговыми интересами Генуи; угроза со стороны тевтонских рыцарей, а вскоре и Польши, которая с запада угрожала самому существованию «византийского содружества» и православной веры; относительная ненадежность князей «Малой Руси», искушаемых союзом с западом, и литовских князей, все еще язычников, но также подчас склоняющихся к западному христианству. При этих обстоятельствах Монгольская империя, пусть и давившая тяжелым бременем на русский народ (но не на церковь и ее греческих предстоятелей!), казалась более надежной структурой для сохранения византийского наследия.

Однако перенесение митрополичьей кафедры из традиционного Киева и политика союза с северовосточными князьями, татарскими данниками, вызвала сепаратистские тенденции на юго–западе. Эти тенденции, направленные на создание отдельных митрополий в Галиче и Литве, были вызваны не противодействием византийскому православию, а стремлением к самостоятельности тех областей, которые как бы отошли на второй план в церковных делах митрополии и правители которых чувствовали себя обделенными в результате перемещения центра на север. Разве мог митрополит ставить в юго–западных областях епископов и действительно править ими, если помехой служили не только огромные расстояния, но и ревниво оберегаемые политические границы? Разве православная паства Галицко–Волынского княжества и Литвы не становилась беззащитной жертвой западного прозелитизма? Нет сомнения, что для Константинопольского патриархата именно эти аргументы говорили в пользу выделения западных митрополий.

Юрий Галицкий (1301–1308 гг.), внук Даниила, стремился вернуть своему княжеству, разоренному татарами и натиском Польши и Литвы, положение буферного государства между востоком и западом. Есть основания считать, что он, как и дед, принял королевский титул (rex Russiae). [202] Обычно подобный акт предполагал дипломатические сношения с папством, ибо оно было легальным источником королевских привилегий, а значит — разрыв с традиционной принадлежностью Галича к византийской ойкумене. Прямых сведений о том, что Юрий Галицкий всерьез намеревался изменить религиозную ориентацию, у нас нет, но пригрозить этим Византии он мог, требуя довольно скромной уступки — создания независимой митрополии; Юрий как бы повторял дипломатический сценарий, разыгранный в XIII веке болгарами и сербами, получившими от Византии признание независимости их церквей. В любом случае, греческие источники подтверждают, что епископу Галицкому был дарован статус митрополита с подчинением ему епископов Владимиро–Волынского, Холмского, Пермышльского, Луцкого и Туровского. Это произошло при императоре Андронике II, в начале второго правления патриарха Афанасия (1303–1309 гг.). [203] Примечательно, что об этом событии не упоминается ни в русских летописях, ни в недавно опубликованной переписке императора Андроника II и патриарха Афанасия. [204] Однако известно, что Афанасий выдвинул программу церковной реформы, основанную на укреплении власти патриархата, так что создание нескольких новых митрополий, непосредственно зависящих от Константинополя, [205] могло отражать его взгляд на Русь в целом. Итак, митрополит Галицкий, предположительно Нифонт, был назначен в 1303–1305 гг. [206] Но в отношении Галиции взгляды Афанасия быстро изменились. С помощью поистине виртуозной дипломатии, которой владели и последующие византийские патриархи XIV века, Афанасий вскоре восстановил единство русской митрополии.

В 1305 году во Владимире умер митрополит–грек Максим; там же он был и похоронен. По–видимому, о назначении преемника из греков речи не было, что подтверждает выдвинутую выше гипотезу о неписаном соглашении относительно чередования греческих и русских кандидатов. Положение осложнялось существованием на Руси двух великих княжеств. В результате патриарх Афанасий и византийские власти имели дело с двумя кандидатами (о Нифонте, первоначально назначенном на Галицкую кафедру, в связи с событиями 1305–1308 года не упоминается; он либо умер, либо вынужден был отказаться от сана). Галицкий «король» Юрий I выдвинул своим кандидатом монастырского игумена и иконописца Петра, который должен был заменить Нифонта в качестве митрополита Галицкого. Владимирский же князь Михаил Тверской послал в Константинополь другого претендента, Геронтия, с тем чтобы тот поставлен был митрополитом «всея Руси».

Прошло три года, прежде чем решен был этот церковный спор. Столь долгое промедление нельзя объяснить лишь длительностью путешествия в Константинополь: совершенно очевидно, что нажим заинтересованных сторон и обсуждение условий заставляли патриархат долго колебаться. Наконец, в мае–июне 1308 года патриарх Афанасий и его синод утвердили галицкого кандидата Петра митрополитом «Киевским и всея Руси». [207] Этот удивительный дипломатический компромисс, временно положивший конец галицкому сепаратизму, но вместе с тем давший галицкому кандидату власть над всей русской церковью, ясно показывает, что с византийской точки зрения единство митрополии было важнее жалоб «Малой Руси» на церковную заброшенность. Петр приехал во Владимир в 1309 году, посетив по дороге Киев и, возможно, Галич и Волынь. Со временем он выбрал в качестве постоянной резиденции скромную тогда Москву и стал, как мы увидим, одним из первых поборников ее возвышения. Между 1325 и 1347 годами в источниках упоминаются еще два «митрополита Галицких» — Гавриил и Феодор; оба, усилиями преемника Петра, митрополита–грека Феогноста, были со временем либо лишены кафедры, либо понижены до ранга простых епископов. [208] Недолгое возобновление Галицкой митрополии было, несомненно, следствием усилий князей Болеслава–Юрия и Любарта, но ни одному из них не удалось создать прочной государственной власти, которая могла бы подкрепить их притязания. Составитель византийской «Нотиции», смущенный этими событиями, отметил, что «митрополит Галиикий много раз получал эту честь, но властью русского митрополита был вновь сводим до положения епископа». [209]

Источники указывают на существование в течение того же периода Литовской митрополии, возникшей, несомненно, благодаря растущей мощи Гедимина. Она была учреждена императором Андроником II и патриархом Иоанном Гликисом (1315–1319 гг.). [210] Поставленный на эту кафедру митрополит Феофил был в Константинополе на заседаниях синода в 1317, 1327 и 1329 гг. [211] Его резиденция находилась в старой литовской столице Новгородке (Новогрудек, Новогрудок). Ему подчинялись епископы Полоцкий и, возможно, Туровский. [212] Впрочем, в 1330 году Феофил умер, и митрополит феогност добился того, что ему не назначили преемника. [213]

Эти первые попытки нарушить единство митрополии, обусловленные политическими разногласиями Восточной Европы, не изменили общих установок византийской церковной администрации по отношению к Руси. Константинополь проявлял определенную гибкость, но при этом власть и решающая роль патриархата оставались прежними. Ниже мы увидим, что власти этой предстояли гораздо более серьезные потрясения, вызванные не только борьбой разных политических сил на Руси, но и внутренним кризисом в Византии.

Глава V: Победа исихастов в Византии. Идеологические и политические последствия

Религиозные споры XIV века, долгое время считавшиеся богословской казуистикой, рассматриваются теперь учеными как отражение общего кризиса цивилизации. Исход этих споров имел важные последствия в истории Византии и после–византийской эпохи. [214] Существенно отозвались они также в славянских странах и на Руси. В разрешение богословских проблем славяне, разумеется, никакого вклада внести не могли. Но в этот период Византия указала им новое направление духовности, славянские народы приняли интеллектуальные, культурные и идеологические установки византийского исихазма. В контексте истории Византии термин «исихазм» нельзя употреблять без уточнений. [215] В начальную пору восточного монашества, в IV веке, отшельников, живших в безмолвии или «тишине», называли «исихастами» в отличие от монахов, живших общинами («киновиты»). Исихазмом называлась также техника регулирования дыхания, помогавшая сосредоточиться при «умной» или «Иисусовой молитве»; в XIII и XIV веках эта практика была очень распространена в Византии. Мощным апологетом исихазма стал св. Григорий Палама (1296–1359 гг.), сначала афонский монах, а впоследствии архиепископ Фессалоникийский. Дело вовсе не ограничивалось тем, что несколько монахов–пустынников хочет в афонском уединении следовать определенной духовной традиции: исход спора определил взгляды и политику византийской церкви в целом. Богословие Паламы, сформулированное в «защите» исихастов, [216] содержало пространные размышления об истинной природе христианской веры. Оно утверждало возможность прямого («мистического») познания Бога и первостепенность Боговоплошения, эсхатологии и таинств в сравнении с заботами мира. В результате возникала не новая для Византии поляризация между церковью, в которой доминировало монашество, и «гуманистами». Последних занимала греческая античность и все больше привлекал итальянский Ренессанс. Победа исихазма дала новый импульс межнациональным связям, осуществлявшимся через монастыри, способствовала переводческой деятельности и, несомненно, оказала глубокое влияние на русскую средневековую культуру. Что касается русской церковной политики, то монашество заново подтвердило единоначалие Константинопольского патриархата, который рассматривался как источник полноты православия и единства православного мира. В этом отношении монашество, безусловно, преследовало цели, далеко выходящие за пределы исихазма как формы духовной жизни и руководствовалось, скорее, сохранением ценностей православия и структуры православной церкви в условиях быстро меняющегося политического положения Среднего Востока и Восточной Европы. Разнообразные аспекты этого процесса и его влияния на жизнь всего «содружества» заслуживают пристального разбора.

1. Кризис византийского религиозного и культурного мировоззрения

Исторические перипетии богословских споров в Византии хорошо известны. [217] Около 1330 года в Константинополь прибыл «калабрийский философ» Варлаам, который, пользуясь поддержкой императора Андроника III и «великого доместика» Иоанна Кантакузина, вскоре получил определенное влияние в интеллектуальных кругах. В 1337–1338 годах, однако, он затеял с Григорием Паламой, тогда афонским монахом, диспут о природе богословской мысли. Варлаам настаивал на непознаваемости Бога и неадекватности теологии, яростно нападал на католическое схоластическое понимание троичного догмата, оспаривая Фому Аквинского, который претендовал на «доказательство» божественных истин, [218] но в связи с этой антилатинской полемикой неизбежно возникал вопрос, могут ли сами греки «доказать» «истинность» своей богословской позиции. На этот вопрос Варлаам отвечал отрицательно: ни одна сторона — по крайней мере, в вопросе о исхождении Святого Духа — не может претендовать на «аподиктическую» победу, потому что на основании имеющихся в Откровении посылок при помощи аристотелевой логики можно придти к обоим результатам. Возражая Варлааму, св. Григорий Палама, во–первых, отверг логику Аристотеля как критерий окончательной убедительности богословских аргументов, а во–вторых, глубоко развил патристическое учение об «обожении» или причастии Божеству, которое, по его мнению, является единственно приемлемой основой христианской эпистемологии. Палама ввел также различение в Боге «сущности» и «энергий», утверждая основную для восточного христианства антиномию в отношениях Бога и человека: «Бог в сущности своей абсолютно непознаваем», но «во Христе человек участвует в божественной жизни».

Идеи Паламы были одобрены собором 1341 года, и Варлаам уехал в Италию. С Паламой в течение некоторого времени продолжали спорить Григорий Акиндин и, позже, философ Никифор Григора. С 1342 по 1347 год Акиндина поддерживал, в основном из политических соображений, патриарх Иоанн Калека, но после окончания войны, в которой победил Иоанн VI Кантакузин, он был низложен. Кантакузин председательствовал на двух соборах (1347, 1352 гг.), которые вновь подтвердили истинность монашеского богословия. Григория Паламу избрали архиепископом Фессалоникийским (1347 г.), а его близкие друзья и ученики — Исидор Вухарис, Каллист и Филофей Коккин — последовательно возводились на патриарший престол.

Главными выразителями антипаламитской оппозиции были блестящий «калабрийский философ» Варлаам, менее яркий, но интеллектуально честный богослов Акиндин и Никифор Григора, эмоциональный и непоследовательный ученый–историк. В конце XIV века паламизму противостояла также группа выдающихся византийских томистов, возглавлявшаяся братьями Дмитрием и Прохором Кидонисами; их вдохновляло горячее желание сблизиться с Италией и латинским западом.

С самого начала предметом спора для Варлаама и Паламы стала античная философия, которую Палама неизменно называл «внешней мудростью», противопоставляя ей истинное учение апостолов и отцов церкви. В умственной жизни Византии определенная поляризация между «гуманистами» и монашеским традиционализмом существовала по крайней мере с IX века; возрождение этой поляризации в эпоху Палеологов следовало определенным прецедентам прошлого. Однако политические возможности и культурные альтернативы значительно изменились. Назовем три фактора, которые, в своей взаимосвязанности, придали особое значение победе исихастов.

а) Захват Константинополя крестоносцами в 1204 году и наличие латинских владений на территории бывшей империи, даже после того, как в 1261 году город снова оказался в руках греков, возродил сознание эллинизма. Термин «эллины» в Новом Завете употреблялся для обозначения язычников, в противоположность христианам, и в течение средних веков сохранял этот религиозно уничижительный смысл. Византийцы однако, помнили, что говорят на языке древних эллинов: хотя империя была «Римской» или «Ромейской», а ее граждане назывались «ромеями», говорили они на языке «эллинском», [219] и это был язык цивилизации. Западные крестоносцы, завоевавшие Византию, принадлежали к «Римской» церкви и были гражданами «Римской» (Западной Священной) империи, говорили они по–латыни или на франкском языке и этим существенно отличались от тех, кто говорил на «эллинском». Греческий язык и греческая культура, которые теперь подвергались прямой опасности, слова «Эллада» и «эллины» стали прочно ассоциироваться для византийцев с защитой своей культурной традиции. Никейская империя, например, мыслилась как «Элленикон» или «Эллада», а ее император сравнивался не только с библейскими Давидом и Соломоном, но и с Александром Македонским или Ахиллом. [220] Новое открытие «эллинизма» означало более высокую степень отождествления с языком, культурой и историей древней Греции. Это отождествление, конечно, носило романтический и часто только риторический характер. Его легко сопоставить с провинциальным национализмом Никеи или Эпира. [221] Оно не означало резкого разрыва с прошлым Византии, поскольку византийские мыслители никогда не расставались с наследием древней Греции и всегда культивировали его. Однако политическая слабость и постоянные усилия, направленные на выживание, которыми характеризовалась палеологовская эпоха, породили обстановку этнической самозащиты: «эллинизм», именно потому, что он со всех сторон подвергался угрозе, а также потому, что он не мог больше опереться на поддержку всесильной империи, стал в глазах части мыслящего общества высшей ценностью, которую необходимо сохранить во что бы то ни стало.

В этих обстоятельствах победа исихазма переживалась теми, кого часто называют византийскими «гуманистами», как величайшая трагедия. И она действительно означала серьезный поворот византийского общества в критический момент истории: руководство церковью (которая оказывала решающее влияние на жизнь государства и общества) принадлежало отныне людям с иной иерархией духовных ценностей.

Господство исихастов, без сомнения, усилило традиционное монашеское недоверие к «мирским наукам», Палама обвинял Варлаама именно в том, что он забыл единственно возможное для христианина значение слова «эллин» «язычник» — и обращается к древним философам в поисках критерия истинности христианского богословия. [222] Впрочем, было бы ошибкой назвать вождей исихазма фанатиками и обскурантами: сам Палама изучал Аристотеля под руководством гуманиста Феодора Метохита [223] и не отвергал «мирского научения» как такового. [224] Более того, Иоанн Кантакузин, с 1341 года неизменно поддерживавший Паламу и его учеников, что нельзя объяснить одними политическими соображениями, также был меценатом и другом таких «гуманистов», как Дмитрий Кидонис. Патриарх Филофей — центральная фигура византийской церкви XIV столетия — написал «Энкомион» в честь Паламы, в котором похвалы вождю исихастов перемежаются с риторическими экскурсами в античность. [225]

Формально точкой раздора для религиозных ревнителей и «гуманистов» был лишь вопрос методологии и источника богословского познания. Исихастские церковные деятели стремились не к подавлению «эллинизма», а к сохранению церкви — как в Восточной Европе, так и на сверхнациональном уровне. Вот почему они стали охранителями древней идеи византийского «православного содружества» и «Нового Рима», которая в умах гуманистов постепенно вытеснялась более узкой, националистической и секулярно–романтической идеей Византии (или даже только Никеи) как «новых Афин». [226] Обсуждение роли аристотелевых силлогизмов в богословии на самом деле отражало более глубокие расхождения в понимании человека и общества. Византийская цивилизация в течение веков — и до середины XIV века — жила с неразрешенной дилеммой между «Афинами» и «Иерусалимом», Академией и Евангелием, мудростью античности и живым мистическим христианским знанием. Исихастские споры вывели эту дилемму на передний план. [227] Можно спорить, как это делают современные историки и богословы, был ли неизбежным последовавший кризис, были ли правильно определены альтернативы и какую роль конфликт сыграл в сохранении византийской культуры, но никто не станет отрицать реальности и важности самого кризиса.

В недавних исследованиях о византийских «гуманистах» несколько раз отмечалось, что в византийском обществе они представляли сплоченную и немногочисленную элиту, прямо зависевшую от убывающего материального благополучия правящего класса. [228] Именно в этой среде шло утонченное, романтическое и социально консервативное возрождение «эллинизма»; большая часть ее видных представителей находилась в оппозиции Паламе. И если учесть, что за исключением Константинополя, Фессалоник и Мистры не было центра, в котором «гуманисты» могли бы найти общественную, материальную или политическую поддержку, то очевидно становится, что надежды на воплощение выражаемых ими идеалов оставалось мало. Соглашаясь взглянуть на вещи трезво, они и сами видели роковую неизбежность гибели. [229]

Мир же византийского монашества не был связан заботой о сохранении древнего эллинизма и пользовался широкой народной поддержкой не только на территориях, все еще подвластных империи, но и на завоеванных турками, и, конечно же, в славянских странах. Центр монашества, Афон, был постоянным местом встреч и общения греков, славян, грузин и даже арабов. Более того, Константинопольский патриархат, как мы уже отмечали, распространил свою власть на огромные территории, и такие страны, как Русь, не испытывали, конечно, никакой привязанности к идеалам эллинизма, но по–прежнему почитали и поддерживали православную Византию, церковь и имперскую традицию. В прошлом Византия пережила немало столкновений между политиканствующим епископатом и монахами–ригористами, особенно в вопросе отношений церкви и государства; однако после того, как в середине XIV века монахи взяли патриархат в свои руки, такие столкновения почти исключались. Таким образом, церковь меньше зависела от императорской политики. Особенно явно эта самостоятельность проявилась после обращения императора Иоанна V в латинство (1369 г.). Мог ли Иоанн V хотя бы мечтать, что церковь подчинится его взглядам и желаниям, как это делал в 1274 году Михаил VIII? После победы исихастов церковь, благодаря повсеместному распространению ее административного аппарата, международным связям и поддержке народа, во многих отношениях располагала едва ли не большей властью, нежели обедневшая империя. Что психологически и организационно создавало предпосылки сохранности церкви даже после гибели империи.

Замечательно, что и в этих обстоятельствах, какие бы ни возникали между нею и императором разногласия в вопросах богословия или вероучения, церковь неизменно была безукоризненно лояльна к старой имперской системе. Например, император Иоанн Кантакузин пользовался традиционным императорским правом назначения патриархов и определения границ епархий. [230] В часто цитируемом послании патриарха Антония московскому князю Василию также выражен идеал всемирной империи: «Невозможно христианам, — писал патриарх, — иметь церковь и не иметь царя…». [231] В качестве наглядного примера верности имперскому идеалу, можно указать на изображение византийской императорской четы и русского великого князя с супругой на епископском одеянии — саккосе — митрополита Киевского и всея Руси Фотия (1408–1431 гг.). [232]

Подобные примеры можно было бы умножить, чтобы показать, что и после победы исихастов византийская церковь деятельно утверждала идеал христианской ойкумены с центром в Константинополе, причем роль императора традиционно определялась в понятиях римского и христианского универсализма. Стремление же «гуманистов» сохранить греческую культуру de facto вело к пониманию Византии как принадлежности греческого народа. «Сознание «римского» бытия, — пишет А. Вакалопулос, — постепенно бледнело и вытеснялось чувством бытия «греческого», хотя видимого разрыва с исторической традицией или недавним прошлым при этом не происходило. Просто эллины впитывали как политическое и культурное наследие древней Греции, так и наследие Восточной Римской империи… и с течением веков греческая традиция постепенно растворила его в себе». [233] Приведенное описание совершенно справедливо в своей первой части, как описание «гуманистической» элиты, но автор не заметил, что наследие древней Греции и наследие христианской империи на самом деле были полюсами напряженного противоречия, которое ни в эпоху Палеологов, ни позднее нисколько не «растворилось». Подразумевавшийся зарождающимся «эллинским» национализмом более мирской взгляд на веши в конкретных условиях XIV века мог, конечно, расцениваться как более реалистический, но он означал также некоторый отход от религиозных, культурных и политических ценностей, которые в течение веков хранила христианская Византия, а теперь и православные страны. Направляя патриархат, афонские монахи во многом укрепили позиции Византии как «царицы городов» — по–славянски «Царьграда» — и на несколько столетий продлили существование «римского» универсализма, олицетворявшегося этим городом. Но стоило это затяжного и болезненного конфликта с «гуманистами», которые впоследствии стали обращаться к западу как последнему прибежищу своих культурных чаяний.

Третьим фактором духовного кризиса Византии был тот, что в определенных интеллектуальных кругах истинным наследником эллинизма стали считать запад. В прошлом византийцы — особенно те, кто гордился мирской ученостью, — с презрением смотрели на западных «варваров» и почти не считали латынь языком цивилизации. Военные успехи крестоносцев вызывали у них уважение, но естественная защитная реакция мало способствовала позитивному культурному обмену. В эпоху Палеологов личные связи возникали легче и чаще, потому что по всей империи развернули свою деятельность многочисленные генуэзские и венецианские торговцы; подчас эта деятельность даже способствовала их популярности среди греков. В середине XIV века кое–кто из византийцев радостно обнаружил, что латиняне бывают не только жестокими солдатами или пронырливыми купцами и что среди их ученых больше таких, которые знают Аристотеля и Платона, чем среди греков, и образованы они лучше. Одним из сделавших это открытие был личный секретарь Кантакузина Дмитрий Кидонис, изучавший латынь в доминиканском монастыре в Галате Генуэзской: его изумила интеллектуальная доблесть латинян. [234] Кидонис стал советником императора Иоанна V и был причастен к путешествию его в Рим и обращению в католичество. [235] Те, кто, как Дмитрий Кидонис, его брат Прохор, Мануил Калека, Иоанн Кипариссиот, открывали и усваивали томистскую мысль и методологию, [236] или, как Виссарион в XV веке, тянулись к культуре итальянского Ренессанса, обычно считали себя греческими патриотами, так как были убеждены, что эллинизм в Византии обречен, но может найти опору на западе.

Разумеется, эта группа не имела общего языка с исихастами и победу монахов в 1347–1351 гг. рассматривала как национальную трагедию. Как мы видели, они расходились в отношении к самой природе византийской цивилизации и по–разному определяли иерархию ценностей. Мы видели также, что было бы ошибкой считать монашескую партию заклятым врагом греческой античности или сводить ее позицию к антилатинизму. Иоанн Кантакузин, который всегда поддерживал Паламу и его учеников, был в то же время сторонником объединительного собора римской и константинопольской церкви. Он предлагал папе Клименту VI созвать такой собор в самом начале своего правления, в 1347 году. [237] Уже отказавшись от престола, он повторил предложение от имени церкви и государства (1367 г.), [238] получив при этом полную поддержку правящего патриарха Филофея, который сообщил остальным православным иерархам о готовящемся соборе. [239] Ниже мы увидим, что митрополит Киприан — посланник Филофея на Руси — выдвигал ту же идею объединительного собора совместно с великим князем Литовским. Более того, развивая учение о божественных энергиях, Палама шел тем же путем, что патриарх Григорий Кипрский (1283–1289 гг.), который, в диалоге с латинством, находил возможным говорить о «вечном» исхождении Духа от Сына. [240] Не однажды Палама сносился также с Галатой Генуэзской и госпитальерами Родоса, [241] как после низложения в 1353 году поступал и патриарх Каллист. [242] Более того, даже после победы исихастов Кантакузин поощрял переводы с латинского и пользовался ими в своих сочинениях. Открытость западу, которую мы видим у Кантакузина и его друзей–исихастов, звала не к капитуляции, а к диалогу. Характерно, что на соборе, который планировал Кантакузин, восточная церковь должна была быть представлена полностью, включая посланцев из других восточных патриархатов — Грузии, Болгарии, Сербии, — а также представителей «отдаленных» митрополий Константинопольского патриархата — Киева (с несколькими русскими епископами), Трапезунда, Алании и Зихии. [243] В этом проекте видна убежденность, что говорить от имени востока — значит говорить от имени всей византийской ойкумены, «содружества», в которое входит весь многонациональный православный мир, а не отдельные греческие патриоты, озабоченные тем, чтобы любой ценой сохранить античную мудрость.

На всех трех описанных нами уровнях — значение «мирской» культуры, универсализм против национализма, отношение к западу — противоборствующие партии XIV века придерживались, безусловно, разных ценностей, хотя в формальном определении своих позиций и те и другие апеллировали к общепринятому. Например, исихастские богословы никогда не запрещали чтения античных писателей, и в период между 1351 и 1453 годами (до падения Константинополя) византийские гуманисты могли свободно пропагандировать эллинистическое учение, [244] если хотя бы формально придерживались православной веры: иначе невозможно было бы появление таких личностей, как Виссарион и Гемист Плифон. Со своей стороны, гуманисты никогда не оспаривали универсальных имперских притязаний Палеологов или идеи православной ойкумены; они всего лишь не связывали с этими идеями ни веры своей, ни надежд, а предпочитали либо оплакивать упадок нации, либо утешаться новыми возможностями, открывавшимися на западе. [245] Поэтому в определенном смысле сосуществование монашеского богословия и скорее по–мирски настроенного «гуманизма», характерное для византийского общества на всех этапах, продолжалось и после победы исихастов. Новым было официальное признание церковью богословской концепции св. Григория Паламы, которая учение об «обожении» («теозисе») утверждала как основу для понимания предназначения человека и по существу подразумевала первенство трансцендентных религиозных ценностей по отношению ко всем остальным. При всех исторических, культурных и доктринальных различиях, победа исихастов в Византии напоминает усиление монахов–клунийцев, которые в XI веке заняли ключевые позиции в западной церкви: религиозный зилотизм, растущее влияние «варваров» (германцев по отношению к итальянцам на западе, славян по отношению к грекам на востоке) в политике и церковных делах, централизация церкви (вокруг папы на западе, вокруг патриархата на востоке) — вот элементы, которые оправдывают сравнение.

Что касается области византийско–русских отношений, то практическим результатом внутреннего кризиса в Византии стало более активное вмешательство патриархата в дела русской митрополии и усиление духовного и умственного влияния Византии, особенно в монашеской среде, которое зачастую осуществлялось через посредство южных славян. Внутренние неурядицы в Константинополе и внешние давления не раз нарушали последовательный курс византийской дипломатии на Руси. Политические смуты и мятежи в правление Иоанна V Палеолога (1353–1391 гг.), крайняя скудость имперской казны, позволявшая подкуп со стороны всесильных итальянских купцов и восточноевропейских правителей, постоянная турецкая угроза и, наконец, прямой нажим западных держав (особенно Венгрии и Польши) — все это влекло за собой внутреннюю неустойчивость и драматические потрясения. Но идеологическое направление, заданное патриархами–исихастами — особенно патриархом Филофеем, — оставалось неизменным, и в XIV веке влияние его на Руси было решающим.

2. Универсалистские притязания Константинопольского патриархата

Восточное монашество за свою долгую историю знало немало примеров противодействия епископам и патриархам, традиционно более, нежели монашество, склонным к политическому «реализму» и компромиссу в вопросах вероучения. Полемика студийских монахов с патриархами Тарасием, Никифором и Мефодием в иконоборческую эпоху, роль монашеских ревнителей в «игнатианской» оппозиции патриарху Фотию в IX веке, оппозиция византийских монахов нескольким патриархам в конце XIII века, — все это показывает, что монашеская лояльность в отношении патриарха и епископов никогда не была безоговорочной. Монахи всегда предполагали возможность нравственных падений и искажения учения. Более того, в восточном монашестве постоянно возрождалась тенденция толковать церковную иерархию духовно: в неоплатонической традиции, восходящей к Оригену и возрожденной в своеобразном учении Псевдо–Дионисия, иерархия рассматривается как состояние личности, а не как церковная функция; епископ назывался «обоженным и божественным человеком», что подразумевало, что потеря личной святости влечет за собой потерю иерархической власти. [246]

Другое течение монашеской духовности, ассоциирующееся с сочинениями Псевдо–Макария и иногда определяемое как «мессалианство» (хотя ни автора сочинений «Макария», ни его наиболее выдающихся учеников нельзя упрекнуть в этой ереси), [247] также выступало против формального, автоматического или магического понимания иерархической власти. Некоторые авторы этого направления, в их числе великий Симеон Новый Богослов — очень популярный среди византийских исихастов, — так же, как и Псевдо–Дионисий, говорили об «истинных» священниках и епископах, подразумевая харизматических пастырей, и проклинали тех, кто домогался священства из материальной выгоды или епископства ради богатства. [248] В XIV веке этой же традиции следовали исихасты. В том же духе в 1340 году Палама написал «Святогорский том», подписанный вождями афонского монашества, — богословский манифест, вполне независимый от суждений иерархии. [249] Подобным же образом, во время гражданской войны 1341–1347 года, Палама и его ученики выступали против правящего патриарха Иоанна Калеки.

И тем не менее, именно рост монашеского влияния в XIV веке привел к административному и идеологическому усилению вселенского патриархата в качестве главы византийского православного мира. Это усиление началось еще до решительной победы паламитов в 1347–1351 гг. Исихасты, конечно, следовали основам восточно–христианской экклезиологии, которая не допускает абсолютизации власти патриарха и епископов и не считает их непогрешимыми. Но паламитам был присущ также христоцентрический и евхаристический взгляд на церковь, [250] тогда как в традиции раннего исихазма преобладал взгляд спиритуалистический. Более того, паламиты придавали большую важность вопросам социально–нравственным (что несколько отдаляло от древней монашеской тяги к отшельничеству и сближало с клунийской идеологией запада), отчего патриархат с его административным аппаратом становился в их глазах законным хранителем непреходящих ценностей восточного православия и византийской христианской культуры, как они их понимали. В этом смысле возглавлявшие византийскую церковь религиозные ревнители, которые пользовались широким народным признанием и поддержкой таких политических деятелей, как император Иоанн Кантакузин в Византии и царь Иоанн Александр в Болгарии, могут быть лишь с оговорками названы «исихастами» (хотя многие из них были афонскими монахами): это были поборники нового религиозного максимализма, которые, опираясь на радикальные истины богословия, отстаивали определенные культурно–политические устои, а не одну только частную традицию монашеской духовности. Канонические тексты, определяющие полномочия константинопольской церкви, дают этим полномочиям характерное объяснение: «После епископа Рима почетными привилегиями пользуется епископ Константинополя, поскольку Константинополь есть Новый Рим». [251] В каноническом тексте, который можно назвать подлинным актом об основании патриархата, — 28–ом каноне Халкидонского собора, та же мысль выражена еще более ясно: «… (Отцы) справедливо рассудили, что город, который почтен присутствием императора и сената, который пользуется равными привилегиями со старым императорским Римом, должен быть и в церковном отношении прославлен так же, как он, и стоять следующим после него». [252] Таким образом, привилегии константинопольской церкви были основаны на принципе параллелизма между государственной и церковной организацией христианской ойкумены, а власть патриарха происходила из его положения епископа имперской столицы. [253] Халкидонский собор (каноны 9 и 17) также дал ему право выслушивать жалобы епископов на своих митрополитов. [254] Есть все основания полагать, что правом апелляции первоначально пользовались лишь имперские епархии Азии, Фракии и Понта, составлявшие собственно Константинопольский патриархат. [255] Однако некоторые византийские авторы, в том числе Аристин, [256] считали, что константинопольский патриарх может быть судьей не только в своем собственном патриархате, но и во всех прочих.

Византийские авторы титул «вселенского патриарха», который стал постоянным титулом архиепископа Константинопольского в VI веке, часто толковали именно в этом смысле. [257] Согласно автору XI века Никите Анкирскому, этот титул относится к патриарху как ко «всеобщему судье», потому что 9 канон Халкидонского собора дал ему право выносить приговор по апелляциям «из всех провинций». [258] В этом смысле константинопольского патриарха часто называли «отцом всех и учителем Вселенной». [259] Однако те же авторы признают, что титул имеет скорее риторический, чем практический характер. Тот же Никита Анкирский, определив вышеизложенные права патриарха, спешит предупредить читателя: «Но не следует преувеличивать значение данного ему титула. Ведь каждый епископ также называется «патриархом»… (Здесь следует ссылка на св. Григория Назианзина, Or. 43, 37, PG 36, col. 545 С, где об отце Григория, епископе, говорится как о «патриархе»), и этот титул относится ко всем нам (епископам), поскольку все епископы суть учителя, отцы и пастыри; ясно, что не существует специальных канонов для митрополитов, отличных от тех, которые относятся к архиепископам или епископам. Ибо возложение рук одно для всех, одинаково наше участие в божественной литургии и все мы возносим одни молитвы». [260] Это литургическое и евхаристическое понимание епископства, подразумевающее равное достоинство всех епископов, служило византийским полемистам главным аргументом против римского первенства: все епископы обладают одной апостольской преемственностью, все они «наследники Петра», как и других апостолов. Специальные же привилегии некоторых из них — папы, константинопольского патриарха — определены и ограничены соборными постановлениями. Эти привилегии не божественного происхождения и могут быть изменены новыми каноническими условиями. [261]

Отсюда явствует, что между реальной властью византийского патриарха, как она описана канонами и санкционирована практикой, — властью, о которой часто говорили в риторически–превосходных выражениях, — и экклезиологическими убеждениями византийских богословов относительно природы епископской власти существовал разрыв, который требует исторического объяснения.

Из истории Константинопольского патриархата следует, что полномочия первоиерарха определялись в связи с его положением в христианской ойкумене, всемирной империи и единой вселенской церкви. Никакого другого значения титул «вселенского патриарха» не имеет. Разумеется, в политическом отношении империи Юстиниана, Василия II и Иоанна V Палеолога не сравнимы; отношения патриарха и самодержцев былых веков отличались от тех, которые преобладали в эпоху Палеологов. Однако принципы и идеалы ойкумены были неизменны, и патриархат в позднейшую эпоху нес гораздо большую ответственность за их сохранение, чем в прошлом, — именно потому, что императоры теперь были слишком слабы, чтобы играть прежнюю роль в христианском мире. Конечно, патриархи XIV столетия не имели внешних знаков императорской власти (которые римские папы получили уже в начале средних веков, а константинопольские патриархи приняли только после захвата города турками), но фактически они постепенно становились главными выразителями чаяний «православной семьи народов».

То, что в критический момент истории патриархат находился в руках монашеской партии, привело к важным политическим и идеологическим последствиям. Влияние монашества было связано не только с победой исихастов в 1347 году, но и с реакцией общественного мнения на деспотическую политику императора Михаила VIII (1259–1282 гг.), который поставил патриархом «униата» Иоанна Векка и таким образом косвенно способствовал росту нравственного престижа монашеской партии, сопротивлявшейся этому назначению. [262] Во всяком случае, именно личность патриарха Афанасия I (1289–1293, 1303–1309 гг.) показывает возросшее влияние монашества в жизни византийского общества, с одной стороны, и служит образцом исихастских патриархов конца того же столетия, с другой. [263] Суровый аскет, Афанасий взошел на патриарший престол с целой программой реформ, которые сделали его непопулярным в некоторых кругах, но обнаружили личную ревность патриарха в защите бедноты, устоев церкви и нравственных принципов в социальном поведении. Целиком разделяя монашеский идеал духовности, он усилил дисциплину в монастырях и насаждал нестяжание. Строго следя за церковным порядком, он заставил вернуться в свои епархии многих епископов, которые под разными предлогами прозябали в столице. [264] К сожалению, мы мало знаем о его русской и балканской политике, потому что реестр актов его патриаршества не сохранился, известно, однако, что в его правление была пересмотрена иерархия митрополичьих кафедр и созданы новые кафедры, в том числе отдельная Галицкая митрополия, не зависящая от «Киева и всея Руси». [265] Но точные причины и обстоятельства этого события неизвестны. Более того, принимая политическую идеологию империи и выражая величайшее почтение к «божественному величию» Андроника II, не отрицая традиционной власти императора в сфере церковного управления, патриарх Афанасий потребовал от него прямого исполнения велений православия и повиновения церкви. Возвратившись на патриарший престол в сентябре 1303 года, он заставил Андроника подписать обещание «не только охранять совершенную независимость и свободу церкви, но и рабски повиноваться ей, подчиняться каждому ее справедливому и богоугодному требованию». [266] Афанасий, человек во многих отношениях твердый и непреклонный, не был «экстремистом»: будучи ярым противником «арсенитов» — «ревнителей» из монахов, которые не признавали низложения патриарха Арсения и отрицали всех его преемников как поставленных незаконно, — он выражал симпатию не только самому Арсению, но и Григорию Кипрскому (1263–1289 гг.), «гуманистические» порывы которого были общеизвестны. [267]

Вполне естественно, что идеалы патриарха Афанасия одушевляли тех, кто, подобно ему, занимал впоследствии патриарший престол. Хотя ни один из последующих патриархов не обладал ни темпераментом Афанасия, ни его упорством в сфере общественных преобразований, духовная связь между ними очевидна. Сам Григорий Палама (как и Николай Кавасила) выступал против ростовщичества [268] и учил, что при тех несправедливостях, которые совершаются по отношению к бедным, политические потрясения неизбежны. [269] Патриарх Каллист (1350–1353, 1354–1363), в своих до сих пор не опубликованных омилиях, следуя Афанасию, порицал пороки клира. [270] Патриарх Филофей (1353–1354, 1364–1376 гг.) обличал небрежность, с которой в Константинополе относились к «божественным вещам», [271] и предпринял общее упорядочение литургии. Кроме того, власть и авторитет константинопольского патриарха, особенно в сфере забот о «вселенской» церкви, были выражены с новой отчетливостью и силой. Было бы, конечно, интересно подробнее знать, какого рода отношения между патриархатом и императорским двором преобладали во второй половине XIV века. К сожалению, от этого периода на сохранилось свидетельств, которые можно было бы сравнить с перепиской императора Андроника II и патриарха Афанасия. Однако и из сохранившихся материалов ясно, что патриархат, особенно во время второго правления Филофея (1364–1376 гг.), мог вести в Восточной Европе политику, вполне независимую от прозападных поползновений императора Иоанна V.

В качестве основания и движущих мотивов патриаршей политики, официальные документы указывают на роль константинопольской церкви как «вселенского попечителя». Особенно откровенен документ 1355 года, относящийся к правлению патриарха Каллиста. Он адресован группе болгарских монахов–исихастов — в том числе св. Феодосию Тырновскому, — которые, без сомнения, были сторонниками константинопольского централизма. Они, как и сам Каллист, учились на Афоне у св. Григория Синайского. [272] В этом документе Каллист сурово обличает болгарского патриарха Тырновского за то, что тот не поминает вселенского патриарха как главу церкви. Согласно Каллисту, константинопольский патриарх «судит апелляции, все исправляет, утверждает и скрепляет» решения трех других патриархов: Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского. И потому, спрашивает Каллист, разве не подобает болгарской церкви называть его «господином», поскольку болгарский патриарх получил титул «патриарха» только для почета, но по существу не отличается от митрополитов, подчиненных Константинополю. [273] Мы увидим, что этот ограничительный тезис вряд ли разделял сам тырновский патриарх, который в 1352 году без ведома Константинополя посвятил даже митрополита Киевского.

Стремление заново упрочить главенство Константинополя видно в патриарших документах, относящихся к Руси. В 1354 году в синодальном акте патриарха Филофея, которым епископ Владимирский Алексий был назначен митрополитом Киевским и всея Руси, говорилось: «Святая кафолическая и апостольская церковь Божия (т. е. константинопольская), которая направляет все к лучшему, согласно неколебимому праву и власти, дарованным ей свыше, благодатью Христовой, заботится и печется о всех святейших церквах, где бы они ни находились, чтобы они управлялись к добру в соответствии с законом Божиим». [274] В 1370 году патриарх Филофей в послании великому князю Дмитрию Донскому без обиняков называл себя «утвержденный всевышним Богом отец всех христиан, где–либо обретаемых на земле». [275] В том же году, в грамоте русским князьям, понуждающей их подчиниться митрополиту Алексию, Филофей изложил теорию «вселенского попечения» таким образом, что ее практически невозможно отличить от самых авторитарных заявлений римских пап:

«Так как Бог поставил нашу мерность предстоятелем всех, по всей вселенной находящихся христиан, попечителем и блюстителем их душ, то все зависят от меня, как общего отца и учителя. И если бы мне можно было самому лично обходить все находящиеся на земле города и веси и проповедовать в них Слово Божие, то я неупустительно делал бы это, как свое дело. Но поелику одному немощному и слабому человеку невозможно обходить всю вселенную, то мерность наша избирает лучших и отличающихся добродетелью лиц, поставляет и рукополагает их пастырями, учителями и архиереями и посылает в разные части вселенной: одного — туда, в вашу великую и многолюдную страну, другого — - в другую часть земли, повсюду — особого [архипастыря], так что каждый в той стране и местности, которая дана ему в жребий, представляет лицо, кафедру и все права нашей мерности». [276]

В 1399 году патриарх Антоний (1389–1390, 1391–1397 гг.), в грамоте новгородцам, не только говорит о своей власти над «всеми христианами вселенной», [277] но (как и в письме к великому князю Московскому Василию II) с негодующим укором напоминает им, что «патриарх есть наместник Христа на земле и восседает на престоле самого Господа». [278]

Определение патриарха как «наместника» Христа инспирировано, без сомнения, непосредственно «Эпа–нагогой» — известным юридическим компендиумом эпохи Македонской династии. Это сочинение говорит о назначении византийской ойкумены и о роли «вселенского патриарха» не с точки зрения его священноначалия, а скорее в аспекте его политических и социальных прерогатив. Автор сочинения (возможно, Фотий) стремится доказать, что патриарх есть «живой образ Христов» [279] на земле, причем именно этой религиозной функции император с ним не разделяет. Зависимость цитированного выше текста Филофея от Эпанагоги проявляется и в том, как определяется роль патриарха:

«Первенство константинопольского престола, получившего свою честь от империи, было утверждено соборными постановлениями… Патриарх каждой области несет ответственность и заботится о всех митрополиях и епархиях, монастырях и церквах, о суде и наказании. [280] Но занимающий константинопольский престол может… решать вопросы, касающиеся других престолов, и выносить о них окончательное решение». [281]

Мы уже видели, что каноническая традиция и экклезиология византийской церкви несовместимы с буквализмом послания Филофея, который говорит о патриархе как о «вселенском» епископе, а о местных митрополитах — как о его представителях. Очевидно, стиль отправляемых на Русь документов специально вырабатывался патриаршей канцелярией, чтобы внушить все еще относительно неискушенным славянам высокое представление о значении Византии как центра христианского мира, хотя это достигалось в ущерб прямому смыслу канонов. Облеченные церковной властью монахи–исихасты быстро уразумели действенность дипломатической риторики! Впрочем, надо заметить, что источником риторики был гражданский закон, отражавший византийскую политическую идеологию, а не богословская и каноническая традиция сама по себе. Фактически, церковь — «самый стабильный элемент Византийской империи» [282] — становилась стражем ойкумены и скрепляющей ее идеологии. Документы, определявшие основы этой идеологии, были переведены на славянский язык, и некоторые из них стали известны на Руси. [283] Можно предполагать, что и составители официальных посланий византийского патриарха, и русские их корреспонденты сознавали разницу между собственно экклезиологическим пониманием и тем светским определением роли «вселенского» патриарха, которое вносила Эпанагога. Во всяком случае, как мы видели, византийские исихасты всегда готовы были оказать открытое неповиновение патриарху, которого считали еретиком (например, Иоанну Калеке в 1341–1347 гг.), и русские в этом отношении показали себя их верными учениками, когда в следующем веке отвергли Флорентийскую унию, подписанную официальным представителем Константинополя. Ни одна из сторон не склонна была принимать восточное «папство». Однако то, что патриархи XIV века утверждали свою власть, пользуясь скорее текстами законов, отражающих имперскую идеологию, нежели каноническими правилами, сыграло существенную роль в сохранении административного единства русской церкви и укреплении религиозного и культурного влияния Византии, особенно на северо–востоке и в Новгороде. В эпоху, когда стала клониться к упадку власть татарских «царей», византийская церковь, укрепляя авторитет традиционного центра христианской империи, Константинополя, настаивала, чтобы в церквах возобновилось поминание «царя» византийского. Византийский император, напоминала она, есть «император всех христиан», а патриарх есть «вселенский учитель всех христиан». [284] Этой настойчиво пропагандируемой концепции противоречили, во–первых, центробежные силы, вызываемые возможностью прозападной ориентации Литвы, и, во–вторых, национализм Московского княжества. Московские князья, вначале одушевленные стремлением к независимости, впоследствии мечтали о наследии не только византийских императоров, но и татарских ханов, земли которых были ими со временем завоеваны. [285] Зарождение этих разнонаправленных процессов составляет наиболее интересную и драматическую сторону многих церковных, культурных и политических событий XIV века.

Глава VI. Культурные связи Византии, южных славян и России

Империя Палеологов, избавившись от господства латинян в Константинополе, ни экономически, ни политически не обрела прежней силы. Однако культурный престиж ее no–прежнему был очень высок. И если прежде историки настойчиво подчеркивали роль византийского влияния в итальянском Ренессансе, а теперь стремятся сузить ее, то о решающей роли Византии в культурной истории славянских стран, традиционно входивших в сферу ее влияния, спорить не приходится.

Ведь родоначальницей, например, т. н. «второго южнославянского влияния», наложившего глубокий отпечаток на духовное, литературное и художественное творчество Руси, была Византия. Южные славяне, благодаря близким связям с Константинополем, стали посредниками в выработке изощренно–орнаментального стиля «плетения словес», упорядочении правописания, обогащении и усложнении языка. Новые черты обнаруживались не только в переводах с греческого, сделанных в основном болгарскими и сербскими монахами, [286] но и в оригинальных сочинениях, написанных в Болгарии. Сербии и на Руси. Славяне вовсе не ограничивались подражанием византийским образцам: во многих областях, например, в живописи, агиографии и проповеди, они были исключительно плодовиты, а в иконописи нимало не уступали грекам. К тому же, идеология универсализма, проповедуемая византийской церковью, требовала от греков большего, в сравнении с прошлым, уважения и внимания к славянам. Славяне были признательны за дружбу. Например, русский паломник, посетивший Святую Софию, отметил доброту и приветливость патриарха Исидора (1347–1350) и записал, что патриарх «вельми любит Русь». [287] Патриарх Каллист написал житие болгарского святого Феодосия Тырновского; у него были личные дружеские связи в Болгарии, где нашел убежище его духовный наставник Григорий Синайский. [288] В 1362 г. вожди болгарского исихазма — Феодосий и Евфимий Тырновские — были тепло встречены в Константинополе. [289] Эти и многие другие примеры свидетельствуют о растущей солидарности греков и славян, при том, однако, что сохранялось и признавалось культурное первенство Византии, особенно в монашеской среде. Переводческая работа, проведение литургических и уставных реформ, паломничества в Константинополь, путешествия иконописцев, дипломатов и церковных деятелей, — все это были каналы проникновения на Русь идей и настроений византийской цивилизации, причем использовались они намного активнее, чем в предыдущие два столетия.

Можно найти примеры существенного русского литературного влияния на южных славян, [290] которые показывают, что славянский православный мир, вместе с Византией, действительно составлял многонациональную религиозную и культурную общность, сознающую свое единство и создающую предпосылки для широкого обмена идеями и людьми.

1. Русско–византийские литературные связи: возрождение или предвозрождение?

Историки с готовностью признают факт культурного сближения Византии, южных славян и Руси в XIV веке, однако специфику этих связей определяют очень различно. В чем, прежде всего, состояла суть византийского «палеологовского возрождения», и целиком ли восприняли его славяне?

В Византии эпоха Палеологов ознаменовалась возрождением интереса к греческой античности в литературе и искусстве: это главная и наиболее признанная черта «палеологовского возрождения». Однако сегодня большинство специалистов добавит к этому, что «литературная и научная культура античности всегда была составной частью византийской цивилизации», что «то, что мы называем византийским возрождением, было скорее лишь новой вспышкой интереса элиты к античности, — интереса, который полностью никогда не исчезал, — нежели открытием древней культуры», и что «возрождение начала эпохи Палеологов было оживлением никогда не прерывавшейся традиции». [291] Из предыдущих глав мы могли убедиться, что идеология так называемых «гуманистов» — замкнутой аристократической литературной элиты — не обладала тем динамизмом и вдохновляющей силой, благодаря которым стал возможен Ренессанс в Италии. В Византии не было реальной почвы для настоящего «ренессанса», там, скорее, продолжала жить традиция мирного, часто противоречивого и иногда изумляюще творческого сосуществования культурных черт греческой античности и христианской духовности. [292] Мы видели, что в XIII веке, когда центр империи находился в Никее, возрождение интереса к античности ассоциировалось с новым, обостренным национальным самосознанием. Социальная и интеллектуальная элита Византии, которой угрожали крестоносцы, возвращалась к своему «эллинству», которое выражала на привычном для себя языке и в соответствии с культурным наследием античности.

Если мы обратимся к общей проблеме передачи славянам византийской культуры, то сразу же поразимся двум обстоятельствам, сопровождавшим этот процесс: а) в восточном христианстве издавна был принят принцип перевода Писания и богослужения на национальные языки, из–за чего церковь не могла играть той роли, которую она играла на западе, — обучения «варваров» средствами классической античности; византийская церковь не учила «варваров» греческому языку, как западная церковь учила их латыни, б) Хотя возникающее «греческое» самосознание византийцев было связано с возрождением светской эллинистической культуры, как раз этот культурный аспект, по вероисповедным условиям, не мог быть передан славянам. Напротив, греческое самосознание, как и всякий вид национализма, заключало в себе партикуляризм, который способствовал ослаблению византийского универсализма, а позднее — развитию антагонизма между греками и славянами.

Эти два фактора, наряду с преимущественно элитарным характером византийского эллинистического «гуманизма», совершенно исключали сколько–нибудь существенную передачу светской греческой культуры славянам вообще и русским в частности. Подавляющее большинство византийских текстов, переведенных на славянский язык после крещения Руси, носило религиозно–церковный характер. Тем не менее, в XIV веке был произведен еще более строгий отбор, и переводились исключительно литургические тексты и произведения монашеской духовности, в том числе агиографические, патристические (в частности, исихастские) сочинения об «умной молитве».

Важным событием XIV века было введение на Руси распространявшегося Константинополем иерусалимского Типикона, или, точнее, Типикона палестинского монастыря св. Саввы. До сих пор ни один ученый не дал исчерпывающего объяснения того знаменательного факта, что в XII веке константинопольская церковь, находившаяся на вершине своего влияния и могущества, исподволь производит замену действовавших литургических уставов (Типикон Великой Церкви, Типикон св. Иоанна Студита) уставом монастыря св. Саввы. [293] Завоевание арабами Среднего Востока, очевидно, не подорвало авторитета Святой Земли и древнего палестинского монашества. Изменения происходили постепенно и не были отмечены специальными постановлениями. Они не повлекли за собой бросающихся в глаза изменений в богослужении, но затронули лишь структуру ежедневных и праздничных служб, а также монастырские порядки. В основном богослужебный чин остался таким, как он сложился в результате синтеза «соборного» и «монастырского» уставов. Этот синтез происходил в X и XI веках. [294] Тем не менее, очень существенно, что образцом реформ стал не Константинополь, а Иерусалим: символическое, эсхатологическое и духовное влияние его было усилено падением Константинополя под ударами крестоносцев в 1204 г. и последующим возобладанием монашества в церкви. В эпоху Палеологов не прекращались монашеские паломничества в Святую Землю, в них принимали участие такие учители церкви, как патриарх Афанасий I и св. Савва Ватопедский. [295]

Среди славян палестинский Типикон стал распространяться по крайней мере с того времени, когда св. Савва Сербский ввел его на Афоне, а его преемник, архиепископ Никодим, в 1319 г. перевел его на славянский язык. [296] Популяризации палестинской литургической и канонической традиции способствовали также широко известные в славянском переводе «Пандекты» и «Тактикой» Никона Черногорца, писателя XI столетия. [297]

В официальных пастырских посланиях, отправлявшихся на Русь патриархом Константинопольским, элементы иерусалимского Типикона появляются в конце XIII века: они встречаются, к примеру, в «Ответах» патриаршего синода епископу Саранскому Феогносту (1276 г.) [298] и в «Наставлении» митрополита Максима (1283–1306). [299] Однако систематическая унификация богослужебной и канонической практики в соответствии с палестинским образцом была проведена в правление Киприана (1390–1406) и Фотия (1408–1431). [300] И в Византии, и в славянских странах эту реформу отличало стремление унифицировать и кодифицировать богослужебную практику: именно в это время в Константинополе создается подробнейший свод предписаний, регулирующих совершение евхаристии и ежедневных богослужений, который сразу же передается славянам. В рукописных источниках эти предписания соединяются с именем патриарха Филофея (1354–1357, 1364–1376), который, несомненно, способствовал их повсеместному распространению, хотя первоначально они были составлены в Константинополе еще в правление патриарха Афанасия I (1289–1293, 1303–1309). [301] Стремление добиться богослужебного и канонического единства еще раз показывает, что монашеское возрождение в Византии XIV века не было чисто эзотерическим мистическим явлением. Монахи, пришедшие к управлению церковью, заботились об укреплении централизованной власти патриархата и о введении единого богослужебного устава, чтобы создать прочную основу для не менее активного распространения монашеской духовности.

В XIV веке в неизменном виде сохранялся огромный свод византийской гимнографии, создававшийся в IX и X веках: песнопения различных циклов — ежедневного, недельного, годового и пасхального. Но этот свод продолжал пополняться. Особенную популярность, например, завоевали гимны и каноны, написанные патриархом Филофеем. Филофей не только составил службу в честь св. Григория Паламы, которого канонизировал в 1369 г., [302] но и сочинил несколько других литургических и агиографических текстов. Поскольку у Филофея были постоянные связи со славянскими странами, его гимны и молитвы были переведены на славянский язык еще при его жизни — либо в Болгарии, либо на Руси. [303]

В XIV веке к славянам и, в частности, на Русь перешла из Византии не только литургическая реформа и новый Типикон, но и огромное количество духовной, в основном монашеской и исихастской литературы. [304] В древнейшей библиотеке Троицкой Лавры были в славянском переводе XIV и XV веков книги таких классиков исихастской духовности, как св. Иоанн Лествичник, св. Дорофей, св. Исаак Ниневиец, св. Симеон Новый Богослов, св. Григорий Синайский. [305] Их же сочинения находились в XV веке в библиотеке Кирилло–Белозерского монастыря. [306] Если сравнить собрания главных русских монастырских библиотек с современными им византийскими книжными собраниями на Афоне, Патмосе или Синае, то поражаешься сходству: русские монахи читали тех же святых отцов и те же жития святых, что и их греческие братья. «Второе южнославянское» или «византийское» влияние дало Руси достаточно переводов, чтобы русские монастыри практически сравнялись с монастырями греческими. Русские монастыри заметно отличаются от византийских лишь в отношении подбора чисто богословской литературы: в них почти отсутствуют богословские творения каппадокийцев, св. Кирилла Александрийского, св. Максима Исповедника, полемические трактаты, составленные в XIV веке паламитскими богословами. Существенное исключение составляют творения Псевдо–Дионисия Ареопагита, а также некоторые scholia Максима Исповедника, переведенные в 1371 г. на Афоне сербским монахом Исайей: [307] сразу после завершения перевода рукопись была доставлена в Россию, и здесь ее лично переписал митрополит Киприан (до 1406 г.). [308] К числу исключений относятся также запись прений Паламы с его противниками, составленная Давидом Дидипатом, [309] и материалы антииудаистской [310] и антилатинской [311] полемики, непосредственно имевшие отношение к Руси.

Эти примеры показывают, что литературные связи Руси и Византии осуществлялись в основном по церковным и монастырским каналам. Церковные круги не придавали, как правило, большого значения переводу на славянский язык светских сочинений. Среди проникавших на Русь мирских писаний абсолютно преобладали хроники и другие исторические сочинения; философские или научные работы практически отсутствовали. [312]

Как можно в подобных обстоятельствах говорить о влиянии на славян «палеологовского возрождения»? Мы уже отметили, что само понятие «возрождение» вряд ли оправдано в отношении к Византии XIV века. Еще более неопределенным оно становится в славянском контексте. В Византии литературные и интеллектуальные традиции античности культивировались узкой элитой гуманистов, все более обращавшихся к западу. Они либо совсем не имели сношений со славянами, либо такие сношения были очень незначительны. Единственное известное исключение составляет интерес Никифора Григоры к делам русской церкви и его предполагаемые личные связи с митрополитом Киевским и всея Руси Феогностом (1328–1353), которого он упоминает как «мудрого и боголюбивого человека». [313] Согласно Григоре, Феогност, получив сочинения Паламы, нашел, что в них нет ничего, кроме «эллинского многобожия» ( Ελληνική ν πολυθείαν), «бросил их на землю и отказался выслушивать их содержание». Далее Григора утверждает, что митрополит составил пространные возражения против паламитского богословия и послал их патриарху (очевидно, Иоанну Калеке) и синоду, присовокупив соответствующие анафемы паламитам. [314]

Если события, описываемые Григорой, действительно имели место, то перед нами единственный случай, когда деятель византийской церкви в славянских странах принял сторону антипаламитов в богословских спорах XIV века. [315] Можно предположить, что Григора имел в виду акт официального одобрения Феогностом анафемы, наложенной на Паламу патриархом Иоанном Калекой в 1344 году; поскольку анафема была утверждена патриархом и синодом, то возможно, что такого одобрения потребовали от всех митрополитов патриархата. [316] Даже если Феогност в 1344 году поддерживал политику патриархата, нет никаких сведений о его конфликтах с исихастскими патриархами Исидором, Каллистом и Филофеем, занимавшими кафедру до его смерти в 1353 году, или о поддержке им группы антипаламитских епископов во главе с Матвеем Ефесским (его Феогност должен был знать, потому что в 1331–1332 годах Матвей был на Руси), [317] которые выступали против паламизма после 1347 года. [318]

Поэтому нет никаких оснований полагать, что кто–либо распространял на Руси интеллектуальные веяния так называемого «палеологовского возрождения». В то же время есть очевидные свидетельства о наплыве традиционной исихастской литературы, которая принималась сразу и без всяких богословских споров. Прения, если они возникали, велись совсем на другом уровне, нежели ученые диспуты византийских богословов. Так, в новгородской летописи под 1347 годом воспроизводится текст послания архиепископа Новгородского Василия Калики своему собрату, епископу Феодору Тверскому, в котором Василий пытается доказать существование «земного рая»; [319] текст подразумевает, что в Твери существование такого «рая» в географически точном смысле отрицалось. Обе стороны употребляли аргументы, тесно связанные с распространенной в аскетической литературе идеей духовного рая (παράδεισος νοητός), который доступен личному восприятию святых. Обе стороны также верили, что творение Божие — нетленно и вечно. Понятно, что попытки сопоставить этот примитивный спор русских епископов и богословские дебаты паламитов и варламитов ни к чему не ведут. [320] Ни Василий, ни Феодор не отрицают реальности явления божественного света: они расходятся лишь в вопросе «мистической географии». Можно только отметить более частое употребление мистической терминологии, ссылки в послании Василия Калики на духовный опыт и видение света апостолами при Преображении, — все это показывает атмосферу, созданную на Руси влиянием византийского исихазма. По другим явлениям, например из возрождения монашества, мы видим, что исихазм принес на Русь личностное понимание религиозного опыта, что способствовало не только развитию собственно монашеской духовности, но и идей обожения плоти и преображения всего творения. [321]

Если под «возрождением» подразумевать развитие идей персонализма и творчества, а не традиционное представление о возвращении к греческой античности, то мы поймем значение термина «предвозрождение», который употребляет Д. С. Лихачев, чтобы обозначить культурное развитие Византии, Руси и южных славян в XIV веке. Это «пред–возрождение», впрочем, ни в Византии, ни на Руси (конечно, по разным причинам) не стало «Возрождением». [322]

2. Пути общения

Константин Костенец, болгарский монах, живший в Сербии около 1418 года, обличал необразованность славянских переписчиков и утверждал, что можно полагаться только на те славянские тексты, которые переписаны в Тырново или на Афоне, потому что только они правильно передают содержание и стиль греческих оригиналов. [323] Константин указывал, без сомнения, на два главных центра распространения славянских рукописей в XIV веке.

Со времени первооткрывательских работ К. Ф. Радченко [324] и П. Сырку, [325] болгарская империя царя Иоанна Александра (1331–1371 гг.) и ее столица Тырново справедливо считаются центром распространения в славянском мире византийских идей, текстов и авторов. Распространялись, как мы видели, в основном литургические тексты и монашеская литература (в том числе агиография). Начало исихастского возрождения в Болгарии обычно связывают с именем св. Григория Синайского, житие которого написал патриарх Каллист. [326] В 1325–1328 годах Григорий перебрался с горы Афон в Парорию, около болгарской границы, и основал там монастырь. Отсюда сочинения исихастов распространялись по Балканам, в том числе и в румынских землях. [327] Один из болгарских учеников Каллиста — Феодосии — основал монастырь в Килифарево, где к нему присоединился Евфимий, который стал сначала его преемником по игуменству, а впоследствии — патриархом Тырновским (1375–1393 гг.). Эти вожди болгарского монашества одной из своих главных задач считали перевод греческих сочинений на славянский язык. На Руси за 1350–1450 годы количество византийских сочинений, доступных в переводах, удвоилось, и в огромной степени это произошло благодаря болгарским переводам, привезенным на Русь. [328] Более чем кто–либо такому заимствованию переводов способствовал митрополит Киприан, он был болгарином по происхождению, сам потратил много труда на перевод греческих текстов, переписку рукописей и распространение византийских идей и традиций. [329] В 1379 году он прибыл в Тырново с торжественным визитом и был тепло встречен патриархом Евфимием. [330] Во время патриаршества Евфимия столица Болгарии Тырново стала главным связующим звеном между Византией и славянскими странами. Вот почему Константин Костенец назвал Тырново одним из двух главных центров составления славянских рукописей.

Упомянутый Константином второй центр был более древним и традиционным. Афон с X века стал не только местом молитвы и созерцания, но также очагом культурного обмена между греческими, славянскими, грузинскими, сирийскими и даже латинскими монахами. История Афона в XIV веке ознаменовалась возрождением исихазма, а также увеличением числа монахов из славян, что было связано, в основном, с господствующим положением Сербии на Балканском полуострове. Тесная связь между Афоном и Сербией установилась еще со времен св. Саввы, основателя сербской церкви, который начинал свой путь на Афоне. Сербский Хилендарский монастырь на Афоне превосходил Зографский монастырь, своего болгарского соперника, и по интенсивности византийско–славянских сношений, и по количеству переписываемых славянских рукописей. [331] Следует помнить, что этнические различия между монахами, тем более на Афоне, редко выходили на первый план, что между исихастами разных стран существовали прочные личные связи и что Афон входил в состав многонациональной Сербской империи Стефана Душана. [332] В любом случае, идет ли речь о сербах или о болгарах, присутствие славянских монахов на Афоне имело решающее значение для Балкан. «Вся история южнославянских литератур есть фактически история большего или меньшего влияния идеалов Афона на духовную культуру православного славянства Балканского полуострова». [333] Афонскими монахами были практически все вожди болгарского литературного возрождения, в том числе Феодосии, Евфимий и Киприан Киевский. И их деятельность в славянских странах шла в тесном контакте с деятельностью афонских исихастов Каллиста и Филофея, последовательно занимавших патриарший престол в Константинополе.

Связь Афона с Русью была неменьшей, как благодаря наличию русских монахов на Святой Горе, так и через посредство южных славян. Имели русские и собственные контакты непосредственно в Константинополе, причем в XIV веке даже более основательные, чем у южных славян. В городе существовал русский квартал, где при надобности селились также сербы и болгары. У нас нет доказательств, что между этим кварталом и упоминавшимися в источниках русскими кварталами города времен Киевской Руси есть прямая связь. Однако административная зависимость русской митрополии от патриархата и постоянное циркулирование дипломатов и паломников между Константинополем и его обширной северной «провинцией» само по себе есть достаточное основание для наличия в городе «русского подворья» в палеологовскую эпоху. Когда 28 июня 1389 года Игнатий, епископ Смоленский, сопровождавший митрополита Пимена в Византию, доехал до Константинополя, его встречала «жившая тамо Русь». [334] Из того же источника мы узнаем, какое гостеприимство оказали приехавшим русские, жившие в Студийском монастыре св. Иоанна Крестителя. [335] Другие документы рассказывают о пребывании в Студийском монастыре будущего тырновского патриарха Евфимия и митрополита Киприана. После 1401 года в том же монастыре жил другой русский монах — Афанасий Высоцкий. Есть упоминания о русских монахах, живших в монастырях Богородицы Перивлепты и святого Мамы, которые в XI веке прославил св. Симеон Новый Богослов. [336] До нас дошли рукописи, списанные русскими в Студийском монастыре (где в 1387 году митрополит Киприан лично переписал «Лествицу») и в Перивлепте. Из десяти находящихся в России рукописей конца XIV — начала XV века, определенно константинопольского происхождения, две переписаны в Студийском монастыре и пять в Перивлепте. [337] Вот почему для русского паломника Стефана Новгородца Студийский монастырь ассоциировался с привозимыми на Русь книгами. [338] По той же причине можно предположить, что место, где расположены все три монастыря — Студийский, св. Мамы и Перивлепты — то есть юго–западная часть укрепленного центра Константинополя — и было русским (или славянским) кварталом, обиталищем русских монахов и паломников, местом личных и литературных контактов, которые играли важную роль в русско–византийских отношениях XIV века.

Кроме того, как было сказано выше, между Константинополем и северной Русью постоянно курсировали многочисленные путешественники. Это были русские митрополиты, которых должен был утверждать и посвящать патриарх, греческие иерархи, назначенные в Киевскую митрополию и время от времени вынужденные приезжать на родину по личным или официальным делам, епископы, особенно епископы Сарая, которым давались дипломатические поручения, русские монахи, жаждавшие посетить монастыри Среднего Востока, греческие иконописцы (в их числе великий Феофан), которых приглашали для украшения русских церквей. Пятеро русских паломников, побывавших в Константинополе в конце XIV и начале XV века, оставили записи о своих путешествиях. [339] В Москве, по–видимому, существовал греческий монастырь св. Николая, с Константинополем были прямо связаны Богоявленский и Симоновский монастыри, так что по крайней мере некоторые русские духовные лица могли научиться греческому языку. [340]

3. Русское монашество: преп. Сергий, св. Стефан Пермский

Небывалый расцвет монашества, происходивший на севере Руси в течение XIV–XV веков, никак нельзя рассматривать вне контекста обновления связей с Византией и южным славянством. Не имея положительных данных в том, что представляла собой монашеская жизнь в связи с уроном, нанесенным ей после разорения Киева татарами, можно все же предположить, что в XIII веке монашество переживало серьезный кризис. Затем наступило бурное его возрождение, связанное с именем преп. Сергия Радонежского (ок. 1314–1392 гг.) и его бесчисленных учеников. В течение второй половины XIV века и в первые десятилетия XV в лесах северной Руси было основано около полутораста новых монастырей. [341]

Личность св. Сергия известна в основном из жития, составленного в 1418 году учеником и современником преподобного Епифанием Премудрым и отредактированного в 1440–1459 годах выходцем с Балкан Пахомием Сербом. Оба автора являются примером заимствования Русью византийских и южнославянских идей и литературных форм: у Епифания это проявляется в изощренном стиле «плетения словес», а у Пахомия — в усиленном подчеркивании столь характерного для исихастской литературы видения божественного света. [342] Соотношение вклада Епифания и Пахомия в дошедших до нас многочисленных списках «Жития» полностью не выяснено, [343] но фигура преподобного Сергия обрисовывается с достаточной ясностью. [344]

В соответствии с идеалами раннего монашества, Сергий несколько лет жил отшельником в полнейшем «безмолвии» (славянский эквивалент греческого ησυχία), в «пустыне» — на Руси такой «пустыней» был лес, к северу от Москвы, где преподобный подружился с медведем. Наделенный недюжинной физической силой, он подвизался в трудах, в частности занимался плотничеством. Против воли, очевидно, под давлением обстоятельств, преподобный вынужден был согласиться принять еще нескольких монахов, был впоследствии рукоположен в священники и стал основателем и игуменом великого монастыря Св. Троицы. Но и будучи игуменом, продолжал трудиться собственными руками и носить ветхую одежду; идеалам монашеской бедности и отречения от мира он учил братию не властью, а личным примером. В 1378 году преп. Сергий отказался стать преемником святителя Алексия на митрополичьей кафедре.

