Джонатан Страуд

Кольцо Соломона

Часть первая

1

Бартимеус

Закат над оливковыми рощами. Небо, точно стыдливый отрок после первого поцелуя, налилось персиковым румянцем. В распахнутые окна веял легчайший ветерок, несущий вечерние ароматы. Ветерок шевелил волосы юной девы, что одиноко и задумчиво стояла на мраморном полу, и развевал ее одеяние, заставляя его облегать стройные, смуглые формы.

Дева подняла руку; тонкие пальцы кокетливо потеребили локон на шее.

— Отчего ты так застенчив, господин мой? — мурлыкнула она. — Подойди ближе, дозволь мне взглянуть на тебя!

Старик, стоявший в противоположном пентакле, опустил восковой цилиндр, который держал в руке, и воззрился на меня своим единственным глазом.

— Клянусь великим Иеговой, Бартимеус! Неужто ты думаешь, будто это может подействовать на меня?!

Мои ресницы призывно затрепетали.

— Я еще и станцую, ты только подступи поближе, хотя бы на шажок! Ну давай побалуй себя! Я спляшу тебе танец Семи Покрывал!

— Нет уж, благодарю! — раздраженно ответил волшебник. — И это тоже прекрати, будь любезен!

— Прекратить? Что именно?

— Ну, вот это! Прекрати так вихляться! Время от времени ты… Ну вот! Опять ты!

— Да брось, морячок, однова живем! Чего ты жмешься? Что тебя пугает?

Мой хозяин выругался.

— Возможно, когти на твоей левой ноге. Возможно, твой чешуйчатый хвост. Возможно, также и то, что даже новорожденный младенец знает: нельзя выходить из защитного круга, когда тебе это предлагает лукавый, злобный, двуличный дух вроде тебя! Ныне же замолчи, проклятая воздушная тварь, и оставь свои жалкие искушения, а не то я поражу тебя такой казнью, какой не ведал и Египет издревле!

Старикан заметно перевозбудился, запыхался совсем, седые волосы торчат дыбом во все стороны. Он достал из-за уха свой стилус и мрачно сделал пометку на цилиндре.

— Я отметил твое имя, Бартимеус! — сказал он. — Это уже вторая пометка! И если строка заполнится до конца, ты навсегда будешь вычеркнут из списка тех, кто заслуживает особых поблажек, понял? Никаких больше жареных бесов, никаких отпусков, ничего! Ладно, к делу. У меня есть для тебя работа.

Дева в пентакле сложила руки на груди и наморщила очаровательный носик.

— Я же только что выполнил для тебя работу!

— Ну да, а это еще одна!

— Я выполню ее, когда отдохну.

— Нынче же ночью!

— А почему именно я? Отправь, вон, Туфека или Ризима.

Ослепительный зигзаг фиолетовой молнии вырвался из указательного пальца старикашки, пересек разделявшее нас пространство, и мой пентакль объяло пламенем. Я взвыл и заметался, не помня себя от боли.

Наконец треск пламени утих, и боль в ногах отпустила. Я кое-как остановился.

— Да, Бартимеус, ты не солгал! — хихикнул старикашка. — Пляшешь ты и впрямь недурно! Ну что, будешь еще перечить мне? Смотри, сейчас одной пометкой на цилиндре станет больше!

— Нет-нет, это совершенно ни к чему!

Я с облегчением увидел, как волшебник медленно сунул стилус за морщинистое ухо. Я энергично хлопнул в ладоши.

— Так что, говоришь, есть новая работенка? Радость-то какая! Какая честь для меня, что ты избрал своего скромного слугу среди стольких достойных и могущественных джиннов! Что же заставило тебя обратить свой взор именно на меня, о великий хозяин? Та легкость, с какой я поверг великана с горы Ливана? Рвение, с которым я обратил в бегство мятежников-хананеев? Или просто моя слава в целом?

Старик почесал нос.

— Вообще-то нет. Скорее твое вчерашнее поведение: сторожевые бесы видели, как ты в обличье павиана шатался по кустам у Овечьих ворот, распевая похабные песенки про царя Соломона и громко похваляясь своими подвигами.

Дева угрюмо пожала плечиками.

— Может, это и не я был!

— Слова «Бартимеус — лучший из лучших!», повторяемые громко и назойливо, говорят об обратном.

— Ну ладно, ладно! Положим, я перебрал букашек на ужин. Это же никому не причинило вреда!

— Не причинило вреда, говоришь? Стража донесла об этом своему надсмотрщику, тот доложил мне. Я доложил об этом верховному волшебнику Хираму, и, полагаю, с тех пор это достигло ушей самого царя! — Его физиономия сделалась чопорной и надменной. — И царь недоволен!

Я надул щеки.

— А что, лично он мне об этом сказать не может?

Волшебник выпучил свой единственный глаз — это было похоже на яйцо, вылупляющееся из цыпленка.[1]

— И ты смеешь предполагать, — вскричал он, — будто великий Соломон, царь Израиля, владыка всех земель от Акабского залива до широкого Евфрата, снизойдет до беседы с жалким, воняющим серой рабом вроде тебя?! Ну и мысль! Я за всю жизнь не слыхал ничего столь оскорбительного!..

— Да ладно тебе! Вон только посмотри, на кого ты похож. Наверняка ты слыхал много чего похуже!

— Еще две пометки, Бартимеус: за дерзость и за наглость! — Он снова добыл цилиндр и принялся яростно черкать по нему стилусом. — Ну все, довольно с меня этой чепухи. Слушай внимательно. Соломон желает пополнить свое собрание новыми диковинками. Он повелел своим волшебникам обшарить пределы обитаемого мира в поисках прекрасных и могущественных вещиц. В этот самый миг во всех стенных башнях Иерусалима мои соперники призывают демонов, не менее кошмарных, чем ты, и рассылают их, подобно огненным кометам, за добычей в древние города, к северу, югу, западу и востоку. Все надеются ошеломить царя добытыми сокровищами. Но они будут разочарованы, Бартимеус. Ведь это мы добудем ему прекраснейший дар из всех! Ты понял?

Милая дева приподняла губку; влажно блеснули мои длинные, острые клыки.

— Что, опять грабить могилы? Такими сомнительными делами Соломону следовало бы заниматься самому. Но нет, разумеется, ему, как всегда, нельзя и пальцем шевельнуть, чтобы использовать Кольцо! Как можно быть таким лентяем?

Старик криво улыбнулся. Черная дыра пустой глазницы как будто поглощала свет.

— Любопытные речи ты ведешь! Такие любопытные, что я, пожалуй, сейчас отправлюсь и доложу о них царю. Кто знает? Быть может, он все же снизойдет до того, чтобы шевельнуть пальцем и использовать Кольцо против тебя!

Воцарилась тишина. В комнате сгустились тени, по моей стройной спине пробежал холодок.

— Да нет, ни к чему, — буркнул я. — Добуду я ему это ненаглядное сокровище. Куда ты меня посылаешь-то?

Мой хозяин указал на окна, за которыми перемигивались веселые огоньки нижнего Иерусалима.

— Лети на восток, в Вавилон! — велел он. — В ста милях к юго-востоку от этого жуткого города, в тридцати милях к югу от нынешнего течения Евфрата, лежат некие холмы и древние земляные валы, обнесенные стеной, от которой остались лишь развалины. Местные крестьяне избегают этих руин, страшась призраков, кочевники пасут свои стада подальше от этих курганов. Там ныне обитают лишь религиозные подвижники и другие безумцы, но это место не всегда было таким заброшенным. Некогда у него было имя.

— Эриду, — негромко сказал я. — Как же, знаю.[2]

— Удивительны, должно быть, воспоминания такого существа, как ты, видевшего, как города возводились и рушились во прах… — Старик содрогнулся. — Нет, даже думать об этом не хочу. Но раз ты помнишь это место, тем лучше! Обыщи его руины, найди то, что осталось от храмов. Если древние свитки не лгут, внутри немало тайных святилищ, и кто знает, какие свидетельства былого величия там хранятся! Если повезет, ты обнаружишь часть древних сокровищ непотревоженными.

— В этом я не сомневаюсь, — заметил я, — учитывая, кто их стережет!

— О да, древние защитили их на славу! — театрально возопил старец, вскидывая руки в показном ужасе. — Кто знает, какие существа до сих пор таятся там? Кто знает, что за твари бродят в руинах? Кто знает, что за жуткие обличья, какие кошмарные чудища… Слушай, прекрати там ковыряться, да еще хвостом! Это негигиенично!

Я выпрямился.

— Ладно, ладно, — проворчал я. — Идея ясна. Я отправлюсь в Эриду и посмотрю, что удастся там раскопать. Но при одном условии: когда я вернусь, ты немедленно отпустишь меня на волю! Никаких споров, никаких уверток. Я слишком долго пробыл на Земле, у меня вся сущность ноет, как гнилой зуб.

Хозяин расплылся в беззубой ухмылке, выпятил подбородок и погрозил мне морщинистым пальцем.

— Это все зависит от того, что ты мне принесешь, Бартимеус! Если ты сумеешь произвести на меня благоприятное впечатление, я, быть может, тебя и отпущу. Смотри же не подведи! Ну, готовься, я сейчас свяжу тебя с твоим заданием.

Где-то посреди заклинания под окном зычно затрубил рог — то был сигнал закрытия Кедронских ворот. Издали ему откликнулись часовые с Овечьих ворот, Тюремных ворот, Конских и Водяных ворот, и так по всем городским стенам, пока наконец не протрубил огромный рог на крыше дворца, возвещая, что Иерусалим заперт на ночь и может спать спокойно. Пару лет назад я бы еще понадеялся, что это отвлечет моего хозяина и заставит его сбиться и тогда я смогу ринуться вперед и пожрать его. Сейчас я не тешил себя надеждами. Он был слишком стар и слишком опытен. Чтобы до него добраться, потребуется что-то посерьезнее.

Наконец волшебник произнес последние слова. Тело прелестной девы сделалось текучим и полупрозрачным; какое-то мгновение я висел в воздухе, подобно статуе из шелковистого дыма, а потом беззвучно исчез.

2

Бартимеус

Сколько бы раз ты ни видел ходячих мертвецов, всегда забываешь, какие они на самом деле жалкие и растрепанные. Нет, когда они только вылезают из стены, они смотрятся недурно: на них работают и эффект внезапности, и жуткие провалы глазниц, и скрежет зубовный, и — если заклятие Реанимации сработано на совесть — кошмарные бестелесные вопли. Но потом они принимаются неуклюже гоняться за тобой по всему храму, дергая тазом, сверкая коленными чашечками, топыря костлявые руки, — это, видимо, должно смотреться угрожающе, но выглядит так, как будто они собираются сесть за фортепьяно и выдать забойный рэгтайм. И чем быстрей они бегают, тем сильней расшатываются у них зубы, а камни ожерелий подпрыгивают и застревают в глазницах. Наконец они начинают спотыкаться о свои погребальные пелены, падать на пол и вообще путаться под ногами у легконогих джиннов, которые мирно идут своей дорогой. Ну и разумеется, как это свойственно скелетам, они не в состоянии выдать ни одной приличной реплики, которая придала бы хоть немного интереса смертельно опасной ситуации, в которой ты находишься.

— Ну же, ребята, — говорил я, вися на стене, — неужели среди вас нет никого, с кем стоило бы поболтать?

Свободной рукой я метнул через зал сгусток плазмы, и под ногами у одного из мечущихся мертвецов разверзлась бездна. Скелет исчез в небытии, я метнулся вверх, оттолкнулся от сводчатого потолка и ловко приземлился на голову статуи бога Энки в противоположном конце зала.

Слева от меня выбрался из своей ниши мумифицированный труп. На нем были лохмотья раба, проржавевшие кандалы и ржавая цепь на иссохшей шее. Скрипя суставами, он ринулся на меня. Я дернул за цепь, голова отлетела. Я поймал ее на лету еще до того, как тело рухнуло наземь, и метнул в живот одному из его пыльных собратьев, аккуратно перебив позвоночник.

Спрыгнув со статуи, я приземлился в самом центре храмового зала. Теперь мертвецы тянулись ко мне со всех сторон. Одеяния на них были тонкими и непрочными, как паутина, на запястьях болтались бронзовые обручья. Те, что некогда были людьми — мужчинами и женщинами, рабами и свободными, придворными и послушниками, представителями всех слоев общества Эриду, — перли на меня, щелкая зубами и вскинув желтые зазубренные когти, готовясь растерзать мою сущность.

Я парень культурный и приветствовал их всех, как подобает. Взрыв налево. Судороги направо. Осколки древних людей весело посыпались на майоликовые рельефы с изображениями шумерских царей.

Это дало мне небольшую передышку. Я огляделся по сторонам.

За двадцать восемь секунд, что прошли с тех пор, как я ворвался сюда сквозь потолок, мне еще ни разу не представилось возможности спокойно изучить обстановку, но некоторые вещи сделались ясны с самого начала благодаря декору и общему устройству храма. Во-первых, это был храм Энки, бога воды, — об этом говорила как статуя, так и многочисленные барельефы, где обильно был представлен он сам вместе со своими спутниками, рыбами и водяными драконами, — и храм этот был заброшен как минимум полторы тысячи лет назад.[3] Во-вторых, за все века, прошедшие с тех пор, как жрецы опечатали двери и покинули город, предоставив пескам пустыни невозбранно его заметать, до меня сюда никто не входил. Это было заметно по слою пыли на полу, по нетронутому валуну, перекрывавшему вход, по усердию стражей-покойничков, и, наконец — хотя это-то и было главным, — по статуэтке, что красовалась на алтаре в дальнем конце зала.

То был водяной змей, воплощение Энки, искусно отлитый из чистого золота. Статуэтка тускло поблескивала в свете Вспышек, которые я разбросал во все стороны, чтобы осветить зал, и рубиновые глаза горели злобно, точно тлеющие уголья. Вероятно, она была бесценна даже как просто древнее произведение искусства, но это еще не все. В ней была и магия — странная пульсирующая аура, видимая на высших планах.[4]

Отлично. Стало быть, так и сделаем. Беру змею и сваливаю.

— Простите, простите… — Я вежливо пробирался сквозь толпу мертвецов, время от времени расшвыривая их пылающими Инферно.

Однако из узких ниш во всех стенах лезли все новые и новые. Казалось, этому не будет конца, но ведь тело мое было телом юноши, и движения мои были проворны и уверенны. С помощью заклинаний, тычков и пинков я мало-помалу продвигался к алтарю…

Где и увидел очередную ловушку.

На четвертом плане золотая змея была опутана тончайшими нитями, светящимися изумрудным светом. Даже мне, джинну, увидеть их было непросто.[5] Выглядели они совершенно безобидными, но тревожить их мне не хотелось. Шумерских алтарных ловушек, в принципе, лучше избегать.

Я остановился перед алтарем, погрузившись в размышления. Нет, я знал несколько способов обезвредить подобные нити, и мне ничего не стоило от них избавиться, но для этого требовалось время и место…

От размышлений меня отвлекла острая боль. Опустив глаза, я обнаружил, что некий особенно неприглядный труп (при жизни он, похоже, страдал многочисленными кожными заболеваниями, так что мумификация пошла ему только на пользу) подобрался ко мне вплотную и вонзил зубы в сущность моего предплечья.

Каков храбрец! Нет, этот заслуживал особого обращения! Я дружески сунул руку ему в грудную клетку и разрядил там небольшой Взрыв, направленный вверх. Этот трюк я не пробовал уже много десятилетий, и выглядел он так же забавно, как всегда. Черепушка мертвеца взлетела вверх, точно пробка из бутылки, хряснулась о потолок, дважды отскочила от стен и (вот тут мне сделалось не до смеха!) брякнулась на землю рядом с алтарем, порвав по пути паутинку светящихся нитей.

Вот как неразумно развлекаться, не закончив дела!

Планы бытия тяжко содрогнулись. Для моего слуха это был всего лишь слабый толчок, однако в Ином Месте он, должно быть, прозвучал раскатом грома.

На миг я застыл совершенно неподвижно: стройный юноша с темной кожей, в белой набедренной повязке раздраженно уставился на извивающиеся обрывки нитей. Потом я выругался на арамейском, еврейском и нескольких других языках, метнулся вперед, схватил статуэтку и поспешно отступил назад.

За спиной у меня теснились мертвецы. Я не глядя швырнул в них Потоком, и их размело в разные стороны.

Обрывки нитей у алтаря уже не извивались. Они стремительно растекались во все стороны, образуя на каменных плитах лужу — или портал. Лужа доползла до валяющейся на полу головы мертвеца, и голова медленно провалилась в нее — в небытие, прочь из этого мира. Последовала пауза. Лужа вспыхнула всем многоцветьем Иного Места, только далеким и приглушенным, как будто сквозь грязное стекло.

Ее поверхность содрогнулась. Сейчас что-то будет…

Я развернулся и прикинул расстояние до пролома в потолке, сквозь который я проник сюда: в зал до сих пор стекали ручейки потревоженного песка. Прорытый мной ход небось уже обвалился под тяжестью песка, на то, чтобы выбраться наружу, потребуется время — а времени-то у меня и не было. Сторожевое заклятие действует быстро.

Я нехотя развернулся лицом к порталу. Поверхность лужи растягивалась и выпячивалась. Из нее вынырнули громадные зеленые руки с блестящими прожилками. Когтистые лапищи ухватились за каменные плиты, мускулы напряглись, и в мир вынырнуло тело — кошмарное тело. Голова была человеческой,[6] с длинными, волнистыми прядями черных волос. Следом появился точеный торс из того же зеленого вещества. А последовавшая за ним нижняя часть явно была собрана с бору по сосенке. Оплетенные мышцами ноги были от зверя — возможно, льва или еще какого-нибудь серьезного хищника, — но заканчивались они орлиными когтями. Зад существа был, по счастью, прикрыт юбочкой, и сквозь разрез в юбочке торчал длинный и жуткий скорпионий хвост.

Пока пришелец выбирался из портала и распрямлялся, в зале царила зловещая тишина. Даже оставшиеся мертвецы как-то приутихли.

У существа было лицо шумерского владыки: правильные черты, оливковая кожа, черные волосы, ниспадающие блестящими локонами. Полные губы, квадратная борода умащена маслом. Но глаза у него были как черные дыры, пробитые в плоти. И эти дыры уставились на меня.

— А, Бартимеус! Не ты ли потревожил ловушку?

— Привет, Наабаш. Боюсь, что я.

Существо потянулось так, что суставы хрустнули.

— Ох, ну и зачем же ты это сделал? Ты ведь знаешь, как жрецы относятся к тем, кто тревожит покой храмов и ворует сокровища. Они твои кишки на подтяжки пустят. Ну… точнее, не они, а я.

— Знаешь, Наабаш, по-моему, жрецам теперь нет дела до здешних сокровищ.

— Правда? — Пустые глаза окинули взглядом храм. — Да, тут и впрямь давненько не подметали. Что, много времени прошло?

— Больше, чем ты думаешь.

— Но заклятие-то действует по-прежнему, Бартимеус. Тут уж ничего не поделаешь. «Пока камень стоит на камне и существует наш город…» Ну, дальше ты знаешь.

Скорпионий хвост дернулся с сухим, энергичным треском, из-за плеча Наабаша выпрыгнуло блестящее черное жало.

— Что это у тебя в руках? Никак священный змей?

— Я пока не разглядывал, сперва надо с тобой разобраться.

— A-а, ладно-ладно. Ты всегда был боек, Бартимеус, боек и дерзок не по чину. Не помню, чтобы кого-то бичевали чаще, чем тебя. Как же твоя непочтительность бесила людей!

Шумерский владыка улыбнулся, обнажив аккуратные двойные ряды остро отточенных зубов. Задние лапы чуть шевельнулись, когти сильнее впились в камень. Я видел, как натянулись связки, готовясь к внезапному прыжку. Я не сводил глаз с его лап.

— И кого же ты донимаешь теперь? — продолжал Наабаш. — Кто твой нынешний работодатель? Вавилоняне, наверное? В последний раз, как я проверял, они явно что-то замышляли. Они всегда зарились на золото Эриду.

Черноглазый юноша пригладил курчавые волосы. Я слабо улыбнулся.

— Я же говорю, времени прошло куда больше, чем ты думаешь!

— A-а, долго ли, коротко, мне все едино! — негромко ответил Наабаш. — Дело есть дело. Священный змей останется здесь, в сердце храма, и невежественные люди не смогут воспользоваться его могуществом.

Надо сказать, что я про этого змея до сих пор ни разу не слышал. На мой взгляд, это был типичный образчик старого хлама, из-за каких начинаются войны между древними городами, кричащая побрякушка, отлитая из золота. Однако полезно все-таки знать, что именно ты украл.

— Могуществом? — переспросил я. — А что он может-то?

Наабаш хмыкнул и с печалью в голосе ответил:

— Да так, ничего особенного. Внутри находится элементаль, которая при нажатии на хвост изрыгает изо рта потоки воды. Жрецы выносили его к народу во времена засухи, чтобы подбодрить людей. Кроме того, если я правильно помню, там внутри еще спрятана пара-тройка механических ловушек, чтобы отпугивать грабителей, которым вздумается отковырять изумруды с когтей. Видишь, там под каждым коготком имеются потайные шарниры…

Тут я сделал ошибку. Убаюканный спокойным тоном Наабаша, я невольно бросил взгляд на змея, которого держал в руках, чтобы посмотреть, что там за шарниры такие.

А ему, разумеется, только того и надо было.

Стоило мне отвести глаза, звериные лапы в мгновение ока согнулись, распрямились — и Наабаш исчез.

Я еле успел отскочить — скорпионий хвост рассек пополам плиту, на которой я стоял. На это мне проворства хватило, но от его руки мне уйти не удалось: громадный зеленый кулак огрел меня по ноге, как только я взмыл в воздух. Этот удар и драгоценный артефакт, который я держал в руке, помешали мне выполнить мой обычный маневр, который я с таким изяществом применяю в подобных ситуациях.[7] Вместо этого я упал, ушибся, перекатился по рассеянным на полу мертвецам и снова вскочил на ноги.

Наабаш тем временем выпрямился с царственным достоинством. Он развернулся в мою сторону, наклонился, уперся в пол человеческими руками — и прыгнул снова. А что же я? Я запустил Судороги в потолок у себя над головой. И отскочил вбок. Скорпионий хвост снова рассек каменные плиты — но на этот раз Наабаш не успел развернуться и достать меня на лету, потому что на него обвалился потолок.

Над погребенным храмом лежали пески пустыни, копившиеся полтора тысячелетия, так что следом за обвалившейся кладкой последовал приятный бонус: могучий серебристо-бурый каскад хлынул на Наабаша, похоронив его под несколькими тоннами песка.

В других обстоятельствах я бы задержался, чтобы громко позлорадствовать над стремительно растущей кучей, но я знал, что Наабаша даже целая гора песку надолго не задержит. Пора было сваливать.

На плечах у меня выросли крылья. Я метнул вверх еще один Взрыв, чтобы получше расчистить проход, и рванулся сквозь потолок и дождь сыплющегося сверху песка, навстречу ожидающей меня ночи.

3

Бартимеус

Когда я вернулся в Иерусалим, за спиной у меня занимался рассвет. Верхушки башен волшебников уже вспыхнули розовым, и купол белостенного дворца Соломона сиял, точно утреннее солнце.

Башня моего старика, стоявшая пониже, у Кедронских ворот, была еще погружена в тень. Я подлетел к окну на вершине башни, у которого был подвешен бронзовый колокольчик, и позвонил один раз, как мне было приказано. Мой хозяин воспрещал своим рабам заставать его врасплох.

Звон затих. Мои широкие крылья веяли прохладным, свежим ветром. Я парил в воздухе и ждал, глядя, как проступают из небытия пригородные пейзажи. Долина была темна и безмолвна, заполненная туманом яма, где исчезала вьющаяся дорога. Внизу, в воротах, показались первые работники; они отправлялись на поля. Люди брели медленно, спотыкаясь на неровных булыжниках. На высших планах были видны сопровождающие их Соломоновы шпионы: на бычьих ярмах ехали фолиоты, в потоках воздуха кувыркались разноцветные букашки и бесенята.

Шли минуты, и вот наконец восхитительное ощущение — нечто вроде дюжины копий, вонзившихся в нутро, — известило меня о призыве волшебника. Я закрыл глаза, подчинился — и мгновение спустя моя сущность почувствовала на себе затхлое тепло хозяйского жилища.

По счастью, старик, невзирая на ранний час, был облачен в свои одеяния. Одно дело — полный храм ходячих мертвецов, а дряхлый и морщинистый голый хозяин — совсем другое. Он стоял наготове в своем магическом круге, и все печати и руны проклятий, как и прежде, были на месте. Чадили свечки из козьего сала, горшочки с розмарином и ладаном били в нос сладковатой вонью. Я стоял в центре своего пентакля и смотрел на хозяина в упор, держа в нежных ручках золотого змея.[8]

Едва материализовавшись, я понял, как страстно старик жаждет заполучить эту вещицу — и не для Соломона, а для себя. Его глаз расширился, алчность заблестела в нем маслянистой пленкой.

Поначалу он не говорил ни слова, только смотрел. Я слегка покрутил змея, чтобы его изгибы соблазнительно засверкали в свете свечей, повернул его так, чтобы волшебнику стали видны рубиновые глаза и изумрудики на растопыренных когтях.

Когда он заговорил, голос у него сделался глухим и хриплым от волнения.

— Ты был в Эриду?

— Я был там, куда ты велел мне отправиться. Я нашел храм. Внутри было это.

Он сверкнул глазом:

— Давай сюда!

Я медлил.

— А ты отпустишь меня, как я просил? Я ведь служил тебе верой и правдой!

Лицо старика исказилось от гнева.

— Ты еще смеешь торговаться со мной?! Давай сюда сокровище, демон, или, клянусь своим тайным именем, не пройдет и часа, как ты с воем полетишь в Бедственный Огонь![9]

Он воззрился на меня, выпучив глаз, выпятив челюсть, на полураскрытых губах блестели белые полоски влаги.

— Ну ладно, — сказал я. — Только смотри не урони!

Я перебросил статуэтку из одного круга в другой, и волшебник протянул ей навстречу растопыренные пальцы. И то ли из-за того, что у него был только один глаз, то ли оттого, что руки у него тряслись от нетерпения, но змея он не удержал: статуэтка выскользнула у него из пальцев и отлетела назад, к краю круга. Старик с воплем перехватил ее и прижал к морщинистой груди.

Это его первое неосторожное движение могло бы стать и последним. Если бы хотя бы кончики его пальцев высунулись за магическую черту, защита была бы нарушена и я бы тут же набросился на него. Однако они буквально на волосок разминулись с границей круга, и прелестная дева, которая на миг сделалась чуточку выше ростом и отрастила чуточку более длинные и острые зубки, разочарованно вернулась в центр своего пентакля.

А старик и не заметил. Он не видел ничего, кроме своего сокровища. Он долго-долго вертел его в руках, точно злобный старый кот, играющий с мышкой, ахал и охал, любуясь искусной работой, и только что слюни не пускал. Через некоторое время меня затошнило от всего этого. Я кашлянул.

Волшебник поднял голову.

— Ну?

— Вот, ты получил то, что просил. Соломон богато наградит тебя за это. Отпусти меня!

Он захихикал:

— Ох, Бартимеус, но у тебя же просто-таки дар к подобным делам! Даже не знаю, стоит ли отпускать столь искусного вора… Стой, стой тихо! Мне нужно как следует изучить эту интереснейшую вещицу. Вот тут, на пальчиках, небольшие шарнирчики… Интересно, для чего они.

— А какая разница? — сказал я. — Ты же собираешься отдать ее Соломону. Вот пусть он и разбирается.