Житие усиленно обращает внимание на простоту, смирение Сергия и любовь к братьям, приводя лишь немногие примеры мистических или чудесных событий. Согласно авторам жития, его ученики Исаак и Симон видели, как во время служения литургии Сергий был окружен божественным светом. Другой ученик, Михей, стал свидетелем посещения Сергия Богородицей и апостолами Петром и Иоанном. Эти рассказы можно было бы счесть данью агиографическим канонам, если бы они не подкреплялись другими фактами, свидетельствующими о связи Сергия с обшей атмосферой, созданной на Руси влиянием исихастов.

Сергий, конечно, не был «интеллектуалом», но принадлежал к среде, в которой немалую роль играли книги и богословие; в детстве он чудесным образом научился читать, а позднее посвятил свою церковь Святой Троице. [345] Более того, он принадлежал к числу тех русских монахов, которые, как и болгары Феодосии и Евфимий, поддерживали прямые отношения с Константинополем. На примере преп. Сергия видно, что понятие «исихазм» можно применять к религиозным «ревнителям» Восточной Европы XIV века лишь в самом широком смысле. Отшельник и молчальник, преп. Сергий не считал затворничество и безмолвие единственным путем спасения. По совету патриарха Филофея, он ввел в своем монастыре общежительный устав.

Текст послания патриарха Филофея Сергию, помешенный в житии, вряд ли точно передает подлинник, отправленный из Константинополя. [346] Однако подробный рассказ об этом эпизоде у Епифания — современника преп. Сергия — убедительно доказывает, что Троицкий монастырь дорожил своей связью с Константинополем, в частности, с патриархом–исихастом Филофеем, и с сочувствием относился к проводимым им каноническим и литургическим реформам. Другое, несомненно подлинное, послание патриарха, наиболее вероятным адресатом которого был опять же преп. Сергий, призывало монахов прекратить сопротивление введению общежительного устава. [347] Ниже мы увидим, что преп. Сергий принадлежал к числу монахов, поддерживавших дружеские отношения с митрополитом Киприаном, которого Филофей назначил в преемники Алексию. В 1378 году Киприан извещал о своем приезде в Москву Сергия и его племянника, игумена Симоновского монастыря Феодора; [348] им же он жаловался на свои несчастья после изгнания из Москвы. [349]

В связи с этим эпизодом встает вопрос о политических убеждениях и деятельности преп. Сергия; решить этот вопрос нельзя без понимания крайне сложной ситуации в отношениях между великим княжеством Московским, Литвой, другими русскими княжествами и ханами Золотой Орды. Сергий, без сомнения, был близок с московским князем, особенно после того, как патриархат и митрополит Алексий помогли ему создать в Троицком монастыре крепкую общину (1363 г.). Сергий стал крестным отцом двух сыновей князя Дмитрия Ивановича, выполнил несколько его дипломатических поручений, в том числе способствовал заключению «вечного мира» между Москвой и Рязанью в 1385 году. [350] Более сомнительной, с точки зрения духовно–нравственной, была его миссия в Нижний Новгород, откуда Москве угрожал опиравшийся на татарскую помощь князь Борис. По приказу митрополита Алексия, фактически правившего Москвой, Сергий, прибывший в Нижний Новгород в составе посольства, закрыл в городе все церкви, — такая санкция широко применялась на католическом западе, но восточной традиции была неизвестна. [351] В житии, написанном Епифанием, об этом двусмысленном событии, относящемся к начальной поре дружбы Сергия с Москвой, не рассказывается, и большинство летописей, перечисляя членов посольства, имя Сергия опускает, как бы стыдясь о нем упоминать. Это умолчание и некоторые другие факты указывают на то, что преданность Сергия Москве не была безоговорочной. Пахомий упоминает о «тяжести велией», которую испытывал подвластный Москве Ростов, так что семья Сергия вынуждена была перебраться в Радонеж. С другой стороны, мы видели, что возглавлявшееся Сергием монашество было связано с митрополитом Киприаном, который сопротивлялся созданию в Москве отдельной митрополии, не распространявшей своей юрисдикции на всю территорию Руси. Вряд ли может быть чистым совпадением то, что за самым славным патриотическим актом преп. Сергия — благословением князя Дмитрия Ивановича перед Куликовской битвой — последовало возвращение Киприана в Москву. Поэтому есть основания считать, что Сергий стоял на тех же политических позициях, что и Киприан: одобряя объединение Руси вокруг Москвы, он был противником как московских, так и литовских тенденций, ведущих к разрушению единства, унаследованного от киевской эпохи и укрепленного влиянием Византии. Высокий духовный потенциал религиозного возрождения XIV века виден не только в несравненной по значению личности преп. Сергия, патриарха русского монашеского возрождения, наделенного, помимо человечности, даром духовного водительства. Он виден также в деятельности его современника, ученого и миссионера, святителя Стефана Пермского (1340–1396 гг.). Житие Стефана, как и житие Сергия, тоже составил Епифаний Премудрый, монах Троицкого монастыря. [352] На примере св. Стефана мы видим, какое серьезное влияние оказывали на некоторые одаренные русские умы греческие рукописи и их славянские переводы. Епифаний сообщает, что Стефан, сын причетника Устюжского собора, имел возможность научиться дома «всей грамотичней хитрости и книжней силе». [353] Со временем Стефан постригся в монахи в Ростове, где ему покровительствовал местный епископ Парфений (возможно, грек). [354] В монастыре было много книг, он их усердно изучал и заслужил репутацию превосходного переписчика («святыя книги писавше хитре и гораздо и борзо»). Он также научился греческому языку и в своей келье всегда держал греческие книги. [355] Приобретенные знания позволили ему стать апостолом и просветителем зырян. Он перевел на зырянский язык Писание и богослужебные книги, как когда–то святые Кирилл и Мефодий сделали это для славян. Свою проповедь он начал в 1378–1379 году, после рукоположения в священники, в год смерти митрополита Алексия. Он создал совершенно оригинальный зырянский алфавит, не похожий ни на греческий, ни на славянский. В 1383 году митрополит Пимен поставил Стефана епископом Пермским. Он написал обличение стригольников — еретической и анти–иерархической секты, связанной, возможно, с богомилами или катарами. [356] Св. Стефан умер в 1383 году. Епифаний сравнивает миссионерский подвиг Стефана с проповедью первых христианских апостолов, приводит образцы его поучений, цитирующих византийские источники, когда речь идет о вселенском характере христианства. В конце жития он перефразирует применительно к Стефану «Похвалу Владимиру Мономаху», написанную Илларионом Киевским: «Римская земля восхваляет двух апостолов Петра и Павла; земля азиатская почитает и благословляет Иоанна Богослова; Египет — Марка Евангелиста, Антиохия — Луку Евангелиста; Греция — апостола Андрея, Русская земля — великого князя Владимира, крестившего ее; Москва поклоняется и почитает Петра, митрополита своего, как нового чудотворца; земля Ростовская — своего епископа Леонтия; но ты, о епископе Стефане, получаешь молитвы земли Пермской, ибо через тебя мы узрели свет». [357]

Епифаний делает многозначительное замечание о мировоззрении Стефана в рассказе о его смерти. Кончина Стефана последовала «в правление православного царя греческого Мануила, правителя Царьграда, при патриархе Антонии, архиепископе Константинопольском, при патриархе Дорофее Иерусалимском, Марке Александрийском, Ниле Антиохийском, православном великом князе Василии Дмитриевиче всея Руси, в седьмой год державы его, при архиепископе Киприане, митрополите всея Руси, который тогда (в день смерти Стефана) был в Киеве, при других благочестивых и христолюбивых князьях (следует перечисление, причем упоминаются великий князь Литовский Витовт, о котором не говорится как о «христолюбивом», и великий князь Михаил Тверской), в шестнадцатый год правления царя Тахтамыша, который владел также ордой Мамаевой, а второй царь — Темир Кутлуг — правил Ордой за Волгой». [358]

Несомненно, что в XIV веке русское и греческое монашество объединялось в своих устремлениях и деятельности обшей идеологией и творческим импульсом, который подразумевал преданность идее «византийского содружества», оживление интереса к византийской литературной традиции, осознание законности культурного плюрализма, религиозный подъем и миссионерскую ревность.

4. Исихазм и искусство

В письменных источниках мы не найдем упоминаний о связях, которые могли или не могли существовать между интеллектуальным и религиозным движением в Византии в эпоху Палеологов и развитием живописи. Однако искусствоведы часто обсуждают эту проблему. Какова была культурная и религиозная основа так называемого «палеологовского возрождения», приведшего византийских и славянских мастеров к значительному обновлению стиля, большей близости к жизни, к подражанию античным образцам? Андрей Грабарь писал о византийских художниках конца XIII и начала XIV века: «Мы видим, что они предвосхищают открытия Каваллини и Джотто, а также и тех итальянских живописцев XV века, которые возродили великий стиль классической живописи». [359]

Большинство специалистов склонно связывать развитие византийской живописи с оживлением интереса к классической древности. Подобное мнение подтверждается тем фактом, что в указанную эпоху большинство церковных учреждений «было основано представителями блестящей знати… располагавшей властью и средствами», а как мы видели выше, интерес к античности оживился именно в этой довольно узкой и изысканной среде. Сразу приходит на ум Феодор Метохит, известный богач и ученый–гуманист, восстановивший монастырь Хоры в Константинополе. Исследователи, придерживающиеся указанной концепции, обычно также считают, что победа исихастов на соборах 1341, 1347 и 1351 годов губительно отразилась на судьбе художественного «ренессанса». Историки живописи отмечают, что в середине XIV века происходит смена живописного стиля: «умеренные новшества предыдущего периода не аннулируются, но и не дополняются никакими новыми». Это объясняют торжеством монашеского ригоризма и разделявшегося паламитами мнения, что «Бога можно познать «непосредственно», через благочестивую жизнь в лоне церкви и через таинства, которые дают каждому верующему мистическое соединение со Христом…» «Такого рода идеология, возрождавшая византийские традиции раннего средневековья, несомненно, отрезала религиозное искусство от реальной жизни и не давала ему обновляться через личный поиск художника». [360]

Мнение, будто исихазм тормозил развитие живописи, основывается на том, что монахи проповедовали и практиковали бедность, а потому не могли одобрять чрезмерные расходы на мозаичные украшения и другие предметы искусства: некоторых из них, в том числе патриарха Афанасия I и самого Григория Паламу, обвиняли даже в иконоборстве. [361]

Однако эта упрошенная схема искажает суть так называемого «палеологовского ренессанса». Ей можно противопоставить следующее. Монашеский ригоризм пользовался большим влиянием задолго до победы паламитов, и его крупнейшие представители — патриархи Арсений и Афанасий — управляли византийской церковью в период максимального расцвета «ренессанса», то есть в начале эпохи Палеологов. Кроме того, следует заметить, что немало византийских гуманистов не только продолжало свою деятельность в Константинополе после 1351 года, но и пользовалось поддержкой императорского двора и имело широкие связи с Италией, где их художественные вкусы могли только укрепиться. Уже в первой половине XV века Георгий Гемистий Плифон (ок. 1360–1452 гг.) и его ученик и друг Виссарион Никейский (1402–1472 гг.), как и другие гуманисты, были очень влиятельными людьми; они располагали широкими возможностями для поощрения искусств. Более того, ведущие паламитские иерархи, например патриарх Филофей, с уважением относились к светской науке. [362] Нил Кавасила, архиепископ Фессалоникийский, «страстно увлекался сочинениями Фомы Аквината», [363] потому что этот богослов использовал Аристотеля.

Если победа паламитов в 1347–1351 годах не положила конец подобным интеллектуальным увлечениям, допустимо ли объяснять только ею прекращение лишь предположительно начавшегося «предвозрождения» в искусстве? Эта точка зрения не может быть подтверждена никакими твердыми фактами. [364] Очень возможно, что кризис (суть которого и хронологические рамки историкам искусства следует определить более точно, чем это делается сейчас) объясняется скорее более общими политическими, культурными и экономическими факторами, обусловившими упадок Византии в последний век ее существования.

Чрезвычайно характерен и тот факт, что художественные течения эпохи Палеологов получили интенсивное развитие в славянских странах, куда не мог быть перенесен чисто греческий интерес к античности. Более того, как мы показали выше, в связях между Византией и славянскими странами, особенно Россией, главную роль играло монашество, одушевлявшееся идеями исихазма. Трудно представить, чтобы в славянских странах столь широкой популярностью и покровительством церковных и светских властей пользовалось искусство, которое, якобы, систематически осуждалось монашеством.

Здесь не место обсуждать последовавший в XIV веке расцвет искусства на Балканах, в основном представленный росписью монастырских храмов. Летописи говорят о многочисленных художественных контактах Руси и Константинополя: например, в 1344 году греческие художники, привезенные на Русь митрополитом Феогностом, украшали Успенский собор московского Кремля. [365] Но, конечно, самым знаменитым византийским художником, работавшим в России, был Феофан Грек. Его биография известна нам из летописей, а также — из послания Епифания Премудрого игумену Кириллу Тверскому, написанного около 1415 года. [366] Феофан сначала работал в Константинополе, Халкидоне, Галате и Кафе, а затем приехал в Новгород и в 1378 году расписал церковь Преображения и некоторые другие. Он также работал в Нижнем Новгороде и, наконец, в Москве, в частности, в Благовещенском и Архангельском соборах Кремля. До наших дней сохранились его росписи в церкви Преображения в Новгороде и иконостас его работы в Благовещенском соборе, удостоверяющие славу одного из величайших художников всех эпох. Феофан неповторимо умеет передать стремление человека к Богу и даруемое свыше «обожение»; его живопись всегда носит личный, динамический и красочный характер. В его творениях личный гений соединяется с лучшими достижениями палеологовской живописи.

Но как соотносится творчество Феофана с духовным и культурным кризисом, отразившимся в «исихастских спорах»? Если согласиться с теми, кто считает византийский исихазм консервативной реакцией, отрицанием человеческого во имя божественного, монашеским отказом от интеллектуального критицизма и культурного творчества, то придется объединить Феофана с «гуманистами» и даже истолковать его жизнь на Руси как ссылку, подобную бегству некоторых греческих гуманистов в Италию. [367] Придется современный Феофану расцвет иконописи в северной Руси тоже счесть отражением гуманизма, в противоположность духовным традициям, заимствованным в Константинополе вместе с монашеской письменностью: ведь в 1405 году великий Андрей Рублев работал над росписью Благовещенского собора в Москве под руководством Феофана. [368]

Но столь жесткий контраст между исихазмом и наиболее плодотворными сторонами палеологовского искусства появляется только при слишком узком определении сути религиозного движения XIV века. Выше мы подчеркивали тот факт, что это движение не было исключительно аскетическим (исихазм как отшельничество), что оно формулировало широкие религиозные, культурные и социальные принципы. Вполне поэтому возможно, что во многих отдельных случаях монашеский ригоризм сдерживал, как и в другие эпохи, художественное творчество, [369] но нельзя приписывать исихазму преднамеренное замораживание творческой активности.

Вопрос об отношениях византийского исихазма и искусства неразрывно связан с дискуссией о направленности византийского богословского творчества XIV века. В то время, как некоторые исследователи считают паламизм течением консервативным, другие расценивают его как нововведение, нарушающее традиции греческой патристики, которым вернее следовали Варлаам и его ученики. [370] Недавно была высказана точка зрения, согласно которой утверждавшаяся исихастами и паламитами возможность непосредственного созерцания человеком нетварного божественного света упраздняет, как ненужные, христологические и другие аргументы в пользу почитания икон, которые выработали византийские православные богословы в борьбе с иконоборчеством VIII и IX веков. [371]

Автор настоящей книги высказал свое мнение по этому вопросу и считает, что спор основан на недоразумении. [372] Христология халкидонской и послеm халкидонской эпохи была основана на тезисе «ипостасного единства» во Христе божественной и человеческой природ, и именно она служила базой размышлений как для иконоревнителей, так и для паламитского исихазма; оба течения нельзя понять в отрыве от общей для них христологической основы. «Ипостасное единство» и патристическое учение об «обожении» (θεωσις) подразумевают, что обожение достижимо благодаря человечеству Христовой плоти. Принципиальная общность обеих богословских позиций видна из бесчисленных ссылок Паламы на такие тексты, как проповедь на Преображение св. Иоанна Дамаскина [373] — в период иконоборческих споров он выступал горячим защитником «материи» как естественного посредника благодати, — или на христологию преп. Максима Исповедника. Можно возразить, конечно, что монашеский аскетизм не поощрял излишние расходы на украшение храмов, что практика «умной» молитвы могла, при высоком уровне духовности, делать такие украшения ненужными, но несомненно, что паламитское богословие никоим образом не оспаривало правомочности существования христианского искусства, которое во все эпохи было основано на учении о боговоплощении.

Вел ли паламизм в Византии к тормозящему консерватизму в искусстве или нет, но очевидно, что возрождение монашества в славянских странах, в частности, в России, вело к прямо противоположным результатам. Феофан Грек был близким другом Епифания Премудрого. Епифаний хвалит его оригинальную манеру: когда Феофан писал, то он «никогда не глядел на существующие образцы», но «в духе своем постигал отдаленные и умственные вещи, в то время как духовными очами созерцал духовную красоту». [374] Митрополит Киприан покровительствовал Феофану, расписывавшему Благовещенский и Архангельский соборы в Москве, а его знаменитый ученик Андрей Рублев был монахом Троицкого монастыря.

На Руси монашеское возрождение было связано не столько с техникой и богословием исихазма, сколько с сопровождавшим его общим духовным и религиозным подъемом. Искусство было частью этого возрождения. Не только Феофан и Рублев не могут быть противопоставляемы исихазму, но монах и иконописец соединялись в одном лице. [375] Это, конечно, не означает, что все проявления личного гения в творчестве Феофана следует объяснять исихастским богословием, [376] или что мы должны различать среди исихастов сторонников подлинной духовности (как Николай Кавасила) и «схоластических полемистов» (как Палама). [377] Монашеское возрождение пришло из Византии на Русь и как целостное мировоззрение, и как обновление личной религиозности, индивидуальной молитвы, как осознанное отношение к культуре и христианству. Это создало атмосферу, благоприятную для творческой активности. На Руси не было своего Варлаама, поэтому не было нужды переводить полемические сочинения византийских богословов XIV века. Но молодое и довольно богатое великое княжество Московское, в отличие от обнищавшей Византии, могло оказать широкую поддержку развитию искусства. Постройка новых церквей, основание монастырей, стойкое восхищение русских культурным наследием Византии, — все это создало благоприятные условия для творчества Феофана, Андрея Рублева и их многочисленных учеников. Это творчество говорило современникам о единении с Богом как о главном содержании человеческой жизни; их искусство, как духовность и богословие исихастов, стремилось показать, что такое соединение возможно, что оно зависит как от божественной благодати, так и от человеческого желания достигнуть его, что это соединение касается не только человеческого духа, но человеческого существа в его целостности, как тела и души, в которые облекся Бог в Лице Иисуса Христа. Определение этого духовного движения как «тормозящего консерватизма» может основываться лишь на подсознательном убеждении, свойственном многим историкам, что «прогресс» возможен лишь при секулярном понимании человека. Если разделять этот предрассудок, унаследованный от эпохи Просвещения, то средневековую культуру вообще и византийскую в частности невозможно понять в ее положительных основаниях, оставляя за ней лишь определение «мрачного средневековья».

Глава VII. Византия и Москва

История возвышения Москвы прекрасно описана. Поэтому наша задача будет заключаться в изображении событий с византийской точки зрения, а также в определении роли, которую играла в русской истории византийская дипломатия. Основным проводником византийского влияния была церковь, которая способствовала новому политическому курсу. Поэтому вполне естественно будет задать вопрос: в каком смысле и до какой степени Византия была замешана в возвышении Москвы?

Великий князь Литовский Ольгерд (Алгирдас) (1345–1377 гг.) был в политике верным последователем Гедимина. Несмотря на то, что литовская династия по–прежнему оставалась языческой, Ольгерд был дважды женат на русских православных княжнах: Марии Ярославне Витебской, а с 1349 года — на Ульяне Александровне Тверской. В его правление Литва сопротивлялась экспансии тевтонских рыцарей, соперничала с Польшей за обладание Галичем и сумела установить свой контроль над Волынью (1352 г.). Влияние Ольгерда на новгородские и псковские дела было значительно, но недолговечно, в то время как распространение власти Литвы в среднерусских княжествах выглядит очень впечатляюще: Ольгерд последовательно захватил Брянск и Смоленск (1357 г.), Киев (1362 г.), Подолию (1363–1364 гг.), Чернигов (ок. 1370 г.), так что в конце концов его владения распространились до Черного моря. Эти захваты сильно ущемляли интересы татар, хотя им и случалось несколько раз помогать Ольгерду в борьбе с Москвой. Ольгерд воспользовался внутренним разладом в Орде и в 1363 году сумел нанести татарам серьезное поражение. Однако его настойчивые попытки захватить Москву не удались.

Ольгерд, отчетливее, чем его отец Гедимин, склонявшийся к римскому католицизму, сознавал тот факт, что в подвластных ему землях подавляющее большинство населения состоит из православных русских. Поскольку у литовцев еще не было письменности, все официальные государственные документы составлялись на русском («славянском») языке. Высказывалось предположение, что по случаю женитьбы на одной из русских княжон Ольгерд принял православие, что могло быть условием церковного брака. [378] Если такое обращение действительно имело место, то оно держалось в тайне, так как официальные византийские документы всегда говорят об Ольгерде как о «нечестивом» (άσεβης), [379] «огнепоклоннике» (πυρσολάτρης), [380] а русские летописи — как о «зловерном, безбожнике и нечестивом». [381] Истинное отношение Ольгерда к религиозным вопросам лучше всего, возможно, выразил византийский историк Никифор Григора. Характеризуя правителей Руси, Григора упоминает о том, что в военном отношении превосходящий других Ольгерд — «солнцепоклонник», но готов принять православие, если преемник митрополита Феогноста (ум. 1353 г.) согласится перенести свою резиденцию из Москвы в его княжество. [382] Ниже мы увидим, что Ольгерд стремился объединить под своей властью всю Русь, а для этого, в обмен на поддержку Византии, собирался принять православие. В некоторых церковных и придворных кругах Константинополя к этому плану относились с одобрением, что привело к новым конфликтам как в Константинополе, так и на Руси. В конце концов из замысла ничего не вышло.

Несмотря на нанесенный литовской экспансией ущерб, на северо–востоке Руси господство татар оставалось прочным. Ханы не трогали существовавших в стране политических и религиозных институтов и пользовались ими в интересах собственного правления и сбора дани. Поскольку в эту эпоху политическое главенство принадлежало великому княжению Владимирскому, татары добивались, чтобы там сидел князь либо достаточно покладистый, либо такой, который не обойдется без помощи татар в борьбе с соперниками. Хотя со времен Киевской Руси право наследования великокняжеской власти в принципе принадлежало старейшему из удельных князей, татары обусловили это право получением от них официального утверждения (ярлыка). Практически, они ставили великого князя по своему усмотрению. Избранный кандидат сохранял за собой свой удел, а вдобавок получал город Владимир. В правление могущественных ханов Тохты (1290–1312 гг.) и Узбека (1312–1342 гг.) Золотая Орда искусно играла на соперничестве двух сильнейших претендентов на великокняжеский престол: князей тверских и московских.

В соответствии с принципом родового старшинства, в 1304–1305 годах Тохта даровал великое княжение Михаилу Ярославичу Тверскому, но в 1318 году хан Узбек, встревоженный ростом влияния тверского князя (Михаил сумел подчинить себе Новгород), уступил проискам его младшего родственника Юрия Московского, и Михаил был казнен в Сарае, а московский князь впервые получил великое княжение. Последний, очень к месту, женился на принявшей христианство сестре хана.

Москва, вполне второстепенный город, впервые упоминаемый летописью под 1147 годом, была дана в удел младшему сыну Александра Невского Даниилу. И то, что сын Даниила, Юрий, добился великокняжеского престола, следует рассматривать как своего рода революцию, которая могла осуществиться лишь в результате ловкого использования татарской власти. Но Москве благоприятствовали и другие факторы: это был географический центр Руси, расположенный на пересечении торговых путей, связывавших Волгу, Дон и Днепр с Новгородом и Балтикой, хорошо освоенный, густо населенный и богатый природными ресурсами, так что это небольшое княжество давало в руки умелому правителю все средства для удовлетворения его честолюбивых замыслов. Возвышение Москвы шло настолько быстро, особенно когда Юрий, как в свое время Михаил Тверской, подчинил себе Новгород, что хан Узбек вновь лишил ее своей поддержки и поставил великим князем Дмитрия Тверского, сына замученного Михаила Ярославича (1322 г.). Вскоре Дмитрий отомстил за смерть отца — князь Юрий в 1325 году был убит в Орде. Это так разгневало Узбека (свояком которого был Юрий), что в 1326 году Дмитрий был казнен. Последний представитель тверской династии, Александр, также получивший великое княжение, решился на шаг героический, но политически абсурдный: он открыто выступил против татар. В 1327 году в Твери были убиты ханские послы. Последствия можно было предвидеть: в 1328 году карательная мощь татарских и московских полков обрушилась на Тверь; Александр бежал в Псков, находившийся в сфере влияния Литвы. Узбек назначил великим князем Владимирским брата Юрия, московского князя Ивана I Калиту. [383]

В пределах великого княжества Владимирского в борьбе за власть столкнулись Москва и Тверь, а в более широком плане — Москва и Литва. В эту борьбу был вовлечен и Новгород. Новгород, всегда ревностно оберегавший свою самостоятельность, никогда не стремился править всей Русью, а занят был преимущественно выгодами своей торговли лесом, воском и мехами. Но по традиции и из чувства национального единства, Новгород всегда принимал князя из правящей династии, функции которого, однако, определялись в соответствии с тем, какая партия брала верх в городе. Влиятельной фигурой в управлении городом был архиепископ Новгородский. Он избирался на месте и потому пользовался намного большей независимостью от митрополита, чем все остальные русские архиереи, а подчас прямо обращался к константинопольскому патриарху. Впрочем, Новгород, с его относительно «демократическим» образом правления, ослаблялся внутренними конфликтами. Большую роль играла к тому же зависимость от поставок продовольствия из областей с более автократическим княжеским правлением, особенно из Московского княжества. В течение XIV века Тверь, Москва и Литва боролись за влияние на Новгород. Лишь изредка новгородцам удавалось играть на разногласиях между этими княжествами. С течением времени верх стал брать московский князь.

1. Византия и Москва

Мы видели выше, каким образом галицкий игумен Петр, первоначально кандидат лишь на Галицкую митрополию, стал главой всей русской церкви, после того как Константинополь отверг его соперника Геронтия, выдвинутого великим князем Владимирским Михаилом Ярославичем. В 1309 году митрополит Петр прибыл в северную Русь и сразу натолкнулся на борьбу Твери с Москвой.

Источники сообщают, что Михаил Ярославич, удельный тверской князь, при поддержке тверского епископа Андрея, неоднократно пытался добиться смешения митрополита Петра. Стоит отметить, что епископ Андрей происходил из литовского княжеского рода — это еще один пример уз, связывавших в XIV веке Тверское княжество и Литву. [384] Официальное обвинение против митрополита Петра епископ Тверской послал патриарху Афанасию I (второй патриархат с 1303 по 1309 г.). Для расследования дела в Россию был отправлен специальный патриарший посол, и на состоявшемся в Переяславле соборе митрополит Петр был совершенно оправдан. [385] Но борьба тверского князя с новым митрополитом продолжалась еще некоторое время после второго отречения патриарха Афанасия. Авторы жития св. Петра умалчивают о сути выдвигавшихся против него обвинений. Впрочем, они прямо изложены в переписке Михаила Ярославича и патриарха Нифонта (1310–1314 гг.): Михаил утверждал, что Петр не соблюдает законов о браке и разрешает браки в шестой степени родства, а также повинен в симонии. [386] Кроме того, тверской епископ Андрей посылал в Константинополь монаха Акиндина, присутствовавшего на патриаршем синоде, который закончился соответствующим осуждением симонии, [387] к тому же, в ответ на обвинения Михаила Ярославича, патриарх Нифонт формально порицал проступки, в которых обвиняли митрополита Петра. Никаких практических последствий, однако, дело не имело.

Трудно установить, насколько справедливы были нападки на святителя Петра: обвинения в симонии вообще раздавались часто, [388] и в правление Андроника II в Византии шли дебаты о том, что, собственно, этот термин означает. E. E. Голубинский предполагал, что митрополит Петр ограничивался общепринятой практикой взимания минимального налога за поставление в священники (ставленная пошлина), но кое–кто сам налог этот считал антиканоническим. [389] В любом случае, за исключением тверских князя и епископа, никто не обвинял в симонии митрополита Петра, которого традиция почитает человеком святой жизни. Можно с уверенностью думать, что обвинение в симонии (обоснованное или нет) имело политическую подоплеку: для Михаила Тверского, занимавшего великокняжеский Владимирский престол, митр. Петр был фигурой нежелательной.

Вряд ли можно сомневаться, что если митр. Петру удалось сохранить свои позиции вопреки воле великого князя Михаила Ярославича, то только благодаря полученной им на месте поддержке, источник которой обнаружить не трудно. Оправдавший митр. Петра собор состоялся в Переяславле, а этот город входил в сферу влияния Москвы. Из жития св. Петра, составленного митр. Киприаном, следует, что место для собора выбирал посол патриарха Афанасия, который к тому же на этом соборе и председательствовал. [390] Можно, следовательно, допустить, что Афанасий поддерживал поставленного им на русскую митрополию Петра и обеспечил его возможностью обелить себя. Было, вероятно, и определенное взаимопонимание между патриаршим послом и московским князем, попечением которых был проведен Переяславский собор. [391] Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1311 году, в момент военного столкновения между княжествами, митрополит твердо встал на сторону Москвы в ее борьбе с Тверью. Более того, Петр установил связь и с Золотой Ордой: в 1312 году, по неизвестным причинам, он сместил епископа Сарайского Измаила и назначил своего кандидата Варсонофия. [392] В следующем году св. Петр сопровождал в Орду великого князя Михаила, там был «с великими почестями» принят новым ханом Узбеком. [393] В состязании с Тверью победителем несомненно оказался митр. Петр.

Враждебность Михаила Ярославича по отношению к Петру вызвала следствие, которого тверской князь не предвидел и не желал. Митрополит стал союзником московского князя, заклятого врага Твери. Глава русской церкви — который по традиции назывался митрополитом Киевским — формально не имел в северной Руси определенной резиденции; митрополиты Кирилл и Максим обычно жили в стольном Владимире, Максим там был и погребен. Вряд ли митр. Петр уютно чувствовал себя в городе, где правил Михаил. Согласно митрополиту Киприану, святитель Петр много путешествовал «по городам и весям», особо отличив из них, впрочем, Москву, хотя это был небольшой и малонаселенный город, он «начат больше инех мест жити в том граде». Составитель жития не упоминает о личной близости между митр. Петром и Юрием Даниловичем, возможно потому, что репутация убийцы Михаила Тверского (1318 г.), которую имел последний, мало соответствовала житийному повествованию. Однако несомненно, что враждебность Михаила заставила Петра с первых лет пребывания на кафедре искать поддержки Москвы — это показал уже Переяславский собор. [394] Авторы житий Петра называют в качестве главного друга и опоры митрополита не Юрия Даниловича, а его брата и преемника Ивана I Даниловича, по прозванию Калита. «Этот город (Москва), — пишет Киприан, — управлялся благочестивым великим князем Иоанном, сыном Даниила, правнуком блаженного Александра (Невского). Блаженный Петр видел, как Иоанн крепок в православии, милостив к нищим, почитает святые Божий церкви и священников, любит святое Писание, искусен в книжном научении. За это святой иерарх Божий (Петр) возлюбил его премного». [395]

Сведения о дружбе Петра и Ивана Калиты Киприан почти дословно заимствует из более древнего жития Петра. [396] Однако в высшей степени симптоматичен тот факт, что митрополит Киприан, ярый «эллинофил», друг патриарха Филофея и искусный проводник византийской политики на Руси, подобным образом превозносит достоинства Москвы и ее великого князя. Киприан справедливо полагал, что перенесение митрополичьего престола в Москву предопределило политический курс и ход церковного строительства в эпоху его собственного правления; это мнение отражает позицию, преобладавшую в кругах, близких к патриарху Филофею. [397]

Но был ли выбор митрополита Петра продиктован преднамеренной политикой византийских властей его времени? Выше мы видели, что патриархат и императорское правительство согласились на перемещение резиденции главы единой русской митрополии из Киева (т. е. с территорий Галича и Литвы) во Владимир. Нет, однако, никаких оснований полагать, что именно византийцы первыми предпочли Москву Твери. Сама тверская оппозиция митр. Петру повлекла за собой поддержку, оказанную Византией Москве.

Слабые и быстро сменявшие друг друга преемники Афанасия I поддерживали Москву не очень последовательно. Нифонт (1310–1314 гг.), сам обвиненный в симонии и со временем вынужденный покинуть кафедру, поверил обвинениям против митрополита Петра, выдвинутым тверскими князем и епископом. Короткое правление Иоанна Гликиса (1315–1319 гг.), также закончившееся отречением, было отмечено образованием отдельной Литовской митрополии — это изъяло из юрисдикции Петра обширные территории, подвластные Гедимину. [398] Гедимин не мог одобрять митрополита, который имел постоянные сношения с Золотой Ордой и политически был отождествим с ханским вассалом. Обстоятельства помогли ему подкупом и дипломатией склонить византийские власти к учреждению отдельной Литовской митрополии. И можно допустить, что если бы митрополит пользовался расположением тверского князя (тверские князья в XIV веке были союзниками Литвы), то разделения митрополии не произошло бы. Явно промосковская позиция митр. Петра, даже и оправданная, неизбежно влекла за собой враждебность других правителей Руси. Иван Калита сменил своего брата Юрия на московском престоле в конце 1325 года. Через год, в декабре 1326 г., митрополит Петр умер в Москве и был там похоронен. Таким образом, дружба митрополита и князя и решение первого перенести постоянную резиденцию митрополита в Москву, о чем рассказывается в житии Петра, относятся к 1326 году. С Москвой митр. Петр был тесно связан с самого начала своего правления, но решающие шаги были им сделаны в последний год жизни. 4 августа 1326 года князь Иван Данилович заложил каменный Успенский собор в Кремле, и Петр, по выражению летописца, в стене его «гроб себе сотвори святыма своима рукама». [399] Митрополит Киевский и всея Руси явно желал, чтобы не Владимир, а Москва стала местом его погребения, и тем самым — религиозным центром страны.

Если роль византийских властей в действиях митр. Петра трудно определить с полной точностью (можно предположить только, что изначальное движение в сторону северной Руси было одобрено патр. Афанасием), то взаимозависимость между ходом событий в Константинополе и на Руси в правление митрополита Феогноста более очевидна.

Назначение митрополита Феогноста (грека из Константинополя, дружившего с такими представителями интеллектуальной элиты, как Никифор Григора) совпало с окончанием гражданской войны между Андроником II и Андроником III (1328 год). В Византии пришло к власти «новое поколение», ведущую роль в котором играл Иоанн Кантакузин — «великий доместик» (глава исполнительной власти) Андроника III и, несомненно, великий государственный деятель. [400] Хотя причины внутреннего и внешнего порядка не всегда позволяли ему осуществить свои идеи на практике, Кантакузина можно назвать последовательным проводником идеи империи, основанной на религиозной и культурной общности с народами Восточной Европы. Мы не знаем, имело ли место его личное участие в назначении нового русского митрополита, однако все то время, что он занимал митрополичий престол (1328–1353), Феогност властно утверждал тот образ правления, который отражал традиционную русскую политику Византии и совпадал с собственными воззрениями Кантакузина: единая митрополия, объединяющая все епархии и стоящая над политическими междоусобицами Московского, Тверского, Литовского и Галицкого княжеств. Феогност с первого и до последнего шага следовал по пути своего предшественника Петра, сделав кафедральным городом Москву и поддерживая московских князей в борьбе с соперниками.

Эти факты замечательны прежде всего тем, что Феогност отнюдь не был кандидатом Москвы на митрополичий престол. Перед смертью Петр нарек своим преемником игумена Феодора, [401] и Иван I предпринял все возможные дипломатические маневры, чтобы в Константинополе утвердили именно эту кандидатуру. Его усилия были еще одним проявлением возрастающих политических притязаний Москвы: в 1326 году Иван еще не был великим князем Владимирским (этот титул принадлежал его врагу Александру Тверскому). Теоретически именно Александр должен был выдвигать кандидата на митрополичью кафедру, но это сделала Москва.

Как бы то ни было, разногласия между русскими князьями благоприятствовали аутсайдеру, назначенному непосредственно Константинополем, и новый митрополит–грек Феогност, прибывший на Русь в 1328 году, не встретил никакой оппозиции. По пути он посетил юго–западные княжества, утверждая свои митрополичьи права в этом краю, особенно в Галиче, где посвятил епископа Феодора, что явно исключает существование в то время отдельной Галицкой митрополии. [402] Однако вскоре князья Болеслав–Юрий и Любарт–Дмитрий — тесно связанные с литовской княжеской династией — сумели получить для галицкого епископа титул митрополита. Уже в 1331 году митрополит Галицкий упоминается в не совсем достоверном перечне участников константинопольского синода. [403] Если это упоминание отражает действительный исторический факт, то остается предположить, что он был поставлен прямо в Константинополе, но не имел возможности реально воспользоваться своей властью, и что митр. Феогност враждебно относился к политике патриарха Исайи (1323–1332 гг.). Действительно, во вполне точных списках русских епископов той эпохи Феодор продолжает упоминаться как епископ Галицкий. [404] По–видимому, Феогност не признал Галицкой митрополии. Очевидно одно: во время гражданской войны между императрицей Анной Савойской и Иоанном Кантакузином (1341–1347 гг.) патриарх Иоанн Калека, страстный противник Кантакузина, издал синодальный акт, назначавший Феодора Галицким митрополитом, несомненно вопреки желанию Феоноста. [405] Галицкий епископ Феодор сам явился в Константинополь, хотя обвинение против него не было снято и он подлежал суду своего митрополита, а не патриархата. Несмотря на возражения Феогноста, Калека восстановил независимую Галицкую митрополию. [406] Вскоре после своей победы и воцарения на императорском престоле Кантакузин официально упразднил ее. Торжественность, с которой был совершен этот акт, показывает, какое большое значение правительство Кантакузина придавало церковному единству Руси. В августе 1347 года был издан императорский хрисовул об упразднении Галицкой митрополии, о чем специальной грамотой извещались митр. Феогност, великий князь «всея Руси» Симеон Московский и Дмитрий–Любарт Волынский. [407] Синод официально утвердил императорский декрет, и патриарх Исидор вызвал галицкого митрополита на суд в Константинополь. [408] Поскольку литовский митрополит Феофил умер в 1330 году и не был никем заменен, [409] Феогност до конца своего правления (1347–1353 гг.) оставался единственным «митрополитом всея Руси» и получил титул «экзарха» — μητροπολίτης Κυγεβου, ύπερτιμος καΐ έ'ξαρχος πάσης 'Ρωσίας, [410] — который принадлежал только высшим византийским иерархам и не мог передаваться преемнику по кафедре. [411]

Митрополит Феогност навешал княжества Московское и Литовское, был в Новгороде и дважды — в Золотой Орде, активно продолжая дело своего русского предшественника Петра и способствуя возвышению Московского княжества. В течение первых четырех лет его правления (1329–1333 гг.) в Москве была закончена каменная Успенская церковь и построено еще четыре каменных храма. [412] Москва быстро завоевывала положение центра митрополии и уже могла соперничать с более древним Владимиром. В 1339 году Феогност канонизировал митрополита Петра, на могиле которого совершались чудеса; это также имело большое значение для повышения престижа Москвы. В прошлом на Руси святые либо канонизировались митрополитом, либо почитались местно. Однако Феогност, желая подчеркнуть значение своего акта, обратился с официальным запросом к патриарху Иоанну Калеке, на что тот, недоумевая, почему его совет потребовался в чисто местных делах, предложил начать церковное почитание Петра. [413]

Феогност с самого начала не ограничивался сугубо церковными делами и использовал свое влияние в политических интересах Москвы. Почти сразу по приезде, в 1328 году, он, находясь в Новгороде, отлучил от церкви князя Александра Тверского, который, как мы видели, восстал против татар, потерял титул великого князя и бежал из осажденного татарскими и московскими войсками города в Псков, а оттуда в Литву, горько упрекая в своих несчастьях Москву и митрополита. Со временем Александр вернулся в Псков и княжил там, пока в 1339 году хан Узбек не казнил его в Золотой Орде. [414] Недавно опубликованное письмо византийского дипломата Мануила Габалы, в 1331–1332 годах находившегося на Руси при митрополите Феогносте, показывает, как хорошо византийские власти были осведомлены об этих событиях и как прочно были они связаны с Москвой и ее интересами. [415] Опасаясь Литвы и не доверяя ей, большинство византийских иерархов и дипломатов (задолго до победы исихазма) полагало, что московская политика потаканья ханской власти, которая обеспечивала поддержку татар, более отвечает интересам церкви и «византийского содружества», чем мятежные настроения Александра Тверского или прозападные симпатии Гедимина, т. е. смотрели на вещи так же, как составитель русской летописи: «В лето 6836 [13281 седе князь великий Иван Данилович на великом княжении всеа Русии, и бысть оттоле тишина велика на 40 лет и престаша погании воевати Русскую землю и закалати христиан, и отдохнуша и починуша христиане от великиа истомы и многыа тягости, от насилиа татарского, и бысть оттоле тишина велика по всей земли». [416] Византийские дипломаты не смущались тем, что «тишина» подчас обуславливалась прислужничеством перед Ордой и грубым подавлением менее покорных княжеств, например Тверского или Ростовского.

Кантакузин, несомненно, поощрял промосковские настроения, чего нельзя сказать о его политических противниках. Внешняя политика Византии всегда была связана с внутренней борьбой за власть. Некоторые официальные документы 1347 года открыто признают эту связь, а еще лучше она видна из перипетий церковной истории второй половины XIV века. Согласно актам, принятым Кантакузином и патриаршим синодом в 1347 году, восстановление самостоятельной Галицкой митрополии (действие, направленное против Москвы и, следовательно, против политики Золотой Орды, связанное, скорее всего, с вторжением в Галич и Волынь польского короля Казимира I) [417] было осуществлено политическими врагами Кантакузина во время гражданской войны, а именно патриархом Иоанном Калекой и константинопольским правительством Анны Савойской. Кантакузин не уточняет, какие политические соображения руководили его врагами; он только упрекает Калеку в том, что патриарх действовал «вопреки божественным и святым канонам», упоминает «тех, кто неправильно управлял империей и общественными делами», (τους την βασιλείαν και τα κοινά πράγματα κακώς και έπισφαλως διοικούντας) вместо того, чтобы «искать общего блага, удовлетворяли свои желания». Имеются в виду, конечно, императрица Анна и ее правительство. [418]

Кантакузин прямо связывает константинопольскую смуту с вопросом о Галицкой митрополии, но не называет конкретных причин, которые заставили византийские власти между 1341 и 1346 годом встать на сторону епископа Феодора против митрополита Феогноста. Однако эти причины, хотя бы гипотетически, можно восстановить, если принять во внимание развитие событий в Сарае и отношения татар с соседями.

Мы видели, что в восточном Средиземноморье и на Черном море нераздельно господствовали Генуя и Венеция. Их благополучие основывалось на экономическом подчинении Константинополя и процветании итальянских колоний на северных берегах Черного моря, для чего был необходим союз с Золотой Ордой. Правительство Анны Савойской, столкнувшееся с Кантакузином (неизменным врагом генуэзцев, поддерживаемым турками), больше, чем любое другое византийское правительство, зависело от итальянцев.

Это политическое и экономическое равновесие основательно пошатнулось в результате изменений татарской политики. За год до смерти (1341 г.) хан Узбек грозил войной Византии (или, по крайней мере, владениям византийцев и итальянцев в Крыму). В Сарай отправилось византийское посольство, чтобы смягчить гнев хана. [419] Дмитрий Кидонис, отец которого возглавлял посольство, превозносил последнего за успех миссии и заключение нового договора с татарами. [420] Договор, однако, оказался недолговечным. Сын Узбека Джанибек окончательно разрушил политическую и экономическую систему, господствовавшую на Черном море: в 1343 году он захватил венецианскую Тану, а в 1346 начал длительную и кровавую осаду Кафы. [421] Перед надвинувшейся угрозой венецианцам и генуэзцам пришлось забыть на время о соперничестве и заключить оборонительный договор. Папа Климент VI призывал к крестовому походу для освобождения Кафы. [422] В этих условиях византийцы, интересы которых были неотделимы от интересов итальянцев в Причерноморье, могли согласиться на небольшую уступку единому фронту латинской дипломатии и учредить в Галицко–Волынском княжестве новую митрополию, что отвечало интересам польского короля Казимира, выступившего против татар. В этих условиях протесты Москвы не могли иметь большого значения.

Начиная в 1340–1341 годах экспансию на восток, король Казимир столкнулся с тремя главными препятствиями: о) номинально Галич и Волынь (Μικρά Ρωσία, τ. е. «Малая Русь», как она именовалась в византийских документах того времени) зависели от Орды; б) местное православное население, во главе с боярином Детко, сопротивлялось натиску римского католицизма и готово было, как и Москва, в борьбе с поляками воспользоваться помощью татар; в) на эти земли претендовала также и Литва. [423] В 1343 году Казимир получил от папы Климента VI финансовую и духовную поддержку в священной войне «против татар, русских и литовцев». [424] Однако первоначально ему удалось захватить только область Санока в Западной Галиции, так как основная часть «Малой Руси» после смерти Детко (1314 г.) оказалась в руках Любарта, сына Гедимина и брата Ольгерда, нового князя Литовского. Любарт был крещен в православную веру под именем Дмитрия. Казимир (временно) принял создавшееся положение, следя одновременно за тем, чтобы пресеклась связь Галича с северо–восточной Русью. [425] Поэтому вполне понятно назначение епископа Феодора митрополитом Галицким, совпавшее с договором между Казимиром и Любартом, заключенным в 1345–1346 годах. [426] Такое назначение служило планам Казимира и удовлетворяло Любарта. Сам Гедимин и все его дети были готовы отказаться от язычества предков и принять христианство в обмен на политические уступки. В случае с Любартом–Дмитрием эти уступки заключались в приобретении древнего русского княжества, престиж которого повышался созданием отдельной митрополии.

Однако в 1347 году Кантакузин победил в гражданской войне, а Венеция и Генуя заключили мир с Джанибеком. Теперь новый византийский император мог восстановить нормальные дипломатические отношения в Восточной Европе и, одновременно пытаясь ослабить давление генуэзцев на византийскую экономику, с помощью нового патриарха–исихаста содействовать восстановлению престижа империи на Руси. Вскоре он получил послание от Симеона Московского — написанное, конечно, по совету митрополита Феогноста, — в котором «империя ромеев и святейшая церковь Божия» были названы «источником всякого благочестия, учителями законности и освящения», а также было сделано предложение о восстановлении единства митрополии. [427] Симеон послал также значительное денежное пожертвование на ремонт храма св. Софии; впрочем, согласно Никифору Григоре, эти деньги пошли на уплату долгов Кантакузина турецкому эмиру Орхану. [428] Идеологическая преданность Симеона и его щедрость возымели немедленное действие: в посланиях, адресованных своему «племяннику» (ανεψιοί) Симеону Московскому, «великому князю всея Руси» (μέγας ρήξ πάσης 'Ρωσίας), и Дмитрию–Любарту, «князю Владимира [Волынского]» (ρηξ Βολοδιμήρου), Кантакузин объявил об упразднении Галицкой митрополии. Отношение к двум князьям отличалось не только титулованием в посланиях, но и тем, что Симеон получил императорский «энкол–пион» с частицей Животворящего Креста и мощами мучеников», [429] а Любарт — наставление. «Ты знаешь, — писал Кантакузин волынскому князю, — что с тех пор, как русский народ получил богопознание и был просвещен святым крещением, стало самоочевидным обычаем и законом, что во всей России — Великой и Малой — существует только одна митрополия Киевская; один митрополит рукополагает епископов на святейшие кафедры, и каждый раз, когда кто–либо попытается изменить это положение … будет вновь восстановляем старинный обычай и порядок, что тебе хорошо известно». [430] Победа Феогноста была полной: он не только остался единственным русским митрополитом, но и сумел получить от Джанибека новые гарантии относительно невмешательства княжеской власти в церковный суд. [431]

В течение последующих двух лет объединенные усилия Кантакузина и Москвы дали впечатляющие результаты. Не только митрополит Феогност смог в 1348 году посетить Волынь и заявить там свои права, [432] но Симеон Московский, при содействии митрополита и хана, сумел породниться с литовской и тверской династиями. [433] Великий князь Московский все более становился правителем «всея Руси».

2. Ольгерд и Москва

Однако в последние годы жизни Феогноста (1349–1353 гг.) намеченный в 1347 году Кантакузином политический курс натолкнулся на значительные препятствия. Усилия императора ослабить генуэзский контроль закончились неудачей (1349 год), а попытка прибегнуть к помощи Венеции привела к войне между Генуей и Венецией, которая шла преимущественно у берегов Византии. После знаменитого сражения на Босфоре (1352 год) генуэзцы сохранили контроль над Перой и Галатой, распространив свое влияние в Черном море. [434] Такой поворот событий на первых порах не ущемлял интересов Москвы, потому что господство генуэзцев в этом районе целиком зависело от союза с Золотой Ордой, которого последние сумели добиться, а власти Москвы тоже зависели от доброй воли хана. Однако как татарская власть на Руси придерживалась правила не допускать перевеса какого–нибудь из княжеств, так и генуэзское влияние в Константинополе и Сарае, основанное на голом коммерческом интересе, толкало русских князей на раздор и соперничество, что противоречило идеалу «византийского содружества», который утверждали Кантакузин и его друг патр. Филофей.

В 1349 году генуэзцы разгромили силы Кантакузина в Константинополе, а Казимир Польский захватил Галич и Волынь. Любарт удержал только Луцк, и Казимир стал называться dominas terrae Russiae. [435] Характерное освещение этих событий дает Новгородская летопись: «Прииде король краковськыи (т. е. польский) со многою силою, и взяша лестью землю Волыньскую и много зло крестианом створиша, а церкви святыя претвориша на латыньское богумерзское служение». [436] Последнее подтверждают и польские источники: на завоеванных землях были устроены латинские церкви и учреждена католическая иерархия. Перед лицом литовской угрозы Казимир просил и получил у Рима моральную и материальную помощь для нового крестового похода против «язычников» и «схизматиков». [437] В 1349–1364 гг. шло упорное состязание между Польшей и Литвой за обладание Галичем и Волынью. Литва, возглавлявшаяся тремя сыновьями Гедимина — Ольгердом, Кейстутом и Любартом, — оказалась оплотом борьбы с Тевтонским орденом и Польшей и защитницей православного христианства; действительно, Любарт уже был православным, а Ольгерд выражал готовность последовать его примеру, если он, а не великий князь Московский, будет признан главой Руси «византийским содружеством». В борьбе с Казимиром он пользовался иногда помощью татар, а через дипломатию усердно (иногда успешно) старался вбить клин между Сараем и Москвой.

Новое неизбежное столкновение великого княжества Литовского с великим княжеством Московским ставило традиционную византийскую политику по отношению к Руси перед большим испытанием. Следует помнить, что обе стороны считали себя представительницами «русского» государства, а кроме того — признавали символическое главенство Византийской империи. Тяготение Ольгерда к восточно–христианской ойкумене усиливалось двойной угрозой со стороны Польши и тевтонских рыцарей, а приверженность московских князей выражал сам по себе тот факт, что они приняли к себе митрополита Киевского. И Византия должна была выступать в качестве третейского судьи между ними.

К 1350 году государство Ольгерда состояло в основном из земель русских и традиционно православных (за исключением Жемайтии, сравнительно небольшой территории, населенной язычниками–литовцами): так называемой «Черной Руси» (Гродно, Слоним, Новогрудок), Полоцкого и Витебского княжеств (впоследствии «Белая Русь», Белоруссия) и южной, большей части Волыни и Галича. Официальным государственным языком был русский. В 1352 году великий князь Литовский получил решающую помощь от хана Джанибека, что позволило ему заключить временное, но выгодное перемирие с Казимиром. [438] Характерно, что такой благоприятный для Ольгерда поворот татарской политики означал немедленное ослабление Москвы. Соперники Москвы подняли головы: новгородцы оспаривали в Орде право Москвы на великое княжение, а архиепископ Моисей жаловался Константинополю на «непотребные вещи», совершаемые митрополитом Феогностом. [439] Антимосковское брожение шло в Твери и Нижнем Новгороде. [440] Усилившийся Ольгерд решил восстановить отдельную Литовскую митрополию, которая оставалась вакантной после смерти митрополита Феофила (ок. 1330 г.). [441] Ольгерд хорошо понимал, что пока резиденция митрополита «всея Руси» находится в Москве, Литва не получит авторитета общерусского центра в глазах других княжеств. Поэтому у Ольгерда было только два выхода: либо добиться возвращения митрополичьей кафедры на юго–запад, либо разделить митрополию.

В 1352 году Ольгерд послал в Константинополь своего кандидата Феодорита, чтобы поставить его «русским митрополитом» (μητροπολίτης 'Ρωσίας). [442] Естественно, такое поставление не могло совершиться при жизни правящего митрополита, но с 1350 года Феогност был болен и дни его были сочтены; [443] Ольгерд хотел, чтобы его кандидат был наготове и, вероятно, поощрял его добиваться хотя бы титула «митрополита Литовского». Но в Константинополе все еще правил Кантакузин, который воспротивился давлению, несмотря на то, что Ольгерда поддерживали татары (и их союзники генуэзцы). Во всяком случае, кандидатура Феодорита была отвергнута.

Однако в 1352 году на Балканах восторжествовала коалиция, враждебная Кантакузину. Иоанн V Палеолог, выступивший против тестя, заручился поддержкой сербов и болгар, в то время как Кантакузин, которому помогали турки, с трудом удерживал в своих руках Константинополь. [444] Конфликт между Кантакузином и двумя славянскими царствами на Балканах имел последствия и в церковном плане. Еще в 1346 году сербский царь Стефан Душан установил в Скопле сербский патриархат. Это было сделано с одобрения болгарского патриарха Тырновского и автокефального архиепископа Охридского, вопреки Византии, которую тогда раздирала гражданская и религиозная смута. Вселенский патриарх отреагировал на это только в 1352 году отлучением сербской церкви. Можно предположить, что атмосферу, в которой патриарх Каллист и его синод приняли эту каноническую санкцию (сербы ее, очевидно, игнорировали), создали враждебные отношения Душана и Кантакузина. [445] Сведений об официальном каноническом разрыве между Константинополем и Тырново в 1352 году не сохранилось, но тремя годами позже, в 1355 г., Каллист жаловался на независимый дух болгарской церкви и на то, что болгарский патриарх прекратил поминать за литургией своего константинопольского собрата. [446] Этот дух, несомненно, царил уже в 1352 году и был отражением еще одного аспекта враждебности болгар к Кантакузину. Пример тому — история Феодорита, кандидата Ольгерда на Киевскую митрополию: отвергнутый Византией, он был посвящен в русские митрополиты болгарским патриархом Тырновским. [447]

Последствия этого акта, подразумевающего договоренность Литвы, Болгарии и, возможно, Сербии, могли быть очень серьезными, вплоть до отделения русской митрополии от Константинопольского патриархата. Можно предположить, что Ольгерд намеревался установить автокефальную церковь, потому что вряд ли русские или болгары считали возможной постоянную каноническую зависимость русской церкви от Тырновского патриархата. В любом случае, такой удар был бы весьма болезненным для обедневшей и разделенной Византии как в экономическом, так и в политическом отношении.

По возвращении на Русь Феодорит по крайней мере в течение двух лет управлял церковью в землях, подвластных Ольгерду. [448] Более того, ему подчинялась важная с исторической точки зрения Киевская епархия, [449] и архиепископ Новгородский Моисей заколебался в своей верности престарелому митрополиту Феогносту. [450] Источники не конкретизируют епископский титул Феодорита: как посвятили его в Тырново — митрополитом Литовским или «Киевским и всея Руси»? В первом случае действия болгарского патриархата можно считать не вызовом Феогносту, митрополиту Киевскому, а только замещением вакантной кафедры. Однако деятельность Феодорита в Киеве и Новгороде ясно показывает размах его притязаний: по инициативе и при поддержке Ольгерда, он создавал общерусскую, независимую от Константинополя церковь с центром в историческом Киеве. Структуре, которая с X века крепила «византийское содружество» в Восточной Европе, грозила замена полицентричной системой, открытой западному влиянию (как показал сепаратизм балканских славян и галицких князей в прошлом).

Реакцию византийского патриархата легко угадать: Феодорит был низложен и отлучен. [451] Впрочем, константинопольские правители были достаточно искушены в дипломатии, чтобы понимать, что одних анафем против Ольгерда и Феодорита мало. Они занялись упрочением объединяющей власти законного митрополита Киевского и всея Руси, живущего в Москве, закрепляя уже существующую связь между митрополичьим престолом, великим княжеством Владимирским и Золотой Ордой. В этом направлении действовал и сам митрополит Феогност, и новый патриарх Филофей Коккин, близкий друг Кантакузина, который в сентябре 1353 года заменил Каллиста на константинопольском престоле.

6 декабря 1352 года митрополит Феогност посвятил в епископы Владимирские Алексия — русского инока и (с 1350 года) митрополичьего наместника в Москве. Поскольку Владимир, стольный город великого княжения, был также резиденцией митрополита, то там с начала XIV века не бывало отдельного епископа; владимирским епископом был сам митрополит; таким образом, назначение Алексия подразумевало, что он является кандидатом на замещение митрополичьей кафедры после Феогноста. И русские, и византийские источники признают эту связь: после посвящения послы великого князя Симеона Московского и митрополита (в их числе грек Михаил Щербатый) отправились в Константинополь, чтобы заранее ходатайствовать о поставлении Алексия. [452] Посольство имело успех. Оно вернулось в Москву, когда Феогност уже умер (11 марта 1353 года), так что Алексий немедленно отправился в Константинополь за посвящением. [453] В Византии он был вынужден прождать целый год, и наконец, в июле 1354 года, патриарх Филофей и его синод утвердили перемещение Алексия с кафедры епископа Владимирского на кафедру Киевской митрополии. [454] Отсрочка, конечно, была вызвана не только необходимостью испытать русского кандидата, как утверждает соборный акт о его поставлении, [455] но почти наверное и тем, что Ольгерд через все дипломатические каналы нажимал на греков, сопротивляясь продвижению Алексия. Другие дипломатические прецеденты позволяют предположить, что обедневшая Византия пользовалась подобными оказиями, чтобы получать богатые подношения русских князей. Потому ли, что Москва предложила больше, или — еще более вероятно — потому, что Кантакузин и Филофей считали Москву более надежным церковным центром, чем Вильно, но Москва победила. Алексий не только был посвящен в митрополиты Киевские и всея Руси: Филофей через посредство епископа Сарайского специально заручился согласием Золотой Орды на это поставление. [456] Патриарх в официальном послании потребовал от архиепископа Новгородского повиновения Алексию, угрожая отлучением, если тот подчинится Феодориту. [457] Более того, Филофей формально утвердил перенесение резиденции митрополита из Киева во Владимир, что в 1354 году уже выглядело, конечно, анахронизмом, [458] но во всяком случае обнаруживало прекрасную осведомленность о том, что оба предшественника Алексия — митрополиты Петр и Феогност — давно жили во Владимире (а фактически — в Москве), потому что разоренный Киев не имел ни престижа, ни просто средств, чтобы содержать митрополита. В ближайшем смысле акт этот означал, что пребывание в Киеве ничуть не подтверждает законности прав Феодорита, так как Киев не является больше кафедральным митрополичьим городом. Полное значение постановления 1354 года можно понять только в свете соперничества Ольгерда с Москвой. В свете этого же соперничества следует интерпретировать поставление митрополитом русского Алексия.

Угроза, исходившая от Ольгерда и Феодорита, заставила византийский патриархат пойти на уступку, благодаря которой новый митрополит мог получить больше влияния и авторитета, нежели его соперник. [459] Назначение русского кандидата было отвергнуто после смерти Петра, но в 1354 году такое назначение стало необходимостью. Интересно, что Алексий, как и Петр, происходил из южно–русского рода: его отец был черниговским боярином, в 1293–1298 гг. переселившимся в Москву. Аристократическое и южное происхождение нового митрополита, который ко времени поставления обладал к тому же большим опытом правления в гражданских и церковных делах, делало его особенно подходящим кандидатом. [460] Кроме того, он, по–видимому, знал греческий язык. [461]

Посвящение митрополита Алексия и связанные с его поставлением соборные акты патриархата оказались значительным подспорьем в укреплении авторитета Москвы. Став официальной резиденцией митрополита «Киевского и всея Руси» и добившись, в первое время, назначения собственного кандидата на возглавление церкви, великое княжество Владимирское, практически захваченное московскими удельными князьями, более, чем кто–либо другой, могло претендовать на наследие Киевской Руси и воплощать ее единство.

К несчастью для Москвы, успех оказался недолговечным. Четыре месяца спустя, в декабре 1354 года, Кантакузин отрекся от престола, и власть перешла — при активной поддержке генуэзцев — к его зятю и наследнику законной династии Палеологов Иоанну V. [462] Патриарх Филофей вернул престол Каллисту (1355–1363 гг.). Выше мы видели, что генуэзцы, как и Золотая Орда, были заинтересованы в сохранении определенного равновесия сил между русскими княжествами. Поэтому новый константинопольский режим, контролировавшийся генуэзцами, примирился с Ольгердом; возможно, что произошло примирение и с Болгарией. Ольгерд не раздумывая бросил Феодорита, дальнейшая судьба которого неизвестна, и взамен получил существенное преимущество: Константинополь официально утвердил митрополитом его кандидата. Известные нам источники не сообщают точной даты и условий этого события, но скорее всего оно последовало немедленно за отречением Кантакузина и было осуществлено новым патриархом Каллистом. [463]

Новый митрополит Роман был поставлен «митрополитом Литовским» (μητροπολίτης Λιτβών). [464] Согласно официальному византийскому документу, Ольгерд принимал «меры к тому, чтобы рукоположен был [в митрополита] Роман, о котором усиленно ходатайствует здесь, под тем предлогом, будто его народ не желает иметь митрополитом кир Алексия, а на самом деле — для того, чтобы при помощи Романа… приобрести себе власть и в Великой Руси». [465] Новое назначение было связано с улучшением отношений между Константинополем и Болгарией — 17 августа 1355 года Роман, в качестве свидетеля, подписал договор императора Иоанна V и царя Иоанна–Александра Болгарского о браке их детей, [466] — что сильно обеспокоило Русь.

В то время как Алексий был уроженцем юга, Роман, напротив, был северянин и в то же время родственник жены Ольгерда, тверской княжны. [467] Борьба между Ольгердом и Москвой, Алексием и Романом, была тяжбой за управление всею Русью. Именно тогда, согласно Григоре, Ольгерд изъявил готовность принять православие, если Византия поддержит его требования. [468]

В 1355–1356 годах оба митрополита вновь прибыли в Константинополь отстаивать свои права. Византийский историк Григора и русские летописи единодушно описывают положение как скандальное. Роман контролировал значительную часть Руси, находившуюся под властью Ольгерда, включая Киев, Брянск и Тверь, и оба митрополита взимали церковный налог, чтобы собрать необходимые средства для подкупа византийских чиновников. [469] Каллист и его синод в конце концов определили пределы литовской митрополии: в нее вошли не только епархии, присоединенные еще при великом князе Гедимине (Полоцк, Туров, митрополичья резиденция в Новогрудке), но и «Малая Русь», т. е. епархии Галича и Волыни (Владимир–Волынский, Луцк, Холм, Галич и Перемышль). [470] Достигнутое таким образом в 1355–1356 гг. соглашение закрепляло за Алексием титул «митрополита Киевского и всея Руси», но давало Роману больше власти и территорий, чем любому другому митрополиту Литовскому или Галицкому до него. Впрочем, соглашение не удовлетворяло ни его, ни Ольгерда, который стремился овладеть всею Русью. Вернувшись из Константинополя, Роман решился превысить свои права, присвоил себе титул «митрополита Киевского и всея Руси» и поместил в Киеве свою резиденцию. [471]

Однако к 1361 году акции Ольгерда начали падать. Золотая Орда была обеспокоена ростом его влияния не меньше, чем генуэзцы. [472] К тому же, митрополит Алексий побывал в Орде и сильно повысил там свой авторитет исцелением старой и влиятельной вдовы хана Узбека Тайдулы. [473] Патриарх Каллист формально не мог согласиться на явное превышение своих прав Романом и отправил на Русь личного уполномоченного, высокопоставленного чиновника дьякона Георгия Пердику, чтобы тот исследовал тяжбы митрополитов. [474] В 1354 году Пердика, церковный дипломат и специалист по русским делам, много потрудился для укрепления власти Алексия. [475] В подвластных Роману землях многие считали законным митрополитом Алексия. [476] Более того, в Константинополе все еще обладал значительным влиянием бывший император, а ныне монах Кантакузин, который считал необходимым сохранение единства русской митрополии. [477] В принципе необходимость эту признавал и Каллист. В 1354 году он был выдвинут на патриарший престол политическими врагами Кантакузина и на время присоединился к генуэзской партии, однако не следует думать, что это изменило его взгляды относительно русских дел. В 1362 году, после смерти Романа, Каллист патриаршим актом восстановил единство митрополии во главе с Алексием. [478]

Запутанная история русской митрополии показывает, что внутренние события в Византии, политика итальянских республик, интересы Золотой Орды и непримиримая борьба за власть между Ольгердом и Москвой тесно связаны между собой. Нельзя также не учитывать роли, которую играли в этом процессе южнославянские царства Сербия и Болгария.

Восточная Европа, поле борьбы за существование, которую вело византийское «православное содружество», должна рассматриваться как единое целое, хотя, разумеется, действия и реакции отдельных государств могут быть поняты только в контексте их собственной истории.

Татарские ханы прежде всего хотели сохранить на Руси свое господство и потому поощряли междоусобные войны, не допуская, чтобы то или иное княжество окончательно одержало верх над другими, отсюда — ловкие маневры между Тверью и Москвой, Москвой и Литовским княжеством. Но татарская почтительность к церкви и дипломатические связи Орды с Константинополем, которые использовали византийские церковные деятели, способствовали тому, что митрополичья кафедра прочно утвердилась в том княжестве, которое было наиболее лояльно по отношению к Орде. И лишь в тот момент, когда Джанибек напал на генуэзские и венецианские колонии в Крыму (1341–1346), испытывавшая давление генуэзцев Византия на время взяла сторону прозападно ориентированной Литвы. В последующие два десятилетия Ольгерд, когда ему удавалось договориться с Ордой, умел выгодно пользоваться этим, чтобы прогенуэзские круги Константинополя оказывали ему поддержку в его стремлении главенствовать на Руси: история митрополита Романа как раз и иллюстрирует этот процесс.

Между тем Кантакузин и его друзья–исихасты исходили из другой системы оценок. Кантакузин всегда стремился избавить Византию от генуэзской зависимости, опирался на турецких союзников и не делал исключительной ставки ни на одно из русских княжеств, пользовавшихся татарской (или генуэзской) помощью. Однако преданность византийской идеологии, которую проявил московский князь Симеон, и его тесное сотрудничество с митрополитом Феогностом ставили Москву в положение исключительно надежного и сильного пособника в сохранении на Руси византийского наследия, тогда как язычник Ольгерд готов был к единоборству с Константинопольским патриархатом и даже посвятил митрополита в Тырново. Поскольку для Канткузина важнее всего была целостность и хотя бы относительная политическая независимость византийского мира, то его усилия, как и усилия патриарха Филофея, постоянно были направлены на объединение, что было несовместимо как с притязаниями Ольгерда в 1347–1370 годах, так и с московским сепаратизмом последующей эпохи. Беда, однако, состояла в том, что слабость Византии и неустойчивость власти не позволили претворить эту четкую устремленность в ясную и последовательную политическую линию.

Глава VIII. Патриарх Филофей и Русь (1364–1376)

О тех переменчивых обстоятельствах, при которых Византийская империя просуществовала после прихода генуэзцев в 1352 году в течение еще целого столетия, вплоть до окончательного распада в 1453 г., писалось часто, хотя конкретные подробности, позиции, занимаемые разными участниками этих событий, и сложные маневры вовлеченных в них государств подчас выпадали из поля зрения исследователей. Как бы то ни было, не вызывает сомнений факт, что дипломатическая и церковно–административная деятельность Византии на Руси развивалась под влиянием и в зависимости от того, какие перемены происходили в Константинополе. Как мы видели выше, эта связь отчетливо подтверждена императором Иоанном VI Кантакузином в документах, касающихся Руси и увидевших свет в 1347 году: правительству Анны Савойской и патриарху Иоанну Калеке (1341–1346 гг.) адресован упрек в попустительстве разделению русской митрополии. Подобным же образом, посвящение Романа в сан митрополита в 1354–1355 гг. может быть объяснено лишь в свете событий, связанных с отречением Иоанна Кантакузина от престола и отстранением патриарха Филофея (ноябрь 1354 г.). Перипетии истории византийско–русских связей второй половины XIV века следует постоянно рассматривать в этом контексте.

Поощряемые внутренними раздорами в Византии и соперничеством западных держав друг с другом, турки деятельно расширяли свой контроль над византийскими территориями в Малой Азии. В марте 1354 года был взят Галлиполи, расположенный на европейском берегу Дарданелл, что положило начало оттоманским владениям в Европе. Мощная Сербская империя Стефана Душана могла бы помешать продвижению турок, но Душан умер в 1355 году, а его слабые и разобщенные наследники не сумели удержать от раздела разнородные части Сербской империи. Турки продолжали аннексию греческих, сербских и болгарских территорий, захватив Диди–мотих (1361 г.) и Адрианополь (1362 г.), где султан Мурад I (1362–1389 гг.) основал свою резиденцию.

Оказавшись практически в окружении, Византия пользовалась тем не менее поддержкой генуэзцев и венецианцев, озабоченных защитой Константинополя, который интересовал их, разумеется, не сам по себе, а как выгодная и удобная фактория, жизненно необходимая для торговли на Черном море. В этой обстановке правители империи были вынуждены прибегать к всевозможным ухищрениям, которые в конечном счете еще больше ослабляли ее, — использовать в своих интересах жестокую конкуренцию между Венецией и Генуей, либо платить дань султану, становясь таким образом de facto вассалами турок, или же стараться заручиться военной помощью запада, что всегда было связано с официальным признанием примата папы Римского. [479] Лишь Константинопольскому патриархату удалось поддержать и даже повысить свой престиж и административный авторитет на огромных пространствах Среднего Востока и Восточной Европы, несмотря на ту напряженность, которую создавали события внутренней жизни в столице, оказывавшие влияние на избрание патриархов и проводимую ими политику.

Император Иоанн V Палеолог (1341–1391 гг.) был человеком безвольным и слабохарактерным. Придя в 1354 году к власти при активной поддержке генуэзцев, он стал в конце концов их жертвой, так и не сумев ни определить, ни провести никакой действенной политической программы. Одной из особенностей его долгого правления было, как показали недавние исторические разыскания, то, что в роли государственного советника при нем выступал добровольно отрекшийся от престола и принявший в 1354 году монашество под именем Иоасафа Иоанн Кантакузин. [480] На протяжении второй половины XIV века империей правили так или иначе члены семейств Палеологов и Кантакузинов, которые не только распределяли между собой власть в самом Константинополе, но делили ее и в пределах других византийских городов и территорий. Так, при формальном императоре Иоанне V политику в действительности определял его тесть Иоанн–Иоасаф Кантакузин, который даже не скрывал этого. И если Иоанн V руководствовался в своих государственных решениях требованиями текущего момента, то Кантакузин выступал в роли хранителя имперской идеологии и религиозного ригоризма. Серьезных разногласий между ними, впрочем, не возникало, поскольку Иоанн V никогда открыто не поднимал голос против традиционных византийских идеологических устоев, а Кантакузин снисходительно смотрел на действия зятя, не упуская случая указать на их неэффективность. Даже официальное обращение Иоанна V в латинскую веру в 1369 году не было принято слишком всерьез старым императором–монахом, которого не было в Константинополе, пока Иоанн V ездил в Рим. Позднее Кантакузин даже помог Иоанну V в борьбе против Андроника IV, захватившего в 1376 году власть при поддержке генуэзцев. У Иоанна V не было ни возможности, ни, вероятно, охоты навязывать церкви объединение с Римом, а его собственное обращение в иную веру не вызвало в Константинополе ни возмущения, ни анафем, а только равнодушие, — какой контраст событиям эпохи Михаила VIII! Можно предположить, что личный авторитет Кантакузина, бывшего в дружеских отношениях как с Иоанном V, так и с неколебимо приверженным православию патриархом Филофеем, способствовал тому, что этот эпизод предали забвению. Личные отношения между Иоанном V и Филофеем не совсем ясны и определялись хрупким равновесием. Патриарх не выступал против переговоров об объединении церквей, а следовательно и против попыток заручиться помощью запада,, при условии, что объединение будет достигнуто на церковном соборе, где обе стороны смогут свободно высказать свое мнение. [481] Со своей стороны, и Иоанн V никогда публично не оспаривал богословских позиций византийской церкви. Он оставался лояльным к решениям паламитских соборов 1341, 1347 и 1351 годов, не пренебрегая, впрочем, дипломатическими услугами Дмитрия Кидониса, который, начиная с 1348 года, стал убежденным антипаламитом, сторонником томизма и Римско–Католической Церкви. В целом православная позиция Иоанна V, сколь бы этому ни противоречило его обращение в 1369 году, засвидетельствована Григорием Акиндином, самим Григорием Паламой и патриархом Филофеем. [482]

В личных отношениях Иоанна V и Кантакузина можно также найти объяснение тому, что дела патриархата и, в частности, дела русской церкви во время вторичного патриаршества Филофея (1364–1376 гг.) целиком оставались под его контролем. Сам Филофей в трудах, написанных в этот период, подчеркивает роль старого императора–монаха в общественно–политической жизни Византии.

«Помимо истинного и главнейшего величия, которое дается Богом, [бывший император Иоанн–Иоасаф Кантакузин] в избытке возвеличен славой дольнего мира: те, кто были его противниками в прошлом, ныне благосклонны к нему, а те, кто некогда несправедливо ненавидел его, ныне по справедливости воздают ему любовью, освободившись от своей ненависти и заблуждений, жертвой коих он был, таким образом истина восторожествовала сама собою. В прошлом подвластные ему услужливо склонялись перед ним в поклоне, как перед своим господином, хотя не все делали это искренне по причинам, указанным выше, теперь же почти всякий приветствует его искренне, движимый доброй волей и приязнью, и прежде других — императоры и императрицы, [483] вся семья, облаченная в золото, любящая его, как дети любят отца своего… Это относится и к тому, кто ныне является правящим императором Иоанном V… Он видит [в бывшем императоре Кантакузине] опору своего правления, божественного советника, душу своей политики и самого своего существования, защитника и учредителя своего собственного господства и господства своих детей, руководителя, отца и хранителя». [484]

Филофей пишет, кроме того, что Иоанн V не просто происходит от благочестивой матери, но «признал церковь Христову своей матерью и, следуя отцам церкви с благочестием и усердием, склоняясь перед ними разумом и душою, он открыто исповедует святую веру…». [485]

Несмотря на риторику преувеличений, слова правящего патриарха не могут не отражать реального положения вещей, по крайней мере в плане официального отношения Иоанна V к патриархату, к тому времени управлявшемуся патриархами–исихастами, равно как и в плане оценки Кантакузина, близкого друга Филофея. Мы вправе, разумеется, предположить, что эти славословия Иоанну имели место до его поездки на запад и обращения (1369 г.), однако надо также признать, что Филофей был свободен в своих действиях в сфере церковного управления как до этой поездки, когда он в 1368 году, к примеру, предал анафеме Прохора Кидониса и канонизировал Григория Паламу [486] так и после возвращения императора из Италии. Но не сделал официального заявления в связи с отречением императора от православия.

Между тем, в некоторых монашеских кругах отношение к личности Иоанна V было в высшей степени критическим. В «Похвальном слове св. Евфимию Тырновскому» Григорий Цамблак, излагая события 1364–1365 годов — время посещения Евфимием Константинополя, — говорит об Иоанне как о человеке, в котором «златолюбие пуще христолюбия»: император и идолопоклонник, и душевнобольной, и нецеломудрен, однако в конце концов под воздействием чудесного случая он раскаивается и испрашивает прощения. [487] Эти и многие другие аспекты жизни византийского двора в последние годы империи создают впечатление оторванности от окружающей реальности. За исключением узкого круга приспешников и свиты, большинство византийцев игнорировали Иоанна Палеолога и его начинания, в то время как патриархат, с его влиянием, распространявшимся далеко за границами империи, все еще оставался мощным и в значительной степени самостоятельным организмом, продолжавшим проводить собственную политику, в частности, на Балканах и на Руси.

1. Патриарх Филофей

Русские источники не только XIV столетия, но также и позднейших эпох отводят патриарху Филофею необычайную, почти легендарную роль в судьбах Московского государства. Тщательное изучение личности патриарха Филофея — церковного деятеля, богослова и писателя — могло бы способствовать пониманию событий, характеризующих историю Восточной Европы в годы его жизни. Исследование такого рода может быть основано как на греческих, так и на славянских источниках, многие из которых остаются неопубликованными. Прозвище Коккинос («Рыжий»), которое носил Филофей, относится Никифором Григорой к «его огнеподобному и дикому облику» (δια то πυρώδες και οίγριον της όψεως•). [488] В действительности же можно предположить, что это была его фамилия. [489] Родился он в Фессалониках около 1300 года в семье еврейского происхождения, — факт, который смаковался в явно недоброжелательном смысле его идеологическими противниками Дмитрием и Прохором Кидонисами, а также Никифором Григорой. [490] В те годы, когда он был монахом и одно время даже настоятелем Большой Лавры на Афоне, Филофей поддерживал Григория Паламу в его богословском ратоборстве в период гражданской войны (1341–1347 гг.). После победы Кантакузина он был избран митрополитом Гераклейским во Фракии.

События политической и религиозной жизни периода 1351–1354 года, похоже, оставили существенный след в душе Филофея. В 1351 году генуэзцы, во главе которых стоял Паганино Дориа, подвергли разграблению его епархию в Гераклее. Митрополит, которого во время этого нападения не было в городе, потом потратил немало сил и энергии, помогая своей пастве, и сохранил твердую личную неприязнь к генуэзцам на всю жизнь. [491] В качестве митрополита Гераклейского, Филофей 10 июня 1350 года возглавлял поставление Каллиста в патриархи, хотя расхождения во взглядах на внутреннюю и внешнюю политику вскоре сделали их противниками. [492] Конфликт, обозначившийся между двумя бывшими афонскими монахами и видными исихастами, имел неблагоприятные последствия на Руси. Отказавшись короновать Матвея Кантакузина, Каллист вынужденно покинул патриарший престол в августе 1353 года и нашел убежище сначала у генуэзцев в Галате, а позднее в Тенеде, где Иоанн V жил в уединении под крылом тех же генуэзцев. В 1353 году Филофей был избран патриархом и короновал Матвея. Однако ровно через год он должен был последовать за Кантакузином в отставку и смириться с возвращением Каллиста на патриаршество, несмотря на то, что синод выразил свою поддержку Филофею, не отступив от прежнего решения о смещении Каллиста. [493] Сам собой напрашивается вывод, что при этих обстоятельствах положение последнего во время его второго патриаршества не было спокойным, особенно если учесть, что изгнанный Филофей не признавал его избрание законным. [494]

Между Каллистом и Филофеем не было богословских расхождений какого бы то ни было рода, [495] но не исключено, что разногласия, коренящиеся в личных качествах и характерах и восходящие к их афонскому прошлому, имели место: Каллист был учеником св. Григория Синаита в Магульском скиту и написал его житие, равно как и житие Феодосия Тырновского, болгарского последователя Синаита; в то время как Филофей и Палама были более связаны с Большой Лаврой. Нет свидетельств о каких–либо личных контактах между Григорием Синаитом и Григорием Паламой на Афоне, [496] а агиографические сочинения Филофея и Каллиста различаются как по стилю, так и по идейной направленности. Дальнейшее изучение этих текстов может по–новому осветить причины и корни антагонизма, существовавшего между двумя патриархами. Что касается политической ориентации, то ясно, что Каллист был не только более строгим легитимистом, нежели Филофей, и сопротивлялся удалению Иоанна V в 1352 году, но также способствовал развитию связей с балканскими странами и Литвой, в отличие от Филофея, симпатии которого были на стороне Москвы.

Вновь став патриархом в 1363 году, после того, как Каллист скончался во время дипломатического визита в Сербию, Филофей продолжал оказывать очень заметное влияние на внутреннюю и внешнюю политику Византии. Тесно связанный с Кантакузином, высоко ценившим не только его личную преданность, но и всестороннюю образованность, [497] которая отличала его от других патриархов–исихастов этого времени — Исидора и Каллиста — и которую он сочетал с неоспоримой богословской изощренностью, Филофей окончательно оформил паламизм, осудив томистский вариант антипаламизма в лице Прохора Кидониса, опубликовал несколько трактатов в защиту учения Паламы, канонизировал Паламу в 1368 году и составил в его честь службу, с намерением включить ее в богослужебные книги в качестве литургии, совершаемой во второе воскресенье великого поста. Филофей был автором большого числа других литургических текстов, многие из которых позднее увидели свет в славянских переводах, он же систематизировал литургическую практику в том порядке, который вскоре стал принят в славянских землях. [498] Роль Филофея в организации православного крестового похода против турок, в создании оппозиции западническим проектам Иоанна V в 1369–1370 году была, на мой взгляд, преувеличена О. Халецким. [499] Документами подтверждается лишь существование переписки между Филофеем и патриархами Антиохийским и Александрийским, а также официальное принятие Филофеем в юрисдикцию вселенского патриархата нескольких епархий в северной Греции, присоединенных во время правления Стефана Душана к патриархату Печа. [500] Эта акция оказалась возможной благодаря усилиям местного сербского правителя Ивана Углеша, который предложил союз Византии. В военном отношении инициатива союза принадлежала именно ему, а не патриарху, и вскоре все это закончилось сокрушительным разгромом сербов султаном Мурадом І в битве на реке Марице (сентябрь 1371 года). Нет никаких свидетельств тому, что патриарх Филофей лично сыграл какую–либо роль в выработке практических альтернатив западническим проектам Иоанна V, включавшим переход императора в римско–католическую веру. Вместе со своим другом Кантакузином он предпочитал не замечать и даже камуфлировать эти намерения, во всяком случае нам ничего неизвестно о протестах патриарха по этому поводу либо о его конфликтах с правящим императором. Разумеется, Филофей твердо держался православного единства, но высокое положение, занимаемое им, неизбежно принуждало его к действенному участию в переговорах с Римом об объединении церквей. Так, в 1367 году он вместе с Иоанном Кантакузином усиленно пытался обеспечить возможно более широкое церковное представительство на вселенском соборе, который предполагалось созвать в 1369 году, и писал к главам различных церквей, добиваясь их участия в соборе. [501] Поскольку одним из препятствий к созданию единого православного фронта был раскол, разделивший, начиная с 1346 года, патриархаты Константинополя и Печа, Филофей в 1376 году признал последний и тем самым восстановил единство. [502]

Та же заинтересованность в сохранении единства будет преобладать и в очень активной и изобретательной политике Филофея на Руси. Вряд ли приходится сомневаться в том, что он разделял в основе принципы, изложенные в актах Кантакузина, восстановивших в 1347 году единую Киевскую митрополию. [503] По возвращении к патриаршеству после смерти Каллиста (1363) Филофей энергично утверждал те же самые принципы. Однако, поскольку политическая ситуация на Руси менялась быстро, Филофей провел необходимую дипломатическую реорганизацию, показав, что даже поддержка Москвы, которая составляла основу внешней политики Кантакузина, не является сама по себе целью, но, скорее, служит инструментом для сохранения целостности митрополии под контролем Византии, и что московские интересы следует сдерживать, если они вступают в противоречие с высшими интересами византийского государства. Именно эта дипломатическая деятельность Филофея во время второго патриаршества и стала подлинной легендой на Руси, неоднократно всплывая впоследствии в целом ряде исторических, политических и агиографических документов.

2. Династические раздоры в Золотой Орде и усиление Москвы

В течение двадцати четырех лет, последовавших за смертью хана Джанибека, погибшего от руки собственного сына и преемника Бердибека (1357 год), кипчакское ханство переживало полосу кровавых внутренних распрей между членами правящей династии. Раздоры продолжались вплоть до 1381 года, когда власть захватил хан Тохтамыш. Во всех этих событиях, как в капле воды, отразились те драматические процессы, которые происходили на обширной территории некогда могущественной Монгольской империи Чингисхана, — конец монгольского ига в Китае, начало династии Мин (.1368 год) и возвышение Тимура, или Тамерлана, который создал новую монгольскую империю и позднее нанес поражение утвердившемуся было в Сарае Тохтамышу. [504]

Династические раздоры в Орде, в результате которых за двадцать четыре года сменилось один за другим двадцать пять ханов, подточили татарский контроль над Русью. Благодаря беспорядкам в Орде, о чем часто упоминается в летописях, русским князьям все с большим успехом удавалось отстаивать свои права. Литва и Москва вступили в ожесточеннейшую борьбу за господство. Однако после 1362 года власть в Орде попала в руки темника Мамая. Не будучи членом правящей династии, формально он не мог стать ханом, но сумел приобрести такую силу, что смена властителей не могла обойтись без его участия. Как Ногай в XIII веке, он держал под своим контролем все территории, расположенные к западу от Волги, и Русь существенно зависела от его воли. Направляемая Мамаем монгольская доктрина по–прежнему следовала отработанному принципу: поощрять не прекращающееся соперничество между русскими князьями, сохраняя тем самым равновесие между ними, и не допускать ни одного из них до достижения абсолютного преимущества. Но татарское влияние на Руси ослабевало, Литва и Москва постепенно обретали такую силу, что монголы начали терять контроль над событиями.

Приблизительно до 1362 года поддерживая продолжавшуюся с 1352 года литовскую экспансию, Орда позволила великому князю Литовскому Ольгерду подчинить не только Киевское, но даже и Новгородское княжество. Родственнику Ольгерда, князю Суздальско–нижегородскому Дмитрию, было отдано великое княжество Владимирское. В тот же период кандидату в митрополиты Роману, которого поддерживал Ольгерд, были предоставлены полномочия не только взять в свои руки церковную власть во владениях Ольгерда, но и оспаривать права Алексия в качестве митрополита «всея Руси». Впрочем, около 1362 года, после смерти Романа, Ольгерд столкнулся с враждебностью татар: московский князь Дмитрий получил великокняжеский ярлык, а Новгород снова попал в сферу московского влияния.

Все возрастающая мощь Москвы и жестокое соперничество между Ольгердом и Дмитрием за контроль над Тверью привели к новому сдвигу татарских симпатий. Правда, Москва была теперь уже готова к схватке не только с Литвой, но и самой Ордой. Тверской князь Михаил, вызванный митрополитом в Москву, попал в заточение (1368 г.) и был освобожден лишь под прямым нажимом татар. Воодушевленный татарским благоволением, Ольгерд решился на окончательный поход против Москвы: его многочисленная рать дошла до стен города и расположилась под ними с трехдневной осадой, подвергая грабежам окрестные слободы и деревни. Однако сильный и богатый московский князь сумел отразить это нападение и уже в 1369 году возобновил наступление на Тверь, несмотря на то, что тверской князь Михаил вновь получил в Орде подтверждение своего великокняжеского титула.

После еще одной неудачной попытки литовских войск захватить Москву, Ольгерд и Дмитрий пришли к заключению, что мирное сосуществование будет во взаимных интересах обоих княжеств. Летом 1371 года был даже заключен брак между дочерью Ольгерда и двоюродным братом Дмитрия Владимиром Андреевичем. [505] Урегулирование разногласий в высшей степени приветствовалось патриархом Филофеем. Орда же усмотрела в этом союзе чрезвычайную опасность для татарского господства на Руси: чтобы вызвать зависть Ольгерда, московский князь Дмитрий был приглашен к Мамаю, где получил ханский ярлык на великое княжение. Военные действия снова вспыхнули было между Литвой и Тверью, однако в 1373 году, возможно, благодаря посредничеству патриаршего посланника Киприана, дело кончилось заключением мира. Между тем, татары продолжали терять контроль над политической ситуацией. В 1374 году в Нижнем Новгороде, стольном граде связанного с Москвой Суздальского княжества, посол Мамая Сары–ака был схвачен, а его свита — конная тысяча — изрублена, что не вызвало мгновенных ответных репрессий. [506] В 1375 году московский князь и его союзники встретились в Переяславле и сговорились о захвате Твери. Операция увенчалась успехом, и князь Михаил и его приверженцы официально капитулировали. В 1375–1378 годах Мамай, явно встревоженный усилением Москвы, несколько раз ходил на Русь походом, но для Москвы это никаких последствий не имело. Ольгерд же, вплоть до своей смерти в 1377 году, ограничивался незначительными набегами, подобными нападению на Смоленск в 1376 году. Враги Московского княжества, очевидно, уступили, по крайней мере временно, предприимчивости и все возрастающей силе Дмитрия, не будучи в состоянии препятствовать ему. Такое развитие событий наложило отпечаток на дипломатическую и государственную деятельность Византии на Руси. И здесь задача патриарха Филофея, который, как мы видели выше, свободно распоряжался церковными делами в годы правления слабого и непоследовательного императора Иоанна V, была не из простых. Промосковская позиция, с начала века занимаемая византийцами и проводившаяся затем Кантакузином и его советниками, вырабатывалась с оглядкой на неколебимое и всеохватывающее господство над Русью татар, как это и было при ханах Тохте и Узбеке. Сколь бы тираническим и непопулярным ни было это господство, оно все же обеспечивало известную стабильность, которая с выгодой использовалась московскими князьями и церковной иерархией. С другой стороны, господство татар способствовало экономическому процветанию итальянских колоний на Черном море, от которых всецело зависела собственная экономика Византии. Наметившаяся с 1357 года полоса династических раздоров в Орде ресширила возможности как Москвы, так и Литвы в осуществлении их собственных интересов и привела к прямым и практически беспрерывным столкновениям между ними. Административное единство митрополии уже не могло быть сохранено путем простого урегулирования противоречий в Сарае через посредничество местного епископа. Pax mongolica больше не удовлетворяла ни одну из сторон. Бывшие вассалы ханов стали в значительной степени независимыми. Требовалось изыскать новые средства для сохранения «православного содружества» под водительством Византии. Кроме того, как Кантакузин, так и Филофей испытывали глубокую неприязнь к генуэзцам и не были потому расположены каким бы то ни было образом способствовать интересам этих союзников Золотой Орды.

В этих условиях действия митрополита «всея Руси» оказывались необычайно важными, и Византия продолжала очень тщательно планировать и направлять их.

Кризис в митрополии, последовавший за двойным посвящением в сан митрополита как Алексия (1354 г.), так и Романа (1355 г.), пошатнул престиж Византии на Руси. Все решилось, впрочем, само собой после кончины Романа (1362 г.), у которого не было преемника. Единство было вновь восстановлено под началом Алексия. Личность и деятельность митрополита Алексия (1354–1378 гг.) оказали влияние на решение тех проблем, с которыми столкнулся Константинопольский патриархат на Руси во время второго патриаршества Филофея (1364–1376 гг.).

Алексий стал митрополитом в 56 лет, после пятнадцати лет работы в церковной администрации митрополита Феогноста. [507] Его незаурядность и опыт позволили ему существенно воздействовать на политическую жизнь Московского княжества на протяжении всех двадцати четырех лет пребывания митрополитом Московским. В 1359 году великий князь Владимирский и Московский Иван II Иванович Красный скончался, оставив наследником девятилетнего князя Дмитрия и назначив регентом при нем митрополита. Греческие синодальные документы задаются вопросом о законности возложения на Алексия функций государственного правления в Москве. «Иван, великий князь Московский, перед смертью доверил [Алексию] образование и воспитание его сына Дмитрия, после чего митрополит незамедлительно и всецело посвятил себя заботам о князе». [508] В действительности, принимая на себя эту обязанность, Алексий следовал давней византийской традиции, согласно которой глава церкви почти автоматически становился ответственным за судьбу государства в тех случаях, когда государственная власть не могла более отправляться обычным порядком. Примеры, когда византийские патриархи становились регентами, многочисленны (патриарх Сергий при Гераклии, патриарх Николай Мистик в X веке и патриарх Иоанн Калека в XIV веке). В случае Алексия проблема, однако, заключалась в том, что Дмитрий не был царем «всея Руси», в то время как церковная власть Алексия распространялась на польские, тверские и литовские земли, правители которых были вовлечены в борьбу, с их точки зрения, вполне законную, против первенства Москвы.

В начале своего патриаршества, во время правления Ивана I Калиты и хана Джанибека (1342–1357 гг.), когда мощь Орды казалась еще совершенно незыблемой, Алексий, как и его предшественники, жил в мире с татарами. Он не видел другого пути урезонить своего соперника — митрополита Романа. Дважды Алексий ездил в Орду, равно как и в Константинополь (1354–1356 гг.), привозя грамоты, получаемые через епископа Сарайского. [509] Помолившись на могиле святого митрополита Петра в Москве, он еще раз отправился к ханскому двору в 1357 году ради исцеления влиятельной Хатуни Тайдулы, вдовы Узбека. [510] Во время пребывания в Сарае митрополит оказался свидетелем убийства Джанибека и начала династических раздоров в Орде. Дипломатические контакты с татарами привели его к получению ярлыков на привилегии для православной церкви как от Тайдулы, так и от хана Бердибека. [511]

Укрепив в Орде свои позиции, Алексий отправился на территории, контролируемые Ольгердом, — факт, указывающий на то, что власть Романа не являлась неоспоримой в этих местностях. В январе 1358 года Алексий выехал из Москвы в Киев и пробыл во владениях Ольгерда до 1360 года. [512] То обстоятельство, что он не возвратился в Москву тотчас же после кончины великого князя Московского Ивана II (13 ноября 1359 года), как будто свидетельствует о том, что он понимал двусмысленность сложившейся ситуации и не спешил принять на себя регентство в Москве, завещанное ему больным князем, а предпочитал продолжать выполнение своих пастырских обязанностей за пределами московских земель. Показательно, что сразу после возвращения Алексия во Владимир в 1360 году митрополит Роман явился в Киев и даже — по стопам отрядов Ольгерда — распространил свою власть на Брянск. [513] Эти агрессивные акции, вызванные, вероятно, тем, что Алексий приступил к выполнению новых политических обязанностей в Москве, заставили, очевидно, Алексия еще прочнее соединить интересы церкви с интересами московского князя.

Так, в последующие годы, будучи регентом, он много сделал для расширения независимости Москвы от татар и решительно противопоставил ее другим княжествам, особенно Твери и Литве. Участие митрополита Алексия в завлечении князя Тверского Михаила в Москву (1368 г.) с целью пленить его — один из примеров двусмысленности его политической роли. [514] Когда Михаил бежал ко двору Ольгерда и подтолкнул его к первому крупному вторжению в московские земли, митрополит Алексий, по примеру своего предшественника Феогноста, официально отлучил от церкви православных князей, вступивших в союз с Ольгердом, в частности, Михаила Александровича Тверского и Святослава Ивановича Смоленского. [515]

Не вызывает сомнений, что общая политика Алексия проводилась в том же направлении, что и политика его предшественников, ставивших Москву выше соперничавших с ней княжеств, и точно так же отчетливо ориентировалась на позицию Константинопольского патриархата. Однако позднее Алексий начал понимать двойственность своего положения. Он был тесно связан с монашеством — греческим, южно–славянским и русским — и особенно с преп. Сергием. В то время как митрополиты Петр и Феогност были озабочены главным образом строительством каменных церквей, повышением престижа Москвы как столицы, Алексий основал четыре монастыря, в том числе Спасо–Андрониевский, воздвигнутый в честь его чудесного спасения во время бури на Черном море (1355 год), когда он во второй раз ездил в Константинополь (его первым настоятелем был Андроник, ученик преп. Сергия), и Симоновский монастырь, игуменом которого стал Феодор, племянник преп. Сергия и неутомимый поборник византийско–русских связей. Преп. Сергий был близок к великокняжескому двору (в 1375 году он крестил сына Дмитрия) [516] и к митрополиту Алексию, предполагавшему назначить его своим преемником. Эти факты указывают на то, что Алексий в своих промосковских настроениях не мог не принимать во внимание грамот, которые получал после 1370 года от патриарха Филофея, чей посланник Киприан, будущий митрополит, также присутствовал при крещении в Переяславле. [517] Эти грамоты, как мы увидим ниже, вполне критически оценивали безоговорочную поддержку Алексием московской позиции в 1368 году и рекомендовали митрополиту учесть законные жалобы православного населения юго–западной Руси.

Когда 8 октября 1364 года Филофей во второй раз стал патриархом, [518] Алексий, которого он поставил митрополитом Киевским и всея Руси, уже единолично управлял митрополией, поскольку Роман в 1362 году умер. Между 1364 и 1370 гг. Филофей без колебаний поддерживал митрополита Алексия, подкрепляя престижем патриархата все его действия, церковные и гражданские. Вероятно, наиболее характерной акцией, выразившей неприязнь и недоверие митрополита к Ольгерду, была торжественная канонизация трех литовских мучеников — Антония, Иоанна и Евстафия, которые были крещены священником Нестором в Вильне и замучены по приказанию Ольгерда в 1347 году. [519] По всей видимости, эти новые святые были канонизированы Алексием, чтобы дискредитировать Ольгерда как потенциального лидера православной Руси. В 1347 году частицы мощей были даже доставлены в Константинополь, выставлены, по распоряжению патриарха Филофея, для поклонения в храме Св. Софии и прославлены в официальном греческом панегирике, сочиненном ритором Михаилом Вальсамоном. [520] Этот необычный жест Филофея [521] не только поддерживал дело Москвы, но одновременно выражал переориентацию политики патриарха, озабоченного судьбой православных верующих в Литве.

Среди документов патриархата за этот период содержится ряд текстов, которые помогают не только удостовериться в полной поддержке, оказывавшейся Филофеем политике Москвы, но также определить точную дату, когда именно произошел явный поворот. Реестр включает шесть документов (все они датированы июнем 1370 года), ответы патриарха на срочные просьбы, переданные Дмитрием из Москвы через его посла Даниила, и митрополитом Алексием, отправившим в Константинополь посланника по имени Аввакум, во время двух попыток Ольгерда и его тверских и смоленских союзников захватить Москву. [522]

В этот перечень входят:

1) Письмо «великому князю всея Руси» Дмитрию, в котором засвидетельствовано почтение молодому князю, «сыну» патриарха, за его любовь и приверженность к церкви и покорность митрополиту Алексию: «Митрополит, назначенный мною, — пишет Филофей, — является образом Божиим и моим личным представителем, так что всякий, кто покорен ему, платя ему любовью, уважением и повиновением, в действительности покорен Богу и нам смиренным». [523]

2) Письмо митрополиту Алексию, из которого следует, что митрополит, а не молодой князь правит в Москве. Алексию воздаются похвалы за отправленный в Константинополь письменный отчет и предлагается либо посетить византийскую столицу, либо писать туда почаще. Речь в письме ведется о «делах церкви, общества и империи». [524] Далее Алексию адресуются уверения в любви и доверии (έχω σε φίλον γνήσιον) патриархата и обещается помощь в любом из его начинаний (ei' τι χρήζεις, γράφε τούτο μετά πληροφορίας, να το πληρώ). Разговорная интонация письма намекает на личное знакомство Филофея и Алексия, состоявшееся во время посещений последним Константинополя (1354–1356 гг.). Поскольку Алексий сообщал о неповиновении нескольких русских князей, патриарх извещает его о содержании своих писем к ним и подтверждает принцип единства русской митрополии. «[Русский] народ велик и многочисленен; он нуждается в попечении и заботах, кои целиком ложатся на тебя (και navres άνάκεινται εϊς σε)».

3) Окружное послание русским князьям (ρήγες πάσης ' Ρωσίας), призывающее их «оказывать подобающее уважение, почтение, послушание и благопокорение преосвященному митрополиту Киевскому и всея Руси, hypertymos, во Святом Духе возлюбленному сослужителю нашей мерности», как если бы он был сам Бог, поскольку он представитель патриарха. [525] Адресаты письма не поименованы, но они, разумеется, представляют группу князей, по–прежнему состоящих в союзе с Москвой; они поощряются, в качестве «возлюбленных детей», хранить преданность митрополиту и патриарху.

4) Письмо епископу Алексию Новгородскому, представляющее собой не что иное, как суровую угрозу низложения на двух основаниях: епископ присвоил себе привилегию ношения полиставриона, который был пожалован его предшественнику Василию лишь в качестве личного поощрения, он не повинуется ни митрополиту, ни великому князю Московскому Дмитрию. В этом письме патриарх обращается к Алексию Новгородскому как к епископу, а не архиепископу, намекая, что у того нет преимуществ перед другими викарными епископами Киевской митрополии. Это письмо, должно быть, есть отклик на попытку новгородцев, которые вели ожесточенную борьбу с Ливонским орденом, [526] искать союза и помощи у Ольгерда, а не у Москвы, которая сама подвергалась нападениям литовских войск.

5) Торжественный акт анафемы против тех князей, которые во главе с тверским князем Михаилом Александровичем, объединились «с нечестивым Ольгердом» (προσετέθησαν… τω ασεβεί Οϋργελδω). Эти князья призываются раскаяться перед митрополитом, после чего они автоматически будут прощены и патриархом.

6) Особый акт об отлучения смоленского князя Святослава, которого митрополит Алексий уже «справедливо» предал анафеме (καλώς και δικαίως ποίησας).

Безоговорочная поддержка московской политики, содержащаяся в этих письмах, находится в противоречии с другим имеющимся в патриаршем реестре документом, который обнаруживает — в том же 1370 году и, возможно, в том же месяце июне — совершенно неожиданный образ действий Филофея. Речь идет о патриаршем акте, подготовленном канцелярией, — в реестре находится копия, — официально упраздняющем Литовскую митрополию, с последующим переводом литовского «епископа» в подчинение митрополиту Киевскому. [527] Однако в последний момент патриарх не подписал этот документ: архивист должен был исключить его из реестра и внести объяснительную запись в положенном месте. [528]

Неожиданное получение дополнительных сведений в ту минуту, когда письма к Алексию и князьям уже были подписаны и отосланы, кажется, единственно могло бы послужить причиной этой аннуляции, которая свидетельствует, между прочим, о довольно беспристрастной позиции Филофея в конфликте между Москвой и Литвой. Первостепенная задача патриархата состояла в сохранении единства, и тут Филофей обнаружил, что цель эта не может быть достигнута простой и неразборчивой поддержкой Москвы. В Тверском княжестве, в великом княжестве Литовском и королевстве Польском проживало значительное количество православных, которые нуждались в постоянном пастырском надзоре и назначении новых епископов. Митрополит, который, подобно Алексию, занимался делами управления в Москве, не мог больше выполнять эти обязанности. Нам неизвестно, какие конкретные обстоятельства вызвали аннулирование акта, проект которого был составлен в июне 1370 года. Возможно, что письмо Ольгерда, которое мы обсудим ниже, прибыло как раз в этот момент. [529] Так или иначе, письменные документы последующих месяцев помогают понять те причины, которые привели к перемене позиции Константинопольского патриархата в 1370 году.

3. Притязания Польши и Литвы

Выше мы видели, что после длительного соперничества с сыновьями• Гедимина за контроль над Галицией и Волынью польский король Казимир в 1366 году добился наконец присоединения всей Малой Руси к Польше. [530] В 1370 году, незадолго до смерти (5 ноября 1370 г.), он писал непосредственно патриарху Филофею, требуя рукоположения в митрополиты Галицкие некоего епископа Антония. Письмо Казимира, в котором приводится список четырех предшествовавших митрополитов как иллюстрация его неосновательного утверждения, что особая Галицкая митрополия существовала «от века» (εξ αΐώνος αιώνων), сохранилось в очень несовершенном переводе на греческий язык, составленном писарем, чей родной язык был явно славянский. [531] Казимир, «король Польский и Малой Руси» (κραλης της γης της Λαχίας και της Μικράς Ρωσίας) именует себя «сыном» патриарха, сообщает ему, что он овладел русскими землями и озабочен тем, что «русский закон» (ίνα μη ό νόμος χαωθη των 'Ρώσων), т. е. православное христианство, может «разориться», если в Галицию не будет назначен митрополит. Ибо, если такое назначение не состоится, ему придется «крестить русских в латинскую веру». [532]

Последняя угроза, совпавшая по времени с переходом в римско–католическую веру собственного суверена Филофея, Иоанна V, произвела необходимый эффект. Антоний, предпринявший поездку в Константинополь и пробывший там несколько месяцев, в мае 1371 года был рукоположен в митрополита Галицкого. [533] Синодальное постановление о его назначении подтверждает подчеркивавшуюся Казимиром опасность разрушения церкви в этом регионе: Антоний — единственный православный епископ, оставшийся на территориях, находящихся под властью Польши, и, следовательно, ему понадобится содействие соседнего «митрополита Угровлахии» для поставлення новых епископов, чтобы заместить пустующие кафедры. [534] Рамки юрисдикции Антония оговорены в документах 1370 года не слишком отчетливо: его права в волынских епархиях (Холм, Туров и Владимир) и даже в Перемышльской епархии Галиции обозначены как временные, «вплоть до окончания происходящих здесь неурядиц», [535] т. е. до достижения стабильной политической ситуации в этих местах. Разъясняя в письме к Алексию свои действия в Галиции и, как мы увидим ниже, на территориях, подвластных Литве, патриарх Филофей говорит об этом в мягком и искреннем тоне. Он по–прежнему расположен к митрополиту «всея Руси», но упрекает Алексия за то, что живущие в Галицких землях православные находятся у него в небрежении, что митрополит «утвердился на одном месте (т. е. в Москве), все же прочие (места) оставил без пастырского руководства, без отеческого надзора и наставления». Поскольку он «в продолжение стольких лет не посещал и не обозревал Малой Руси, то король ляшский Казимир, который также правит Малой Русью», негодует и грозит «крестить русских в латинскую веру». Выделение Галицкой митрополии, таким образом, объясняется прямыми интересами православной церкви. «Иное бы дело, если бы местный государь был православный… Но так как он не наш, а латинянин, то можно ли было отослать этого епископа ни с чем? Тогда король тотчас бы поставил в митрополиты латинянина, как он и писал, и крестил бы русских в латинскую веру… Я благодарю Бога, что Казимир не решился на это, но написал нам и потребовал митрополита… Поэтому мы вынуждены были рукоположить, кого он послал, да иначе и не могли поступить». [536]

Дальнейшее развитие событий покажет, что относительные доверие и признательность, проявленные Филофеем к польскому королю, не оправдаются. Последовавшая вскоре польская экспансия сопровождалась установлением и расширением римской церковной власти на юго–западных русских территориях и жестокими дискриминационными мерами по отношению к православному населению. [537] Однако Филофей, вероятно, был прав, назначая Антония, который, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, добился успехов в поддержании православной веры в этих местах, а также поставлений православных епископов в Молдавию, где также польское и католическое давление было не менее сильным и где особая митрополия была установлена только в 1401 году. [538]

Перемены в русской политике патриарха Филофея в 1371 году были вызваны не только польским давлением в Малой Руси, что, в сущности, было частностью, но также и прежде всего куда более очевидным и мощным утверждением господства Ольгерда и его притязаниями править всей Русью. Поддержка, оказывавшаяся Филофеем Московскому княжеству до июня 1370 года, не скрываемая также в письмах, адресованных самому Ольгерду, [539] вызвала резкий ответ литовского князя. [540] Набросанная, как это было и в случае с письмом Казимира, славянским челядином, эпистола Ольгерда перечисляет враждебные акции московского правительства во главе с Алексием, в частности, те, что касались его родственников — тверского князя Михаила и нижегородского князя Бориса, и обвиняет как патриарха, так и митрополита. «По твоему благословению митрополит и доныне благословляет их на пролитие крови. И при отцах наших не бывало таких митрополитов, каков сей митрополит. Благословляет москвитян на пролитие крови, и ни к нам не приходит, ни в Киев не наезжает. И кто поцелует крест ко мне и убежит к ним, митрополит снимает с него крестное целование»…

В дополнение к этим вполне обоснованным жалобам, Ольгерд указал также на возможность общего фронта против латинской опасности: «Митрополиту, — писал он, — следовало бы благословить москвичей на помощь нам в борьбе против немцев» (μετά των Αλαμανών) (т. е. тевтонских рыцарей). Это был, разумеется, пункт, который Филофей не мог оставить незамеченным, так как с воинственным духом латинского запада он сталкивался и в других местах, в частности, в Галиции и Болгарии. [541] Многочисленные факты, свидетельствовавшие о реально существовавшем антагонизме между Литвой и Тевтонским орденом, естественно, обеспечивали Ольгерду немалый кредит в глазах византийцев, в связи с чем примирение двух крупнейших русских княжеств на основе общей для них угрозы Тевтонского ордена, с одной стороны, и татар, с другой, должно было стать как раз около 1370 года одной из наиболее важных и первоочередных дипломатических задач для Филофея и его преемников.

Однако в заключение своего письма Ольгерд просил патриарха о невозможной уступке: основании второй митрополии, в юрисдикцию которой входили бы не только традиционные территории прежней «Литовской митрополии», существовавшей в первой половине столетия, но и всех княжеств, союзных Ольгерду. «Дай нам другого митрополита, — писал литовский князь, — на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород». [542] Ясно, что требуемый Ольгердом митрополит оказался бы куда в большей степени митрополитом «всея Руси», нежели Алексий: он правил бы не только традиционной Киевской кафедрой, не только такими епархиями, как Тверская и Смоленская, никогда не относившиеся к Литовской митрополии, но даже Нижегородской и Новосильской. А поскольку в 1370 году в намерения Ольгерда входил захват самой Москвы, то русскую церковь он хотел подчинить своему полному контролю.

Возможно, что литовский князь предполагал также свое личное обращение в православную веру, поскольку, согласно Никифору Григоре, он крестился еще в 1354 году [543] и большинство членов его династии уже перешли в православие, но ни византийские, ни русские источники этого периода определенно не упоминают о такой возможности. Так или иначе, Филофей, который как раз в это время вторично принял патриаршество (1364 год) и торжественно канонизировал литовских мучеников, казненных Ольгердом, [544] был, похоже, не расположен доверять ему до такой степени, чтобы предоставить Литве полный контроль над православной церковью и, соответственно, препоручить Ольгерду все византийские интересы на Руси. Но никогда ранее Вильна не оказывалась столь близка к тому, чтобы заменить Москву в качестве столицы будущей объединенной Руси. Дипломатические усилия патриарха Филофея, возможно, оказались решающим фактором, который предотвратил это.

Быстро сменявшие одно другое события 1370–1372 годов трудно описать подробно. Что, впрочем, вполне определенно — это то, что Филофей не уступил давлению Ольгерда и решительно ускорил мирное урегулирование противоречий, которое одно могло бы в известной степени восстановить пошатнувшийся престиж его подопечного — митрополита Алексия — в землях, враждебных Москве. Патриарх написал Ольгерду, призывая его «любить и почитать [митрополита Алексия], согласно заведенному обычаю и как это делают другие русские князья, и оказывать уважение, внимание и великую любовь [митрополиту], когда он посетит литовские земли, с тем чтобы [митрополит] мог без трудностей путешествовать по этим землям». [545] Пожелания эти не были излишними, так как в 1359 году в Киеве митрополита Алексия встречали весьма недружелюбно. Но патриарх дал также строгие инструкции и Алексию по отношению к Ольгерду, которого он, по–видимому, признал к этому времени уже не в качестве «нечестивого идолопоклонника», но изрядного русского князя: «И ты со своей стороны старайся, — писал Филофей Алексию, — сколько можно, иметь к нему такую же любовь и расположение, как и к прочим князьям, потому что под его властью находится христоименный народ Господень, нуждающийся в твоем надзоре и наставлении, и тебе крайне нужно иметь с ним любовь, дабы видеть и поучать как его, так и народ Божий. Исполняй это со всем усердием, без всякого прекословия». [546] Иоанн Докиан, посланник патриарха, был направлен в Москву с дополнительными устными наставлениями.

Имели ли эти увещевания какой–нибудь успех? Как будто да. Потому что русские летописи свидетельствуют, что после безуспешной литовской кампании против Москвы послы Ольгерда в 1371 году прибыли в Москву и договорились о браке между двумя представителями московской и литовской династий. [547] Вплоть до кончины Ольгерда (1377 год) больше не было крупных литовских нашествий на Москву, и непредвиденное назначение в 1375 году нового митрополита в контролируемые Литвой русские земли не стало, как мы увидим ниже, тем решительным маневром, с каким столкнулся Ольгерд в 1370 году, но скорее дипломатическим шагом ad hoc, ставившим целью сохранение единства митрополии.

Покуда шел обмен письмами между Ольгердом, Алексием и Филофеем, патриарх оказался вовлеченным также в борьбу между Москвой и Тверью. Представляется вполне вероятным, что именно дипломатические усилия патриарха, оказывавшие смягчающее влияние на отношения Москвы и Литвы, лишили тверского князя Михаила Александровича безусловной поддержки Ольгерда. Как бы то ни было, неудачливый князь, обведенный вокруг пальца Москвой и отлученный от церкви Алексием, воззвал к Константинополю. Поддержанный собственным епископом Василием, которого в свое время назначал именно митрополит, Михаил послал архимандрита Феодосия в византийскую столицу искать справедливости. Его положение отчасти укреплялось тем, что Золотая Орда, обеспокоенная возрастающей мощью Москвы, только что пожаловала ему ярлык на великое княжение. [548] По получении официальной жалобы, в сентябре 1371 года, Филофей взял на себя роль верховного судьи для разбирательства, которое должно было состояться в сентябре 1372 года. [549] Однако, как и в случае с Литвой, он опять призвал Алексия быть пастырем для своей паствы, оставив в стороне политические пристрастия. «Не вижу я ничего хорошего, — писал Филофей, — в том, что ты имеешь соблазнительные раздоры с тверским князем Михаилом, из–за которых вам нужно ехать на суд; но как отец и учитель, постарайся примириться с ним и, если он в чем–либо погрешил, прости и прими его, как своего сына… А он, как я пишу к нему, должен принести раскаяние и просить прощения… Твое святительство хорошо знает, что когда мы рукополагали тебя, то рукополагали в митрополита киевского и всея Руси, — не одной какой–нибудь части, но всей Руси; теперь же слышу, что ты не бываешь ни в Киеве, ни в Литве, но в одной только [русской] стране… Это — тяжкое [упущение] и противно преданию священных канонов. Тебе следует обозревать всю русскую землю и иметь отеческую любовь и расположение ко всем князьям, — любить их равно…» [550]

Призывая митрополита решать конфликты миром, патриарх отправляет такое же послание и Михаилу. «Избегай злословия и судебных разбирательств; иди и примирись с твоим отцом, митрополитом, ищи его прощения… И когда вы обоюдно порешите миром, в согласии с моими наставлениями, каждый из вас, ты и митрополит, отрядит ко мне посланцев, чтобы меня о том уведомить. Чтобы я мог любить тебя, молиться за тебя, благословить и простить тебя и видеть в тебе своего преданного сына». [551]

Похоже, что ни одна из сторон не вняла уветам патриарха. Ни единый источник не указывает на то, что их поверенные лица побывали в Константинополе. И все же, на фоне захватывающих коллизий борьбы между Тверью и Москвой, описанных выше, политические наставления Филофея осуществлялись на Руси весьма действенно и искусно особым патриаршим посланником, болгарским монахом Киприаном, одной из ярчайших фигур восточного православия XIV века. [552]

В конце 1373 года он прибыл в подвластные Ольгерду земли и быстро нашел общий язык с великим князем Литовским. Весьма примечательно, что уже в конце того же года тверской князь Михаил и московский князь Дмитрий также пришли к мирному урегулированию разногласий. Михаил отказался от великокняжеских амбиций, и, предположительно, церковно–канонические санкции митрополита Алексия по отношению к нему были приостановлены. Это соглашение стало крупным поражением Орды, дипломатические усилия которой были направлены как раз на сеяние разногласий. Тверской летописец, между тем, приветствует эти события как «облегчение для христиан, которые возрадовались великой радостью, в то время как их [татарские] враги были посрамлены». [553] В том же году опасность военной конфронтации между Москвой и Литвой была устранена мирным соглашением. [554] Нам неизвестно, участвовал ли Киприан лично в заключении этого мира, который очень скоро привел к тому, что один историк недавно назвал антитатарской коалицией, объединившим Москву, Тверь и Ольгерда, но можно допустить, что участвовал, поскольку 9 марта 1374 года он находился в Твери одновременно с митрополитом Алексием, который посетил мятежный город и посвятил в сан нового епископа Евфимия. В том же году друг Киприана Дионисий был поставлен епископом Суздальским. [555] Позже Киприан сопровождал митрополита в Переяславль, где в 1375 году состоялась важная встреча князей, а епископ Дионисий был в Нижнем Новгороде во время убийства татарского посланца Сарааки. [556]

После отъезда митрополита и патриаршего посла тверской князь Михаил Александрович снова оказался вовлечен в антимосковский заговор, который был организован загадочным человеком по имени Некомат Сурожский, представляющим генуэзские интересы, [557] причем в заговоре принимали участие татары и литовцы. Столкнувшись с этой последней попыткой отделения, Дмитрий и его союзники пошли на Тверь и в конце августа 1375 года принудили Михаила капитулировать. Неприкрытое генуэзское и татарское участие в этих событиях на стороне Твери оказалось достаточным для того, чтобы скомпрометировать Михаила в глазах патриаршего посла Киприана, патрон которого в Константинополе, патриарх Филофей, как и его друг Кантакузин, возглавлял антигенуэзскую оппозицию. Снова Москва оказалась более надежным союзником, чем другие русские княжества. Кратковременная попытка Филофе.я по справедливости разрешить конфликт между Москвой и Тверью была пресечена Тверью, вследствие чего окончательный перевес в пользу Москвы оказался неизбежным.

В свете всех этих конфликтов становится очевидно, что изменчивость политики Константинопольского патриархата в 1370 году была тактической, а не идеологической. Принцип единства, которому следовала византийская церковная иерархия, не был нарушен, лишь приспособлен к новым условиям.

Восстановление Галицкой митрополии было условием сохранения православной церкви в Польше и мерой временной. Победы Ольгерда на Руси в 60–ые годы следовали одна за другой так быстро, что митрополит, живущий в Москве и вдобавок сам возглавлявший московское правительство, уже не мог больше справляться со своими обязанностями на подвластных Литве территориях. Тенденция к разделению митрополии, установленной Каллистом в 1355 году, намечалась все острее. Однако Филофей не поддался обстоятельствам. Он лишь советовал Алексию справедливее, без политической страстности относиться к противникам Москвы и добился в этом смысле известных результатов. Война с Литвой утихла, тверской вопрос был решен. Но, поскольку Алексий был почти восьмидесятилетним старцем, ключевой в видах ближайшего будущего стала проблема подыскания ему преемника, и Филофей решил взяться за дело таким образом, чтобы исключить самую возможность разделения митрополии. Мастер дипломатической игры, он постарался добиться, чтобы этим кандидатом стал болгарский монах Киприан, посол Филофея в 1372–1373 гг., близко связанный с монашеством северной Руси. Его фигура ярко выделяется на фоне церковной, культурной и политической жизни. Византийско–русские связи, отношения с католическим западом, историографическая, агиографическая и литургическая практика эпохи отмечены его личностью и идеями, которые, подобно идеям Филофея и Иоанна Кантакузина, основывались на принципе единства «византийского православного содружества» и будущей Руси — от Карпат до Волги — как неделимого целого. Главными препятствиями, стоявшими на пути осуществления этой программы, были, с одной стороны, соперничество между Москвой и Литвой и, с другой, Золотая Орда, чье деспотическое правление тяготело над Русью из–за продолжавшихся междоусобиц русских князей.

Новые политические условия, естественно, требовали мира и, быть может, союза Москвы с Литвой. Очевидно, это шло вразрез с рядом застарелых предубеждений, принятых на веру в Москве. Московские правители ожидали от православной церкви всесторонней поддержки в любых своих предприятиях, как это повелось еще со времен митрополитов Петра и Феогноста и достигло кульминации в период регентства Алексия. Влиятельными кругами в Москве поощрялись и отдающее провинциальностью местничество, питаемое неприязнью к литовской династии, и традиционный сервилизм в отношениях с Ордой. Эти круги не только предпринимали решительные шаги, пытаясь организовать оппозицию Киприану, но даже исхитрились найти союзников в прогенуэзской партии Константинополя. Поставление Киприана в митрополиты оказалось последней крупной акцией патриарха Филофея в русских делах, но оно лишь обозначило начало нового кризиса…

Глава IX. Митрополит Киприан и московский сепаратизм. (1376–1381)

2 декабря 1375 года Филофей посвятил в Константинополе своего бывшего посла в России, болгарского монаха Киприана, на кафедру «митрополита Киевского, Русского и Литовского». [558] Необычными были и титул, и выбор времени: митрополит Алексий был еще жив и назывался «митрополитом Киевским и всея Руси». Те, кто по политическим или идеологическим соображениям находились в оппозиции к Филофею и Киприану, сочли поставление неканоническим. [559] Менее пристрастное изложение дела, освещающее истинные побуждения Филофея, можно найти в акте патриарха Антония (1389 г.). [560] Филофей отнюдь не стремился разделять митрополию, как это было в случае с посвящением Романа Каллистом в 1355 году. Он сознавал, что назначение второго митрополита при жизни предшественника возможно лишь в рассуждение «величайшей икономии» (οικονομία μεγίστη χρησάμενος). [561] Патриарх был озабочен тем, что на подвластных Ольгерду землях «многочисленный народ лишен епископского смотрения, стоит на краю ужасной катастрофы и духовной гибели, ему угрожает присоединение к другой церкви». Он, впрочем, не хочет «делить Русь на две митрополии» и потому назначает Киприана митрополитом тех областей, которые «митрополит Алексий в течение многих лет оставлял без пастырского попечения». Патриархат по–прежнему придерживался той политики, что «в будущем вновь должно быть восстановлено прежнее положение дел и единое управление митрополией». Поэтому в акте избрания (декабрь 1375 года) (συνοδική πραξις) указывалось, что «после смерти Алексия Киприан должен взять на себя управление всей Русью и стать митрополитом «всея Руси». [562]

Таким образом, Филофей оставался верен позиции, которую занял в 1370 году; русская митрополия должна оставаться единой, но митрополит Алексий, политический приверженец Москвы, не может сохранить это единство и соблюсти интересы «византийского содружества». [563] Положение было настолько острым, что дожидаться кончины Алексия, чью дружбу и преданность Филофей продолжал высоко ценить, не представлялось возможным. Хитроумный патриарх разрешил дилемму, временно прибегнув к «икономии» и воспользовавшись помощью доверенного дипломата, удачливость которого в примирении русских князей уже дала себя знать в 1373–1375 гг. Личных связей Киприана — не только с Алексием, но и с русским монашеством, в частности, преп. Сергием, — было, казалось бы, достаточно, чтобы со временем он был принят как митрополит «всея Руси».

Нам сравнительно немного известно о биографии Киприана до его приезда в Россию. [564] Вряд ли он действительно принадлежал к болгарскому роду Цамблаков, как обычно утверждалось ранее: текст, на котором основано это утверждение, не вполне ясен. [565] Он, несомненно, был болгарином и монашествовал на Афоне, [566] а когда вошел в тесный круг сподвижников Филофея (οικείος καλόγηρος), то не порывал своих личных связей в Болгарии. [567] Дипломат, переводчик на славянский язык многих византийских текстов, проводник исихастской духовности, последовательный сторонник Константинопольского патриархата, Киприан после многих лет борьбы сумел добиться своего и занять митрополичью кафедру в Москве. Но совершилось это только в 1390 году. Не может быть сомнений, что именно эту цель он преследовал с самого момента поставления. В намерения Киприана, — как и в намерения патриарха Филофея, — никогда не входило ограничить свою деятельность Литвой; все его устремления были направлены на восстановление единой Киевской митрополии. Прибыв в Киев 9 июня 1376 года, [568] Киприан в полной мере использовал на литовских и польских землях ту политическую и церковную независимость, которую давало ему достоинство патриаршего и императорского посла. Он поставил епископа на давно пустовавшую кафедру Владимира–Волынского, вернул утраченные было имущества митрополичьей резиденции в Новогрудке и Софийского собора в Киеве. Он явно завоевал доверие Ольгерда, а впоследствии его сына Ягайло, который, возможно, был православным христианином. Что же касается старшинства русских князей, то он придерживался официальной византийской позиции. Как и Кантакузин в 1347 году, он подтвердил главенство великого князя Владимирского и Московского: «Я молюсь о нем Богу, — писал он преп. Сергию, — о его княгине и детях; я всем сердцем люблю его и желаю блага ему и его государству… Когда бы я ни служил божественной литургии, я приказывал, чтобы прежде всего многолетие возглашалось ему, а уже потом — другим». [569] Пробуя почву в Новгороде, Киприан, извещая новгородского архиепископа о своем поставлений патриархом Филофеем, уважительно отнесся к выражавшейся новгородцами верности Москве. [570] Кроме того, в послании преп. Сергию Киприан писал, что просит Ольгерда за промосковских пленников (в частности, кашинцев).

Но эти знаки лояльности не смогли примирить Москву с фактом назначения Киприана киевским митрополитом. Боярская партия, которая оказывала в это время решающее влияние на великого князя, [571] считала, что, после падения Твери в 1375 году, угрожавший Москве союз Ольгерд–Тверь–Орда распался и что теперь московские интересы требуют возвращения к старой политике подчинения татарам и дружбы с их союзниками — генуэзскими купцами. Эту партию мало заботило более широкое единство «земли Русской», в которую входил весь юго–запад бывшей Киевской Руси. Ее поглощали скорее сиюминутные местные интересы, и митрополию она хотела сделать орудием их удовлетворения в рамках Монгольской империи. Эта партия не видела нужды в союзе с Литвой и в стремлении освободиться от татарского ига, потому что этот союз лишил бы Москву только что обретенного чувства уверенности в собственных силах и значении. Однако не все москвичи разделяли такие провинциалистские взгляды. Монашеские и церковные круги, одушевленные универсалистской идеологией византийского традиционализма, считали, что «митрополия всея Руси» должна обязательно включать Киев и весь юго–запад, и благоприятствовали союзу русских князей против татар. Посещая в 1373–1374 годах Литву, Тверь и Москву, Киприан, имевший влиятельных сторонников в лице преп. Сергия и Симоновского игумена Феодора, содействовал созданию такой коалиции. Переписка между этими столпами русского монашества и Киприаном в 1378 году показывает, что монахи также поддерживали его как митрополита. Более того, оказывается, что и сам престарелый Алексий, в 50–е—60–е годы, т. е. в период регентства, волей–неволей ставший настоящим воплощением московского национализма, на склоне лет понял остроту политической дилеммы, стоявшей перед церковью, и стал поддерживать Киприана. Поскольку личные враги и современники Киприана считали его соперником святителя Алексия, совпадение взглядов этих двух центральных фигур русской церковной истории XIV века в том, что было первостепенно важно, имеет решающее значение. На такое совпадение указывает следующее: а) летописи говорят о близких отношениях Киприана и Алексия во время первого посещения Киприаном Руси (1373–1375 гг.); [572] в 1378 году Киприан подтверждал наличие таких отношений, отвергая зачисление Алексия в стан его врагов; [573] более того, синодальное постановление 1380 года, враждебное Киприану и склонное отрицательно истолковывать любые его действия, признает, что в 1373 году миссия Киприана состояла в примирении русских князей (είρηνεύσοντα αυτούς μετ ' αλλήλων), что в 1375 году митрополит Алексий был вполне уверен в его добрых намерениях и благорасположен к нему (την υπέρ αυτού πασαν άναδεξαμενου φροντίδα), будучи его другом (φίλος). [574] б) Кроме того, в 1374 году митрополит Алексий посвятил в епископы Суздальские архимандрита Дионисия — убежденного сторонника монашеской партии и верности Византии, [575] а перед смертью пожелал, чтобы преп. Сергий Радонежский сменил его на кафедре митрополии. [576] в) Когда в 1376 году, после приезда Киприана в Киев, князь Дмитрий Иванович резко воспротивился поставленню Киприана, святитель Алексий — как передает даже акт 1380 года — прилагал все силы, чтобы окружными посланиями и личными увещаниями успокоить возмущение. [577] Если бы Алексий опротестовал каноничность поставлення Киприана, в акте 1380 года об этом бы, конечно, упомянулось. Можно, скорее, думать, что патриарх Филофей позаботился объяснить, что поставление Киприана есть единственное средство сохранить митрополию единой после смерти Алексия, что эти объяснения были доставлены Алексию зимой 1375–1376 года двумя особыми послами патриарха, протодьяконами–греками Георгием и Иоанном, и что престарелый митрополит счел эти объяснения удовлетворительными. [578]

Все это подтверждает, что Киприан верно понял завещание Алексия, о чем речь ниже: в высшей степени сомнительно, чтобы митрополит поддался давлению боярской партии и согласился с назначением Михаила–Митяя, санкционируя тем самым разделение митрополии.

В течение нескольких последовавших за поставлением Киприана в митрополиты Киевские лет главные участники великой русской драмы покинули историческую сцену. В 1376 году прогенуэзский император Андроник IV отстранил патриарха Филофея. В 1377 году умер Ольгерд Литовский, оставив княжество своему сыну Ягайло. Наконец, 12 февраля 1378 года скончался восьмидесятилетний святитель Алексий. Его смерть вызвала новый продолжительный кризис в русско–византийских отношениях.

1. Византия, Генуя и Золотая Орда

Выше мы говорили о значении генуэзских и венецианских поселений на северных берегах Черного моря для понимания восточноевропейской истории XIV века. Византийская империя не могла принимать важных внешнеполитических решений, затрагивавших итальянские интересы, без одобрения Венеции или Генуи: ведь генуэзцы владели Галатой, а венецианцы крепко держались в Эгейском море и Крыму. Однако жестокое соперничество этих двух итальянских республик подчас давало византийцам возможность лавировать. Иоанн VI Кантакузин (1347–1354 гг.) пытался избавить Византию от генуэзской хватки с помощью венецианцев, но потерпел провал. Генуэзцы, при помощи усиливавшихся оттоманских турок, — которым предложили определенные экономические выгоды, — в 1354 году добились ухода Кантакузина и возвращения Иоанна V.

За безуспешной поездкой Иоанна V в Рим (1369–1370 гг.), которая показала, что даже обратившемуся в римскую веру императору папство не может оказать помощи или хотя бы положить конец изнуряющей конкуренции Венеции и Генуи, последовала ошеломительная победа султана Мурада над сербами, которая обеспечила туркам контроль над большей частью Балканского полуострова. В 1372–1373 годах Иоанн V заключил с Мурадом договор, который практически сделал его вассалом турок.

Изменившаяся ситуация не прекратила борьбы итальянских республик. Только теперь Венеция и Генуя имели дело с Мурадом, а не с византийцами и при помощи турок смещали и назначали византийских императоров. Так, в 1376 году генуэзцы низложили — с турецкой помощью — императора Иоанна V, который отдал Венеции остров Тенедос, и возвели на трон его сына Андроника IV, обещавшего этот же остров Генуе. Выше мы видели, что насущные торговые интересы Генуи требовали взаимодействия с Золотой Ордой. Поэтому вполне естественно, что генуэзские дипломаты и купцы готовы были помогать татарам сохранить их господство на Руси. Сведения о деятельности генуэзцев в Москве очень скудны, [579] но русские летописи упоминают «сурожан» (т. е. жителей Сурожа, Сугдеи), политические цели которых, в отличие от их национальности, совершенно очевидны. [580] После 1370 года они активно сопротивлялись планам примирения Москвы, Твери и Литвы, которые вынашивали патриарх Филофей и его посол Киприан и которые угрожали власти Мамая над Русью. В 1374 году, когда примирение, казалось, было достигнуто, Некомат Сурожанин, в сопровождении татарского посла, сновал между Москвой, Тверью и Литвой и в конце концов привез из Орды грамоту, объявлявшую Михаила Тверского великим князем. Тогда Михаил Александрович нарушил клятвенное обещание о мире и союзничестве с московским князем. [581] За покорением Твери москвичами в 1375 году — это был явный вызов Мамаю — последовали годы колебаний со стороны князя Дмитрия Ивановича. Боярская партия в Москве хотела традиционной лояльности по отношению к Орде. В прошлом Византия и церковь поддерживали эту стратегию, но теперь против нее выступали Филофей, Киприан и их друзья–монахи в Москве, желавшие мира с Литвой и свержения татарского ига. Дмитрий был вынужден искать Алексию такого преемника, который бы проводил протатарскую политику, даже если при этом будет страдать православное население Литвы и единству митрополии наступит конец. Но, чтобы иметь такого митрополита, надо было отвергнуть Киприана. Источники несколько раз упоминают генуэзские деньги, употреблявшиеся для поддержки «московского» митрополита, что показывает, насколько активно генуэзские торговцы были вовлечены в византийскую и русскую церковную политику.

С 1375–го по 1380 год велись активные дипломатические маневры. Мамай и его генуэзские союзники старались с помощью дипломатии и денег восстановить прежнее господство татар над теряющим терпенье русским народом. Обе стороны желали — и боялись — прямого военного столкновения. Военные стычки происходили с переменным успехом. [582] Наконец, в 1380 году Мамай решил покончить с Москвой и, как это часто делали в прошлом его предшественники, сокрушить русских одним мощным ударом. Конечно, эти события затрагивали перспективы византийского религиозного, культурного и политического присутствия на Руси. До 1376 года крепкая рука патриарха Филофея такое присутствие успешно обеспечивала. Несмотря на унизительное положение императора Иоанна V, патриарх мог проводить в России совершенно самостоятельную политику, в частности, через посредство своего друга и посла Киприана. Эта политика заключалась в сохранении единства митрополии, а после 1370 года имела также в виду примирение Москвы и Литвы в целях совместной борьбы с Ордой. Внутренние неурядицы в Сарае и усиление Москвы убедили Филофея, что лояльность по отношению к татарам более не имеет смысла и что для церкви она означает потерю юго–западных епархий и угрозу подчинения латинству православных Литвы и «Малой Руси». В лояльности по отношению к Орде были заинтересованы только генуэзцы, но их Филофей, как и его друг Кантакузин, всегда ненавидел, — генуэзцы в Галате, генуэзцы, распоряжающиеся всей хозяйственной жизнью Византии, были настоящим воплощением унижения империи. Но, увы, дальновидные замыслы Филофея, Киприана и московской монашеской партии казались нереальными большей части правившей в Москве боярской верхушки, привыкшей, что церковь считает интересы великого княжества своими, и видевшей в литовцах чуть ли не больших врагов, чем татары. Князь Дмитрий Иванович, вплоть до смерти, последовавшей в 1389 году, колебался, ища поддержки то с одной, то с другой стороны. Несмотря на славу национального героя, он, как кажется, не имел достаточной последовательности и целеустремленности. Кризис русско–византийских отношений (1378–1390 гг.) отчасти объясняется его сомнениями и метаниями.