Хозяин выразительно нахмурился. Я ухмыльнулся про себя и уставился в окно, на небо, где еле виднелись утренние патрули, которые кружили на большой высоте, оставляя за собой бледно-розовые хвосты пара и серы. Выглядело недурно, но все это была чистая показуха: ну кто всерьез осмелится напасть на Иерусалим, пока Соломон владеет Кольцом?

Я предоставил волшебнику еще немного поизучать змейку, а потом, по-прежнему глядя в окно, как бы между прочим добавил:

— К тому же он ужасно гневается, если кто-нибудь из его волшебников утаивает столь могущественные талисманы, как этот. Отпустил бы ты меня лучше!

Он, прищурясь, уставился на меня.

— А ты знаешь, что это за талисман?

— Нет-нет!

— Но ведь ты знаешь, что он обладает могуществом!

— Да это любому бесу видно. Ох, я все забываю: ведь ты же всего лишь человек! Тебе не видно, какую ауру распространяет он на седьмом плане… Но как бы то ни было, кто знает, на что он способен? Возможно, такие статуэтки в Эриду изготавливали сотнями — вполне возможно, что это не тот талисман.

Старик облизнулся. Осторожность боролась в нем с любопытством — и проиграла.

— А что это за «тот талисман»?

— Ну, это уж не мое дело, да и не твое. Я что, ты приказал мне стоять тихо — вот я и стою!

Хозяин выругался.

— Я отменяю этот приказ! Говори!

— Нет! — вскричал я, вскинув руки. — Я знаю, что вы за люди, волшебники, и не хочу, чтобы меня втянули в это! С одной стороны, Соломон со своим ужасным Кольцом, с другой — ты, с этим… с этим… — Дева содрогнулась, будто охваченная ужасом. — А я окажусь между вами, и тогда мне точно несдобровать!

В центре протянутой ладони волшебника вспыхнуло голубое пламя.

— Не тяни, Бартимеус! Говори немедленно, что это за талисман, или я обрушу на тебя Кулак Сущности!

— Ты поднимешь руку на женщину?!

— Говори!!!

— Ну ладно, ладно, но имей в виду, не к добру все это! Этот предмет отдаленно напоминает Великого Змея, с помощью которого древние цари Эриду покорили все города на равнине. В этом сокровище скрывался могущественный дух, повинующийся владельцу талисмана.

— А его владелец…

— Наверное, любой, кто держит его в руках. Чтобы вызвать духа, нужно нажать на потайной рычажок.

Волшебник в течение некоторого времени молча смотрел на меня. Наконец он произнес:

— Никогда не слыхал о таком. Ты лжешь!

— Ну да, конечно, я лгу! Я же демон, мы всегда лжем. Забудь обо всем этом и отдай талисман Соломону.

— Нет! — ответил старик с внезапной решимостью. — Возьми его!

— Что?

Но было уже поздно: он перебросил змейку в соседний круг, и дева с опаской ее поймала.

— Ты принимаешь меня за глупца, Бартимеус? — воскликнул мой хозяин, топая морщинистой ступней по каменному полу. — Ты небось задумал меня погубить с помощью какой-то ловушки! Ты нарочно подбивал меня исследовать этот талисман, надеясь, что он уничтожит меня! Так вот знай: я не намерен трогать эти рычажки! Этим займешься ты.

Дева растерянно захлопала большими карими глазами:

— Послушай, это совершенно ни к чему…

— Делай, что тебе сказано!

Я нехотя принялся разглядывать когти змея. Их было три, и на каждом красовался изумруд. Я опасливо нажал на первый из них. Внутри змейки что-то зажужжало, и меня шарахнуло током. Лицо у девы побагровело, роскошные длинные волосы встали дыбом, точно туалетный ершик.

Старый волшебник заржал.

— Ты рассчитывал, что это случится со мной? — фыркнул он. — Пусть это будет для тебя уроком. Ну, продолжай!

Я нажал на второй коготь. Внутри змейки что-то зажужжало, завертелось, несколько золотых чешуек приподнялось, и оттуда вырвались клубы смолистого дыма. Этот механизм, как и предыдущий, растерял свою силу за долгие века, мое лицо всего лишь слегка закоптилось.

Хозяин хохотал, держась за бока.

— Чем дальше, тем лучше! — прохрипел он. — Ну и видок у тебя! Давай дальше!

Третий изумруд, по-видимому, изначально должен был выпускать струю ядовитого газа, но сейчас его хватило только на еле заметное зеленоватое облачко и дурной запах.

— Ну что, позабавился? — вздохнул я, протягивая змейку ему обратно. — Отпусти же меня, или дай другое поручение, или что угодно. Только оставь в покое эту вещицу. С меня хватит.

Волшебник сверкнул своим единственным глазом.

— Не спеши, Бартимеус! — сурово сказал он. — А как же хвост?

— А что хвост?

— Ты что, слепой? Вон, там тоже какой-то шарнир! Нажми-ка на него, будь любезен!

Я колебался.

— Прошу тебя! С меня довольно.

— Ну уж нет, Бартимеус! А вдруг это и есть тот самый «потайной рычажок», о котором ты говорил? Быть может, ты сейчас встретишься с тем легендарным «могущественным духом»!

Старикан злорадно ухмыльнулся и скрестил свои тощие руки.

— Впрочем, куда вероятнее, что ты еще раз убедишься, как опасно бросать мне вызов! Давай, давай, не тяни! Нажми на хвост!

— Но…

— Я приказываю тебе нажать на хвост!

— Ну, приказ есть приказ…

Того-то я и добивался все это время. Условия заклинания духов всегда включают в себя строгий запрет на причинение вреда волшебнику, который тебя сюда притащил. Это первое, основополагающее, правило любой магии везде и всюду, от Ассирии до Абиссинии. Хитростью и лукавыми речами довести хозяина до беды, разумеется, не возбраняется, так же как и напасть на него, если он вдруг выступит за пределы круга или перепутает заклинание. Но напрямую причинять вред нельзя никоим образом. Ты не смеешь его и пальцем тронуть без его прямого и недвусмысленного приказа. И вот мне наконец-то удалось получить такой приказ!

Я вскинул золотую змейку и нажал ей на хвост. Как я и предполагал, Наабаш меня не обманул[10] и заточенная внутри элементаль[11] совершенно не выдохлась, в отличие от механических приспособлений. Из разинутого рта змея с напором вылетела блестящая струя воды, весело сверкнувшая в лучах утреннего солнца. Поскольку я, чисто случайно, направил змею прямо на волшебника, струя воды свободно пересекла пространство между двумя пентаклями и ударила старого пердуна точнехонько в грудь. Его сшибло с ног, и он вылетел из круга на середину комнаты. Ах как он летел — любо-дорого смотреть! Но главное было не это, а то, что он покинул пределы круга. Не успел он тяжело плюхнуться на спину посреди огромной лужи, как узы мои лопнули и я вырвался на волю.

Прелестная дева швырнула золотую змейку на пол и шагнула прочь из удерживавшего ее пентакля. Волшебник беспомощно бился, лежа на спине и хватая воздух ртом, точно пойманная рыба.

Дева миновала свечки из козьего сала, и все они до единой тотчас же потухли. Она мимоходом пнула чашечку с травами-оберегами. Розмарин просыпался ей на кожу, кожа слегка зашипела и задымилась. Дева не обратила на это внимания. Ее большие темные глаза были устремлены на волшебника. Тот попытался приподнять голову — и увидел, что я иду к нему.

Мокрый, задыхающийся, он все же предпринял еще одну, последнюю попытку. Он указал на меня трясущейся рукой, шевельнул губами, выдавил заветное слово. Из указательного пальца вылетело Копье Сущности. Дева небрежно взмахнула рукой; копьевидные молнии взорвались в воздухе и разлетелись в стороны под разными углами, вонзившись в стены, в пол, в потолок. Одна молния вылетела в ближайшее окно и по дуге ушла в небо, напугав трудившихся в долине крестьян.

Дева пересекла комнату, воздвиглась над волшебником и протянула к нему руки. Ногти на пальцах — да и сами пальцы — сделались куда длиннее, чем прежде.

Старик поднял на меня глаза.

— Бартимеус…

— Ну да, меня зовут Бартимеус, — ответил я. — Ты как, сам встанешь или мне придется наклоняться?

Он промямлил в ответ что-то неразборчивое. Прелестная дева пожала плечами, оскалила ровные зубки и набросилась на него. Он еще какое-то время издавал разные звуки, но быстро затих.

Три мелких сторожевых беса, вероятно привлеченные возмущением планов бытия, появились, когда я уже почти закончил. Они с выпученными глазами столпились на подоконнике, с изумлением глядя на меня. Хрупкая девушка, пошатываясь, поднялась на ноги. Теперь в комнате, кроме нее, никого не было. Она обернулась к бесам. Глаза у нее горели в темноте.

Бесы подняли тревогу, но было поздно. Воздух зазвенел от шума крыльев и свиста острых когтей, но прелестная дева улыбнулась, помахала на прощание бесам, Иерусалиму, своему последнему рабскому ярму на Земле — и, не говоря худого слова, исчезла.

Тут старому волшебнику и конец пришел. Мы довольно много времени провели вместе, но имени его я так и не узнал. Однако я до сих пор вспоминаю о нем с нежностью. Глупый, жадный, бестолковый — и мертвый. Вот это идеальный хозяин!

Часть вторая

4

Соломон

Соломон Великий, царь Израиля, верховный волшебник и оплот нации, подался вперед и нахмурил свои изящно очерченные брови.

— Мертв? — переспросил он, а потом еще раз, погромче, после жуткой паузы, во время которой сердца четырехсот тридцати семи человек дрогнули и замерли от ужаса: — Мертв?!

Двое ифритов, что восседали подле трона в обличье златогривых львов, устремили на него свои золотистые глаза. Трое крылатых джиннов, что парили над спинкой трона, держа наготове плоды, вина и сладости, дабы царь в любой момент мог подкрепиться, затрепетали так сильно, что кубки и блюда задребезжали у них в руках. Горлицы и ласточки, гнездившиеся между балок, сорвались со своих насестов и сквозь открытую колоннаду умчались в озаренные солнцем сады. А четыреста тридцать семь человек — волшебники, придворные, жены и просители, — собравшиеся в чертоге в то утро, потупились и принялись робко переминаться с ноги на ногу.

Великий царь очень и очень нечасто повышал голос, даже когда речь шла о войне или о женах. Подобные случаи ничего доброго не сулили.

У подножия трона склонился долу Соломонов визирь.

— Да, господин. Мертв. Однако есть и добрые вести: он добыл тебе редкостную старинную вещицу!

Не поднимая головы, он указал на ближайший к нему постамент. На нем стояла золотая статуэтка змея.

Царь Соломон посмотрел на статуэтку. В чертоге все замерло. Львы-ифриты смотрели на людей, моргая золотистыми глазами, скрестив бархатные передние лапы и слегка подергивая хвостом. Над троном зависли в ожидании джинны — они были неподвижны и лишь лениво взмахивали орлиными крыльями. Птицы из сада куда-то делись; только мотыльки, точно солнечные зайчики, мелькали среди залитых светом деревьев.

Наконец царь откинулся на кедровую спинку трона и заговорил:

— Да, вещица красивая. Бедный Иезекииль верно служил мне до последнего!

Он поднял руку, давая джиннам знак подать вина, и, поскольку рука была правая, по залу прокатился вдох облегчения. Волшебники расслабились, жены принялись шушукаться и браниться, и собравшиеся просители из десяти стран один за другим поднимали головы, взирая на царя с боязливым восторгом.

Кто, как не Соломон, достоин был восхищения? В юности прыщи и оспа обошли его стороной, и теперь, в расцвете сил, кожа его оставалась гладкой и шелковистой, как у ребенка. Воистину, за пятнадцать лет, что миновали с тех пор, как он взошел на трон, царь почти не переменился: темноглазый, смуглокожий, узколицый, с длинными черными волосами, ниспадающими на плечи. Длинный, прямой нос, пухлые губы, глаза, подведенные зеленовато-черной сурьмой, по египетскому обычаю. Поверх роскошных шелковых одежд — дара индийских магов-жрецов — он носил множество великолепных украшений из золота и жада, и сапфировые серьги, и ожерелья нубийской слоновой кости, и янтарные бусы из Киммерии. На запястьях у него звенели серебряные обручья, и лодыжку одной ноги обвивал тонкий золотой браслет. Даже сафьяновые сандалии, свадебный дар владыки Тира, были расшиты золотыми бляхами и самоцветами. Но на длинных, узких кистях не было ни единого камня, ни единого украшения — лишь на мизинце левой руки красовалось кольцо.

Царь сидел и ждал, пока джинн наливал ему вино в золотой кубок; ждал он, пока в вино золочеными вилочками накладывали ягоды с ветреных холмов Анатолии и лед с вершины горы Ливана. И люди смотрели, как он ждет, купаясь в лучах его славы, чье сияние было подобно солнцу.

Наконец лед был опущен в кубок, вино было готово. Джинны, беззвучно взмахивая крылами, убрались прочь от трона. Соломон заглянул в кубок, но пить не стал. Его внимание снова обратилось к чертогу.

— Мои волшебники! — произнес он, обращаясь к кружку тех, кто стоял ближе всего к трону. — Все вы неплохо потрудились. За одну ночь сумели вы добыть множество удивительных сокровищ со всего света! — Он мановением кубка указал на семнадцать расставленных перед ним постаментов, на каждом из которых красовались редкостные, невиданные вещицы. — Каждое из них уникально, и все они должны помочь нам пролить свет на древние культуры, существовавшие прежде нас. Я с большим интересом займусь их изучением. Хирам, можешь велеть их убрать.

Визирь, маленький темнокожий волшебник из далекого Куша, немедленно вытянулся по струнке. Он отдал приказ. Семнадцать рабов — людей или, по крайней мере, существ в человеческом обличье — выбежали вперед и унесли и золотую змейку, и прочие сокровища.

Когда с этим было покончено, визирь набрал в грудь воздуха, стиснул рубиновое навершие посоха и трижды ударил им об пол.

— Внимание! — провозгласил он. — Соломонов совет продолжается! Царю предстоит рассмотреть несколько чрезвычайно важных дел. Все мы, как всегда, вкусим от плодов его премудрости. Для начала…

Но тут Соломон вяло приподнял руку. Рука была левая, и потому визирь осекся на полуслове и побледнел.

— Прошу прощения, Хирам, — вкрадчиво сказал государь, — но первое из дел нам уже известно. Сегодня утром был убит мой волшебник Иезекииль. Дух, который его убил, — известно ли, кто это?

Визирь прочистил горло.

— Да, повелитель, известно. Имя преступника удалось узнать благодаря пометкам на цилиндре Иезекииля. Он предпочитает именовать себя Бартимеусом из Урука.

Соломон нахмурился:

— Мне кажется, я уже слышал это имя.

— Да, повелитель, и не далее, как вчера. Этого духа видели распевавшим предерзостную песенку, в которой говорилось о том, что…

— Благодарю. Да, припоминаю. — Царь погладил свой точеный подбородок. — Бартимеус… из Урука. Города, которого не существует уже две тысячи лет. Стало быть, демон этот весьма древний. Марид, полагаю?

Визирь отвесил низкий поклон.

— Нет, повелитель. Отнюдь.

— Так стало быть, ифрит.

Визирь поклонился еще ниже, чуть-чуть не дотянувшись подбородком до мраморного пола.

— Повелитель, на самом деле это не более чем джинн, весьма умеренной силы и могущества. Четвертого уровня, если верить некоторым шумерским табличкам.

— Четвертого уровня?!

Тонкие пальцы забарабанили по подлокотнику трона, на мизинце сверкнуло золото.

— Джинн четвертого уровня убил одного из моих волшебников?! При всем уважении к стенающей тени Иезекииля, это позорит весь Иерусалим — а хуже того, это позорит меня! Подобную дерзость с рук спускать нельзя. Участь преступника должна стать примером для всех. Хирам, пусть подойдут оставшиеся из семнадцати.

Главные волшебники царя Соломона прибыли к нему из земель, далеких от пределов Израиля, привлеченные блеском его величия. Из дальней Нубии, из Пунта, из Ассирии и Вавилона съехались эти могущественные люди. Любой из них всего лишь кратким приказом мог вызывать из небытия демонов, поднимать ураганы, сеять смерть среди бегущих в панике врагов. Они владели древними тайнами и считались могучими у себя на родине. Однако все они предпочли прибыть в Иерусалим, дабы служить тому, кто носил Кольцо.

Визирь взмахом жезла призвал их выйти вперед. Каждый волшебник или волшебница, подступая к трону, низко склонялись перед Соломоном.

Соломон пристально взглянул на них, затем промолвил:

— Хаба!

Волшебник выступил из круга, неспешно, величественно и бесшумно, точно кошка.

— Да, повелитель?

— У тебя зловещая репутация.

— Воистину так, повелитель.

— Ты обращаешься со своими рабами с подобающей суровостью.

— Повелитель, я горжусь своей жестокостью и недаром, ибо демоны злобны и бесконечно коварны, и лукавы и мстительны от природы.

Соломон погладил свой подбородок.

— Да, это правда… Хаба, насколько мне известно, у тебя в подчинении уже состоит несколько непокорных духов, причинивших немало хлопот.

— Это так, повелитель. И каждый из них горько сожалеет о своей былой дерзости.

— Не согласишься ли ты добавить к их числу этого зловредного Бартимеуса?

Хаба был египтянин. Человек впечатляющей внешности, высокий, широкоплечий, крепкий членами. Череп его, как и у всех фиванских жрецов-магов, был чисто выбрит и до блеска налощен воском. Орлиный нос, массивные брови, губы тонкие, бескровные, натянутые, точно тетива лука. На пустынном лице, точно бархатно-черные луны, темнели глаза, вечно увлажненные, как будто он постоянно готов был расплакаться. Хаба кивнул.

— Повелитель, я во всем следую твоим повелениям и твоей воле.

— Воистину так. — Соломон пригубил вина. — Пусть этот Бартимеус смирится и научится повиновению. Когда башня Иезекииля будет расчищена, Хирам доставит тебе нужные цилиндры и таблички. Это все.

Хаба поклонился и вернулся на свое место в кругу волшебников. Его тень волочилась за ним, точно плащ.

— Ну а теперь, когда с этим покончено, мы можем вернуться к другим вопросам, — сказал Соломон. — Хирам!

Визирь щелкнул пальцами. В воздухе материализовалась белая мышка и, кувырнувшись, приземлилась к нему на руку. В лапках мышка держала папирусный свиток. Она развернула его и показала визирю. Хирам быстро проглядел список.

— Повелитель, — сказал он, — нам предстоит рассмотреть тридцать два судебных дела, переданных тебе твоими волшебниками. Истцы ждут твоего суда. Среди дел, которые следует разобрать, — убийство, три случая насилия, семейная ссора и спор двух соседей из-за пропавшей козы.

Лицо царя осталось бесстрастным.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Как всегда, множество просителей явилось к тебе издалека, моля о помощи. Я избрал двадцать из них, чтобы они обратились к тебе с официальным прошением.

— Я выслушаю их. Это все?

— Нет, повелитель. Патрули джиннов, что стерегут южные пустыни, сообщают о новых нападениях разбойников. Несколько отдаленных усадеб сожжено, обитателей вырезали, и на торговых путях также творятся бесчинства — нападения на караваны, ограбления торговцев.

Соломон пошевелился на троне.

— Кто отвечает за южные патрули?

— Я, повелитель! — отозвалась волшебница из Нубии, облаченная в одеяние из плотной желтой ткани.

— Призови побольше демонов, Эльбеш! Выследи этих «разбойников»! Выясни, кто они такие на самом деле: обычные изгои или же наемники, состоящие на службе у чужеземных царей? Завтра доложишь мне.

Волшебница поморщилась.

— Хорошо, повелитель… но…

Царь нахмурился.

— Что — «но»?

— Прошу прощения, повелитель, но я управляю девятью могучими и своевольными джиннами. Я и так устала. Мне трудно будет призвать новых рабов.

— Понятно… — Царь нетерпеливо окинул взглядом круг. — Что ж, тогда тебе в этом небольшом дельце помогут Рувим и Нисрох. А теперь…

Волшебник со всклокоченной бородой вскинул руку.

— Великий царь, прости меня! Но я тоже несколько перегружен…

— И я! — кивнул человек, стоящий рядом.

Тут осмелился подать голос визирь Хирам:

— Повелитель, пустыни весьма обширны, а возможности твоих покорных слуг ограниченны. Быть может, тебе пора подумать о том, чтобы помочь нам? Быть может, ты соизволишь… — Он осекся.

Соломон медленно, как кошка, мигнул подведенными сурьмой глазами:

— Продолжай.

Хирам сглотнул. Он и так уже сказал больше, чем следовало.

— Ну… быть может, ты соизволишь применить… — его голос был еле слышен, — применить Кольцо?

Царь помрачнел. Левая рука, лежащая на подлокотнике трона, побелела.

— Хирам, ты подвергаешь сомнению мои приказы, — негромко сказал Соломон.

— Великий государь, помилуй! Я не думал тебя оскорбить!

— Ты смеешь указывать мне, как и когда использовать мою власть.

— Нет-нет! Я говорил, не подумав!

— Действительно ли ты этого хочешь?

Левая рука шевельнулась. Кольцо на мизинце сверкнуло золотом и черным обсидианом. Лежащие у трона львы-ифриты осклабились и тихо зарычали.

— Нет, повелитель! Молю тебя!

Визирь рухнул на пол. Мышь юркнула в его одеяния. Собравшиеся в зале придворные с ропотом подались назад.

Царь вытянул руку, повернул Кольцо на пальце. Раздался грохот, налетел порыв ветра. Чертог окутало тьмой, и в сердце этой тьмы, подле трона, безмолвно воздвиглось Существо. Четыреста тридцать семь человек рухнули ниц точно громом пораженные.

Ужасен был искаженный лик Соломона, объятый мраком. Голос его был гулок, точно доносился из глубин пещеры:

— Всем вам говорю: будьте осторожны в своих желаниях!

Он снова повернул Кольцо. Существо мгновенно исчезло; чертог внезапно залило светом, в садах защебетали птицы.

Медленно, с опаской поднимались на ноги волшебники, придворные, жены и просители.

Лицо Соломона вновь сделалось спокойным.

— Отправьте своих демонов в пустыню, — сказал он. — Поймайте разбойников, как я говорил.

Он отхлебнул вина и взглянул в сторону садов, откуда, как часто бывало, доносилась чуть слышная музыка, хотя музыкантов никто никогда не видел.

— И еще одно, Хирам, — сказал он наконец. — Ты ни словом не упомянул о царице Савской. Вернулся ли посланец из страны Сава? Известен ли ответ царицы?

Визирь поднялся на ноги и утирал струйку крови, текущую из носа. Он сглотнул: день для него выдался неудачный.

— Известен, о повелитель.

— Да?

Визирь прочистил горло.

— Как ни трудно в это поверить, царица вновь отвергает твое предложение брачного союза и отказывается стать одной из твоих великолепных супруг.

Визирь помолчал, пережидая изумленное и возмущенное аханье собравшихся жен.

— Ее объяснения, насколько их можно считать таковыми, сводятся к следующему: будучи на самом деле правительницей своего народа, а не просто царской дочерью… — снова послышались охи, ахи и насмешливое фырканье, — она не может оставить свой трон и предаться бездумной и бездельной жизни, даже ради того, чтобы купаться в сиянии твоего величия, окутывающем Иерусалим. Она глубоко сожалеет о своем отказе и предлагает вечную дружбу, как свою, так и савского народа, до тех пор, пока, цитирую, — тут он снова сверился со свитком, — «не падут башни Мариба и не угаснет вечное солнце». В общем и целом, повелитель, она снова ответила «нет».

Визирь умолк и, не осмеливаясь поднять взгляд на царя, принялся суетливо сворачивать свиток и запихивать его под одежды. Толпа застыла, следя за безмолвной фигурой на троне.

Соломон расхохотался. И залпом выпил полкубка.

— Ах вот, значит, каков ответ Савского царства? — промолвил он. — Что ж, ладно. Мы подумаем над тем, что ответит Иерусалим.

5

Балкида

Спустилась ночь. В городе Марибе царила тишина. Царица Савская сидела одна у себя в комнате, читая священные тексты. Потянувшись за кубком с вином, она услышала за окном хлопанье крыльев. Там сидела птица, орел. Орел стряхивал с перьев примерзшие льдинки и пристально глядел на царицу холодными черными глазами. Царица окинула его взглядом и, поскольку хорошо знала иллюзии духов воздуха, произнесла:

— Если ты пришел с миром, привет тебе. Можешь войти.

В ответ орел соскочил с подоконника и обернулся стройным юношей. Юноша был золотоволос и прекрасен собой, но глаза его остались так же холодны и черны, как у птицы, и на груди сверкали льдинки.

— Я принес послание царице этой земли, — сказал юноша.

Царица улыбнулась.

— Она перед тобой. Ты прилетел издалека, и лететь тебе пришлось высоко в небе. Ты гость в моем доме, все мое — твое. Быть может, ты желаешь подкрепиться или передохнуть? Или ты нуждаешься в чем-то еще? Назови что угодно, и ты это получишь.

Юноша отвечал:

— Ты очень любезна, царица Балкида, но мне не требуется ни пищи, ни отдыха. Мне нужно лишь сообщить тебе послание и выслушать твой ответ. Но сперва узнай, что я — марид седьмого уровня, раб Соломона, сына Давидова, царя Израиля, могущественнейшего из живущих ныне волшебников.

— Как, опять? — улыбнулась царица. — Уже три раза этот царь задавал мне один и тот же вопрос, и три раза я давала ему один и тот же ответ. Последний раз был не далее как неделю назад. Я надеюсь, что он наконец-то смирился с моим решением и не станет просить в четвертый раз!

— Да, — сказал юноша, — до этого мы вскоре дойдем. Соломон шлет тебе привет и желает здоровья и процветания. Он благодарит тебя за то, что ты рассмотрела его последнее предложение, и официально его отменяет. Вместо этого он требует от тебя признать его своим верховным владыкой и обещать ежегодно выплачивать ему дань в размере сорока мешков благовонного ладана из лесов прекрасной Савы. Согласись — и солнце будет по-прежнему улыбаться твоим владениям, и тебя и твоих потомков ждет вечное процветание. Если же откажешься — то, откровенно говоря, последствия будут куда менее благоприятные.

Балкида уже не улыбалась. Она поднялась на ноги.

— Что за дерзость! Соломон не имеет права претендовать на богатства Савы, точно так же, как и на меня самое!

— Ты, должно быть, слышала, — возразил юноша, — что Соломон владеет волшебным Кольцом, с помощью которого он может в мгновение ока призвать целое воинство духов. По этой самой причине цари Финикии, Ливана, Арама, Тира и Идумеи, среди многих иных, уже поклонились ему и поклялись в верности и дружбе. Они ежегодно платят большую подать золотом, деревом, кожами и солью и радуются тому, что гнев его пощадил их.

— Сава — древний, свободный народ, — холодно ответила Балкида, — и его царица не преклонит колен перед неверным чужеземцем. Можешь вернуться к своему господину и передать ему это.

Юноша не шелохнулся, а заговорил иным, доверительным тоном:

— Послушай, о царица: так ли уж велика эта предполагаемая дань? Всего сорок мешков — из нескольких сотен, которые ежегодно собирают в Саве! Неужели это вас разорит? — Он сверкнул белозубой улыбкой. — Как бы то ни было, это куда лучше, чем сделаться нищенкой в лохмотьях, изгнанной из своей родной земли, где горят города и гибнут люди!

Балкида ахнула и шагнула в сторону наглой твари, но остановилась, заметив угрожающий блеск в пустых и темных глазах.