События в Византии также сделали кризис неминуемым. В августе 1376 года Андроник IV, послушное орудие генуэзцев, сверг своего отца Иоанна V и низложил Филофея, который был заключен в монастырь, где через год умер. На его место Андроник самовластно поставил своего кандидата — Макария. [583] Патриархат утратил политическую независимость, которой был обязан сильной личности Филофея. Согласно Киприану, новый патриарх Макарий был назначен «по злой воле» Андроника IV; он был «безумным» и «лишенным разума» человеком, поставленным «вопреки церковной традиции и правилам». [584] Гнев Киприана вполне понятен: он был послан в Россию Филофеем и теперь остался без поддержки со стороны своей родной церкви. Действительно, вскоре он обнаружил, что Константинополь поощряет его противников в Москве.

Оказавшийся в дипломатической изоляции Киприан проявил незаурядную отвагу и целеустремленность. Вскоре после смерти Алексия (12 февраля 1378 года) он отправился в Москву в качестве преемника последнего на кафедре «митрополита всея Руси», в соответствии с условиями, которые были оговорены Филофеем в декабре 1375 года, при его возведении в митрополиты. Об этой поездке рассказывают два письма Киприана. В четверг 3 июня 1378 года он находился в Любуцке, недалеко от границы Московского княжества (приблизительно в 150 километрах к юго–западу от Москвы). Отсюда он послал своим московским друзьям — преп. Сергию Радонежскому и Феодору Симоновскому — письмо с извещением о своем приезде и скрытой просьбой о помощи: «Я еду в Москву к своему сыну, великому князю; я еду с миром и благословением, как когда–то Иосиф ехал к своим братьям от своего отца. Что бы ни говорили обо мне некоторые люди, я не воин, а епископ. Я несу благословение, по словам Господа, который сказал, посылая своих учеников на проповедь: «Принимающий вас Меня принимает» (Мф. 10, 40; Ио. 13: 20). Итак, где вы видите благо, там готовьтесь видеть меня. Я стремлюсь вперед, чтобы видеть вас и получить от вас духовное утешение». [585]

Двадцатью днями позже, на пути в Киев, Киприан опять писал тем же монахам, Сергию и Феодору, после очень короткого и весьма драматического пребывания в Москве. В этом чрезвычайно эмоциональном и субъективном послании содержится единственное описание происшедшего. [586] Из него следует, что митрополит не смог даже встретиться со своими московскими сторонниками и что его адресаты еще не знают о постигших его несчастьях. Киприан горько сетует на их молчание и просит написать ему о том, как они понимают случившееся. Суть его жалоб заключается в следующем.

Когда Киприан приближался к Москве, великий князь Дмитрий Иванович приказал перекрыть дороги, чтобы не пускать митрополита в столицу. Однако Киприан и его свита сумели окольными путями добраться до города. Они надеялись, что никто не осмелится посягнуть на святителя. Но в Москве митрополит был немедленно схвачен вооруженной стражей во главе с неким Никифором, почти нагого и голодного его бросили в холодную темницу, подвергая всяким издевательствам. Более того, московские власти его ограбили, отобрав у его свиты сорок отличных лошадей, одежду и другое имущество, а затем пешими выпроводили из города. Сам Киприан был выведен из города Никифором и его подручными, которые, чтобы унизить митрополита, нарядились в отнятую одежду и уселись на присвоенных ими лошадей. Все это оскорбляло не только Киприана, но и патриарха, императора и синод, потому что Киприан предъявил верительные грамоты, подписанные патриархом Филофеем, императором Иоанном V и синодом в декабре 1375 года. Покойного Филофея при этом обозвали «литовцем». Согласно посланию, московский князь упрекал Киприана за то, что он «сначала находился в Литве». «Что в этом дурного»? — риторически вопрошает Киприан, описывая свое пребывание в Киеве в течение «двух лет и четырнадцати дней», где за всякой литургией он первым всегда поминал князя Дмитрия Ивановича, пытался умерять политические страсти и сумел вернуть церкви запущенное при Алексии имущество.

Помимо личных жалоб, послание Киприана Сергию и Феодору содержит также протест против вступления в управление митрополией в Москве Ми–хаила–Митяя, [587] который до возведения в сан епископа облекся в мантию и присвоил себе знаки митрополичьего достоинства, утверждая, что Алексий назначил его своим преемником. [588] Согласно Киприану, Михаил занял место нареченного митрополита: 1) благодаря ложному истолкованию завещания Алексия, 2) прямому вмешательству князя в дела церкви, которая требует, чтобы епископы избирались епископским собором, а не гражданской властью, 3) подкупом и симонией. Последнее обвинение, особенно важное для понимания происходящего, подкреплено гневным восклицанием: «Тии на куны надеются и на фрязи» (т. е. «эти люди надеются на деньги и генуэзцев»). Действительно, сразу после смерти Алексия Москва и прогенуэзский режим в Византии пришли к соглашению, в котором, конечно, немалую роль сыграли денежные пожертвования русских и посредничество генуэзцев, роль которых еще более прояснится по ходу нашего рассказа. Это соглашение, изложенное в посланиях патриарха Макария, обуславливало, что Киприана не следует принимать в Москве и что Михаил–Митяй будет возведен в митрополиты «Великой Руси» (в отличие от митрополита «Киевского, Руси и Литвы»). [589] Вопреки планам патриарха Филофея, который рассчитывал в лице Киприана дать Руси единого митрополита, приемлемого для всех ее политических правителей, Москва, с помощью генуэзцев, добивалась теперь своей особой митрополии. Князь Дмитрий Иванович в 1378 году, как и Ольгерд в 1355, пренебрег единством митрополии во имя местных интересов. Тем временем Киприан, настойчиво именовавший себя митрополитом всея Руси [590] и единственным законным преемником Алексия как в Литве, так и в Москве, [591] торжественно отлучил тех, кто не подчинился его канонической власти, и объявил о своем намерении представить дело на рассмотрение патриарха и синода в Константинополе. [592] Но, увы, в Константинополе у власти стояло враждебное ему правительство Макария и Андроника IV.

Киприан отправился в Константинополь через Киев, Молдавию и Валахию (обычный путь по Волге и Дону, через Сарай и Кафу, был опасен из–за возможного нападения татар или генуэзцев). [593] На Дунае Киприан стал жертвой грабителей. Потом посетил свою родину, Болгарию, и был тепло встречен болгарским патриархом Евфимием и населением Тырново. [594] Посещение Болгарии, помимо встречи с Евфимием, тоже бывшим афонским монахом, а теперь высоким церковным иерархом, имело также дипломатическое значение: по–видимому, между Литвой и Болгарией в XIV веке существовали особые связи, что явствует из поставлення митрополита Феодорита в Тырново (1352 год) и назначения болгарина Григория Цамблака киевским митрополитом в 1415 году. Болгары традиционно поддерживали православие в литовских землях и понимали, что оно не сможет там развиваться, если киевский митрополит будет занят исключительно поддержкой московской политики. Поэтому с Киприаном у них было много общего.

В апреле–мае 1379 года Киприан прибыл в Константинополь. [595] Вновь проявляя редкое мужество, он предстал пред прогенуэзским правительством и враждебным ему патриархом, прямым попустительством которого его только что силой выдворили из Москвы. Оказалось, однако, что судьба ему благоприятствует (по крайней мере, временно): 1 июля 1379 года Иоанн V и его сын Мануил, при помощи венецианцев и с одобрения султана Мурада, вновь овладели городом. Андроник IV бежал в Галату Генуэзскую, захватив заложниками свою мать Елену и деда Иоанна–Иоасафа Кантакузина. [596]

Патриарх Макарий, ставленник Андроника, был немедленно низложен синодом. Киприан получил моральное удовлетворение от участия в заседании синода и подписания акта низложения. [597] В другом постановлении патриархата (6 октября 1379 года), изданном перед выборами нового патриарха, мы находим подпись Киприана, «митрополита всея Руси» ( Ό ταπεινός μπτροπολίτης πάσης 'Ρωσίας Κυπριανός) [598] это свидетельствует о том, что в Константинополе, как и в Москве, Киприан прямо заявлял о своем праве на всю русскую митрополию в качестве преемника Алексия и что патриархат, в 1379 году по крайней мере, его признавал.

Сам Киприан описывает византийские события 1379–1380 года драматически: «Я не мог уехать, — пишет он, — потому что царица городов была охвачена великой смутой и насилием, на море господствовали латиняне, а сушей завладели богопротивные турки». [599] Действительно, генуэзцы и венецианцы бились у Золотого Рога до мая 1387 года, причем каждую итальянскую партию поддерживал один из императоров, а высшим судьей был султан Мурад.

В этих обстоятельствах в Константинополь прибыло посольство из Москвы, с которым ехал кандидат на особую «митрополию Великой Руси», в соответствии с соглашением, заключенным с патриархом Макарием и Андроником IV. Новый патриарх, Нил Керамей, который занял долго пустовавший патриарший престол в мае или июне 1380 года, [600] должен был решать дела русской церкви в обстановке невероятной смуты.

2. Митяй, Пимен и Киприан

Колоритная личность Михаила–Митяя [601] появилась на исторической сцене в период между возведением Киприана в митрополиты (1375 г.) и смертью Алексия (1378 г.). Нет сомнений, что московская карьера Митяя была связана не только с чисто церковным вопросом о единстве русской митрополии, но и с политикой, так как политическая идеология Киприана не соответствовала яростному антилитовству московской боярской партии, которая не видела смысла в поддержании политических, культурных и церковных связей с южными и западными землями бывшего Киевского государства, отстаивая, тем самым, московский сепаратизм, основанный на знакомой нам традиции лояльности Орде. Именно для этой партии была абсолютно неприемлема личность Киприана, хотя его поддерживали такие влиятельные представители монашества, как преп. Сергий.

Мы видели, что в июне 1378 года Киприан, приехавший в Москву, обнаружил, что Михаил–Митяй правит в качестве нареченного митрополита. Эпизод с Митяем столь необычен и в то же время столь важен в русской истории, что он не только упоминается под соответствующим годом в летописях, но и послужил сюжетом для повести, которая также вошла в летописи по крайней мере в трех редакциях. [602]

Митяй — наместник митрополита Алексия в Москве — был уроженцем Коломны, белым священником. Источники описывают его как выдающуюся по своим физическим и интеллектуальным качествам личность. В течение нескольких лет он был духовником великого князя и старейших бояр, а также печатником (хранителем печати) великого князя, что являлось привилегией не только и не столько церковной, сколько государственной. Он был непопулярен в некоторых кругах, особенно монашеских, а монахи постоянно переписывались с Киприаном и патриархатом и разделяли взгляды патриарха Филофея. Не удивительно, что Повесть отмечает враждебность Митяя к «монахам и игуменам». [603] Мы уже видели, что престарелый митрополит Алексий в последние годы жизни симпатизировал, по–видимому, не только лично Киприану, но и преп. Сергию и другим монахам. Поэтому он воспротивился назначению Митяя себе в преемники. Однако в 1376 году митрополит постриг его и сразу же поставил архимандритом Спасского монастыря в Москве. Это был, конечно, первый шаг на пути к архиерейскому чину.

Когда 12 февраля 1378 года скончался святитель Алексий, Михаил–Митяй и выдвигавшая его московская партия пользовались полной поддержкой великого князя Дмитрия Ивановича. Сразу были приняты меры, чтобы обеспечить возведение Митяя в сан митрополита. По просьбе Москвы, прогенуэзский патриарх Макарий утвердил кандидатуру Митяя на особую кафедру «Великой России», в отличие от митрополии «Киева и Литвы», которую уже занимал Киприан. Обмен посланиями занял больше года. [604] Тем временем Митяй, не уверенный, возможно, в исходе переписки с Константинополем, пробовал получить посвящение в епископы от русских епископов. Здесь, быть может, была попытка последовать примеру Феогноста, который в 1353 году, за несколько месяцев до смерти, поставил Алексия в епископы Владимирские, чтобы придать его кандидатуре больший вес в глазах патриархата. Митяй, который не сумел добиться того же от Алексия, пытался найти канонические основания, которые позволили бы ему стать епископом без благословения митрополита. [605] К несчастью для него, византийские каноны не допускали посвящения епископа без утверждения митрополитом. Однако они допускали собору епископов избрать митрополита без одобрения патриарха. Практически, если бы Митяй был посвящен в соответствии с этим правилом, то церковь «Великой Руси» стала бы независимой не только от митрополии «всея Руси», но и от патриархата, как это произошло с болгарской и сербской церквами (их независимость была признана Константинополем задним числом), а в следующем веке — в западнорусской церкви (посвящение Григория Цамблака в 1415 году) и в Москве (посвящение Ионы в 1448 г.). Что Митяй думал о независимости «Великой Руси», видно из состава собора, о котором он мечтал: на нем должны были присутствовать пятеро из шести епископов «Великой России», [606] и ни одного — с запада и юго–запада, да к тому же они подчинялись Киприану. Речь шла о стремлении «великорусских» сепаратистов отделиться от первоначально единой митрополии Киевской и всея Руси.

План Митяя не осуществился. С одной стороны, от патриарха Макария из Константинополя вскоре пришел положительный ответ, утверждавший принцип существования особой «великорусской» митрополии, [607] так что желанной цели можно было достичь, не подрывая канонический авторитет патриархата. Но с другой стороны, Митяй столкнулся с твердой оппозицией русской монашеской «провизантийской» партии, выразителем взглядов которой среди епископов был Дионисий Суздальский. Дионисий — бывший игумен Печерского Нижегородского монастыря, поставленный на суздальскую кафедру митрополитом Алексием в 1374 году, когда Киприан добился своих первых больших дипломатических успехов, — был, согласно летописям, человеком образованным и святой жизни. [608] В 1378–1379 годах он отказался признать Митяя нареченным митрополитом и воспротивился его попытке создать независимую митрополию. Вызвав тем самым гнев великого князя, Дионисий искал поддержки у преп. Сергия. Последний разделял, конечно, неприязнь Дионисия к Митяю, но был, по–видимому, готов подчиниться любому решению Константинополя. Дионисий, стоявший на более крайних позициях, решил бороться с московским сепаратизмом в самом Константинополе: тайно от великого князя и своего поручителя преп. Сергия, он бежал из Москвы и по Волге отправился в Византию. [609] В это же время в Константинополь направлялся по Дону Михаил–Митяй, сопровождаемый внушительной свитой. В посольство входило большое число архимандритов, игуменов, священников, диаконов и монахов, протопоп московского клира, старейший боярин — посол великого князя — и восемь митрополичьих бояр. Посольство везло с собой казну митрополита и облачения, а также не заполненные княжеские хартии с печатью, которые обеспечивали неограниченный денежный кредит в счет великого князя.

Когда посольство в начале июля 1379 года отправилось в путь, [610] московские власти еще не знали о происшедших 1 июля в Константинополе переменах: возвращении Иоанна V и низложении патриарха Макария. В противном случае, весьма возможно, была бы сделана попытка реализовать план Митяя и учредить особую митрополию, не зависящую от патриархата, и за поставлением в Константинополь не ездили бы.

По пути в Византию посольство заехало в Золотую Орду и некоторое время пользовалось гостеприимством Мамая. [611] От номинального хана Туляка Михаил–Митяй получил ярлык с подтверждением привилегий русской церкви, названной «великорусской». [612] Величественные замыслы Митяя были, однако, разрушены непредвиденными обстоятельствами, которые достойны приключенческого романа.

Русское посольство, севшее на корабль в Кафе, уже было в виду Константинополя, когда нареченный митрополит неожиданно умер. Он был похоронен в Галате, что показывает политическую подоплеку московского проекта: Галата не только принадлежала генуэзцам; в 1379–1380 гг. там укрывался Андроник IV. Шла гражданская война, и москвичи были друзьями узурпатора, а не его отца Иоанна V, который занял Константинополь.

Повесть ярко описывает последующие события. «Оумръшу же Митяю бысть в них замятия и недоумение, смятоша бо ся, яко же пишетъ: возмятошася и въсколебашася, яко пиании, и вся мудрость их поглощена бысть». [613] Действительно, кандидат на митрополичий престол скончался, а в Константинополе патриарший престол пустует после низложения Макария. Венеция и Иоанн V угрожали власти генуэзцев. А в довершение бед, в городе находился и сам митрополит Киприан, полноправный член синода, называвшийся «митрополитом всея Руси». [614]

Можно себе представить, какие интриги и какое давление со всех сторон предшествовали разбору русских церковных дел новоизбранным патриархом Нилом и его синодом в июне 1380 года. Можно было бы ожидать, что патриарх вернется к политике Филофея — ведь Нил сам был монахом, одаренным проповедническим талантом, автором «энкомиона» в честь великого поборника византийского исихазма Григория Паламы. [615] Но Нил не обладал ни характером своего предшественника, ни свободой действий. Своим избранием он был целиком обязан императору Иоанну V и русские проблемы был вынужден решать с учетом сложившейся в Византии политической ситуации. Когда в июне 1380 года патриарх выносил свое решение, война между Венецией и Генуей, Иоанном V и Андроником IV все еще была в разгаре, причем ни одна из сторон не могла добиться решительной победы. В 1380 году уже предчувствовался компромисс, которым война закончилась в 1381 г., и Иоанн V не мог не считаться с политическим давлением Генуи и подношениями москвичей. Русское посольство широко использовало кредит, обеспеченный ему великим князем Дмитрием Ивановичем. Согласно Повести, русские от имени великого князя заняли 20 тысяч гривен серебра у генуэзцев и турок. «Русини же позаимоваша оною кабалою сребро в долг на имя князя великаго оу Фрязъ оу Бесерменъ въ росты, еже и до сего дни тотъ долгъ ростетъ, россулиша посулы и раздаваша и сюду и сюду, тем едва утолиша всехъ». [616]

В результате соборное деяние о поставлений, датированное июнем 1380 года, целиком отражало московское видение событий: митрополит Киприан назван «вторым Романом» и пособником Литвы. Поставление его в декабре 1375 года изображено как следствие обмана, жертвой которого пал сам патриарх Филофей. Наконец, деяние объявляет о решении синода принять предложения московских послов и посвятить в митрополиты одного из трех архимандритов, сопровождавших Михаила–Митяя в Константинополь, а именно Пимена.

Каким образом Митяя заменил Пимен? Русская «Повесть о Митяе» и греческое соборное деяние 1389 года утверждают, что патриарх Нил ничего не знал о смерти Митяя и считал Пимена подлинным кандидатом Дмитрия. [617] Эта версия совершенно неприемлема: имя и личность Митяя были известны в Константинополе благодаря предшествовавшей переписке Москвы с патриархом Макарием. Более того, невозможно себе представить, чтобы Киприан и Дионисий Суздальский, находившиеся в 1380 году в Константинополе, не раскрыли патриарху такой примитивный обман. [618] Понятно, что версия о подмене просто пытается обелить память патриарха Нила, императора Иоанна и Дмитрия Донского, возложив всю вину за разрушительные последствия посвящения Пимена на него самого и на русских послов, вся ошибка которых заключалась в том, что они точно следовали прежним инструкциям, данным им князем Дмитрием Ивановичем, в то время как в Москве назревали неслыханные перемены. [619]

Если смотреть глазами патриарха Нила, то в 1380 году поставление Пимена выглядело вполне понятным компромиссом, допущенным в результате разных давлений на патриарха и, по видимости, лучше всего обеспечивающим интересы патриархата в данных обстоятельствах. Несмотря на посулы и взятки, Нил не исполнил обещания Макария учредить отдельную митрополию «Великой России»; Пимен был посвящен как «митрополит Киева и Великой Руси». На синоде возник спор о том, «законно ли посвящать Пимена как митрополита Великой России и не ставить его также митрополитом Киевским, поскольку Киев изначально является столицей митрополии всея Руси». [620]

Вопрос был решен таким образом, что титул «Киевского» был дан Пимену, а Киприан получил титул митрополита «Литвы и Малой Руси». Более того, формально Нил провозглашал принцип единства митрополии и постановлял, что после смерти Киприана Пимен станет митрополитом «всея Руси». Впрочем, патриарх решил, что в будущем такие митрополиты будут посвящаться «по представлению Великой Руси». [621] Фактически, Нил пытался вернуться к системе, существовавшей в эпоху Феогноста и Алексия, даруя Москве новую и постоянную привилегию представлять своих кандидатов. В реальных политических условиях, существовавших в 1380 году на Руси и в Литве, такая система была обречена, но по крайней мере формального утверждения раздела митрополии, чего желали в Москве, не произошло.

Разумеется, Киприана такое решение удовлетворить не могло. Он пытался настаивать на постановлении Филофея, которое делало его после смерти Алексия единственным русским митрополитом. В синоде его поддержал влиятельный митрополит Никейский Феофан — выдающийся паламитский богослов и друг Кантакузина и Филофея. [622] Однако, поскольку Нил решил посвятить московского кандидата, он должен был объявить поставление Киприана при жизни Алексия неканоническим. В конце концов Феофан и Киприан внешне приняли мнение «большинства», но Киприан уехал в Киев до поставлення Пимена, явно разочарованный титулом, который дал ему Нил: «митрополит Литвы и Малой Руси». [623] Акт 1380 года ничего не говорил о его праве наследовать Пимену в случае смерти последнего, и Киприан, хорошо знавший русские обстоятельства, должен был примириться с мыслью, что митрополия на деле будет разделена между ним и Пименом, первым митрополитом «Великой Руси».

Но за этим последовали еще более неожиданные события, которые коренным образом изменили судьбу соперников и совершенно по–новому определили пути Восточной Европы.

3. Куликовская битва

Очень вероятно, что спешный отъезд Киприана из Константинополя был вызван не только досадой, но также тем, что он узнал о происходящих на Руси грандиозных событиях. [624] Мы видели, что 1374–1380–е годы были периодом активных дипломатических действий и военных столкновений между Ордой и Московским княжеством. Ни одна из сторон не доверяла другой. Опасаясь татарской мести и из страха лишиться важных экономических выгод, московская боярская партия и генуэзские дипломаты хотели бы вернуться к политике времен Ивана Калиты, при котором Москва играла роль татарского союзника на Руси. Поставление Митяя и его поездка в Орду были отражением именно этих политических устремлений. Однако сторонники сближения с Литвой и борьбы с Мамаем тоже не оставляли в покое князя Дмитрия Ивановича. От необходимости выбирать избавил его сам Мамай, которого случай с Митяем убедил в безуспешности дипломатии, почему он и решил привести Русь к повиновению военным путем. С востока ему грозил Тамерлан, который в 1370 году посадил на трон в Золотой Орде законного наследника, Тохтамыша (Мамай по рождению не принадлежал к династии). Московскому князю Дмитрию Ивановичу Мамай, распоряжавшийся лишь в западных пределах прежних татарских владений, доверял все меньше и меньше, так что медлить ему было нельзя. Поэтому он составил сильную и крайне опасную для Москвы коалицию, в которую вошли генуэзцы Кафы, князь Олег Рязанский, а самое главное — литовский князь Ягайло. Перед лицом надвигающейся угрозы Дмитрий Донской обратился к нравственному авторитету преп. Сергия и, открыто получив благословение на борьбу с врагом, начал поспешно собирать русских князей, среди которых оказались и два сына Ольгерда, братья Ягайло, — Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский. [625] Решающее сражение произошло 8 сентября 1380 года в верховьях Дона, менее чем в 300 километрах от Москвы. Летописи называют его Задонщиной или Куликовской битвой. Впервые со времени татарского нашествия русские одержали победу над татарами. Здесь было нечто от политического парадокса: героем национального освобождения стал московский князь, хотя Москва, еще в начале века, возвысилась в значительной степени потому, что была главным на Руси союзником и пособником татар. Если раньше Москва одного за другим устраняла своих соперников политическим путем, то теперь ей принадлежала военная победа небывалого символического значения. Сражение, однако, было выиграно не только благодаря военному превосходству Дмитрия Донского, но и потому, что литовскому князю Ягайло, союзнику Мамая, не удалось присоединиться к татарскому войску. В день сражения он находился на расстоянии дня пути до Куликовского поля.

В симпатиях генуэзцев сомневаться не приходится, на Куликовом поле они бились заодно с татарами. Но и Дмитрий привел с собой в качестве наблюдателей («видения ради») десяток сурожан (промышлявших в Суроже–Сугдее торговых людей). [626] В случае победы — он определенно не хотел порывать торговых отношений с Крымом, а в случае поражения их вмешательство могло быть русским полезно. Дмитрий, возможно, уже знал, что генуэзские власти Кафы ведут переговоры с ханом Тохтамышем, грозным соперником Мамая, и готовы установить торговые и дипломатические отношения с будущим правителем Орды. [627] Циничный политический реализм итальянских купцов завершил Куликовскую битву кровавой развязкой: разбитый русскими, Мамай весной 1381 года сразился на реке Калке с Тохтамы–шем, потерпел сокрушительное поражение, пытался спастись в Кафе у своих генуэзских союзников, но тут же был ими убит.

В византийских источниках никаких упоминаний об этих событиях нет. Очевидно, внимание правящего слоя в Константинополе в решающий период 1379–1381 гг. было целиком поглощено мелочными раздорами между членами палеологовской династии и тем, как Генуя, Венеция и турки эти раздоры эксплуатируют. Единственным деятелем, который, отстаивая религиозные и политические интересы Византии, хорошо при этом понимал подоплеку русских событий и их возможные последствия для будущего «византийского содружества», был митрополит Киприан.

Большинство историков скептически относится к рассказу о том, что Дмитрий Донской перед сражением получил благословение митрополита Киприана. Этот рассказ можно обнаружить в позднейших летописных сводах. [628] Некоторые исследователи подозревают даже, что Киприан сам внес в летописное повествование соответствующие поправки. [629] И, конечно, легенда рассказ о том, что Киприан дал Дмитрию Донскому перед Куликовской битвой совет. В 1380 году Киприана в Москве не было. Покинув Константинополь, митрополит «Литвы и Малой Руси» сразу направился в Литву. Можно, однако, быть твердо уверенным, что сразу по приезде он встретился с князем Ягайло. Отношения Киприана с литовской династией были давними, они начались еще во время его первой русской миссии в 1373–1374 году и продолжались, когда в 1376–1378 году он был митрополитом. Если предсмертное крещение великого князя Ольгерда под именем Александра (1377 г.) не легенда, а исторический факт, то без участия Киприана оно состояться не могло. Киприан, по всей очевидности, был близок с православными сыновьями Ольгерда. Ягайло — в православии Яков — продолжал дружбу с ним, уже став польским королем. [630] С другой стороны, письмо 1378 года преп. Сергию показывает, что Киприан оставался верен идее «главенства» Москвы, несмотря на враждебное отношение к нему князя Дмитрия Донского. [631] И, наконец, неприязнь к генуэзцам, унаследованная от патриарха Филофея, могла у Киприана только обостриться после недавнего пребывания в Византии. Поэтому можно не сомневаться, что если Ягайло спрашивал его совета относительно союза с Мамаем (покровителем Митяя!) и генуэзцами против Дмитрия Донского, к которому уже присоединилось два члена литовского княжеского рода, то ответ митрополита мог быть только отрицательным.

Разумеется, непоколебимой уверенности в том, что Ягайло спрашивал совета и что Киприан его дал, быть не может. Непоколебим, однако, факт, что Ягайло в последний момент к Мамаю не присоединился и что сразу после Куликовской битвы Дмитрий резко переменил отношение к Киприану. Этого бы не случилось, если бы Куликовская победа не убедила московского князя, что политика сближения с Литвой, за которую ратовал Киприан, вполне оправдана. Кроме того, за Киприана стояло монашество, а возглавлявший его преп. Сергий открыто благословил Дмитрия на борьбу с Мамаем. Итак, «тое же зимы [1380–1381 гг.] князь великий Дмитреи Иванович посла игумена Феодора Симоновского, отца своего духовного, в Киев по митрополита по Киприана, зовучи его на Москву к собе на митрополию, а отпустил его о велицем заговений», т. е. перед началом великого поста. В 1381 году, «в четверток шестой недели по Велице дни [после Пасхи], на праздник Вознесениа Господня, [632] прийде изо Царяграда на Русь пресвяшенныи Киприан на митрополию свою ис Киева на Москву. Князь же великий Дмитреи Иванович прия его с великою честию и весь град изыде на сретение ему. И бысть в тъи день оу князя у великаго пир велик на митрополита и радовахуся светло». [633] К тому же, согласно византийскому соборному акту, Дмитрий повинился перед Киприаном «за прошлые грехи», порицая «грамоты бывшего патриарха», [634] т. е. договоренность, вследствие которой прогенуэзский патриарх Макарий (1376–1379 гг.) утвердил поставление отдельного митрополита для «Великой Руси».

Тем временем незадачливый Пимен сидел в Константинополе, пока в мае 1381 года не был заключен мир между Иоанном V и его сыном Андроником IV. Осенью того же года он наконец вернулся в Россию. В Коломне его арестовали, лишили свиты и знаков митрополичьего достоинства, как это было с Киприаном в 1378 году, после чего заточили, так что он долго кочевал из темницы в темницу по разным городам, тщательно отмеченным летописью (Охна, Переяславль, Ростов, Кострома, Галич, Чухлома и Тверь). [635] Кое–кого из послов, устраивавших его посвящение в Константинополе, казнили. [636] Окончательно понять, почему в 1381 году Дмитрий Донской неожиданно стал благоволить к Киприану, можно только в том случае, если точно знать, какую именно услугу оказал в решающем 1380 году великому князю митрополит. В качестве наиболее правдоподобного предположения мы выдвинули прямое воздействие на Ягайло; это же объяснение помогает понять, почему в позднейшей летописной традиции имя Киприана, наряду с именем преп. Сергия, символически соотносится с Куликовской победой и избавлением Руси от татарского ига. В 1381 году новый митрополит установил в Москве почитание великого князя Александра Невского, Дмитриева пращура и православного победителя западных крестоносцев. [637] Таким образом еще раз утверждался престиж Москвы, причем в направлении, которое приходилось по душе литовцам, ведь для них угроза со стороны ливонских рыцарей оставалась по–прежнему актуальной. Так что создается впечатление, что, совершая эту канонизацию, Киприан прежде всего думал о единстве Руси.

Глава X. Литва поворачивается к Западу

Куликовская битва небывало возвысила Москву. Мало того, победа над татарами заставила признать ее силу; в Москве к тому же поселился митрополит, который мог посещать литовские земли и правил всей митрополией, включая западные и юго–западные епархии, чего не бывало со времен Феогноста. И своим положением митрополит Киприан был обязан не татарам, но тому, что с давних пор стал поборником антитатарской коалиции. Первым следствием совершившихся перемен стало соглашение, заключенное в 1381 году между Дмитрием Донским и рязанским князем Олегом, союзником Мамая, бежавшим в Литву. Олег, с благословения митрополита, отрекся от присяги Ягайло и признал себя «младшим братом» Дмитрия. [638]

Возвышение Москвы не могло, конечно, нравиться всем. Каковы бы ни были причины, удержавшие великого князя Литовского от участия в Куликовской битве, с главенством Москвы он пока примириться не мог. Отречение Олега было лишь одним из событий, которые не могли прийтись ему по вкусу. Крепли промосковские тенденции в самом Литовском княжестве, что в конце концов привело к обострению борьбы между членами правящей династии. Чем, в свою очередь, затрагивались не только интересы и будущее православной церкви в литовских землях, но и отношения Литвы с Москвой и Византией.

В октябре 1381 года Ягайло, которому великое княжение оставил его отец Ольгерд, был вынужден признать старшинство брата Ольгерда Кейстута, занявшего Вильну. Кейстут, ярый враг Тевтонского ордена, был тайным сторонником союза с Дмитрием Донским. Ягайло же вскоре получил от ордена существенную помощь (указание на его будущую прозападную ориентацию) и снесся с новым ханом Тохтамышем, правителем Золотой Орды, который в 1381 году выдал ему великокняжеский ярлык, что подразумевало по крайней мере номинальную зависимость Литвы от татар. [639] Вскоре (осенью 1382 года) Кейстут был разгромлен и по приказу племянника убит, а Ягайло вернул себе великокняжескую власть. Это событие означало, что желанный Киприаном союз между Москвой и Литвой против Тевтонского ордена на западе и татар на востоке не удается.

Перед лицом нового натиска татар Москва в военном и дипломатическом отношении оказывалась в изоляции.

В 1381 году Тохтамыш разбил Мамая и, при поддержке Тимура (Тамерлана), который подчинил себе всю азиатскую часть Монгольской империи, на время вернул татарам власть над Русью. Тщетно пытался Дмитрий Донской задобрить его дарами и посулами. В августе 1382 года татары опустошили Москву, оставленную и великим князем, и митрополитом Киприаном. Большинство русских княжеств, в том числе Тверское и Рязанское, подчинилось новому властелину. Казалось, что победа 1380 года была совершенно напрасной и что Русь находится в таком же подчинении у Орды, как в первой половине века.

Однако Монгольской империи теперь не хватало внутреннего единства и динамизма прошлого, а русские достаточно окрепли в политическом и военном отношении, чтобы помнить символическое значение Куликовской битвы; катастрофа 1382 года лишь замедлила, но не прекратила процесс освобождения.

1. Дальнейшие неурядицы в митрополии

За свою долгую жизнь, Киприан, изощренный дипломат, преданный идее единой митрополии, дважды решался на действия, сомнительные с канонической точки зрения. Первым было его поставление в «митрополиты Киева, Руси и Литвы» при жизни Алексия. Хотя оно санкционировалось авторитетом почтенного патриарха Филофея, как проявление «крайней икономии», и Алексий с ним практически согласился, весной 1380 года враги Киприана попрекали его этим поставлением в константинопольском синоде. Второе и формально даже более сомнительное действие Киприан предпринял без всякой поддержки патриархата, по одному только приглашению великого князя Дмитрия: в мае 1381 года он занял кафедру Московской митрополии. Каким бы скандальным и ошибочным ни было с его точки зрения поставление Пимена в «митрополиты Киевские и Великой Руси» — оно было совершившимся фактом. Он сам в Константинополе согласился с этим назначением, приняв титул митрополита «Литвы и Малой Руси». А в 1381 году, когда политические обстоятельства неожиданно изменились, он занял место Пимена, которого Дмитрий заточил в тюрьму. Официальная версия, выдвинутая великим князем, заключалась в том, что Пимен не был его кандидатом. [640] Но после опустошения Москвы Тохтамышем обстоятельства вновь изменились. Объединение русских княжеств против татар не удалось. У Дмитрия, вернувшегося в разгромленную столицу, кроме нового договора с Ордой, не было иного выбора, а может быть и иных стремлений. В обмен на лояльность, Тохтамыш в конце 1382 года признал его великим князем Владимирским, хотя в Орде хорошо приняли и его старого врага Михаила Тверского: так была возобновлена старая татарская тактика разделения русских князей с целью господства над ними. [641] Со своей стороны, генуэзцы поспешили заключить новый альянс с Тохтамышем, чтобы обезопасить свои крымские поселения и торговые интересы в Сарае: в генуэзских архивах можно найти тексты договоров, заключенных между властями Кафы и представителями Орды в 1380, 1381 и 1387 годах. [642] В Константинополе друг и подопечный генуэзцев Андроник IV в 1381 году был признан соправителем и наследником Иоанна V, [643] так что для патриарха Нила и его синода давление властей — в сторону недопущения на Руси никаких попыток не подчиняться хану — стало неизбежно.

Если принять во внимание все указанные обстоятельства, то следующий этап карьеры митр. Киприана становится легко объяснимым. Дмитрию не нужен митрополит, который не годится в качестве признаваемого ханом полномочного представителя Византии, каковыми были Кирилл, Максим и Феогност. В самом деле, канонически положение Киприана было шатким, а политически он был персоной non grata для Тохтамыша, генуэзцев и константинопольских властей. [644] Когда Тохтамыш приближался к Москве, Дмитрий, видимо, сильно перепугался. «Слышав, что сам царь [т. е. хан] идет на него с всею силою своею, не ста на бои, ни противу его поднял рукы, противу царя Тохтамышя, но поехал в свои град на Кострому». [645] Киприан пробыл в Москве несколько дольше, но в конце концов тоже оставил город. Будучи единственным в XIV веке митрополитом, который никогда не посещал Золотой Орды, Киприан не стремился повстречаться с Тохтамышем и не видел для себя будущего в Москве, подвластной татарам. Поэтому он бежал в Тверь. Осенью 1382 года Киприан ненадолго вернулся в Москву и был свидетелем приезда ханского посла Карача, который привез Дмитрию ханскую «милость», а фактически принял капитуляцию князя. После этого Киприан немедленно уехал в Киев. Через несколько дней московский великий князь «послал по Пимина по митрополита, и приведе его из заточениа к собе на Москву и приа его с честью и любовию на митрополию». [646] Впервые в Москве стал править особый митрополит «Великой Руси».

Первый год правления Пимена прошел, очевидно, относительно удачно. Пимен вполне подходил Тохтамышу и зимой 1382–1383 года посвятил для Сарая нового епископа Савву. [647] Годом позже получил от него епископское поставление св. Стефан Пермский. [648] Стефан был близким другом преп. Сергия, который всегда поддерживал Киприана, но, по–видимому, правление Пимена принял без особых возражений; во всяком случае, с княжеским двором отношения его оставались прежними. [649] Но почитаемый епископ Суздальский Дионисий и племянник самого преп. Сергия Симоновский игумен Феодор повели против Пимена яростную борьбу, которая закончилась его низложением. Эта кампания, впрочем, велась не в пользу Киприана — возможно потому, что им была известна неприемлемость Киприана для Дмитрия, да и канонически Пимен с 1380 года имел на Москву больше прав, чем Киприан. Дионисий и Феодор преследовали свои собственные цели, причем Дионисий опирался на политический сепаратизм нижегородских князей. Вмешательство Дионисия и Феодора и их поездка в Константинополь так все усложнили, что совершенно отчетливо выделить все действовавшие в этой обстановке факторы, среди которых несомненно были и политическое давление, и личные антипатии, и коррупция, а также каноническое право, по сохранившимся источникам невозможно. Кризис затянулся из–за расстояния, отделявшего Москву от Византии, где решался вопрос об административном статусе русской церкви и по очереди перебывали все заинтересованные лица.

В 1379 году Дионисий Суздальский, решительный противник Митяя, уже ездил в Константинополь, чтобы воспрепятствовать назначению последнего. Вернулся он только в январе 1382 года. Можно быть уверенным, что Дионисий, подобно Киприану и Феофану Никейскому, признал решение большинства синода патриарха Нила о поставлении Пимена. И патриархат оказал Дионисию значительные почести: суздальская епархия была возведена в ранг архиепископии, в ее юрисдикцию включили Нижний Новгород и Городок, а самому Дионисию было дано право ношения поли–ставриона, [650] которое ранее имел лишь новгородский архиепископ Василий. [651] Дионисий стал полунезависимым архиереем, следующим по рангу после митрополита и новгородского архиепископа; это повышало престиж нижегородских князей. [652] Такая честь оказывалась ему также в признание его ученых заслуг как проводника византийской религии и культуры на Руси. [653] В 1381 году Дионисий отправил из Константинополя на Русь с монахом Малахией Философом две точные копии знаменитой Одигитрии, которые и водворили в кафедральных соборах Суздаля и Нижнего Новгорода. [654] В 1382 году он привез с собой «страсти спасовы и мощи многих святых». [655] В качестве особого патриаршего посла он побывал в Новгороде и Пскове со специальным посланием патриарха Нила, обличающим ересь стригольников. [656] По приезде в Москву, Дионисий написал великому князю Дмитрию, сообщая о своем повышении и умоляя простить его за оппозицию князю (и Митяю) в 1379 году. [657] Из чего следует, что в это время, вольно или невольно, Дионисий с правлением Пимена примирился.

Однако в июне 1383 года архиепископ Дионисий, вместе с Симоновским игуменом Феодором, духовником великого князя, вновь отправился в Константинополь. Летописи несколько туманно дают понять, что они были посланы туда Дмитрием «о управленьи митропольи Русския». [658] Более точен греческий соборный акт 1389 года: он указывает, что Дионисий и Феодор привезли из Москвы готовое осуждение Пимена, в том числе грамоты, подписанные Дмитрием и другими русскими князьями, в которых Пимен обвинялся в получении митрополии обманным путем. Источники прямо не говорят, почему великий князь Дмитрий Иванович подверг Пимена опале и отправил в Константинополь Дионисия. Можно, однако, предположить, что он хотел под эгидой Москвы воссоздать единую митрополию в том виде, как она существовала в эпоху Петра, Феогноста и Алексия. Но кто же мог ее возглавить? Так как Пимен был неприемлем для Литвы, а Киприан — для Дмитрия, то реальным мог показаться третий вариант, а именно поставление во главе митрополии Дионисия, которого хорошо знали в Константинополе и почитали в России. Для этого, однако, требовалось формальное низложение и Пимена, и Киприана. Мы видели, что обвинение Пимена в прямом обмане было, пожалуй, несправедливо, и хотя акт 1389 года его подтверждает (поскольку разделяет точку зрения Киприана), в этом же акте вина неуклюже возлагается на «низложенного патриарха» (о χρημάτισα? πατριάρχη?) Макария, русских послов и архиепископа Дионисия. «Все это были только слова и прикрасы в речах Дионисия, но втайне он делал другое, лицемерно прельщая всех лживыми словами: под видом исправления недугуюшей и бедствующей русской церкви, коварно забирает в свои руки всю власть». [659]

Соборный акт 1389 года фактически отражает крайнюю запутанность в делах русской церкви, реальная ответственность за которую лежит на великом князе, честолюбивых русских иерархах и греческом патриархате, после смешения Филофея безнадежно ослабленном внутренними политическими распрями, давлением извне и растущей коррупцией. Он показывает также мучительный раскол русского монашества: и Киприан, и Дионисий с Феодором были друзьями или учениками преп. Сергия и поначалу одинаково разделяли идеологию православного единства и византийской имперской традиции. К 1383 году все они оспаривали друг у друга власть и почести, как византийские исихасты времен патриархов Филофея и Каллиста.

Составитель соборного акта 1389 года сознавал, как кажется, собственное лицемерие, не называя настоящих виновников русской церковной смуты.

Соборный акт излагает решение, принятое Нилом и одобренное императором: два греческих посла — митрополиты Матвей Адрианопольский и Никандр Ганский, [660] в сопровождении большой свиты имперских и патриарших чиновников, должны отправиться на Русь, проверить обвинения, выдвигаемые против Пимена, и, если понадобится, низложить его и поставить митрополитом Дионисия, — вслед за изложением следует признание, что решение «разъярило» русских, так что они «излили на всех нас поток многих ругательств, с прибавлением насмешек, обвинений и ропота», — и апологетически добавляется: русские все это «заслужили сами, сплетая ложь, составляя ковы, услаждаясь лукавством и совершая бесчисленные злые деяния через отправленных ими послов, — все это они складывают на нас!» Разумеется, скандальные события 1380–1384 гг. нанесли большой ущерб доверию и единству, которые были условием выживания «византийского содружества». Впрочем, отъездом полномочных византийских представителей дело далеко не кончилось. Патриарх Нил, в предвидение низложения Пимена, вверил управление митрополией Дионисию, [661] и тот, по пути в Москву, прибыл в Киев. Конечной цели своего путешествия он так и не достиг: киевский князь Владимир Ольгердович, недовольный, очевидно, новшествами в управлении митрополией, схватил его и посадил в заключение. Дионисий умер в киевском заточении 15 октября 1385 года и был похоронен в Печерском монастыре. В конце концов его стали почитать как святого. [662] Тем временем византийское посольство достигло Москвы, нашло обвинения против Пимена справедливыми и лишило его сана. Но неудачливый иерарх решил продолжать борьбу. 9 мая 1385 года, переодевшись в светское платье, он через Сарай бросился в Константинополь искать справедливости. У него, очевидно, были сильные друзья, — скорее всего татары и генуэзцы, — так как патриарх Нил благосклонно выслушал его протест против небывалой процедуры суда (без права зашиты!) и позволил ему служить в сане епископа. [663] Тем временем вернулись и посланные в Россию греческие митрополиты. Их сопровождал Киприан, которого патриарх вызвал особой грамотой для окончательного суждения по вопросу, скорее всего, его самовольного переезда в Москву в 1381 году. [664]

Можно догадываться, какое давление оказывалось на патриархат и какие вставали перед ним трудности. Споры и интриги тянулись годами. Пимен и Киприан искали поддержки как при императорском, так и при патриаршем дворе до самого 1389 года. Но особенно удивительна роль игумена Феодора. В 1384 году он вернулся из Константинополя в Москву «великим архимандритом», причем Симоновский монастырь становился» ставропигиальным» (т. е. подчиняющимся прямо патриарху). [665] В 1387 году он опять поехал в Византию с новыми обвинениями против Пимена. [666] В этот период он пользовался дружбой и доверием Киприана. [667] Однако, поскольку «суд [над Пименом], вследствие некоторых обстоятельств того времени, замедлился до собрания, по распоряжению патриарха, канонического собора», [668] Феодор внезапно сделался единомышленником Пимена. Можно предполагать, что перемена, произошедшая в Феодоре, племяннике и любимом ученике преп. Сергия, была вызвана невозможностью добиться от патриарха Нила и его синода никакого твердого решения, но в отсутствие такового Пимен продолжал быть законным митрополитом «Киевским и Великой Руси». Все в Москве, в том числе и духовный отец Феодора преп. Сергий, так и считали его митрополитом, Дионисий же, другой претендент, был мертв, а Киприан оставался для Москвы персоной non grata. Можно сделать вывод, что Феодор — независимо от возможных личных соображений или притязаний — заботился о нормальном течении церковных дел в России, церковь нуждалась в митрополите и страдала от бессмысленных константинопольских отсрочек. Поэтому он мог думать, что дальнейшая борьба с Пименом вредна и погубна.

Соборный акт 1389 года, отражающий господствовавшую тогда официальную точку зрения, возникшее между Феодором и Пименом взаимное согласие истолковывает в очень отрицательном для них смысле. «Пимен и Феодор сделались единомышленниками, вступили в заговор между собой, дали друг другу клятвы и сделали некоторые взаимные обязательства, и, вступив в неподобные связи, бежали из Константинополя и тайно направились на восток», т. е. на завоеванную турками территорию. Так как они не послушались прямого императорского приказа и не явились на патриарший собор после требуемого каноном троекратного приглашения патриарха, то их заочно низложили и отлучили, для чего неожиданно набрался в синоде канонический кворум. Более того, Пимен — возможно, при участии греческих епископов подвластной туркам Малой Азии — поставил Феодора в архиепископы Ростовские. Оба отказались признавать санкции, наложенные синодом. И поскольку вскоре (1 февраля 1388 года) патриарх Нил умер [669] и патриарший престол пустовал почти год, они в июне 1388 года вернулись в Москву. [670] Пимен был вновь признан митрополитом и возглавил поставление нескольких епископов: Феогноста Рязанского (15 августа), Иоанна Новгородского (17 января 1389 г.) и Павла Коломенского (22 мая). [671] Позволительно предполагать, что он получил определенную поддержку со стороны традиционных сторонников митрополии «Великой Руси»: татар, генуэзцев и турок. Что касается Феодора, то законность его посвящения никогда не подвергалась сомнению. Имя его стоит первым среди имен русских епископов, присутствовавших при торжественном возвращении митр. Киприана в Москву весной 1390 года. [672] И на своей архиепископской кафедре он оставался до самой смерти, последовавшей 28 ноября 1394 года. [673]

Пимен не был так счастлив. Его беспокоили отношения с патриархатом. В январе 1388 года в Константинополе интронизировали нового патриарха, Антония. Пимен узнал, что он подтвердил решение Нила о его низложении, и 13 апреля того же года отправился в третье и последнее путешествие в Константинополь. [674] Эта поездка подробно описана Игнатием Смоленским, одним из клириков епископа Михаила Смоленского, который сопровождал митрополита, [675] и в недавно изданном послании патриарха Антония. Многочисленность непоследовательных и противоречивых решений, принятых во время патриаршества Нила, могла дать Пимену надежду на то, что и решение Антония тоже не является окончательным. По дороге Пимен остановился в Рязани, где по предварительной, очевидно, договоренности собрались русские епископы, в том числе епископ Рязанский, [676] Савва Сарайский, Феодор Ростовский, Евфросин Суздальский, Исаакий Черниговский и Даниил Звенигородский. Их отношение к Пимену не совсем ясно, но в конце концов не только Пимен, но и Феодор, Евфросин и Исаакий отправились в Константинополь, явно надеясь раз и навсегда решить вопрос о митрополии. [677]

Когда Пимен и его спутники спускались по Дону, их задержали в Тане (Азов) генуэзцы («фрязе»), потребовавшие от митрополита уплаты долгов. Этими деньгами, вероятно, оплачивалось еще его посвящение в 1380 году, а может быть и по каким–то другим поводам московская «великорусская партия» одалживалась у генуэзцев. [678] Генуэзцы забрали у Пимена много денег («довольну мзду приемше») и отпустили его. Именно во время пребывания в Азове кончился временный союз Пимена с Феодором Ростовским: последний был схвачен и брошен в генуэзскую тюрьму, а его имущество конфисковано. [679] Не желая более поддерживать Пимена, Феодор сумел независимо от него достичь Константинополя и присоединился к партии Киприана.

Пимен переплыл Черное море и остановился в Синопе; в конце мая 1389 года он наконец добрался до окрестностей Константинополя. От посланных в город Пимен узнал, что патриарх Антоний решительно отказывается отменять акт о низложении, принятый в конце 1387 года Нилом и подтвержденный в феврале 1389 г. [680] Пимен, несмотря на безнадежное, казалось бы, положение, не отчаивался: он остался в подвластной туркам Астрабике, а затем перебрался в Халкидон. Турки и генуэзцы относились к нему благосклонно. Он, должно быть, надеялся на коренные политические перемены в Константинополе: так как в июне 1389 года сербы были разгромлены на Косовом поле, то реальным становился и скорый захват самого Константинополя. Кроме того, Пимен мог знать, что турки и генуэзцы готовятся вновь свергнуть престарелого императора Иоанна V и посадить на трон его внука Иоанна VII, сына Андроника IV. Это действительно произошло в апреле 1390 года, за чем последовало непродолжительное патриаршество низложенного ранее Макария, который в 1376–1379 годах поддерживал идею создания отдельной митрополии «Великой Руси». [681] Все эти события подробно описаны монахом Игнатием, который пробыл в Византии до весны 1390 года.

Однако Пимен этой весны уже не увидел. Он через посредство епископа Михаила Смоленского тщетно искал справедливости у патриарха Антония, трижды, как требует канон в случаях низложения, вызывался в синод, причем обвинителями выступали Киприан и Феодор. Пимен отказался явиться на суд и опять был низложен заочно. [682] В сентябре 1389 года Пимен умер в Халкидоне, находясь, очевидно, в состоянии психологической депрессии. Его похоронили в Галате, оплоте генуэзцев, где в 1380 году погребли также и Михаила–Митяя. [683] Проживи он чуть дольше, патриарх Макарий, вполне возможно, восстановил бы его на митрополичьем престоле. Чем же, пока совершались эти бурные события, занимался митрополит Киприан?

Мы помним, что его вызвали в Константинополь и он прибыл туда вместе с двумя греческими митрополитами (Матвеем Адрианопольским и Никандром Ганским) осенью 1385 года. Патриарх Нил намеревался судить и его, возможно, за то, что в 1381 году Киприан занял митрополичью кафедру в Москве. Но Нил и его синод бесконечно оттягивали решение, может быть, из–за того, что и у Пимена, и у Киприана имелись сильные покровители. На стороне Пимена были Дмитрий Донской, Золотая Орда, генуэзцы и турки. Киприан, по–видимому, пользовался расположением императора Иоанна V, вернувшегося на склоне лет к взглядам, которые ранее проповедовал его тесть Иоанн Кантакузин и патриарх Филофей. Его сын Андроник IV и внук Иоанн VII в борьбе с ним прибегали к поддержке генуэзцев, которых в прошлом сам он использовал против Кантакузина. Поэтому неизбежно было старому императору искать поддержки у венецианцев и утешения в прочных установлениях православной церкви. Его путешествие в Рим в 1369–1370 гг. и обращение в латинскую веру теперь были замечательным образом совершенно забыты. Покровительство императора, оказываемое Киприану, объясняет, возможно, не только долгую пассивность патриарха Нила и его синода в 1385–1388 гг., но и то, что Киприан присутствовал на патриарших синодах в качестве «митрополита Русского». [684] Киприан жил в Студийском монастыре, где имелась богатейшая библиотека греческих и славянских рукописей, которая могла удовлетворить потребность в умственной деятельности. Если Киприан назывался митрополитом «Русским», то значит после смерти Алексия он считал себя — в силу решения патриарха Филофея — законным его преемником. Это показывает и автограф Киприана на «Лествипе» преп. Иоанна Лествичника, славянский перевод которой он собственноручно переписал: «В лето 6895 (1387), 24 апреля, настоящую книгу закончил в Студийском монастыре Киприан, смиренный митрополит Киевский и всея Руси». [685] После того, как 29 мая 1387 года Киприан кончил свою работу, император Иоанн V официально предложил синоду отложить каноническое разбирательство его дела на год, чтобы митрополит мог выполнить для императора одно дипломатическое поручение. Синод единодушно принял предложение, с условием, что Киприан воздержится от вмешательства в церковные дела «Великой Руси». [686] Это решение ясно показывает, что Киприан, даже находясь под судом, сохранял прекрасные отношения со двором Иоанна V и все еще претендовал на управление всей Русью, хотя эту претензию и нельзя было удовлетворить, потому что великий князь Дмитрий Иванович поддерживал Пимена. Что до дипломатической миссии, порученной Киприану, то можно предположить, что она была связана с династическим союзом Польши и Литвы, который был заключен в 1386 году и определял будущее положение православной церкви в западных областях Руси. [687]

Киприан вернулся в Византию, когда патриарх Нил уже умер (1 февраля 1388 года). [688] В январе 1389 года на долго пустовавший престол был возведен Антоний — человек, преданный старой идеологии имперского единства, друг Иоанна V. [689] Один из первых актов патриарха Антония (февраль 1389 года) подтверждал права Киприана на митрополию «Киевскую и всея Руси» (т. е. снимал с него все обвинения) и низлагал Пимена. Все предыдущие постановления патриархата, которые шли вразрез с линией Киприана, были либо признаны незаконными (как принятые при низложенном χρηματίσαντο? — патриархе Макарии), либо отменены, потому что русские послы в 1379–1380 гг., при поставлении Пимена, как предполагалось, ввели патриарха Нила в заблуждение. [690] Императору Иоанну V воздавались соответствующие почести за неожиданно обнаруженную им преданность идее единства русской митрополии и поддержку, оказанную Киприану. («Этим прежде всего озабочен высочайший и святой мой самодержец, оберегатель и защитник права и пользы»).

Впрочем, в феврале 1389 года на пути Киприана все еще стояли существенные препятствия: противодействие Дмитрия Донского и пребывание в Москве Пимена. Вскоре эти препятствия исчезли: 19 мая 1389 года умер Дмитрий, а в сентябре того же года — Пимен. [691] Русские епископы и духовенство, сопровождавшие Пимена в Константинополь, перешли на сторону Киприана. Вопрос о законности епископских посвящений, произведенных Пименом после отлучения патриархом Нилом, не поднимался — даже в случае с Феодором Ростовским. Другой ставленник Пимена — Евфросин Суздальский — получил подтверждение привилегий, дарованных его несчастливому предшественнику и духовному наставнику Дионисию: ему был пожалован титул архиепископа, а в состав епархии включены Нижний Новгород и Городец. [692]

1 октября 1389 года Киприан, наконец, выехал в Россию, предварительно щедро одарив византийских чиновников. [693] Восточным путем, через подвластные татарам земли, он не поехал, а выбрал путь через Белгород (Аккерман) и Киев. В 1390 году, в третье воскресенье Великого поста (6 марта), он прибыл в Москву. Летопись следующим образом описывает это событие: «В лето 6898 (1390) прииде Киприан митрополит из Царяграда на Русь, а с ним вкупе приидоста два митрополита Гречина», Матвей Адрианопольский и Никандр Ганский, [694] а с ними Феодор, архиепископ Ростовский, Евфросин епископ Суздальский, Михаил епископ Смоленский, Исаакий, епископ Черниговский, Иеремия Грек, епископ Рязанский. «Киприан на Москву прииде из Киева на свою митрополию в великое говение на средокрестнои недели», т. е. в Крестопоклонное воскресенье великого поста. «Князь же великий Василеи Дмитриевич срете его с своею материю с княгинею с великою, и с братиею, и з бояры, и со всеми христианы»… [695]

Не приходится, кажется, сомневаться в том, что в 1390 году Киприан смог обеспечить себе практически единодушное признание, в том числе со стороны бывших друзей Пимена. На примере Феодора Ростовского мы видели, что принципы канонической икономии позволили признать все поставления, совершенные Пименом в момент формального отлучения. Впечатляющая ученость Киприана, его интеллектуальные и дипломатические дарования, близость к монашеству и великому Сергию Радонежскому — все это выгодно отличало его от Михаила–Митяя и Пимена, которых великий князь Дмитрий Иванович пытался поставить во главе отдельной «митрополии Великой Руси». При Киприане произошло воссоединение митрополии Киевской и всея Руси, и вскоре в нее вновь вошли отдаленные галицкие епархии. Будучи личностью сильной, Киприан (по крайней мере, в течение некоторого времени) продолжал служить идее «византийского содружества». Однако радикальные религиозно–политические сдвиги, которые в 1386 году произошли в литовских землях, существенно изменили условия управления митрополией «всея Руси» и создали почву для напряженности в будущем.

2. Кревская уния

За время правления Гедимина и Ольгерда великое княжество Литовское превратилось в обширную державу с этнически смешанным населением, большая часть которого считала себя «Русью». Язычество великого князя Литовского быстро превращалось в анахронизм. Впоследствии русские летописи назовут всех сыновей Ольгерда православными и будут утверждать, что сам Ольгерд перед смертью крестился и принял постриг. [696] Однако намерение Ольгерда стать объединителем Руси столкнулось с планами Москвы, которая пользовалась авторитетной поддержкой Византии и православной церкви. С запада Литва постоянно испытывала угрозу Тевтонского ордена и соперничала с Польшей за обладание «Малой Русью», вернее, Волынью, поскольку значительная часть Галича уже входила в состав Польши. Кроме того, власть Ягайло оспаривал его дядя Кейстут. Когда Кейстут по приказу Ягайло был убит (1382 г.), его сын Витовт (Витольд) не оставил отцовских притязаний. Выше мы видели, что некоторые советники Ягайло, в их числе митрополит Киприан, склоняли его к союзу с Москвой. Одним из самых смелых замыслов промосковской партии в Литве было намерение устроить брак Ягайло и дочери Дмитрия Донского. [697] Этот план, способный изменить ход истории, так и не осуществился. После разорения Москвы Тохта–мышем (1382 г.) великий князь Дмитрий Иванович вновь вступил в договор с Ордой, а Киприан утратил власть над «всею Русью». В любом случае, личные амбиции Ягайло и его антимосковские настроения трудно было совместить с притязаниями Дмитрия и антилитовскими настроениями в Москве. Поэтому вполне понятно, что Ягайло ухватился за неожиданно открывшуюся перед ним возможность стать польским королем: в качестве такового, он получал бесспорное преимущество над другими князьями из дома Гедимина и становился правителем обширного государства, объединяющего Польшу и Литву; совершив необходимый для этого переход в латинство, как в свое время его дед Гедимин, он мог надеяться, что папа защитит его от тевтонских рыцарей.

Тайные переговоры с поляками начались еще в 1383 году и 14 августа 1385 года увенчались подписанием в Крево, близ Вильно, документа, по которому Ягайло обязывался жениться на одиннадцатилетней дочери Людовика Венгерского Ядвиге (которая 15 октября 1384 года была коронована на польский престол; ее отец умер 11 сентября 1382 года) и стать королем. Ягайло обещал также, что он сам, его братья, родственники и вся знать примут католичество. Ягайло давал слово «навеки воссоединить свои собственные земли — Литву и Русь — с короной царства Польского». [698]

В феврале 1386 года в Кракове состоялся ряд торжественных церемоний: 15 февраля Яков–Ягайло, будучи православным христианином, был перекрещен и получил имя Ладислас (Владислав); 18–го он женился на королеве Ядвиге; 4 марта он был коронован. [699] Новый режим формально не устранял феодальной раздробленности, характерной для Литвы: русские и литовские князья, которые считались вассалами литовского князя, теперь присягнули ему как польскому королю. [700] Из братьев и кузенов Ягайло были перекрещены только Витовт, Скиргайло и Свидригайло, а остальные Гедиминовичи остались православными. [701] Скиргайло стал королевским наместником в Литве.

Здесь нет возможности подробно анализировать сложившуюся в результате новую политическую ситуацию; укажем только на очевидные последствия Кревской унии для сохранности византийской культурной традиции и православной церкви, которая как раз и была основным проводником этой традиции в Восточной Европе: господствующая католическая монархия вскоре начала оказывать на русскую и литовскую знать культурное, политическое и экономическое давление с целью заставить ее принять польские обычаи и нравы. Привилегиями наделялась только католическая знать. Более того, как мы видели, практика, усвоенная в XIV веке воинствующим латинством в Центральной и Восточной Европе — особенно венгерским и польским королями, — состояла в отождествлении схизматиков с язычниками и перекрещивании перешедших из православия, так что православное население Литвы немногого могло ждать в отношении сохранения своей религиозной и культурной самобытности. [702] Все историки признают религиозное рвение новообращенного короля Ягайло, даже те, кто считает Кревскую унию шагом культурно–прогрессивным: «Ягайло, — пишет О. Галецкий, — осуществил обещанное им обращение своего [литовского] народа… В Вильно… он основал католический собор, в 1387 году щедро наделил разными привилегиями епископа, создал несколько приходов и запретил на будущее смешанные браки между литовцами, о которых предполагалось, что все они должны стать католиками, и православными русскими, которым разрешалось исповедовать свою веру». [703] Когда в 1385–1386 годах готовилась Кревская уния, митрополит Киприан находился в литовских землях, но, по всей видимости, не имел возможности изменить ход событий. Можно, однако, быть почти уверенным, что в 1387 году Киприан отправился на запад, чтобы нейтрализовать эффект, произведенный браком Ягайло и его изменой православию. Киприан вел переговоры с Витовтом и готовил союз между ним и великим княжеством Московским. Посетив в 1387 году Киев, он встретился со старшим сыном и наследником Дмитрия Ивановича Василием Дмитриевичем, которого в 1382 году послали в Орду заложником, но в 1385 году он либо бежал, либо его освободили. Длительное пребывание Василия на территориях Литвы (1385–1387 гг.) было, конечно, подготовкой к будущему союзу с Витовтом, который устраивал Киприан. В любом случае, в 1387 году Василий, при посредстве «старейшего боярина», был вызван отцом назад и в январе 1388 года прибыл в Москву в сопровождении литовских чиновников. [704] Эти факты говорят о том, что велись переговоры, которые 9 января 1391 года, уже после возвращения Киприана в Москву, завершились браком между Василием, который сменил отца на престоле великого княжения Владимирского, и дочерью Витовта Софьей. [705]

Витовт, ставший впоследствии великим князем Литовским, до самой смерти (1430 г.) добивался независимости Литвы, вынашивая также широкие экспансионистские замыслы. [706] Изначальное соперничество с Ягайло заставило его прибегнуть к помощи Тевтонского ордена. Там он был крещен в католичество, но впоследствии принял православие с именем Александра. В 1386 году его вместе с Ягайло опять перекрестили в католичество. В 1392 году польский король был вынужден признать его автономию в качестве хозяина Литвы. Витовт, в тесном союзе со своим зятем Василием Московским, мечтал освободить Русь от татарского ига и осуществить замыслы Ольгерда — объединение Руси под литовской эгидой. Приютив у себя изгнанного из Орды Тохтамыша, он выступил против Тимура, но в 1399 году был разбит на реке Ворскле. Эта катастрофа заставила его удовольствоваться независимым положением в рамках польско–литовского сообщества, главой которого считался король Ягайло. Витовт и Ягайло совместно нанесли сокрушительное поражение Тевтонскому ордену в битве при Танненберге (или Грюнвальде) — 1410 год. Но сближение с Ягайло означало для Витовта разрыв с Москвой. Поэтому Витовт, как когда–то Ольгерд, попытался добиться автономии православных епархий своего государства от митрополита Киевского, находившегося в Москве (см. посвящение Григория Цамблака, 1415–1419 гг.). Но сепаратизм Витовта оказался нежизнеспособным, и в XIV веке польско–литовское сообщество стало развиваться в направлении к монолитной католической монархии.

3. Митрополит Киприан и упрочение связей с Византией

Кревская уния радикально изменила расстановку сил в Восточной Европе. История длительного и бурного правления Витовта показывает, что Литва больше не могла претендовать на наследие Киевской Руси: культурная и религиозная зависимость от польской короны устраняла Литву как серьезного соперника Москвы. При этом усилия митрополита Киприана, как главы церкви «всея Руси», не дали развиться в Москве узко–эгоистическим настроениям, которые возникли в правление Дмитрия Донского. Митрополит был глубоко озабочен судьбой Православной Церкви в Польше и Литве и всегда настаивал, что «Русь» включает Галич, Владимир–Волынский, Луцк, Смоленск, а также Новгород, Москву и Владимир на Клязьме. Для него это единство было прежде всего церковным, сохранить его и укрепить можно было только мирным путем, при возможности — заключив союз между Москвой и Литвой. Поэтому для него естественно было способствовать брачным связям потомков Ивана Калиты и Гедимина. В то же время, будучи ставленником Константинопольского патриархата, Киприан проводил ту идею, что повсюду и везде православные христиане должны хранить верность универсальному христианскому содружеству с центром в Византии. Личная преданность этой идее позволяла, по крайней мере символически, апеллировать к высшему авторитету. К несчастью, Константинополь редко мог предложить какую–либо реальную помощь или административные указания: Киприан был более способным и опытным деятелем, чем любой из византийских патриархов после Филофея. Авторитет «царицы городов» стал в основном символическим, но Киприан прекрасно умел использовать символы. Прибыв в Москву, Киприан скоро сумел примирить своих сторонников со сторонниками Пимена. В июне 1390 года, в Твери, он низложил тверского епископа Евфимия, поставленного еще святителем Алексием, — его сопровождали не только два греческих митрополита, приехавших с ним из Константинополя, но также епископы Михаил Смоленский и Стефан Пермский, которых поставил Пимен. [707] На тверскую кафедру Киприан поставил своего протодиакона Арсения. В первые годы пребывания на московской митрополичьей кафедре Киприан трижды обращался за прямой поддержкой к Константинопольскому патриархату: речь шла о церковных делах Новгорода, Суздаля и Галича. Во всех трех случаях местные епископы использовали административные неурядицы предыдущих лет, чтобы получить от патриархата определенные привилегии и тем добиться большей независимости от митрополита. Киприан намеревался положить этому конец.

Как мы видели ранее, предстоятелю новгородской церкви Василию Калике был пожалован сан архиепископа и право ношения полиставриона. [708] Таковы были драгоценные внешние символы фактической автономии Новгородской епархии, где архиепископ избирался по жребию из трех кандидатов, выдвинутых местным духовенством и мирянами. [709] Впрочем, некоторые признаки церковной зависимости Новгорода от митрополита еще оставались, например, митрополиту принадлежало право апелляционного суда. В 1385 году новгородцы отказали Пимену в осуществлении этого права и поклялись не обращаться больше к суду митрополита. Это означало значительный денежный ущерб для митрополичьей казны, но шаткое положение Пимена не позволило ему тягаться с новгородцами. А митрополит Киприан в 1389 году, еще в Константинополе, испросил у патриарха Антония увещательную грамоту к новгородцам, в которой им предписывалось соблюдать установленные обычаи. [710] Прибыв в Москву, он в начале 1392 года посетил Новгород, но встретил унизительный отказ. Новгородцы только что заключили выгодный торговый договор с Тевтонским орденом и решились примириться с неудовольствием митрополита и даже отлучением. [711] Киприан немедленно отправил к патриарху с жалобой специального посла Дмитрия Афинянина, со своей стороны отправили в Константинополь некоего Кирилла и новгородцы, просившие признания их автономии. Новгородцы угрожали даже в противном случае принять латинскую веру. [712] В ответ патриарх Антоний прислал два суровых письма. Оба были доставлены осенью 1393 года византийским посольством, с которым прибыли архиепископ Вифлеемский Михаил и Алексий Аарон, член ближайшего окружения императора Мануила II. [713] Патриарх обращался к Иоанну Новгородскому как к простому «епископу» (επίσκοπε του Μεγάλου Νοβογραδί ου), подчеркивал вселенский характер своей власти (ή σύνοδο?… προνοουμένη των απανταχού τη? οικουμένη? χριστιανών), подтверждал наложенное Киприаном отлучение и призывал новгородцев к покаянию. [714] Если новгородцы и подумывали «принять латинскую веру», то осуществить это намерение возможности у них не оказалось: не только на их земли вторглось московское войско, так как «Великий Новгород написал грамоту не ездить к Московскому митрополиту» (речь идет о решении новгородцев не обращаться к митрополиту за апелляционным судом), но вскоре между Василием и Витовтом был заключен новый союз, который обеспечивал присутствие в Новгороде князей обеих правящих династий. Новгородцы отослали спорную грамоту Киприану, который снял отлучение. [715] Однако когда на Пасху 1395 года Киприан вместе с патриаршим послом надолго отправился в Новгород, он так и не сумел добиться своего, однако на этот раз воздержался от применения канонических санкций. [716] Москве угрожал Тимур, и от князя Василия Дмитриевича нельзя было ждать политической или военной помощи. Новгородского архиепископа Иоанна несколько раз вызывали в Москву, даже продержали его там три года, но упрямые новгородцы сумели отстоять свои свободы. Еще и преемник Киприана митрополит Фотий безуспешно добивался своих судебных прав. [717] Так что свободолюбивый торговый Новгород не уступал чрезвычайной власти Киприана, опиравшейся на княжеские дома Москвы и Вильны, а также престиж вселенского патриархата.