— Ты превышаешь свои полномочия, демон, — сказала она, сглотнув. — Я требую, чтобы ты немедленно убрался из этой комнаты, не то я позову своих жриц, и они изловят тебя серебряной сетью!

— Мне не страшны серебряные сети, — ответил дух. И направился к ней.

Балкида отступила назад. В шкафчике у кресла лежал магический кристалл, если его разбить, прозвучит сигнал тревоги и сюда прибежит ее личная стража. Но с каждым шагом она оказывалась все дальше от заветного шкафчика и от двери. Она потянулась к украшенному самоцветами кинжалу на поясе.

Демон сказал:

— Не бойся, я тебе ничего не сделаю. Ибо я — марид, мне достаточно сказать одно слово — и поднимется буря, скажу другое — и из моря восстанут новые острова. Но, невзирая на все мое могущество, я — всего лишь один из ничтожнейших рабов Соломона, что превосходит всех людей своим могуществом и славой.

Он остановился. Балкида не успела дойти до стены, однако чувствовала ее у себя за спиной. Она вытянулась во весь рост, опустила руку на рукоять кинжала, и лицо ее оставалось бесстрастным, как она была приучена с детства.

— Когда-то, давным-давно я служил первым царям Египта, — сказал демон. — Я помогал возводить их гробницы, которые и поныне остаются одним из чудес света. Но величие этих царей подобно пыли перед той властью, которой обладает ныне Соломон.

Он развернулся и небрежной походкой отошел к очагу. Лед, остававшийся у него на плечах, быстро растаял, и вода тонкими струйками побежала по длинным, смуглым рукам и ногам. Он смотрел в пламя.

— Слышала ли ты, о царица, что бывает, когда его воле перечат? — негромко осведомился он. — А я это видел — издалека. Он носит на пальце Кольцо. И он его поворачивает — всего один раз. И является Дух Кольца. А что потом? По небу маршируют войска, рушатся стены городов, сама земля разверзается, и пламя поглощает его врагов. Он призывает бесчисленных духов, они слетаются быстрее мысли, так что полуденный час становится чернее полуночного, ибо они затмевают солнце, и земля дрожит под ногами от хлопанья крыльев. Хочешь ли ты воочию узреть этот ужас? Воспротивься ему — и этого не миновать!

Но Балкида уже взяла себя в руки. Она подошла к шкафчику и открыла его, дрожа от ярости. Она взялась за ящичек, в котором лежал кристалл.

— Ты уже слышал мой ответ, — хрипло произнесла она. — Возвращайся к своему хозяину. Скажи ему, что я отказываю ему в четвертый раз и не желаю более видеть никаких посланцев. Более того, если он будет упорствовать в своей жестокой алчности, я заставлю его пожалеть о том, что он услышал мое имя.

— Ну, в этом я очень сомневаюсь, — возразил юноша. — В тебе нет ни капли магии, и Мариб ваш отнюдь не славится ни колдовством, ни оружием. Последнее предупреждение, прежде чем я отправлюсь в далекий обратный путь. Мой господин разумен. Он понимает, что тебе нелегко принять такое решение. Он дает тебе две недели на размышления. Вон, видишь? — Демон указал в окно, где над стройными глинобитными башенками висела желтая луна. — Сегодня — полнолуние. Когда луна сойдет на нет, приготовьте во дворе сорок мешков ладана! Иначе воинство Соломона поднимется на крыло. Две недели, запомни! Ну а пока что я благодарю тебя за гостеприимство и за теплый очаг. Вот тебе еще немного огоньку от меня. Это чтобы тебе легче думалось!

Он вскинул руку; оранжевый огненный шар вырвался у него из пальцев и молнией устремился вперед. Верхушка ближайшей башни взорвалась огненным цветком. Пылающие кирпичи посыпались вниз, из темноты послышались вопли.

Балкида, вскрикнув, устремилась вперед. Юноша презрительно улыбнулся и шагнул к окну. Неуловимое глазом движение, порыв ветра — и орел вылетел в окно, обогнул клубы дыма и исчез среди звезд.

Наступил рассвет. От развалин башни тянулись тонкие серые струйки дыма, но сам пожар угас. Пока жрецы несколько часов договаривались о том, какого демона следует призвать, чтобы потушить пламя, пожар успели потушить вручную, водой из каналов. Царица Балкида лично распоряжалась тушением и заботилась о том, чтобы с погибшими и ранеными обошлись как подобает. И теперь, когда город сделался тих и нем, она сидела у окна в своей комнате, глядя, как зеленовато-голубой рассвет тихо пробирается над полями.

Балкиде было двадцать девять лет, она взошла на трон Савы немногим менее семи лет назад. Как и ее мать, предыдущая царица, она соответствовала всем требованиям своей священной должности и была любима народом. Она была тверда и решительна при дворе, что нравилось ее советникам; она была серьезна и благочестива в религиозных делах, что нравилось жрицам Солнца. А когда горцы из Хадрамаута спускались в город, с одеждами, отягощенными мечами и серебряными оберегами от джиннов, с верблюдами, нагруженными мешками с ладаном, она встречала их на площади перед дворцом, и предлагала им листья ката, и понимающе рассуждала с ними о погоде и о том, как трудно добывать смолу из деревьев, так что и горцы тоже оставались довольны и возвращались в свои деревни, восхваляя прекрасную и мудрую царицу Савскую.

Да, красота тоже была не лишней. В отличие от матери, которая была склонна к полноте, так что под старость требовались четыре молодые рабыни, чтобы помочь ей встать с ее мягкого и просторного ложа, Балкида до сих пор оставалась стройной, подтянутой и избегала принимать помощь от кого бы то ни было. У нее не было близких доверенных лиц ни среди советников, ни среди жриц, и все свои решения она принимала сама.

Как издавна повелось в Саве, все личные рабы Балкиды были женщинами. Рабыни делились на две категории: горничные, которые заботились о ее прическе, украшениях и личной гигиене, и небольшая каста потомственных стражниц, чьим долгом было оберегать царицу от опасностей. Иные царицы заводили дружбу с рабынями, но Балкиде такое было не по душе, и она держалась отчужденно.

Утренний свет наконец коснулся каналов; вода вспыхнула и засверкала на солнце. Балкида встала, потянулась, выпила глоток вина, чтобы расслабить оцепеневшие конечности. Спустя несколько мгновений после атаки она уже знала в душе, как именно она поступит, однако ей потребовалась целая ночь, чтобы обдумать свое решение. И теперь наконец, взвесив все за и против, она мгновенно перешла от размышления к действию. Она пересекла комнату, раскрыла шкафчик у кресла, достала хрупкий сигнальный кристалл и раздавила его в пальцах.

Она ждала, глядя в огонь. Тридцать секунд спустя в коридоре за дверью послышался топот бегущих ног, и дверь распахнулась. Балкида, не оборачиваясь, произнесла:

— Спрячь свой меч, девочка. Опасность миновала.

Она вслушалась — и услышала шорох металла, убираемого в кожаные ножны.

— Которая ты из моих стражниц? — спросила Балкида.

— Ашмира, госпожа моя.

— Ашмира… — Царица, не отрываясь, смотрела на пламя. — Это хорошо. Ты всегда была самой проворной. И самой искусной, насколько я припоминаю… Ашмира, на что ты готова ради меня?

— На все, госпожа моя!

— Готова ли ты ради меня пожертвовать жизнью?

— С восторгом!

— Да, — произнесла Балкида, — ты истинная дочь своей матери… Скоро вся Сава будет у тебя в долгу. — Она обернулась и одарила девушку ослепительной улыбкой. — Ашмира, дорогая, позови служанок, вели им принести нам вина и печенья. Мне нужно с тобой поговорить.

Когда наконец командир стражи Ашмира покинула царский кабинет и вернулась в свою каморку, ее суровое лицо раскраснелось и дыхание участилось. Она немного посидела на своем топчане, глядя сначала в пространство, потом на старые привычные трещины в глинобитной стене, идущие от пола до потолка. Через некоторое время сердцебиение наконец успокоилось, дыхание выровнялось, однако распиравшая ее изнутри гордость ничуть не уменьшилась. На глаза у нее навернулись слезы — то были слезы радости.

Наконец она встала и сняла с полки, висящей на стене, деревянный сундук, украшенный только скромным изображением полуденного солнца. Ашмира опустила сундук на кровать, встала на колени рядом с ним, откинула крышку и достала пять серебряных кинжалов. Кинжалы сверкали в свете лампы. Она брала их один за другим, осматривала, проверяла кромку, взвешивала на руке. Наконец Ашмира аккуратно сложила их на кровать.

Уверенно балансируя на носочках, она присела на корточки, полезла под кровать и достала оттуда свой дорожный плащ, кожаные башмаки и большую кожаную котомку. Котомка нашлась не сразу, Ашмире пришлось долго шарить по углам, и она была вся пыльная — ею слишком давно не пользовались.

Ашмира вытряхнула на пол содержимое котомки: два больших, небрежно сложенных куска ткани в странных пятнах и местами обгоревшие, несколько свечек, два огнива и фитили, масляную лампу, три горшочка, запечатанных воском, и восемь грузиков из резного нефрита. Некоторое время посидела над всем этим в задумчивости, потом пожала плечами, сложила их обратно в сумку, запихнула туда же серебряные кинжалы, затянула завязки и встала.

Время шло быстро; жрицы, должно быть, уже собрались на площади для утренней молитвы, а ей нужно было еще сходить в храм, получить благословение Солнца.

Но она была готова. Вещи собраны, а прощаться ей не с кем. Она надела башмаки, взяла плащ, вскинула на плечо котомку. И, не оглядываясь, вышла из каморки.

6

Бартимеус

Высоко над землею парил феникс, благородная птица, во всем подобная беркуту, не считая красноватого отлива на золотых перьях и переливчатых пятнышек на кончиках распростертых крыльев. У нее был медноцветный хохолок, когти, подобные золотым крючьям, и угольно-черные глаза, что смотрели вперед и назад, озирая всю вечность разом.

Вид у птицы был раздраженный. В когтях она тащила два с половиной центнера артишоков в огромной веревочной авоське.

Груз был тяжелый, но это не единственное, из-за чего работа меня бесила. Во-первых, меня подняли ни свет ни заря, это, знаете ли, тоже не сахар. Я отбыл из Израиля немного за полночь, в сторону северного побережья Африки, где растут самые лучшие дикие артишоки, дабы (я цитирую текст поручения дословно!) «выбрать самые сочные экземпляры, увлажненные хрустальными утренними росами». «Хрустальными утренними росами», скажите, пожалуйста! Им там не пофиг, чем они увлажненные?

Все эти артишоки надо было еще выкопать из земли — мне теперь грязь из-под когтей сто лет не вычистить! — да и принести их обратно за полторы тысячи миль, навстречу легкому утреннему бризу — тоже не пикник. Но это все я бы еще пережил. Что меня бесило по-настоящему — так это смешки и косые взгляды моих собратьев-духов, которые попадались мне навстречу по пути в Иерусалим.

Широко ухмыляясь, они проносились мимо, великолепные и воинственные, вооруженные сверкающими мечами и копьями. Они отправлялись охотиться на разбойников в южных пустынях — ну да, вот это задание, это я понимаю. А я? Я медленно тащился на север с полной сумкой овощей, натянуто улыбаясь и бормоча себе под нос грязные ругательства.[12]

Я, видите ли, был наказан. И, откровенно говоря, ни за что!

Обычно, когда тебе удается укокошить мага, пустив в ход немного благородной хитрости, и благополучно смыться обратно в Иное Место, тебя, скорее всего, на некоторое время оставляют в покое. Проходит несколько лет — а быть может, даже пара десятилетий, — прежде чем какой-нибудь алчный авантюрист, выучивший несколько слов по-древнешумерски и научившийся чертить пентакли без дырок, откопает твое имя, призовет тебя обратно, и твое рабство начнется заново. Но даже когда это случается, все идет по правилам, которые обе стороны признают по умолчанию. Волшебник заставляет тебя добывать ему богатство и власть,[13] а ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы избавиться от него.

Иногда тебе это удается, чаще нет. Все зависит от умения и хитрости обеих сторон. Но все это чисто личное дело, и если уж тебе удается одержать нечастую победу над своим угнетателем, последнее, чего ты ждешь, — это что тебя тут же притащат обратно, да еще и накажут — накажут! — за победу над кем-то другим.

И тем не менее в Иерусалиме времен царя Соломона дела обстояли именно так. Не прошло и суток с тех пор, как я сожрал старикашку и удалился из его башни, сыто рыгая и ухмыляясь, как меня призвали в другую башню, расположенную в той же городской стене! И не успел я открыть рта, чтобы выразить возмущение, как меня поочередно огрели Судорогами, Бичом, Прессом, Кнутом и Дыбой, а под конец от души приложили Иглами.[14] Вы могли бы подумать, что уж после всего этого мне дадут возможность отпустить несколько едких замечаний — ага, как же! Я и оглянуться не успел, как уже несся выполнять первое из множества унизительных поручений, выдуманных специально затем, чтобы сломить мой беззаботный дух.

Одно хуже другого! Сперва меня отправили на гору Ливан нарубить голубого льда с вершины, чтобы царю было чем охлаждать свои шербеты. Потом меня послали в дворцовые житницы подсчитывать зерна ячменя в порядке ежегодной инвентаризации. Потом мне поручили обрывать засохшие листья с деревьев и цветов в Соломоновых садах, дабы ничто унылое и увядшее не оскорбило царского взора. За этим последовало два особенно неприятных дня, которые я провел в дворцовой канализации — но об этом я умолчу, хотя вонь достаточно красноречива сама по себе, — после чего меня направили в тяжкое путешествие за свежим яйцом птицы рок, чтобы подать его на завтрак при дворе.[15] И вот теперь, как будто всего перечисленного было мало, на меня взвалили обязанность добывать эти дурацкие артишоки, что сделало меня посмешищем в глазах всех моих собратьев-джиннов.

Естественно, ничто из этого духа моего не сломило, зато взбесило до крайности. И знаете, кого я во всем винил? Соломона.

Нет, разумеется, вызвал меня не он. Он для этого слишком важная персона. Такая важная, что за три долгих года, проведенных в рабстве в этом городе, я его, считай, и не встречал. Хотя я довольно много болтался по дворцу, исследуя лабиринт чертогов и садов, растянувшийся на добрую милю, самого царя я видел лишь пару раз, мельком и издали, окруженного толпой крикливых жен. Он почти не показывался наружу. Если не считать ежедневных советов, на которые меня почему-то не приглашали, большую часть времени он проводил, затворясь в своих личных покоях за северными садами.[16] И пока он бездельничал и нежился там, у себя, повседневные заклятия легли на плечи семнадцати верховных волшебников, что жили в башнях, стоящих вдоль городских стен.

Предыдущий мой хозяин был одним из Семнадцати, и нынешний мой хозяин тоже — вот вам осязаемое доказательство могущества Соломона. Все волшебники по природе своей — жестокие соперники. Когда одного из них убивают, остальные только радуются. На самом деле, они скорее вызовут коварного джинна затем, чтобы пожать ему когтистую лапу, чем затем, чтобы его наказать. Но только не в Соломоновом Иерусалиме! Царь воспринял гибель одного из своих слуг как личное оскорбление и потребовал мести. И вот пожалуйста: вопреки всем естественным законам и справедливости, я снова очутился в рабстве!

Гневно размышляя о своих несчастьях, я несся вперед, навстречу жарким сухим ветрам. Далеко внизу моя огненная тень скользила над оливковыми рощами и ячменными полями и прыгала по крутым террасам, засаженным смоковницами. Маленькое Соломоново царство постепенно разворачивалось подо мной, пока наконец вдали не показались крыши его столицы, разбросанные по холму, точно сверкающие рыбьи чешуйки.

Всего несколько лет назад Иерусалим был скромным унылым городишком, не представлявшим собой ничего особенного, и, уж конечно, никак не мог равняться с такими столицами, как Нимруд, Вавилон или Фивы. Теперь же он вполне способен был потягаться богатством и великолепием с этими древними городами — и о причинах этого догадаться нетрудно.

Все благодаря Кольцу.

Кольцо! Оно было сердцем всего происходящего. Именно из-за него процветал Иерусалим. Именно из-за него мои хозяева повиновались каждому слову Соломона. Именно поэтому столько волшебников собралось вокруг него — точно разжиревшие блохи на паршивой собаке, точно мотыльки, летящие на пламя.

Именно благодаря Кольцу, которое Соломон носил на пальце, он мог жить в праздности, а Израиль — в неслыханной роскоши. Именно благодаря зловещей репутации Кольца некогда великие империи Египет и Вавилон теперь держались настороже и с тревогой следили за своими границами.

Все это — благодаря Кольцу.

Собственно, сам я этого злосчастного артефакта вблизи не видел — но, откровенно говоря, в этом не было нужды. Его мощь чувствовалась издали. Все магические предметы излучают ауру, и чем они могущественнее, тем эта аура ярче. Один раз, завидев вдалеке Соломона, я мельком заглянул на высшие планы. Свет был так ярок, что я вскрикнул от боли. Соломон носил при себе нечто, сиявшее столь ужасно, что самого его было почти и не видно. Все равно что посмотреть в упор на солнце.

Судя по тому, что я слышал, сама по себе вещица была довольно невзрачной: просто колечко желтого золота с единственным камнем, черным обсидианом. Но легенды гласили, что в нем заточен дух неслыханной силы, который появляется, стоит повернуть Кольцо; прикосновение же к Кольцу вызывало целый отряд маридов, ифритов и джиннов, повинующихся воле владельца Кольца. Иными словами, это был портативный портал в Иное Место, через который можно было вызывать практически неограниченное количество духов.[17]

И доступ ко всей этой немыслимой мощи Соломон мог получить в любой момент, по любой прихоти, совершенно ничем не рискуя. Обычные невзгоды магического ремесла были ему неведомы. Никакой возни со свечами или необходимости пачкать коленки мелом. Никакого риска быть зажаренным, запеченным или просто проглоченным заживо. И никакого риска быть убитым соперниками или восставшим рабом.

Говорили, что в одном месте на Кольце есть крохотная царапинка: это великий марид Азул, воспользовавшись неудачно сформулированным заклятием, попытался уничтожить его, пока нес Соломона на ковре-самолете из Лахиша в Беф-Цур. Окаменевшая фигура Азула и поныне одиноко высится возле дороги в Лахиш, точимая пустынными ветрами.

Ранее еще два марида, Филокрит и Одалис, тоже пытались убить царя. Последующая их карьера различна, но одинаково печальна: Филокрит сделался эхом в медном кувшине, а Одалис — удивленным лицом, врезанным в каменный пол царской ванной.

Много-много подобных историй рассказывали о Кольце; неудивительно, что Соломону жилось так беззаботно. Могущество золотого ободка у него на пальце и ужас, внушаемый этим ободком, держали в повиновении всех волшебников и духов. Одна мысль о том, что будет, если пустить его в ход, нависала над нами грозной тучей.

Наступил полдень; мое путешествие подошло к концу. Я пролетел над Кедронскими воротами, над рынками и базарами, кишащими народом, и наконец снизился над дворцом с его садами. В эти последние мгновения ноша казалась мне особенно тяжкой. Соломону крупно повезло, что он в тот момент не вышел прогуляться по усыпанным гравием дорожкам. Попадись он мне в тот момент, я испытал бы большое искушение опорожнить свою сетку со спелыми артишоками на его умащенную башку и разогнать его многочисленных жен по фонтанам. Но все было тихо. Феникс неторопливо летел в указанное ему место: неприглядный дворик на задах дворца, где кисло воняло бойней и несло жаром из распахнутых дверей кухонь.

Я спикировал вниз, бросил свою ношу на землю, приземлился и обернулся прекрасным юношей.[18]

Толпа бесов выбежала мне навстречу, чтобы утащить мою авоську на кухню. Следом появился пухлый джинн-надсмотрщик с папирусными свитками в руках.

— Поздновато ты! — заявил он. — Продукты для банкета должны были быть доставлены к полудню!

Я прищурился на небо.

— Сейчас как раз полдень, Боско! Погляди на солнце!

— Полдень две минуты как миновал, — возразил джинн. — А ты, милейший, опоздал. Ну ладно, простим тебя на сей раз. Как твое имя?

— Бартимеус, принес артишоки с Атласских гор.

— Секундочку, секундочку… У нас тут столько рабов…

Джинн вытащил из-за уха стило и зарылся в свитки.

— Алеф… Бет… Где же это? Эти мне современные языки, никакой в них логики! Ага, вот! — Он поднял глаза. — Так, еще раз: как тебя звать?

Я топнул сандалией.

— Бартимеус!

Боско заглянул в свиток:

— Бартимеус Гилатский?

— Нет.

— Бартимеус Тель-Баташский?

— Нет.

Он развернул свиток дальше. Последовала длительная пауза.

— А, Бартимеус из Кирбет-Деламийя?

— Да нет же! Клянусь Мардуком, где я там у тебя? Бартимеус Урукский, известный также как Сахр аль-Джинни, знаменитый наперсник Гильгамеша и Эхнатона, одно время бывший наиболее доверенным джинном Нефертити!

Надсмотрщик вскинул голову.

— А, так ты джинн? Это же у меня список фолиотов!

— Фолиотов?! — в гневе воскликнул я. — При чем тут я?!

— Ну, судя по твоему виду… Ладно, ладно, уймись, хватит буянить! Ну да, теперь я знаю, кто ты. Один из смутьянов Хабы? Можешь мне поверить, твоя былая слава его совершенно не волнует!

Боско отвлекся, чтобы отдать приказы бесам. С трудом подавив желание сожрать его вместе со свитками, я угрюмо тряхнул головой. Единственное светлое пятно во всем этом унизительном разговоре — что никто другой его не слышал. Я отвернулся…

— Привет, Бартимеус!

…И увидел перед собой широкоплечего, пузатого раба-нубийца. Нубиец был лысый, красноглазый, в юбочке из леопардовой шкуры, с большим мачете, заткнутым за пояс. На толстой бычьей шее он носил семь ожерелий из слоновой кости, а на губах у него играла знакомая ехидная ухмылка.

Я поморщился.

— Привет, Факварл.

— Ну вот, видишь, — сказал джинн Факварл, — хоть я тебя признал! Так что твое былое величие все еще не забыто. Не теряй надежды, друг! Быть может, в один прекрасный день «Балладу об артишоках» будут петь вечерами у огня, и легенды о тебе не умрут!

Я злобно уставился на него.

— Чего тебе надо?

Нубиец указал назад, за свое коричневое плечо.

— Наш ненаглядный хозяин велит, чтобы вся компания собралась на холме позади дворца. Все уже на месте, одного тебя ждут!

— Чем дальше, тем лучше! — кисло сказал я. — Ладно, пошли!

Прекрасный юноша и приземистый нубиец зашагали прочь через двор. Попадавшиеся навстречу мелкие духи, прозревая на высших планах нашу истинную сущность, поспешно отпрыгивали в сторону. У задних ворот бдительные полуифриты с мушиными глазами и ушами летучей мыши спросили наши имена и номера и сверились с какими-то еще свитками. Наконец нас пропустили, и мы очутились на неровной площадке на краю холма. Внизу белел город.

Неподалеку стояли и ждали, выстроившись в ряд, шестеро духов.

Все мои предыдущие задания выполнялись в одиночку, своих товарищей по несчастью, непокорных джиннов, я видел всех вместе впервые, а потому принялся внимательно их разглядывать.

— Ну и сброд, — заметил Факварл. — Только тебя тут и не хватало, для полного счастья! Жуткие твари, все до единого — но этого мало. Каждый из нас убил или искалечил своего предыдущего хозяина — если не считать Хосрова, который просто смертельно оскорбил свою хозяйку, наговорив ей немыслимых грубостей. Банда опаснейших преступников!

Некоторых из присутствующих — например, Факварла — я знал и недолюбливал уже много лет; другие были мне незнакомы. На первом плане все выглядели как люди, более или менее соблюдая пропорции.[19] У большинства были мускулистые конечности и точеные торсы, хотя и не такие точеные, как у меня; кое-кто предпочел иметь кривые ноги и толстое, отвислое пузо. Все были одеты в простые домотканые юбочки, какие обычно носили мужчины-рабы.

Однако, подойдя поближе, я заметил, что каждый из мятежных джиннов хоть чуть-чуть, да исказил свой человеческий облик, придав ему нечто демоническое. У одних из волос торчали рожки, у других были хвосты, длинные заостренные уши или раздвоенные копыта. Эти признаки неповиновения смотрелись рискованно, но стильно. Я решил не отставать от других и украсил свой лоб небольшими бараньими рожками. Нубиец Факварл обзавелся элегантными, остро отточенными клыками. Приукрасившись таким образом, мы заняли свои места в строю.

Мы ждали. На вершине холма дул жаркий ветер. Далеко на западе громоздились над морем облака.

Я переступил с ноги на ногу и зевнул.

— Ну так что, — сказал я, — где его носит-то? Мне скучно, я устал и не отказался бы от жирного беса. Кстати, я видел несколько штук там, во дворе. Если провернуть все по-тихому, никто их не хватится. Возьмем мешок…

Сосед ткнул меня локтем.

— Тсс! — прошипел он.

— Да ладно, что тут такого? Все мы так делаем!

— Да тихо ты! Он пришел!

Я застыл. Остальные семеро джиннов вытянулись по струнке, и все мы окаменели, глядя прямо перед собой стеклянным взглядом.

На холм поднимался человек, одетый в черное. За ним тащилась длинная, тонкая тень.

7

Бартимеус

Его звали Хаба,[20] и, кем бы еще он ни был, волшебником он был превосходным. По происхождению он, вероятно, был уроженцем Верхнего Египта, смышленым сынишкой какого-нибудь земледельца, коротавшего свой век, копаясь в черном нильском иле. Потом, как это было заведено столетиями, на парнишку обратили внимание жрецы Ра и забрали его в свою гранитную твердыню в Карнаке, где такие толковые мальчики воспитывались во мраке и в дыму, постигая двойное искусство магии и власти. Более тысячи лет эти жрецы делили с фараонами владычество над Египтом, то соперничая с ними, то поддерживая их; и во дни расцвета Египта Хаба, несомненно, остался бы там и интригами и отравой пробил бы себе путь к столпам власти. Но ныне фиванский трон обветшал и пришел в упадок, а в Иерусалиме воссиял новый, более яркий свет. Честолюбие грызло Хабу изнутри. Он узнал от своих наставников все, что они могли ему поведать, и отправился на восток искать себе места при дворе Соломона.

Быть может, он провел здесь много лет. Однако он по-прежнему влачил за собой запах карнакских благовоний. Даже сейчас, когда он поднялся на холм и остановился, глядя на нас в сиянии полуденного солнца, в нем было нечто, напоминающее о подземельях.

До сих пор я встречался с ним только в его башне, в помещении для вызывания духов, и там мне было слишком плохо, чтобы рассмотреть его как следует. Но сейчас я разглядел, что кожа его имеет легкий сероватый оттенок, наводящий на мысли о подземных святилищах без окон, а глаза у него большие и круглые, как у пещерных рыб, обитающих в темноте.[21] Под каждым глазом виднелся узкий и глубокий рубец, спускающийся почти вертикально через всю щеку к подбородку. От природы ли у него такие отметины, или же их оставил какой-нибудь отчаянный раб, оставалось лишь гадать.

Короче, Хаба был отнюдь не красавчик. Ходячий покойник и тот перешел бы на другую сторону улицы, чтобы с ним не встречаться.

Как и у всех наиболее могущественных магов, платье на нем было самое простое. Обнаженная грудь, юбочка из простой ткани без вышивки и украшений. На костяном крюке у него на поясе висела длинная многохвостая плетка с кожаной рукоятью, на шее, на золотом ожерелье, висел черный отполированный камень. В обоих предметах пульсировала магическая сила: камень, как я предполагаю, служил магическим кристаллом, позволяющим волшебнику следить за тем, что происходит где-то вдали. Ну а плетка? О, ее предназначение было мне прекрасно известно! От одной мысли о нем меня пробрало холодом, несмотря на жару.

Джинны молча стояли в строю. Волшебник окинул нас взглядом. Большие глаза, влажно моргая, устремились по очереди на каждого из нас. Потом он нахмурился и, заслонившись рукой от слепящего солнца, внимательнее присмотрелся к нашим рогам, хвостам и прочим неуставным украшениям. Его рука потянулась к плетке, пальцы постучали по рукояти… и опустились. Волшебник отступил на полшага назад и обратился к нам негромким, бесцветным голосом.

— Я — Хаба, — сказал он. — Вы — мои рабы и орудия. Неповиновения я не терплю. Это первое, что вам следует усвоить. А вот и второе: вы находитесь на иерусалимском холме, земле, которую наш господин, Соломон, нарек священной. И никакое озорство и дерзкие выходки здесь недопустимы. Ослушников ждет суровейшее наказание.

Он принялся медленно расхаживать вдоль строя, длинная и узкая тень влачилась за ним.

— Я тридцать лет устрашаю демонов своей плетью. Тех, что пытались мне противиться, я раздавил. Некоторые из них мертвы. Некоторые живы… отчасти. В Иное Место не вернулся ни один. Зарубите это себе на носу!

Он умолк. Его возглас откликнулся эхом в стенах дворца и наконец замер.

— Я вижу, — продолжал Хаба, — что все вы, вопреки Соломоновым установлениям, изуродовали свой человеческий облик теми или иными дьявольскими принадлежностями. Возможно, вы рассчитываете меня этим шокировать. Если так, то вы ошибаетесь. Возможно, этот жалкий жест представляется вам чем-то вроде бунта. Если так, это лишь подтверждает то, что мне уже и так известно: вы слишком запуганы и трусливы, чтобы предпринять что-то более впечатляющее. Можете оставить себе эти рога на сегодня, если уж вам так нравится, но знайте, что с завтрашнего дня любой, у кого я увижу подобное, отведает моей сущностной плети.

Он снял с пояса плетку и взмахнул ею у нас перед носом. Некоторые из нас съежились, и восемь пар глаз мрачно следили за свистящими в воздухе хвостами.[22]

Хаба удовлетворенно кивнул и повесил плеть обратно на пояс.

— Ну и где же эти гордые джинны, которые причиняли столько хлопот своим бывшим хозяевам? — осведомился он. — Их и след простыл! Вы сделались смирны и послушны, как подобает. Отлично, теперь поговорим о вашем следующем задании. Вас собрали здесь, чтобы начать работу над новым строительством, которое замыслил царь Соломон. Он желает построить здесь огромный храм, чудо архитектуры, которому позавидуют даже цари Вавилона. Мне досталась честь выполнить подготовительные работы. Надлежит расчистить и выровнять этот край холма, а также вырыть карьер внизу, в долине. Вы будете работать согласно планам, которые получите от меня, обтесывая камни и стаскивая их сюда, а затем… Да, Бартимеус? В чем дело?

Я поднял свою изящную руку.

— Для чего нужно стаскивать камни? Не быстрей ли будет поднять их сюда на крыльях? Мы все могли бы переносить их по два зараз, даже Хосров!

— Эй, а чего я?! — негодующе взвизгнул джинн с ушами летучей мыши.

Волшебник покачал головой.

— Нет. Вы находитесь в границах города. И подобно тому, как Соломон запрещает появляться здесь в противоестественном обличье, точно так же вам следует избегать магических уловок и трудиться с человеческой скоростью. Этот храм должен стать святым местом, его надлежит строить с благоговением.

— Без магии?! — протестующе возопил я. — Но ведь на это уйдут годы!

Влажные глаза устремились на меня.

— Ты оспариваешь мои приказы?

Я поколебался, потом отвел взгляд.

— Нет.

Волшебник отвернулся в сторону и произнес волшебное слово. Раздался негромкий хлопок, завоняло тухлыми яйцами, и рядом с Хабой материализовалось и повисло небольшое сиреневое облачко. Облачко слегка пульсировало. Внутри, закинув за голову тощие ручонки, сидело зеленокожее существо с закрученным хвостом, пухлыми красными щечками, блестящими глазками и наглым, фамильярным выражением на физиономии.

— Привет, ребята! — ухмыльнулось оно.

— Это фолиот Гезери, — пояснил наш хозяин. — Он — мои глаза и уши. Когда на строительной площадке не будет меня самого, он станет мне докладывать о любых простоях и нарушениях моих приказов.

Фолиот еще шире расплылся в улыбочке.

— Ничего, Хаба, с ними хлопот не будет! Они же тихие, как ягнятки, я ж вижу!

Он высунул толстопалую ногу за пределы своего облачка и оттолкнулся от земли. Облачко подплыло ближе.

— Вся штука в том, что они понимают, что это ради их же блага, это сразу видно!

— Надеюсь! — Хаба сделал нетерпеливый жест. — Время идет! Беритесь за работу. Вырубайте кустарник, выравнивайте вершину холма! Вы знаете условия вашего заклинания, их и держитесь. Мне нужна дисциплина, мне нужна эффективность, мне нужна безмолвная преданность делу. Никаких возражений, споров или посторонних занятий. Разбейтесь на четыре команды. В ближайшее время я доставлю вам планы храма. Это все.

И с этими словами он развернулся и зашагал назад, воплощение гордости и безразличия. Фолиот поплыл за ним, лениво отталкиваясь ножкой и корча нам гадкие рожи.

И никто из нас по-прежнему ничего не сказал, хотя это был прямой вызов. Я услышал, как стоящий рядом Факварл издал сдавленный рык, как будто хотел что-то сказать, но прочие мои товарищи-рабы как будто язык проглотили, страшась наказания.

Но вы ж меня знаете. Я же Бартимеус, я молчать не стану![23] Я громко кашлянул и вскинул руку.

Гезери развернулся, как волчок; волшебник, Хаба, обернулся медленнее.

— Ну?

— Хозяин, это снова я, Бартимеус Урукский. У меня жалоба!

Волшебник заморгал своими влажными глазищами.

— Жалоба?

— Ну да, верно. Стало быть, ты не глух — это хорошо, у тебя хватает других физических недостатков. Мне очень жаль, но речь идет о моих товарищах по работе. Они не дотягивают до нужного уровня.

— Не дотягивают?..

— Ну да. Постарайся меня понять. Я не говорю, что они все такие. Например, я не имею ничего против… — Я обернулся к джинну, стоящему слева от меня, юноше с приятным лицом и единственным коротким рогом во лбу. — Извини, как тебя звать?

— Менес.

— Против юного Менеса. Уверен, он джинн достойный. И возможно, вон тот толстяк с копытами тоже неплохой работник, я еще не имел случая убедиться в обратном — по крайней мере, сущности в нем довольно. Но некоторые другие… Если нам предстоит тяжкий труд на протяжении многих месяцев… Короче говоря, мы не сработаемся. Начнутся драки, склоки, подколки… Вот взять, скажем, Факварла. С ним же совершенно невозможно работать! Чуть что — сразу в слезы.

Факварл лениво хохотнул, обнажив сверкающие клыки:

— Да-а… Должен заметить, хозяин, что наш Бартимеус — ужасный выдумщик. Ему верить нельзя, ни единому его слову!

— Вот именно! — вставил раб с копытами. — Он обозвал меня толстяком!

— Так ты и есть толстяк! — фыркнул джинн с ушами летучей мыши.

— Заткнись, Хосров!

— Сам заткнись, Бейзер!

— Вот видишь? — Я горестно развел руками. — Уже поцапались. Ты и оглянуться не успеешь, как мы вцепимся друг другу в глотки. Самое разумное — это распустить нас всех, разумеется не считая Факварла, который, невзирая на свои личные недостатки, весьма искусен в ремесле камнетеса. Он будет тебе хорошим и верным слугой и станет прекрасно трудиться за восьмерых!

Волшебник открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его перебил слегка натужный смешок, который издал пузатый нубиец. Нубиец плавно выступил вперед.

— Напротив, хозяин, — возразил он, — оставь себе Бартимеуса! Сам видишь, он могуч, как марид! Кроме того, он известен своими достижениями в строительстве, многие из них вошли в легенды и славятся по сей день!

Я насупился.

— Ой, ну что ты! Я совершенно безнадежен.

— Ох уж эта его скромность! — улыбнулся Факварл. — Единственный его недостаток — он неспособен работать в команде, вместе с другими джиннами. Так что те, кто его вызывает, обычно распускают всех остальных. Так вот, вернемся к его дарованиям. Ты, разумеется, даже в этом вашем захолустье слышал о Великом Потопе, что случился на Евфрате? Ну так вот. Познакомься, вот тот, кто его устроил!

— Ну, Факварл, вечно ты вспомнишь что-нибудь этакое! Эта история наделала куда больше шуму, чем оно того стоило. Ничего особенного не случилось.

— Ах, ничего особенного?! — негодующе возопил Хосров. — А то, что затопило всю долину от Ура до Шуруппака, так, что из воды торчали только плоские белые крыши? Казалось, будто весь мир ушел под воду! И все из-за того, что ты, Бартимеус, на спор перекрыл реку плотиной!

— Ну и что? Ведь спор-то я выиграл. Все следует рассматривать в должной перспективе!

— Ну, Хосров, по крайней мере, он-то строить умеет!

— А я что, нет? Да о моем строительном проекте в Вавилоне толковал весь город!

— Это ты про ту башню, которую ты так и не достроил?

— Брось, Нимшик, я тут ни при чем, это все из-за проблем с гастарбайтерами!

Ну, я свое дело сделал. Спор разгорелся на славу: дисциплина и рабочий настрой развеялись как дым и волшебник приобрел приятный багровый оттенок. С фолиота Гезери тоже слетела спесь: он пялился на джиннов, разинув рот, как форель.

— Молчать! Всем молчать! — яростно вазопил Хаба.

Но было поздно. Строй распался, превратившись в месиво из потрясаемых кулаков и указующих перстов. Размахивали хвосты, сверкали на солнце рога, то тут, то там, в качестве дополнительного аргумента, материализовывались отсутствовавшие прежде когти.

Знавал я хозяев, которые перед лицом такой катавасии сдались бы, всплеснули бы руками и распустили бы рабов — хотя бы временно — только затем, чтобы немного побыть в тишине. Но этот египтянин был крепкий орешек! Лицо его исказилось, он медленно отступил назад и снял с пояса сущностную плеть. Он крепко стиснул рукоять и, принявшись читать заклинание, взмахнул ею над головой — раз, другой, третий…

С каждого из свистящих хвостов сорвалась зазубренная желтая молния. Молнии вонзились в нас, разметали по сторонам и, обжигая, взметнули в небо.

Мы болтались под жарким солнцем, выше стен дворца, пронзенные желтыми шипами огненного света. Далеко внизу волшебник размахивал плетью, то вверх, то вниз, все быстрее и быстрее, а Гезери восторженно скакал козлом. Мы носились по кругу, обмякшие и беспомощные, ударяясь то друг о друга, то о землю. За нами шлейфом тянулись брызги растерзанной сущности, висящие в сухом воздухе подобно маслянистым пузырям.

Наконец вращение прекратилось, сущностные вертелы исчезли. Волшебник опустил руку. Восемь растерзанных предметов тяжело шмякнулись оземь. Очертания наших тел расплывались, точно масло на сковороде. Мы упали вниз головой.

Медленно оседало облако пыли. Мы торчали из земли бок о бок, точно гнилые зубы или покосившиеся статуи. Некоторые слабо дымились. Наши головы наполовину зарылись в землю, ноги бессильно висели в воздухе, точно увядшие стебельки.

Неподалеку от нас жаркое марево колыхнулось, раздвинулось, снова сомкнулось, и сквозь него прошел волшебник, за которым по-прежнему волочилась длинная черная тень. На хвостах плети все еще извивались желтые огненные языки, негромко потрескивая, мало-помалу угасая. Это был единственный звук в тишине, царившей на холме.

Я выплюнул застрявший во рту камушек.

— По-моему, он нас простил, Факварл, — прохрипел я. — Гляди, он улыбается!

— Это тебе так кажется, Бартимеус, оттого что мы торчим вниз головой!

— Да, действительно…

Хаба подошел и воззрился на нас сверху вниз.

— Вот что я делаю с рабами, которые осмелились ослушаться меня единожды, — негромко произнес он.

Ответом ему было молчание. Даже я не нашелся что сказать.

— Сейчас я вам покажу, что бывает с рабами, которые ослушались дважды!

Он вытянул руку и произнес одно слово. Ослепительно-яркая, ярче солнца, светящаяся точка повисла в воздухе над его ладонью. Она беззвучно разрослась, обернувшись сияющим шаром, шар лег ему в ладонь, по-прежнему не касаясь ее. Постепенно шар потемнел, точно вода, смешанная с кровью.

Внутри шара постепенно проступили очертания — там кто-то был. Одинокий, слепой, терзаемый страшными муками, затерянный во тьме.

Молча, стоя вверх ногами, оседая, как тающий снег, мы смотрели на несчастное, искалеченное создание. Мы смотрели на него долго.

— Узнаете? — осведомился волшебник. — Это дух, подобный вам — точнее, некогда он был подобен вам. Ему тоже была ведома свобода полета. Быть может, он, как и вы, забавлялся, вынуждая меня тратить время впустую, пренебрегая поручениями, которые я ему дал. Я этого не помню — я уже много лет держу его в подвале своей башни. Вероятно, он уже и сам этого не помнит. Временами я слегка подбадриваю его, чтобы напомнить ему, что он все еще жив, в остальном же я предоставляю ему прозябать в тоске и мучениях.

Он медленно обводил нас взглядом, помаргивая круглыми глазищами; голос у него оставался таким же ровным, как прежде.

— Если кто-то из вас хочет уподобиться ему, можете разгневать меня еще раз. Если же нет — беритесь за работу, копайте землю и обтесывайте камни по велению царя Соломона и молитесь, если то свойственно вашей природе, чтобы я когда-нибудь все же разрешил вам покинуть Землю.

Изображение в шаре растаяло, сам шар зашипел и исчез. Волшебник повернулся и зашагал прочь, ко дворцу. Длинная черная тень влеклась за ним, подпрыгивая и приплясывая на камнях.

Никто из нас не сказал ни слова. Один за другим мы опрокинулись на бок и рухнули в пыль.

8

Ашмира

К северу от Савы на тысячу миль тянулись пустыни Аравии: широкий, безводный клин песка и безжизненных каменных гор, заканчивающихся на западе пустынным Красным морем. Далеко на северо-западе, там, где полуостров смыкается с Египтом, а Красное море сходит на нет, заканчиваясь Акабским заливом, лежала торговая гавань Эйлат, где с древних времен сходились пути, товары и люди. Чтобы добраться из Савы в Эйлат, где на старинных базарах можно было выгодно продать благовония и специи, торговцы направлялись кружным путем, между пустыней и морем, через множество крошечных царств, платя по дороге многочисленные пошлины и отражая нападения горных племен и их джиннов. Если все шло благополучно, верблюды были здоровы, а от набегов удавалось отбиться, торговцы обычно прибывали в Эйлат через шесть-семь недель, измученные и истомленные дальней дорогой.

Командир стражи Ашмира проделала этот путь за одну ночь, она долетела до Эйлата в песчаном вихре.

За пределами спасительной Мантии, в завывающей тьме, бешено кружились колючие песчинки. Ашмира ничего не видела: она сидела зажмурившись, обняв колени, стараясь не обращать внимания на голоса, которые завывали в вихре, выкрикивая ее имя. Это все были уловки несшего ее духа, но в остальном заклинания жриц подействовали как должно. Ашмиру не швырнуло оземь, не раздавило, не растерзало: ее благополучно донесло до места и осторожно опустило на песок как раз в тот час, когда начал заниматься рассвет.

Она медленно, с трудом распрямилась и позволила себе открыть глаза. Она сидела на холме, в центре трех идеально ровных песчаных колец. Там и сям торчали жалкие кустики, острая осока и скалы, блестящие в лучах восходящего солнца. На гребне холма стоял обнаженный малыш и смотрел на нее блестящими темными глазами.

— Вон Эйлат, — сказал джинн. — Ты дойдешь туда к полудню.

Ашмира посмотрела в указанном направлении и увидела вдалеке желтую россыпь огней, смутно видневшуюся в тающем предутреннем мраке, и рядом с ней ровную белую полоску, узкую, как лезвие ножа, разделяющую небо и землю.

— А вон там, — продолжало дитя, — море. Акабский залив. Ты находишься на южной оконечности владений царя Соломона. В Эйлате ты сможешь нанять верблюдов, чтобы доехать до Иерусалима — до него еще несколько сотен миль. Сам я тебя дальше нести не могу, это опасно. Соломон устроил в Эйлате верфи, чтобы контролировать торговые пути вдоль побережья. Здесь находятся некоторые его волшебники и множество духов, и все они бдят, чтобы предотвратить вторжение таких, как я. Я не могу войти в город.

Ашмира поднялась на ноги и ахнула от боли в онемевших мышцах.

— Что ж, я благодарю тебя за помощь, — сказала она. — Когда вернешься в Мариб, передай, пожалуйста, от меня спасибо жрицам и нашей возлюбленной царице. Скажи, что я благодарна им за помощь, что я приложу все силы, чтобы исполнить свой долг, и что…

— Ну, меня-то тебе благодарить не за что, — перебило дитя. — Я сделал это только потому, что меня заставили. По правде говоря, если бы мне не грозил Бедственный Огонь, я сожрал бы тебя в мгновение ока: ты выглядишь довольно сочной и аппетитной. Что до царицы и ее прихвостней, их тебе, я думаю, благодарить тоже не за что: они отправили тебя на страшную смерть, а сами тем временем прохлаждаются в роскоши дворцовых покоев. Хотя, конечно, я передам, что ты им кланяешься.

— Гнусный демон! — рявкнула Ашмира. — Если даже я и умру, я умру ради своей царицы! На нашу страну напал враг, и сам бог Солнца благословил мой подвиг! Ты понятия не имеешь ни о преданности, ни о любви, ни о Родине!

Она стиснула вещицу, висящую у нее на шее, и гневно выкрикнула заветный слог; сияющий желтый диск поразил джинна, и тот с воплем кубарем отлетел назад.

— Неплохо сработано! — сказало дитя, поднимаясь на ноги. — Однако сила твоя мелка, а побуждения еще мельче. Боги, Родина — все это пустые слова, и не более!

Он зажмурился и исчез. Легкий ветерок повеял с севера на юг, разметал ровные песчаные круги. Ашмиру пробрала дрожь.

Она опустилась на колени, достала из котомки мех с водой, лепешку, завернутую в виноградные листья, серебряный кинжал и дорожный плащ, который тут же набросила на плечи, чтобы согреться. Для начала она как следует напилась из меха, потому что ей очень хотелось пить. Потом торопливо и деловито съела лепешку, глядя вперед с вершины холма, прикидывая, как лучше пройти в город. Потом обернулась на восток, туда, где диск бога Солнца только-только отрывался от земли. Где-то далеко-далеко он воссиял также и над прекрасной Савой. Его величие слепило Ашмиру, лицо ее ощущало его тепло. Ее движения замедлились, разум очистился; мысли о срочном деле на время оставили ее. Она стояла на вершине, стройная и юная, и золотой свет блестел на ее длинных темных волосах.

Когда Ашмира была еще совсем маленькой, мать как-то раз отвела ее на крышу дворца и обошла строение по кругу, чтобы Ашмира могла осмотреть весь город.

— Наш город, Мариб, построен на холме, — говорила мать, — и этот холм находится в центре Савы, подобно тому как сердце находится в центре тела. Давным-давно бог Солнца заповедал нам, каковы должны быть размеры города, поэтому мы не можем строить за пределами этих стен. Потому-то наш город растет не вширь, но ввысь! Видишь эти башни со всех сторон? В них живет наш народ, на каждом этаже по семье, и когда появляется нужда, мы надстраиваем еще один этаж из глинобитного кирпича. А теперь, дитя, погляди вниз, за пределы холма. Видишь, вокруг города все зеленое, в то время как дальше — желтая пустыня? Это зеленое — наши сады, в них — наша жизнь. Ежегодно высоко в горах тают снега, и вода потоками сбегает по иссохшим вади, орошая наши земли. Царицы былых времен прорыли каналы, которые приводят воду на поля. Наш главный долг — беречь эти каналы, ибо без них мы погибнем. А теперь погляди на восток. Видишь эти бело-голубые горы? Это Хадрамаут, там растут наши леса. Эти деревья — второе наше главное сокровище. Мы собираем их смолу, высушиваем, и… и что из нее получается?

Ашмира запрыгала от возбуждения: она знала ответ!

— Ладан, матушка! Та штука, которой воняют горцы!

Мать опустила стальную руку на голову дочери.

— Не надо так прыгать, девочка! Дворцовой стражнице не пристало скакать подобно пустынному дервишу, даже в пять лет. Но да, ты права: это ладан. Это благовоние для нас дороже золота, именно благодаря ему наш народ богат. Мы торгуем с иноземными царствами, что лежат далеко отсюда, за пустынями и морями. Они хорошо платят за него, но они бы отняли его у нас, если бы могли. Только великие аравийские пустыни, которых не преодолеть ни одному войску, защищают нас от их алчности.

Ашмира перестала егозить и нахмурилась.

— Если сюда придут враги, — сказала она, — царица их всех убьет! Верно, матушка? Царица нас всех защищает!

— Верно, дитя. Наша царица защищает Саву. А мы, стражницы, защищаем царицу. Затем мы и родились на свет. И ты, милая Ашмира, когда вырастешь, тоже будешь защищать нашу благословенную госпожу — даже ценой своей собственной жизни, если потребуется, — как защищаю ее я, как защищали ее наши праматери. Клянешься ли ты в этом?

Ашмира сделалась настолько неподвижна и настолько серьезна, насколько могла.

— Клянусь, матушка!

— Молодец, хорошая девочка. Что ж, идем вниз, присоединимся к сестрам.

В те времена старая царица Савская еще не настолько отяжелела, чтобы не выходить из дворца, и ее везде сопровождал эскорт стражниц. Их предводительница, мать Ашмиры, всегда шла следом за царицей, точно тень, и на поясе у нее висел кривой меч, ничуть ее не тяготивший. Ашмира, которая особенно гордилась длинными и блестящими волосами матери, про себя думала, что мать выглядит куда красивее и царственнее самой царицы, однако же ей хватало ума никому об этом не говорить. Такие мысли слишком смахивали на предательство, а для предателей было особое место на голом холме за заливными лугами, где их останки расклевывали птички. Ашмира довольствовалась тем, что представляла себе, как в один прекрасный день она сама сделается главной стражницей и будет всюду ходить следом за царицей. Она уходила в сады позади дворца, брала сломанную тростинку и упражнялась в фехтовании, повергая ряды воображаемых демонов в свирепом и беспощадном бою.

С ранних лет она присоединилась к матери в тренировочном зале, где под бдительным оком морщинистых матерей-стражниц, которые сделались уже слишком стары для того, чтобы нести службу, женщины-стражницы ежедневно упражнялись в боевых искусствах. До завтрака они лазили по канатам, бегали по лугам, плавали в каналах у стен. Потом, как следует размяв мышцы, они по шесть часов в день тренировались в гулких, солнечных залах, сражаясь на мечах и на посохах, на ножах и на кулачках, метая диски и кинжалы в набитые соломой мишени на стенах. Ашмира наблюдала за происходящим, сидя на лавках, где матери-стражницы перевязывали раны и ушибы тканью, переложенной целебными травами. Часто она и другие девочки брали маленькие деревянные мечи и копья, изготовленные специально для них, и присоединялись к своим матерям в потешных поединках. Так началась их учеба.

Мать Ашмиры была лучшей среди этих женщин, оттого она и сделалась главной стражницей. Она бегала быстрее всех, сражалась яростнее всех и, главное, метала маленькие сверкающие кинжалы точнее, чем кто бы то ни было. Она умела метать их стоя, на бегу, и даже с разворота — кинжал неизменно вонзался по самую рукоять в любую мишень на другом конце зала.

Ашмиру зачаровывало мастерство матери. Не раз она подбегала к ней, протягивала руку:

— Дай попробовать, я тоже хочу!

— Ты еще мала! — улыбалась мать. — Вон, возьми деревянные кинжалы, они лучше уравновешены, и ты ими не порежешься. Нет-нет, не так! — Потому что Ашмира уже выхватила кинжал у нее из руки. — Нужно легонько сжать острие между большим и указательным пальцами… вот так. А теперь спокойнее, спокойнее. Закрой глаза, вздохни поглубже…

— Да нет, не надо! Смотри, как я умею! Ой…

— Для первого раза неплохо, Ашмира! — рассмеялась мать. — Если бы мишень была на шесть шагов правее и на двадцать шагов ближе, ты бы попала точно в цель! Ну а так мне остается только порадоваться: будь мои ноги чуть больше… — Она наклонилась, подняла кинжал. — Попробуй-ка еще раз!

Шли годы. Бог Солнца день за днем свершал свой путь по небесам. Ашмире исполнилось семнадцать. Легконогая, с серьезным взглядом, она сделалась одной из четырех недавно назначенных командиров дворцовой стражи. Она хорошо проявила себя во время последнего мятежа горных племен и лично взяла в плен вождя мятежников и его волшебников. Она несколько раз исполняла обязанности главной стражницы, стоя позади царицы во время храмовых церемоний. Однако сама царица Савская ни разу не заговорила с ней, ни разу не обратила внимания на ее существование — вплоть до той ночи, когда сгорела башня.

За окном все еще курился дым; из Чертога Мертвых доносился рокот траурных барабанов. Ашмира сидела в царском кабинете, неуклюже сжимая кубок с вином и глядя в пол.

— Ашмира, дорогая, — говорила царица, — знаешь ли ты, кто совершил это злодеяние?

Ашмира подняла глаза. Царица сидела так близко, что их колени почти соприкасались. Неслыханно близко. Сердце отчаянно колотилось в груди. Ашмира снова потупилась.

— Говорят, госпожа моя, — выдавила она, — говорят, что это царь Соломон…

— А говорят — почему?

— Нет, госпожа.

— Ашмира, ты можешь смотреть на меня, когда мы разговариваем. Да, я — твоя царица, но обе мы — дочери Солнца.

Ашмира снова подняла взгляд. Царица улыбалась. От этого зрелища голова у стражницы слегка закружилась; она отхлебнула вина.

— Главная стражница часто рассказывала о твоих достоинствах, — продолжала царица. — Проворная, сильная, умная… Не страшится опасности… Находчивая, временами почти безрассудная… И хорошенькая вдобавок — это уж я сама вижу. Скажи, Ашмира, что ты знаешь о Соломоне? Какие истории ты о нем слышала?

Лицо у Ашмиры горело, горло ей сдавило. Это, наверное, от дыма… Она всю ночь командовала теми, кто передавал ведра по цепочке внизу, у башни.

— То же, что и всем, госпожа моя. Он живет во дворце из золота и нефрита, который он построил в одну ночь с помощью своего волшебного Кольца. Он повелевает двадцатью тысячами духов, один ужаснее другого. У него семь сотен жен — следовательно, он жесток и распутен. Он…

Царица вскинула руку.

— Все это я тоже слышала. — Она перестала улыбаться. — Ашмира, Соломону нужны сокровища Савы. Сегодняшний пожар — дело рук одного из его демонов, и, когда наступит новолуние — то есть через тринадцать дней, — воинство Кольца явится сюда, чтобы уничтожить нас всех.

Глаза Ашмиры в ужасе распахнулись; она не сказала ни слова.