Второй случай, потребовавший прямого вмешательства Византии в русские дела, был связан с Суздальской епархией. Киприану явно не нравилось, что в 1382 году патриарх Нил, в качестве привилегии Дионисию Суздальскому, присоединил к Суздальской епархии такие значительные города, как Нижний Новгород и Городец, и что преемник Дионисия Евфросин в 1389 году получил подтверждение этой привилегии. Киприан написал в Константинополь, что притязания Дионисия в 1382 году были необоснованны, что Нижний Новгород и Городец никогда формально в Суздальскую епархию не входили, что управление ими было только временно поручено Дионисию святителем Алексием и что в 1382 году патриарх Нил утвердил это решение только потому, что не было «единого, общего митрополита русского» (έπει ouu μητροπολίτη? ουκ ην 'Ρωσία? καθολικό?). Соответственно, теперь Нижний Новгород и Городец должны быть возвращены митрополит. [718] В итоге, Михаилу Вифлеемскому и Алексию Аарону поручили расследование, и они вынесли решение, благоприятное для митрополита. Киприан настойчиво, как в свое время Феогност, утверждал свою власть в качестве единственного «кафолического митрополита» на Руси и постоянно подавлял центробежные тенденции, возникшие в беспокойные времена Алексия и Пимена.

Наконец, Киприан обращался за помощью в Константинополь для решения старой проблемы отдельной Галицкой митрополии. Кафедра пустовала с 1391 года. [719] В это время Православная Церковь в Галиции подвергалась сильному нажиму со стороны католиков: резиденцию митрополита перенесли за пределы Галича, а в городе утвердился католический епископ. [720] Патриархат назначил управлять митрополией (включая также Молдавию) иеромонаха Симеона. Молдавские православные господари Драга и Балица были особо указаны в качестве покровителей православия в Молдавии и Галичине, в предпочтение католическому королю Ягайло. [721] Недуги церкви в этих местах усугубились деятельностью авантюриста Павла Тагариса, который, пользуясь замешательствами времени, разъезжал по Палестине, Сирии, Малой Азии, Грузии и Балканам, посвящая епископов, так как выдавал себя за константинопольского патриарха. [722] Тагарис «посвятил» в епископы и Симеона, и тот позднее вынужден был в этом покаяться. [723] Конечно, расстояние и разные политические препятствия исключали управление этой областью из Константинополя, так что, учитывая обстоятельства, легко понять желание Киприана вновь подчинить Галич юрисдикции митрополита Киевского и всея Руси. Но в 1391 году у него неожиданно появился соперник: с согласия Ягайло, Галицкой митрополией стал управлять луцкий епископ Иоанн Баба, несмотря на протесты соседнего епископа Владимира–Волынского. [724]

Киприан написал об этом в Константинополь, а в 1393 году отправился в Византию и сам Иоанн. «Галич дан мне королем, — писал он синоду, — который есть местный государь и властитель, мне недоставало только благословения патриарха». [725] Самозванец был наказан и низложен и патриархом, и Киприаном. Последний, посетив Литву в 1396 году, посвятил нового епископа Луцкого Феодора. [726] Но Иоанн Баба еще несколько лет пользовался как будто в Галиции поддержкой Ягайло. Однако в 1397 году патриарх Антоний назначил митрополита Вифлеемского Михаила, — который, насколько известно, знал славянский язык, — экзархом Галича и «Мавровлахии». [727] Патриарх просил также короля Ягайло прогнать Иоанна Бабу из Галиции и признать временные полномочия Михаила Вифлеемского, имея в виду перспективу назначения на Галицкую митрополию другого кандидата. Тем временем, Киприан пытался присоединить Галич к Киевской митрополии и даже распространить свою власть на Молдавию. За это Антоний сделал ему выговор и вновь подтвердил решение патриарха Филофея 1370 года: обе провинции — Мавровлахия и Галич — должны управляться архиереями, назначаемыми из Константинополя, а не из Киева или Москвы. [728]

Нереалистический консерватизм патриарха Антония должен был разочаровать Киприана. Разве патриархат мог защитить интересы церкви в Восточной Европе лучше, чем он сам? В любом случае, решение патриарха о Галиче осталось мертвой буквой: из источников исчезают упоминания о «митрополии», и только в 1414 году епископ Галицкий Иоанн, — который, очевидно, был лишен титула митрополита, — присутствовал на соборе, созванном Витовтом для избрания особого митрополита Киевского Григория Цамблака. [729] Очевидно, силы Киприана и его преемника Фотия, при том, что оба были убежденными поборниками морального престижа Византии, оказалось достаточно, чтобы распространить свою власть на Галицию, даже и в разрез с пожеланиями патриархата.

Лучше всего этот дух инициативы и фактической независимости, соединенной с верностью символическому значению византийской имперской системы, виден на примере отношений митрополита Киприана с Ягайло и Витовтом. Характерно, что за шестнадцать лет пребывания на кафедре в Москве (1390–1406 гг.) Киприан ни разу не посетил ни Золотой Орды, ни Константинополя, зато дважды подолгу бывал в землях королевства Польского — в 1395–1397 гг. и в 1404–1405 гг. [730] Главной его заботой явно было сохранение там православия, и, преследуя свою цель, Киприан действовал смело и даже дерзко, используя свои личные отношения с польским королем и литовским князем, которые продолжали уважать его, несмотря на обращение в католичество.

На пасху 1396 года великий князь Василий Дмитриевич мирно посетил занятый литовцами Смоленск (событие немыслимое в правление Дмитрия Донского), где встретился с Витовтом. Киприан сопровождал московского князя и посвятил для Смоленска нового епископа. [731] В западных и южных областях митрополии Киприана ждали неотложные дела. Со времени Кревской унии там нагнеталась политическая и религиозная напряженность. Афонский монах Фома, наместник митрополита в Киеве, был замешан в убийстве князя Скиргайло, совершенном зимой 1397 года. Скиргайло, обратившийся в католичество брат короля Ягайло, потерял свою власть в Литве и в качестве компенсации получил Киев, где сел на место православного князя Владимира Ольгердовича. [732] Может быть, он пал жертвой православного фанатизма, может быть тут была политическая интрига, но Киприана, находившегося тогда в Литве, это никак, по всей видимости, не коснулось, он продолжал, пользуясь своей дружбой с польским королем, добиваться распространения своей юрисдикции на Галич и даже Молдавию, где церковные дела были в большом беспорядке. Именно в это время, также по соглашению с королем Ягайло, он выдвинул чрезвычайный проект созыва «в России» — т. е. почти наверняка в Литве — вселенского собора для соединения церквей.

Здесь не место пересказывать унылую и тягучую повесть разных попыток начать переговоры о соединении византийской и римской церквей, имевших место в эпоху Палеологов. В общем шаблон был один и тот же: за военную помощь против турок папы требовали объединения церквей без всяких предварительных условий. Это требование было принято императором Михаилом VIII и, на короткое время (1369–1370), Иоанном V, но желанной помощи так и не последовало. Большинство византийцев, мнение которых выражали главным образом император Иоанн Кантакузин и паламитская монашеская партия, смотрело на торопливые политические попытки достичь соединения церквей очень скептически и предлагало созвать собор, на котором обе стороны смогут свободно высказаться. Но идея собора, который подвергнет обсуждению вероучение римской церкви, не нравилась папам. [733] Так что Киприан, предлагая провести собор в «России», поступал в полном согласии со взглядами своего наставника, покойного патриарха Филофея, и византийских монахов–исихастов. Кроме того, сокрушительное поражение, которое потерпел под Никополисом (сентябрь 1396) венгерский король Сигизмунд, отозвавшийся на византийский призыв о помощи, должно было породить ощущение неотложной необходимости такого собора: если христианский мир не объединится против наступающего ислама, то Константинополь обречен. Действительно, в том же 1395 году султан Баязид начал прямую осаду города, которая длилась восемь лет, так что созвать собор в Константинополе было невозможно, и «Россия» могла показаться вполне приемлемым вариантом.

Мы знаем об этом проекте благодаря посланиям патриарха Антония королю Ягайло и самому Киприану. Оба датируются январем 1387 года. [734] Ответ Константинополя был отрицательный: Россию не сочли подходящим местом для созыва вселенского собора, кроме того, следовало прежде всего снять осаду Константинополя. Патриарх торопил Ягайло соединиться в новом крестовом походе с Сигизмундом Венгерским, который, после Никополя посетив Византию, обещал вновь выступить в марте. Киприана патриарх поощрял оказывать влияние на «друга» митрополита — польского короля (φίλο? σου πολύ? έ'στιν ό κράλη?). [735]

Здесь видна, с одной стороны, лишенная реализма, трагическая беспомощность константинопольских правителей, а с другой — вновь обретенная уверенность киевского митрополита, который высоко ставил свою церковь и отводил ей роль естественного центра христианского мира. В ярком воображении Киприана — тоже, как оказалось, нереалистичном — даже неприятный факт перехода Ягайло в латинскую веру обращался ко благу православия, ибо благодаря этому факту на территории Польского королевства, где православие и римский католицизм жили бок о бок, можно было созвать собор, на котором встретятся восток и запад. На таком соборе, как вместе с ведущими константинопольскими богословами думал Киприан, победа православия над латинскими «новшествами» по крайней мере становилась возможностью, и поэтому положение православия в королевстве Польском — как и в других местах — могло коренным образом измениться. [736] Возвышаясь над местными политическими интересами Москвы, Польши и Литвы, Киприан думал вселенскими категориями, в высокой традиции византийской мысли.

Во время кризиса, который помешал ему занять митрополичью кафедру в Москве (1381–1389 гг.), Киприан, по всей видимости, пользовался деятельной личной поддержкой Иоанна V. [737] В престарелом императоре, — а позже, когда тот умер (16 февраля 1391), в его прославленном сыне Мануиле II (1391–1425 гг.), который «имел все данные для того, чтобы во многих отношениях стать одним из величайших византийских императоров», [738] Киприан продолжал видеть олицетворенного вождя православной ойкумены, без которого не могло осуществиться единение христианских сил против ислама. Избрание патриарха Антония и последовавшее назначение Киприана были, по всей видимости, обусловлены личным вмешательством императора Иоанна V: соборный акт 1389 года неоднократно напоминает, что «высочайший и святой самодержец» заботится о единстве русской митрополии, управляемой Киприаном, и издал по этому поводу специальный хрисовул. [739] Именно в этом контексте следует понимать известное послание патриарха Антония московскому князю Василию Дмитриевичу, написанное и привезенное в Москву в 1393 году ¡Михаилом Вифлеемским. [740] Патриарх получил известие (несомненно, через Киприана), что московский князь противится поминовению византийского императора за литургией. «Говорят, — писал патриарх, — ты не позволяешь митрополиту поминать божественное имя царя в диптихах… и говоришь: «Мы–де имеем церковь, а царя не имеем и знать не хотим». Это нехорошо». Патриарх напоминает, какую роль императоры прошлого играли в созыве соборов и установлении церковных правил, и заключает так: «За все это они имеют великую честь и занимают высокое место в церкви. … До настоящего дня царь получает то же самое поставление от церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром [741] и поставляется царем и самодержцем ромеев, то есть всех христиан. На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами… И самые латиняне, не имеющие никакого общения с нашей церковью, и те оказывают ему такую же покорность, какую [оказывали] в прежние времена, когда находились в единении с нами. Тем более обязаны к этому православные христиане; и если язычники окружили землю царя, то христианам не следует презирать его за это; напротив, это самое да послужит для них уроком смирения… Невозможно христианам иметь церковь, но не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе и общении между собою, и невозможно отделить их друг от друга. Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против церкви и вводили развращенные догматы, чуждые апостольского и отеческого учения. А высочайший и святой мой самодержец [Мануил II], благодатию Божию, есть [государь] православнейший и вернейший поборник, защитник и отмститель церкви; поэтому невозможно быть архиереем и не поминать его [имени]».

Правда ли, однако, что послание Антония, — которое до сих пор (и вполне резонно) цитируется в качестве яркого образчика византийского политического и религиозного универсализма, — было спровоцировано новым всплеском русского сепаратизма, как то следует из буквального прочтения текста? Со стороны Василия Дмитриевича такой идеологический выпад был бы весьма неожиданным. Вот его отец, Дмитрий Иванович, действительно постоянно сопротивлялся провизантийской политике Киприана и монашества; более того, отношения Дмитрия Донского с греками в период смуты 1378–1389 гг. могли изгладить в нем представление о Византии как центре христианской вселенной. Но Василий только что принял Киприана и одобрил его политику; он использовал поддержку Константинополя против мятежного Новгорода и враждебной Литвы. Поэтому, скорее всего, Василий никаких новшеств не вводил, а просто попытался восстать против нововведения, сделанного Киприаном.

Для того, чтобы уверенно обосновать такое понимание послания, следует, конечно, тщательно изучить славянские церковные книги, употреблявшиеся на Руси с X века. Но некоторые факты известны: в нескольких русских рукописных служебниках (евхологионах) XII и XIII веков содержится только поминание «благоверного князя». [742] В XIV веке тоже не поминали императоров; это видно, например, из чина освящения воды 1 августа. [743] Сам Киприан в послании к преп. Сергию и Феодору (июнь!378 года) говорил, что за божественной литургией первым он поминает Дмитрия Московского, а не императора. [744] Однако в личном Киприановом списке Служебника, сделанном для него в 1397 году, находим упоминание «нашего благочестивейшего и благовернейшего императора». [745] Более того, в грамоте к псковскому клиру, написанной в одно время со Служебником, Киприан специально упоминает — наряду с другими литургическими новшествами, которые он вводил на Руси в соответствии с обычаями Константинополя, — предписание «поминать православных императоров наряду с великими князьями… как мы то делаем здесь, в митрополии». [746] Эти факты показывают, что когда Киприан вводил поминание императоров в диптихах, то вводил новшество, не пользовавшееся общим признанием. Они же свидетельствуют, что Киприан, пользуясь поддержкой патриарха, в силах был превозмочь неодобрение великого князя и что в Москве его решение поминать императора твердо исполнялось, по крайней мере, в течение некоторого времени. [747]

Легко понять, почему для Киприана после 1390 года столь важно было напоминание о высшей и вселенской власти византийского императора: она наделяла его самого неким символическим нелицеприятием в отношении Василия, Витовта и Ягайло. Его важнейшей целью было сохранить непосредственный личный контроль над всей митрополией. Во время первого посещения Литвы (1375–1378 гг.) он мог поминать первым имя великого князя Дмитрия Ивановича, потому что Ольгерд еще был язычником. Но после 1386 года невозможно стало поминать московского князя прежде короля Ягайло, не нанеся тем самым последнему оскорбления. И нельзя же было поминать Ягайло — католика — как «благочестивейшего» и «благовернейшего» самодержца. С другой стороны, планы соединения церквей, которые вынашивал Киприан, могли быть скомпрометированы нарочитым и, следовательно, злонамеренным опущением имени Ягайло. Поэтому не последовательнее ли было установить менее спорное поминание православного константинопольского императора, — номинальное вселенское первенство которого признавали и латиняне, как отмечал патриарх Антоний, — и таким образом продемонстрировать независимость митрополита от «местных» князей и его надежду на грядущий триумф православия на вселенском соборе, который созовут в России или Литве под председательством императора «Нового Рима»? Религиозно–политическая идеология, которую Киприан старался выразить, установив поминание императоров в России, наглядно воспроизведена в необычном иконографическом памятнике: «большом саккосе» митрополита Фотия, преемника Киприана (1408–1431 гг.). В центре этого замечательного произведения русско–византийской вышивки изображено Сошествие Христа во ад, и по одну сторону от него, в полный рост, император Иоанн VIII Палеолог (1425–1448 гг.) и его первая жена Анна, дочь Василия Дмитриевича, а по другую — великий князь Василий Дмитриевич (1389–1425) и его жена Софья, дочь Витовта. [748] Композиция ставит ударение на узы родства, связывающие Палеологов с княжескими династиями Москвы и Литвы и возникшие благодаря браку Иоанна VIII и Анны (1414 г.), при этом подчеркивается верховное и вселенское значение Византийской империи. Более того, значение этого главенства для местных русских интересов подчеркнуто совершенно неожиданным изображением трех святых, помещенным между фигурами Василия и его дочери Анны. Это трое святых «виленских мучеников»: Антоний, Иоанн и Евстафий, казненные Ольгердом в 1347 году и канонизированные патриархом Филофеем в 1374–ом. [749] Иконография саккоса выражает вполне определенную идею: верность «византийскому содружеству» есть условие сохранности и развития православного христианства во всей Руси, как в Московии, так и в литовских землях. Именно в этом заключался смысл программы, которую проводил митрополит Киприан, особенно в 1396–1397 гг. в Литве, она же по наследству перешла к преемнику Киприана Фотию.

Меньше мы знаем о втором посещении Киприаном западных областей митрополии в 1404–1406т. Впрочем, известно, что Витовт встретил его в Вильне [750] с большими почестями и что в течение двух недель он присутствовал при особой встрече Ягайло и Витовта в Ми–лолюбе. [751] По настоянию Витовта, Киприан вынужден был сместить епископа Туровского Антония, обвиненного в протатарской (и, возможно, антилатинской) политике; однако виноватым Киприан его, очевидно, не считал и дал ему убежище в Москве. [752]

Таким образом, с католическими правителями западных областей митрополии Киприан вел себя дипломатом и умел сохранять с ними хорошие отношения, поддерживая в то же время постоянную связь с Константинополем, который все больше нуждался в его помощи, но мало что мог в свою очередь предложить митрополиту, чтобы поддержать его начинания. Например, из черновика письма патриарха Матвея Киприану (1400г.) мы узнаем, что император Мануил II и патриархат не раз обращались к московскому князю за деньгами, что Михаил Вифлеемский, на этот раз вместе с двумя важными византийскими чиновниками, вновь отправился на Русь за пожертвованиями. [753] Послание сообщает о недавнем примирении Мануила II с Иоанном VII и о том, что Мануил поехал искать помощи во «франкские земли». Униженный проситель, Матвей чрезвычайно хвалит митрополита Киевского: «О возлюбленнейший брат; поскольку ты проявил себя в прошлом как любящий ромеев человек, покажи себя и ныне и вели и советуй всем делать так, как мы предлагаем и предписываем. Убеди их, что жертвовать на охрану святого града лучше, чем на дела благотворительности, помощи нищим и выкуп пленных»…

Неизвестно, можно ли где–нибудь еще у церковных иерархов найти подобный прейскурант христианских добродетелей, но русские и в этот раз, как и в прошлом, проявили, очевидно, большую щедрость в отношении осажденного Баязидом Константинополя. Однако город был на время спасен не западной или русской поддержкой, а победой, которую Тамерлан одержал над Баязидом в битве при Ангоре (1402 г.).

Сверх забот о единстве митрополии, основной исторической заслугой Киприана было деятельное, настойчивое и умелое распространение на Руси богословских, литургических и литературных византийских традиций. [754] Но если говорить о его месте в русской истории, то главнейшим делом Киприана стало составление полного общерусского летописного свода; теперь все разнообразие летописей собралось в историю единого народа, наследника древнего Киевского государства Владимира и Ярослава и члена «византийского содружества». [755] Этот свод, завершенный к 1408 году (уже после смерти митрополита) вполне отражает те взгляды, которые можно обнаружить в посланиях Киприана и в его практической деятельности как предстоятеля церкви: великое княжество Московское, наиболее надежный центр православия, первенствует среди русских княжеств, но не обладает культурной или политической монополией. Доблести и заслуги западных и юго–западных княжеств, и, конечно, роль литовских князей, получают надлежащее признание и оценку. Наряду с этим, о промахах, просчетах и преступлениях как московских, так и литовских властей в общем рассказывается беспристрастно.

В героической борьбе за единство митрополии Киприан, возможно, и допускал иногда ошибки, но всегда был независим. Чтобы сохранить независимость, он с редкой изворотливостью и упорством пользовался «византийскими связями», тем более, что независимости этой часто угрожали как с востока, так и с запада. Киприан остался верен традициям византийского монашеского исихазма. Это проявилось не только в том, что он ввел на Руси константинопольский текст «Синодика православия» (который читается в первое воскресенье Великого поста и содержит торжественное прославление богословия св. Григория Паламы и осуждение его противников), [756] но и в том, что он сам переписывал произведения монашеской духовности: сохранились собственноручно переписанные им по–славянски «Лествица» преп. Иоанна Лествичника и творения Псевдо–Дионисия. [757] Русские исихасты XVI столетия, т. н. «нестяжатели», любили ссылаться на «Ответы» Киприана игумену Афанасию, в которых митрополит, ссылаясь на собственный афонский опыт, осуждает приобретение монастырями больших имений и работников, так как считает недопустимым извращение монашеских идеалов. [758]

В последние годы Киприан уединенно жил в Голе–нищеве, погруженный в книжные занятия и молитву. Он избегал Москвы даже тогда, когда необходимо было совершать епископские поставления. [759] Умер митрополит Киприан в том же уединении 16 сентября 1406 г. [760]

Заключение. Мечты и реальность

История России чаше освещалась с точки зрения общих теорий, чем история любой другой европейской страны. В применявшиеся историками схемы неизбежно включался пункт о «влияниях» — византийском, западноевропейском или татарском. И всякий раз построения того или иного автора определялись его индивидуальным отношением к — соответственно — византийской, монгольской или западноевропейской цивилизации. Так что, когда речь идет о византийском влиянии в России, вывод зависит от взгляда автора на Византию и ее государственное устройство. В. Вальденберг, например,, широко используя источники, показал, что русские унаследовали от Византии идею ограниченности императорской власти и ее подчиненности высшим религиозным ценностям, хранимым церковью. [761] Англичанин Р. Г. Дженкинс, напротив, совершенно по–другому понимал Византию и, следовательно, ее влияние на Россию. Он считал, что в Византии получил развитие императорский абсолютизм, который переняли и русские цари, и современные советские руководители. «Современное русское государство, — пишет он, — просто сохраняет старую царистскую традицию… Многовековая структура остается в существе своем прежней», и «в этой структуре очень легко узнать византийский дворец Третьего Рима». [762]

Похожие разногласия мы встречаем у историков, рассматривающих татарское влияние. Одни видят в татарах лишь враждебную силу, которая вызвала к жизни национальное сопротивление и тем самым стимулировала возрождение национального самосознания, [763] другие, следуя основоположнику русской историографии H. M. Карамзину, считают, что «своим возвышением Москва обязана ханам». Так называемые «евразийцы» полагали, что татарский образ правления лег в основу русской государственности: татарские правители заняли место вселенской Византийской империи, [764] и русские цари, правившие в основном на тех же территориях, стали не более и не менее, как наследниками ханов. [765] Другие исследователи напоминали о том, что московский Кремль в XV веке строили итальянские архитекторы, напоминали о притоке европейских идей, утверждая, что Московская Русь утратила связь с Византией и в политический и культурный обиход вошли идеи, сродные скорее Макиавелли, чем греческой патристике. [766]

Я не буду обсуждать эти точки зрения, отражающие разные аспекты неизбежно сложного исторического процесса. Но поскольку речь идет о византийском влиянии в истории Руси, то следует помнить, что для XIV века принадлежность к наднациональной — в потенции — универсальной — православной общности с центром в Константинополе была основополагающим фактором развития культуры и важным политическим фактором. Эта принадлежность получила выражение в богослужении и гимнографии церкви, в сильном административном аппарате, которым управлял митрополит Киевский и всея Руси. Византийские клирики и дипломаты постоянно посещали Русь, а русские паломники и купцы бывали в Византии и других центрах средневекового востока.

Большая часть литературных — церковных и светских — произведений была известна русским в переводах с греческого. Византийские мастера украшали русские церкви и учили местных иконописцев. Понятно, что византийская средневековая цивилизация была составной частью самой русской жизни, в то время как татарское владычество всегда оставалось ненавистным «игом», существующим de facto и навязанным силой, хотя подчас его и использовали в качестве орудия против других врагов, особенно западных. Во всяком случае, монгольская культура никогда сознательно не принималась русскими за образец. И если татарских ханов, как и византийского императора, русские именовали «парями», то само по себе это нисколько не обнаруживает настоящей лояльности к Золотой Орде. В славянском переводе Библии так же именуются и цари Вавилона, Халдеи, Египта. Если византийские «цари» отличались от татарских, то именно тем, что греческий император признавался единственным и вселенским «православным» и «христолюбивым» самодержцем. [767]

Когда мы пытаемся понять, как политические теории и идеи передавались из Византии на Русь, следует помнить, что ни в Византии, ни на Руси они не были неизменны и статичны. Например, допущение, что в Византии всегда и во всех случаях господствовал «цезарепапизм», не ведет ни к чему, кроме недоразумения. Явными проявлениями цезарепапизма были декрет против «Трех глав» Юстиниана I или принуждение Михаилом VIII греческого духовенства к унии с Римом, но византийские учителя русских — неколебимые монахи–исихасты — говорили об этих случаях как об очевидных злоупотреблениях властью.

Есть масса оснований считать (и об этом шла речь в книге), что монашество, вообще говоря преданное имперской идеологии, и на практике, и в теории противилось цезарепапизму. Монашество сумело придать идее Византийской империи более реальные очертания «православного содружества», признающего идеальное главенство византийского императора. Более того, турецкая угроза как будто заставила по крайней мере некоторых из них поверить, что славянские страны, и особенно Московская Русь, смогут выступить в той роли форпоста православного христианства, которую в течение веков играла Византия. Эту мысль, без сомнения, выражали такие символические акции, как передача на Русь Дионисием Суздальским точных копий знаменитой Одигитрии, традиционно считавшейся покровительницей Константинополя (1382 г.); [768] перевод на славянский язык составленного патриархом Филофеем акафиста в честь этой иконы, [769] торжественный перенос из Владимира в Москву митрополитом Киприаном византийской иконы «Владимирской Богоматери», которой народ приписал чудесное спасение Москвы от полчищ Тимура в 1395 г. [770] Более того, символика византийских императорских и русских княжеских портретов на саккосе Фотия не могла появиться без молчаливого, по крайней мере, признания возможности translatio imperii в Москву. [771]

Русские, безусловно, хорошо запомнили урок о вечности империи, самым ясным образом преподанный им патриархом Антонием: «Невозможно христианам иметь церковь и не иметь царя». Но никто не учил их, что император целиком и безусловно владеет церковью. В послании к великому князю Василию патриарх Антоний признавал, что христиане обязаны «отвергать» тех императоров, которые стали «еретиками» и вводят «развращенные догматы». [772] Таким образом, повиновение императору обуславливалось его православностью, и русские, конечно, знали не только о еретичествовавших в прошлом императорах (которые часто упоминаются в литургических текстах, например, в тропаре мученикам эпохи иконоборчества, «сокрушившим Копронима мечом веры»), но и о Михаиле VIII Палеологе и об Иоанне V, которые приняли латинскую веру. Более того, вмешательство светских властей в управление церковью, по крайней мере в принципе, осуждалось. Одним из главнейших аспектов правления митрополита Киприана на Руси была забота о независимости от светской власти, московской или литовской; если бы не эта независимость, он бы не смог подчинить своей юрисдикции раздробленную в политическом отношении страну. В 1378 году, когда Дмитрий Донской только что с оскорблениями изгнал Киприана из Москвы, тот писал преп. Сергию и игумену Феодору, цитируя каноны, которые воспрещают светским правителям вмешиваться в избрание епископов. [773] Уже утвердившись на митрополичьей кафедре в Москве, он в полуавтобиографическом .»Житии Петра» осуждал эрастинианство, по причине которого, как он думал, великий князь Владимирский Михаил Ярославич поддерживал в 1305–1308 гг. Геронтия против Петра. [774] Кроме того, в патриарших грамотах русские чаше встречали упоминания о власти вселенского патриарха, (которая определялась в терминах, напоминающих западный папизм), чем упоминания об императорской власти. [775] Из всего этого следует, что в XIV веке Византия, поскольку влияние ее распространялось через направляемый исихастами патриархат, насаждала на Руси не цезарепапизм, а идею сильной, единой церкви, стоящей над национальными интересами и политическими границами. Русских учили, что византийский император является защитником, а не хозяином такой церкви.

В течение нескольких десятилетий после окончательного утверждения Киприана на кафедре (1390 г.) Московская Русь оставалась верна этой идеологии. Преемник Киприана грек Фотий (1408–1431 гг.) — волевой деятель, наделенный большим политическим разумом — также успешно проводил политику единства. Ему опасность грозила не со стороны московского князя, а со стороны Витовта, мечтавшего о реализации планов Ольгерда. После смерти Киприана, Витовт попытался заменить его своим кандидатом, полоцким епископом греком Феодосием. Однако Константинополь отверг этого претендента. [776] В ноябре 1415 года, опираясь на Витовта, западнорусские епископы намеревались избрать отдельного митрополита, а это прямо угрожало власти Фотия (и власти патриархата над его митрополией). Мотивировали этот акт каким–то не названным проступком Фотия, связанным, возможно, с церковными пошлинами. Митрополит получил от «собора епископов Киевской митрополии» торжественное объявление о том, что его более не признают епископом. [777] Соборный акт, подписанный епископами Полоцким, Черниговским, Луцким, Владимиро–Волынским, Перемышльским, Смоленским, Холмским и Туровским, гласил, что Фотий пренебрег своей литовской паствой, живя в Москве, а в западных епархиях только собирал подати; что великий князь Витовт безуспешно пытался добиться в Константинополе утверждения особой литовской митрополии; что церковная независимость от Константинополя уже существовала в Галиче в правление великого князя Киевского Изяслава [778] и осуществлена болгарами и сербами; наконец, что древние каноны позволяют епископам каждой области избирать своего собственного митрополита. Еще важнее, пожалуй, то, что соборный акт (называя константинопольского патриарха, как и других православных патриархов, своим «отцом») прямо обвиняет Константинополь в симонии и цезарепапизме, ссылаясь на печальные прецеденты XIV столетия.

«…Отвращаемся не могуще трьпети еже на церковь Божию насилование царево; ибо святый вселенскый патриярхъ и божьственный соборъ священый Костянтиняграда по правиломъ поставити митрополит не могуть, но кого царь [Мануил II] повелить; и отселе купуеться и продаеться даръ Святаго Духа, якоже и отець его [Иоанн V] сътвори на киевскую церковь, в днехъ нашихъ, о Киприяне митрополите, и о Пимине, и о Дионисьи и о иныхъ многыхъ, и не смотряше на честь церковную, но смотряше на злато и сребро много». Поэтому русские епископы отказывались принимать митрополита, «иже куплею поставлени бывають от царя, мирянина будуща человека, а не по воле патриархове и по преданию сущаго сбора апостальского». [779]

Новогрудским кандидатом на митрополию Киевскую и всея Руси (но без подчинения ему Москвы) стал болгарин Григорий Цамблак, ученик и почитатель митрополита Киприана. [780] Григорий и его сторонники — в том числе Витовт — считали, что избрание особого митрополита для Литвы так же законно, как и назначение в 1375 году Киприана. Однако обстоятельства и намерения были в этих двух случаях совершенно различны. Григорий был облечен властью в связи с сепаратистскими скорее тенденциями, тогда как прозорливая политика патриарха Филофея в 1375 году была по существу объединительной: Цамблак никак не мог рассчитывать на управление всей русской митрополией. Кроме того, митрополита Фотия, в отличие от Алексия, нельзя было обвинить в «пренебрежении» западными епархиями или в том, что он является орудием московских интересов. Он посетил Литву и Галич в 1412 году, бывал там — после удаления Цамблака — в 1420–1421, 1423, 1427 и 1430 годах. Не Фотий, а Цамблак стал орудием светской (и даже не православной) власти. Несмотря на свои грандиозные проекты относительно Руси, Витовт был вассалом польского короля, своего кузена Ягайло, так что его владения определенно не входили в состав «византийского содружества». В действительности, Цамблак оказался вовлечен в двусмысленные планы объединения церквей. В сопровождении внушительной свиты, он посетил Констанпкий собор. Но холодный прием, который ему оказало там латинское духовенство и светские правители, ясно показал, что митрополит Киевский, поставленный по воле католического князя и без благословения Константинополя, вряд ли может способствовать переговорам о единстве между церквами востока и запада.

Жестоко обличенный Фотием, который настаивал на единстве митрополии, [781] отлученный патриархом Константинопольским Иосифом. [782] Григорий вскоре исчез со сцены, и Фотий восстановил свою власть над всеми епархиями, включая подвластную Польше Галицию. Однако эпизод с избранием Цамблака в Новогрудке был значительным событием, ибо показал, что Византия постепенно утрачивает свой престиж на Руси. Впервые представительный собор епископов открыто обвинил Константинополь в коррупции и цезарепапизме, призвав к созданию независимой («автокефальной») русской церкви. Можно быть уверенным, что такие взгляды и настроения существовали также в Москве, особенно, когда в 1378–1380 гг. Михаил–Митяй безуспешно пытался получить митрополию. Однако отделению Москвы воспрепятствовал сначала Дионисий Суздальский, а затем митрополит Киприан. Подобно этому, усилия Фотия помешали утверждению церковной автономии в Литве. Но мечта о едином православном мире, который признает символическое политическое главенство византийского императора и централизованную церковную власть Константинопольского патриархата, мечта, которую терпеливо вынашивали патриарх Филофей и митрополит Киприан, — мечта эта рушилась и становилась все менее и менее осуществимой.

В приверженности этой мечте наибольшую стойкость и неожиданное терпение обнаружило Московское княжество. Московское правительство даже не добивалось, чтобы византийцы выполнили обещание, данное в 1380 году патриархом Нилом: что митрополитов в будущем будут ставить только по представлению Великой Руси. [783] Греком был не только преемник Киприана, назначенный непосредственно в Константинополе, но и после смерти Фотия (1431 г.), когда отвергли кандидатуру епископа Рязанского Ионы, выдвинутого великим князем Московским, опять был поставлен грек (или эллинизированный болгарин) Исидор. [784] Неизменная преданность в отношении Византии была, конечно, плодом деятельности митрополита Киприана, личный престиж которого пригодился еще и его преемникам. Сыграло роль и то, разумеется, что Византия поддержала Москву в состязании с соперниками, а также наличие значительно укрепившихся в XIV веке религиозных и культурных связей. Более того, с тех пор как литовские князья перешли в латинство, Москва оказалась единственным на Руси претендентом на византийское наследие, так что в связи с этим византийским контекстом митрополит обретал большее моральное право на управление западными епархиями, которым грозила польско–католическая гегемония.

Теперь, однако, отношения с Византией попадали во власть обстоятельств, которые могли заставить Москву уверовать в собственную независимость. Таким обстоятельством стало важнейшее историческое событие: поставленный в Византии митрополит Киевский и всея Руси Исидор одобрил и подписал в 1439 году Флорентийскую унию.

Однако и теперь Москва реагировала с дипломатической осторожностью. Так как великий князь Василий Васильевич сам снабдил Исидора со свитой всем необходимым для путешествия во Флоренцию, [785] то до возвращения его он ничего не предпринимал. И даже после того, как Исидор был изгнан, великий князь обращался в Константинополь за разрешением выбрать нового митрополита, [786] и целых семь лет ждал ответа, прежде чем решиться на избрание митрополита Ионы без благословения Константинополя (1448 г.). Этот поступок московского князя находит ясное и достаточное оправдание в том, чему учили русских византийцы: император или патриарх, изменившие православию, более не имеют законной власти. Однако в Москве учитывали и другие аспекты положения, дипломатические и политические, в соответствии с ними Василий Васильевич и вел свою дипломатическую игру. Административное подчинение Константинополю было гарантией единства митрополии: московские власти, очевидно, колебались самостоятельно ставить митрополита, не уверенные в реакции православных Литвы. В отношении Исидора реакция эта вообще была там враждебной, не только по догматическим соображениям, но и потому, что на западе все еще тянулась «великая схизма». Польский король Владислав III, по крайней мере до 1443 года, держал сторону антипапского Базельского собора и ничем не помог Исидору, потому что тот был посланником папы Евгения IV. Поэтому в польских и литовских землях немедленно ввести унию не смогли. Митрополит Иона, избранный в 1448 году в Москве русскими епископами, формально получил традиционный титул «митрополита Киевского и всея Руси»; польский король Казимир IV признал его митрополитом всей русской церкви (1451 год). [787] Документы этого периода отчетливо показывают, что в Москве не считали необходимым совсем порывать с Константинополем и что если бы постановления Флорентийского собора были в Византии отвергнуты, то прежний status quo мог быть восстановлен.

Мечта о единстве окончательно развеялась после падения Константинополя (1453 г.), назначения униатским экс–патриархом Григорием Маммой, бежавшим в Рим, Григория Болгарина «митрополитом Киевским и всея Руси» (1458 г.) и признания униатского митрополита польским королем. Реакция Москвы была неизбежна. В послании к епископам Литвы и Польши митрополит Иона объявлял, что захват «царицы городов» турками был наказанием за измену православию во Флоренции. [788] С этого момента формально перестало существовать «византийское содружество»; и стремление к национальной автономии, возникшее как в Москве, так и в Литве, оправдала сама история. Правда, союз с Римом в Киеве просуществовал недолго: уже в 1470 году митрополит Григорий Болгарин заявил о своем каноническом подчинении православному патриарху в подвластном туркам Константинополе. Но разделение митрополии осталось совершившимся фактом. Когда умер митрополит Иона (1461 г.), его преемник Феодосии был избран «митрополитом всея Руси», без титула «Киевский»: он был поставлен главой «дома пречистой Богородицы, у гроба святого великого чудотворца митрополита Петра» (т. е. Москвы), и всех русских епископов обязывали признать его власть как законного владыки, а от Григория, «отлученного от святой кафолической церкви» и называющего себя «митрополитом Киевским», отречься. [789] Таким образом, московский митрополит фактически не притязал больше на «Малую Русь». В последующие годы русские епископы должны были при поставлении обещать не принимать митрополитов, «назначенных в Константинополе, в царстве безбожных турок, языческим царем». [790] Теперь на «Великую Русь», с ее столицей Москвой и главной святыней — усыпальницей св. чудотворца Петра, смотрели как на последнее прибежище истинного православия.

Вопрос о том, какое место занимало византийское наследие в русской истории последующих столетий, не раз обсуждался. Наше исследование ограничено событиями XIV века и тем влиянием, которое византийская культура и византийское государство оказывали на Русь в течение именно этого периода. Очевидно, что в определенных аспектах это влияние было решающим:

1) Именно благодаря Византии Москва, а не Вильно (или Тверь), стала столицей Российской империи. Это утверждение не уменьшает значения географических и экономических факторов (которые классически описал В. О. Ключевский), или роль татарского владычества, или личных усилий Ивана Калиты и его преемников, или любых других факторов, обусловивших возвышение Москвы. Однако религиозные и политические санкции патриархата и византийского государства существенно перетягивали чашу весов в пользу Москвы в яростном состязании между нею и Литвой (которая в XIV веке владела большей частью Руси, в том числе древней княжеской столицей Киевом, безусловно располагала большим населением, отождествлявшим себя с «Русью» и пользовавшимся большей независимостью от татар).

Русская историография XIX века — особенно церковные историки — стремилась видеть в переносе митрополичьей кафедры из Киева во Владимир и Москву результат естественного исторического процесса, а попытки учреждения особых митрополий в Галиче и Литве представить как вопиющую узурпацию, замышлявшуюся «чужеземными» правителями Польши и Литвы и нашедшую опору в корыстолюбии и продажности византийцев. С этой точки зрения можно объяснить несколько конкретных инцидентов, но безусловно нельзя адекватно описать историческую ситуацию в целом. Она страдает очевидным антивизантинизмом и заставляет, вполне умышленно, предполагать, что границы Московского княжества практически совпадали с границами «Руси» как таковой. На самом же деле Византия должна была совершить трудный выбор между «двумя Россиями». Мы все время отмечали, что, хотя московские великие князья подчас очень щедро наполняли пустую казну греческих императоров и церковных чиновников, нет достаточных оснований считать, что Византия всегда поддерживала тех, кто больше платит. К тому же неизвестно, были ли ставки Москвы выше литовских. Известны зато другие факторы, в XIV веке (за исключением короткого правления патриарха Каллиста в 1355–1361 гг.) безусловно влиявшие на выбор Византии.

Великий князь Московский был православным, поэтому предпочтительнее было, чтобы он, а не языческие правители Литвы, стал наследником древнего Киева. Конечно, «огнепоклонник» Ольгерд тоже изъявлял желание принять греческое православие, но тут настораживающим моментом были постоянные происки латинских миссионеров в Литве (в правление Гедимина они почти добились успеха). Все это делало Москву более надежным местом пребывания митрополита «всея Руси». Кроме того, северная Русь была отзывчивее на религиозное и культурное влияние Византии: под эгидой Ивана Калиты и его преемников процветали монашество, религиозное искусство и литература, а западная и южная Русь такого расцвета не переживали со времен Ярослава. Наконец, что важнее всего, лояльность Москвы по отношению к Золотой Орде (до 1370 года) совпадала с византийской политикой начала эпохи Палеологов, основанной на дружбе с татарами. Эта политика удовлетворяла и интересам генуэзских купцов, державших в своих руках черноморскую торговлю и торговые пути Средиземноморья. Митрополиты всея Руси — назначаемые Константинополем, уважаемые ханами и часто посещающие Золотую Орду — были удобными дипломатическими посредниками для проведения византийских интересов в Восточной Европе. Москва была подходящим пунктом для осуществления их миссии.

Фактическое предпочтение, которое византийские церковные политики оказывали северным княжествам, неизбежно создавало сложную обстановку в землях, находившихся во владении Литвы и Польши. Сложность была двойная: во–первых, местные православные епархии не могли иметь надлежащей опеки от митрополита, который жил в отдаленном и политически враждебном краю; во–вторых, ставились под угрозу политические интересы литовского князя и польского короля, особенно в крайних ситуациях (например, когда митрополит Алексий по существу правил Москвой). Впрочем, патриархат не уступал центробежным тенденциям: византийцы хорошо понимали, что разделение митрополии повлечет за собой ослабление каждой из частей и постепенное подчинение церкви местным интересам. Изощренная политика патриарха Филофея и митрополита Киприана сумела на время подавить и литовский, и московский сепаратизм, символизировавшийся соответственно Романом «Литовским» и, позднее, Михаилом–Митяем и Пименом «Великорусскими». Благодаря этой политике между Москвой и Литвой возникли новые связи, на определенное время даже союз, который способствовал Куликовской победе и постепенному распаду татарского господства. К сожалению, Кревская и Флорентийская унии привели к тому, что единение с Москвой стало практически невозможным. Надежды митрополита Киприана на объединение Руси, запечатленные в его летописном своде, не осуществились: историческая действительность двух последующих столетий привела к постепенному культурному и национальному разобщению Великой и Малой Руси.

2) Несмотря на неблагоприятные политические обстоятельства, явление, обычно называемое исихазмом, интеллектуально, идеологически и духовно оставило в России глубокий след. Не решая вопроса о том, как соотносились одержавшее в 1351 году верх паламитское богословие и так называемое возрождение палеологовской эпохи в Византии, можно утверждать, что на Руси великое обновление искусства, нашедшее выражение в творчестве Феофана Грека и Андрея Рублева, несомненно связано было с собиравшимся вокруг преп. Сергия монашеством, которое черпало вдохновение в исихазме. Вообще значение русского монашества и монастырей было относительно очень велико, роль его в социальной истории северной России хорошо известна, но не всегда историки вполне признают его очевидную и тесную связь с византийской традицией. Переводы патристических, аскетических, агиографических и литургических текстов были крайне многочисленны, и в течение веков на Руси продолжали переписывать и читать их.

В обиход вошла живая духовная традиция, которая обнаруживала себя не только в переводах с греческого, но также в возникновении многочисленных монашеских общин, обновлении художественного творчества, зарождении самобытной литературы и вновь появившемся интересе к социальным аспектам христианства, и это показывает, как разнообразно византийское исихастское наследие преломлялось в жизни северной Руси. [791] Благодаря ему Московская Русь не только сделалась мощной и зачастую деспотической империей, но стала также страной преп. Сергия, Андрея Рублева и Нила Сорского.

С исихазмом всегда особо, и по праву, связывалось имя митрополита Киприана. Не только потому, что он ввел на Руси уставной, догматический и литургический порядок, принятый в Константинополе его наставником Филофеем, но и потому, что Киприан сурово обличал приобретение монастырями вотчин и угодий, и его «Ответы» игумену Афанасию Высоцкому широко использовались в XVI веке в известном споре «стяжателей» и «нестяжателей». [792] Нил Сорский, глава «нестяжателей» и выдающийся проповедник исихазма, несомненно продолжал исихастскую традицию XIV века, как и более поздние его последователи в России.

3) Русские усвоили тот взгляд, что культурно, политически и религиозно они являются частью более широкой, вселенской общности. Вселенская роль византийского императора, в отличие от местных и национальных правомочий других правителей, в том числе русского великого князя, утверждалась в присылаемых из Константинополя официальных грамотах и признавалась в произведениях письменности местного происхождения, как, например, Житие Стефана Пермского, составленное Еп.Премудрым. [793] Впрочем, эти универсалистские идеи иногда встречали определенное сопротивление. После 1370 года, например, Москва обнаружила тенденцию к утверждению своей национальной автономии, так как Константинопольский патриархат перестал защищать московские интересы, переменив политику в пользу большего беспристрастия, т. е. признания, наряду с московскими, интересов православных в Литве. Легко понять, что скандал с Исидором укрепил сепаратистов в собственной правоте. После самостоятельных выборов Ионы (1448 г.) и окончательного, разделения митрополии, московская церковь стала фактически церковью национальной. Ее предстоятель, теперь утверждаемый волей великого князя, стал зависеть от него намного больше. Однако националистические умонастроения не смогли вытеснить идей универсализма и церковной независимости, насаждавшихся патриархом Филофеем, митрополитом Киприаном и исихастами XIV века. Сторонники их идей — в основном монахи и некоторые «книжники» — не располагали почти никакой властью ни в государстве, ни в церкви, но никогда не переставали влиять на общество.

Мы уже отмечали, что в XIV веке несколько раз употреблены были формулы и метафоры, которые могли восприниматься, как прелюдия translation imperii в Россию. Однако официально ничего подобного никогда не происходило. Даже после Флорентийской унии и падения Константинополя московский князь формально не претендовал на наследие византийских императоров. И даже брак Ивана III и Зои–Софии, племянницы двух последних византийских василевсов и внучки Мануила II, который заключался с явным намерением придать побольше основательности требованиям Москвы, если последняя заявит права на наследство, к предъявлению прав так и не привел.

Примечательно, что сама возможность претензий Москвы подразумевается в посланиях венецианского сената, но не в московских документах эпохи. [794] Идею Москвы — «третьего Рима», в начале XVI века сформулированную в известном послании старца Филофея Василию III, московское государство никогда официально не признавало своей. Более того, когда Иван IV короновался как царь, то он просил на это благословения живших под турками восточных патриархов и воздержался от именования себя «императором ромеев», а стал только «царем всея Руси». Большой контраст с империями болгар и сербов!

Конечно, в XV и XVI веке средневековье уже сходило на нет, на Русь, вместе с воспитанной по–итальянски княгиней Зоей–Софией, пришли западные культурно–политические веяния, итальянские архитекторы перестраивали московский Кремль, и византийская политическая философия начинала казаться русским кое в чем обветшавшей. Однако совершенно ее не отбрасывали никогда. Как раз напротив — она всегда оставалась основой политического мышления: Борис Годунов, хитроумный регент царя Федора Иоанновича, пытался уговорить константинопольского патриарха Иеремию II остаться в России. И нет сомнений, что если бы патриарх согласился, то идея «Москвы — третьего Рима» могла стать заявленной политической реальностью. Но Иеремия предпочел вернуться в Фанар, уступив, между тем, русскому давлению и установив «Московский патриархат». Новый патриархат не претендовал на вселенское первенство и занял, несмотря на несметное имущество, престиж и власть, пятое место среди православных патриархов.

Это обдуманное идеологическое самоограничение русских можно объяснить самыми разными соображениями. Во всяком случае, оно не помешало впечатляющему росту Российской империи как национального государства. Но именно потому, что Московское царство носило характер национальный, некоторые глубоко укоренившиеся представления не давали его правителям забыть, что «римская» (или византийская) политическая идеология исключает право какой бы то ни было нации, как нации, на монополию главенства в универсальном православном содружестве. Поскольку Московское государство всегда мыслило себя национальным, оно не могло претендовать на translatio imperii. Примером этой внутренней диалектики может служить изгнанническое Никейское государство XIII века: не возрождение эллинизма сделало его центром христианской ойкумены, а упорный акцент на своей «римскости» и надежда восстановить свою власть в единственном настоящем «новом Риме» — Константинополе.

В Московской Руси «универсалистское» сознание хранило и выражало монашество, утвердившееся здесь еще в XIV веке, когда византийская идеология и духовные влияния шли мощным потоком. Это отразилось в литературе. Д. С. Лихачев, объясняя назначение вычурного и цветистого стиля «плетения словес», отмечал, что этот стиль являет собой стремление открыть «универсальное, абсолютное и вечное» в «частных, конкретных и временных» событиях; этот стиль употреблялся в подражание греческим образцам, поскольку — согласно своеобразной генеалогии священных языков, составленной болгарским «философом» Константином Костенецким, — славянский язык есть сын еврейского (отца) и греческого (матери). [795] Именно потому, что Россия была «народом», а не «третьим Римом», русская церковь (часто вопреки жестокой политике ассимиляции, проводившейся московским правительством) считала правильным распространять православие среди других народов: миссионерская деятельность св. Стефана Пермского заключалась в подражании св. Кириллу и Мефодию и в переводе Писания и богослужения на язык пермяков. Его примеру последовали многие русские монахи и иерархи.

То же универсалистское сознание нашло защитников среди исихастов — «нестяжателей» XVI века, которые проповедовали идеал монашеской бедности (отстаиваемый митрополитом Киприаном) и одновременно, поддерживаемые Максимом Греком, осуждали административную независимость русской церкви от Константинополя и считали ее узурпацией. Позже, в XVII веке, в старообрядческом расколе с наибольшей силой отразились провинциалистские и националистические тенденции русского православия: «староверы» протестовали против введения патриархом Никоном обычаев «развращенных» греков.

К традиции византийского христианского универсализма в несколько иной форме прибегали и те, кто был недоволен зависимостью русской церкви от светской власти. В среде, близкой к архиепископу Геннадию Новгородскому (1484–1504 гг.), который не был ни исихастом, ни нестяжателем, зато был знаком с западной моделью церковно–государственных отношений, появляется крайне интересная и очень популярная «Повесть о белом клобуке» — своеобразный русский вариант такого исключительного документа, как «Donům Constantini», сыгравшего необычайно важную роль в выработке основополагающих понятий западного и восточного средневековья. [796]

Согласно «Повести», римский папа Сильвестр после обращения в христианство императора Константина получил от него в дар белый клобук. При императоре «Каруле» (т. е. Карле Великом, начавшем на западе религиозную полемику против Византии) и папе Формосе (891–896 гг.; его часто называют родоначальником схизмы), в Риме стали пренебрегать чудодейственной силой клобука. Последний православный папа послал клобук в Константинополь императору Иоанну Кантакузину и патриарху Филофею, который, предвидя грядущее падение Нового Рима, послал клобук новгородскому архиепископу Василию Калике (1330–1352 гг.). Заключение повести составляет изложение идеи «Москвы — третьего Рима»: все царства соединятся в русском царстве, где обоснуется патриархат.

Разбор хронологических и исторических несоответствий этого рассказа, а также нашедших в нем выражение новгородских претензий не имеет прямого отношения к нашей теме. Для нас знаменателен тот факт, что героями легенды о мистической связи между римским папством, Константинополем и Россией выступают именно Иоанн Кантакузин, патриарх Филофей и новгородский архиепископ Василий Калика. «Повесть», вполне разделяющая представление о нераздельности империи и церкви, как и «Donům», инициативу выделения римского епископа среди прочих и посылки ему белого клобука закрепляет за Константином. Более того, в передаче клобука в Россию играет роль не только Филофей, но и Иоанн Кантакузин. А в самой России получателем клобука является не князь, а архиепископ Василий Новгородский, которому, как мы видели выше, митрополит Феогност даровал право ношения полиставриона («риз крешатых»). [797] Чтобы подчеркнуть значение этой привилегии, дарованной церковному иерарху, «Повесть» утверждает, что чудесный белый клобук «честнее, чем императорский венец». В это утверждение авторы, несомненно, вкладывали очень конкретное содержание: византийское наследие, связанное с Кантакузином, Филофеем и исихастами XIV века, — это нечто по природе мистическое, и на Руси оно подобает не государству, а церкви. Царь Иван IV прекрасно сознавал этот подтекст «Повести», не любил ее, и в 1564 году передал право ношения белого клобука митрополиту Московскому — как главе русской церкви. [798] После 1589 года эта привилегия перешла к московским патриархам. Но поскольку белый клобук, согласно легенде, знаменовал превосходство священства над царством, все более секуляризирующееся русское государство по–прежнему не любило этот символ. Петр Великий, упразднивший патриаршество, решил, что легче всего уничтожить символическое значение клобука, сделав его обычным элементом облачения: он даровал право ношения белого клобука всем митрополитам русской церкви и тем самым лишил его исключительности.

Образование мощной империи, особые пути развития украинской культуры, испытавшей сильное польское влияние, секуляризация государственной власти при Петре и Екатерине, — не говоря о том, что происходило в XX веке, — все это реалии русской истории. Если говорить на языке политики, то концепции, порожденные принадлежностью Руси к «византийскому содружеству» и проводившиеся патриархом Киприаном, преп. Сергием Радонежским и преп. Стефаном Пермским, были не более чем мечтой. Однако мечты, питаемые энергией истинной духовности, обладают замечательным свойством наделять жизнь народов — да и всего человечества — мерой сужденья, нормами поведения и историческим мышлением. Возрождение монашества в XIX веке, универсальная сила религиозного искусства, достигшего апогея в творчестве Феофана и Рублева, вообще жизнестойкость православия в стране, где религия изгоняется из общественной жизни, — из всего этого сплетается ткань русской культуры, непонятной вне византийского ее контекста. События XIV века, сопровождавшие рождение современной России (так как Киевский период — это, скорее, до–история ее), оказываются необходимым ключом к пониманию проблемы в целом.

Приложения

Хрисовул императора Иоанна Кантакузина о восстановлении единства митрополии Киевской и всея Руси. (август 1347 года) [799]

С того времени, как русский народ, по благодати Христовой, получил богопознание. святейшие епископии Малой Руси, находящиеся в местности, называемой Волынью: галицкая, владимирская, холмская, перемышльская, луцкая и туровская, также как и святейшие епископии Великой Руси, принадлежали к киевской митрополии, которою в настоящее время управляет преосвященный митрополит, гипертимос и экзарх всея Руси, кир Феогност.

Но в недавнее время смут, [800] благоприятное для всяких беспорядков, правящие делами государства и недостойно предстоятельствовавший в церкви, не помышляя ни о чем другом, как только об исполнении своих прихотей [801] (благодаря которым они привели в беспорядок дела общественные и церковные, почти всюду внесли расстройство и смуту и причинили всяческий вред и зло христианским душам и телам), — ввели и ту новизну, что отторгли от сей святейшей митрополии киевской поименованные епископии Малой Руси и подчинили их галицкому архиерею, возведя его из епископов в митрополиты, что не только учинено в нарушение обычаев, издревле установившихся во всей Руси, но и оказалось тягостным и ненавистным для всех тамошних христиан, которые не терпят быть паствою двух митрополитов, желают, чтобы оставался непоколебимым и неизменным обычай, издревле, как сказано, у них существовавший, и всячески стремятся к уничтожению такой новизны. Так точно и в прежние времена, когда тоже была замышляема такая новость, она падала и разрушалась в самом начале — потому именно, что тамошние христиане, как сказано, не терпят отмены и нарушения своего обычая. Вот и теперь об этом деле доносит моему царскому величеству благороднейший великий князь Руси, любезный сродник моего царского величества, кир Симеон и, вместе с другими тамошними князьями, просит, чтобы моим царским хрисовулом те епископии снова подчинены были упомянутой святейшей митрополии киевской, как было и прежде.

Находя сию просьбу справедливою и уважительною, как в силу упомянутого, изначала и доныне действующего церковного обычая, так и по вниманию к отменно добродетельной и богоугодной жизни названного преосвященного митрополита киевского, пречестного [гипертимос] и экзарха всея Руси, лишившегося [своих прав], наше царское величество настоящим хрисовулом, запечатанным золотом, изволяет, постановляет и определяет, чтобы святейшие епископии, находящиеся в Малой Руси: галицкая, владимирская, холмская, перемышльская, луцкая и туровская, которые, как сказано, в упомянутое время смут не по принадлежности отданы галицкому [епископу], снова подчинены были святейшей митрополии киевской; и чтобы первосвятительски управляющий сею святейшею митрополией совершал в них все то, что божественные и священные каноны повелевают совершать митрополитам в подчиненных им епископиях, и что совершали в них прежде бывшие митрополиты и сей самый поименованный преосвященный митрополит киевский — лишенный своих прав], — рукополагая и поставляя в них епископов, производя суд по возникающим там делам, давая, если нужно, решения по разным церковным вопросам и совершая все прочее, что узаконено божественными и священными канонами. А боголюбивейшие епископы тех святейших епископии обязаны иметь к нему, преосвященному митрополиту киевскому, пречестному [гипертимос] и экзарху всея Руси, кир Феогносту, и к имеющим быть после него тамошним первосвятителям, надлежащее благопокорение, как к первому их архиерею, и повиноваться ему во всем, о чем он стал бы говорить и внушать им, на пользу тамошним христианам и вообще к утверждению церковного и канонического благоустройства и порядка.

Итак, по силе настоящего хрисовула нашего царского величества, упомянутые святейшие епископии Малой Руси и впредь пусть будут подчинены святейшей митрополии киевской — которая была лишена [своих прав! — и первосвятительски управляющему ею в настоящее время преосвященному митрополиту, пречестному [гипертимос] и экзарху всея Руси кир Феогносту, который, как выше изъяснено, пусть обсуждает и решает все возникающие там церковные дела, давая им надлежащее направление, и совершает все должное и узаконенное; а после него [да подлежат те епископии] имеющим быть там первосвятителям. Он, а также его преемники, будут совершать там все должное и узаконенное канонами. Таковой порядок пусть сохраняется навсегда, по силе указанного древнего обычая, требующего, чтобы все тамошние святейшие епископии состояли под одним митрополитом. На сей предмет и состоялся настоящий хрисовул моего царского величества и отправлен в пределы названной святейшей митрополии киевской, в утверждение настоящего дела.

Издан в августе текущего 15 индикта 6855 года, с подписью нашей благочестивой и богопоставленной власти.

Грамота патриарха Филофея к русским князьям с увещаниями повиноваться митрополиту. (июнь 1370 года) [802]

Благороднейшие князья всея Руси, во Святом Духе возлюбленные и вожделенные сыны нашей мерности: молим Вседержителя Бога даровать всем вам здравие и благорасположение душевное, крепость и благосостояние телесное, успех во всех житейских делах и благоденствие, усиление власти, умножение чести и все, что благо и спасительно.

Мерность наша, хорошо и давно зная о вашей чистой вере и благочестии, которое вы изначала прияли от нашей святейшей Божией кафолической и апостольской церкви и соблюдаете, как прияли, без повреждения, в чистоте и целости, будучи православными христианами, никогда не перестает молиться, чтобы вы навсегда сохраняли это превосходнейшее благо и еще более преуспевали в вере в Бога и в благочестии. А все это вы будете иметь, если станете оказывать подобающее уважение, почтение, послушание и благопокорение преосвященному митрополиту киевскому и всея Руси, пречестному, во Святом Духе возлюбленному брату и сослужителю нашей мерности, которого Бог даровал вам нашими руками, и, как истинные сыны церкви, будете внимать ему и его внушениям так, как вы обязаны внимать самому Богу. Ибо так как Бог поставил нашу мерность предстоятелем всех, по всей вселенной находящихся христиан, попечителем и блюстителем их душ, то все зависят от меня, как общего отца и учителя. И если бы мне можно было самому лично обходить все находящиеся на земле города и веси и проповедовать в них слово Божие, то я неупустительно делал бы это, как свое дело. Но поелику одному немощному и слабому человеку невозможно обходить всю вселенную, то мерность наша избирает лучших и отличающихся добродетелью лиц, поставляет и рукополагает их пастырями, учителями и архиереями, и посылает в разные части вселенной: одного — туда, в вашу великую и многолюдную страну, другого — в другую часть земли, повсюду — особого [архипастыря], так что каждый в той стране и местности, которая дана ему в жребий, представляет лицо, кафедру и все права нашей мерности.

Итак, поелику и вы имеете там, вместо меня, преосвященного митрополита киевского и всея Руси, мужа досточтимого, благоговейного, добродетельного и украшенного всеми добрыми качествами, могущего, по благодати Христовой, упасти народ и привести его на спасительные пажити, утешить души скорбящих и укрепить сердца бедствующих (да и сами вы по опыту знаете его преимущества и святость), — то вы обязаны оказывать ему великую честь и благопокорность, каковую должны были бы воздавать мне самому, если бы я присутствовал там; ибо он находится там вместо меня, имея наши права, так что оказываемое ему почтение, послушание и благопокорение относится к нашей мерности, а через нас переходит прямо к самому Богу.

Итак, вы, как истинные сыны церкви Христовой, питающие в душе правую веру в Бога и благочестие, обязаны повиноваться вашему отцу, пастырю и учителю, которого Бог даровал вам через нас, и почитать его, как меня, и слова его принимать за вешания Божий. Если вы будете так делать и иметь такое расположение к церкви Божией и к самому преосвященному митрополиту своему, то прежде всего получите мзду в нынешнем веке, снискав себе содействие и помощь во всем, в чем нуждаетесь, от самого Бога, Который подаст вам усиление власти, долготу жизни, успех в делах, благоденствие, исполненное всех благ, жизнь беспечальную и безбедную и здравие телесное, а в будущем веке — царство небесное, наследие вечных благ и наслаждение [ими]. И от нашей мерности получите многие и великие похвалы, благодарения и молитвы к Богу, коего благодать и милость да хранят вас крепко утвержденными в правой и непорочной вере и покорными отцу и учителю ваших душ, дабы таким образом вы пребывали без болезни, в добром душевном расположении и превыше всякой напасти.

На подлиннике честною патриаршею рукою написано: месяца июня, индикта 8.

Отлучительная грамота русским князьям, не хотевшим принять участия в войне против литовского князя. (июнь 1370 года) [803]

Так как благороднейшие князья русские все согласились и заключили договор с великим князем всея Руси кир Димитрием, обязавшись страшными клятвами и целованием честного и животворящего креста, в том, чтобы всем вместе идти войною против чуждых нашей вере, врагов креста, не верующих в Господа нашего Иисуса Христа, но скверно и безбожно поклоняющихся огню; и великий князь, согласно своей клятве и договору, заключенному с теми [князьями], не дорожа своей жизнью и ставя выше всего любовь к Богу и обязанность воевать за Него и поражать врагов Его, изготовился и дожидался их; а они, не боясь Бога и не страшась своих клятв, преступили их и крестное целование, так что не только не исполнили взаимного договора и обещания, а напротив, соединились с нечестивым Ольгердом, который, выступив против великого князя, погубил и разорил многих христиан: то князья эти, как презрители и нарушители заповедей Божиих и своих клятв и обещаний, отлучены [от церкви] преосвященным митрополитом киевским и всея Руси, во Святом Духе возлюбленным братом и сослужителем нашей мерности.

Признав во всем этом весьма тяжкий [грех] против всех христиан, мерность наша со своей стороны имеет этих князей отлученными, так как они действовали против священного христианского общежития, и объявляет, что они тогда получат от нас прощение, когда исполнят свои обещания и клятвы, ополчившись вместе с великим князем на врагов креста, затем придут и припадут к своему митрополиту, и упросят его писать об этом к нашей мерности; и когда митрополит напишет сюда, что они обратились и принесли истинное и чистое раскаяние, тогда они будут прошены и нашею мерностью. Итак, пусть они знают, что отлучение есть удаление и совершенное отчуждение от святой Божией церкви, и пусть принесут истинное и чистое раскаяние, чтобы получить в том прощение от нашей мерности.

Грамота польского короля Казимира к патриарху Филофею, с просьбою поставить епископа Антония митрополитом в Галич. (1370 год) [804]

Первопрестольному всесвятейшему константинопольскому патриарху вселенского собора поклон и великое челобитье от сына твоего Казимира, короля земли ляшской и Малой Руси, от князей русских, верующих в христианскую веру, и от бояр русских великое челобитье.

Ищем у тебя архиерея себе. Вся земля гибнет ныне без закона, ибо закон исчезает. От века веков Галич слыл митрополией во всех странах и был престолом митрополии от века веков. Первый митрополит вашего благословения был Нифонт, второй митрополит Петр, третий митрополит Гавриил, четвертый митрополит Феодор. Все они были на престоле Галича.

[Тамошние] русские князья были наши сродники, но князья эти вышли из [сей части] России, и земля осиротела. И после того я, король ляшский, приобрел [эту] русскую землю. И ныне, святой патриарх вселенских соборов, ищем у тебя своего архиерея; для сего, по милости Божией и с вашего благословения, мы вместе с нашими князьями и боярами избрали человека достойного, доброго, чистой жизни и смиренного сердца, преосвященного епископа Антония [и посылаем его] на ваше благословение. Ради Бога, ради нас и святых церквей, да будет ваше благословение и над сим человеком, чтобы престол этой митрополии не оставался пустым; рукоположите Антония в митрополита, дабы не исчез, не разорился закон русский.

А не будет милости Божией и вашего благословения на сем человеке, то после не жалуйтесь на нас: нам нужно будет крестить русских в латинскую веру, если у них не будет митрополита, так как земля не может быть без закона.

Грамота литовского князя Ольгерда к патриарху Филофею, с жалобами на митрополита Алексия и с просьбою поставить особого митрополита для Киева, Смоленска, Малой Руси, Новосиля, Твери и Нижнего Новгорода. (1371 год) [805]

От царя литовского Ольгерда к патриарху поклон. Прислал ты ко мне грамоту с [человеком] моим Феодором, что митрополит [Алексий] жалуется тебе на меня, говорит так: «царь Ольгерд напал на нас». Не я начал нападать, они сперва начали нападать, и крестного целования, что имели ко мне, не сложили и клятвенных грамот ко мне не отослали. Нападали на меня девять раз, и шурина моего князя Михаил [тверского] клятвенно зазвали к себе, и митрополит снял с него страх, чтобы ему прийти и уйти по своей воле, но его схватили. И зятя моего нижегородского князя Бориса схватили и княжество у него отняли; напали на зятя моего, новосильского князя Ивана и на его княжество, схватили его мать и отняли мою дочь, не сложив клятвы, которую имели к ним. Против своего крестного целования, взяли у меня города: Ржеву, Сишку, Гудин, Осечен, Горышено, Рясну, Луки, Кличень, Вселук, Волго, Козлово, Липицу, Тесов, Хлепен, Фомин городок, Березуеск, Калугу, Мценеск. А то все города, и все их взяли, и крестного целования не сложили, ни клятвенных грамот не отослали. И мы, не стерпя всего того, напали на них самих, а если не исправятся ко мне, то и теперь не буду терпеть их.