— Если только, — продолжала царица, — я не соглашусь уплатить выкуп. Нет нужды говорить, что этого я делать не желаю. Это ляжет пятном на честь Савы и на мою собственную честь. Но есть ли у меня выбор? Сила Кольца чересчур велика, чтобы ей противостоять. Для того чтобы опасность миновала, нужно убить самого Соломона. Но это почти невозможно: он никогда не покидает Иерусалима, а этот город слишком хорошо охраняется, туда не проникнуть ни армиям, ни магам. И тем не менее…

Царица тяжело вздохнула и посмотрела в окно.

— И тем не менее — надежда есть. Если бы нашелся кто-то, кто смог отправиться туда в одиночку, кто-то достаточно умный и ловкий, кто-то, кто выглядел бы совершенно безобидным, не будучи таковым, — быть может, этот человек и сумел бы проникнуть к царю. И когда он — точнее, она — останется наедине с царем, быть может, она… Но нет, это чересчур трудное дело.

— Госпожа моя… — Голос Ашмиры дрожал от возбуждения и от страха перед тем, что она собиралась сказать. — Госпожа, если я могу чем-нибудь помочь…

Царица Савская милостиво улыбнулась.

— Дорогая моя, не нужно больше слов! Мне уже известна твоя верность. Я знаю, что ты любишь меня. Да, милая Ашмира, спасибо за предложение. Я думаю, что ты можешь помочь.

Восходящее солнце висело над самой пустыней. Когда Ашмира наконец очнулась и снова обернулась на запад, она увидела, что гавань Эйлат превратилась в россыпь белых домов, а море — в лазурную полоску, на которой виднелись крошечные белые пятнышки.

Глаза Ашмиры сузились. Корабли! Корабли, принадлежащие жестокому Соломону. Отныне ей следует держать ухо востро…

Она взяла серебряный кинжал, лежащий рядом с ее котомкой, и сунула его за пояс, спрятав под плащом. При этом взгляд ее упал на небо: она увидела слегка ущербный кружок луны, бледный и призрачный в голубом утреннем небе. Это зрелище подстегнуло ее. Осталось всего двенадцать дней! А до Соломона еще далеко… Она подхватила котомку и трусцой устремилась вниз.

9

Бартимеус

— Поаккуратнее со щебнем, ты! — рявкнул Факварл. — Последняя пригоршня угодила мне в затылок!

— Ну, извини!

— И кстати, не мог бы ты надеть юбочку подлиннее? А то мне просто глаза поднять страшно.

Я прекратил долбить камень.

— Ну а я что сделаю? Сейчас так носят!

— Ты мне солнце загораживаешь! Мог бы хотя бы отойти немного в сторону.

Мы гневно уставились друг на друга. Я нехотя подвинулся на дюйм влево; Факварл раздраженно сдвинулся на дюйм вправо. И мы продолжили долбить камень.

— Я бы еще понял, — кисло бубнил Факварл, — если бы нам разрешили делать это по-нормальному! Парочка Взрывов — и эта скала развалилась бы как миленькая!

— Скажи это Соломону! — посоветовал я. — Это из-за него нам не дают… Уй-я-а!

Кувалда вместо долота угодила мне по пальцу ноги. Я запрыгал как бешеный. Моя брань эхом отразилась от скалы, неподалеку взлетел напуганный стервятник.

Все утро, начиная с мутных предрассветных часов, мы с Факварлом трудились в карьере под местом будущей стройки, вытесывая первые каменные блоки для стен храма. Факварл стоял немного ниже меня, так что ему было хуже видно. Зато мне было негде укрыться от вставшего солнца. Я потел и бесился. А теперь вот еще и палец себе отшиб!

Я огляделся по сторонам: скалы, жаркое марево, никакого шевеления ни на одном из планов.

— Знаешь что, — сказал я, — с меня хватит! Хабы поблизости нет, его мерзкого фолиота — тоже. У меня перерыв!

Сказав так, прекрасный юноша отшвырнул долото и соскользнул по деревянной лестнице на дно карьера.

Факварл снова сделался нубийцем: приземистым, пузатым, пыльным и угрюмым. Он поколебался, потом тоже бросил инструменты. Мы присели рядом на корточки в тени его наполовину вырубленного блока, подобно любым другим рабам, отлынивающим от работы.

— И снова нам досталось самое трудное! — сказал я. — Почему мы не могли расчищать место под фундамент вместе с остальными?

Нубиец почесал пузо, нашел у нас под ногами подходящий осколок камня и принялся ковыряться в своих слегка заостренных зубах.

— Может быть, потому, что хозяин нас особенно недолюбливает. Ну, тебя-то понятно за что: ты давеча его неплохо уел.

Я самодовольно улыбнулся.

— Что верно, то верно!

— Кстати, о волшебнике, — продолжал Факварл. — Этот Хаба, как он тебе?

— Дрянь. А тебе?

— Один из худших.

— Я бы сказал, входит в десятку худших, может быть даже в пятерку.

— Мало того что он жесток, — добавил Факварл, — он еще и непредсказуем! Жестокость я могу понять, это качество во многих отношениях положительное. Но ведь он, чуть что, хватается за сущностную плеть! Если работаешь слишком медленно, если работаешь слишком быстро, если просто окажешься поблизости, когда ему захочется поразмяться, — короче, при любой возможности!

Я кивнул.

— Ага. Вот и вчера вечером он меня отхлестал — и за что? Это же вышло чисто случайно!

— Что именно?

— Я просто издал забавный звук как раз в тот момент, когда он наклонился перешнуровать сандалии… — Я тяжко вздохнул и печально покачал головой. — Конечно, этот звук разнесся по долине подобно раскату грома. Правда и то, что поблизости как раз оказалось несколько важных шишек из числа придворных Соломона, и они поспешно перебежали, чтобы оказаться с наветренной стороны от него. Но все равно! У него совершенно отсутствует чувство юмора, вот в чем корень всех бед.

— Зато ты, Бартимеус, так же остроумен, как всегда! — заметил Факварл.

— Стараюсь, стараюсь!

— Ладно, шутки в сторону: с Хабой следует быть осторожными. Помнишь того, в шаре? На его месте мог очутиться любой из нас!

— Да я знаю…

Нубиец бросил ковыряться в зубах и отшвырнул камушек. Мы сидели рядом, глядя в пульсирующую белизну карьера.

Надо сказать, что случайному наблюдателю наш диалог мог показаться совершенно банальным, но на самом деле он был крайне примечателен, прежде всего тем, что нам с Факварлом удалось поговорить, не перейдя на: а) язвительные подколки, б) взаимные обвинения и в) попытки убить друг друга. За время нашего многовекового знакомства такое случалось крайне редко. Целые цивилизации успевали вылезти из грязи в князи, освоить искусства письма и астрономии и постепенно прийти в упадок, а нам с ним за все это время так и не случалось мирно поговорить.

Впервые наши пути пересеклись в Месопотамии, во время бесконечных войн между тамошними городами-государствами. Иногда мы сражались на одной стороне, иногда мы оказывались на вражеских сторонах. Это само по себе дело пустяшное, для духа все это вещь преходящая и не зависящая от его собственной воли, ведь это наши хозяева порабощали нас, вынуждая отправиться в битву. И тем не менее мы с Факварлом все как-то не сходились характерами.

Почему именно — сказать трудно. Ведь во многих отношениях у нас была масса общего.

Для начала, оба мы были весьма древними и достославными джиннами, хотя Факварл всегда настаивал на том, что он несколько древнее меня (как это на него похоже!).[24]

Во-вторых, оба мы были ребята весьма энергичные, веселые и находчивые, по-своему очень неплохие, мужественно противостоявшие людям, своим хозяевам. Оба мы укокошили немало волшебников, которые не сумели толком замкнуть пентакль, оговорились, произнося заклинание, оставили лазейку в условиях, оговаривающих наше пребывание на Земле, или допустили еще какую-нибудь ошибку в сложном и опасном процессе призывания духов. Однако слабым местом наших достоинств было то, что нас тем чаще вызывали действительно толковые волшебники, знающие о них и желающие использовать их в своих собственных целях. В результате мы с Факварлом были двумя самыми загруженными духами тысячелетия — по крайней мере, мы так считали.

И мало того, у нас еще была масса общих интересов, от архитектуры и политики до местной кухни.[25] Короче, все говорило о том, что нам с Факварлом следовало бы сдружиться.

И тем не менее по какой-то непонятной причине мы с ним стояли друг другу поперек горла.[26] Так было всегда.

Тем не менее мы, теоретически, готовы были забыть о своих разногласиях, столкнувшись с общим врагом, а нынешний наш хозяин вполне подходил под это определение. Любой волшебник, способный вызвать восемь джиннов за раз, явно был опасным противником, и сущностная плеть дела не упрощала. Но я чувствовал, что дело не только в этом…

— Кстати, есть в этом Хабе нечто странное, — сказал я. — Ты замечал?..

Факварл резко толкнул меня в бок и слегка качнул головой. На дорожке, ведущей в карьер, появились двое наших товарищей по несчастью, Ксоксен и Тивок. Оба тяжело брели, взвалив на плечи лопаты.

— Факварл! Бартимеус! — изумленно воскликнул Ксоксен. — Вы что делаете?!

— Отдыхают они! — злобно сверкнул глазами Тивок.

— Хотите — присоединяйтесь к нам, — предложил я.

Ксоксен оперся на лопату и вытер лицо грязной пятерней.

— Дурачье! — прошипел он. — Вы хоть помните, кто наш хозяин? Вы не забыли, кто он такой? Его прозвали Хаба Жестокий, и отнюдь не за то, что он миндальничает с бездельниками! Он повелел нам трудиться без отдыха все светлое время суток! Днем — вкалываем, отдыхаем — ночью! Что неясно?

— Из-за вас нас всех загонят в сущностные клетки! — рявкнул Тивок.

Факварл небрежно отмахнулся:

— Этот египтянин — всего лишь человек, заточенный в угрюмой плоти, в то время как мы — благородные духи (я говорю «благородные» в самом широком смысле, имея в виду и Бартимеуса тоже). С чего бы кому-то из нас вкалывать по велению Хабы? Мы должны трудиться вместе, чтобы уничтожить его!

— Пустая болтовня! — проворчал Тивок. — Треплись, сколько хочешь, пока волшебника рядом нет.

— Вот-вот, — кивнул Ксоксен. — Когда он появится, оба вы возьметесь за работу как миленькие, помяните мое слово. Ну так что, нам так и доложить, что у вас не готово ни одного блока? Дайте нам знать, когда можно будет тащить их на место!

И они развернулись и учапали прочь. Мы с Факварлом проводили их взглядом.

— Наши товарищи по несчастью оставляют желать лучшего, — буркнул я. — Совершенно бесхребетные![27]

Факварл взял свои инструменты и тяжело поднялся на ноги.

— Ну, пока что мы ничем не лучше их, — заметил он. — Нами Хаба тоже вертит как хочет. Беда в том, что я не вижу способа с ним справиться. Он могуществен, он мстителен, у него эта проклятая плетка, и к тому же он…

Факварл осекся. Мы переглянулись. Потом Факварл создал небольшой Импульс, который распространился вокруг нас, создав мерцающий зеленый Пузырь Тишины. Слабые звуки, доносившиеся с вершины холма, где копали землю наши собратья-джинны, мгновенно утихли; мы остались одни, наши голоса были отрезаны от мира.

И все равно я подался ближе.

— Ты обратил внимание на его тень?

— На то, что она несколько темнее, чем следовало бы? — прошептал Факварл. — И чуточку длиннее? И когда Хаба двигается, она откликается с некоторым запозданием?

— Ну да, именно.

Он поморщился:

— Ни на одном из планов ничего не видно, это значит, что тут использована Завеса очень высокого уровня. Но там действительно что-то есть, и это что-то охраняет Хабу. Если мы собираемся до него добраться, для начала надо выяснить, что именно.

— Ладно, будем смотреть в оба, — сказал я. — Рано или поздно оно себя выдаст!

Факварл кивнул. Он взмахнул долотом; Пузырь Тишины разлетелся дождем изумрудных брызг. И мы снова молча взялись за работу.

Пару дней на строительстве храма все шло тихо-мирно. Вершину холма выровняли, кустарники и молодые деревца расчистили, вырыли яму под фундамент. Мы с Факварлом вытесали множество первосортных белокаменных блоков, правильных, симметричных, таких гладеньких, что сам царь мог бы с них кушать без тарелки. Однако отвратительный мелкий соглядатай Хабы, Гезери, их все равно обругал. Он материализовался на уступе у нас над головой и принялся неодобрительно разглядывать нашу работу.

— Плоховато, ребята! — сказал он, качая жирной зеленой башкой. — Вон, края неровные, подшлифовать бы. Хозяин такую работу не примет, не-е, не примет!

— Иди-ка сюда, покажи, где именно, — ласково сказал я. — А то глаза у меня уже не те…

Фолиот соскочил с уступа и вразвалочку подошел поближе.

— Все вы, джинны, одинаковые! Самодовольные, бесполезные пустышки, как я вас называю. Был бы я вашим хозяином, я бы вас каждый день Чумой прикладывал, просто затем, чтобы… Ай!

В ближайшие несколько минут Гезери более не изрекал подобных перлов мудрости, потому что я деловито шлифовал края блоков его физиономией. Когда я закончил, камень сделался гладеньким, как детская попка, а физиономия Гезери сплющилась, точно наковальня.

— Да, ты был прав, — сказал я. — Так они выглядят гораздо лучше. Ты, кстати, тоже.

Фолиот яростно заскакал на месте.

— Да как ты смеешь! Я про тебя все расскажу, вот увидишь! Хаба уже на тебя глаз положил! Он только и ждет предлога, чтобы швырнуть тебя в Бедственный Огонь! Вот сейчас пойду и расскажу…

— Иди-иди! А это тебе на дорожку… — И, руководствуясь чистым фолиотолюбием, я ухватил Гезери, завязал ему руки и ноги замысловатым узлом и впечатляющим пинком отправил его за пределы карьера.

Он приземлился где-то на стройплощадке. Сверху донесся приглушенный визг.

Факварл наблюдал за всем происходящим, милостиво улыбаясь.

— Ты б поосторожнее, Бартимеус, — заметил он.

— А, меня и так каждый день лупят! — буркнул я. — Разом больше, разом меньше — разница невелика!

Но волшебник был слишком занят даже для того, чтобы мучить нас. Большую часть своего времени он проводил в шатре на краю стройплощадки, изучая планы будущего здания и принимая бесов-посланцев из дворца. Посланцы приносили все новые и новые указания касательно того, каким надлежит сделать храм: там медные столбы, тут кедровые полы, — которые Хабе приходилось незамедлительно включать в планы. Нередко ему приходилось дважды перепроверять изменения, сравнивая их с тем, что уже сделано, так что каждый раз, когда я притаскивал свой блок на стройплощадку, мне представлялся случай за ним понаблюдать.

Результаты наблюдений были неутешительные.

Первое, на что я обратил внимание, — это что тень Хабы всегда лежит у его ног, волочась за ним по земле. Она оставалась позади него, где бы ни находилось солнце: не впереди, не сбоку, всегда только сзади. Второе было еще более странным. Волшебник редко выходил наружу, когда солнце стояло в зените,[28] но когда он все же появлялся, бросалось в глаза то, что, хотя все прочие тени вокруг были короткими и почти незаметными, его тень по-прежнему оставалась длинной и узкой, словно вечером или ранним утром.

Тень более или менее соответствовала силуэту своего обладателя, однако была вся какая-то вытянутая. Мне почему-то особенно не нравились эти длинные, тонкие руки и пальцы. Обычно они двигались одновременно с движениями волшебника — но не всегда. Как-то раз, когда я помогал ставить блок на место, Хаба наблюдал за нами со стороны. И я краем глаза увидел, что, хотя сам волшебник стоит, скрестив руки на груди, у его тени руки сложены иначе, словно лапки богомола. Я стремительно обернулся — но нет, руки у тени были скрещены так, как им и следовало быть.

Как заметил Факварл, тень выглядела совершенно одинаково на всех семи планах, что само по себе было крайне угрожающе. Я вам не бес и не фолиот, я могучий джинн, повелевающий всеми семью планами, и, как правило, я способен видеть все магические обманки насквозь. Иллюзии, Сокрытия, Мороки, Завесы, что угодно: стоит мне переключиться на седьмой план, как все они рассыпаются на глазах, становясь вполне очевидными слоями светящихся вуалей и нитей, сквозь которые видно то, что есть на самом деле. То же самое и с обличьями духов: покажите мне милого, благовоспитанного мальчика или улыбчивую тетеньку, и я вам покажу жуткого клыкастого стригоя,[29] каковым они являются на самом деле.[30] Короче, на свете очень мало вещей, способных укрыться от моего взора.

Но эта тень была одной из таких вещей. Сквозь ее Завесу ничего видно не было.

Факварлу повезло не больше моего, как он признался однажды вечером у костра.

— Должно быть, это тварь очень высокого уровня, — буркнул он. — Существо, способное обмануть нас на седьмом плане, наверняка уж не джинн. Думаю, Хаба притащил его с собой из Египта. Ты не знаешь, Бартимеус, что бы это могло быть? Ты там в последние несколько веков провел больше времени, чем я.

Я пожал плечами.

— Катакомбы Карнака очень глубоки. Я никогда не забирался в них далеко. Нужно быть осторожными…

На следующий день я осознал, насколько осторожными нам следует быть. Нам нужно было выровнять портик храма, и я взобрался по лестнице, чтобы посмотреть, как обстоят дела наверху. Я забился в узкую щель между двумя блоками и возился с линейкой и отвесом, когда по утрамбованной земле подо мной прошел волшебник. Его перехватил мелкий бес-посланец, появившийся со стороны дворца с посланием в лапе. Волшебник остановился, взял восковую табличку с посланием, быстро прочел его. Тень его при этом, как обычно, лежала позади него, тонкая и длинная, хотя близился полдень. Волшебник кивнул, сунул табличку в поясную сумку и пошел дальше своей дорогой; бес же бесцельно и расхлябанно, как то свойственно его роду, побрел в противоположном направлении, ковыряясь по пути в носу. При этом он на миг поравнялся с тенью. Я увидел стремительное, размытое движение, услышал отрывистый хруст — и беса не стало. Тень потекла прочь следом за волшебником; перед тем, как скрыться из виду, она повернула свою плоскую голову и взглянула на меня. В этот миг ничего человеческого в ней не было.

Я трясущимися руками закончил свои измерения и кое-как спустился с портика. В данных обстоятельствах от волшебника Хабы лучше было держаться как можно дальше. Залечь на дно, работать на совесть и, главное, не привлекать к себе внимания! Это лучший способ избежать неприятностей.

Я продержался целых четыре дня. А потом стряслась беда.

10

Ашмира

Гавань Эйлат поразила Ашмиру. Она прежде не видела городов, кроме Мариба и соседней Сирвы, до которой было тридцать миль через поля. Как многолюдны они ни бывали по временам, особенно в праздничные дни, они все же в любое время сохраняли определенную упорядоченность. Жрицы ходили в своих золотых одеяниях, горожане — в простых белых или голубых туниках. Когда в город приходили горцы, их было сразу видно со сторожевых постов по их длинным красно-бурым одеждам. Любая стражница с первого взгляда могла оценить толпу и выделить возможные источники угрозы.

В Эйлате все было далеко не так просто.

Улицы тут были широкие, а здания — не выше двух этажей. Ашмире, привычной к прохладной тени высоких башен Савы, этот город казался каким-то бесформенным, расползшейся массой низких беленых стен, пугающим лабиринтом, по которому струился бесконечный поток людей. Шагали богато одетые египтяне с блестящими на груди амулетами, следом за ними рабы тащили ящики, сундуки, скалящихся бесов в раскачивающихся клетках. Жилистые обитатели Пунта, маленькие, ясноглазые, с мешками смолы, раскачивающимися у них на спине, пробирались мимо лотков, где торговцы из Куша предлагали осторожному путнику серебряные обереги от джиннов и талисманы от духов. Черноокие вавилоняне спорили с бледнокожими людьми рядом с телегами, нагруженными мехами и шкурами со странными узорами. Ашмира заметила даже группу савейцев, прибывших на север тяжким путем через пустыню с грузом ладана.

На крышах безмолвно восседали твари в обличье кошек и птиц. Твари пристально следили за тем, что творилось внизу.

Стоя у ворот, Ашмира брезгливо наморщила нос: из владений царя-мага несло неупорядоченной магией. Она купила чечевицы с пряностями в ларьке, встроенном в городскую стену, и нырнула в толпу. Мутный поток подхватил, закружил, поволок; толпа поглотила ее.

И тем не менее, не успев пройти и десятка метров, Ашмира поняла, что ее преследуют.

Бросив взгляд в сторону, она приметила, как тощий человек в длинном белесом одеянии оторвался от стены, у которой он стоял, и побрел по дороге следом за ней. Немного времени спустя, два раза произвольно поменяв направление, она снова обернулась — и снова обнаружила его: он брел следом, смотрел себе под ноги, словно зачарованный клубами пыли, которые он поднимал на каждом шагу.

Шпион Соломона? Уже? Маловероятно: она пока не сделала ничего такого, что могло бы привлечь к ней внимание. Ашмира не спеша пересекла улицу, пышущую белым полуденным жаром, и нырнула под навес хлеботорговца. Она стояла в душной тени над корзинами, вдыхая аромат сложенных стопкой хлебов. Краем глаза она увидела, как между покупателями торговавшего рядом рыбника мелькнула белесая одежда.

Морщинистый старик сидел на корточках между корзинами с хлебом и жевал беззубым ртом свой кат. Ашмира купила у него тонкую пшеничную лепешку и спросила:

— Уважаемый, мне нужно попасть в Иерусалим, срочно. Как это быстрее всего сделать?

Старик нахмурился: ее арабский выговор был для него непривычен и он с трудом понимал ее.

— Караваном.

— А откуда уходят караваны?

— С рыночной площади, от фонтанов.

— Понятно. А где эта площадь?

Он долго размышлял, его челюсть медленно, ритмично двигалась по кругу. Наконец он сказал:

— У фонтанов.

Ашмира нахмурилась, раздраженно выпятила нижнюю губу. Она обернулась в сторону рыбного лотка.

— Я с юга, — сказала она. — Я не знаю города. Так что, караваном быстрее всего? А то я думала, может, колесницей…

— Ты одна, что ль, путешествуешь? — спросил старик.

— Да.

— А-а!

Он открыл беззубый рот и коротко хохотнул.

Ашмира уставилась на него:

— А что?!

Старик пожал костлявыми плечами.

— Ты молоденькая и — если только под твоим покрывалом не прячется неприятных сюрпризов — хорошенькая. Да еще и одна. По моему опыту, у тебя не много шансов благополучно выбраться из Эйлата, я уж не говорю — добраться до Иерусалима. Но впрочем, пока ты еще жива и при деньгах, почему бы тебе их не тратить? Такая уж у меня философия. Может, купишь у меня еще одну лепешку?

— Спасибо, не надо. Я спрашивала насчет Иерусалима!

Старик взглянул на нее оценивающе.

— Работорговцы тоже неплохо зарабатывают, — задумчиво сказал он. — Временами я жалею, что не подался в работорговцы… — Он послюнявил палец, протянул волосатую руку и поправил стопку лепешек в соседней корзине. — Как еще можно добраться? Ну, будь ты волшебницей, могла бы долететь туда на ковре-самолете. Это быстрее, чем караваном.

— Я не волшебница, — сказала Ашмира. И поправила кожаную котомку на плече.

Старик крякнул.

— Оно и к лучшему, потому что если бы ты полетела в Иерусалим на ковре-самолете, он увидел бы тебя с помощью Кольца. Тогда тебя схватил бы демон, утащил бы прочь и подверг всяким ужасным мучениям. Ну а бублик хочешь?

Ашмира кашлянула.

— Я думала, может быть, можно нанять колесницу…

— Колесницы — это для цариц, — ответил хлеботорговец. И захохотал, разинув рог, зияющий пустотой. — Ну или для волшебников!

— Я не царица и не волшебница, — сказала Ашмира.

Она забрала лепешку и ушла. Мгновением позже тощий человек в белесом одеянии растолкал покупателей у рыбного лотка и выскользнул наружу, в ослепительный полуденный жар.

Нищий торчал на своем месте у входа на базар с рассвета, когда с утренним приливом к причалам Эйлата пришли новые корабли. У купцов на поясе болтались тяжелые кошельки, и нищий пытался облегчить их двумя разными способами. Его стоны, мольбы и жалостные вопли, а также гордо выставленный напоказ иссохший обрубок ноги всегда вызывали достаточно отвращения, чтобы в его плошку упало несколько сиклей. А тем временем его бес, затесавшись в толпу, срезал кошельки и очищал карманы. Солнце припекало вовсю, дела шли неплохо, и нищий уже подумывал убраться в ближайшую винную лавку, когда к нему подошел тощий человек в длинном белесом одеянии. Он остановился, глядя себе под ноги.

— Приметил кой-кого, — сказал он.

Нищий насупился:

— Сперва монету брось, потом языком чеши! Надо же вид делать! — Он подождал, пока пришедший послушался. — Ну, выкладывай, — сказал он. — Где он?

— Не он, а она, — кисло ответил тощий. — Девка, пришла с юга нынче утром. Путешествует одна. Хочет попасть в Иерусалим. Сейчас пошла покупать верблюда.

— Много у ней при себе, как ты думаешь? — спросил нищий, щурясь из своего угла. Он сердито взмахнул палкой: — Да отойди ты, не засти мне солнце, будь ты проклят! Я колченогий, а не слепой!

— Не такой уж ты и колченогий, насколько я знаю, — отпарировал тощий, отступая на пару шагов в сторону. — Одежда у нее под плащом добротная, и при себе сумка, туда тоже стоит заглянуть. Но она и сама по себе денег стоит, если ты понимаешь, о чем я.

— И что она, совсем одна? — Нищий уставился вдоль улицы и почесал щетину на подбородке. — Ну ладно, караван все равно уходит только завтра, так что ей поневоле придется заночевать в городе. Выходит, спешить нам некуда. Ступай, найди Интефа. Если он пьян — растолкай. А я пойду на площадь, посмотрю, что там происходит. — Нищий раскачался и на удивление ловко вскочил, опираясь на палку. — Давай проваливай! — сердито буркнул он. — Найдешь меня на площади. А если она куда-нибудь уйдет, ищи меня по голосу.

Он взмахнул своей палкой и, кривясь и дергаясь, побрел прочь. Он давно уже скрылся из виду, но его мольбы о подаянии были слышны издалека.

— Нет, девушка, я мог бы продать тебе верблюда, — говорил купец, — но это как-то не принято. Пришли ко мне своего отца или брата: мы с ними выпьем чаю, пожуем ката, обсудим все, как водится между мужчинами. Я вежливо упрекну их за то, что отпустили тебя одну. Здешние улицы жестоки к молодым девицам, им ли не знать!

Время было к вечеру, персиково-оранжевый свет, пробивающийся сквозь ткань шатра, лениво струился на ковер и подушки и на сидящего на них торговца. Рядом лежала стопка глиняных табличек, часть из них старые и высохшие, часть — еще сырые, только частично покрытые заметками торговца. Перед ними были аккуратно разложены и расставлены стилус, табличка, кубок, кувшин с вином. С крыши у него над головой свисал оберег от джиннов, который медленно кружился от слабого движения воздуха.

Ашмира оглянулась назад, на задернутый полог шатра. Торговля на площади шла на убыль. Мимо быстро промелькнула пара теней. Обе были ей незнакомы: ни одна не брела, опустив голову и глядя себе под ноги, как ее преследователь… И тем не менее наступал вечер, не стоит оставаться одной после наступления темноты. Вдалеке послышались гнусавые вопли нищего.

Она сказала:

— Тебе придется иметь дело со мной.

Широкое лицо купца даже не шевельнулось. Он опустил глаза к табличке, его рука потянулась за стилусом.

— Я занят, девушка. Пусть придет твой отец.

Ашмира взяла себя в руки, сдержала гнев. Это был уже третий такой разговор за сегодняшний день, а тени все удлинялись. У нее двенадцать дней до атаки на Мариб, а караван до Иерусалима идет десять.

— Я щедро заплачу, уважаемый, — сказала она. — Назови свою цену!

Купец поджал губы и, помедлив секунду, отложил стилус.

— Покажи, чем ты собираешься платить.

— А какова твоя цена?

— Девушка, через несколько дней сюда придут златоторговцы из Египта. Им нужно будет в Иерусалим, они скупят всех верблюдов, что у меня есть. Они расплатятся со мной мешочками золотой пыли или, быть может, самородками из нубийских копей, усы у меня свернутся от удовольствия, я на месяц сложу свой шатер и уйду веселиться на улицу Вздохов. Что ты можешь показать мне в ближайшие пять секунд, что заставило бы меня отдать тебе одного из моих прекрасных, темнооких верблюдов?

Девушка сунула руку под плащ и достала снова. На ладони у нее сверкал камень величиной с абрикос.

— Это голубой алмаз из Хадрамаута, — сказала она. — Ограненный на пятьдесят граней и хорошо отшлифованный. Говорят, сама царица Савская носит такой на своем головном уборе. Дай мне верблюда, и он твой.

Купец застыл неподвижно; персиково-оранжевый свет падал ему на лицо. Он покосился в сторону задернутого полога, за которым приглушенно гудел базар. Кончик языка пробежал по губам.

Купец сказал:

— Можно было бы поинтересоваться, много ли у тебя при себе подобных камушков…

Ашмира шевельнулась так, чтобы плащ на ней распахнулся; она опустила руку на рукоять кинжала, горчащего у нее из-за пояса.

— Но лично мне, — благодушно улыбаясь, продолжал купец, — подобной платы более чем достаточно! Что ж, по рукам?

Ашмира кивнула.

— Я очень рада. Давай сюда моего верблюда.

— Она идет по Пряной улице, — доложил тощий. — Верблюда оставила на площади. Его снаряжают на завтра для отъезда. Расходов она не жалеет. Балдахин и все такое. У нее в этой сумочке полно денег!

Говоря так, он играл с длинной полоской ткани, вертя ее между пальцев.

— На Пряной народу многовато, — сказал нищий.

— На Чернильной?

— Да, годится. Вчетвером управимся!

То, что Ашмира сказала хлеботорговцу, было правдой. Она не была волшебницей. Но это не значит, что она была несведуща в магии.

Ей было девять лет, когда к ней, упражнявшейся во дворе, подошла мать-стражница.

— Ашмира, идем со мной.

Они пришли в тихую комнату над тренировочным залом, где Ашмира никогда не бывала. Внутри стояли старинные кедровые столы и шкафы. За полураскрытыми дверцами шкафов виднелись охапки папирусных свитков, стопки глиняных табличек и черепков, испещренных знаками. Посередине комнаты на полу были начерчены два круга, в каждый из которых была вписана пятиконечная звезда.

Ашмира нахмурилась, откинула со лба прядь волос.

— Это что такое?

Старшей матери-стражнице было сорок восемь лет. Некогда она была главной царской стражницей. Она подавила три мятежа на Хадрамауте. На ее морщинистой шее виднелся узкий белый шрам от меча, и еще один — на лбу, и все сестры относились к ней с почтительным благоговением. Даже сама царица обращалась к ней несколько заискивающе. Мать-стражница взглянула сверху вниз на насупившуюся девочку и мягко сказала:

— Говорят, ты хорошо учишься.

Ашмира смотрела на папирусный свиток, лежащий на столе. Он был густо исписан замысловатыми значками, а в центре несколькими уверенными линиями была нарисована мрачная фигура, наполовину дымный силуэт, наполовину скелет. Девочка пожала плечами.

Мать-стражница продолжала:

— Я видела, как ты метаешь кинжалы. В твоем возрасте я метала их хуже, и твоя мать тоже.

Девочка не взглянула на нее, и лицо ее не переменилось, но костлявые детские плечики напряглись. Она спросила так, будто не слышала предыдущих слов:

— А что это за магическая дребедень?

— А ты как думаешь?

— Это чтобы вызывать из воздуха демонов. Я думала, это запрещено. Матери-стражницы говорят, что это дозволяется делать только жрицам. — Ее глаза сверкнули. — Или вы все лгали?

В следующие три года старшей матери-стражнице бессчетное количество раз случалось лупить девчонку — за отлынивание, за непослушание, за наглость. Но сейчас она кротко сказала:

— Послушай, Ашмира. Я хочу предложить тебе две вещи. Одна — это знание, вторая…

Она вытянула руку. На пальцах у нее висело серебряное ожерелье, и на нем — подвеска в виде солнца. Увидев ее, девочка ахнула.

— Нет нужды говорить, что она принадлежала твоей матери, — сказала старшая мать-стражница. — Нет, сейчас ты ее не получишь. Выслушай меня.

Она дождалась, пока Ашмира поднимет голову. Лицо у девочки было напряженное, враждебное, она с трудом сдерживала свои чувства. Мать-стражница продолжала:

— Мы тебе не лгали. В Саве действительно запрещено заниматься магией кому бы то ни было, кроме храмовых жриц. Только они могут вызывать демонов обычным способом. И это не случайно! Демоны — злобные, коварные твари, опасные для всех. Подумай о том, как ненадежны горные племена! Если бы любой из вождей мог вызвать джинна, поссорившись с соседями, у нас бы случалось по дюжине войн ежегодно и половина народа погибла бы! Но жрицы могут направлять силу джиннов во благо. Как ты думаешь, кто построил нашу плотину или хотя бы те же городские стены? Каждый год они помогают ремонтировать башни и расчищать каналы.

— Это я знаю, — сказала Ашмира. — Они выполняют поручения царицы, так же как люди, что трудятся на полях.

Старшая мать-стражница хихикнула.

— Верно. Джинны вообще во многом похожи на людей: если обращаться с ними достаточно сурово и не давать им ни малейшей возможности причинить тебе зло, им можно найти немало полезных применений. Но дело вот в чем. Магия нужна и страже тоже, по одной важной причине. Наш долг, весь смысл нашего существования, состоит в том, чтобы защищать нашу владычицу. Обычно мы полагаемся на свои телесные навыки, но иногда этого недостаточно. Если на царицу нападет демон…

— С ним управится серебряный кинжал! — бросила девочка.

— Иногда — да, но не всегда. Стражнице нужны и другие способы защиты. Есть определенные слова, Ашмира, определенные магические талисманы и заклинания, которые способны на время лишить магической силы демона послабее. — Старшая мать-стражница подняла ожерелье, и подвеска-солнышко закачалась, посверкивая в лучах света. — Ты верно говоришь, духи терпеть не могут серебра, и подобные обереги придают силы использованному заклинанию. Я могу выучить тебя всему этому, если захочешь. Но для этого нам придется вызывать демонов, чтобы практиковаться. — Она указала на загроможденную комнату. — Именно за этим мы обустроили здесь это помещение.

— Я не боюсь демонов!

— Вызывать демонов опасно, Ашмира, а мы ведь не волшебницы. Мы изучаем только самые простые заклинания, чтобы проверить наши обереги. Если мы чересчур торопливы или небрежны, мы платим страшную цену. Низшим стражницам это ни к чему, и я не стану принуждать тебя учиться. Если хочешь, можешь уйти отсюда и никогда более не возвращаться.

Девочка не сводила глаз с вращающегося солнышка. Его отблески огнем вспыхивали у нее в глазах.

— А моя мать владела этим искусством?

— Владела.

Ашмира протянула руку.

— Тогда учи меня. Я буду учиться.

Возвращаясь на постоялый двор, где Ашмира собиралась переночевать, она смотрела в просветы между темными домами, на россыпь мерцающих звезд. Вот в небе мелькнула яркая полоска, вспыхнула и пропала. Падучая звезда? Или еще один из Соломоновых демонов полетел сеять ужас в чужие земли?

Она стиснула зубы, ногти впились в ладони. Она попадет в Иерусалим не раньше чем через десять дней — и это если не случится песчаных бурь, которые могут задержать караван! Десять дней! А через двенадцать дней Соломон повернет Кольцо — и на Саву обрушатся смерть и разрушения! Девушка зажмурилась и принялась глубоко дышать, как ее учили делать, когда переживания угрожают захлестнуть с головой. Прием подействовал: она успокоилась.

Когда Ашмира открыла глаза, на дороге у нее стоял мужчина.

В руках он держал длинную матерчатую полосу.

Ашмира остановилась, глядя на него.

— Тихо, тихо! — сказал мужчина. — Не надо шуметь!

И улыбнулся. Сверкнули белые, очень белые зубы.

Ашмира услышала за спиной шаги. Обернувшись, она увидела, что ее догоняют еще трое, один из них колченогий калека, опирающийся на костыль. Она разглядела веревки, приготовленный загодя мешок, ножи за поясом, влажный блеск улыбающихся глаз и губ. На плече у колченогого восседал черный бесенок, разминая грязные желтые когти.

Ее рука дернулась к поясу.

— Тихо, тихо! — повторил человек с полоской ткани. — А то больно сделаю!

Он сделал еще шаг, охнул и завалился назад. В звездном свете сверкнуло лезвие кинжала, торчащее из глаза.

Не успел он коснуться земли, как Ашмира развернулась, нырнула под тянущуюся к ней руку и выхватила нож из-за пояса того мужчины, что находился ближе всех. Танцующим движением увернулась от третьего, который пытался накинуть ей на голову петлю из проволоки, стремительными ударами убила обоих и обернулась к четвертому.

Колченогий остановился в нескольких метрах от нее, лицо у него вытянулось, челюсть отвисла от изумления. Теперь он издал долгий рык и щелкнул пальцами. Бесенок захлопал крыльями и с визгом ринулся на Ашмиру. Ашмира подпустила его поближе, дотронулась до своего серебряного ожерелья, произнесла Слово Силы. Бесенок превратился в огненный шар, шар по спирали отлетел в сторону, ударился о стену и рассыпался дождем гневных искр.

Пламя еще не угасло, как калека бросился прочь по улице, отчаянно стуча палкой по мостовой.

Ашмира уронила на землю испачканный нож. Подошла к своей сумке, присела, распустила завязки и достала второй серебряный кинжал. И, вращая его в пальцах, оглянулась.

Нищий был уже далеко, он ковылял, опустив голову, тряся лохмотьями, дергаясь и подпрыгивая, далеко выбрасывая палку. Еще несколько шагов — и он добежит до угла и скроется из виду.

Ашмира тщательно прицелилась.

Вскоре после рассвета следующего дня горожане, вышедшие из своих домов на углу Чернильной и Пряной улиц, обнаружили неаппетитное зрелище: четыре трупа, сидящие рядком вдоль стены и раскинувшие свои семь ног поперек дороги. Все они были известными работорговцами и мошенниками; каждый был убит одним ударом.

Примерно в это же время с центральной площади Эйлата выступил караван из тридцати всадников, направляющийся в Иерусалим. Среди них была и Ашмира.

11

Бартимеус

Я считаю, что во всем виноват Бейзер. Была его очередь караулить, но ему было чересчур уютно там, на кипарисе, и его разморило от полуденной жары и запаха смолы, тем более что он использовал в качестве подушки удобного пухлого бесенка. Короче, Блейзер задремал и прозевал появление Соломона. А это надо еще суметь: во-первых, царь был довольно высок ростом, а во-вторых, его сопровождали семеро волшебников, девять придворных, одиннадцать рабов, тридцать три воина и изрядная доля его семисот жен. Один только шум одежд мог сойти за шум леса в грозу, а поскольку придворные при этом орали на рабов, рабы размахивали пальмовыми листьями, воины гремели мечами, а жены непрерывно бранились на дюжине языков сразу, не заметить Соломона со свитой было чрезвычайно трудно. Так что даже и без Бейзера работы на стройплощадке быстро замерли. Все работники остановились.

Кроме меня.

Штука в том, что я был крайним: я притаскивал из карьера каменные блоки весом в полтонны каждый, подбрасывал их в воздух, ловил на кончик пальца, изящно раскручивал и перебрасывал Тивоку, который ждал у храма. Тивок же передавал камень Нимшику, Факварлу, Хосрову или кому-то еще из джиннов, которые кружили над недостроенным храмом в самых разных нездешних обличиях.[31] Ну а потом — стремительный бросок на место, стремительное выравнивающее заклинание, и Соломонов храм становился на шаг ближе к завершению. На все про все, от карьера до стены, уходило примерно тридцать пять секунд. Отлично! Любой работодатель был бы в восторге от такой скорости.

Любой, да — кроме Соломона. Его, видите ли, не устраивало, чтобы храм строился таким образом.[32]

Обратите внимание, что за эти несколько дней работы существенно продвинулись. Пока рядом постоянно вертелись Хаба с Гезери, дело шло ни шатко ни валко, мы трудились в поте лица, вынужденные сохранять человеческий облик. Но потом все пошло на лад. Возможно, волшебник успокоился, видя наше послушание и то, что строительство храма идет неплохо, и стал реже бывать на стройке. Вскоре и Гезери тоже удалился. Поначалу мы, опасаясь плетки, вели себя хорошо. Но на второй день, будучи по-прежнему предоставлены сами себе, мы расслабились. Быстренько устроили голосование, и, шестью голосами против двух,[33] приняли решение работать по-новому. Что не замедлило сказаться на эффективности работ.

Мы выставили часового и славно проводили время за бездельем, азартными играми, метанием бесов и философскими диспутами. Время от времени, когда хотелось поразмяться, мы закидывали несколько камней на места с помощью магии, чтобы со стороны казалось, будто мы и вправду работаем. Это значительно улучшило нашу повседневную жизнь.

К несчастью, именно во время одной из этих кратких вспышек активности Соломон, которому раньше никогда не приходило в голову нас посетить, зачем-то вздумал явиться на стройку. А я, по милости Бейзера, это прозевал.

Так-то все было в порядке, можете мне поверить. Когда царская свита, лязгая, тараторя и топоча, остановилась наконец перед храмом, мои товарищи благополучно успели обернуться людьми и смиренно стояли на своих местах, долбя камень долотом, такие лапушки — воды не замутят!

Ну а я?

Я так и остался карликовым гиппопотамом в юбочке,[34] распевающим скабрезные песенки о личной жизни Соломона и жонглирующим огромным камнем, поднимаясь из карьера на стройплощадку.

Увлекшись своими куплетами, я даже и не заметил, что что-то не так. И, как обычно, взмахнул бородавчатой рукой и швырнул камень.

Камень, как обычно, по аккуратнейшей плавной дуге полетел к углу храма, где стоял Тивок.

Точнее, сейчас он там не стоял: он, кланяясь и расшаркиваясь, отступил перед Соломоном, желавшим осмотреть портик. А вместе с Соломоном явились его волшебники, придворные, воины, рабы и жены, и все они старались подойти поближе, купаясь в лучах царственного величия.

Они услышали мое пение. Они повернули головы и вытянули шеи. Они увидели камень весом в полтонны, летящий в них по аккуратнейшей плавной дуге. Они, пожалуй, еще успели бы жалостно возопить, прежде чем этот камень раздавил бы их в лепешку.

Но Соломон всего лишь коснулся Кольца, которое было источником и секретом его власти. Планы дрогнули. Из-под земли выскочили четверо крылатых маридов, объятых изумрудным пламенем. Мариды поймали камень за четыре угла и остановили его всего в нескольких дюймах от головы великого царя.[35]

Соломон снова коснулся Кольца, и из-под земли выскочили девятнадцать ифритов, которые подхватили соответствующее количество жен, упавших в обморок.[36]

Потом Соломон коснулся Кольца в третий раз, и из-под земли выскочила ватага дюжих бесов. Бесы схватили гиппопотама в юбочке, который как раз собирался тихо и незаметно смыться обратно в карьер, связали его по рукам и ногам шипастыми узами и поволокли по земле туда, где стоял великий царь. Царь многозначительно притопывал сандалией и выглядел весьма раздраженным.

И, невзирая на мою фирменную отвагу и твердость духа, известную повсюду, от пустыни Сур до гор Ливанских, гиппопотам судорожно сглатывал, волочась по земле: когда Соломона что-то раздражало, окружающие обычно об этом узнавали. Он, конечно, был мудрый и все такое, но что на самом деле позволяло ему добиваться своего — это его репутация человека, раздражать которого смертельно опасно. Ну и треклятое Кольцо, разумеется.[37]

Мариды бережно опустили камень на землю перед царем. Бесы швырнули меня вперед, так что я самым жалким образом плюхнулся наземь, ударившись об этот камень. Я поморгал, сел, выплюнул набившиеся в рот камушки и попытался обаятельно улыбнуться. Свита с отвращением загудела, и несколько жен снова грохнулись в обморок.

Соломон поднял руку; все затихло.

Разумеется, это был первый раз, когда я видел его вблизи, и, надо признаться, он меня не разочаровал. В нем было все, о чем только может мечтать средний ближневосточный деспот: темные глаза, смуглая кожа, длинные, блестящие волосы и больше побрякушек, чем в любой ювелирной лавке на столичном базаре. Похоже, он кое-чего поднабрался и у египтян: глаза у него были густо подведены сурьмой, как у фараонов, и, как и они, Соломон распространял вокруг себя целое облако несочетающихся благовоний и ароматов. Ну как Бейзер мог не почуять хотя бы этой вони?

А на пальце у него что-то сверкало — так ярко, что я едва не ослеп.

Великий царь стоял надо мной, перебирая браслеты на руке. Он тяжело дышал; лицо его, казалось, было искажено от боли.

— Подлейший из подлых, — негромко произнес он, — который ты из моих слуг?

— Я — Бартимеус, о господин, да живешь ты вечно!

Я с надеждой сделал паузу; выражение царского лица не переменилось.

— Мы прежде не имели удовольствия беседовать с тобой, — продолжал я, — однако я уверен, что дружеское общение пойдет на пользу нам обоим. Разреши представиться. Я — дух, известный своей мудростью и здравомыслием, беседовавший некогда с самим Гильгамешем, и…

Соломон воздел точеный палец, и, поскольку на пальце было Кольцо, я, можно сказать, поймал на лету большую часть того, что хотел сказать, и поспешно проглотил. Как говорится, помолчи — за умного сойдешь. Но это еще не все.

— Ты, кажется, один из возмутителей спокойствия, порученных Хабе, — задумчиво произнес царь. — Но где же сам Хаба?

Это был хороший вопрос; мы и сами задавались им уже несколько дней подряд. Но тут придворные зашевелились, и появился мой хозяин собственной персоной, побагровевший и запыхавшийся. Похоже, он бежал бегом.

— Великий Соломон! — выдохнул он. — Твой визит… я не знал… — Его взгляд упал на меня, влажные глаза расширились, и он издал кровожадный вопль: — Гнусный раб! Да как ты смеешь бросать мне вызов, являясь в подобном виде! Отступи подальше, великий царь! Позволь мне наказать эту тварь… — И он ухватился за сущностную плеть, висевшую на поясе.

Но Соломон снова вскинул руку:

— Постой, о волшебник! А где был ты в то время, как здесь нарушались мои указы? Погоди, я с тобой еще разберусь!

Хаба отступил назад с вытянувшимся лицом, тяжело дыша. Я обратил внимание, что его тень теперь сделалась совсем маленькой и безобидной.

А царь обернулся ко мне. У-у, каким тихим и мягким стал его голос! Роскошным и шелковистым, как шкура леопарда. И его, как и леопарда, не стоило гладить против шерсти.

— Почему же ты издеваешься над моими указами, а, Бартимеус?

Карликовый гиппопотам прокашлялся.

— Э-э… ну-у… мне кажется, «издеваешься» — это несколько сильно сказано, о великий владыка. Пожалуй, лучше было бы сказать «забываешь», оно и не настолько серьезно…

Один из других Соломоновых волшебников, безымянный, дородный, с лицом, похожим на перезрелую фигу, шарахнул меня Судорогой.

— Проклятый дух! Царь задал тебе вопрос!

— Да-да, я как раз намеревался на него ответить, — прохрипел я, корчась на камне. — Это был прекрасный вопрос… Очень точный… Глубокомысленный… — Я поколебался. — Так о чем мы говорили?

У Соломона, похоже, была привычка никогда не повышать голоса и всегда говорить медленно и размеренно. Полезная черта для политика: это окутывало его аурой власти. Вот и теперь он заговорил со мной, как со спящим младенцем:

— Когда этот храм будет завершен, Бартимеус, это будет святая святых, сердце моей религии и моего государства. По этой самой причине, как недвусмысленно говорилось в ваших инструкциях, я желаю, чтобы он был построен — цитирую: «со всем возможным старанием, без каких-либо магических уловок, непочтительных выходок и звероподобных обличий».

Гиппопотам в юбочке нахмурился.

— Помилуйте, да кому бы такое и в голову пришло?

— Ты нарушил мой указ по всем пунктам. Почему?

Ну, надо сказать, мне на ум пришло сразу множество отмазок. Некоторые из них были благовидными. Некоторые — остроумными. Некоторые блистали красноречием, не содержа при этом ни слова правды. Однако Соломон был чересчур мудр для всего этого. И я решил сказать правду, хотя и угрюмой скороговоркой:

— О могучий владыка, мне было скучно, и я хотел побыстрее управиться с работой.

Царь кивнул. От этого движения в воздухе поплыли волны жасминового масла и розовой воды.

— И что это за вульгарную песенку ты распевал?

— Э-э… которую? Я знаю так много вульгарных песенок…

— Ту, что про меня.

— Ах эту! — Гиппопотам сглотнул. — Да не обращай ты на это внимания, могучий повелитель, и так далее. Обо всех великих владыках их верные войска сочиняют похабные песенки. Это знак уважения, если хочешь. Слышал бы ты ту, которую мы сочинили про Хаммурапи! Он и сам, бывало, нам подпевал…

К моему великому облегчению, Соломон, похоже, купился. Он расправил плечи и огляделся по сторонам.

— А другие рабы, они тоже нарушали мои приказы?

Я знал, что об этом спросят. Я не то чтобы посмотрел на своих товарищей, но каким-то образом почувствовал, как они съежились, прячась за толпой: Факварл, Менес, Хосров и прочие, — обстреливая меня молчаливыми, но страстными мольбами. Я вздохнул и глухо ответил:

— Нет.

— Точно? Никто из них не пользовался магией? Никто не менял облик?

— Н-нет… Нет. Только я.

Он кивнул.

— Что ж, тогда их кара не постигнет.

И его правая рука потянулась налево, к ужасному Кольцу.

Я все оттягивал это, но тут понял, что пора: пора ненадолго утратить достоинство. Гиппопотам с горестным воплем бросился вперед и рухнул на морщинистые колени.

— Не спеши, о великий Соломон! — возопил я. — Ведь до сего дня я служил тебе верой и правдой! Взгляни хотя бы на этот камень — видишь, какой он ровный и правильный, как тщательно он обтесан? Взгляни на этот храм — с какой тщательностью я выверяю все его измерения! Промерь его, о царь! Сказано было — длиною в шестьдесят локтей, и ровно столько и будет — ни на «крысиный хвост» больше![38]

Я заламывал копыта, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Мой сегодняшний промах — всего лишь побочный эффект хлещущей через край энергии и усердия! — завывал я. — И все эти качества я могу обратить тебе на службу, на пользу твоему величеству, только пощади меня!..

Ну и так далее. Остального я пересказывать не стану. Были рыдания, были беспорядочные жесты и гортанные вскрики. Смотрелось все это недурно: под конец большинство жен (и некоторые из воинов) расчувствовались и зашмыгали носом, а сам Соломон вконец заважничал и сделался еще самодовольнее, чем обычно. Собственно, на это я и рассчитывал. Дело в том, что, едва взглянув на него, я сразу понял, что Соломон пытается подражать большим мальчикам — восточным царям Ассирии и Вавилона, жестоким властителям, что ни дня не начинали без того, чтобы наступить на шею поверженного врага по дороге в ванную. Так что мое хныканье льстило его ребяческому тщеславию. Я подумал, что наконец-то сумел склонить чашу весов в свою пользу.

Великий царь кашлянул. Гиппопотам прервал свои стенания на полуслове и с надеждой уставился на него.

— Твое представление меня позабавило, — промолвил Соломон. — Нынче вечером можно уже не звать ни жонглеров, ни шутов. За это я пощажу твою жалкую жизнь, — тут он прервал поток моих благодарностей, — а вместо этого найду твоим «хлещущей через край энергии и усердию» достойное применение.

Тут Соломон зловеще умолк и принялся выбирать сласти, вина и фрукты с серебряного подноса, протянутого прислужником. Несколько стоявших поблизости жен принялись тихо, но яростно бороться за честь попотчевать его. Гиппопотам, нервно скрежеща зубами, подергивал волосатыми ушами, отгоняя мух, и ждал.

Царь соизволил скушать один гранат, пять виноградин и ледяной шербет из фиников с фисташками и только потом продолжал:

— О коварнейший и презреннейший из моих джиннов — и не смотри так изумленно, да-да, я с тобой говорю! — если эта работа представляется тебе столь скучной, что ж, так и быть: мы поручим тебе более вдохновляющее занятие.

Я стукнулся лбом оземь:

— Слушаю и повинуюсь, о владыка!

— Ну, слушай. К югу от Иерусалима, через пустыню Фаран и пустыню Син, идет мой торговый тракт, которым путешествуют купцы из Египта и с Красного моря, из внутренней Аравии и даже — хотя реже, чем хотелось бы, — из таинственной Савы. Эти купцы, — продолжал он, — везут мирру, ладан, драгоценную древесину и пряности и другие богатства, несущие процветание народу Израиля. В последние несколько недель мне сделалось известно, что многие караваны постигла беда: они не дошли до цели.

Я понимающе хмыкнул:

— Вода, наверно, кончилась. С пустынями всегда так. Сухо там.

— Да уж, конечно. Верно подмечено. Однако выжившие, которым удалось добраться до Хеврона, говорят о другом: в пустыне на них обрушились чудовища.

— Что, прямо так и обрушились? И всех передавили?

— Да нет, скорее выскочили из-за бархана и всех убили. Чудовища эти были огромны, уродливы и ужасны.

— Ну, так на то они и чудовища, разве нет?

Гиппопотам поразмыслил.

— Мой тебе совет — поручи расследование этим четверым. — Я указал на маридов из Кольца, которые по-прежнему висели рядом на седьмом плане, вполголоса обсуждая, насколько аппетитны ближайшие из жен.

Соломон улыбнулся кошачьей улыбкой:

— Нет, о лукавейший из духов, расследованием займешься ты! Эти нападения — явно дело рук разбойников, среди которых имеются могущественные волшебники. Пока что мои войска не сумели никого обнаружить. Обыщи пустыни, уничтожь чудовищ и выясни, кто стоит за этим злодеянием.

Я замялся.

— Что, в одиночку?

Царь отступил на шаг — он принял новое решение:

— Нет, ты будешь не один. Хаба! Подойди сюда.

Мой хозяин подошел с заискивающим видом.

— Великий царь, умоляю! Я могу объяснить свое отсутствие…

— Мне не нужны объяснения. Я дал тебе четкий приказ: следить за своими слугами в оба. А ты его не выполнил. Проступки этого джинна — твоя вина. Поскольку ни ты, ни твои слуги более не достойны трудиться над постройкой храма, завтра же отправляйтесь в пустыни и не возвращайтесь, пока не сумеете отыскать и приструнить разбойников. Это понятно, Хаба? Ну! Говори!