По твоему благословению, митрополит и доныне благословляет их на пролитие крови. И при отцах наших не бывало таких митрополитов, каков сей митрополит! Благословляет московитян на пролитие крови, и ни к нам не приходит, ни в Киев не наезжает. И кто поцелует крест ко мне и убежит к ним, митрополит снимает с него крестное целование. Бывает ли такое дело на свете, чтобы снимать крестное целование? Иван Козельский, слуга мой, целовал крест ко мне с своею матерью, братьями, женою и детьми, что он будет у меня, и он, покинув мать, братьев, жену и детей, бежал, и митрополит Алексей снял с него крестное целование. Иван Вяземский целовал крест, и бежал и порук выдал, и митрополит Алексей снял с него крестное целование. Нагубник [806] Василий целовал крест при епископе, и епископ был за него поручителем, и он выдал епископа в поруке и бежал, и митрополит снял с него крестное целование. И многие другие бежали, и он всех их разрешает от клятвы, то есть от крестного целования.

Митрополиту следовало благословлять московитян, чтобы помогали нам, потому что мы за них воюем с немцами. Мы зовем митрополита к себе, но он не идет к нам: дай нам другого митрополита на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль и Нижний Новгород!

Грамота патриарха Филофея к митрополиту Алексию с увещанием помириться с тверским князем Михаилом и не оставлять литовских епархий без пастырского надзора. (1371 год) [807]

Преосвященный митрополит киевский и всея Руси, пречестный [гипертимос], во Святом Духе возлюбленный брат и сослужитель нашей мерности: благодать и мир от Бога да будет с твоим святительством.

Грамоту твою, [посланную] с твоим человеком Аввакумом, я получил и узнал из нее, о чем ты написал и известил. Да будет тебе известно, что незадолго перед сим снарядил я своего доброго человека и послал к твоему святительству по тому поводу, что великий князь литовский прислал ко мне свою грамоту, в которой пишет много. Посему я нашел нужным послать к твоему святительству человека своего с грамотою нашей мерности, из коей ты в точности узнаешь, что писал великий князь литовский.

После того, как мой человек отправился, пришел от тверского великого князя Михаила чернец с его грамотою. Получив эту грамоту, я узнал, что он писал мне; а писал и он много, между прочим, требовал, чтобы ему судиться с тобою, чтобы твое святительство пришло сюда на собор, а он пошлет на суд своих бояр.

Что касается до меня, то как мог я не дать ему суда? Поэтому я написал к твоему святительству с вышеупомянутым человеком, как ты узнаешь из моей грамоты, чтобы ты, если можно, пришел сюда, или послал своих бояр, и князь тоже бы послал своих бояр, дабы мог состояться суд. Теперь же, когда пришел твой человек Аввакум, я узнал из твоей грамоты и его слов, о чем ты писал и просил.

Но, подражая миротворцу Христу, я отвечаю и наказываю тебе: не вижу я ничего хорошего в том, что ты имеешь соблазнительные раздоры с тверским князем Михаилом, из–за которых вам нужно ехать на суд; но как отец и учитель, постарайся примириться с ним и, если он в чем–либо погрешил, прости и прими его, как своего сына, и имей с ним мир, как и с прочими князьями. А он, как я пишу к нему, должен принести раскаяние и просить прощения. Вот что мне кажется добрым и полезным: пусть так и будет, без всякого прекословия. Если же вы не хотите этого, а ищете суда, то я не препятствую суду, но смотрите, чтобы он не показался для вас тяжким.

Мерность наша, как сказано, написала грамоту к тверскому князю, которую и посылаю с твоим человеком Аввакумом. Когда она дойдет до твоих рук, отдай ее моему человеку, которого я послал туда, и дай ему своего толмача, с которым бы он пошел к князю, показал ему как первую, так и настоящую мою грамоту, которую пишу теперь о мире, и передал [мои] слова о том, чтобы он склонился к покаянию и примирению. Надеюсь, что он не поступит иначе, а так, как я пишу к нему.

Твое святительство хорошо знает, что когда мы рукополагали тебя, то рукополагали в митрополита киевского и всея Руси: не одной какой–нибудь части, но всей Руси; теперь же слышу,• что ты не бываешь ни в Киеве, ни в Литве, но в одной только [русской] стране, все же прочий оставил без пастырского руководства, без отеческого надзора и наставления. Это — тяжкое [упущение] и противно преданию священных канонов. Тебе следует обозревать всю русскую землю и иметь отеческую любовь и расположение ко всем князьям, — любить их равно и показывать к ним одинаковое расположение, благосклонность и любовь, а не так, чтобы одних из них любить, как своих сынов, а других не любить, но всех равно иметь своими сынами, всех равно любить. Тогда и они будут воздавать тебе полною и великою доброжелательностью, любовью и покорностью; а сверх того, ты получишь еще помощь от Бога.

Знай также, что я написал и к великому князю литовскому, чтобы он, по старому обычаю, любил и почитал тебя, как и другие русские князья, и, когда ты отправишься в его землю, показывал бы тебе великую честь, внимательность и любовь, так чтобы ты мог безбедно путешествовать по земле его. И ты со своей стороны старайся, сколько можно, иметь к нему такую же любовь и расположение, как и к прочим князьям, потому что под его властью находится христоименный народ Господень, нуждающийся в твоем надзоре и наставлении, и тебе крайне нужно иметь с ним любовь, дабы видеть и поучать как его, так и народ Божий. Исполняй это со всем усердием, без всякого прекословия.

О прочем наша мерность пространнее написала тебе со своим человеком Иоанном, и ты узнаешь об этом в точности.

Первое послание митрополита Киприана преп. Сергию. (3 июня 1378 года) [808]

Благословение о Святем дусе възлюбленым сыном нашего смирения, преподобным игуменом Сергию и Федору.

Молюся Богови, да пребывайте в спасении душевном с Богом даною вам братьею. Наставляйте их к путем спасеным. Слышу о вас и о вашей добродетели, како мирьская вся мудрования преобидите [отбрасываете] и о единой воли Божией печетеся. И о том велми благодарю Бога и молюся ему, да сподобит нас видети друг друга и насладитися духовных словес.

Буди же вам сведомо: приехал есмь в Любутеск в чет[верг], месяца иуня 3 день. А еду к сыну своему, ко князю к великому на Москву.

Иду же, яко же иногда Иосиф от отца послан к своей братии, мир и благословение нося. Аще неции о мне инако свешают, аз же святитель есмь, а не ратный человек. Благословением иду, яко же и господь, посылая ученики своя на проповедь, учаше их, глаголя: «Приемляй вас мене приемлет».

Вы же будите готови видетися с нами, где сами погадаете. Велми жадаю [стремлюсь] видетися с вами и утешитися духовным утешением. А милость Божиа и святыа Богородица и мое благословение да будет на вас.

Второе послание митрополита Киприана преп. Сергию. (23 июня 1378 года) [809]

Киприан, милостию Божиею митрополит всея Руси — честному старцю игумену Сергию и игумену Феодору и аще кто ин единомудрен с вами.

Не утаилося от вас и от всего рода християньскаго, елико створилося надо мною, еже не створилося ни над единым святителем, как Руская земля стала. Яз Божиим изволением и избранием великаго и святаго сбора и благословением и ставлением вселеньскаго патриарха поставлен есмь митрополит на всю Рускую землю, а вся вселенная ведает. И нынече поехал есмь был со всем чистосердечием и з доброхотением к князю великому. И он послы ваша разослал мене не пропустити и еще заставил заставы, рати сбив и воеводы пред ними поставив, и елика зла надо мною деяти — еще же и смерти предати нас немилостивно — тех научи и наказа же. Аз же, его безъчестия и души болши стрега, иным путем пройдох на свое чистосердие наделся и на свою любовь, еже имел есмь к князю великому, и к его княгини, и к его детем. Он же пристави надо мною мучителя, проклятого Никифора. И которое зло остави, еже не сдея надо мною! Хулы, и надругания, и насмехания, граблениа, голод! Мене в ночи заточил нагаго и голоднаго. И от тоя ночи студени и нынеча стражу. Слуги же моя — над многими злыми, что над ними издеяли, отпуская их на клячах Млибивых бе[з] седел во обротех лычных, — из города вывели ограбленных и до сорочки, и до ножев, и до ногавииь, и сапогов и киверев не оставили на них!

Тако ли не обретеся никто же на Москве добра похотети души князя великаго и всей отчине его? «Вси ли уклонишася вкупе и непотребне быша?»

Створится князю великому, что клячи отданы, а того не ведает, что от 40 и штий коний ни един не осталъся цел — все заморили, похромили и перварили, ганася на них куды хотели, и нынеч[е] теряются.

И аще миряне блюдутся князя, занеже у них жены и дети, стяжания и богатьства, и того не хотять погубити, — яко и сам Спас глаголет: «Удобь есть вельблуду сквозе иглинеи уши пройти, неже богату в царьство небесное внити», — вы же, иже мира отреклися есте и иже в мире и живете единому Богу, како, толику злобу видив, умолчали есте? Растерзали бы есте одежи своя, глаголали бы есте пред князи, не стыдяся! Аще быша вас послушали, добро бы. аще быша вас убили, и вы — святи. Не весте ли, яко грех людьский на князи, и княжьский грех на люди нападаеть? Не весте ли Писание, глаголющее, яко аще плотьскых родитель клятва на чада чадом падаеть, колми паче духовных отець клятва? — И та сама основания подвиже[т] и пагуби предаеть. Како же ли молчанием преминуете, видяше место свято поругаемо, по Писанию, глаголющему: «Мерзость запустения, стояще на месте святем»?

Сице ли почли суть князь и бояре митрополии и гробы святых митрополитов? Тако ли несть кого прочитаюшаго божественая правила? Не весте ли, что пишет?

Святых апостол правило 76 глаголет сипе, яко: «Не подобаеть святителю брату, или сыну, или иному сроднику, или другу даровати и на святительское достояние поставляти его же хощеть. Наследники бо своего епископьства творити неправедно есть и божия даровати пристрастием человечьскых. Не подобаеть бо божию церковь под наследники подъкладати. Аще же кто таково створить, разрушено таковое поставление да будеть. Сам же створивый да отлучен будеть».

Послушайте же толкование сего правила что глаголет. Святительское достояние Святаго духа благодать, дар мнети подобаеть. Как убо дерьзнет кто благодать духовную яко наследие предати кому дарованием? Сего ради непрощено есть епископом в собе место их же хотять в своих церквах поставляти и посажати. Котории бо яже стяжаша имения в своего епископьства времени не имуть власти оставляти им же хотять, не токмо яже от наследия сродников пребывша им, яко же 32 правило иже в Карфагени сбора рече, то и како самую епископью ко инымь предадять яко наследником своим пастырьскыя власти и строения нищим имения оставляющих и, пристрастия ради человечьскаго, или дружбы, или любве ради сродничьныя, яже Богови освящена суть подаровають им же хотять? Аще бо от некоего таковое что створится, створеному бо разрушену быти правила повелевають, створивый же отлучен да будеть. Епископъм бо от сборов поставлятися повелено бысть. [810]

И 23 правило Антиохийскаго сбора тако глаголеть: «Не подобаеть епископу, аще и на конець жития своего, иного оставляти наследника в себе место». [811] Се же и израильтяном отречено бысть. На Моисиа бо яко вину вскладають, зане Арона и сыны его на свяшенничьство възведе. И аще бы Бог не знамением свяшеньничьство их укрепил, изгнани быша были святительства. [812]

И смотри же и святых апостол правило 29–е что глаголет: «Аще который епископ мьзды ради сана святительскаго приобрящеть, или прозвитер, или диакон, да отлучится и сам, и поставивый его, и да отсечен будет от святаго причастия оттинуд, яко Симон вълхв мною, Петром». [813]

Тожде глаголет и 30–е правило тех же святых апостол. Глаголет сиие: «Аще который епископ мирьскых князий помошию святительство приобрящеть, да извержен и отлучен будет, и способници ему вси». [814]

Назнаменати лепо есть: когда вдовицею [двоицею] казнен бываеть вкупе священник, или паче — по святем Генадии патриархи Новаго Рима — трижда вкупе?

Слышите и толкованиа тому же — в 25–мь правиле речено бысть: «Не подобаеть двократы мъщати о едином». [815]

Сде же и в обою правилу сею сугубо наводить казни злобы ради преумножения и прегрешениих тяжести.

Ничто же есть убо злейшее сего, еже божественое дарование куплением себе приобретаеть, мьздою или силою княжьскою. Тако ж и продали то яко раба вменяеть Святого духа дар. Яко же в сборном послании Тарасьеви, святейшаго патриарха Костантинаграда к папе старейшаго Рима Андреянови тако писано есть: «Отраднее будеть Макидонию и прочим духоборцем, нежели сим. Они бо тварь и раба Божия и отца Святаго Духа блядословяху, а сии раба себе створять его: еже бо аще кто продаеть, и купляй его владыка хощеть быти купимому, ценою бо сребреною притяжаваеть то». Тако бо суть непрощена прегрешения такова! И того ради купуюшеи и продающей мьздою или силою княжьскою святительство — и обои извержени и от церкви оттинуд отлучени и изгнани бывають. Святаго же патриарха Генадия послание и проклятием таковыа осужаеть, сице бо глаголеть: «Да будеть отречен таковый и всякого священьскаго достояния же и службы лишен и проклятию и анафеме предан будеть. И приемляй куплению благодать Святаго Духа, и продавали — аще клирик, аще простець — да будет проклят». [816]

Се слышите правила и заповеди святых апостол и святых отець. Кто же христианки и святым именем Христовым именуяся, смеет дръзнути инако глаголати? Зане пишеть в Святем Писании, яко: «Вся, яже чрес церковнаго предания и учительства и въображениа святых и приснопамятных отець обнавляема и творима или по сем сдеатися хотяща, анафема да будет». И по других глаголех, яко: «Иже в небрежение полагающим священная и божественая правила блаженых отець наших, иже святую церковь утверждають и, все христианьское жительство украшающе, к божественому наставляють благогове[и]ньству, анафема да будеть». [817]

Сим сице имущим, как у вас стоить на митрополице месте чернець в манатии святительской и в клобуие, и перемонатка святительская на нем, и посох в руках? И где се бещиние и злое дело слышалося? Ни в которых книгах. Аще брат мой преставилъся, аз есмь святитель на его место. Моя есть митрополия. Не умети было ему наследника оставляти при своей смерти. Коли слышалося преже поставления възлагати на кого святительскыя одежи, их же нелзе никому же носити, но токмо святителем единем? Како же смееть стояти на месте святительском? Не блюдеть ли ся казни Божиа? А еще страшно и трепетно и всякиа грозы исполнено еже створить: садится в святом олтари на наместном месте. Веруйте, братия, яко лучше бы ему не родитися! И аще долготерпить Бог и не низъпосылаеть казнь, к вечной муце готовить таковых.

А что клеплють митрополита, брата нашего, — что он благословил есть его на та вся дела, тъ есть лжа. Понеже пишеть 34–е правило святых апостол и Антиохийскаго сбора правило 9–е, съгласуюше сему, глаголеть бо: «Кроме болшаго своего да не творять епископи ничто же, разве своего предела кождо, ни же болший, не сушим иным. — за единьство». [818] Или утаилося есть нам, како учинилося есть на смерти митрополичи? Виде грамоту, зап[и]сал митрополит, умирая. А та грамота будеть с нами на великом сборе.

А се буди ам сведомо. Полтретия лета мне в святительстве; а как выехал есмь на Киев — две лете и 14 дний до сего дни, иже есть иуня месяца 23 день. Не вышло из моих уст слово на князя на великого на Димитрия ни до ставления, ни по поставлении, ни на его княгыню, ни на его бояре. Ни доканчивал есмь с ким иному добра хотети боле его — ни делом, ни словом, ни помыслом. Несть моеа вины пред ним. Паче же молил есмь Бога о нем, и о княгини, и о детех его, и любил есмь от всего сердца, и добра хотел есмь ему и всей отчине его. И аще кого услышал есмь где пригадываюша на его лихо, неневидел есмь его. А коли где пригажаломися сборова, ему болшее место велел есмь «многа лета» пети, а да потом иным.

Аше кого в полону отведена где изнашел есмь из его отчины, колка сила моя была, выимая от погани, отпускал есмь. Кашинпев нашел есмь в Литви два года в погребе селящих и княгини деля великой вынял есмь их како мога, клячи под них подал есмь и отпустил их есмь зятю ея, князю кашиньскому.

Которую вину нашел есть на мне князь великий? Чим яз ему виноват или отчине его? Яз к нему ехал есмь благо–словити его, и княгиню его, и дети его, и бояр его, и всю отчину его, и жити ми с ним в своей митрополии, как и моя братия с отием его и з дедом с князьми великими. А еще дары честными хотел есмь дарити. Кладет на мене вины, что был есмь в Литве первое. И которое лихо учинил есмь, быв тамо? Не зазри же ми никто же—что иму говорити.

Аще был есмь в Литве, много христиан горькаго пленениа освободил есмь. Мнозе от невидящих Бога познали нами истиннаго Бога и к православной вере святым крещением пришли. Церкви святыа ставил есмь. Христианьство утвердил есмь. Места церковная, запустошена давными леты, оправил есмь приложити к митрополии всея Руси. Новый Городок литовьскый давно отпал, и яз его оправил и десятину доспел к митрополии же и села. В Велыньской же земли тако же: колько лет стояла Вол[од]имерьская епископиа без владыки, запустошала; и яз владыку поставил и места исправил. Тако же отприснаа села софийская отпала к князем и бояром, и яз тых доискываюся. И оправдаю, чтобы по моей смерти было кого Бог оправдаеть. Буде вамь сведомо, что брату нашему Одеюрееви мивропродиву [Алексею митрополиту] не волно было сласти ни в Велыньскую землю, ни в Литовьскую владыку которого, или знати, или дозрети которое дело церковное, или поучити, или посварити на кого, или казнити виноватаго–или владыку, или архимандрита, или игумена, или князя поучити, или боярина. Святительскым недозиранием которыйждо владыко, не блюдася, по своей воли ходил как хотел. А попове и черньии и вси христиане — как животина бес пастуха.

Ныне же, Божиею помощью, нашим потружанием, оправилося церковное дело. И годилося князю великому нас с радостию прияти, занеже в том болша ему честь. Яз потружаюся отпадшая место приложити к митрополии и хочю укрепити, чтобы до века так стояло на честь и на величьство митрополии. Князь же великий гадает двоити митрополию. Которое величьство прибудеть ему от гадкы? Хто же ли се пригадывать ему?

Которая есть моя вина перед князем перед великим? Надеяся на Бога: не найдеть в мне вины на единыя. И аще ли бы вина моя дошла которая, ни годится князем казнити святителев: есть у мене патриарх, болший над нами, есть великий сбор, и он бы тамо послал вины моя, и они бы с неправою мене не казнили. А се ныне без вины мене обещестил, пограбил, заперев, держал голодна и нага, а черньци мои на другом месте. Слуг моих опрочь мене заточил у ночи. А слуг моих нагих отслати велел с бешестными словесы. И хто можеть изрещи хулы, их же на мя изрекли! Се ли въздасть мне князь великий за любовь мою и доброхотение?

Слышите же, что глаголеть сбор святый, иже Перво–вторый именуемый, събравшися в храме Божий Слова Премудрости, рекше в Святей Софии. Глаголеть бо того сбора святаго правило 3–ее сине: «Аще кто от мирьскых, огосподився и преобидев убо божественых и царскых повелений, преобидев же и страшных церковных обычаев и законоположений, дерзнеть святителя кого бити, или запрети — или виною, или замыслив вину, — таковый да будет проклят». [819]

Сицево аз ныне пострадал есмь. Сде святый сбор проклинаеть, аще и вину каковую притворять святителю. Мне же которую вину изнайдоша, запревше мене в единою клети за сторожьми? И ни же до церкви имел есмь выхода. Потом же, смеръкшуся другому дневи. пришедше, изведоша мене, не вед[я]щу мне. камо ведуть мене: на убиение ли, или на потопление? А еще бещестнейше: мене ведуще, и сторожеве, и проклятый Никифор воевода — одежами моих слуг оболчени и на их коних и седлех ехающе.

Слыши небо и земля и вси христиане, что створиша над мною христиане!

Что же ли створиша патриаршим послом, хуляше на патриарха, и на царя, и на сбор великий! Патриарха литвином назвали, царя тако же, и всечестный сбор все–леньский. И яз. колика сила, хотел есмь, чтобы злоба утишилася. Тъ Бог ведаеть, что любил есмь от чистаго сердца князя велтткаго Дмитрия и добра ми было хотети ему и до своего живота.

А понеже таковое бещестие възложили на мене и на мое святительство, — от благодати, даныя ми от пресвятыя и живоначалныя Троица, по правилом святых отец и божественых апостол, елици причастии суть моему иманию, и запиранию, и бешестию, и хулению, елици на тот свет свешали, двоудушь отдумени [да будут отлучены] и неблагословении от мене, Киприана, митрополита всея Руси, и прокляти. по правилом святых отец!

И хто покусится сию грамоту сжеши или затаити. и тот таков.

Вы же, честнии старци и игумени, отпишите ми наборзе, да угонить мене ваша грамота на–борзе. что мудрьствуете, понеже еде се есмь не благословил.

А ко Царьюгороду еду оборонитися Богом и святым патриархом и великим сбором. И тии на куны надеются и на фрязы, яз же на Бога и на свою правду.

Писано же си грамота мною месяца иуня в 23 день в лето 6886, индикта перваго.

Мне же их бешестие болшу честь приложило по всей земли и в Царигороде.

Похвала святителю Петру митрополита Киприана [820]

…Прежде сих лет, не вем како — судбами, ими же весть Бог, — и аз смереный възведен бых на высокий престол cea митрополи Рускоа святейшим патриархомь и дивным Филофеемь и еже о нем свяшеннаго сбора. Но к Руской земли прошедшуми, мало что съпротивно съприлучитимися ради моих грехов. И третиему лету наставшу, пакы к Царюграду устремихся. И тамо ми достигшу по многых трудех и искушених, надеюшу ми ся некое утешение обрести, обретох всяко неустроение в царехь же и в патриаршьстве. На престоле бо бяше патриаршьском седя злевъзведеный Макарий безумный, дръзнувый кроме избранна сборнаго, паче же назнаменаниа Святаго Духа, наскочити на высокий патриаршьскый престол царьскым точию хотениемь. Святейший бо блаженый он патриарх Филофий бяше преж[е] тогда, украшая престол великаго вселеньскаго патриаршьства. иже лета доволна добре стадо духовное упасе, и на ересь Акиндинову и Варламову подви–зася и сих учениа раздрушивь поученьми своими, еще же и Григору [821] еретика словесы своими духоносными поправ, и учениа и списаниа его до конца низложив, и самых проклятию предасть; книгы многы на утвержение православным написа и словеса похвалнаа. каноны сложи многоразличны. Но сего, яко свята, и велика, и дивьна суща делом и словом, тогдашний царь не въсхоте. Но того лъжными и оболгател–ными словесы престола сводит и вь монастыри затворяет. По своему же нраву избирает Макариа некоего безумна и всякого разума лишена, и кроме церковнаго преданна же и устава посаждаеть мерзость запустениа на месте святемь. Изганяеть бо ся Иаков, вьводит же ся Исав, иже и прежде рождениа възненавиденьный. Яко же Аркадий, жены своея послушав, заточи Златогласнаго Иоана, Арсакиа же аканнаго престолу его приемника сътваряет.

Но убо дивный Филофей. и Божий человек, и ме–доточный язык, вь таковомь истомлени[и] и болезнех нестерпимых, славословя и благодаря Бога не преста. И по лете усну сномь блаженным, душу же в руце Бога живаго предасть. И причьтен бысть лику патриаршьску, их же и житию поревнова. Царь же, озлобивый его, царство напрасно погуби. [822] Макарий же, иже от него поставленьный, судомь Божиим сборне изметается и извержению, яко злославен, и заточению предан бываеть. На томь же убо сборе и аз с иными святители бых, в томь же свитце изверьжениа его подписах.

Пребых же убо в оное время в Константинеграде тринадесят месяць. Ни бо ми мошно бяше изыти, велику неустроению и нужи належаши тогда на Царьствующий град. Море убо латиною дръжимое, земля же и суша обладаема безбожными туркы. И в таковомь убо затворе сушу ми, болезни неудобьстерпимыа нападоша на мя, яко еле ми живу быти. Но едва яко в себе преидох, и призвах на помошь святаго святителя Петра, глаголя сице: «Рабе Божий и угодниче Спасов! Вем, яко дръзъновение велие имееши кь Богу и можеши напастуемым и болным помощи, иде же аще хошеши. И аще убо угольно есть тебе твоего ми престола дойти и гробу твоему поклонитися, дай же помощь и болезни облегчение». Веруйте же ми, яко от оного часа болезни оны нестерпимыя престаша. И в малых днех Царствуюшаго града изыдох и, Божиим поспешениемь и угодника его, приидох и поклонихся гробу его чюдо–творивому, внегда убо прият нас [с] радостию и честию великою благоверный великый князь всея Руси Дмитрей. сын великаго князя Иоана, внука Александрова.

Такова убо великаго сего святителя и чюдотворца исправлениа. Сипевы того труды и поты, ими же изъмлада и от самыя уности Богу угоди и их же ради Бог того въспрослави, въздарие ему даровав.

Се тебе от нас слово похвално, елико по силе нашей грубой, изрядный в святителех, о них же потекл еси, яко безътруден апостол, о стаде порученомь ти, словесных овцах Христовых, их же своею кровию искупи конечным милосердиемь и благостию. И ты убо сице веру съблюде, по великому апостолу, и течение сверши, яснейше наслажаешися невечерняго и Троичнаго света, яко, небеснаа мудрьствовав, възлете благоуправлен. Нас же, молим тя, назирай и управляй свыше. Веси бо, колику тяжесть имат житие се. В томь бо и ты некогда трудился еси. Но убо понеже тебе предстателя Русьскаа земля стяжа, славный же град Москва честныа твоя мощи, яко же некое съкровище, честно съблюдает, и. яко же тебе живу, на всякый день православнии и светлии наши князи сь теплою верою покланяются и благословение приемлють с всеми православными, въздаюше хвалу живоначалней Троици, ею же буди всем нам получити о самом Христосе, о господи нашем, ему же подобаеть слава, честь и дръжава с без–началнымь Отиомь, всесвятым и благым и животворяшиимь Духом ныне и вь бесконечныя векы, аминь.

Византия лавирует [823] Соборное определение патриарха Нила о незаконном поставлении Киприана в митрополита киевского и об усвоении этого титула новопоставленному митрополиту Великой Руси Пимену. [824]

…спустя немного времени скончался великий князь московский и всея Руси [Иоанн], который, перед своей смертию, не только оставил на попечение тому митрополиту [Алексию] своего сына, нынешнего великого князя всея Руси Димитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому в виду множества врагов — внешних, готовых к нападению со всех сторон, и внутренних, которые завидовали его власти и искали удобного времени захватить ее. [825] Когда таким образом митрополит прилагал все старания, чтобы сохранить дитя и удержать за ним страну и власть, одни предпочитали оставаться в покое и соблюдать мир. а литовский князь, огнепоклонник, всегда готовый сделать опустошительное нападение на всякую чужую страну и покорить себе всякий город, но не находивший никакого доступа в Великую Русь, не хотел оставаться в покое, но задышал огнем [вражды] на митрополита, стараясь наносить ему самые тяжкие оскорбления…

[Следует рассказ, очень враждебный Ольгерду, о поставлении Романа и о событиях 1355–1375 гг.]

По этому поводу сплетены были [разные] обвинения против митрополита, и святейший приснопамятный патриарх кир Филофей, не подозревая злого умысла и обмана, посылает нынешнего митрополита Литвы и Малой Руси Киприана судьею [тамошних] дел, с тем, чтобы он. как и должно, действовал посреднически между обеими сторонами и, как требует справедливость, примирил их. Но он, забыв наказ пославшего, весь предался мысли, как бы самому овладеть тою церковью, и делал все, что находил нужным для сокрытия своего замысла; прежде всего, удалил от себя посланного с ним отсюда сотрудника, или, пожалуй, наблюдателя, опасаясь, чтобы сей последний не узнал о его происках; потом сближается с литовским князем и со всеми его [советниками], вступает с ними в столь тесный союз, что они стали смотреть на него, как на второго Романа. И вот шлется от них грамота с просьбою поставить его в митрополиты и с угрозою, что если он не будет поставлен, то они возьмут другого от латинской церкви, — грамота, которой он сам был не только составителем, но и подателем. Уверив митрополита Алексия в том, что будет действовать в его пользу, и уговорив его оставаться дома и не ожидать себе никакой неприятности, так как он [Кипри–ан] взял на себя всю заботу о нем, на самом деле показал другое: вместо друга, обязанного благодарностью за все полученное от него добро, явил себя злейшим врагом его, составил на него ябеду, наполненную множеством обвинительных пунктов, и задумал так или иначе низложить его. После всех этих постыдных деяний, тайком [от Алексия] рукополагается в митрополита киевского и литовскаго, и таким образом выполняет свой замысел — овладевает одною частию церкви, еще при жизни митрополита, своего друга, и сверх того получает такое соборное деяние, чтобы ему не упустить и другой части; он домогается даже совершенного низложения престарелого того митрополита, благо — все были обмануты и поверили его вымыслам…

[Следует рассказ об отчете византийских сановников, неблагоприятном Киприану]

Сильное негодование и не малое волнение и смятение народное, возбужденное [этим делом] по всей русской земле, утишено было непрестанными внушениями и советами митрополита Алексия, обращенными и ко всем вообще и к каждому порознь. Отправлены грамоты и к нашей святейшей Великой Церкви Божией, с жалобою на облако печали, покрывшее их очи, вследствие поставления митрополита Киприана, и с просьбою к божественному собору о сочувствии, сострадании и справедливой помощи против постигшего их незаслуженного оскорбления. То же самое донесли собору и возвратившиеся оттуда наши церковные послы, и это донесение вполне подтверждено было согласными показаниями многих других пришедших оттуда людей. Между тем митрополит Киприан не оставался без дела, но употреблял все усилия, чтобы войти в Великую Русь и овладеть ею, в особенности когда митрополит Алексий в глубокой старости преставился к Богу. Но как он, несмотря на все свои домогательства, не имел успеха и не был там принят, то пускается в путь, ведущий к нам, и прибегает к священному собору при бывшем пред нами патриархе, прося помощи в том, чтобы занять великорусскую митрополию; а так как и здесь он нашел обстоятельства неблагоприятными для достижения своей цели, то оставался в ожидании, питаясь тщетными надеждами. Спустя немного времени пришли из Великой Руси послы с грамотами, прося поставить им в митрополита прибывшего вместе с ними благоговейнейшаго иеромонаха и архимандрита Пимена и жалуясь на неканоническое поставление Киприана. Послы эти, лишь только мерность наша, божественными судьбами, вошла на высокий патриарший престол, обратились и к нам и вручили грамоты, излагающие мысль и желание пославшего их великого князя всея Руси Димитрия, настаивая, чтобы их просьба была исполнена. А как и митрополит Киприан явился с просьбою о предоставлении ему, вместе с Киевом, и Великой Руси, то мерность наша, признав просьбу великорусских послов справедливою, а поставление Киприана, как совершенное еще при жизни митрополита Алексия, считая неканоническим, поставила подвергнуть все дело о нем тщательному каноническому суду и расследованию, и если окажется, что оно состоялось канонически и законно, то все оставить в прежнем положении и не делать ничего более; в противном случае, лишить Киприана и того, что он имел. При этом он просил, в свое оправдание, рассмотреть какие–то [документы] [826] и чрез несколько дней, прийдя в священный собор, заявил, что он пришел не для суда, а для того только, чтобы искать и получить, что назначил ему собор своим письменным деянием, если это окажется правильным; в противном случае, он готов довольствоваться тою только частию [русской митрополии], в которую поставлен, а от прочего уже отказался. Так он сказал и по–видимому, не ожидая для себя никакой пользы, если в его присутствии будет разбираться вопрос: что должно сделать по просьбе послов из Великой Руси? — тайно убежал, ни с кем не простившись. После этого происходило расследование сперва от том, правильно ли было бы поставить Пимена в митрополита Великой Руси, не назвав его вместе и киевским, то есть, по имени города, который искони был митрополиею всея Руси? После многих прений об этом на соборе, признано было необходимым и справедливым не презирать справедливой просьбы толикаго народа, но, совершив наречение, дать им в архиереи, кого они желают. Приглашен был чрез честнейшего великого хартофилакса и преосвященный митрополит никейский, находившийся в царствующем граде, но не могший присутствовать на соборе по болезни, — дать свой отзыв по этому делу; но он отказался, говоря, что держится соборного деяния о митрополите Киприане и находит оное правильным.

[Защита Киприана Феофаном вызвала продолжительный спор, в результате которого Феофан принял решение большинства]

Таким образом, не встречая ниоткуда противоречия, мерность наша, порассудив соборне с находящимися при нас преосвященными архиереями и пречестными, во Святом Духе возлюбленными нашими братиями и сослужителями: ираклийским, солунским, янинским. амасийским, угровлахийским, созопольским, варнским. понтоираклийским (подал мнение заочно), кельчинским, кернипским, деркским и анхиальским. определила и постановила: во–первых, рукоположить Пимена в митрополита Великой Руси, наименовав его и киевским, по древнему обычаю этой митрополии, так как невозможно быть архиереем Великой Руси, не получив сначала наименования по Киеву, который есть соборная церковь и главный город всей Руси; во–вторых, митрополит Киприан должен быть изгнан не только из Киева, но и вообще из пределов Руси, поелику он получил эту церковь обманом и, как сказано, поставлен неканонически, еще при жизни законного митрополита, оного кир Алексия, который заочно и без суда лишен был своей церкви, что, конечно, противно точному смыслу священных церковных законоположений. Но по снисхождению, имея в виду, что он [Киприан] ушел тайно и не находится налицо, дабы мог быть совершенно осужден, по канонам, постановляем, чтобы он оставался митрополитом только Малой Руси и Литвы; а соборное деяние, на которое он ссылается, объявляем бессильным и недействительным, так как оно состоялось не по канонам. Поэтому и вследствие того, что честнейший иеромонах Пимен, благодатию Всесвятого Духа, чрез посредство нашей мерности, по суду состоящего при нас священного собора упомянутых преосвященных архиереев и по благоизволению и согласию высочайшего и святого моего самодержца, избран и поставлен в настоящего митрополита киевского и Великой Руси, он должен быть и именоваться, по древнему обычаю, митрополитом киевским и, по примеру бывшего пред ним митрополита оного Алексия, взять в свое ведение Владимир и всю Великую Русь.

[Следует обыкновенное описание канонических обязанностей нового митрополита]

Если же митрополит Малой Руси и Литвы Киприан скончается прежде него, то он примет в свое управление и Малую Русь с Литвою и, подкрепляемый благодатию Всемогущего Бога, будет пасти тамошний христоименный народ и один именоваться до конца своей жизни [митрополитом] киевским и всея Руси. А после него, на все времена, архиереи всея Руси будут поставляемы не иначе, как только [827] по просьбе из Великой Руси. Итак, настоящее соборное деяние должно находиться у него, преосвященного митрополита киевского и Великой Руси, во Святом Духе возлюбленного брата и сослужителя нашей мерности, в удостоверение о нем. Писано в июне месяце 6888 года.

На подлиннике честною патриаршею рукою написано: Нил, милостию Божиею, архиепископ Константинополя, Нового Рима, и вселенский патриарх.

Соборное определение патриарха Антония о низложении митрополита Пимена и о восстановлении Киприана в звании митрополита киевского и всея Руси, с тем, чтобы впредь навсегда соблюдаемо было единство русской митрополии (февраль 1389 г.)

Соборное деяние о русском [митрополите] кир Киприане

Изначала установлено, чтобы вся русская церковь была пасома и управляема одним митрополитом: [так пошло] с того времени, когда русские сподобились получить именование по Христу и подчинились нашей Великой Христовой, кафолической и апостольской церкви. Конечно, не просто, как это сказал бы кто, и не случайно божественные оные мужи устроили, дабы многолюдный, тмочисленный, можно сказать, почти бесчисленный тот народ имел одного предстоятеля и всеобщего учителя; но так как великая русская земля разделена на многие и различные мирские княжества и на столько гражданских областей, что имеет многих князей, еще более [мелких] владетелей, которые не менее разделены по своим стремлениям, как по делам и местам, так что многие восстают и нападают друг на друга и поощряются к раздорам, войнам и к избиению своих единоплеменников: то божественные оные отцы, провидя сие божественным Духом, как ученики мирного и кроткого Христа, обязанные наставлять всех не только словом, но и делом, в любви, мире, взаимном единении и согласии, соединяя с божественною мудростию человеческое разумение и принимая во внимание, что не на добро и не на пользу им будет, если и церковная область распадется на многие части, что, напротив, единый для всех митрополит будет как бы связью, соединяющею их с ним и между собою, установили там одну власть духовную, за невозможностию привести к единству власть мирскую. Прекрасно рассудили они, что подчиненные одному [духовному] предстоятелю и вождю находились бы в мире между собою: ибо все почитали бы одну главу, поставленную по образу истинно и первоединой главы Христа, из которого, говоря словами божественного Апостола, все тело церкви составляется и совокупляется и приводится к единству веры. Пока было так, дела той церкви шли хорошо и мирно. Но за несколько пред сим лет возникли [там] некоторые распри и немалые замешательства и смуты, так что дела пришли в совершенно противоположное состояние. Нам нужно подробно рассказать это с самого начала, чтобы сделать все удобопонятным и ясным. Для знающих послужит это напоминанием; а для неопытных в делах этого рода и не знающих способов управления, которыми пользуются в то или другое время предстоятели церкви, имея в виду исключительно пользу человеческих душ, будет служить поучением, наставлением и примером, если кто захочет извлечь полезный урок из возникших впоследствии зол.

[Следует описание событий с отрицательной оценкой деятельности святителя Алексия, поддерживавшего Москву со слишком большой исключительностью]

Недовольные князья, наскучив этим делом, послали к святому тому патриарху и к божественному и священному собору великое посольство с грамотою, прося и моля, чтобы им дан был другой архиерей, который бы умел их духовно призирать, руководить и поучать в душеполезном и спасительном. «Это, — говорили они, — мы делаем последний опыт, и если не достигнем цели, то готовы перейти к другой церкви, которая давно отступила от правых догматов и сделалась чуждою православной христианской церкви». При таких обстоятельствах, что оставалось делать великому оному человеку Божию и поистине патриарху? Нельзя было ни Русь разделить на две митрополии, ни — с другой стороны — оставить без внимания столь великий народ, лишенный столь долгое время архиерейского наблюдения, а потому — и освящения, народ, просивший у него духовной помощи по причинам уважительным и справедливым и с искреннею покорностию. Поэтому, собравшись сам с собою и укрепясь в духе, созвав и знатнейших архиереев и воспользовавшись их добрыми советами и представлениями, избирает в деле средний путь, именно: по вниманию к тому, чтобы столь великий народ не оставался без архипастырского наблюдения и не подвергся конечной беде и душевной погибели чрез присоединение к чуждой церкви, патриарх прибегает к крайней мере снисходительности по отношению к просителям, — рукополагает упомянутого кир Киприана в митрополита киевского, русского и литовского, т. е. тех мест, которые в продолжение многих лет митрополит кир Алексий оставлял без призрения; а чтобы древнее устройство Руси сохранилось и на будущее время, т. е. чтобы она опять состояла под властию одного митрополита, соборным деянием узаконяет, дабы, после смерти кир Алексия, кир Киприан получил всю Русь и был одним митрополитом всея Руси.

[Смута в Константинополе привела к низвержению патриарха Филофея и незаконному избранию лже–патриарха Макария] [828]

…как скоро [Макарий] узнал, что он (митрополит Алексий) умер, тотчас написал в Великую Русь, что он не принимает кир Киприана, а передает ту церковь своею грамотою архимандриту оному Михаилу, о котором знал, что он находится в чести у благороднейшего князя кир Димитрия, и которому, кроме рукоположения, вручил всю власть над тою церковью и дал грамоту, чтобы он прибыл сюда для поставления в митрополита Великой Руси… [829]

Великий князь московский кир Димитрий, как только скончался духовный отец и попечитель его, митрополит кир Алексий, из уважения к нему и послушания, имея остаток вражды к кир Киприану и находя опору в грамотах лже–патриарха, посылает архимандрита оного Михаила для рукоположения в митрополита Великой Руси. Но суд Божий следовал за ним по пятам: ибо, не вступив еще в царствующий град, еще плывя Пропонтидою и намереваясь назавтра пристать [к столице], он окончил жизнь. Это, однако ж, не устрашило тех негодяев–послов; напротив, согласившись на зло своей церкви, составив коварный план действий, сочинив подложные грамоты, поставив сами себе пастырем некоего иеромонаха, носившего имя пастыря (Пимена) и обязав друг друга клятвами в том, что никто из них не скажет и не объявит истины, они представляют [те] грамоты и себя святейшему и приснопамятному патриарху кир Нилу, тогда только что принявшему церковное кормило. Он же, не зная их лукавого соглашения и поверив грамотам, как истинным (ибо как могла подозревать такое зло добрая и божественная душа, непричастная ничему злому и исполненная всякой добродетели?), соборне рукополагает Пимена в митрополита русского. Так из злых начал, содержавшихся в грамотах бывшего патриарха, возникли соответственные последствия! Он–то во всем и есть самый виновный: опираясь на его грамоты и грозя латинами, русские и послов отправили и ложь выдумали: «что бы там ни было, — говорили они, — мы не примем кир Киприана, человека взысканного литовским князем, злейшим нашим неприятелем».

[В тексте следует описание противоречивых сведений о Пимене, доходящих до Константинополя, а также положительное суждение о возвращении Киприана в Москву в 1381 г. и о деятельности Дионисия Суздальского]

После того, как против Пимена высказано было столько обвинений, собор с согласия патриарха и соизволения на то высочайшего и святого моего самодержца, признал справедливым послать двух архиереев и сановников — одного из церковных, другого — царского, с тем, чтобы они исследовали дело Пимена, и если окажется справедливым, что говорят на него, именно, что он рукоположен при помощи обмана, лжи и подлога, то пусть низложат его, извергнут из церкви и поставят в ней Дионисия. Это не только взволновало русских, но и разъярило их всех против кафолической церкви, так что они излили на всех нас поток многих ругательств, с прибавлением насмешек, обвинений и ропота. Все, что они заслужили сами, сплетая ложь, составляя ковы, услаждаясь лукавством и совершая бесчисленные злые деяния чрез отправленных ими послов, — все это они складывают на нас! Ни одно из случившихся зол не имело другого начала, как только от послов, пришедших из Руси: они–то в раздоре между собою, разделенные на две, нередко на три партии, представляя в одно и то же время противоречащие грамоты, обвиняя друг друга и восставая друг на друга, они–то производили разделение и раздор. А церковь и не знала, на чьей стороне правда. Итак, перед кем бы следовало им прятаться и молчать, против тех они подняли ругательства, не пощадив самой церкви! Ко всем прочим своим беззакониям прибавили они и это одно, или, лучше сказать, первое и самое тяжкое — ругательство и хулу на Бога чрез церковь…

Итак, мерность наша, совещавшись о сем с собравшимися при нас преосвященными архиереями и пречестными: ираклийским, кизическим, никомидийским, угровлахийским, никейским, монемвасийским, атталийским, адрианопольским, серресским, силиврийским, готфским, сугдайским, варнским и деркским, решила и определила: признать низложение Пимена, соборне учиненное при бывшем пред нами святейшем и приснопамятном патриархе кир Ниле, совершившимся во всем канонически и правильно. Ибо он низложен не заочно, не так, чтобы, когда против него предъявлены были обвинения, он спокойно оставался в своей церкви, но, желая очистить себя от этих обвинений, предстал на собор, потом, увидев своего обвинителя, примкнул к нему и убежал от суда, собора и решения. С другой стороны, и собор, при таком повороте дела, не упустил из виду указания канонов, но трижды приглашал его явиться и таким образом согласно с канонами произнес против него свой приговор. Поэтому да будет он совершенно низложен и отлучен от архиерейского лика, как уже был предназначен к низложению прежним, рукоположившим его патриархом, который весьма о нем заботился и, чтобы остаться безупречным, не упускал ничего, что клонилось к его чести; но не делал бы этого, если бы не был убежден, что он достоин низложения. Итак, если Пимен уже был прежде низложен и если теперь его низложение соборне подтверждено нашею мерностью, так что он уже не имеет возможности оправдания: то и должно быть исполнено то, что указано выше, именно чтобы на будущее время был один митрополит во всей Руси. Этим прежде всего озабочен высочайший и святой мой самодержец, оберегатель и защитник права и пользы; в этом бесспорно состоит и слава всей церкви и всех вкупе христиан. А как преосвященный митрополит кир Киприан уже имеет часть [русской митрополии], в которой теперь находится, кроме того — имеет деяние святейшего и приснопамятного патриарха кир Филофея, определяющее, чтобы по смерти кир Алексия он один состоял митрополитом всея Руси: то и мы все, единодушно утверждая упомянутое деяние и как бы сначала поставляя того Киприана, полагаем конец прежде бывшим соблазнам, — я говорю о смутах, волнениях и раздорах, которые мы признаем как бы не существовавшими, считая все то делом времени, обстоятельств и первых [случайных] причин, о которых мы сказали выше. Заявляем при том, что ни кир Филофей, ни кир Нил, блаженно пожившие и блаженнейше отшедшие к Господу, не были намеренными участниками в тех раздорах, но неповинны и чисты от всех взведенных на них некоторыми обвинений и упреков. Наконец, постановляем настоящим соборным деянием, чтобы митрополитом киевским и всея Руси был и именовался кир Киприан, который до конца своей жизни будет обладать ею и всею ее областью, рукополагать епископов в епис–копиях, изначала подчиненных его церкви, [поставлять] пресвитеров, диаконов, иподиаконов и чтецов и совершать все прочие святительские службы, как настоящий архиерей всея Руси, не по имени только, но и на самом деле. Таковы будут и все после него митрополиты русские, наследуя один после смерти другого [единство своей митрополии]. И этот порядок пусть ненарушимо соблюдается отныне и впредь во все веки, что подтверждено и досточтимым хрисовулом высочайшего и святого моего самодержца, так чтобы никогда не отменялось настоящее соборное деяние и постановление, — ни нами, ни позднейшими [патриархами]: ибо мы опытом удостоверились, какое зло — разделение и раздробление той церкви на части, и какое благо — быть одному митрополиту во всей той области. Сего ради и выдано преосвященному митрополиту киевскому и всея Руси и пречестному, во Святом Духе возлюбленному брату и сослужителю нашей мерности, и [самой] церкви русской настоящее соборное деяние нашей мерности, дабы оно находилось там для постоянного и всегдашнего в том удостоверения. Месяца февраля настоящего 12–го индикта, шесть тысяч восемьсот девяносто седьмого года.

Библиография

1. Abraham W., Powstanie organizacyi kościoła łacińskiego na Rusi, I. Lwow,1904.

2. Ammann A. M., Abriss der Ostslavischen Kirchengeschichte. Wien, 1950.

3. Ammann A. M., Kirchenpolitische Wandlungen im Ostbaltikum bis zum Tode Alexander Newskis. Orientalia Christiana Analecta 105, Rome, 1936.

4. Angold M., A Byzantine Government in Exile; Government and Society under the Lascaría of Nicaea (1204–1261). Oxford, 1905.

5. Aristarches, S., θωτίου λόγοι και όμιλίαι, II. Constantinople, 1900.

6. Balard M., A propos de la bataille du Bosphore. L'expédition génoise de Paganino Doria. In: Travaux et Mémoires, 4, Paris, 1970.

7. Barker J. W., Manuel II Paleologus (1391–1425). In: A Study in Late Byzantine Statesmanship, New Brunswick, N. J., 1969.

8. Baumgarten N. de, Saint Vladimir et la conversion de la Russie. In: Orientalia Christiana, 27, 1; n72, 1932.

9. Beck H. — G., Von der Fragwürdigkeit der Ikone. In: Bayerische Akademie der Wissenschaften, Phil. — Hist. Klasse, Sitzungsberichte, 1975, Heft 7, München, 1975.

10. Beck H. — G., Kirche und theologische Literatur im byzantinischen Reich. Handbuch der Altertumswissenschaft XII, 2, 1: Byzantinisches Handbuch II, l, München, 1959.

11. Boissonade J. F., Anecdota graeca, V, Paris, 1833, (repr. Hildesheim, 1962).

12. Boojamra J. C., The Ecclesiastical Reforms of Patriarch Athanasius of Constantinople. Unpublished dissertation, Fordham University, N. Y., 1976.

13. Bratianu G. L, Recherches sur le commerce génois dans la Mer Noire au XIII siècle. Paris, 1929.

14. Bréhier L., Les institutions de l'Empire Byzantin. Le Monde byzantin, II (L'évolution de l'humanité, 32 bis), Paris 1948.

15. Byzantinische Zeitschrift (BZ), Leipzig, 1982-.

16. Byzantium. The Imperial Centuries. AD 610–1071, London, I960-.

17. Cherniavsky M., Khan or basileus: an Aspect of Russian Mediaeval Political Theory. Journal of History of Ideas, 20, 1959.

18. Chodynicki K., Kościół Prawosławny a Rzeczpospolita Polska (1370–1632). Warszawa, 1934.

19. Chômâtes Nicetas, Historia, ed. Bonn.

20. Chrysostomos, O τίτλο? του άρχίΕπισκόπου. Theologia, 13, Athens, 1935.

21. Christ in Eastern Christian Thought. Washington, D.C., 1969; — N. Y., 1975.

22. Clucas L. M., Eschatological Theory in Byzantine Hesychasm: a parallel to Joachim da Fiore. BZ, 70, Oct., 1977, 2.

23. Corpus juris civilis, III., Novellae, ed. R. Schoell, Berlin, 1928.

24. Darrouzès J., Les documents byzantins du XII siècle sur la Primauté romaine. Revue des études byzantines (REB), 23, 1965.

25. Darrouzès J., Documents inédits d'ecclésiologie byzantine. Paris, 1966.

26. Darrouzès J., Recherches sur les Όφφίκια de l'église bysantine. Paris, 1970.

27. Darrouzès J., Le registre synodal du patriarchat byzantin au XlV–e siècle. Paris, 1971.

28. Devreesse R., Codices Vaticani graeci, III. Vatican, 1950.

29. Dictionnaire d'histoire et de géographie ecclésiastiques, Paris, 1912.

30. Dölger F., Byzanz und die europäische Staatenwelt. Ettal, 1953.

31. Dölger F., Regesten der Kaiserurkunden des östromischen Reiches (Corpus der griechischen Urkunden des Mittelalters und der neueren Zeit, Reihe A, Abt. I), I: 565–1025; II: 1025–1204; III: 1204–1282; IV: 1282–1341; V: 1341–1453, München und Berlin, 1924; 1925; 1932; 1960; 1965.

32. Dujčev L, Le Mont Athos et les Slaves du Moyen Age. In: Le Millénaire du Mont Athos. 963–1963, II; Chevetogne 1964.

33. Dujčev L, Le patriarche Nil et les invasions turques vers la fin du XVI–e siècle. In: Mélanges d'archéologie et d'histoire de l'Ecole française de Rome, 78 (1966).

34. Dujčev L, Slawische Heilige in der Byzantinischen Hagiographie. In: Medioevo Bizantino–Slavo, II, Rome, 1968.

35. Dumbarton Oaks Papers, (DOP) Washington, 1914-.

36. Dvornik F., The idea of Apostolicity in Byzantium and the Legend of the Apostle Andrew. Cambridge, Mass., 1958.

37. Dvornik F., The Making of Central Europe. London, 1949.

38. Dvornik F., The Slavs in European History and Civilisation. New Brunswick, N. J. 1962.

39. Echos d'Orient, Kadikoë, Paris, 1897–1939.

40. Every G., The Byzantine Patriarchate, 451–1204, 2nd ed., London, 1962.

41. Pailler Α., La déposition du patriarche Calliste I (1353). REB, 13 (1973).

42. Failler A., Nouvelle note sur la chronologie de Jean VI Can–tacuzène. REB, 34 (1976).

43. Failler A., Le séjour d'Athanase II d'Alexandrie à Constantinople. REB, 35 (1977).

44. Fedotov G. P., A Treasury of Russian Spirituality. N. Y., 1950.

45. Fedotov G. P., The Russian Religious Mind, I, II. Cambridge, Mass., 1946, 1966.

46. Fennel J. L., The Emergence of Moscow, 1304–1359. Berkeley, Calif., 1968.

47. The Festal Menaion. Mother Mary and K. Ware trans., London, 1969.

48. From Florence to Brest (1439–1596). Rome, 1958.

49. Gay J., Le pape Clément VI et les affaires d'Orient. Paris, 1904.

50. Geanakoplos D. G., Emperor Michael Paleologus and the West. Cambridge, Mass., 1959.

51. Geizer H., Beiträge zur russischen Kirchengeschichte aus griechischen Quellen.

Zeitschrift für Kirchengeschichte, XIII, 1892.

52. Geizer H., Ungedrückte und ungenügend veröffentlichte Texte der Notitiae episcopatum. München, Akademie der Wissenschaften, Hist., l, Abhandlungen, XXI, 1900, Bd. Ill, ABTH.

53. Gianelli C., E Francesco Petrarca e un altro Francesco, e quale, il destinatorio del «De primátu papae» di Barlaam Calabro? In: Scripta Minora. (Studi bizantini e neoellenici, 10), Rome, 1963.

54. Gibb Η. Α., The travels of the Ibn Batutta, AD 1325–1354, II. Cambridge, 1962.

55. Gill J., Byzantium and the Papacy, 1198–1400. Rutgers University, New Brunswick, N. J., 1978.

56. Gill J., The council of Florence. Cambridge, 1980.

57. Gnegel–Waitschies G., Bischof Albert von Riga. Hamburg, 1958.

58. Gouillard J., Le Synodikon de l'Orthodoxie, Travaux et Mémoires, 2, Paris, 1967.

59. Grabar Α., The artistic climate in Byzantium during the Paleologian period. In: P. A. Underwood, The Kariye Djami, IV, Princeton, 1975.

60. Gregora Niceforo. Fiorenzo o intorno alla sapienza. Naples, 1975, P. L. M. Leone, ed.

61. Grumel V., Titulature des métropolites byzantins. II. Métropolites hypertimes. In: Mémorial Louis Petit, Archives de l'Orient chrétien, 1, Paris X, 1948.

62. Grumel V., Les régestes des Actes du Patriarchat de Constantinople. Vol. I. Les Actes des patriarches, fase. I–IV, Paris, 1932, 1936, 1947, 1971. (by V. Laurent).

63. Halecki O., Casimir the Great. In: The Cambridge History of Poland, Cambridge, 1950.

64. Halecki O., Un empereur de Byzance à Rome. Vingt ans de travail pour l'Union des églises et pour la défense de l'empire d'Orient, 1355–1373. Warszawa, 1930.

65. Heisenberg A., Neue Quellen zur Geschichte des Lateinischen Kaisertums und der Kirchenunion. In: Bayerische Akademie der Wissenschaften, Philos., Philol. und Hist. Klasse, l, 1923, 2. Abt., München.

66. Hennephof H., Die Homilien des Patriarchen Neilos und die chrysostomische Tradition. Leiden, 1963.

67. Heyd W., Histoire du commerce du Levant au Moyen Age, II, Leipzig, 1936.

68. Herman E., Appunti sul diritto metropolitico nella Chiesa bizantina, Orientalia Christiana Periódica, Rome, XIII, 1947.

69. Historia Mongolorum, ed. Giorgio Pullé, Florence, 1913.

70. Holthusen J., Neues zur Erklärung des Nadgrobnoe Slovo von Grigorij Camblak auf den Moskauer Metropoliten Kiprian. In: Slavistische Studien zum VI. Internationalen Slavistenkon–gress in Prag, 1968, München 1968.

71. Holzmann W., Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I und Papst Urban II im Jahre 1089.BZ, Leipzig, 1892 -. 28, 1928.

72. Hunger H., Das Testament des Patriarchen Mattaios I (1397–1410), BZ, 51, Leipzig, 1958.

73. Irmscher J., Nikäa als Zentrum des griechischen Patriotismus, Revue des Etudes Sud–Est Européennes, 8 (1970).

74. Jenkins R. J. H., De administrando imperio, Dumbarton Oaks Texts, I–II.

75. Jugie M., Barlaam de Seminaria, Dictionnaire d'histoire et de géographie ecclésiastiques, Paris, 1912-. VI.

76. Jugie M., Théophane III de Nicée. Dictionnaire de théologie catholique (Vacant — Mangenot), XV, 2, Paris, 1946.

77. Kirkinen, Heiki, Karjala idan kulttuuripiirissa. Karjayhtyma, Helsinki, 1963.

78. Kholl P. W., The Rise of the Polish Monarchy. Chicago, 1972.

79. Kourouses S., Μαΐ'ουήλ Γαβαλα?, είτα Ματθαίο? μητρο–πολίΤΓ|3 «Εφέσου, Α..» — Τα βιογραφικά, Athens. 1972.

80. Kyrris C. P., John Cantacuzenos, the Genoese, the Venetians and the Catalans (1348–1354). Bysantina, 4, 1972.

81. Lameere W., La tradition manuscrite de la correspondance de Grégoire de Chypre. Bruxelles–Rome, 1937.

82. Laurent V., L'archevêque de Peč et le titre patriarchal après l'union de 1375. Balcania, VII, Bucharest, 1944.

83. Laurent V., Aux origines de l'église de Moldavie, REB, 5, 1947.

84. Laurent V., L'assaut avorté de la Horde d'Or contre l'empire byzantin. REB, 18 (1960).

85. Laurent V., Les droits de l'empereur en matière ecclésiastique. REB, XIII, 1955.

86. Laurent V., Le pape Alexandre IV (1254–1261) et l'empire de Nicée. Echos d'Orient, XXXIV, 1935.

87. Laurent V., Philothée Kokkinos. (A. Vacant — E. Mangenot, Dictionnaire de théologie catholique, Paris, 1908–1972), 12, 1935.

88. Laurent V., Le serment de l'empereur Andronic II Paléologue au patriarche Athanase 1er, lors de sa seconde accession au trône œcuménique. REB, 23 (1965).

89. Leclerq H., éd., Dictionnaire d'archéologie chrétienne et de liturgie (DATL), Paris, 1907–1940.

90. Leclerq H., Katholikos. DATL. 9, 2, 1928.

91. Leib В., Rome, Kiev et Byzance à la fin du Xl–e siècle, Paris, 1924.

92. Loenertz R. J., Ambassadeurs grecs auprès du pape Clément VI (1348). Orientalia Christiana Periódica, Rome, 19, (1953).

93. Loenertz R. J., Cardinal Morosini et Paul Tagaris, patriarches. REB, 24, 1966.

94. Loenertz R. J., éd., Démétrius Cydones. Correspondance, 1, Studi e testi , 186, Vatican, 1956.

95. Loenertz R. J., Notes d'histoire et de chronologie byzantines, REB, 17 (1959).

96. Loenertz R. J., La Société des frères pérégrinants. Etudes sur l'Orient dominicain. 1, Rome, 1937.

97. Majeska G. P., Russian Travellers to Constantinople in the 14th and the 15th centuries. Dumbarton Oaks Studies.

98. Mango G., The homilies of Photius. Cambridge, Mass., 1958.

99. Mercati G., Notizie di Procoro e Demetrio Cidone, Manuele Caleca e Teodoro Meliteniota, ed altri appunti per a storia della teologia e della letteratura bizantina del secolo XIV. Studi e testi, 56, Vatican, 1931.

100. Maksimovič L., Politická uloga Jovana Kantakuzena posle addikacii. Zbornik radova Vizantoloskog institutu, 9, Belgrad, 1966.

101. Maxime de Sardes, Le patriarchat œcuménique dans l'église orthodoxe. Paris, 1975.

102. Miklosich M., Müller L, Acta patriarchatus Constantinopo–litani. Wien, 1975.

103. Meyendorff J., Alexis and Roman: a Study in Byzantino–Russian relations (1352–1354); Byzantinoslavica (BŠ), XXVIII, 1967, 2.

104. Meyendorff J., The Byzantine impact on Russian civilization. In: Windows on the Russia Past. Essays on Soviet Historiography since Stalin. AAASS Columbus, Ohio, 1977.

105. Meyendorff J., Byzantium, Moscow and Lithuania in the 15th century: the three Lithuanian martyrs in literature and iconography. In: Eikon and Logos, Halle, 1981.

106. Meyendorff J., Byzantine Theologie. Historical Trends and Doctrinal Themes, N. Y., 1974.

107. Meyendorff J., (éd.) Grégoire Palamas. Défense des saints hésychastes. (Spicilegium Sacrum Lovaniense, 30–1), 2 vol. Louvain, 1973.

108. Meyendorff J., Ideological crises, 1071–1261. XVe Congrès International des études byzantines. Rapports et co–rapports, IV. Athens, 1976.

109. Meyendorff J., Introduction à l'étude de Grégoire Palamas, Paris, 1959.

110. Meyendorff J., Un mauvais théologien de l'unité: Barlaam le Calabrais: in 1054–1095: l'Eglise et les églises. Chévetogne, 1955.

111. Meyendorff J., Projets de Concile œcuménique en 1367, DOP, 14, 1960.

112. Meyendorff J., St. Peter in Byzantine Theology. In: Meyendorff J. et al. The primacy of Peter in the Orthodox Church. London, 1963.

113. Meyendorff J., Spiritual trends in Byzantium in the late thirteenth and early fourteenth centuries. In: Art et société à Byzance sous les Paléologues, Venice, 1971.

114. Meysztowiecz V., L'union de Kiev avec Rome sous Grégoire VII, Studi Gregoriani, 5, 1956.

115. Mollai G., Lettres secrètes et curiales du pape Grégoire XI (1371–1378) intéressant les pays autres que la France. Paris, 1962.

116. Monumenta Germaniae Histórica, G. H. Pertz, et al., edds., Hanover, 1826-.

117. Moshin V., Sv. patrijarkh Kalist i Srpska tsrkva. Glasnik Srpske pravoslavné tsrkve. Belgrad, 1946.

118. Müller L., Des Metropoliten Ilarion Lobrede auf Vladimir den Heiligen. In: Slavistische Studienbücher, II, 1962.

119. Müller L., Zum Problem des hierarchischen Status und der Jurisdiktionellen Abhängigkeit der russischen Kirche vor 1039, Köln–Braunsfeld, 1959.

120. Nicol D. M., The abdication of John VI Cantacuzenos. Poly–chordia, (Festschrift F. Dölger), Amsterdam, 1967.

121. Nicol D. M., The Byzantine Church and Hellenic learning in the 14th century, V, ed. G. J. Gumming, Leiden, 1969.

122. Nicol D. M., Byzantine requests for an ecumenical council in the 14th century. In: Annuarium Historiae Conciliorum, 1, 1969.

123. Nicol D. M., Church and Society in the last centuries of Byzantium. Cambridge, 1979.

124. Nicol D. M., The Confessions of a bogus Patriarch: Paul Tagaris Palaiologos, Orthodox Patriarch of Jerusalem and Catholic Patriarch of Constantinople in the 14th century, Journal of Ecclesiactical History, XXI, 1970.

125. Nicol D. M., The last Centuries of Byzantium. 1261–1453. London, 1972.

126. Nystazopoulou Μ., Ή iv τη ταυρικη Χερσονήσω iróXis ΣουγδαίαΒ άπα του ΙΓ μέχρι, του IE aiooiOS, p. 30–31, Athens, 1965.

127. Obolensky D., Byzance et la Russie de Kiev. In: Messager de l'Exarchat du Patriarche russe en Europe occidentale, XXIX, Paris, 1959.

128. Obolensky D., A Byzantine Grand Embassy to Russia in 1400. Byzantine and Modern Greek Studies, 4, 1978.

129. Obolensky D., Byzantium, Kiev and Moscow: a Study of Ecclesiastical Relations. DOP, XI, 1957.

130. Obolensky D., The Byzantine Commonwealth. London, 1971, (repr. Crestwood, № 4, 1985).

131. Obolensky D., The Cyrillo–Methodian Heritage in Russia, DOP, XIX, Washington, 1941.

132. Obolensky D., Late Byzantine Culture and the Slavs: a Study in Acculturation. XV Congrès International d'Études byzantines. Rapports and co–rapports. Athens, 1976.

133. Obolensky D., A Late 14th century Diplomat, Michael, archbishop of Bethlehem, Paris, 1979.

134. Obolensky D., A Philorhomaios anthropos: Metropolitan Cyprian of Kiev and all Russia. DOP, 32, 1979.

135. Ostrogorsky G., The Byzantine Emperor and the Hierarchical World Order. In: The Slavonic and East–European Review, XXXV, 1956–1957.

136. Ostrogorsky G., History of the Byzantine State, 2nd. ed., Rutgers Univesity Press, New Brunswick, N. J., 1969.

137. Ostrogorsky G., Zur Kaiseralbung und Schilderhebung in spätbyzantinischen Krönungszeremoniell. Historia, 1955.

138. Papadopoulos S. ' Ελληνικοί μεταφράσει θωμιστλκών «έργων. Φιλοθωμισταί καί άντιθωμισταί εν Βυξαντίω. Athens, 1967.

139. Parisot V., Livre XXXVII de l'histoire romaine de Nicéphore Gregoras. Texte grec complet donné pour la première fois… Paris, 1851.

140. Patrologiae cursus completus, séries greco–latina, Mignę J. P. Paris, 1857.

141. Pelliot P., Mongols et papes aux XlIIe et XlVe siècles, Paris, 1922.

142. Pfitzner, Grossfürst Witold von Litauen, als Staatsmann. Brunn, 1930.

143. Podskalsky G., Theologie und Philosophie in Byzanz. Der Streit und die theologische Methodik in der spätbyzantinischen Geistesgeschichte (XIV–XV), seine systematischen Grundlagen und seine historische Entwicklung. München, 1977. (Byzantinisches Archiv, Heft 15).

144. Poppe Α., Państwo i Kościół na Rusi w XI wieku. Warszawa, 1968.

145. Poppe A., Le Traité des azymes Λέοντο? τήΐ εν 'Ρωσία Πρεσλάβα?: quand, où et par qui a–t–il été écrit? Byzantion, 1965.

146. PothastA., éd., Regesta Pontificum Romanorum, II. Berlin, 1857.

147. Proceedings of the XIII International Congress of Byzantine Studies, London, 1967.

148. Regel W., Analecta Byzantino–Russica, St Petersburg — Leipzig, 1891.

149. Rhalles–Potles, ' Ράλλη–M. Ποτλή. Σύνταγμα των θειων καί ιερών κανόνων, I–V, Athens, 1852.

150. Revue des études byzantines, (REB), Bucharest, 1947–1948; Paris 1949-.

151. Roques R., L'univers dionysien: structure hiérarchique du monde selon le pseudo–Denys. Paris, 1954.

152. Runciman S., The Ladies of the Mongols, Eis μνήνην Κωνσταντίνου Ι. Άμαντου. Athens, 1960.

153. Sacy Silvestre de., Pièces diplomatiques tirées des archives de la République de Gênes, Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque du Roi, XI. Paris, 1827.

154. Schiro G., Gregorio Palamas e la scienza profana, Le Millénaire du Mont Athos, II, Chévetogne, 1964.

155. Schmemann Α., Introduction to liturgical theology, 2nd ed. Ν. Υ., 1975. — Введение в литургическое богословие. YMCA–Press, 1961, Paris.

156. Setton К. M., The Papacy and the Levant (1204–1571), 1, Philadelphia, 1976.

157. Sevčenko I., The decline of Byzantium, seen through the eyes of its intellectuals. DOP, 15, 1961.

158. Sevčenko L, Notes on Stephen, the Novgorodian pilgrim to Constantinople in the XIV–th century. (Südost–Forschungen, XII, 1953).

159. Sevčenko L, Russo–Byzantine Relations after the Eleventh Century. Proceedings… (CM. Nu 147).

160. Sevčenko L, Theodore Metochites, the Chora and the Intellectual Trends of His Time. The Kariye Djami, vol. 4, 1975. (См. Underwood…).