Египтянин смотрел в землю; щека у него равномерно подергивалась. Один из волшебников издал сдавленный смешок.

Хаба поднял глаза и напряженно поклонился.

— Владыка, я всегда и во всем повинуюсь твоим приказам и твоей воле.

Соломон ответил неопределенным жестом. Аудиенция была окончена. Жены выбежали вперед, наперебой предлагая воду, сласти, фиалы с ароматами; рабы энергичнее замахали пальмовыми ветвями; придворные чиновники развернули папирусные свитки с планами храма. Соломон двинулся прочь, и шумная людская толпа удалилась вместе с ним, оставив на холме Хабу, гиппопотама и еще семерых злосчастных джиннов.

12

Хаба

Стремительно вернувшись в свою башню, Хаба потайными ходами спустился в подвальную мастерскую, где в стену была вделана дверь из черного гранита. Подходя к ней, Хаба произнес приказ. Дух, обитающий в полу, распахнул дверь беззвучней мысли. Хаба вошел, не замедляя шага. Произнес другое слово — и дверь за ним захлопнулась.

Тьма объяла его, неизмеримая и абсолютная. Волшебник немного постоял так, в качестве упражнения воли испытывая безмолвие, одиночество и неумолимое давление тьмы. Постепенно из клеток послышались негромкие звуки: шорохи, слабое поскуливание существ, слишком долго пробывших во тьме, тревожное шебуршание других существ, которые предвкушали свет и боялись его удара. Хаба немного понаслаждался этими жалобными звуками, потом встрепенулся. Он отдал новый приказ, и бесы в фаянсовых шарах, подвешенные под потолком подвала, вспыхнули магическим светом. Жутковатое зеленовато-голубое сияние залило помещение, то усиливаясь, то убывая, глубокое и бездонное, точно море.

Подвал был просторен, со сводчатым потолком, который поддерживали грубо вырубленные колонны, расставленные через равные промежутки. Колонны выступали из зеленовато-голубой дымки, точно стебли гигантских подводных растений. Гранитная дверь у него за спиной стала всего лишь одной из каменных плит в сплошной серой стене.

Между колоннами стояло множество мраморных подставок, столиков, кресел, диванов и сложных, загадочных инструментов. То было сердце владений Хабы, своеобразное отображение его разума и наклонностей.

Он миновал каменные плиты, на которых занимался препарированием, ямы для хранения, откуда несло натром, колоды с песком, где можно было наблюдать за процессом мумификации. Он шел мимо рядов бутылей, чанов и деревянных труб, между горшками с растертыми в порошок травами, поддонами с насекомыми, мимо темных шкафов, где хранились тела лягушек, кошек и других существ, покрупнее. Он обогнул оссарий, где тщательно помеченные черепа и скелеты сотни зверей лежали бок о бок с людскими.

Хаба не обращал внимания на возгласы и мольбы, доносящиеся из сущностных клеток, что стояли в нишах. Он остановился у большого черного пентакля, выложенного из полированного обсидиана, и вошел в магический круг, приподнятый над полом. Ступив в центр круга, он постоял, погруженный в размышления, потом снял плеть, что висела у него на поясе, и хлопнул ею в воздухе.

Все звуки в клетках замерли.

В тенях за колоннами, на границе зеленовато-голубого света, явилось некое существо, давшее о себе знать сгущением темноты и клацаньем зубов.

— Нургал, это ты? — сказал Хаба.

— Это я.

— Царь оскорбляет меня. Он обращается со мной пренебрежительно, и другие волшебники надо мной смеются.

— Какое мне дело? В подвале холодно и темно, а его обитатели — унылая компания. Освободи меня от уз!

— Я не стану тебя освобождать. Я хочу покарать своего коллегу, Рувима. Он смеялся громче всех.

— Чем ты желаешь его покарать?

— Болотной лихорадкой.

— Будет сделано.

— Пусть длится четыре дня, усиливаясь с каждой ночью. Пусть лежит больной и несчастный, пусть члены его охватит пламя, а тело изнывает от холода. Пусть глаза его ослепнут, но пусть в часы ночной тьмы ему являются кошмарные видения, чтобы он стенал, метался и звал на помощь, но помощь не придет.

— Ты желаешь, чтобы он умер?

Хаба задумался. Волшебник Рувим был слаб, и опасаться его мести не приходилось; но если он умрет, в дело наверняка вмешается Соломон… Он покачал головой.

— Нет. Четыре дня. Потом пусть выздоровеет.

— Слушаю и повинуюсь, мой господин.

Хаба взмахнул плетью; хорла, клацая зубами, пронеслась мимо и исчезла в узком отверстии в потолке. Порыв кислой вони ударил в границы пентакля, и твари в клетках взвыли во тьме.

Волшебник постоял молча, медленно похлопывая плетью по ладони. Наконец он произнес имя:

— Аммет!

— Да, хозяин? — откликнулся тихий голос у него над ухом.

— Я утратил расположение царя.

— Знаю, хозяин. Я видел. Мне очень жаль.

— Как мне его вернуть?

— Это дело непростое… Для начала, наверное, надо схватить этих разбойников из пустыни.

Хаба издал яростный возглас.

— Но мне нужно быть здесь! Я должен находиться при дворе! Остальные воспользуются случаем поговорить с Соломоном и еще сильнее расшатают мое положение! Ты видел эти рожи на холме? Хирам едва не плясал от радости, видя, как я пытаюсь оправдаться! — Он перевел дух и заговорил уже спокойнее: — К тому же у меня есть и другое дело. Мне нужно следить за царицей.

— Насчет этого не тревожься, — возразил тихий голос. — Гезери точно так же может являться с докладами в пустыню, как и куда-либо еще. Кроме того, в последние несколько дней ты уделял слишком много времени своим… второстепенным делам — и видишь, к чему это привело?

Волшебник заскрежетал зубами.

— Откуда мне было знать, что этот напыщенный глупец именно сегодня явится полюбоваться своим проклятым храмом? Мог бы хотя бы предупредить заранее!

— Он владеет Кольцом. Он ничем не обязан ни тебе, ни кому-либо другому.

— Ха! Думаешь, я этого не знаю?

Хаба стиснул свою плеть; кривые ногти глубоко впились в древнюю человеческую кожу. Он опустил голову. Что-то ласково погладило его по затылку.

— О, если бы только… если бы только…

— Я знаю, чего ты желаешь, дорогой хозяин. Но говорить об этом вслух небезопасно, даже здесь. Ты мельком видел Духа Кольца, ты знаешь, сколь он ужасен! Нужно быть терпеливым и верить в свои способности. Мы найдем способ это сделать.

Волшебник перевел дух, расправил плечи.

— Ты прав, дорогой Аммет, разумеется, ты прав. Просто так тяжко стоять и смотреть, как этот тщеславный, праздный…

— Давай лучше осмотрим клетки, — мягко произнес голос. — Это тебя успокоит. Но сперва, хозяин, мне хотелось бы обсудить еще одно. Что делать с Бартимеусом?

Хаба пронзительно взвыл.

— С этим гнусным джинном! Это по его милости нас выставили из Иерусалима! Гиппопотам, Аммет! На Храмовой горе — гиппопотам!

Он помолчал.

— И кстати, не кажется ли тебе, — медленно добавил он, — что он мордой и всем обликом отчасти походил на…

— Думаю, Соломон этого не заметил, — ответил тихий голос, — на наше счастье.

Хаба угрюмо кивнул.

— Что ж, я не раз подвергал Бартимеуса бичеванию за его проступки, но на этот раз бичевания недостаточно! Плеть для него чересчур легкое наказание!

— Совершенно с тобой согласен, хозяин. Это была последняя капля. На прошлой неделе он дурно обошелся с Гезери; он регулярно затевает раздоры между джиннами… Он заслуживает сурового наказания.

— Вывороченная Кожа, Аммет? Или Ящик Озириса?

— Это слишком мягкое… то слишком недолгое… Хозяин, — взмолился голос, — позволь, я с ним сам разберусь! Я алчу, я жажду. Меня так давно не кормили! Я избавлю тебя от этого негодяя и в то же время утолю свой голод.

Возле головы волшебника раздался влажный, чавкающий звук.

Хаба хмыкнул.

— Нет. Я предпочитаю, чтобы ты был голоден. Это делает тебя бдительнее.

— Прошу тебя, хозяин…

— Кроме того, все мои джинны понадобятся мне живыми, когда мы будем прочесывать пустыни в поисках разбойников. Не скули, Аммет. Я подумаю об этом. У нас будет достаточно времени на то, чтобы разобраться с Бартимеусом, когда мы вернемся в Иерусалим.

— Как тебе угодно… — злобно и обиженно отозвался голос.

До сих пор Хаба стоял, напряженно сгорбившись, согнувшись под гнетом всех бед, что так несправедливо обрушила на него судьба. Теперь же он распрямился, голос его снова зазвучал жестко и решительно.

— Сейчас пойдем готовиться к отъезду. Но сначала есть еще одно дело. Быть может, мы наконец-то получим хорошие вести…

Он щелкнул пальцами и произнес сложный набор слогов. Послышался отдаленный звон колокольчиков. Висевшие под потолком шары с бесами затрепетали, занавески на некоторых клетках побольше зашевелились.

Волшебник всмотрелся в темноту.

— Гезери?

Завоняло тухлыми яйцами, и в воздухе у границы пентакля материализовалось сиреневое облачко. На облачке сидел фолиот Гезери, который сегодня решил воплотиться в большого зеленого беса, с длинными острыми ушами и грушевидным носом. Он отвесил сложный, многоступенчатый, несколько шутовской поклон, на который Хаба не обратил внимания.

— Докладывай, раб!

Фолиот напустил на себя скучающий вид.

— Я побывал в Саве, как ты «потребовал». Я незримо бродил по улицам, прислушивался к разговорам. Я не пропустил мимо ушей ни единого шепота, ни единой брошенной мимоходом реплики, можешь быть уверен!

— Разумеется, иначе бы ты сгорел в Бедственном Огне!

— Ну да, я это имел в виду. — Фолиот почесал себе нос. — В результате я услышал массу бесполезного унылого вздора. Ну и жизнь у вас, у людей! Чем только вы не забиваете свои рыхлые маленькие мозги! Неужто вы не сознаете, как короток ваш век, как незначительно ваше место в огромной Вселенной? А вы беспокоитесь из-за приданого, зубного камня и цен на верблюдов!

Волшебник скупо улыбнулся.

— Избавь меня от этой философии, Гезери. Лично меня ничто из перечисленного не беспокоит. Меня интересует другое: что делает царица Балкида?

Гезери пожал костлявыми плечиками.

— Одним словом: ничего. В смысле, ничего необычного. Насколько я мог судить, она занята всем тем же, чем и всегда: медитирует в храмах, принимает торговцев, выслушивает прошения своих подданных. Обычная царская рутина. Уж я смотрел-смотрел, разнюхивал-разнюхивал, подслушивал всех и каждого. И что я узнал в результате? Ничегошеньки! Вообще никакой реакции.

— У нее осталось пять дней, — задумчиво произнес Хаба. — Пять дней… Ты уверен, что она не собирает войска? Не заботится об усилении обороны?

— Да какие войска? Какая оборона? — Фолиот насмешливо крутанул хвостом. — У этой Савы и армии-то нормальной нет — так, кучка жилистых девок, что толкутся вокруг царицы. А жрицы даже не потрудились окружить дворец узами, хотя бы на втором плане. Туда любой бес зайти может!

Волшебник погладил подбородок.

— Это хорошо. Очевидно, она намеревается уплатить выкуп. Рано или поздно все они поступают именно так.

— Ага, ну да, — сказал фолиот, развалившись на облаке. — А если так, отчего бы тебе меня не отпустить? Лично я по горло сыт этими призывами за тридесять земель. У меня от этого так голова раскалывается, ты не поверишь. И желваки вырастают в самых неожиданных местах. Вот, погляди! Аж сидеть неудобно!

— Возвращайся в Саву, раб! — рявкнул Хаба, отводя глаза. — Возвращайся и следи за тем, что там происходит! И не забудь сообщить мне, как только заметишь что-нибудь необычное. Вскоре я призову тебя снова, невзирая на желваки и прочее.

Фолиот насупился.

— А это обязательно? Лично мне больше нравилось на стройке!

— Со стройкой пока что покончено, — сухо ответил Хаба. — Соломон… поручил нам другую работу.

— Ого! Он на тебя разозлился. Так ты, значит, теперь не в фаворе? Вот уж не свезло так не свезло!

Губы Хабы стянулись в ниточку.

— Помяни мое слово, — проговорил он, — рано или поздно я поквитаюсь!

— Да уж, конечно! — сказал фолиот. — Знаешь, что я тебе скажу: отчего бы не сделать это прямо сейчас? Почему бы не пробраться в царские покои нынче ночью и не спереть Кольцо, пока он спит?

— Гезери!..

— Нет, ну а что? Ты ловок, ты умен. Ты сумеешь убить его прежде, чем он хотя бы дотронется до Кольца… Ну? Что тебя останавливает? — Демон лениво хихикнул. — Брось, Хаба. Ты так же трусишь, как и все прочие!

Волшебник яростно зашипел, произнес заклинание и хлопнул в ладоши. Гезери взвизгнул. Облачко вместе с фолиотом взорвалось и исчезло.

Разъяренный Хаба напряженно застыл в зеленовато-голубом полумраке своего подвала, глядя в никуда. Придет, придет время, когда все, кто его унижал, горько пожалеют о своей глупости…

В темноте послышался шепот. Что-то погладило его шею. Хаба перевел дыхание и заставил себя не думать о мести. Он выступил из круга и направился к сущностным клеткам. Времени довольно, можно позволить себе немного расслабиться перед тем, как отправляться в пустыню.

13

Ашмира

В день праздника Весны религиозные обряды занимали вдвое больше времени, чем обычно, и девочке было скучно. Она дождалась, пока матери-стражницы преклонят колени перед богом Солнца, обратив к небу тяжелые старческие зады, и с опаской огляделась по сторонам. Другие девочки тоже старательно молились, крепко зажмурившись и уткнувшись носом в каменные плиты. Когда воздух загудел от ритуальных песнопений, девочка встала, на цыпочках пробралась мимо молящихся и вылезла в окно. Пробежала по плоской крыше зала для тренировок, пронеслась вдоль стены дворцовых садов и кошкой спрыгнула на тенистую улочку. Одернула платьице, потерла подбородок, оцарапанный о кирпичную кладку, и зашагала вниз с холма. Она знала, что, когда вернется, ее ждет взбучка, но ее это не заботило. Она хотела посмотреть на процессию.

С вершин башен летели апельсиновые лепестки, и жители Савы были усыпаны лепестками, точно снегом. Они стояли вдоль улиц и ждали. Горожане, горцы из диких племен — все терпеливо ждали свою царицу. Девочке не хотелось торчать в передних рядах, чтобы не попасть под огромные колеса повозки, поэтому она взобралась по деревянной лестнице ближайшего сторожевого поста, где стояли две стройные женщины с мечами на поясе, следя за толпой внизу.

— А ты что тут делаешь? — нахмурилась одна. — Тебе сейчас положено заниматься. А ну, марш в зал, живо!

Но вторая взъерошила стриженые черные волосы девочки.

— Уже поздно. Слышишь? Идут! Присядь где-нибудь и веди себя тихо, Ашмира, и, может быть, мы тебя и не заметим.

Девочка ухмыльнулась и, скрестив ноги, села на каменный пол между стражницами. Она подперла было подбородок кулачками, но тут же вытянула шею: из ворот выкатилась царская повозка, влекомая толпой дюжих мужчин-рабов. На повозке возвышался трон, золотой, как солнце, и на троне, огромная и великолепная, облаченная в ослепительно-белые одежды, благодаря которым она казалась еще обширнее, восседала сама царица. Она походила на расписную статую, застывшую и неподвижную, ее круглое лицо было выбелено мелом, и она бесстрастно смотрела вперед. Внизу, по обе стороны от нее, шествовала стража с обнаженными мечами; следом торжественной чередой двигались жрицы. На самой повозке, позади трона, улыбаясь, стояла главная стражница, и ее черные волосы блестели на солнце.

Процессия вступила в город. Люди приветствовали ее криками; с башен каскадом хлынули новые цветы. Девочка, сидящая на сторожевом посту, улыбалась во весь рот и подпрыгивала, размахивая обеими руками.

На противоположной стороне узкого прохода, в тени ближайшей башни, взорвался клуб желтого дыма. В воздухе появились три маленьких крылатых демона, с багровыми глазами и длинными хвостами с острыми костяными наконечниками. Стражницы, стоявшие рядом с девочкой, тут же бросились в толпу. Те, что шагали рядом с повозкой, тоже устремились вперед, обнажая мечи, выхватывая из рукавов кинжалы.

Послышались вопли, толпа разбежалась. Демоны бросились врассыпную. Одного пронзило сразу семь серебряных кинжалов, и он с визгом исчез. Остальные кружили на кожистых крыльях, меча в надвигающихся стражниц огненные кольца.

Но девочка ничего этого не видела. Ее взгляд был прикован к остановившейся повозке, где молча, глядя прямо перед собой, восседала царица. Главная стражница не оставила своего поста: она обнажила меч и спокойно стояла подле трона.

И вот тут-то и произошло настоящее нападение. Трое горцев выбрались из тающей толпы и устремились к незащищенной повозке. Из складок своих одеяний они вытащили длинные узкие ножи.

Главная стражница ждала. Когда самый проворный из нападающих прыгнул на королеву, она пронзила его мечом быстрее, чем его ноги успели коснуться земли. Его падающее тело вырвало меч из ее руки; она отпустила рукоять и обернулась навстречу двум другим. В руке у нее появился кинжал.

Двое убийц добежали до повозки и прыгнули на нее одновременно, с двух сторон от трона.

Главная стражница взмахнула рукой — и один был убит. Он рухнул наземь. В тот же миг стражница бросилась вперед, собственным телом защитив царицу от последнего удара. Она рухнула на колени царице, черные волосы рассыпались вокруг.

Другие стражницы, управившись с демонами, обнаружили опасность позади. Третий убийца мгновенно умер, пронзенный дюжиной клинков. Стражницы хлынули к повозке, оттащили тела прочь.

Прозвучали приказы. Под щелканье бичей рабы натянули канаты, и повозка покатила дальше. Лепестки цветов все сыпались и сыпались на опустевшие улицы. Царица восседала, глядя прямо перед собой, белолицая и бесстрастная, и одеяние ее на коленях было запятнано алым.

Тело главной стражницы лежало в тени городских ворот, пока череда жриц проходила мимо. После того как они ушли, ошеломленным прислужникам потребовалось несколько минут, чтобы вернуться и очистить улицу. И даже тогда никто не заметил девочку, которая сидела наверху, на сторожевом посту, и смотрела, как уносят вверх по холму тело ее матери.

Ашмира открыла глаза. Все было так же, как перед тем, как она уснула. Тень от ее украшенного кистями балдахина колыхалась на спине верблюда. Впереди тянулась цепочка других верблюдов, уходящая в никуда. Поскрипывание жердей, негромкий равномерный топот копыт по камням… Во рту пересохло, голова гудела. Одежды превратились во влажный кокон.

Она слегка омочила губы из меха с водой, отринув желание напиться как следует. Они уже девять дней шли через пустыню, и три дня миновало с тех пор, как им в последний раз встретился источник, а конца дороге все не было. Вокруг простирались пустынные, безжизненные земли, выбеленные солнцем горы, тянущиеся насколько хватал глаз. Солнце было белой дырой в чугунном небе. Оно раздирало воздух на пласты, которые дрожали и переливались, не останавливаясь ни на миг.

Каждый раз, как Ашмира засыпала в дороге во время этих нескончаемых дней в пустыне, она погружалась в круговорот одних и тех же снов. Сны повторялись, возвращались вновь и вновь, жалили, как ветер, несущий песок. Она видела царицу Савскую в ее кабинете, улыбающуюся, подливающую ей вина. Видела жриц во дворе дворца и вызванного ими джинна, ожидающего приказа, и все глаза были устремлены на нее, и она снова прощалась с ними. Видела храм Солнца и его восточную стену, украшенную изображениями погибших воительниц, и фигурку своей матери, которая так красиво сверкала в лучах утреннего солнца. Видела пустую нишу рядом с ней, которую так мечтала занять.

И иногда… иногда она видела свою мать — такой, какой запомнила ее навсегда, на одиннадцать застывших лет.

В тот вечер караван верблюдов остановился в тени песчаникового хребта. Набрали хвороста, развели костер. Начальник каравана, немного владевший магией, отправил бесов осмотреть скалы и сообщить, если вдруг кто-то появится поблизости.

Потом он подошел к Ашмире, которая сидела, глядя в огонь.

— Я вижу, ты все еще с нами, — сказал он.

У Ашмиры затекло все тело, она устала и измучилась от этих бесконечных дней в пустыне. Тем не менее она заставила себя улыбнуться.

— Ну а где же мне еще быть?

Начальник каравана был крупный, веселый мужик, широкогрудый, с живыми, блестящими глазами. Его присутствие несколько смущало Ашмиру. Он усмехнулся.

— А я каждый вечер проверяю, все ли тут люди, а не гули и не привидения. А то вот, говорят, как-то раз караванщик привел в Петру тридцать всадников, и стоило им миновать городские ворота, как пустые плащи всадников упали на землю, а начальник, обернувшись, увидел, что дорога на много миль усеяна костями. Всех людей сожрали, одного за другим, всех до единого!

Матери-стражницы тоже рассказывали Аншире эту историю, про купца из Мариба.

— Народные сказки, — ответила она. — Только и всего.

Караванщик достал свой оберег от джиннов и старательно позвонил в серебряные колокольчики.

— Ну, как бы то ни было, а бдительность не помешает. Пустыни — опасное место, и не все здесь такое, каким кажется.

Ашмира смотрела на луну. Луна превратилась в узкий полумесяц и ярко сияла над гребнем скалы. Девушку как будто ударили под дых, так худо ей стало от вида луны.

— Мы немало прошли сегодня, — сказала Ашмира. — Доберемся ли мы завтра до Иерусалима?

Караванщик устроил свое пузо поудобнее и покачал головой.

— Только послезавтра, и то, если все пойдет хорошо. Но завтра вечером уже можно будет расслабиться, потому что мы окажемся вблизи города. Никакие пустынные демоны не решатся напасть на нас под мудрым и добрым взором благого Соломона!

В пламени костра Ашмира видела горящие башни Мариба. Болезненный узел в животе лопнул.

— Доброго и благого? — процедила она. — Мне Соломона иначе описывали!

— В самом деле? — Начальник каравана вскинул брови. — И что же тебе о нем говорили?

— Что это жестокий захватчик, грозящий слабым народам!

— Ну, про него много всякого рассказывают, — согласился караванщик, — и, смею сказать, не все истории говорят в его пользу. Но в нашем караване много людей, которые думают иначе, чем ты: они едут в Иерусалим, чтобы воззвать к его милости или попросить его разрешить сложное дело. Что, не веришь? А ты у них спроси.

— Может, и спрошу.

Когда наступила ночь и пламя костра взметнулось высоко в небо, Ашмира разговорилась с человеком, который сидел у огня рядом с ней. Это был торговец пряностями, направляющийся в Тир, молодой, бородатый, тихий и любезный.

— Ты так молчалива, барышня, — сказал он. — Я от тебя за всю дорогу ни единого слова не слышал. Можно ли спросить, как твое имя?

Ашмира давно уже решила не называть своего настоящего имени и не упоминать, откуда она родом, и большую часть пути обдумывала, что отвечать, если спросят.

— Меня зовут Кирина.

— И откуда же ты едешь?

— Я жрица из храма Солнца в благословенном Химьяре. Я еду в Иерусалим.

Купец протянул ноги поближе к огню.

— Химьяр? Где это?

— В Южной Аравии.

На самом деле Химьяр был небольшим прибрежным царством к западу от Савы. Он был известен своими козами, медом и более ничем — отчего Ашмира и выбрала его. Она там никогда не бывала — и сомневалась, что на свете так уж много людей, которые бывали.

— Это же так далеко! Зачем же ты едешь в Иерусалим?

— Хочу повидать царя Соломона. Нашему царству нужна его помощь. — Ашмира похлопала ресницами и мило вздохнула. — Надеюсь, мне удастся добиться у него аудиенции!

— Ну, говорят, что царь Соломон ежедневно устраивает советы и выслушивает каждого, кто к нему приходит. — Купец прервался, чтобы как следует напиться из своего меха с водой. — Год назад двух крестьян, живущих близ Тира, постигла беда: их одолели вредители. Пошли к Соломону. Соломон послал демонов. Демоны истребили вредителей. И дело с концом. Вот что значит владеть волшебным Кольцом! Вина хочешь?

— Нет, спасибо. Так значит, он ежедневно устраивает советы? А как ты думаешь, меня туда пустят?

— О да! Такую хорошенькую девушку, как ты, пустят наверняка! — Он посмотрел в темноту. — Ну, раз ты едешь из самой Аравии, наверное, прежде ты тут не бывала…

Ашмира размышляла о том, что делать, когда она прибудет в Иерусалим. Она тотчас же отправится во Дворец и попросит допустить ее на завтрашний совет. Ее приведут к царю. И вот, когда она предстанет перед ним и все будут ждать от нее какой-нибудь униженной просьбы, она шагнет вперед, распахнет плащ и…

Нетерпение пылало у нее в груди жарким огнем, ладони чесались и зудели…

— Да, — рассеянно ответила она, — я никогда прежде не бывала в Израиле.

— Да нет, не в Израиле, а тут. — Купец указал на нависшую над ними скалу. — В этом месте!

— Нет, никогда.

— Ага! — Он улыбнулся. — Вон, видишь, на том уступе одинокий каменный столп? Он весьма знаменит. Знаешь, что он такое?

Ашмира встряхнулась, посмотрела наверх. Столп и впрямь был необычный: каменные слои выглядели выпуклыми и искаженными, на вершине торчали какие-то странные выступы. В последних лучах заходящего солнца, алыми потоками омывавших его бока, могло показаться, что это…

— Так вот, говорят, что это ифрит Азул, — сказал купец. — Он был рабом Соломона в ранние годы его правления. Пытался уничтожить волшебное Кольцо — по крайней мере, так рассказывают, — и вот тебе результат. Обратился в камень и с тех пор так и стоит! — Он отвернулся и сплюнул в огонь. — Ну, оно и к лучшему. Погляди, какой он был здоровенный! Добрых двадцать пять футов!

Ашмира во все глаза смотрела на мрачный столп. Она вдруг почувствовала какое-то онемение в костях. Девушка передернула плечами: ночь внезапно показалась особенно зябкой. Скала вздымалась так высоко! Она, казалось, уходила к самым звездам. И что это? Неужто среди теней на вершине проступают черты огромного, сурового лица?..

Нет. Ветер и песок сделали свое дело. Разобрать выражение лица на неровной поверхности скалы было уже невозможно.

Ашмира плотнее закуталась в свой плащ и придвинулась ближе к огню, не обращая больше внимания на расспросы купца. Ее живот сделался как вода, зубы во рту, казалось, расшатались. Яростное возбуждение оставило ее сердце, как будто потушенное гигантской рукой. Она внезапно осознала, что именно намеревается сделать. Масштабы этой безликой скалы, гигантского демона, обращенного в камень, заставили ее понять то, чего не могли донести до нее все истории, которые рассказывали ей вечерами у огня: сколь велико могущество человека, носящего Кольцо.

На утро десятого дня пути караван оказался в месте, где песчаниковые скалы вплотную подступали к дороге. Вершины утесов были озарены солнцем; внизу, в ущелье, которым брели верблюды, царил прохладный серый полумрак.