161. Sevčenko L, Three paradoxes of the Cyrillo–Methodian Mission. Slavic Review, XXIII, 1964, n° 2.

162. Smolitsch I., Russisches Mönchtum. Entstehung, Entwicklung und Wesen. 988–1917. Würzburg, 1953.

163. Solovjev A. V., Le nom byzantin de la Russie. In: Musagetes, Contributions to the History of Slavic Literature and Culture, ed. by D. Čizevskij, s'Gravenhage, 1957.

164. Solovjev A. V., Reges et Regnum Russiae au Moyen–Age, Byzantion, 36, 1966.

165. Sorlin I., La diffusion et la transmission de la littérature Byzantine en Russie prémongole. In: Travaux et Mémoires, 5, Paris, 1973.

166. Spliet H., Die Briefe Gedimins. Ein Beitrag zur Geschichte der Stadt Riga. Sinsheim, 1953.

167. Spuler B., Die Goldene Horde. Die Mongolen in Russland, 1223–1502. 2. Aufl., Wiesbaden, 1965.

168. Stiernon D., Bulletin sur le palamisme, REB, 30, Paris, 1972.

169. Stojanovic L., Stari srpski zapíši i natpisi, I; Belgrad, 1902.

170. Syméon Le Nouveau Théologien. Hymnes. Ed. J. Koder, II, (Sources Chrétiennes, 174), Paris, 1971.

171. Syropoulos Sylvestre, Mémoires, in: Laurent V., éd., Les «Mémoires» du Grand Ecclésiarque de l'Eglise de Constantinople, Sylvestre Syropoulos, sur le concile de Florence (Concilium Florentinům, Documenta et Scriptores В., vol. IX). Rome, 1971.

172. Tachiaos A., Επιδράσει? του ήσυχασμου eis την έκκλη–σιαστκήν πολιτικήν εν 'Ρωσία 1328–1406. Thessaloniki, 1962.

173. Tachiaos Α., Ό μητροπολίτη? ' Ρωσία? Κυπριανό? Τσαμπλάκ', Επιστημονική Έπ?τηρι? θεολογική? Σχολή? VI. pp. 163–241. Thessaloniki, 1961.

174. Talbot A. — M., ed., tr., commentary, The Correspondence of Athanasius I, Patriarch of Constantinople. (CFHB, VII), Dumbarton Oaks Texts, III, Washington, D. C.,

1975.

175. Theiner A., Vetera Monumenta histórica Hungarian! sacram illustrantia. Rome, 1859–1860, I.

176. Theiner A., Vetera Monumenta Poloniae et Lithuaniae…!, Rome, 1860.

177. Tinnefeid F., Byzantinisch–Russische Kirchenpolitik im 14. Jahrhundert. BZ, 67, 1974.

178. Trapp E., Prosopographisches Lexicon der Palaiologenzeit, Wien, 1976.

179. Triantafillis C., Έυλλογή ελληνικών ανΕκδότων, I, pp. 1–46. Venice, 1874.

180. Turdeanu E., La littérature bulgare du XlVe siècle et sa diffusion dans les pays roumains, Paris, 1947.

181. Underwood P., éd., The Kariye Djami, Princeton, N. J., 1975.

182. Vacalopoulos A. E., Origins of the Greek Nation. The Byzantine Period, 1204–1461. New–Brunswick, N. J., 1970.

183. Vasiliev A. A., Was Old Russia a Wassal State of Byzantium? (Speculum, VII, 1932).

184. Vasmer M., Ein russisch–byzantinisches Gesprächsbuch, Leipzig, 1922.

185. Vernadsky G. Α., History of Russia, II. Kievan Russia. New–Haven, 1948.

186. Vernadsky G. A., History of Russia, III. The Mongols in Russia. New–Haven, 1953.

187. Vlasto A. P., The Entry of the Slavs into Christendom, An introduction to the Medieval History of the Slavs. Cambridge, 1970.

188. Weiss G. Joannes Kantakuzenus, Wiesbaden, 1969.

189. Wojciechowski Z., L'Etat polonais au Moyen–Age, Paris, 1949.

190. Zachariae a Lingenthal, Jus graecoromanum, 7 vol., Leipzig, 1856–1884.

191. Zbornik radova Vizantološkog instituta, Belgrad, 1952.

192. Žužek J., Kormchaya Kniga. Studies on the Chief Code of Russian Canon Law. (Orientalin Christiana Analecta, 168), Rome, 1964.

193. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи Археографической Экспедицией императорской Академии наук. I. СПб., 1836.

194. Акты исторические, СПб., 1841-.

195. Ангелов Б. С., Из старата българска, русска и српска литература. София, 1958.

196. Банк А. В., Византийское искусство в собраниях Советского Союза. Л. — М., 1965.

197. Дмитриев Л. А., Роль и значение митрополита Киприана в истории древнерусской литературы. ТОДРЛ, XIX, 1963.

198. Дуйчев И.. Центры византийско–славянского общения и творчества. ТОДРЛ, XIX, 1963.

199. Дьяконов М., Власть московских государей. Очерки из истории политических идей древней Руси. СПб., 1889.

200. Ермолинская летопись, ПСРЛ, XXIII, СПб., 1910.

201. Голубинский Е. Е., История Русской Церкви, I, 1–2, II, 1 М., 1901.

202. Греков И. Б., Восточная Европа и упадок Золотой орды (на рубеже XIV–XV вв.), М., 1975.

203. Хрущевский М., История Украины–Руси, III. Нью–Йорк, 1954.

204. Ипатьевская летопись, ПСРЛ, II, М., 1962.

205. Иконников В., О культурном значении Византии в русской истории. Киев, 1869.

206. Карташев А., Очерки по истории русской церкви, Париж, 1959.

207. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ, I, M., 1962.

208. Лихачев Д. С., Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России. (В кн.: Исследования по славянскому литературоведению и фольклористике советских ученых на IV международном съезде славистов, М., 1960).

209. Львовская летопись. ПСРЛ, XX, I, 1910–1914 гг.

210. Макарий, митр., История Русской церкви, IV, I. СПб., 1866.

211. Мансветов И., Митрополит Киприан в его литургической деятельности. М., 1882 г.

212. Медведев И. П., Византийский гуманизм XIV–XV веков. Л., 1976,

213. Мейендорф И.П. ., О византийском исихазме и его роли в культурном и историческом развитии Восточной Европы в XIV веке. ТОДРЛ, XXIX, 1974, с. 291–306.

214. Мошин В., О периодизации русско–южнославянских литературных связей. ТОДРЛ, XIX, 1963.

215. Московский летописный свод. ПСРЛ, XXV, 1949.

216. Насонов А. Н., Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. М. — Л., 1940.

217. Никоновская летопись. ПСРЛ, X–XI, СПб., 1862, 1897.

218. Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов, изд. А. Насонов, М. — Л., 1950.

219. Пашуто В. Т., Очерки по истории Галицко–Волынской Руси. М., 1950.

220. Пашуто В. Т., Образование Литовского государства. М., 1959.

221. Павлов А. С., О начале Галипкой и Литовской митрополии и о первых тамошних митрополитах по византийским документальным источникам XIV века. Русское Обозрение, 1894, III, май.

222. Павлов А. С., Критические опыты по истории древнейшей греко–русской полемики против латинян. СПб., 1878.

223. Попов А., Историко–литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV вв.). М., 1875.

224. Православный Палестинский Сборник, СПб., 1881–1917.

225. Повесть временных лет. Ред. Д. С. Лихачев, М. — Л., 1950, ч. I–II.

226. Приселков М. Д., История русского летописания. Л., 1940.

227. Приселков М. Д., Ханские ярлыки русским митрополитам. Записки историко–филологического факультета Петроградского университета, 133. Пгр., 1916.

228. Приселков М. Д. и Фасмер М. Р., Отрывки В. И. Бенешевича по истории русской церкви. Известия Отдела русского языка и словесности Академии Наук, XXI, 1916.

229. Прохоров Г. М., Этническая интеграция в Восточной Европе в XIV веке. (От исихастских споров до Куликовской битвы). Доклады отделения этнографии, вып. 2. Географическое общество СССР, Л., 1966.

230. Прохоров Г. М., К истории литургической поэзии. Гимны и молитвы Филофея Коккина. ТОДРЛ, XXVII, 1973.

231. Прохоров Г. М., Келейная исихастская литература в библиотеке Троице–Сергиевой лавры с XIV до XVII вв. ТОДРЛ, XXVIII, 1974.

232. Прохоров Г. М., Летописная повесть о Митяе. ТОДРЛ, XXX, 1976.

233. Прохоров Г. М., Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Ленинград, 1978.

234. Православный Собеседник, Казань, 1855–1917.

235. Полное Собрание русских летописей (ПСРЛ), СПб. — М.

236. Памятники древнерусского канонического права, I. Русская историческая библиотека, VI, СПб., 1880.

237. Рогожский летописец. ПСРЛ, X, М., 1965.

238. Соболевский А. И., Южнославянское влияние на русскую письменность в XIV–XV вв. СПб., 1894.

239. Соколов П., Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV века. Киев, 1913.

240. Сперанский М. П., Из истории русско–славянских литературных связей. М., 1960.

241. Сырку П., К истории исправления книг в Болгарии в XIV веке. I. Время и жизнь патриарха Евфимия Тырновского. СПб., 1890; Вып. II, Тексты, СПб., 1890.

242. Тихомиров Н. Д. Галиикая митрополия. Церковноистори–ческое исследование. СПб., 1895.

243. Тихомиров М. П., Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969.

244. Тихомиров М. Н., Пути из России в Византию в XIV–XV вв. Византийские очерки. М., 1961.

245. ТОДРЛ: СССР, Академия Наук, Отдел древнерусской литературы, Труды, Ленинград, 1934-.

246. Троицкая Летопись. Реконструкция текста. Изд. М. Д. Приселков, М. — Л., 1950.

247. Тверская Летопись. ПСРЛ, XV, 1863.

248. Вальденберг В., Древнерусские учения о пределах царской власти. Петроград, 1915.

249. Макарий, митрополит. Великие Четьи Минеи. М., 1868.

250. Воскресенская летопись. ПСРЛ, VII, СПб., 1856.

251. Византийский Временник, 1894-.

252. Вздорное Г. И., Роль славянских монастырских мастерских письма Константинополя и Афона в развитии книгописания и художественного оформления русских рукописей на рубеже XIV–XV вв., ТОДРЛ, XXIII, 1968.

253. Журнал Министерства Народного просвещения. СПб., 1834.

Примечания

1

225, I, с. 75.

2

31, .V 438.

3

Помимо многочисленных упоминаний русов в византийских, латинских и арабских источниках IX–X1I веков, к числу наиболее важных текстов по истории византийско–русских связей относятся: а) Сочинения патриарха Фотия, см. 5, с. 5–57; английский перевод см. 98, с. 82–110; б) Трактат «Об управлении империей», написанный императором Константином VII Багрянородным (см. 4, с подробным комментарием Д. Оболенского); в) «Начальная летопись», см. 225.

4

Neilos Doxopatris, Notitia patriarchatum, P. G. CXXXII, кол. 1105.

5

См. 163: того же автора 164, с. 144–173.

6

136, с. 27.

7

Рождество Христово. Вечерня. Стихира на «Господи воззвах», «Слава и ныне». Авторство этого гимна традиционно приписывается императору Льву VI (886–912 гг.), но идеи его восходят к знаменитому «Жизнеописанию» Константина Великого, составленному Евсевием Кесарийским. См. 47, с. 254.

8

102, II, 188–192. Разумеется, греческое духовенство, приехавшее из Константинополя в X веке, поминало императоров, но впоследствии этот обычай мог быть оставлен.

9

Фотий, «Послания», 140, СП, 736–737.

10

Письмо египетского султана Андронику II; отрывок см. 148, с. 57–58; ср. упоминание о подобных текстах в 199, с. 13–29.

11

183, с. 350–360.

12

116, ер. III. 61, Epistolae I, Berlin, 1891, с. 222.

13

Ср. 30, с. 140; также 135, с. 7.

14

См.: Г. Г. Литаврин, А. П. Каждан, «Экономические и политические отношения Древней Руси и Византии» (147, с. 71). Общий обзор советских работ о роли Византии в истории России см. 104, с. 45–46.

15

Ср. 127, с. 20–35.

16

Полный перечень иностранных браков потомков Ярослава см.: В. С. Иконников, «Опыт русской историографии», II, 1, с. 143; см. также 91, с. 143–178, и 185, с. 317–348.

17

См. прекрасное описание политического строя Руси, точки зрения более развитой Византии, в 130, с. 223–232.

18

Подобие можно найти в монгольском государстве XIII и XIV веков, которое было разделено на отдельные области, управляемые родичами Чингисхана.

19

См. 130, с. 39–40, 223–224.

20

При Мануиле Комнине, новые епископы — в их числе митрополит Киевский — обязаны были присягать императору (см.: А. Павлов, «Синодальный акт Константинопольского патриарха Михаила Анхиала 1171–го года о приводе архиереев к присяге», 251, II, 1895, с. 388–393). Со временем их от этого освободили, но роль императора в назначении русских митрополитов хорошо прослеживается по документам вплоть до XV века.

21

В. И. Ламанский, «Видные деятели западно–славянской образованности», Славянский сборник, I, СПб.. 1875, с. 21.

22

225, 898 год, I, с. 62; по этому вопросу см., в частности, 214, с. 38–43, 59–85.

23

Князь Ярослав, сын Владимира, «собра писцы многы, и прелагаше от Грекъ на Словеньское писание, и списаша книги многи». (225, I, с. 102).

24

Начальная летопись упоминает, в частности, полный Новый Завет (Апостол и Евангелие), Псалтирь и Октоих; в последней книге содержится цикл песнопений, необходимых для богослужений на протяжении периодически повторяющегося восьминедельного цикла. (225, с. 22).

25

А. И. Соболевский, «Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии». (В кн.: Академия Наук, Отд. русского языка и словесности, Сборник, LXXXVHI, 1910, № 3, с. 162–177); 131, с. 60–61. О переводе византийских хроник см. также 165, с. 385–408.

26

См.: А. Павлов, «Книги законные, содержащие в себе, в древнерусском переводе, византийские законы земледельческие, уголовные, брачные и судебные». (В кн.: Академия Наук, Отд. русского языка и словесности, Сборник, XXXVIII, № 3, СПб., 1885), с. 1–92.

27

Ср. 192.

28

См. 205, с. 52–54.

29

О византийской традиции, которую выразили эти три автора, см. 45, I, с. 63–93 (вряд ли, однако, оправдано противопоставление «византинизма» и «русского кенотицизма», которое проводит Г. П. Федотов); см. также 118.

30

Покров или головное покрывало («мафорион», неправильно передаваемое как «омофор») Богородицы — был главной реликвией, которой византийцы приписывали спасение Константинополя от персов, арабов и болгар. Он хранился во Влахернской церкви. Согласно греческому «Житию св. Андрея Юродивого» (в честь которого был наречен Андрей Боголюбский), ему было видение Богородицы, держащей свой «мафорион» над городом. Это видение и увековечено праздником Покрова, который празднуется 1 октября. (О происхождении праздника см.: А. Остроумов, «Происхождение праздника Покрова», Приходской Листок (приложение к «Церковным Ведомостям»), 1911, № 11; Ф. Спасский. «К происхождению иконы и праздника Покрова», Православная мысль, IX, Париж, 1953, с. 138–151; ср. также: H. H. Воронин. «Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг», 251, XXI, 1962, с. 29–50; «Житие Леонтия Ростовского и византийско–русские отношения второй половины XII в.», 251, XXIII, 1963, с. 23–46.

31

Ср. 159, с. 95.

32

См.: Г. Г. Литаврин, А. П. Кажлаи, «Экономические и политические отношения Древней Руси и Византии», 147, с. 69–81.

33

См. издание «Речи тонкословия греческого» (сборник греческих текстов XV века) в 184; ср. также 159, с. 98.

34

В. Иконников (205), с. 53.

35

201, I, 1, с. 359–360.

36

Летописец, рассказывая о коварном обмане епископа Черниговского Антония в 1164 году, отмечает: «Се же молвяше им, льсть тая в собе: бяше бо ролом Гречин». (235, II, СПб., 1908. кол. 523).

37

45. с. 39–40.

38

Были некоторые исключения из этого правила, но историки все же преувеличивали степень преднамеренности в эллинизации Болгарии после византийского завоевания в XI веке (см., в частности: В. Н. Златарски, «История на Българска дуржава». II, София, 1927, с. 57; также 161,

с. 226–228). Образованные византийцы (например, Феофилакт Болгарский) иногда проявляли снобизм по отношению к «варварским» языкам. Однако факт литургического многоязычия был универсальным в византийском мире, и никто не отрицал его принципиальной законности (ср. трезвый взгляд на этот вопрос в 130, с. 151–153).

39

Лучше понять масштабы проблемы позволит некоторое знакомство с византийским богословским наследием. См. 106 и 21.

40

См., в частности, 8; эта точка зрения встречается и в совсем недавних католических исследованиях, например, в 114, с. 83–108.

41

А. И. Соболевский, «Отношение древней Руси к разделению церквей». (Академия Наук, Известия, VI серия, VIII, 1914, № 2, с. 95–102).

42

Ср. 201, I. 1, с. 773–775; 91, с. 51–74; 187, с. 290–292; 37, с. 242–247; 214, с. 44–45.

43

Оценку событий 1054 года современными историками см.: 40, с. 150–152. Особенно убеждают в этом отношении документы, относящиеся к контактам между Константинополем и Римом в 1089 голу. Тогда император Алексей I выяснял, каковы основания разделения. В патриархате соответствующих документов не нашли. Фактически, с конца XI столетия церкви были в отчуждении, но формального разделения не было. (См., в частности, 71, с. 38–67; также 91, с. 19–26).

44

217, с. 116.

45

Ср. 145, № 35, 1965. с. 504–527.

46

225, с. 61, 79–80; летопись была завершена по крайней мере сто лет спустя после событий 988 года. В ней отражена полемика между греками и латинянами, характерная для XI столетия.

47

См. 223. 222 дополняет и отчасти исправляет работу Попова.

48

См., в частности, 141 и 49.

49

Ср. 136, с. 391.

50

См. 112.

51

Nicetas Chomates, Historia, ed. Bonn, pp. 784, 837.

52

65, с. 5–11, 28, 35.

53

Ср. 108.

54

«Михаил VIII окружил кольцо сил, враждебных Византии, еще более широким кольцом, которое должно было сдерживать врагов империи». — 136, с. 459.

55

См. 141, с. 11–12.

56

См. 216. с. 41–44; о западноевропейской политике Михаила см. 50 и 156.

57

Нет единого мнения по поводу точного значения этого титула, но он явно должен был выразить «величие», «силу» и власть Темучина над монгольскими кланами: ср. 186 с. 17–18.

58

Путешествия в Каракорум прекратились после 1279 года, когда хан Хубилай завоевал весь Китай и стал императором в Пекине.

59

В начале завоевания эти привилегии раздавал сам Батый, а затем это же делали его преемники. Указ Менгу–Темира, изданный в 1267 году, относится именно к предыдущим мерам, предпринятым Батыем (см. 186, с. 165–166).

60

Об этом под 1224 годом сообщает Ипатьевская летопись (235, II, М., 1962, с. 740), но некоторые историки считают, что Иоасаф узурпировал кафедру в 1241 году, после разорения Киева (201, с. 52; 219, с. 228).

61

Обоснование даты см. 201, с. 53.

62

Этот тезис без доказательств принимают историки русской церкви митрополит Макарий (210, с. 8) и Карташев (206, с. 290–291).

63

204, кол. 809.

64

Кроме Иоасафа Угровского, отвергнутого Даниилом, на кафедру митрополита претендовал еще некий Петр Акерович, который в 1245 году посетил Лионский собор. Источники называют его Archiepiscopus Ruthenus или de Russia (Ann. Burt, 116, Scriptores, Leipzig, 1925–1927, pp. 474). Его обычно считают протеже князя Михаила Черниговского, который тогда номинально владел Киевом и пытался (как и Даниил Галицкий) найти друзей на западе (ср. Ст. Томашивский, «Предтеча Исидора Петро Акерович, неизвестный митрополит русский», в: Annales ordinis S. Basilii Magni, Jovkva. 1927, II, 3–4, pp. 221–313 и 219, с. 59–60).

65

146. 12 094 — 12 098.

66

204, кол. 826–827; (о хронологии см. 219, с. 252–254).

67

69, с. 119.

68

См. прекрасное сопоставление точек зрения разных восточноевропейских народов в 130, с. 240–241.

69

Ср. Н. Дашкевич, «Переговоры папы с Даниилом Галицким об унии Юго–западной Руси с католичеством», Известия Киевского университета, 8, 1884, с. 175; ср. 146, 16 700, 16 731.

70

Ср. даты главнейших событий правления митрополита Кирилла в 201, с. 57.

71

«Ответы» синода существуют как в греческом оригинале (236, VI, приложения, I, кол. 5–12), так и в славянском переводе (236, 12, кол. 129–140); ср. 62 № 1427 (Сарай ошибочно помешен в Крыму).

72

43, с. 43–71 (текст письма Афанасия II, с. 59–63).

73

Связь Никейской империи с Александром Невским, осуществлявшуюся в основном через церковь, хорошо понимал Приселков — 226, с. 104–105.

74

86, с. 26–55.

75

См.: М. А. Андреева, «Прием татарских послов при Никейском дворе» в «Сборнике статей, посвященных памяти Н. П. Кондакова», Прага. 1926 г., с. 187–200.

76

207, стлб. 475.

77

227, с. 476; (текст ярлыка там же, с. 96–98); ср. 216, с. 14–15; Г. А. Федоров–Давыдов, «Общественный строй Золотой Орды», М., 1973, с. 34–35.

78

207, стлб. 476; ср. список последующих епископов Сарая в 167, с. 231. О многонациональном характере епархии см.: «Ответы» константинопольского синода Феогносту Сарайскому (1276 год) в 236, VI, Приложения, I, кол. 10 (речь идет о пришельцах из Алании и Зихии).

79

235, X, М., 1965, с. 157; о важной роли митрополии как средства связи между Золотой Ордой и Византией см.: 216, с. 39, 45.

80

207, кол. 485. Летопись уточняет, что путешествие митрополита в Северную Русь не было простым архипастырским визитом, как в эпоху Кирилла, что набеги татар сделали его пребывание в Киеве невозможным и что он двинулся к Владимиру «со всем своим двором».

81

246, с. 329.

82

186, с. 170–171.

83

31, I, 3, 1889, с. 36–38.

84

Об этом разрешении упоминает Никифор Григора (Historia, ed. Bonn, II, с. 683–684). О возможной дате см. 67, с. 158–163; также 126, с. 30–31.

85

Ср. 13, с. 200–205. 126, 29–40.

86

67, с. 168–170.

87

Там же, с. 184.

88

Е. Ч. Скжинская. «Генуэзцы в Константинополе в XIV веке», 251, I (XXVI), 1947, с. 233.

89

186, с. 188–189.

90

67, с. 187–188.

91

См., прежде всего, 96, с. 88–134.

92

67, с. 172–173.

93

Raynaldi, Annales 1333, № 17, 36–37.

94

Там же, 1330, .№ 57.

95

Ср. 96, с. 128–130, а также 53, с. 189–201.

96

Об этих спорах см.: Gregoras (Historia, ed. Bonn, I, c. 501–504); 75; ПО.

97

«Апология», 99, с. 365.

98

Ср. 77, с. 71. (Я очень признателен профессору Киркинену и о. Рауно Пиетаринену за это указание).

99

Ср. 57.

100

В целом очень подробное исследование А. М. Аммана (3) обнаруживает совершенную невосприимчивость к этому аспекту проблемы и подвергает резкой критике действия Александра.

101

Вернадский хорошо показал, как по–разному относились к этому Александр Невский и Даниил Галицкий (186, с. 148–150).

102

См., в частности, их реакцию на вторжение рыцарей и поляков на Волынь в 1337–1338 годах (204, кол. 776).

103

204, кол. 816–817.

104

218, с. 310.

105

См. 220, с. 381–382.

106

«Крещение его было ложным, потому что он продолжал тайно поклоняться своим богам». (204, кол. 816–817).

107

218, с. 85.

108

Довмонт был канонизирован Православной Церковью; см. его житие, составленное в XIV веке, у Н. И. Серебрянского, «Древнерусские княжеские жития» (Чтения в Обществе Истории и Древностей Российских при Московском университете, III), M., 1915, с. 138–156.

109

Об этих переговорах см., в частности, В. Г. Василевский, «Обращение Гедимина в католичество», 253, № 159, СПб. 1872, с. 148.

110

Там же, с. 151.

111

Об этих событиях см.: В. Г. Василевский, (см. прим. 29), с. 152–161; также 220 и 160.

112

«Nam cum tartaris erat impeditus». Доклад легатов в: «Русско–литовские акты», изд. К. Е. Наперским. СПб., 1863 (цит. по Василевскому, иит. соч., с. 192).

113

217, с. 183. Это намек на «подать Петра», приводимый в Никоновской летописи, отсутствует в тверских источниках (см.: В. А. Кучкин, «Повести о Михаиле Тверском», М., 1974, с. 146–148).

114

237, кол. 41.

115

217, с. 188–189. В конце концов, однако, Дмитрий, как и его отец, был казнен татарами (1325 г.).

116

217, с. 189.

117

Об этом союзе см. 78, с. 46–47.

118

63, с. 181.

119

Ср. 78, с. 123.

120

Титул Детко упоминается в 176, № 566, с. 434. Благодаря браку, Любарт мог иметь личные династические претензии, однако историки до сих пор не решили, на ком он был женат: на дочери Болеслава–Юрия (203, с. 139–140; 186, с. 203), или на внучке Юрия I Галицкого (И. П. Филевич. «Борьба Польши и Литвы–Руси за Галицко–Владимирское наследие», 253, XI, 1889, с. 176; 78, с. 128). Но более всего он опирался, несомненно, на своего отца Гедимина и брата Ольгерда. который после смерти Гедимина в 1341 г. стал великим князем Литовским.

121

102, I, 265–266.

122

Филевич, иит. соч., I, 1890 г., с. 104; 78, с. 141.

123

176, N 776, с. 581.

124

Факты и документы вряд ли дают достаточно оснований, чтобы изобразить Казимира просвещенным гуманистом, как это сделал Оскар Галецкий: «Король заботился обо всех своих подданных, вне зависимости от класса или национальности; забота и широкая терпимость видны в его отношении к жителям русских областей». (63, с. 177).

125

175, I, № 960.

126

176, 566, с. 434.

127

176, 604, 605, 468; ср. аналогичные пожалования Иннокентия VI в 1355–1357 годах, там же, № 742, 769, 776 (с. 558, 577–578, 581).

128

Ср. документальные свидетельства и научную дискуссию в 78, с. 139.

129

1, с. 368.

130

176,с. 833.

131

Об этих фактах рассказывал экс–император Иоанн Кантакузин в своем «Диалоге» с папским легатом Павлом в 1367 году; ср. 111, с. 173. Джозеф Гилл (55, с. 216) выражает сомнение в достоверности сведений Кантакузина, но не упоминает многочисленных свидетельств о постоянной практике перекрещивания православных христиан в землях, вошедших в состав Польши и Венгрии.

Да и послание францисканского викария Боснии, написанное в 1379 голу, которое цитирует Гилл (55, с. 302, № 53), запрещает перекрещивания и тем самым подтверждает, что они в действительности имели место.

132

102, I, 577; ср. Приложение 4.

133

Ср. превосходный обзор этого вопроса в 78, с. 172–173.

134

У нас нет возможности подробно обсуждать политический и экономический режим, преобладавший в России в период татарского владычества, и мы советуем обратиться к нескольким прекрасным исследованиям по этому вопросу: 216, 186. 167.

135

246, с. 347, 351.

136

Ср. 17.

137

215, с. 138.

138

54, с. 515–516.

139

Pachymeres (Hist., ed. Bonn, I, c. 344).

140

Там же. И, 268.

141

Там же, с. 488, 498–499; ср. 152, с. 46–53.

142

209, с. 174.

143

246, с. 351.

144

Послание патриарха Филофея архиепископу Новгородскому (1354 год) — 102; 1, 347; о дипломатической роли сарайского епископа см. 216, с. 44–47.

145

79, с. 248–252. Сама неясность текста, в котором содержится этот намек, показывает знакомство автора и адресата с русскими делами.

146

Канон 4, 149, I, с. 122.

147

Канон 5, 149, I, с. 124–125.

148

149, I, с. 280–281.

149

23, Новелла 123, 3, с. 597.

150

23, I I, с. 283, 285.

151

По этому поводу существует огромная литература; в качестве новейших итоговых исследований, которые, однако, не разрешают вопроса окончательно, можно указать 119 и 144.

152

23. II. с. 45.

153

Ср. В. И. Бенешевич, Синтагма XIV. Титулорум, СПб., 1906, с. 68. Об употреблении слова в смысле «население провинции», а не «нация», см. Sozomen, Hist. VII, 6, — 140, 67, col. 1436 ВС. По этому вопросу см.: епископ Петр, «Проблемы, связанные с автокефалией», Вестник Русского Западноевропейского патриаршего экзархата, № 97–100, Париж, 1978, с. 78.

154

См., например, 51, с. 247 в сравнении со с. 255. Как видно из писем императора Иоанна Кантакузина митрополиту Феогносту 1347 года, в XIV веке официальное титулование русского митрополита полностью совпадало с титулованием митрополитов самой империи, а «Русь» практически отождествлялась с имперской «провинцией» (102, 1, с. 261). В более поздних документах титул исчезает: он мог быть дан в качестве личной привилегии одному митрополиту Феогносту. Но продолжал употребляться более короткий титул (52, с. 599).

155

Greg., Historia., 36, 21–23, Bonn, III, 512–513.

156

О многом говорит употребление чисто технического термина «епархия» («провинция»): с канонической точки зрения, митрополит мог возглавлять только «провинцию». Этот текст должен был оправдать несоответствие между значением слова «провинция» (небольшая административная единица Римской империи) и русской действительностью 1389 года.

157

ср. с титулом «католикос», традиционно употреблявшимся для именования первосвятителей христианских народов за пределами империи (например, католикос Грузии). Впервые этот титул, по–видимому, был употреблен в IV веке митрополитом Селевкии–Ктесифона (ср. 90, стлб. 686–689).

158

Терминология, употребляемая в этом постановлении синода, тесно связана с терминологией 34 канона святых апостолов. Особенно обращает внимание термин «глава», относящийся к митрополиту русского «народа»

(«этноса»).

159

02, II, с. 116–117; ср. также Приложение 10.

160

Ср. 144, с. 164–170.

161

Обычно «автокефальный архиепископ» не имел зависящих от него епископов и сам непосредственно зависел от патриарха (см. ниже, прим. 36).

162

Ср. 52, с. 597–601.

163

О существовании этого явления в конце XIV века см. 149, V, с. 509.

164

См., особенно, 51, с. 246–253.

165

Ср. 210, IV, I, с. 107–109, 337.

166

246, с. 348–349.

167

В 1451 голу митрополит Иона доверил своему наместнику церковное управление этими тремя городами, которые «издревле принадлежали митрополиту» (236, VI, стлб. 571).

168

Многочисленные ссылки на официальные документы и летописи цитируются в 210, V, 2, с. 89–92.

169

Ср.: М. И. Горчаков, «О земельных владениях всероссийских митрополитов, патриархов и святейшего синода», СПб., 1871.

170

Обещание Евфимия II, архиепископа Новгородского (193, N» 370; также «Устав» поставления епископов (1423 год) в 236, VI, стлб. 439.

171

«История Византии», XXVIII, 34–35; XXXVI, 30–31; изд. Бонн, III, с. 198–199, 516. Русские летописи (246, с. 369) сообщают о поездке в Константинополь в 1347 году посольства великого князя Московского Симеона Гордого и митрополита Феогноста.

172

246, с. 448.

173

102, И, с. 359–361.

174

171, с. 120–122.

175

Православная Церковь строго следует раннехристианскому обычаю, требующему участия нескольких епископов (по–крайней мере, двух или трех) в епископской хиротонии (I апостольское правило, 149, II, 1).

Наиболее полное исследование вопроса см.: И. Соколов, «Избрание архиереев в Византии», 251, XXII, 2, 1915–1916, с. 193–255.

176

В рукописи XIV века Vaticanus graecus 840 (28, с. 388) содержится 13 греческих актов поставлений этого периода (148, с. 52–56; об этих текстах см. также: В. Василевский, «Записи о поставлений русских епископов при митрополите Феогносте», 253, № 255, II, февр. 1888 г., с. 445–463).

177

236, стлб. 437–464.

178

148, с. 52 и 236, стлб. 438–439.

179

Эту процедуру мы находим в византийском гражданском и церковном законодательстве, с некоторыми вариациями относительно состава епископской коллегии, избирающей трех кандидатов. Юстиниан допускал участие в коллегии мирских правителей города; эта практика встречается и в Новгороде (см. ниже; 23, Новелла 123, с. 594).

180

«Устав», 236, стлб, 453–454.

181

См., в частности, 20, с. 289–295 и 10, с. 67–68.

182

Ср.: Н. Никитский, «Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде», СПб., 1879; также 239, с. 318–329 и 210, V, 2, с. 106–116.

183

148, с. 56.

184

218, с. 342–343: выражение «Богом назнаменана» означает избрание Василия по жребию.

185

218, с. 343–344, 358. Византийские источники утверждают, что инициатива в этом деле исходила от митрополита Феогноста. 102, I, с. 348.

186

Впрочем, в XIV веке, как будто, многие византийские церковные чиновники получали это отличие и другие награды патриархата, не имея епископского звания.

187

Вальсамон, комментарий к 28 канону Халкидонского собора (149, II, с. 284); ср. 239, с. 251 и 68, с. 529–533. Синод состоял из митрополитов, находящихся в Константинополе. Митрополит Русский тоже принимал участие в заседаниях, когда находился в столице. Ср. также анализ формальной процедуры избрания в: 26. с. 472–482 и 24, с. 11–36, 117–89.

188

3–е правило II Никейского собора: «Недействительно любое избрание епископа, священника или диакона гражданскими властями». См.: 149, с. 564.

189

Ср. случай перемещения при патриархе Исидоре (1348 г.) митрополита из Палайопатра в Монембасию. Впрочем, мнение императора не упоминается в случае аналогичных перемещений в 1343 и 1345 гг. (102, I, с. 233–235, 242–243). В 1380 году синод патриарха Нила формально признал право императора утверждать итоги выборов и перемешать митрополитов; но некоторые самочинные решения императоров оспаривались церковью. Ср. 85. с. 5–20.

190

102, I, с. 338, 352.

191

102, II. с. 17.

192

См. многочисленные ссылки в: 14, с. 436–437.

193

190, III, с. 700–703; 102, I. с. 261–263, 263–265, 265–266; ср. Приложение 1.

194

102. I, с. 267–271.

195

102, I. с. 426.

196

102, I, с. 578–580.

197

102, II, с. 116–129.

198

Д. Оболенский в своей важной статье привлек внимание к этому тексту, который в боннском издании Григоры приведен в искаженном виде (Gregoras, Hist. byz. 36. 22–23, HI, с. 512–513). Правильный текст был ранее опубликован в 139, с. 68. См. 129.

199

Интересное исследование Д. Оболенского о назначении киевских митрополитов в XI и XII веках (129, с. 45–75) показывает, что митрополитами «могли быть» русские, выдвинутые русскими князьями. Но нет твердых оснований утверждать, что они ими были, за исключением Илариона и Климента (назначение которого было отменено), и регулярное чередование на кафедре греков и русских фактами не подтверждается.

200

102, I, с. 337–338.

201

Ср. 129, с. 30–31.

202

203, с. 113.

203

В Notitia episcopatum Андроника II митрополит Галиикий появляется 81 по порядку среди других митрополитов (а митрополит Русский, т. е. «Киева и всея Руси», в этом списке понижен с 60 на 71 место); см. 52, с. 599; 51, с. 255, 260–261; ср. 62, I, 4, № 1592, с. 374–375. Митрополит Галипкий отсутствует в списке наместников при синодальном акте 1347 года (102, I, с. 269).

204

174.

205

Одна из Notitia показывает особую склонность Андроника II к учреждению новых митрополий (51, с. 261). Андроник был главным сторонником политики патриарха (ср. 174, с. 13–28). Однако факты не подтверждают утверждение Соколова, что Андроник стремился усилить контроль императора над церковными назначениями и передать прерогативы церкви государству (239, с. 206–215). Тщательное изучение вопроса об установлении Галинкой митрополии см. 221 и 242, также 201, II, 1, с. 96–97; 203, с. 269–271; 2, с. 88–89.

206

Имя Нифонта как первого митрополита Галицкого упоминается в послании польского короля Казимира, написанном в 1370 году (102. I, 577).

207

О дате см. 201, II, 1, с. 105. Поскольку послание короля Казимира называет Петра преемником Нифонта Галицкого (см. Приложение 4), Гельцер предположил, что было двое кандидатов по имени Петр (51, с. 257). С другой стороны. А. С. Павлов выдвинул гипотезу, что Петр первоначально был назначен митрополитом Галицким (1305–1308 гг.), а после отказа от кандидатуры Терентия поставлен митрополитом Киевским (221, с. 221). Кажется более естественным предположить, что появление Петра в списке Казимира связано с его выдвижением на кафедру Юрием I: Петр мог даже действовать в Галиче в качестве нареченного митрополита, прежде чем отправиться в Константинополь (как то было с Кириллом, см. гл. 2).

208

Лупкий епископ присутствовал при погребении митрополита Петра в Москве в 1326 году, следовательно он подчинялся митрополиту Киевскому, а не Галицкому (246, с. 358). Если в 1326 году в Галиче не было митрополита, то в апреле 1331 года таковой — с титулом «гипертимос» — появляется среди присутствовавших в синоде в Константинополе (102, 1, с. 164). Можно предположить, что это был Гавриил, упомянутый в письме Казимира как преемник Петра, и что он добивался в Константинополе сохранения своего титула, потому что митрополит Феогност активно утверждал свою власть в Галиче и Волыни, посвятив в мае 1328 года епископа Галицкого Федора (148, с. 52), в декабре 1331 — епископа Лупкого (148, с. 53). В 1332 он посетил также Константинополь и Сарай, добиваясь, возможно, упразднения Галицкой митрополии (217, с. 206). Однако вторжение поляков в Галич и Волынь после смерти Юрия I (1336–1337) могло оживить тенденцию к независимости от митрополита, живущего в Москве. Феогност поставил «епископом» Галицким Федора, который в 1330–1335 годах правил в качестве его наместника, но некоторое время (между 1341 и 1344 годами), как будто, имел титул митрополита, поскольку он упомянут в качестве митрополита в послании Казимира. Постановление Иоанна Кантакузина, упраздняющее Галицкую митрополию, свидетельствует, что она была вновь восстановлена «вопреки канонам» в период гражданской войны (1341–1347 гг.) между ним и Анной Савойской (190, III, с. 700), в правление патриарха Иоанна Калеки (102, I, с. 262). Ср. 242, с. 75–89; 221, с. 223–229; 177, с. 365.

209

51, с. 261.

210

51, с. 266.

211

102, I, с. 72, 143, 147.

212

Ср. 102, I, с. 425. Туров традиционно принадлежал «Малой Руси» и, соответственно, Галицкой митрополии. Но он был захвачен Гедимином.

213

В Vatic, gr. 840 сохранился подлинный перечень личного имущества Феофила, составленный канцелярией митрополита Феогноста (ср. 228, с. 48–70). Поскольку нового «епископа» Литвы не назначили, кафедра его считалась вакантной (51, с. 261). Вновь она была замешена в 1355 году.

214

См. прекрасный библиографический обзор в 168, с. 231–241. а также 143.

215

Ср. 213.

216

Главные работы Паламы — девять трактатов, разделенных на три группы и обычно называемых «триадами» (ср. Филофей, «Жизнь Паламы», 140, CLI, col. 91, 588D. Франц. перевод 107).

217

109.

218

Не так давно личность и богословие Варлаама стали предметом оживленной дискуссии. Нашу точку зрения см. 110, с. 47–64. Один из последних и наиболее благосклонных к Варлааму очерков его творчества см. 143, с. 126–150.

219

См., например, 140, LX, col. 164.

220

О Никее как центре этого нового «эллинского» самосознания см. 182. с. 27–45; 73, с. 33–47; 4, с. 29–31.

221

Ср. сопоставления в 4, с. 31–33.

222

См. 107. с. 173–194.

223

109. с. 47.

224

См. беспристрастный анализ в 154, с. 81–96.

225

м., например, его прославление мирского обучения в Константинополе, соединенное со стандартным определением светской философии как «служанки» «истинной мудрости». (140, CLI, col. 554 АВ).

226

О Никее как «Афинах» см.: Григорий Кипрский, «Автобиография» в: W. Lameere, «La Tradition manuscrite de la correspondance de Gregoire de Chypre». Брюссель–Рим, 1937, стр. 179. Константинополь отождествляется с Афинами у Григоры, см. 60.

227

Ср. 113, с. 62 и 212, с. 29.

228

См., в частности, I. Sevcenko, «Society and intellectual life in the fourteenth century», XlVe Congres International desetudes byzantines, Bucarest, 1971, Rapports, I, pp. 30. — 212, c. 18–19.

229

Cp. 157. a также блестящий очерк в 123.

230

Особенно очевидно вмешательство императора в низложении Каллиста и поставлении Филофея в 1353 году. О письмах Кантакузина относительно русских церковных дел см. гл. 4.

231

102. II. с. 188–192.

232

196, иллюстр. 287–288; см. глава 10.

233

182, с. 175.

234

Собственное описание Дмитрием своих открытий — в его Апологии, 99, с. 365–366; ср. 157, с. 176–177 и 106, с. 103–106.

235

Классической монографией об этом путешествии до сих пор является 64.

236

Ср. 138.

237

Cantacuzenos, Historia, IV, 9, Bonn, III, III, с. 53–62; ср. 49, с. 94–118.

238

111, с. 149–177.

239

102, I, с. 491–493. (Послание Филофея архиепископу Охридскому).

240

Ср. 109, с. 25–30.

241

Об этом сообщает Акиндин в «Посланиях Григоре», Codex Marcianus graecus, 155, fol. 79.

242

Cantacuzenos, Historia, IV, 38, Bonn, III, c. 275.

243

Cp. 111, c. 158, 166, 173. Согласно проекту Кантакузина, только митрополит Руси вызывался на будущий собор вместе с несколькими своими епископами. Это показывает трезвую оценку Кантакузином русской действительности; греческий иерарх, возглавлявший эту обширную страну в качестве «кафолического митрополита», обладал неменьшим престижем, чем патриархи или зарубежные «католикосы».

244

Ср. 121, с. 23–56.

245

Многочисленные тексты цитируются в 157.

246

См., к примеру, сочинение Псевдо–Дионисия «О церковной иерархии»: 140, III, col. 373C; ср. 151, с. 98.

247

См. краткий очерк этих течений в 106, с. 66–75.

248

См., например. Гимн XIX, изданный J. Koder, «Symeon le Nouveau Theologien», Hymnes, II (Sources chretiennes, 174), Paris, 1971. c. 96.

249

140, CL, стлб. 1225–1236; ср. 109, с. 350–351; эту «независимость» «Святогорского Тома» подчеркивает, но в то же время преувеличивает, Clucas (22, с. 324–346). Правильно указывая на «профетические» притязания афонских монахов, Clucas видит происхождение этих притязаний в евагрианстве, мессалианстве и западной мистике (Иоахим Флорский). Хотя нельзя отрицать параллелизма между всеми христианскими мистическими течениями, но оценивать их следует в свете духовного содержания новозаветной эсхатологии. Восточное христианство всегда допускало некое разграничение — характерное для сути христианской веры — между личным опытом и церковными институтами, и это хорошо видно в истории монашества. Еретические и сектантские движения не утверждали, а отрицали эту полярность, отвергая священное значение структуры церкви и признавая исключительно «духовное» руководство. Византийские исихасты XIV века несомненно роднятся с более ранними «духовными» движениями, но они были чужды крайностям. Их победа привела к внутренним изменениям, а затем к укреплению, но не уничтожению церковных институтов.

250

См., в частности, 109. с. 249–256.

251

Второй Вселенский собор в Константинополе, 381 год правило 3 (149, II, с. 173).

252

149, II, с. 281.

253

Ср. 101, с. 97–153. Некоторые византийские антилатинские полемисты использовали легенду, по которой апостол Андрей Первозванный проповедовал в Византии. В русле этой традиции Константинополь расценивался как «апостольский» престол, равный (или даже превосходящий) престолам Рима, Антиохии, Иерусалима и т. д. (36, с. 138–299). У главных исихастских писателей этого периода мы этого взгляда не встретим.

254

149, II, с. 237. 258–259.

255

Это мнение комментатора XII века Зонары (149. II. с. 260): ср.: А. Павлов, «Теория восточного папизма в новейшей русской литературе канонического права», Православное Обозрение, 1879, ноябрь, декабрь.

256

149, II, с. 240.

257

См. библиографию в: 14, с. 487.

258

24, с. 222–224.

259

Иоанн Хила, митрополит Эфесский (XIV в.) — 24, с. 396; ср. также с. 389.

260

149, II, с. 224.

261

Ср. 112. с. 1–20 и 24. с. 42–88.

262

О кандидатах в патриархи в Византии см. 14, с. 482–486. Брейе отмечает преобладание монахов среди кандидатов на патриаршую кафедру в палеологовский период и относительно роста престижа монашества считает решающим моментом избрание монаха Афанасия I (1289 год). Можно, однако, возразить, что монах Арсений (1255–1259, 1260–1265 гг.) своей оппозицией Михаилу еще более утвердил престиж монашества. После 1289 года только два патриарха были не из монахов: Иоанн Гликис (1315–1319 гг.) и Иоанн Калека (1334–1347 гг.).

263

Сам Палама говорит об Афанасии как о святом и как об образце для исихастов (107, с. 99 и 109, с. 34, прим. 34).

264

О личности и творчестве Афанасия см. 174; ср. также 12 и недавние работы Н. Д. Барабанова.

265

См. выше, гл. 4.

266

88, с. 136.

267

Второе послание к императору. Изд. 174, с. 6.

268

Проповедь 45, изд. S. Oikonomos, Афины, 1861, с. 45–49: Кавасила, 149 (150), стлб. 728–794.

269

Ср. 149, CL I, стлб. 12Д, 16В и стлб. 292.

270

Cod. Athon. 229 (Chilend. 8), s.XV, pp. 126–130

271

149, CL I, стлб. 585А. Клюка отметил значение этого текста (22, с. 343), хотя, вопреки его мнению, в нем нет некоего специфического исследования «трех веков», а только стремление к религиозной цельности. Он также перефразирует известный текст св. Григория Назианзина (149, XXXV, стлб. 1140 С) о легкости, с которой жители столицы обращаются с богословскими вопросами. Вопреки мнению Клюка, в тексте нет речи о литургической практике.

272

См. 109, с. 63 и 132, с. 13–15.

273

102, I, с. 436–439: ср. русский перевод документа, со ссылкой на древний славянский подлинник, в Трудах Киевской Духовной академии, Киев, 1871, II, с. 555–572.

274

102, I, с. 336; ср. буквальное совпадение этих формул с преамбулой «Постановления» Каллиста о разграничении митрополии Киевской и вновь установленной Литовской (102, I, с. 425).

275

102, I, с. 516.

276

102, I, с. 521; ср. Приложение 2.

277

102, II, с. 182.

278

102, II. с. 189.

279

Epanagoge aucta, II, I, см. 190, IV, с. 182.

280

«Эпанагога» предполагает существование «пентархии» из пяти равных патриархов: Рима, Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима. Филофей, однако, употребляет это выражение в более широком, вселенском смысле.

281

190, с. 183.

282

136, с. 487.

283

Ср. гл. I; прямых указаний на то, что «Эпанагога» была переведена ранее XVI века, пожалуй нет, она появляется как часть «Синтагмы» Матвея Властаря (ср. 192, с. 201, прим. 14). Ссылки на «Эпанагогу» в патриарших документах XIV столетия могут означать стремление сделать этот документ официальным манифестом византийской политической идеологии. «Синтагма» Властаря также является юридической компиляцией XIV века.

284

Ср. известное послание патриарха Антония IV великому князю Василию I: 102, II. с. 189; ср. глава 10.

285

Ср. 17.

286

См.. в частности. 238 и 208.

287

«Хождение Стефана Новгородца», изд. М.Н. Сперанский, «Из старинной новгородской литературы XIV в.», Ленинград, 1934, с. 51–52; ср. также 158, с. 165–175.

288

Оригинальный греческий текст «Жития» утрачен, а в славянских переводах могут быть вставки переводчика (издан В. И. Златарским. «Сборник за народни умотворения. наука и книжнина». XX, София, 1904, с. 1–44); о «Житии» см.; В. Киселков, «Житето на св. Теодосии Трновски като исторически паметник», София, 1926; ср. послание Каллиста болгарским монахам (в том числе св. Феодосию) от 1355 г., 102, I. с. 436–442.

289

Ср. 198. с. 112–114 и 132.

290

Ср. 240, с. 13–14. 53–103, и 214, с. 70–85.

291

160. с. 19.

292

113. с. 95.

293

Лучшим сборником сведений об этих литургических изменениях остается до сих пор книга М. Скабаллановича «Толковый Типикон. Объяснительное изложение Типикона с историческим введением», I, Киев, 1910, с. 410–416.

294

Ср. 155. с. 152–170.

295

«Житие Афанасия», написанное Феоктистов, изд. А. Пападопулос–Керамеус: «Жития двух вселенских патриархов XIV века»: Записки историко–филологического факультета Санкт–Петербургского университета, 76, 1905, с. 7; Филофей, «Жизнь Саввы», изд. A. Papadopoulos–Kerameus, Ανάλεκτα ' Ι ίροσολυμιτικής Βιβλιοθήκης, V, с. 264, 285–286.

296

169, с. 22–24.

297

Ср.: И. Мансветов, «Церковный устав (Типик), его образование и судьба в греческой и русской церкви», М., 1885, с. 187–192. 265–269.

298

236, VI. стлб. 129–140 (славянский текст); Приложение, стлб. 5–12 (греческий текст); ср. 62. IV. с. 1427.

299

236. VI. стлб. 139–142.

300

См., в частности, 211.

301

Мансветов, «Церковный устав», с. 192–196; части литургии св. Иоанна Златоуста, приписываемые Филофею, были переведены на славянский язык митрополитом Киприаном и находятся в собственноручно переписанном им служебнике (евхологионе). Ср. 230. с. 148.

302

Эта служба была приурочена в Триоди ко второму воскресенью великого поста; см. 109, с. 168–169.

303

241, с. I XXIX–I XXXVI; 230, с. 140–149.

304

ср. 132, с. 8–12.

305

231, с. 317–324.

306

Н. Никольский, «Описание рукописей Кирилло–Белозерского монастыря, составленное в конце XV в.». в : Общество любителей древней письменности, 113, СПб, 1897.

307

Ср.: В. Мошин, «Житие старца Исайи, игумена Русского монастыря на Афоне». Сборник русского археологического общества в королевстве Югославии. Белград, 1940, с. 125–167.

308

Ср.: Г. М. Прохоров, Памятники литературы византийско–русского общественного движения эпохи Куликовской битвы. Автореферат. Ленинград, 1977, с. 25–26.

309

См. 109, с. 404. Славянский перевод см.: Прохоров, ук. соч., с. 13–16; некоторые богословские сочинения Паламы, в том числе короткий трактат против Акиндина и «Исповедание веры», были переведены в Болгарии (см.: М. Г. Попруженко, «Из истории религиозного движения в Болгарии в XIV веке». Slavia, l (1928–1929), с. 536–548, и особенно: Иванова–Константинова К., Някои моменти на Българо–византийските связи, Старобългарска литература, I, София, 1971. с. 209–242.

310

Ср.: Г. Прохоров, «Прение Григория Паламы «с хионы и турки» и проблема «жидовская мудрствующих»». 245, XXVII, 1972, с. 329–369.

311

Ср. 223 и 222.

312

Р. П. Дмитриева, «Светская литература в составе монастырских библиотек XV и XVI веков (Кирилло–Белозерского. Волоколамского монастырей и Троице–Сергиевой Лавры)». 245. XXIII. 1968, с. 143–170.

313

История Византии. XXXVI. 24. Бонн. III, с. 513.

314

Там же. XXVI. 47. с. 114.

315

Григора был эмоциональным и пристрастным противником паламитов. а «иногда не стеснялся отбирать и искажать факты в политических целях» (129, с. 29). Его свидетельства об антипаламитских действиях Феогноста не подтверждаются другими источниками; впрочем, доводы, которые приводит А. Тахиос для доказательства того, что Феогност всегда был другом Кантакузина и, следовательно, сторонником паламизма даже в 1341–1347 годах, основаны только на конъюнктуре (172, с. 17–29).

316

Ср. 109, с. 110–112. В таком случае, «паламитские томы», которые, по утверждению Григоры, проклял Феогност, — это Святогорский Том и Том собора 1341 года. В этом может заключаться противоречие, подрывающее доверие к Григоре: патриарх Иоанн Калека не анафематствовал Том 1341 года (который сам подписал), а лишь пытался истолковать его в антипаламитском смысле.

317

79, с. 248–252.

318

109, с. 132–134, 152–153: современное знание истории этого периода опровергает аргументы А. Д. Седельникова в пользу тезиса об антипаламитской настроенности Феогноста после 1351 года (ср.: «Мотив о рае в русском средневековом прении», Byzantinoslavica, VII, 1937–1939, с. 164–166); по этому вопросу см. также 172, с. 17–29.

319

235, III. 2 изд., СПб., 1879, с. 224–230.

320

Как и у Седельникова, ук. соч.. с. 169–172.

321

См. мои наблюдения по этому вопросу в 109, с. 195–256; и в 213, с. 295–297.

322

Концепция «предвозрождения» постоянно встречается в последних работах Д. С. Лихачева. Наиболее развернутое изложение ее в: «Развитие русской литературы X–XIII веков. Эпохи и стили», Ленинград, 1973, с. 75–127; ср. также более раннюю его работу «Предвозрождение на Руси в конце XIV–первой половине XV века», в: «Литература эпохи Возрождения и проблемы всемирной литературы», М., 1964, с. 139–182.

323

Об этих идеях Константина см. 132, с. 17.

324

Религиозное и литературное движение в Болгарии в эпоху перед турецким завоеванием, Киев, 1898.

325

241 и М. Heppel, «The Hesychast Movement in Bulgaria: the Turnovo School and its relations with Constantinople». Eastern Churches Review 7, 1975, pp. 9–20.

326

Изд. И.Помяловским в «Записках ист. — фил. факультета Санкт–Петербургского университета», XXXV, 1896, с. 1–64.

327

См., в частности, 180, с. 5–15.

328

238, с. 1–14.

329

См., в частности, 197. с. 215–254; а также: И. Иванов, «Българското книжовно влияния в Русия при митрополит Киприан», Известия на Институт за българска литература, VI, София, 1958. Более ранний и более критический взгляд можно найти у H. H. Глубоковского: «Св. Киприан, митрополит всея России (1374–1406), как писатель». Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1892, I, январь, с. 358–424.

330

Об этой поездке в «церковь, которая питает и наставляет нас», и к ее «отцу» (патриарху Евфимию) упоминает другой болгарин, Григорий Цамблак, также будущий митрополит Киевский, в своем «Энкомионе» Киприану (изд. 195, с. 183).

331

214. с. 94.

332

Перечень различных привилегий Душана монастырям можно найти в 32, с. 138–139.

333

Г. А. Ильинский, «Значение Афона в истории славянской письменности», 253, 1908, № 11, с. 38; ср. свежий и очень полный обзор пребывания славян на Афоне в XIV веке в 198. с. 121–129.

334

217, с. 99; повествование Игнатия, как и других русских паломников в Константинополь, — очень важный источник для истории этого периода. Вновь опубликованы критическим изданием — 97.

335

217. с. 99 («тамо жившая Русь»).

336

Источники, относящиеся к присутствию славянских монахов в этих трех монастырях, указаны в 198, с. 114–115.

337

252, с. 189–194. См. также прекрасный и очень полный обзор литературных контактов Византии и Руси, составленный Вздорновым, в его «Исследовании о Киевской Псалтири», М., 1978. с. 80–91.

338

Стефан приписывает присылку этих книг самому св. Феодору Студиту, что является очевидным анахронизмом (240, с. 56).

339

Это Стефан Новгородец (изд. 240, с. 50–59); аноним начала XIV века (240, с. 128–137); Игнатий Смоленский (изд. в 224 С. В. Арсеньевым — СПб., 1887, с. 1–33); Александр дьяк (235, 4, СПб., 1848, с. 357–358) и монах Зосима (изд. Хр. Лопарев в 224, VIII, 3, СПб.. 1889, с. 1–26). См. новое издание всех этих текстов — 93.

340

Ср. 243, с. 18–19, 24.

341

205, с. 119; общий очерк монастырской истории в России этой эпохи можно найти в 162, с. 79–100 и 45,11, с. 195–264.

342

О Пахомии см.: В. Яблонский, Пахомий Серб и его агиографические писания, СПб., 1908.

343

См. последнее исследование по этому вопросу: В. П. Зубов, «Епифаний Премудрый и Пахомий Серб (К вопросу о редакциях Жития Сергия Радонежского)». 245, IX, 1953, с. 145–158.

344

См. превосходную главу Г. П. Федотова о преп. Сергии в 45, II, с. 195–229.

345

Об этом см.: С. Булгаков, «Благодатные заветы преп. Сергия русскому богословствованию». Путь, 5, Париж, 1926, с. 3–19.

346

Славянский текст см. в издании Н. С. Тихонравова: «Древние жития преподобного Сергия Радонежского», М., 1892 (переиздание с полезным предисловием Л. Мюллера — Мюнхен, 1967). с. 44–45. E. E. Голубинский правильно предполагал, что введение общежительного устава в Свято–Троицком монастыре не было результатом неожиданного получения короткого патриаршего послания (как это утверждает «Житие»); ему предшествовали споры и переписка с патриархом, митрополитом Алексием (которого Сергий, согласно житию, просил перевести послание с греческого) и самим преп. Сергием (E. E. Голубинский, «Преп. Сергий и созданная им Троицкая Лавра», М., 1892, с. 22–23).

347

236, VI, 21, стлб. 187–190. Издатель — А. Павлов — считал автором послания патриарха Нила (1379–1388 гг.). Однако упоминание патриаршего дьякона Георгия Пердики, приезд которого в Россию в 1361 году засвидетельствован летописью, указывает скорее на патриарха Каллиста (второй патриархат с 1354 по 1363 г.) как на автора (ср. 172, с. 52–55). Пердика был в России и в 1354 году (102, I, с. 349), и. возможно, именно он привез Сергию послание патриарха. Почитавшийся у Троицы небольшой золотой крест, который, согласно преданию, был привезен преп. Сергию в дар от патриарха Филофея, является, по–видимому, изделием русских мастеров XV века (ср., однако, аргументы в пользу его подлинности у О. А. Белобровой: «Посольство Константинопольского патриарха Филофея к Сергию Радонежскому». Сообшения Загорского государственного историко–художественного музея–заповедника, Загорск, 1958, с. 12–18).

348

Текст в 234. 1860. № 2, с. 84: ср. Приложение 7.

349

Текст в 236, стлб. 173–186; ср. Приложение 8.

350

237, стлб. 151.

351

Об этом эпизоде см. 45, I, 225–226.

352

Издано Е.В.Дружининым, М., 1897 г.; переиздание: Д.Чижевский. Житие св.Стефана епископа Пермского (Apopho–reta Slavica II ), s–Gravenhage . 1959.

353

УК. изд., с. 5.

354

Ср. 201, И, I, с. 267.

355

УК. изд., с. 8.

356

Издано в 236, стлб. 211–228.

357

УК. изд., с. 89–90.

358

УК. изд., с. 85. Об употреблении слова «царь» применительно и к византийским императорам, и к татарским ханам, см. 17. Однако необходимо отметить несомненную «византийскую» направленность концепции Епифания, который подчеркивает православие, вселенскость и единственность константинопольского императора, отличие его «царства» от фактического господства («владычества») татарских ханов.

359

59, с. 7–8.

360

59, с. 89. Ср. также: В. Н. Лазарев, «История византийской живописи», 1, М., 1947, с. 225. Легко умножить ссылки на источниковедческие работы, выражающие те же взгляды.

361

Ср. 113, с. 105.

362

Ср. его ссылку на Феодора Метохита, восстановившего Хору: Энкомион Паламе, 140, CLI, стлб. 559 Д — 560 А.

363

Дмитрий Кидон, «Апология» III: 99, с. 391.

364

В. Н. Лазарев («Феофан Грек и его школа», М., 1961, с. 27) ссылается на отрывок из Иосифа Вриенния, который якобы критиковал «подвижность» в иконографии. Ссылка эта основана на неправильном переводе: Вриенний жаловался, что некоторые люди «иногда бросают святые иконы и пытаются по их полету определить будущее» (icivoCvTeç ατάκτως τα? αγία? εικόνα?, τα μέλλοντα δήθίν δια των κινημάτων αυτών τεκμαιρόμεθα издано Ε. Voulgaris, III Leipzig, 1784). Вриенний явно осуждает случаи суеверного гаданья, а не иконографический стиль.

365

246, с. 366.

366

Впервые послание было опубликовано в 234, 1863, III, с. 324–328, переиздано архим. Леонидом в 224, V, с. 3–6. Об адресате послания см.: А. Седельников, Из области литературного общения в начале XV века (Кирилл Тверской и Епифаний «Московский»). АН, Отд. русского языка и слов., Известия, XXXI, 1926, с. 159–176.

367

Ср.: В. Н. Лазарев, ук. соч., с. 14–34.

368

246, с. 459.

369

См. мои наблюдения по этому вопросу в 113, с. 106.

370

Ср., к примеру, 143, с. 126–160; очень полный библиографический обзор, охватывающий всю дискуссию о сущности паламизма, — 168, с. 231–341.

371

9. с. 40–44.

372

См., в частности, 21.

373

140, XCVI, стлб. 557С–596В: ср., в частности, Палама, «Триады», 111, I, 22, издание 107. с. 596–599.

374

Послание Кириллу, изд. Леонид, 224. с. 4. Перепечатано у В. Лазарева, ук. соч., с. 113.

375

Ср.: М. В. Алпатов, «Искусство Феофана Грека и учение исихастов», 251, 33, 1972, с. 190–202. Надо добавить, что официальное изложение паламитского богословия привез в Россию митрополит Киприан, друг преп. Сергия, вместе с Синодиком Православия, принятым в Константинополе (236, VI, стлб. 239, 241).

376

Эту идею проводит Н. К. Голейзовский: «Заметки о Феофане Греке», 251, 24, 1964, с. 139–149; Исихазм и русская живопись XIV–XV вв., 251, 29, 1968, с. 196–210.

377

Такой взгляд проводит X. Г. Бек (10, с. 780) и другие. Он появляется и у М. В. Алпатова, ук. соч., с. 196–197.

378

Ср.: П. М. Батюшков, «Белоруссия и Литва», СПб., 1890, с. 70.

379

102, I. с. 523 (в 1370 г.).

380

102, II, с. 12 (в 1380 г.), т. е. уже после его смерти.

381

«Зловерный и безбожный и нечестивый» — 246, с. 402.

382

Historia, XXXVI, 34, ed. Bonn, III, с. 517–518.

383

Лучший рассказ об этих событиях на английском языке: 46, с. 60–110.

384

Ср. 246, с. 344–345.

385

Ср.: «Житие Петра», написанное Прохором Ростовским (1327), в 210, IV, I, с. 310; другое «Житие» митрополита Киприана: 195, с. 170–171.

386

Ответ патриарха Нифонта на послание Михаила сохранился в славянском переводе: 236, с. 150–158.

387

Ср. рассказ об этом Акиндина великому князю Михаилу: 236, с. 150–158.

388

Патриарха Нифонта, судившего Петра, самого обвиняли в симонии (ср. рассказ Никифора Хумноса: 11, с. 255–283).

389

201, II, I, с. 108–110.

390

«Посланный патриархом клирик прииде на Русь, собор собирает в граде Переяславли», — 195, с. 171.

391

Этого понимания уже не было, по–видимому, у преемника Афанасия патриарха Нифонта, который писал Михаилу Тверскому в тоне, крайне неблагоприятном для Петра (ср. выше, прим. 11), но короткое правление Нифонта (1310–1314 гг.) мало повлияло на русские дела, в то время как союз Москвы и митрополита стал совершившимся фактом.

392

246, с 354.

393

217, с. 178. Уже в 1308 году Петр получил ярлык от хана Тохты, в котором подтверждались привилегии церкви. Текст не сохранился, но он цитируется в последующих документах (ср. 227, с. 68–69). Однако нет оснований считать, что Петр, как утверждает Греков (202, с. 42–43), стал сознательным орудием Золотой Орды; политика хана состояла в натравливании Твери и Москвы друг на друга, а не в поддержке одной Москвы.

394

Ср. 201, II. I, с. 136–138.

395

УК. изд., с. 172.

396

Ср. 210, с. 310, 311. Авторство древнейшего жития, традиционно приписываемое Прохору Ростовскому, ставит под сомнение В. А. Кучкин: «Сказание о смерти митрополита Петра», 245, XVIII. 1962, с. 59–79.

397

О значении «Жития Петра» митрополита Киприана для характеристики собственных убеждений Киприана см.: 197, с. 236–254.

398

Ср. выше, глава 4.

399

246, с. 358.

400

136. с. 448.

401

«Житие»: 210, с. 311. Характерно, что митрополит Киприан, вынужденный бороться за митрополичий престол с кандидатом, поставленным в Москве (как и Петр), опускает эту деталь в рассказе о жизни Петра.

402

148, с. 52–53.

403

102,1, 164. Это упоминание и акт, в котором оно встречается требуют тщательного изучения, поскольку рукопись подвергалась исправлениям и в текст могла быть внесена ошибочная информация (см. 27, с. 99). Другой источник — послание польского короля Казимира — называет имя митрополита Галицкого Гавриила, который занимал эту кафедру после Петра и перед Феодором (102, I, 577). Если упоминание в 102, I, 164 не соответствует истине, то следует предположить, что Гавриил некоторое время занимал кафедру Галицкой митрополии и в правление митрополита Петра. В любом случае, вряд ли Феодор был митрополитом Галицким в 1331 году, как предполагают Соколов (239, с. 53) и Феннел 246, с. 128), потому что существует несомненно подлинный документ (148, с. 52–55), упоминающий Феолора Галицкого в качестве епископа, подчиняющегося митрополиту Феогносту в 1328–1332 годах (см. также гл. 4).

404

В 1329, 1331 и 1332 голах. 148. с. 53–54.

405

О синодальном постановлении Иоанна Калеки официально упоминают патриарх Исидор и его синод (102, I, 270). Что назначен был именно бывший епископ Феодор, подтверждает король Казимир (102. I. 577).

406

См. письма Кантакузина к Любарту–Дмитрию и Феогносту (1347 г.) — 102. I. 265 и 262.

407

190, с. 700–703 (и в 102, I, 268–270 в синодальном постановлении по тому же делу): ср. ниже, Приложение I.

408

Все эти документы в 102. I, 261–271.

409

См. гл. 4.

410

Обращение в письме Кантакузина, 102, I, 261.

411

К Феогносту патриарх Иоанн Калека в 1339 году обращался как к μητροπολίτης 'Ρωσίας και ύπέρτιμος (102, I, 191); его преемник Алексий носил титул μητροπολίτης Κυεβου και πάσης ' Ρωσίας και ύπΕρτιμος (102,1,350). Ср.61, с. 152–184.

412

Ср. 201, I, 2. с. 148–150.

413

102, I, 191.

414

Насонов А. (изд.). Псковские летописи, М. — Л., 1941, с. 17–18: ср. 46. с. 117–118.

415

Об отлученном Александре говорится уничижительно, Όλέκης, а об Иване Московском как о о των 'Ρως άρχων. (Ср. Κουρούσης. Γαβαλας, pp. 248–252).

416

246. с. 359.

417

Ср. 78. с. 132, и выше, гл. 3.

418

исьмо Любарту, 102, I, 265; подобные же выражения в хрисовуле (ук. изд.. с. 700; ср. 102, I, 268) и в посланиях к Феогносту (102, I. 262) и к Симеону Московскому (102, I, 264), а также в синодальном постановлении об упразднении Галицкой митрополии (102, I, 267).

419

95. с. 162–166, — 84, с. 145–162.

420

Ad loanem Cantacuzenum oratio prima, 17. См.: 94, с. 9.

421

Джанибек, очевидно, хотел укрепить финансовое положение Орды. Он не только напал на привилегированные итальянские колонии на Черном море, но и сократил привилегии русской церкви, на что некоторые русские жаловались монгольским властям. Впрочем, митрополит Феогност сумел посетить Сарай в 1342 году и получить некоторые привилегии, подкупив самого хана, вдову Узбека Тайдулу и нескольких монгольских чиновников (217, с. 215). Он получил официальное освобождение духовенства от подушного налога, но иммунитета для всего церковного имущества не добился (ср. 227. с. 69–77).

422

Об этих событиях см.: 67, с. 192–197.

423

См. гл. 3.

424

176. с. 604–605.

425

78, с. 137.

426

В письме 1347 года Кантакузин совершенно ясно говорит, что Феодор пришел в Константинополь «недавно», чтобы добиться своего назначения (102. I, 265).

427

102, I. с. 263.

428

Hist. Byz., XXVIII, 35–36, ed. Bonn, III, с. 199–200.

429

102, I, с. 264–265. Симеон также получил из Константинополя разрешение на развод со своей второй женой и на брак с Марией, дочерью одного из злейших в прошлом врагов Москвы Александра Тверского. Митрополит Феогност сначала противился этому браку, как по очевидным каноническим причинам (237. 57), так и потому, что этот брак не соответствовал его собственной политике по отношению к Твери (46, с. 230).

430

102, 1. 265.

431

227, с. 79–81.

432

217, с. 221. Судьба митрополита Феодора неизвестна. Можно сомневаться в том, что он согласился с формальным каноническим осуждением, которое пришло от патриарха Исидора (102, I, 271).

433

Две дочери Александра Тверского — Мария и Ульяна — вышли замуж соответственно за Симеона Московского (1347 г.) и Ольгерда Литовского (1349 г.); ср. 46, с. 225–240.

434

Ср. 6. с. 431–469: 80. с. 331–359. Обе статьи дополняют упоминавшуюся библиографию.

435

Ср. гл. 3.

436

218, с. 361.

437

Ср. 78, с. 143–177. Автор явно благосклонно относится к польской экспансии; однако он приводит достаточно фактов, которые, если глянуть на них с византийских или русских позиций, оправдывают горечь новгородского летописца.

438

167. с. 107–109.

439

218. с. 363.

440

Ср. 102. с. 57.

441

В эпоху Феогноста византийские источники говорят о Литовской митрополии как о «незамешенной», а не «упраздненной». (51, с. 261); ср. также 239, с. 271.

442

В июле 1354 года патриарх Филофей писал о прибытии Феодорита в Константинополь в 1352 году. (102, 1, 350). О событиях 1352–1354 гг. см. 103.

443

246, с. 371.

444

Эта ситуация хорошо обрисована в 136, с. 529–530.

445

Ср. 117. с. 198–202 и. того же автора, 214.

446

Ср. 102, I, 436–442.

447

Согласно посланию патриарха Филофея, написанному в июле 1354 года. Феолорит прибыл в Константинополь и «бежал» в Тырново «два года назад», т. е. в 1352 г. (102, I. 350).

448

Следует, впрочем, отметить, что Афанасий, епископ Владимиро–Волынский. поставленный Феогностом в 1328 году (148, с. 52), присутствовал на похоронах Феогноста в Москве в 1353 г. (246, с. 373). Это говорит о том, что по крайней мере часть галицко–волынских епархий оставалась верна каноническому митрополиту, т. е. Феогносту.

449

Согласно патриаршему постановлению 1354 года, Феодорит пребывал в Киеве (102, 1, 352). Со времен Гедимина Киев — формально подчиненный Орде — все больше подпадал под власть Литвы (ср. 46, с. 122).

450

Ср. жалобы Моисея на Феогноста в 1352 году и предостережение против Феодорита, посланное патриархом Филофеем в Новгород в 1354 году (102, 350–351).

451

102. I, 350.

452

246. с. 373–374.

453

246, с. 373–374.

454

102, I. 336–340.

455

102, 1, 337.

456

Он пишет Моисею Новгородскому о получении, через епископа Сарайского. одобрения на поставление Алексия со стороны всех русских епископов (102, I, 347). Если учесть, что епископ Сарайский был связующим звеном между Константинополем, Ордой и русской церковью (см. гл. 3), то этот текст следует понимать таким образом, что назначение одобрено также и ханом, а не только епископами.

457

102. I, с. 347–351.

458

102, I, 351–352.

459

См. выше обсуждение мнения (которое находит отражение у Григоры). что чередование русских и греков на митрополичьем престоле было результатом обдуманной политики Византии (гл. 4). Даже если какие–то правительственные чиновники и относились к вопросу именно так, то акт 1354 года о назначении Алексия рассматривает его случай, т. е. поставление русского митрополита, а не грека, как исключение, а не как правило.

460

Его биография и происхождение изложены в 201. с. 172–176.

461

Это доказывается его продолжительным сотрудничеством с митрополитом–греком Феогностом и несколькими поездками в Константинополь. Традиция приписывает святителю Алексию новый перевод Евангелия с греческого языка на славянский; эту атрибуцию нельзя считать доказанной; см. описание рукописи и библиографию в 252, с. 186–188.

462

См. об этом 80, с. 353–354; 120, с. 269–283; 42, с. 119–124.

463

Доказательства см. в моей статье 103, с. 284. Только Григора утверждает, что Роман был поставлен до Алексия, т. е. еще Филофеем, но такая хронология противоречит имеющимся патриаршим документам: в июле 1354 года был посвящен Алексий, пока Феодорит (а не Роман) еще управлял церковью в землях Ольгерда, и Филофей специально предупреждал Моисея Новгородского об опасности узурпации. (102, I, 350).

464

Ср. Постановление Каллиста 1361 года: 102, I, 426.

465

102. 11, 12–13.

466

Роман подписывался как 'о Λιτβών μητροπολίτης και ύπερτιμοί ' Ρωμαυόΐ. 102, Ι, 432–433. Именно в 1355 году Каллист писал своим друзьям — болгарским монахам–исихастам во главе с Феодосием Тырновским, — вновь подтверждая притязания патриарха главенствовать над болгарской церковью, (ср. гл. 5).

467

Это подтверждается летописью («Роман чернец, сын боярина тверского» — 237, стлб. 61) и Никифором Григорой: «Ольгерд, который был женат на тверской княжне» (Hist., XXXVI, 34, ed. Bonn, III, с. 518).

468

Там же, 35, с. 518, строки 22–24.

469

Никифор Григора симпатизировал Роману, но хронологически его рассказ небрежен (там же, XXXVI, с. 37–40, с. 519–520); о других неточностях см. мою статью — 103, с. 284–285.

470

102, I, с. 426. Ср. выше. гл. 4.

471

102. I, 427–428.

472

Ср. 202, с. 58.

473

246, с. 375.

474

102,1, 425–430; о других поручениях, выполнявшихся Георгием Пердикой, см.: 102, I, 285 (1348 г.), 566 (1371 г.). Кантакузин упоминает Пердику как «прославленного» члена константинопольского клира (Hist., IV, 37, ed. Bonn, III, 270–1353 г.).

475

102, I, 349.

476

В 1358–1360 гг. Алексию удалось объехать земли Ольгерла (246, с. 376–377). Рогожский Летописей упоминает, что в Киеве была оппозиция Роману («не приаша его Киане» — кол. 61), кула Алексий заехал, но был арестован Ольгерлом (Постановление 1380 г. — 102, I, 12). Постановление 1389 года, говоря о событиях 1374, утверждает, что Алексий в течение двенадцати лет не посещал Киева, т. е. после 1355 года (102, 11, 118). Однако упоминание в летописи о поездке Алексия в Киев в 1358–1360 году вполне определенно.

477

Ср. мою статью 111 и 100, с. 155–156.

478

Текст постановления не сохранился, но упоминается в сигиллионе Филофея 1370 г. (102, 1, 526–527); о дате сигиллиона см. 27, с. 114.

479

Краткий обзор возможных вариантов см.: 136, с. 533–552; более подробный и документированный — 125, с. 265–333.

480

В частности, см. 111, с. 149–177, и 100, с. 119–193.

481

Филофей разделял взгляды Кантакузина по этому вопросу. См., в частности, переписку Кантакузина с папой Климентом VI и Иннокентием VI в 1347–1358 годах (Cant., Hist., IV, 9, ed. Bonn, III, 53–62; ср. 92, с. 178–196) и его беседу с легатом Павлом в 1367 (изд. 111, с. 172–173); ср. также 122, с. 69–95.

482

Григорий Палама упоминает паламитские убеждения Иоанна V в трактатах против Григоры, написанных в 1356–1358гг. (ср. 109, с. 379–382). Палама опровергает распространявшийся Григорой слух, будто Иоанн V подписал Том 1351 года лишь под нажимом Кантакузина. Во–первых, он подтверждает законность Палеологовской династии, во–вторых, — отмечает приверженность Иоанна православию и его противодействие Акиндину и его сторонникам в 1346 г. Согласно Паламе, Иоанн Палеолог, еще будучи ребенком, дал отповедь Варлааму и изгнал сторонников Акиндина из дворца. Палама также вспоминает о присутствии Иоанна V на богослужениях, которые он совершал в качестве архиепископа Фессалоникийского, и верность Иоанна религиозным убеждениям отца, Андроника III, и матери — императрицы Анны, а также тестя — Иоанна Кантакузина (греческий оригинал цитируется в 109, с. 163, прим. 37).

483

Титул «император» («василевс») принадлежал не только Иоанну V, но и его сыновьям Андронику и Мануилу, а также Матвею и Мануилу Кантакузинам, сыновьям Иоанна VI.

484

Contra Greg., XII, 140, CLI, стлб. 1128Д–1129С.

485

Там же, стлб. 1130В.

486

Дмитрий Кидонис в послании к Филофею возмущался, что осужден его брат, так как это, с его точки зрения, было нарушением обещаний, данных Филофеем Иоанну V (Письмо 129, изд. R. J. Loenertz, Vatican 1956, pp. 164–168; ср. и другое его обличение Филофея, написанное под именем Прохора, 99, с. 296–313). Но не сохранилось упоминаний о том, что император предпринял какие–нибудь действия против патриарха.

487

Изд. Пеньо, Русев и др., София, 1971, с. 152, 156. Взгляды Цамблака на коррупцию византийского двора следует оценивать с учетом обстоятельств, при которых он сам был назначен митрополитом Киевским (см.: Заключение).

488

Hist., XXVI, 14, ed. Bonn, III, с. 80.

489

Ср.: Стефан Коккинос, чиновник патриархата в 1285 году (V. Laurent, Les signataires du second synode des Blakhernes, Echos d'Orient, Kadiköe, Paris, 1897–1939, c. 148).

490

Нападки братьев Кидонисов см. 99, с. 248–249. Григора сожалел, что Иоанн V не применил к Филофею репрессивных мер, введенных против евреев Константином I (Hist., XXVI, 15, ed. Bonn, III, с. 81).

491

Ср. 6, с. 441–443. Сочинения •Филофея, связанные с захватом Ираклии, опубликованы в 179, с. 1–46.

492

Филофей, «О захвате Ираклии», 179, с. 7.

493

41, с. 5–163.

494

Ср. ссылки на тексты в 103, с. 284, прим. 22.

495

Сам Григорий Палама в последние годы жизни, будучи архиепископом Фессалоникийским, поддерживал дружеские отношения с обоими претендентами на патриарший престол (ср. 105, с. 167, прим. 64); ср. также молитвы Филофея за Каллиста в «Захвате Ираклии», 175, с. 7.

496

Ср. 109, с. 64.

497

Кантакузин, Historié, IV, 29, ed. Bonn, III, с 217. Жития св. Саввы Ватопедского, св. Германа и патриарха Исидора, написанные Филофеем, и особенно его «Энкомион Паламе», показывают незаурядное риторическое искусство и изобилуют ссылками на античных авторов.

498

Ср. 230, с. 120–149. Полный перечень сочинений Филофея см.: 10, с. 723–726.

499

64, с. 235–260; ср.также 87, стлб. 1501–1502. Идея союза византийцев и сербов появляется только в риторических речах Дмитрия Кидониса, разочарованного провалом прозападной дипломатии, которой он сам же и руководил.

500

102, I, с. 553–555 (синодальное постановление мая 1371).

501

Ср. его послание архиепископу Охридскому (102, I, с. 491–493); ср. 111, с. 159.

502

Ср. 82, с. 303–310 (там же указана более ранняя библиография).

503

Ср. гл. 7.

504

О внутреннем кризисе в Орде и влиянии его на русские дела см., в частности, 186, с. 245–263 и 202, с. 49–55; 167, с. 109–121.

505

246, с. 392.

506

246, с. 396.

507

Наиболее подробное изложение его биографии см • 201 с. 171–225.

508

102, II, с. 117, а также с. 12.

509

102, I, с. 347.

510

246, с. 375–376.

511

Ср. 201, с. 196–198.

512

Ср. 246, с. 376–377.

513

102, I, с. 428.

514

246, с. 386; об обиде пострадавшего см. 237, с. 87: «Князь же великыи Михайло съжалиси велми о томъ и негодо–ваше, и не любо ему бысть, и положи то в измену и про то имеяше розмирие к князю къ великому, паче же на митрополита жаловашеся, к нему же веру имел паче всехъ, яко по истине святителю». Ср. не менее горькие упреки патриарха Филофея Алексию в связи с этим эпизодом (Приложение 6).

515

Ср. 102, I, с. 523–525.

516

246, с. 397.

517

237, стлб. 105: ср. 239, с. 438–439.

518

102, I, с. 448.

519

250, с. 214; ср. 239, с. 355.

520

О канонизации мучеников в России см.•: Н. Елагин, «Первые христианские мученики в Литве», 253, XXXVIII, 1843, с. 113–129; 210, IV, с. 130–131; Голубинский Е., «История канонизации святых в русской церкви», М., 1903, с. 68–71, 542–543. Голубинский относит канонизацию к более позднему времени (XV век), но он не знал о существовании греческого «Энкомиона». По этому вопросу см. 105.

521

Ср. 34, с. 207–223. Только некоторые жития славянских святых переводились на греческий или писались греками.

522

102, I, с. 516–525.

523

102, I, с. 517.

524

102, 1, с. 519.

525

Именно в этом послании и именно в таком контексте Филофей говорит о вселенской власти патриарха в выражениях, которые вполне мог бы употребить римский папа XI века. (См.: Приложение 2).

526

Ср. 218. с. 370–371.

527

Мы увидим, что в течение XIV века кафедра Литовской митрополии считалась «вакантной», когда там не было митрополита. Именно так было после смерти Романа в 1362 году. Вот почему в 1370 году могла идти речь об «упразднении» этой митрополии.

528

102, I, 525–527. Поскольку документ не подписан, он и не датирован, в результате некоторые историки отнесли его к 1364 году (Павлов, 236, прилож., с. 91–98). Однако Дарузе, изучивший этот документ, показал, что текст постановления был занесен в реестр той же рукой, которая переписала и весь комплекс посланий июня 1370 года, и, следовательно, в то же время. Однако другие письма были подписаны патриархом, в отличие от постановления, упразднявшего Литовскую митрополию. Ж. Дарузе выдвинул предположение, что из России пришли неожиданные известия, вызвавшие отмену именно этого акта (27, ее. 53, 351, 370 и прил. 35).

529

В патриаршем реестре письмо Ольгерда не датировано, но оно упоминается в переписке Филофея и Алексия в мае–августе 1371 года (102, I, 320; о дате этого последнего текста и его авторстве см.: Павлов, 236, прил. с. 155–156; и 27, с. 54).

530

См. выше, гл. 3.

531

102, I, с. 577–578; (перевод послания в Приложении 4).

532

О практике перекрещивания православных при обращении их в католичество см. гл. 3.

533

102, I, с. 578–580.

534

Православные каноны прямо предписывают, чтобы «два или три епископа» принимали участие в поставлений каждого епископа (ср. I апостольское правило, 149, II, с. 4). Митрополия Угро–Валахии с центром в Аржеше, в Валахии, была образована в 1359 году и, несомненно, была намного доступнее для Галича, нежели Москва (ср. 102, I, 383).

535

102, I, 579. Любопытно, что когда Филофей писал Алексию о восстановлении Галицкой митрополии, он пропустил Туров в списке епископий, подчиненных Антонию; он также прямо указывает на то, что Луцк — который не был завоеван Казимиром — входит в юрисдикцию Киева (ср. 102, I, с. 583; по этому вопросу см. 242, с. 114–117; 78, с. 198–199). Таким образом, становится ясно, что границы Галицкой митрополии не были постоянными. Например, в 1376–1377 году епископ Владимира–Волынского был посвящен митрополитом Киприаном Киевским, а не Антонием (236, стлб. 181). Однако к этому времени последний, может быть, уже умер. (Ср. гл. 9).

536

102, I, с. 583.

537

В 1372 году папа Григорий XI приказал архиепископу Краковскому назначить латинских епископов в Галич, Перемышль, Владимир–Волынский и Холм и сместить «епископов–схизматиков», которые, «как говорят, там находятся». (См. 115, 878, 884). В 1375 году папское повеление было выполнено. Митрополит Антоний был принужден покинуть Галич и перенести оттуда свою резиденцию (ср. 242, с. 118–120; И. Назарко, «Галицкая митрополия», Analecta ordinis S. Basilii Magni, ser. II, sect. II, vol. III (1–2), Rome, 1958, p. 177).

538

Cp. 102, II, c. 528–530; см. также Заключение.

539

Эти письма не сохранились, но они цитируются в ответе Ольгерда (102, I, 580) и в послании Филофея Алексию (102, I, 583).

540

О предполагаемой датировке см. 27, с. 117, прим. 135. Послания Казимира и Ольгерда достигли Константинополя одновременно, Филофей сообщил Алексию их содержание в августовском послании 1371 года (102, I, 582–585). В патриаршем реестре Ольгерд именуется Βασιλεύς–των Λητβώΐ', но там же титул исправлен на ρήξ, ибо именно так в византийских документах именовались все русские князья. (102, 1, 580–581).

541

В 1365–1366 годах Страцимир, сын болгарского паря Иоанна–Александра, был перекрещен францисканскими монахами вместе с тысячами болгар в городе Вилине, который тогда был захвачен Людовиком Венгерским. Текст документа генерала францисканцев: L. Wadding, ed., Annales Minorum, VIII, Rome, 1783, pp. 196–197; см. также 111.

542

111, с. 581.

543

Ср. гл. 1.

544

Ср. гл. 8.

545

Подлинный ответ Филофея Ольгерду, к сожалению, не сохранился, он цитируется в послании к Алексию (102, I, 321; об этом документе, его дате и авторстве см. гл. 2).

546

102, I, 321–323; ср. Приложение 6.

547

246, с. 392.

548

237, стлб. 95.

549

Письмо Алексию (102, 1, 585–586) и Михаилу (102, I, 586).

550

102, I, 321.

551

102, 1, 591.

552

О Киприане см., в частности, 134 и 173. О его миссии в России в 1372–1375 годах см., в частности, 233, с. 25–31.

553

237, стлб. 105; ср. также молитвы за успех миссии Киприана в патриаршем постановлении 1389 года, 102, II, 118–119.

554

246, с. 395.

555

246. с. 395.

556

246, с. 398.

557

229, с. 102–103 и 233, с. 31/38. О Некомате и генуэзцах см. гл. 9. Ср. 236, стлб. 109–110.

558

Дату называет сам Киприан в своем «Завещании», воспроизведенном в летописи (217, с. 196); ср. 201, с. 214. Первоначальный титул нового митрополита находим в синодальном постановлении 1389 года: 102, II. 120. Тинефельд (177, с. 375) на основании постановления 1380 года утверждает, что официальным титулом Киприана был ΚυΕβου και Λιτβών. Однако постановление 1380 года очень небрежно передает титулы (это относится и к титулу Λιτβών και Μικράς 'Ρωσίας, 102, II, 13). Киприан всегда утверждал, что сначала он был поставлен митрополитом «русским».

559

Именно так было, в частности, с синодальным постановлением патриарха Нила 1380 года. (См. 102, II, 12–18).

560

Поставленеє Киприана и последствия его по–разному интерпретировались в 1380 (102, II, 12–18) и в 1389 году (102, II, 116–129). Однако в целом рассказ 1389 года кажется более объективным и точным (см. 134. с. 87–88). См. обширные выдержки из обоих документов в Приложении 10.

561

Византийский канонический принцип икономии часто и неточно понимают как произвольное применение канонов в интересах политики. На самом деле, однако, принцип «икономии» предполагает заботу о спасении «многих*, чего подчас нельзя достичь прямым и формальным применением канонических правил. Понятие это основано на новозаветной терминологии. (См. 106, с. 88–90). В случае назначения Киприана, икономия означала заботу о православном населении государства Ольгерда.

562

102, II, 120. К сожалению, не сохранился синодальный акт 1375 года, за исключением небольшого отрывка. (Акт 1389 года см.: 102, II, с. 120). Однако в акте 1380 года обсуждается и критикуется его содержание (102, 11, с. 12–18). Последний текст подтверждает, что Ольгерд намеревался поставить католического митрополита в Литве (102, II, 16). Большинство русских историков, в том числе Е. Е. Голубинский, разделяли точку зрения, выраженную в акте 1380 года, и полагали, что назначение Киприана было жестом враждебности по отношению к святителю Алексию, гибельным для единства митрополии. Противоположный взгляд, с которым согласен и я, см.: А. Е. Пресняков, «Образование великорусского государства», Пгр., 1918, с. 314–317; а также И. Н. Шабатин, «Из истории русской церкви», Вестник русского западноевропейского патриаршего экзархата, 49, 1965, с. 43–45.

563

Во всех документах патриархата после 1370 года, как и в послании Киприана преп. Сергию, единственный упрек обращен к святителю Алексию, в других отношениях глубоко чтимому, — в его неспособности — или нежелании — посещать Киев, Малую Русь и Литву.

564

Среди последних исследований о Киприане см., в частности, 173, 197, 134.

565

Григорий Цамблак, митрополит Киевский (1415–1419 гг.), говорил о Киприане как о «брате нашего отца» (195, с. 185). Обычно это понимали в том смысле, что Киприан был дядей Григория и, соответственно, Цамблаком. Но текст может говорить и о духовных узах между Киприаном и патриархом Евфимием Тырновским, общим «отцом» всех болгарских монахов (ср. 70, с. 372–382).

566

Он сам говорит о себе как о постриженнике Святой Горы в «Ответах» св. Афанасию Высоцкому (236, стлб. 263).

567

102, II, 118.

568

Он сам называет это число в крайне интересном личном послании преп. Сергию и другим монахам, написанном 23 июня 1378 года. (236, стлб. 181–182 и Приложение 8). В письме также содержатся сведения о его деятельности в 1376–1378 годах.

569

Поставление епископа на Владимиро–Волынскую кафедру, которая подлежала юрисдикции митрополита Галицкого, показывает, по–видимому, что Антоний Галицкий умер до 1375 г. и что Филофей передал «Малую Русь» в ведение Киприана. То же подтверждается, как будто, назначением в 1381 году нового митрополита Галицкого (его имя неизвестно) патриархом Нилом (149, V, с. 305; ср. 239, с. 536).

570

218, с. 374.

571

См., в частности, 229, с. 104–105.

572

См. гл. 8.

573

«Они изрыгают хулу на нашего брата митрополита». — Послание преп. Сергию, 236, с. 180.

574

102, II, 13–14.

575

246, с. 395.

576

Преп. Епифаний, «Житие преп. Сергия», изданное Н. С. Тихонравовым, с. 55–56.

577

102, II, 14; ср. также 239, с. 462.

578

246, с. 401. Заманчиво отождествить этих двух протодьяконов с известными византийскими специалистами по русским делам — Георгием Пердикой и Иоанном Докианом, ср. 233, с. 48–49.

579

Одна из причин этого пробела в том. что в патриаршем реестре нет ни одного акта, относящегося к правлению патриарха Макария (1376–1379 гг.), поставление которого прогенуэзским императором Андроником IV расценивалось как незаконное.

580

Русские историки дебатировали вопрос о том, были ли «сурожане» армянами, греками, итальянцами или русскими купцами, связанными с Сурожем. (В. Е. Сыроечковский, «Гости–сурожане», М., 1935; В. Е. Левченко, «Очерки по истории русско–византийских отношений», М., 1956, с. 525–526; 244, с. 22 и др.). Вопрос о национальности сурожан нам кажется совершенно второстепенным. В летописях вполне определенно описана их политическая роль как генуэзских дипломатических агентов, сторонников татар.

581

237, с. 109–110; 200, с. ПО.

582

В 1376 году Дмитрий ненадолго овладел Великими Болгарами на нижней Волге. В 1377 году татары разбили небольшую русскую армию на реке Пьяне, но в 1378 крупная карательная экспедиция, возглавлявшаяся одним из приближенных Мамая, была остановлена русскими на реке Воже, к юго–западу от Москвы.

583

Эти сведения о конце патриаршества Филофея содержатся в «Энкомионе», написанном Киприаном («Похвальное слово митрополиту Петру», 249, декабрь 21, стлб. 1643); ср. Приложение 9. Автобиографическое и историческое значение сочинений Киприана о своем предшественнике Петре показано в: 197, с. 236–254, и 173, с. 213–215. Существует по крайней мере две редакции: одна недавно опубликована Прохоровым (233, с. 204–215) и относится, наверное, к 1381–1382 гг., Киприан недолго был в Москве после Куликовской битвы (233, с. 114). Пространная редакция, опубликованная в 249, содержит ссылку на смерть императора Андроника IV (249, стлб 1644) — т. е. на 1385 год, и, следовательно, сделана позднее. Возможно, что ее после 1390 года ввел в употребление сам Киприан. См. перевод пространной редакции Энкомиона в Приложении 9.

584

249, стлб. 1643.

585

Текст см.; 234, 1860. май, с. 84–85. Это издание не воспроизводилось в 236 вместе с другими письмами Киприана; перевод см. Приложение 7.

586

Текст см.: 236, стлб. 173–186. Перевод см. Приложение 8.

587

Ср. дискуссию о личности Митяя и обстоятельствах его выдвижения.

588

Голубинский (201. с. 230–231), Карташев (206, с. 235) и другие историки видели в этом письме доказательство того факта, что Алексий назначил Михаила своим преемником (как это сделал Феогност относительно самого Алексия). Мы уже показали, что Алексий в конце жизни, напротив, поддерживал монашескую партию. Более того, Киприан прямо говорит, что это клевета на Алексия («а что клеплют митрополита, брата нашего, что он благословил есть его на та вся дела, то есть лжа»), и утверждает, что располагает текстом завещания Алексия, который представит константинопольскому патриарху. (236, с. 180–181). Более того, Киприан приводит канонические аргументы против самой возможности епископам назначать себе преемников, и при этом не обвиняет Алексия в таком поступке. Мы увидим, что назначение Михаила было результатом соглашения между Дмитрием и прогенуэзским правительством в Константинополе.

589

102, II, с. 120–122; к сожалению, акты патриархата времен Макария (который был низложен в 1379 году) не сохранились.

590

«Язъ, Божиим изволениемъ и избраниемъ великого и святого собора, и благословениемъ и ставлением вселеньского патриарха, поставлень есмь митрополитомъ на всю русскую землю». (236, стлб. 173).

591

«Аще брат мой преставился, азъ есмь святитель на его месте, моя есть митрополия». (236, стлб. 180).

592

236, стлб. 186. В ответ на письмо Киприана, Сергий и Феодор выразили свою верность ему как законному митрополиту; ср. третье письмо Киприана к ним, написанное 18 октября 1378 года в Киеве (изд. 233, с. 202).

593

О путях между Русью и Константинополем и политическом и экономическом значении и использовании того или иного из них см. 244.

594

Его поездку в Болгарию подробно описывает Григорий Цамблак в надгробной речи Киприану (195, с. 185–187; комментарий к тексту: 239, с. 478).

595

В своем «Энкомионе» святителю Петру Киприан, с присущей ему хронологической точностью, отмечает, что он пробыл в Константинополе тринадцать месяцев (236, стлб. 1644). С другой стороны, мы знаем, что он оставил столицу очень неожиданно, до поставлення Пимена, т. е. до июня 1380 года (102, II, с. 16); имя Киприана появляется в списке присутствовавших под синодальным актом июня 1380 года, который в качестве митрополита подписал и Пимен (102. II, с. 7–8). Следует предположить, что заседание синода, отъезд Киприана, поставление Пимена, за которым последовало подписание акта, — все это произошло почти одновременно, в течение нескольких дней, в июне 1380 года.

596

Об этих событиях см. 7, с. 33–36.

597

Он вспоминает об этом в «Энкомионе» Петру (249, 21 декабря, стлб. 1644): «Патриарх Макарий, по суду Божию и кафолической Церкви, был лишен святительского сана и подвергнут отлучению и низвержению как еретик. Вместе с другими епископами я присутствовал на этом совете и подписал акт о его низложении». Ср. описание низложения, совершенного восемнадцатью епископами, с обвинением Макария в какой–то (не уточненной) ереси, содержащееся в акте, которым Макарий на короткое время утверждался вновь на кафедре в 1390 году (102, II, 143).

598

102, II, 6.

599

«Энкомион» св. Петру, 249, 21 декабря, стлб. 1644. Ср. Приложение 9.

600

Эта дата устанавливается на основании привременных патриарших документов. Патриаршее постановление сентября 1379 года было издано, когда престол был еще вакантен. Патриарх Нил подтвердил этот акт после своего избрания, в июне 1380 года (102, II, 6–7; ср. 27, с. 372–373). Постановление 1389 года подтверждает такую хронологию, уточняя, что поставление Пимена (июнь 1380 года) произошло, когда Нил «только что получил бразды правления церковью» (102, II, 121). Поэтому дата поставлення, указываемая в большинстве публикаций (конец 1379 г.), должна быть исправлена на май–июнь 1380 года.

601

Имя «Митяй» в применении к клирику звучит странно. В привременных источниках употребление его могло означать ироническое неодобрение. Впрочем, это могло быть и семейное прозвище. Монашеское имя Митяя было Михаил, и под этим именем он фигурирует в актах патриархата.

602

Согласно последним исследованиям (233), первоначальный текст «Повести о Митяе» содержится в 237, стлб. 124–131, а третья, наименее достоверная версия — в 217. Ср. 232, с. 238–254, а также новое издание «Повести» по Рогожскому Летописцу (233, с. 218–224).

603

Ср. 237. стлб. 125.

604

Со смерти Алексия (февраль 1378) до отъезда M и т ял u Константинополь в июле 1379 года прошло всего восемнадцать месяцев (237, стлб. 127–128).

605

Еще до путешествия в Константинополь Митяй замышлял добиться поставлення в епископы на Руси. Обдумывая это, он однажды сказал великому князю: «Почтохъ книгы намаканонъ, яже суть правила апостольскаа и отечьскаа, и обретохъ главизну сицю, яко достоить епископовъ 5 или 6, сшедшеся да поставят епископа, и ныне да повелить дръжава твоя съ скоростию, елико во всей Русстеи епархие да ся снидутъ єпископи да мя поставятъ епископа». (237, стлб. 126–127). Канон I святых апостол требует участия двух или трех епископов для поставлення нового; согласно канону 4 Никейского собора, однако, новый епископ избирается всеми епископами области и должен утверждаться митрополитом. Эти тексты были легко доступны в славянских переводах Номоканона (см. 192).

606

«Великорусская» часть митрополии к 1378 году включала шесть епархий: Новгородскую, Ростовскую, Суздальскую, Сарайскую, Рязанскую и Тверскую. (См. гл. 4). Владимирскую епархию возглавлял сам митрополит.

607

Ср. с. 255.

608

См. 246, с. 396; Г. М. Прохоров, «Характеристика Дионисия Суздальского», Культурное наследие Древней Руси, М., 1976, с. 86–88; 233, с. 66–74.

609

Ср. описание этих событий в первоначальной версии «Повести о Митяе» (237, стлб. 127–128). Позднейший отредактированный вариант (217, с. 38) приписывает самому Дионисию желание стать митрополитом. Однако для 1379 года подобные планы были несвоевременны. В 1383 году, в изменившейся обстановке, Дионисий действительно был поставлен управлять митрополией (ср. 232, с. 250–251, и 233, с. 79–80); обратное и, по нашему мнению, неправильное истолкование намерений Дионисия в 1379 году см.: 202, с. 117–118.

610

237, стлб. 128.

611

И. Б. Греков истолковывает текст «Повести» так, что Мамай «задержал» Митяя (237, стлб. 129). Этот автор также обвиняет Мамая в смерти Митяя (202, с. 119). Однако его концепция о московской партии, поддерживающей поставление Митяя и ведущей националистическую антитатарскую политику, не выдерживает критики (ср. щедрый ярлык, пожалованный Мамаем «митрополиту Михаилу»); см. 233, с. 84–85.

612

209, с. 198–199.

613

237, стлб. 129–130.

614

Ср. его подпись с подписью на греческом языке в акте, изданном до июня 1380 года; 102, II, с. 6.

615

О Ниле см., в частности, 66; 33, с. 207–214. «Энкомион» Паламе (ср. 140, CLI, стлб. 655–678) не добавляет ничего нового к первоначальному житию Паламы патриарха Филофея.

616

237, стлб. 130; русские оставались должниками генуэзцев до 1389 года.

617

237, стлб. 130; 102, II, с. 121. Последний текст носит отчасти апологетический и, следовательно, малоубедительный характер; ср. риторический вопрос о предполагаемом неведении Нила: «ибо как могла подозревать такое зло добрая и божественная душа, непричастная ничему злому и исполненная всякой добродетели?»

618

Ср. 201, с. 245; 239, с. 503–504.

619

«Повесть о Митне» была составлена в 1381–1382 годах, возможно, самим Киприаном, который был тогда признан Дмитрием «митрополитом всея Руси» и нуждался в одобрении константинопольских властей (ср. 232, с. 12–13). В акте патриарха Антония 1389 года используется эта же версия, чтобы сохранить видимость последовательности в русской политике Иоанна V и патриархата.

620

102, II, 16.

621

102, II. 18. Наше толкование действий Нила находит подтверждение в том, что акты патриаршей канцелярии в правление Нила продолжали говорить об одном «митрополите Киевском и всея Руси» (ср. акт 1382 года, назначающий Дионисия Суздальского архиепископом, — 236, стлб. 200).

622

102, II, с. 16; ср. 76, с. 513–517; 109, с. 415; 10, с. 746. Феофан был также знаком со славянскими делами и способствовал примирению византийской и сербской церквей: в 1368 году сербский князь Иоанн Углеш называл его «своим господином, своим отцом, ходатаем и целителем души моей» (102, I, с. 563).

623

Оба имени, Киприана и Пимена, с указанием сана, наличествуют в синодальном акте июня 1380 года: Киприан значится в списке присутствовавших (102, II, 7). а Пимен среди подписавшихся (102, II, 8). Его подпись (по–славянски, показывающая, что он не знал греческого) была, очевидно, поставлена после отъезда Киприана.

624

«Тайно убежал, ни с кем не простившись». 102, II, 16.

625

Дмитрий Донской предвидел столкновение с Мамаем уже, возможно, осенью 1379 года (ср. 233, с. 101–103). Источники и огромную библиографию по Куликовской битве см.: М. Н. Тихомиров, В. Ф. Ржига и Л. А. Дмитриев. «Повести о Куликовской битве». М.. 1959; Д. С. Лихачев и Л. А. Дмитриев, «Слово о полку Игореве и памятники куликовского никла», М. — Л., 1966: ср. также 186. с. 255–263.

626

См.: «Повести о Куликовской битве», с. 55. О важности их присутствия и об их возможной итальянской или греческой национальности см. неопубликованную магистерскую диссертацию: Douglas Andrews, The Merchants of Surozh, Moscow and Crimea during the fourteenth century, Columbia University, N. J., 1976. Автор любезно разрешил мне прочесть рукопись.

627

Об этом вопросе см.: Ю. К. Бегунов. «Об исторической основе Сказания о Мамаевом побоище», в: «Слово о полку…», с. 521–523.

628

217, с. 53: 186. с. 259.

629

См., в частности: M. H. Тихомиров, «Средневековая Москва в XIV–XV веках», М., 1957, с. 267–270.

630

134, с. 94; о христианстве Ольгерда и его сыновей см. гл. 10, прим. 59.

631

Ср. гл. 9.

632

В 1381 году Вознесение приходилось на 24 чая.

633

237, стлб. 141–142; 246, с. 421. Ср. также о связи Куликовской битвы с возвращением Киприана в приложении к «Задоншине», написанной монахом Софонием: «Слово о полку…», с. 550.

634

102, II, 122.

635

237, стлб. 132.

636

102, II, 122.

637

Ср.; Н. Серебрянский, «Древнерусские княжеские жития», М., 1915; ср. также: И. В. Греков, «Идейно–политическая направленность литературных памятников феодальной Руси конца XIV века. Польша и Русь». М., 1974, с. 394.

638

Об этом соглашении см.: 202, с. 144–145.

639

Ср. 186, с. 263–264.

640

Ср. синодальный акт 1389 года, 102, II, 122.

641

Прекрасный обзор этой ситуации в 186, с. 269, и 202, с. 165–166.

642

Кафинцы признавали, что «они будут верны и лояльны по отношению к императору (т. е. хану), будут друзьями его друзей, врагами его врагов и не будут принимать в городе и в своих замках врагов императора, ни тех, кто отворачивает свое лицо от императора». 153, с. 54а. Ср.: Ю. К. Бегунов, ук. соч., (прим. 70 к гл. 9), с. 521–523.

643

125, с. 292–293.

644

Патриарх Нил посылал Дмитрию грамоты с требованием принять Пимена (102, II, 122).

645

246, с. 423. Историки, которые желают сохранить репутацию Дмитрия как политического и военного вождя, предпочитают говорить, что он оставил Москву, чтобы организовать сопротивление татарам (см.. например, 202, с. 159).

646

200, с. 129, ср. также 246, с. 425. Ермолинская летопись сообщает, что Дмитрий рассердился на Киприана, так как тот испугался осады. Это замечание, скорее всего, просто свидетельствует о политических и личных расхождениях Дмитрия и Киприана, потому что великий князь — который тоже оставил Москву — вряд ли имел право учить Киприана доблести. Ср. более общее утверждение Никоновской летописи, восходящей к Своду 1408 года, подготовленному перед смертью самим Киприаном: «Не возхоте князь великий Дмитрей Ивановичь Московский пресвяшеннаго Киприана митрополита всея Русии и имяше к нему нелюбье «. Далее рассказывается о триумфальной встрече Киприана в Киеве — «матери всем церквамъ Руским». (217, с. 81). Точка зрения П. Соколова (239, с. 529), согласно которой Дмитрий на протяжении 1381–1382 гг. поддерживал кандидатуру Киприана, ничем не подтверждается.

647

246, с. 425.

648

246, с. 427; о Стефане см. гл. 6.

649

В 1385 году он крестил сына Дмитрия Петра и выполнил дипломатическую миссию по переговорам с Олегом Рязанским, убедив его заключить мир с великим князем (246, с. 429).

650

246, с. 426; ср. также 102, И, 137–138.

651

Ср. гл. 4.

652

Особенно подчеркивается его возросший престиж в 237, стдб. 147–148.

653

Патриарший акт, которым он возводится в сан архиепископа, сохранился только в славянском переводе. Акт превозносит Дионисия как знатока Писания и канонов (236. стлб. 199–204).

654

237, стлб. 142; 246, с. 422. О Малахии см.: Е. Е. Гранстрем, «Черней Малахия философ». Агиографический ежегодник, М., 1963, с. 69–70.

655

237, стлб. 148; 246. с. 426.

656

218, с. 378–379; ср. послания Нила в Новгород (на греческом языке, 102, II, 31–34), в Псков (по–славянски, 236, стлб. 191–198). О ереси стригольников см.: Н. А. Казакова и Я. Лурье. «Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI века», М. — Л., 1955; А. И. Клибанов, «Реформационные движения в России в XIV — первой половине XVI вв.», М., 1960; превосходный обзор дает Федотов, 45. II, с. 113–148.

657

Текст впервые опубликован в 234. 1866, март, с. 247–250, и переиздан в 233, с. 202–203. Впрочем, согласно Прохорову, послание следует приписать Киприану и датировать 1381 годом (233, с. 193–197). Это не согласуется с хорошо известными фактами, свидетельствующими о примирении Дионисия с правящими церковными и светскими кругами Москвы в 1382 году.

658

246, с. 426.

659

102, II, 123. Текст, как кажется, подразумевает, что Дионисий дважды ездил в Константинополь в 1382–1383 гг., что трудно представить себе хронологически.

660

Ср. 246, с. 428, 435; акт 1389 г.: 102, II, 123.

661

Русские летописи утверждают, что он был поставлен «в Цареграде митрополитом на Русь», но при этом называют его архиепископом (например, 237, стлб. 149; 246, с. 429). В акте 1389 года о поставлении не говорится (только о желании Дионисия стать митрополитом). Реально оно было неосуществимо до канонического низложения Пимена и Киприана. В таком случае, следует предположить, что существовало только условное соглашение, по которому Дионисий должен был управлять русской церковью во время канонического суда над Пименом и Киприаном, но что формально он митрополитом назначен не был.

662

237, стлб. 150–151; 246, с. 429. Д. Оболенский справедливо отвергает необоснованную гипотезу Е. Голубинского (201, с. 223), поддержанную А. Карташевым (206, с. 332), что Киприан был ответствен за арест Дионисия (134, с. 92, прим. 59). О выдающейся личности Дионисия см. также 233, с. 176.

663

246, с. 428; 102, II, 124. Соответствующий раздел в акте 1389 года даже не пытается скрыть противоречия в поведении патриарха.

664

102, II, 98–99 показывает, что Киприан также находился под каноническим запрещением.

665

237, стлб. 150; ср. также: Пахомий, «Житие преп. Сергия», изд. Тихонравова (с. 127): «святый вселенськыи патриархъ Нилъ… оучини монастырь симановьскыи во имя патриарше… а митрополитоу ничимъ никоторыми делы не повиновати». Это описание в точности соответствует каноническому статусу ставропигии в византийской практике (10, с. 84, 129).

666

Согласно акту 1389 года, он прибыл во время поездки Киприана в Литву в 1387 году (ср. 102, II. 124 и 98–99).

667

Ср. письмо Киприана Феодору, написанное в 1385–1386 гг. (233, с. 171–181).

668

102, II, 124–125. Турки постепенно занимали весь Балканский полуостров, и византийцы постоянно враждовали с итальянскими купцами; Пимен, конечно, пользовался поддержкой своих генуэзских кредиторов.

669

Ср. 72, с. 308.

670

102, II, 125–126.

671

218, с. 382; 246. с. 433; 237, с. 154–155.

672

246, с. 435. Ср. также почетную роль, которая отводится Феодору в обеих редакциях Жития преп. Сергия (ук. изд., с. 52–54, 124–128).

673

246, с. 445.

674

246, с. 433. Его отъезд из Москвы в четверг Страстной недели был очень неожиданным. Согласно русским источникам, Дмитрий был против путешествия, но не стал силой ему препятствовать. Великий князь был явно удовлетворен правлением Пимена — было ли оно канонически санкционировано Константинополем или нет, — как он был бы удовлетворен Михаилом–Митяем в качестве митрополита только Великой Руси. Нет оснований полагать, как это делает Прохоров (233, с. 183–185), что Пимен столкнулся с оппозицией в Москве.

675

Новое критическое издание «Хождения Пимена», написанного Игнатием, с английским предисловием и подробным комментарием Джорджа Мажеска вышло в серии 35.

676

Согласно тексту «Хождения», имя епископа Рязанского — Феогност. Согласно летописной редакции, Рязанскую кафедру занимал грек Иеремия. Противоречие можно объяснить наличием в 1389 году двух рязанских епископов: Феогноста, поставленного Пименом в 1388 году, и Иеремии, поставленного Киприаном (или непосредственно патриархом?). Ср. 239, с. 562–563.

677

Ср. по этому вопросу 239, с. 560–562.

678

Ср. гл. 9.

679

Эти сведения мы находим в синодальном акте патриарха Антония сентября 1389 года, сохранившемся в славянском переводе и опубликованном Прохоровым (233, с. 227).

680

102, II. 127.

681

Ср. акт восстановления Макария на престоле (102, 142–147). Интересно, что составитель этого акта называет себя ритором Михаилом Вальсамоном, которого мы знаем как автора «Энкомиона» литовским мученикам. Может быть он представлял в патриархате крайние промосковские и антилитовские круги.

682

Постановление Антония, изд. 233, с. 225–228.

683

О жизни Пимена вблизи Константинополя, о его смерти и месте погребения см., в частности: G. Majeska, 97; русские летописи печально отмечают: «и разъяша имение его инии».

(246, с. 435). Постановление Антония прямо говорит, что деньги Пимена, как приобретенные незаконно, были переданы Киприану и Федору Ростовскому (233, с. 228).

684

При патриархе Ниле митрополит 'Ρωσίας появляется в синодальных списках дважды: в октябре 1385 и в мае 1387. Ср. 102, II, 57 (о дате см. 27, с. 377). Во втором случае имеется в виду явно Киприан, поскольку в мае 1387 года Пимен был в России. В октябре 1385 года и Пимен, и Киприан могли быть в Константинополе; однако император Андроник IV, покровитель Пимена, умер в июне этого года, и Пимен вряд ли бы получил право голоса в синоде после этой даты. Поэтому в постановлении 1385 года упоминался, скорее всего, тоже Киприан.

685

Рукопись, прежде находившаяся в библиотеке Троице–Сергиевой лавры, теперь в Ленинской библиотеке, Φ. № 152; ср. 252, с. 189.

686

102, И, 98–99.

687

Ср. 134, с. 93. Нет оснований думать, как это делал И. Б. Греков (202, с. 186–188), что Киприан несет ответственность за союз Польши и Литвы. Следует, скорее, предположить, что в 1387 г. он был в западной Руси, чтобы оградить интересы Православной Церкви.

688

Ср. выше, прим. 32.

689

102, II, 112.

690

Пространное синодальное постановление февраля 1389 года (102, II, 116–129) также описывает ход событий в России после 1353 года. В целом это описание точнее, чем в акте 1380 года (102, II, 13–18).

691

246, с. 434.

692

102, II, 137–138 (июль 1389 г.). Евфросин переметнулся на сторону Киприана еще до смерти Пимена, см. 239, с. 548. Голубинский же предполагал, что Евфросин был посвящен в Константинополе (201, с. 301). О Дионисии как «духовном отце» Евфросина см. 102, II, 192–193. (Употребляется слово καλογηρώς, а не γερών).

693

Например, Киприан и Феодор Ростовский выдали вексель на 1000 старых новгородских рублей, помеченный 8 сентября 1389 года, императорскому διερμεΐΈυτή?, переводчику, Николаю Нотаре (текст в 194, I. № 252, с. 473).

694

Те же два греческих епископа ездили на Русь в 1385 году, чтобы судить Пимена, и вернулись вместе с Киприаном.

695

237, стлб. 157–158.

696

Сыновья Ольгерда от первой жены — Марии Ярославны Витебской — носили христианские имена: Андрей, Дмитрий, Константин, Владимир и Феодор. Сыновья второй его жены, Ульяны, дочери Александра Михайловича Тверского, предпочитали употреблять традиционные языческие литовские имена, но имели также и христианские имена: Ягайло–Яков, Скиргайло–Иван, Корибут–Дмитрий, Лугвен–Симеон, Вигунд–Александр. Ср.: Ю. К. Бегунов, Д. С. Лихачев и Л. А. Дмитриев, «Слово о полку…», с. 513.

697

Ср. документ, опубликованный Л. Черепниным: «Договорные и духовные грамоты Дмитрия Донского», Исторические записки, 24, 1947, с. 247–250.

698

Terras suas Litvaniae et Russiae coronae regni Poloniae perpetuo applicare, in: Akta Unii Polski z Litwa, 1385–1791, ed. S. Kotrzeba — W. Semkowicz, Krakov, 1932, p. 2.

699

Общий обзор этих событий и их причин можно найти, к примеру, в 189, с. 124–131; 63, с. 196–200.

700

Akta Unii…, .№№ 16–34, с. 12–31.

701

«Другие литовские князья, братья Ягайло, уже крестились по греческому обряду и потому не могли повторить или, точнее, дополнить свое крещение». — Длугош, Historia Polonica, X.

702

Глава 3, прим. 66–67; о польской практике перекрещивания православных говорилось на Констанцком соборе в 1417 году, но никаких мер по этому поводу принято не было. Однако практика перекрещивания была осуждена буллой «Altitude divini consilii» папы Александра VI в 1501 году (ср. 18, с. 82–83).

703

63, с. 201–202; см. также 48, с. 22–23.

704

237. стлб. 153.

705

237, с. 159. О переговорах и роли Киприана см.: 202, с. 189–195. Русский летописец в удивительно обыденном тоне сообщает, что София «добрый правь име отиевь, не сыта бе блуда». (247, стлб. 445).

706

О Витовте см., в частности: А. Барбашев, «Витовт и его политика до Грюнвальдской битвы (1410)», СПб., 1883; ср. 142,; 38, с. 223–229; 63, с. 201–231.

707

247, стлб. 445; 217, с. 124–125; 201, с. 302–306.

708

См. гл. 4.

709

Эта практика подробно описана в случае с избранием Иоанна в 1388 году, перед его посвящением митрополитом Пименом: 218, с. 381–382.

710

Синодальный акт не сохранился, но упоминается в 217, с. 124.

711

Подробности о соглашении с немцами и конфликте с Киприаном: 218, с. 384–385; 217, с. 126–127.

712

102, II, 178.

713

О поездках Михаила Вифлеемского на Русь см.: 128, с. 127–128; 133, с. 26–43; об Алексии Аароне см. 178, с. I. О титуле Аарона — снкеСос — см. 188, с. 143–145 (там же ссылки на предшествующую литературу). Инструкции патриарха Михаилу (102, II, 171–172) дают важные сведения о порядке веления официальных документов в поздней Византии (см.: И. Медведев, «Ревизия византийских документов на Руси в конце XIV века», Вспомогательные исторические дисциплины, VII, Ленинград, 1976, с. 289–297).

714

102, II, 181–187 (первое письмо), II, 177–180 (второе письмо). Первое письмо (сентябрь 1393 г.) было уже подписано, когда прибыл новгородский посол Кирилл: его аргументы потребовали составления второго письма (ср.: А. Павлов, 236, доп., стлб. 253–254).

715

218, с. 385–386; 217, с. 155.

716

218, с. 387.

717

Ср. 201, с. 318–319, 394–395.

718

102, II, 192–194. E. E. Голубинский считает эти притязания Киприана совершенно несообразными (201, с. 321). Однако оригинал синодальных текстов 1382 г. и 1389 г. не сохранился и только описывается в 102, II, 137–138. Это описание подчеркивает, что Дионисий рассматривал эти два города как «часть своей епископии», что он получил документ (γράμμα) об этом от Нила и что те же права были даны Евфросину по грамоте (σιγίλλιον) Антония, в которой Евфросин был назван «архиепископом Суздальским, Нижнего Новгорода и Городца». О точном значении терминов γράμμα и σιγίλλιοί' см.; 27, с. 181–203.

719

Ср. упоминание о незамещенности кафедры в течение двух лет в документе октября 1393 года (102, II, 181). Большинство историков признает, что митрополит Антоний, посвященный Филофеем в 1371 году, дожил до этой даты. Однако имя Антония не упоминается в документах 1391 года, а источники показывают, что по крайней мере с 1381 года в Галиче был другой предстоятель (ср. глава 9, прим. 11).

720

Ср. глава 8, прим. 60. О состоянии Галицкой митрополии в 1391–1393 гг. см.: 133, с. 29–31.

721

102, II, 157–158; о церковных связях Молдавии и Галича см. глава 8.

722

Ср. его исповедь патриарху Антонию в 1394 году, 102, II, 224–230. Ср. 27, с. 385; ср. также 93, с. 224–256; 124, с. 289–299.

723

102, II, 158.

724

Его имя упоминается в послании патриарха Антония Киприану: 102, II, 284.

725

102, II, 181.

726

246. с. 448.

727

102, II, 278–280. Ср. 133, с. 128, прим. 23.

728

102, II, 283–284. Церковные дела в «Мавровлахии» или Молдавии находились в еще большем расстройстве, чем в Галиче. Епископов туда посвящал Галиикий митрополит. Однако в 1394 году патриарх Константинопольский назначил туда грека Иеремию, но тот был отвергнут местными князьями. Компромиссное решение было найдено только в 1401 году, когда патриарх Матвей поставил в митрополиты Иосифа — одного из епископов, ранее посвященных в Галиче и отвергнутых патриархом (102, II, 528–530); ср.: Арсений (Стадницкий), «Исследования и монографии по истории молдавской церкви», СПб., 1904, с. 13–26; 83. с. 38–40.

729

217, с. 223; об этих событиях см. также: 242, с. 127–139.

730

201, с. 334–340; 134, с. 94, прим. 67 и 68.

731

246, с. 447. Епископ Михаил Смоленский, который, как мы видели, играл очень активную роль в церковной дипломатии этого периода, к этому времени уже не занимал кафедру. Несмотря на поставление его Пименом в 1383 году и на путешествие с последним в Константинополь в 1389, Михаил — бывший монах Симоновского монастыря, главного проводника византийского влияния в Москве — быстро перешел на сторону Киприана. Тем не менее, он вскоре покинул кафедру, оставаясь близким советником нового митрополита. В 1396–1397 гг. он сопровождал митрополита в подвластные Литве земли и ездил с ним в Киев. Именно там он поручил протодьякону митрополита Спиридону переписать и украсить миниатюрами великолепную Псалтирь. Эта Псалтирь является образцом русского искусства, вдохновленного византийскими образцами. Епископ Михаил умер в Москве в 1402 году (см.: Л. Лавровский. «Историко–критическая проверка каталога Смоленских епископов», Смоленские епархиальные ведомости, 1898, № 14, с. 780–781; В. Майков, «О владыке Михаиле, упомянутом в записи лицевой Псалтири 1397 года». Сборник статей памяти Л. Н. Майкова, СПб., 1902, с. 99–107; Г. Вздорнов, «Исследование о Киевской псалтири», М., 1978, с. 31.

732

Ср. 201, с. 337; 202. с. 205–206.

733

Ср. 111, с. 149–177; общий обзор попыток унии см. 55.

734

102, II, 280–282. 282–285.

735

102, II, 283.

736

Что такие взгляды действительно разделяли ведущие византийские богословы, видно, к примеру, из письма патриарха Филофея архиепископу Охридскому (1367 г.): «Мы согласились с папскими послами, что, если наше учение на соборе окажется не хуже любого латинского, они придут к нам и примут нашу веру; перед Богом осмеливаемся мы сказать, что это действительно произойдет». (102, I, 492). Византийцы, которые отправились в Феррару в 1438 году, тоже надеялись «выиграть» спор с латинянами.

737

Ср. гл. 9.

738

7, с. 393.

739

102, II, 127–128. Текст хрисовула Иоанна V не сохранился, но вряд ли он сильно отличался от хрисовула Иоанна Кантакузина по тому же вопросу, изданного в 1347 году (102, I. 268–270).

740

102, II, 188–192.

741

Помазание императора святым миром вошло в обычай относительно поздно. Впервые помазание ввели в Никее, по примеру практики помазанья латинских императоров в Константинополе (137, с. 246–256). О споре относительно помазания императоров, который происходил в XIII веке, см. 108, с. 8–13.

742

Ср.: Горский и Невоструев, «Описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки», III, с. 2; 199. с. 24, прим. 2.

743

211, с. 53. Г. М. Прохоров сообщает о существовании пергаментной минеи на декабрь, которую он датирует 1380–1390 годами и в которой есть запись, возможно, сделанная самим Киприаном. нарочито отрицающая существование «императора и патриарха» на Руси; многолетие возглашается только князьям и «митрополиту Киевскому и всея Руси» (233, с. 119).

744

236, стлб. 181.

745

197, с. 225; ср. А. Горский и К. Невоструев, ук. соч. с. 13–14. Правда, в Служебнике Киприана, в тексте проскомидии, нет упоминания об императоре, а только о «благоверных князьях наших». (211, с. 33).

746

236, стлб. 239.

747

Хотя преемник Киприана митрополит Фотий (1408–1431) был греком и, конечно, разделял взгляды Киприана на роль византийских императоров в христианском мире, в чине поставления епископов, датируемом 1423 годом, нет упоминания императоров. («Еще молимся о благоверных и богохранимых князех наших»!. (236, стлб. 441).

748

O саккосе Фотия, ныне хранящемся в Оружейной палате в Москве, см. 196, с. 287. Д. Оболенский убедительно доказывает, что саккос сделан между 1414 и 1417 годами. Иоанн VIII был официально «коронован» co–императором в 1421 году, но византийские источники также показывают, что уже в 1401–1408 гг. на него был возложен пилос (венец) и он был провозглашен императором. Some Notes concerning a Byzantine portrait of John VIII Paleologus, Eastern Churches Review, IV, 2 (1972), pp. 141–146.

749

Ср. гл. 8.

750

217, c. 191.

751

217, c. 192.

752

217 и 201, с. 340.

753

О посольстве см. 128, с. 123–132.

754

См. обсуждение этого вопроса (о деятельности Киприана) в главе 6.

755

См., в частности, 226, с. 128–140; М. Д. Приселков также опубликовал реконструированный текст Киприановой компиляции, известной как «Троицкая летопись», которая погибла в пожаре 1812 года. (М. Д. Приселков, «Троицкая летопись. Реконструкция текста», М. — Л., 1950). Работы Приселкова служат основой многочисленных современных работ по изучению летописей, в частности работ Д. С. Лихачева и некоторых его коллег и учеников.

756

Ср. критическое издание Синодикона в 58. В 1395 году Киприан специально подчеркивал в послании к псковскому духовенству: «А синодикъ есмь послал к вамъ правый Царегородскый, по чему и мы здесь поминаемъ, или еретиковъ проклинаемъ: и вы по тому дейте». (236, стлб. 241). Ср. 134, с. 773.

757

Ср. подробное описание в 252, с. 189; А. И. Кдибанов, ук соч., с. 326; 197, с. 224.

758

236, стлб. 263–265.

759

Ср. посвящение епископов Илариона Коломенского и Митрофана Суздальского в Голенишеве. 217, с. 194.

760

201, с. 335.

761

248. с. 132–168.

762

16, с. 4.

763

«Русское государство с Москвой во главе было создано не при поддержке татар, а в процессе тяжелой борьбы русского народа против золотоордынского ига». Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский, «Золотая Орда и ее падение», М. — Л.. 1950, с. 256.

764

17, с. 65–79.

765

«Представление многих тюркских и монгольских племен о том, что русский царь — это преемник монгольских ханов, создало благоприятную психологическую атмосферу для распространения царского правления на эти земли». 186, с. 388–389. Вернадский также подчеркивает историческую связь централизации русского государства и принципов монгольской администрации.

766

Г. Флоровский, «Пути русского богословия», Париж, 1937.

767

См. очень впечатляющее описание космического порядка в житии св. Стефана Пермского, составленном Епифанием Премудрым.

768

См. гл. 10.

769

230, с. 148.

770

215, с. 222–225.

771

См. гл. 10.

772

102. II, 192.

773

236, стлб. 178 и Приложение 8.

774

249, 21. XII, стлб. 1635; ср. 197, с. 247. Ср, аналогичные ссылки на каноны, осуждающие цезарепапизм, в посланиях митрополита Фотия против избрания Григория Цамблака (1416): 236, стлб. 341–342.

775

Ср. глава 5.

776

Ср. «Акты, относящиеся к Западной России», I, № 25, с. 36; 236, стлб. 329.

777

236, стлб. 307–310.

778

Намек на избрание митрополита Климента Смолятича (1147–1155 гг.).

779

236, стлб. 309–314.

780

Широко распространенное мнение, что Григорий Цамблак был племянником Киприана, убедительно опровергнуто (см. гл. 9, прим. 8).

781

В послании, адресованном русским епископам, духовенству и князьям, Фотий говорит, что с тех пор, как Русь крестилась при Владимире, митрополит на Руси был один и что такой порядок церковного управления сохранится до конца времен (236, стлб. 318, 326, 327).

782

236, стлб. 357–360.

783

102, II, 18.

784

Тогда в Литве опять появился особый митрополит — Герасим (1434–1435 гг.).

785

Об этом см., в частности: А. Я. Шпаков, «Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве от Флорентийской унии до учреждения патриаршества», I, Киев, 1904, с. 43–48.

786

236, стлб. 525–536.

787

236, стлб. 563–566. Однако кафедры Галиикая и Пере–мышльская были изъяты из его юрисдикции. Папа Пий II в 1358 году передал их митрополиту Григорию Болгарину (ср. 242, с. 147).

788

236, стлб. 623.

789

236, стлб. 684, 689; ср. признание defacto нового положения вещей патриархом Иерусалимским Иоахимом, который в 1464 году просил митрополита Феодосия и «собор Церкви Великой России» посвятить его протосиггела Иосифа в митрополита Кесарии Филипповой. (236. стлб. 925–940).

790

236, стлб. 451, прим. 3, стлб. 683, прим. 2; ср. 210, VI, с. 40. Эта крайняя формула в отношении константинопольской юрисдикции была направлена против назначения патриархатом Спиридона Сатаны на кафедру митрополита Киевского. Спиридон не был признан ни в Москве, ни в Киеве, и умер в монашеском уединении, получив определенную известность в качестве ученого и агиографа. (См.: Шпаков, ук. соч., с. 229–244 и библиография).

791

По этому вопросу см.: 231, с. 317–324.

792

236, стлб. 263.

793

Ср. гл. 6.

794

Quando stirpe mascula deesset imperatoria, ad Vestram Illustrissimam Dominationem jure vestri faustissimi conjugii pertineret. (Senato, Secreti, XXVI, 50, цит. по: А. Шпаков. ук. соч.. I, XVIII).

795

Ср.: Д. С. Лихачев, «Некоторые задачи…», с. 110–112. 117.

796

Ср., в частности: Н. Н. Розов, «Повесть о Новгородском белом клобуке как памятник общественной публицистики XV века», 245, IX, 1953, с. 178–219 (анализ разных редакций и изводов; хронология, библиография). Из последних исследований Повести: Labunka, неопубликованная диссертация. Колумбийский университет, Нью–Йорк, 1975 г.

797

Глава 4, прим. 84. Архиепископ Василий Калика действительно носил искусно сделанный, драгоценный белый клобук, который нашли в его могиле. (Н. Н. Розов, ук. соч., с. 191–192). Клобук мог расцениваться как отличие, дополняющее полиставрион. Его преемник Моисей на фресках в Болотове тоже был изображен в белом клобуке.

798

Ср. 239, с. 292–295. Соколов, однако, считал «Повесть» произведением XVII века, что теперь опровергается исследованиями рукописной традиции, проведенными Розовым и, позднее, Лабункой.

799

Оригинальный текст см.: 190, III, с. 700–603; 236, прил., с. 13–19; 102, I, с. 267–271 (как часть соборного деяния патриарха Исидора по тому же вопросу).

800

«Время смуты» — период гражданской войны в Византии (1341–1347 гг.).

801

Патриарх Иоанн Калека (1333–1347) — сторонник антипаламитов, низложенный в 1347 г.

802

Оригинальный текст см.: 102, I, с. 520–522; 236, прил. стлб. 109.

803

Оригинальный текст см.: 102, I, с. 523–534; 236, прил. стлб. 117–120.

804

Оригинальный текст см.: 102, I, с. 577–578; 236, прил. стлб. 125–128.

805

Оригинальный текст см.: 102, I, с. 580–581; 236, прил. стлб. 135–140.

806

О возможном значении слова «нагубник» (чиновничья должность в Литве) см.: 236. прил., ст.тб. 139, прим. 4.

807

Оригинальный текст см.: 102, I, с. 320–322; 236, прил. 155–160.

808

Славянский текст см.: 234, 1860, май с. 84–85; 233, с. 195.

809

Славянский текст см.: 234. 1860, с. 85–102, 448–462; 236, стлб. 173–186, 233. с. 195–201.

810

Ср. оригинальный греческий текст правила 76 святых апостолов и комментарий Зонары: 149, II, с. 97–98; правило 32 Карфагенского собора: 149, 111, с. 386–387.

811

149, III, с. 165–166.

812

Числа 16, 1–50.

813

149, И, с. 37; ср. Деян. 8. 21.

814

149, И, с. 37 (греч. текст имеет два варианта).

815

149, II, с. 32.

816

Комментарии Зонары к 30 правилу святых апостолов (149, II, с. 37–38).

817

Оба текста взяты из «Тома Единства» (920): 149, V, с. 10.

818

Киприан цитирует здесь синопсис канона 34 святых апостолов, написанный Аристином (149, II, с. 47; ср. полный текст: 149, II, с. 45; правило 9 Антиохийского собора: 149, III, с. 140–141). Киприан подразумевает, что Алексий не мог — даже если бы хотел — назначить Митяя своим преемником против воли других русских епископов, в частности, Дионисия Суздальского.

819

Киприан, ссылаясь на «первовторой» собор в Константинополе (859–861), имеет в виду «великий собор в Св. Софии» (879–880). Цитирует он правило 3 последнего собора (149, II, с. 710).

820

Славянский текст см.: 249, декабрь, 21, стлб. 1942–1946; ср. более короткий вариант: 233, с. 214–215.

821

В оригинале — «Григория», но необходимость поправки очевидна: речь идет о трактатах Филофея против Григоры, см. 109, с. 405.

822

Андроник IV умер в июне 1385 гола, после второго вооруженного конфликта со своим дедом Иоанном V. В краткой редакции «Энкомиона» нет ссылки на смерть императора, говорится только, что «он разорил империю», — возможное указание на события 1376–1379 гг. (см. 233, с. 215).

823

Два соборных определения, 1380 и 1389 гг., представляют две противоположные точки зрения Константинополя на русские церковные дела и в черновой форме сохранились в патриаршем реестре, опубликованном в 102, (ср. 27, с. 253–254, 373, 380). Мы даем отрывки, наиболее существенные для понимания двух пространных постановлений.

824

102, II, с. 12–18; 236, прил., стлб. 165–183.

825

Начало документа утрачено, и перевод передает только общий смысл отрывка.

826

Лакуна в тексте. Можно предположить, что в документ было включено подлинное завещание Алексия, упомянутое в письме Киприана к Сергию.

827

Павлов предложил в 236, стлб. 183.

828

Лакуна в тексте.

829

Лакуна в тексте.

Content

Византия и Московская Русь

Введение

Глава I: Византийская культура на Руси

Глава II: Катастрофы XIII века

Глава III: Татары, их западные соседи и русские данники

Глава IV: Митрополия Киевская и всея Руси

Глава V: Победа исихастов в Византии. Идеологические и политические последствия

Глава VI. Культурные связи Византии, южных славян и России

Глава VII. Византия и Москва

Глава VIII. Патриарх Филофей и Русь (1364–1376)

Глава IX. Митрополит Киприан и московский сепаратизм. (1376–1381)

Глава X. Литва поворачивается к Западу

Заключение. Мечты и реальность

Приложения

Хрисовул императора Иоанна Кантакузина о восстановлении единства митрополии Киевской и всея Руси. (август 1347 года)

Грамота патриарха Филофея к русским князьям с увещаниями повиноваться митрополиту. (июнь 1370 года)

Отлучительная грамота русским князьям, не хотевшим принять участия в войне против литовского князя. (июнь 1370 года)

Грамота польского короля Казимира к патриарху Филофею, с просьбою поставить епископа Антония митрополитом в Галич. (1370 год)

Грамота литовского князя Ольгерда к патриарху Филофею, с жалобами на митрополита Алексия и с просьбою поставить особого митрополита для Киева, Смоленска, Малой Руси, Новосиля, Твери и Нижнего Новгорода. (1371 год)

Грамота патриарха Филофея к митрополиту Алексию с увещанием помириться с тверским князем Михаилом и не оставлять литовских епархий без пастырского надзора. (1371 год)

Первое послание митрополита Киприана преп. Сергию. (3 июня 1378 года)

Второе послание митрополита Киприана преп. Сергию. (23 июня 1378 года)

Соборное деяние о русском кир Киприане

Библиография

Примечания