Ашмира плохо спала этой ночью. Волна страха, накатившая на нее накануне, теперь отхлынула, оставив ее медлительной, сонной, в раздражении на себя самое. Вот ее мать — та бы не испугалась обычной скалы! Этого ли ждет царица от своей посланницы? Ашмира, ссутулившись, сидела на верблюде, погруженная в мрачные думы.

Стены ущелья почти сомкнулись над дорогой; по правую руку склон обрушился, превратившись в беспорядочную осыпь. Бесцельно оглядывая безжизненные скалы, Ашмира заметила между валунами что-то маленькое и бурое. То была пустынная лиса, с большими ушами с черными кисточками и блестящими глазами. Лиса сидела на скале, наблюдая за идущим мимо караваном.

Верблюд замедлил шаг, преодолевая неровный участок, и на миг Ашмира поравнялась с лисой. Лиса была всего в нескольких футах от нее. Если бы Ашмира хотела, она могла бы свеситься со своего седла и дотянуться до животного. Лиса не выказала страха. Ее круглые черные глазки встретились с глазами девушки.

Потом верблюд прошел дальше. Лиса осталась позади.

Ашмира сидела тихо-тихо, чувствуя под собой плавное покачивание верблюда, вслушиваясь в неутомимый топот его ног и в тишину ущелья. Потом ахнула, выхватила свою плеть из чехла у луки седла и, схватив поводья, пустила верблюда рысью. Всю ее медлительность как рукой сняло, глаза засверкали. Рука нащупала под плащом кинжал.

Караванщика отделяли от нее четыре верблюда, и Ашмира не без труда сумела его догнать.

— Скорее! Надо двигаться быстрее!

Начальник каравана с удивлением уставился на нее.

— В чем дело? Что случилось?

— Твои бесы — выпусти их! И джиннов тоже, если у тебя есть джинны! Тут кто-то есть…

Он колебался не дольше мгновения, потом обернулся, чтобы выкрикнуть приказ. Но тут в его верблюда слева ударила черно-голубая молния. Полыхнула вспышка темно-синего пламени, караванщика вместе с верблюдом отнесло в сторону и размозжило о скалы. Ашмира вскрикнула, заслонилась руками от порыва раскаленного ветра. Ее верблюд в ужасе вздыбился; она откинулась назад, едва не рухнула наземь, но успела отклониться вбок, цепляясь за поводья. Ее протянутая рука ухватилась за шест балдахина, и Ашмира буквально повисла на нем, болтаясь над землей. Верблюд метался и брыкался; изо всех сил задрав голову, Ашмира разглядела кружащие в небе темные тени. На дно ущелья посыпались огненные молнии.

Раздались новые взрывы, послышались визг, стоны, вопли ужаса. Ущелье наполнилось эхом, так что казалось, будто крики несутся со всех сторон сразу. Дым застилал глаза. Ее верблюд попытался было развернуться, но новый взрыв позади заставил его метнуться обратно к утесу. Яростно вцепившись в поводья одной рукой, а другой подтянувшись на шесте, Ашмира все-таки сумела сесть в седло — ее чудом не расшибло о камни. Держась за луку седла, она достала из-за пояса серебряный кинжал.

Где-то в дыму на дорогу тяжело опускались черные тени; люди и животные орали от боли и ужаса. Ашмира цеплялась за своего обезумевшего верблюда и оглядывалась по сторонам. Наконец она сумела его утихомирить и отступила назад, сквозь клубящуюся тьму, в тень нависающих скал. Она забилась в угол и ждала, пока вокруг метались огненные стрелы и звучали крики умирающих. Она достала из сумки еще два кинжала, вытянула из-под одежд серебряное ожерелье и повесила его на грудь.

Вот в дыму что-то шевельнулось, проступили очертания — приближалось нечто нечеловеческое. Ашмира прицелилась и стремительно метнула кинжал. Клекочущий вопль, короткая, тусклая вспышка. Тень исчезла.

Она заготовила новый кинжал. Время шло; дым начал рассеиваться.

По дороге скачками приближалась вторая тень. Поравнявшись с Ашмирой, она остановилась, повернула голову. Ашмира напряглась, занесла кинжал; кровь стучала у нее в ушах.

Дым разошелся. Из него вынырнула тварь с головой рептилии, с окровавленной саблей в трехпалой лапе.

Ашмира стиснула свое ожерелье и произнесла Слово Силы. Желтые светящиеся круги полетели вперед, ударили тварь; та дернулась, но не отступила. Она уставилась на Ашмиру, ухмыльнулась и медленно покачала головой. Потом согнула ноги — и прыгнула на девушку, радостно раззявив розовую пасть.

14

Бартимеус

Тишина и покой. Чего у пустынь не отнять — тишины и покоя там навалом. Они дают тебе возможность отдохнуть от тягот повседневной жизни. А когда эти «тяготы» включают в себя семь разъяренных джиннов и хозяина-волшебника, которого вот-вот хватит удар, несколько сотен квадратных миль песка, скал, ветра и пустошей — именно то, что надо.

Со времени моей малоприятной беседы с Соломоном в Иерусалиме миновало три дня. Казалось бы, этого достаточно, чтобы все прошло и быльем поросло, все успокоились, забыли о своих обидах и дурных чувствах.

И что же, успокоились они? Как бы не так!

Хаба, разумеется, был вне себя от ярости — но этого следовало ожидать. Царь унизил его на глазах у коллег и отправил ловить разбойников на большой дороге, так что о приятной жизни при дворе пришлось забыть. Правда, нельзя сказать, чтобы Хабе так уж тяжко жилось: он путешествовал ковром-самолетом, укомплектованным подушками, виноградом и цепным фолиотом, который держал над ним зонтик. Ночевал он в черном шелковом шатре, где имелись кровать и душистая ванна. И все-таки он был весьма огорчен и винил во всем меня.[39]

Однако что меня удивляло и тревожило, так это то, что, помимо нескольких взбучек еще там, на стройке, Хаба даже не наказал меня за мой промах. Это было настолько на него не похоже, что я поневоле занервничал: я предполагал, его гнев обрушится на меня в тот момент, когда я буду меньше всего этого ожидать, и потому ожидал этого постоянно. Я неотступно следил за ним и за его тенью, однако ничего плохого со мной так и не случилось.

Между тем мои товарищи-джинны тоже на меня злились, негодуя из-за того, что их безопасное и предсказуемое существование на стройке храма сменилось прочесыванием безводных пустошей в поисках опасных джиннов. Я пытался возражать, что истребление разбойников куда лучше соответствует нашей буйной и яростной натуре, чем строительство, но в ответ на меня сперва орали, потом осыпали оскорблениями и наконец просто игнорировали. Ксоксен, Тивок и Бейзер вообще отказались со мной разговаривать, остальные держались весьма сухо. Лишь Факварл проявлял хоть какое-то сочувствие: уж очень не по душе ему был тот карьер. Он, правда, тоже отпустил несколько ядовитых замечаний, но в целом оставил меня в покое.

Первые два дня миновали без особых происшествий. Каждое утро Хаба вылезал из своего шатра, громко бранил нас за нерадивость, осыпал беспорядочными угрозами и рассылал во все стороны. И каждый вечер, целый день впустую прокружив в небесах от рассвета до заката, мы возвращались к нему с пустыми руками, чтобы выслушивать его упреки. Пустыня была велика, а наши враги проворны. Разбойники, кто бы они ни были, похоже, затаились.

Вечером третьего дня я снова обернулся фениксом и кружил над южным торговым путем. Подо мной проплыл город Хеврон, за ним Арад. Неподалеку, на востоке, блеснуло зеркалом большое Соленое море, по берегам которого рассеяны выбеленные солнцем кости древних городов. Впереди вставали Идумейские горы, ведущие к иным, еще более обширным пустошам, и у их подножия — нагромождение невысоких, темно-пурпурных скал: безводная пустыня Син.

Торговый тракт здесь был не более чем узкой бурой жилкой, ползущей по земле, петляющей среди безжизненных утесов. Если лететь вдоль нее достаточно долго, рано или поздно прибудешь к Красному морю, к перевалочным пунктам, куда приходят караваны из Египта, из Савы, даже из далекой Нубии и Пунта. Но мне так далеко было не надо.

Я кружил в небе, мои черные глаза взблескивали на солнце. Внезапно я заметил ответные вспышки внизу. Что-то блестело на тропе, ведущей в сторону от главной дороги, к деревне, прячущейся в горах. Блеск был виден отчетливо. С этим стоило разобраться.

Я ринулся вниз, наслаждаясь ветром, треплющим перья, и незамысловатой свободой небес. Если задуматься, все не так уж и плохо. Я жив, я лечу, мне удалось убраться с этой несчастной стройки. Да, конечно, мне еще предстояло выследить и истребить каких-то там «чудовищ», но если вы — отважный джинн незаурядных дарований, который пережил битвы при Кадеше и при Мегиддо, и — что на данный момент куда существеннее — долго проторчали в Иерусалиме в компании самых неприятных существ, какие когда-либо оказывались в пентакле, небольшая драка — именно то, что вам надо.

Однако оказалось, что к драке я опоздал. Драка уже имела место и закончилась.

Не успев еще опуститься на землю, я увидел на узкой дороге следы боя. Земля обуглилась и растрескалась и была заляпана чем-то темным — не думаю, что краской. Повсюду валялись обрывки одежды и обломки дерева. Пахло старым знакомым кошмаром: использованной магией, растерзанной плотью.

Замеченный мною блеск исходил от сломанного клинка, лежащего на камнях. Клинок был не один. Рядом лежал его хозяин — точнее, отдельные его куски.

Опустившись на землю, я обернулся красивым молодым шумером, темноглазым и бдительным. Я стоял и озирался по сторонам. Были отчетливо видны обломки нескольких телег: дерево расщеплено и обгорело, колеса разбиты вдребезги. Со скал по обе стороны дороги печально свисали какие-то ошметки. Я не стал приглядываться к ним — я и так знал, что это такое.

Одна из жертв валялась прямо посреди дороги. Рядом с человеком лежал его расколотый щит. Его руки и ноги были небрежно разбросаны, могло показаться, будто он всего лишь спит… если не обращать внимания на то, что у него не было головы. Его, как и его товарищей по несчастью, не только убили, но и ограбили: груз с телег исчез. Ну да, это дело рук разбойников, и к тому же совсем свежее. Я опоздал всего на день, никак не больше. Быть может, они все еще поблизости.

Я прошел немного вперед по извилистой дороге, прислушиваясь к шепоту ветра среди скал, глядя себе под ноги. В целом земля была слишком сухой и утоптанной, чтобы на ней остались следы, но в одном месте, где, вероятно, разлился мех с водой и почва ненадолго увлажнилась, я нашел глубокий отпечаток трехпалой когтистой лапы. Я наклонился, осмотрел след, потом выпрямился и повернулся, собираясь вернуться назад.

И застыл.

Подо мной дорога уходила вправо, вниз по склону. В двадцати-тридцати метрах от меня, за тем местом, где произошло нападение, дорога исчезала из виду за выступом скалы. Утесы по левую руку от меня были круты и обрывисты и ярко освещены сверху полуденным солнцем. Каждый камушек, каждая трещинка, каждый плавный изгиб розоватых слоев камня были видны мне как на ладони.

Видна мне была и тень Хабы.

На солнечном утесе четко виднелся профиль его лысой головы. Я видел гладкий, ровный череп, длинный, крючковатый нос, выступающий вперед костлявый подбородок. Видны мне были и нескладные плечи с верхними частями рук, но нижняя часть туловища терялась среди валунов, разбросанных по дну долины. Казалось, будто сам волшебник стоит где-то за поворотом дороги и смотрит наверх, в мою сторону.

Я уставился на это видение. Тень головы на скалах оставалась совершенно неподвижной.

Я медленно отступил назад, и голова тут же потекла вперед, вдоль изгиба утеса, струясь по его очертаниям, точно темная вода. Приближаясь, она становилась все больше, и вот показались длинные, тонкие предплечья, с длинными, тонкими теневыми пальцами. И пальцы эти тянулись ко мне.

Я отступал все быстрее, спотыкаясь на неровной дороге.

Тень все росла и вытягивалась — длинная черная дуга с цепкими руками, — лицо ее удлинялось, нос и подбородок приобрели совсем уж гротескные пропорции, огромный рот распахивался все шире, и шире, и шире…

Я собрался с духом и остановился; между пальцами у меня вспыхнуло пламя.

В воздухе надо мной раздалось хлопанье крыльев.

Тень вздрогнула; тянущиеся ко мне пальцы отдернулись. В мгновение ока она устремилась назад по утесам, усохла, съежилась, приобрела обычные пропорции. Потом съежилась еще сильнее и исчезла.

Кто-то кашлянул у меня за спиной. Я развернулся, держа наготове Взрыв, и увидел широкоплечего, пузатого нубийца, который развалился на скале, деловито отряхивая когтистыми пальцами с плеч лед, оставшийся на них после полета, и смотрел на меня с отстраненной усмешкой. Крылья он носил в традиционном стиле месопотамских джиннов: оперенные, но при этом две пары, как у насекомых.

— Что-то ты нервный, а, Бартимеус? — сказал Факварл.

Я тупо смотрел на него. Потом снова развернулся и уставился назад, на дорогу. Утесы выглядели тихо-мирно — безмолвные планы, наполненные светом и тенями. Ни одна из теней не имела знакомой формы. Ни одна из них не двигалась.

Голубое пламя, струившееся у меня по пальцам, зашипело и угасло. Я растерянно почесал в затылке.

— Сдается мне, ты обнаружил что-то любопытное, — сказал Факварл.

Я по-прежнему не отвечал ни слова. Нубиец обогнул меня, опытным взглядом окинул последствия битвы на дороге.

— Что-то не похоже на тебя — так перепугаться при виде лужи крови и кучки песка, — заметил он. — Зрелище неаппетитное, я понимаю, но все-таки не Кадеш.[40] Видывали мы и похуже.

Я по-прежнему ошеломленно озирался вокруг. Но никакого движения заметно не было — только ветер трепал жалкие лохмотья, повисшие на скалах.

— Не похоже, чтобы тут кто-нибудь выжил… — Факварл подошел к изуродованному трупу посреди дороги, потыкал его сандалией и хмыкнул. — Признавайся, Бартимеус, что ты делал с этим бедолагой?

Тут я пришел в себя.

— Когда я прилетел, все так и было! Ты на что, вообще, намекаешь?

— Да ладно, Бартимеус, не мне осуждать твои маленькие слабости! — сказал Факварл. Он подошел ко мне, похлопал меня по плечу. — Успокойся, шучу я, шучу. Я же знаю, что ты бы не стал отъедать головы у мертвецов!

Я резко кивнул.

— Спасибо. Нет, не стал бы.

— Насколько я помню, ты предпочитаешь сочную попку!

— Ну да, ну да. Это куда питательнее.

— В любом случае, — продолжал Факварл, — раны явно старые. Он лежит тут со вчерашнего дня, или я ничего не смыслю в покойниках.[41]

— И магия вокруг тоже старая, — добавил я, созерцая раскиданные останки. — В основном Взрывы, и довольно мощные, хотя местами попадаются и Судороги. Ничего особенно утонченного, грубая мощь.

— Утукку, думаешь?

— Я бы сказал, что да. Я нашел отпечаток лапы: большой, но не настолько, чтобы принадлежать ифриту.

— Что ж, Бартимеус, мы наконец-то напали на след! Я бы предложил немедленно отправиться к хозяину и сообщить ему об этом, но давай посмотрим правде в глаза: тебя он слушать не захочет.

Я еще раз огляделся по сторонам.

— Кстати, о Хабе, — вполголоса сказал я, — со мной сейчас случилась странная штука. Вот ты, когда прилетел сюда, не заметил, случайно, что здесь кроме меня был кто-то еще?

Факварл покачал своей блестящей головой.

— Да нет, ты был один, как перст, разве что нервный какой-то. А что?

— Ничего, просто мне показалось, что тень Хабы… — Я осекся и выругался. — Да нет, мне не показалось — я точно знаю, что она тянулась ко мне, вверх по долине! Вот только что! Но тут явился ты, и она тут же смылась.

Факварл нахмурился.

— Правда? Хреново дело!

— Объясни.

— Ну, это означает, что я практически спас тебя от довольно мерзкой участи. Только пожалуйста, Бартимеус, никому не слова, не порть мне репутацию! — Он задумчиво потер подбородок. — Однако странно, что Хабе пришло в голову напасть на тебя тут, в глуши, — сказал он. — Отчего бы не прямо в лагере? Зачем эта скрытность? Весьма занимательный вопрос!

— Очень рад, что тебя это занимает! — рявкнул я. — Лично мне это занимательным совершенно не кажется!

Нубиец ухмыльнулся.

— Ну а ты чего хотел? Откровенно говоря, довольно странно, что ты до сих пор жив. Хаба на тебя зуб держит за ту историю с гиппопотамом. И это не считая твоих личных особенностей. Этих двух причин вполне достаточно, чтобы тебя укокошить.

Я взглянул на него искоса.

— Моих личных особенностей? Это каких же?

— Ну ты и спросишь! Знаешь, Бартимеус, я воробей стреляный, но таких духов, как ты, больше не встречал. Гули[42] — не подарок, и ларвы[43] тоже, у них у всех ужасные манеры, но, клянусь Зевсом, они хотя бы не влезают в разговор, пока их не спросят, и не задирают более старших и могущественных, как ты. Давай посмотрим правде в глаза: один твой вид способен взбесить даже самого трезвомыслящего духа.

То ли дело было в пережитом потрясении, то ли рожа у него была чересчур уж самодовольная, но я не выдержал. По рукам у меня побежало голубое пламя; я в ярости шагнул ему навстречу.

Факварл негодующе фыркнул. Вокруг его пухлых ладоней заметались зеленые молнии.

— Даже и не думай! У тебя нет шансов!

— Ах вот как, друг мой? Так вот, разреши тебе напомнить, что…

Я осекся; голубое пламя внезапно потухло. Факварл уронил руки одновременно со мной. Мы молча застыли посреди дороги, стоя друг напротив друга и насторожив уши. Оба мы почуяли одно и то же: почти неощутимое изменение планов и время от времени слабые, но отчетливые толчки. Ощущение было знакомое, и источник его находился где-то неподалеку.

Это вызывали джиннов.

Мы как один взмыли в воздух, позабыв раздоры. И как один сменили облик. Двое орлов (один жирный и противный, другой — эталон птичьей грации и красоты) поднялись над утесами. Мы кружили над пустыней, затянутой буровато-белым жарким маревом.

Я проверил высшие планы, где цвета не такие яркие и меньше отвлекают, и издал торжествующий клекот. На юге над землей двигалось что-то светящееся. Огоньки — очевидно, несколько духов — собирались туда, где торговый тракт шел через ущелье меж голых скал.

Орлы, не говоря ни слова, расправили крылья. Мы бок о бок понеслись на юг, к дороге.

15

Бартимеус

Вскоре на Соломоновом тракте появились два бородатых путника. Один был молод и хорош собой, второй плотен и растрепан; оба были в песке после многих миль пройденного пути. Оба носили крашеное шерстяное платье, оба тащили за плечами тяжелые мешки. Оба опирались на дубовые посохи.

Топ-топ, шарк-шарк — мы с Факварлом изо всех сил притворялись слабыми, уязвимыми людьми. Чтобы скрыть свое истинное могущество, мы сменили облик на пяти планах и использовали Мороки на двух остальных, замаскировав свою природу.

Согбенные от усталости, люди брели на юг, вздымая пыль и глядя на приближающиеся черные утесы по обе стороны от дороги. Мы еще с высоты прикинули, что тут, среди скал, должно быть самое подходящее место для засады, если вы склонны устраивать таковые.

Вот и мы с Факварлом решили устроить засаду на свой манер.

Где-то наверху прятались джинны, которых мы заметили издалека, однако пока что их было не видно, не слышно. Все было тихо, лишь два стервятника время от времени показывались в небе. Я взглянул на них. Насколько я мог судить, стервятники были настоящие. Я опустил глаза; мы устало брели вперед, шаг за шагом.

Посреди скальной гряды утесы слегка расступались, и дорога выходила в более широкое ущелье, окруженное осыпями, увенчанными зубчатыми базальтовыми выступами.

Одинокие и совершенно беззащитные путники наконец остановились. Факварл сделал вид, что возится со своим мешком. Я теребил бороду и, щурясь, озирался по сторонам.

Тишина.

Мы покрепче стиснули посохи и двинулись дальше.

Позади, где-то далеко меж утесов, зашуршали осыпающиеся камушки. Мы даже и головы не повернули.

Галька загремела погромче, где-то на середине осыпи. Факварл почесал свой грушевидный нос. Я принялся неслышно насвистывать.

На дорогу обрушилось что-то тяжелое, послышался стук когтей. А мы все брели вперед, ничего не замечая от усталости.

Послышался шелест чешуи. Потянуло серой. Ущелье внезапно затопила тьма. Раскат демонического…

Ну все, вот теперь, пожалуй, пора!

Мы с Факварлом развернулись, выставив бороды, вскинув посохи, готовые к атаке, — и никого не увидели.

Мы опустили глаза.

У нас под ногами стоял самый мелкий и хилый фолиотишка, какого мы когда-либо видели. Обнаружив, что его застукали, он виновато застыл на полушаге. Он был в жутком обличье землеройки, одетой в мешковатую тунику. Волосатая лапка сжимала оружие, смахивающее на вилку для барбекю.

Я опустил посох и воззрился на него. Фолиот уставился на меня влажными карими глазками.

На всех семи планах землеройка выглядела одинаково, хотя, надо отдать ей должное: на седьмом она была снабжена клыками. Я удивленно покачал головой. Неужто это и есть то самое жуткое чудовище, которое устроило резню там, на дороге?

— Отдавайте все, что у вас есть ценного, и готовьтесь к смерти! — пропищала землеройка, размахивая вилкой. — И побыстрее, будьте любезны. А то с другой стороны приближается караван верблюдов, и я хочу побыстрее избавиться от ваших трупов и присоединиться к товарищам.

Мы с Факварлом переглянулись. Я вскинул руку.

— Извини, можно задать тебе один вопрос? От чьего имени ты действуешь? Кто тебя вызвал?

Землеройка напыжилась.

— Мой хозяин состоит на службе у царя идумеев! А теперь давайте сюда ваше барахло. Я не хочу, чтобы оно было все в крови.

— Но ведь Идумея в дружбе с Израилем! — возразил Факварл. — Зачем бы его царю поднимать мятеж против великого Соломона?

— Какого Соломона? Того самого, что требует с царя огромную ежегодную подать, так что его сокровищница опустела и народ стенает под гнетом налогов? — Землеройка пожала плечами. — Да если бы не Кольцо, которое носит Соломон, Идумея давно бы пошла на него войной! Ну а так приходится разбойничать потихоньку. Ладно, хватит тут о международной политике — пора поговорить о вашей печальной кончине…

Я снисходительно улыбнулся.

— Одно небольшое уточнение. Посмотри-ка на высшие планы!

Сказав так, я слегка изменил свой облик. На первом плане я остался запыленным путником, опирающимся на посох. Но на высших планах человек исчез, и на его месте возникло нечто совсем иное. Факварл поступил так же. Мех землеройки внезапно поседел и ощетинился. Она задрожала так сильно, что ее вилка загудела.

Землеройка попятилась в сторонку.

— Послушайте, давайте все обсудим…

Я улыбнулся еще шире.

— Да что уж тут обсуждать!

Я взмахнул рукой — мой посох исчез. С раскрытой ладони слетел Взрыв. Землеройка метнулась назад; земля у нее под ногами вспучилась алым огнем. Землеройка в прыжке ткнула в нас своей вилкой; из ее зубцов вылетел слабенький зеленый лучик, который вонзился в землю, больно уколов палец Факварла. Тот, бранясь, запрыгал на одной ноге и выставил Щит. Землеройка с писком ударилась о землю и стрелой рванула прочь. Я отправил ей вслед серию Судорог, от которых со стен ущелья сошло несколько лавин.

Землеройка шмыгнула за камень и принялась высовывать оттуда лапку с вилкой для барбекю. Мелкие зеленые молнии сыпались на нас и с шипением гасли на краях наших Щитов. Факварл метнул Судороги; валун рассыпался грудой щебня. Землеройку отшвырнуло назад, мех на ней задымился. Она выронила вилку, пронзительно выругалась и полезла наверх по осыпи.

— Лови, уйдет! — завопил Факварл. — А я с той стороны путь отрежу!

С дымящимися руками, с развевающимися одеждами и бородой, я вскочил на каменную плиту, перемахнул с нее на соседний уступ, запрыгал с камня на камень. Мои ноги еле касались земли, и я быстро нагонял бурое пятнышко, которое отчаянно ползло по осыпи. С моих пальцев слетела молния; она ушла в землю, подбросив меня еще выше.

Землеройка выбралась на край утеса; на миг ее мохнатый силуэт четко обрисовался на фоне неба. В последний момент она шмыгнула прочь; мой Взрыв пролетел мимо.

Я отрастил себе крылья — оперенные, ослепительно-белые, двойные, как у бабочки.[44] Крылья развернулись, взмахнули, я взмыл над гребнем иссохшего, как пыль, утеса, навстречу солнцу, согревшему мою сущность. Далеко внизу, спотыкаясь, ковыляла по неровному склону землеройка. А неподалеку я увидел россыпь шатров, числом четыре, установленных в неглубокой ложбинке и окруженных грудами добра, черное костровище, трех скучающих верблюдов, привязанных к чугунному столбику, и множество других следов человеческого пребывания.

Владельцами всего этого добра были трое людей (очевидно, идумейских волшебников, хотя, по правде сказать, для меня все тамошние племена на одно лицо), облаченных в одеяния бурого и карамельного цвета, с посохами в руках, обутых в пыльные сандалии. Они стояли в тени шатров, неподвижные, как статуи, спокойные и сосредоточенные. Они смотрели в другую сторону, на противоположный конец хребта, за которым скрывался очередной изгиб торгового тракта.

Вопли землеройки привлекли их внимание: они развернулись, увидели, как она ковыляет в их сторону и, главное, как следом за ней на них неумолимо и мстительно обрушиваюсь с неба я.

Люди завопили и разбежались в разные стороны. Один из них выкрикнул имя духа. Из ущелья за хребтом раздался ответный клич, низкий и тревожный.

Ага, вот это уже становится интересным!

Я ринулся вниз с высоты, дав выход всей ярости, что накопилась во мне за время рабства. С моих пальцев слетела череда огненных молний, вонзившихся в землю. Камни рассыпались в куски, земля и песок фонтанами взлетали в ярко-голубое небо. Землеройка наконец получила удар прямо в свою мохнатую спинку и разлетелась на тысячу жалких светящихся искорок.

Из ущелья поднялись две массивные фигуры. Обе, как и я, были наделены раздвоенными крыльями на ассирийский манер; обе, как и я, имели человеческий облик. Точнее, человеческие тела — в отличие от меня они украсили себя более экзотическими головами, чтобы удобнее было вселять ужас в своих жертв-людей там, на дороге.

Ближайший, утукку с львиной мордой, держал в руке окровавленное копье.[45] Его напарник, носивший на плечах голову особенно мерзкого, мордатого, морщинистого варана, предпочел саблю. С жуткими криками и хлопаньем крыльев они стремительно понеслись на меня.

Я бы, конечно, мог убить их, если бы захотел, но я предпочел прикончить их хозяев.[46]

Каждый из идумейских магов повел себя так, как было свойственно его натуре. Первый запаниковал, пометался туда-сюда, в конце концов запутался в своем одеянии и упал на ближайший шатер. Не успел он подняться на ноги, как мой Взрыв превратил его в огненный шар. Второй держался мужественнее: он достал из сумки, лежавшей у костра, длинную, тонкую стеклянную трубку. Когда я устремился к нему, он переломил трубку о камень и направил обломанный конец на меня. Из трубки вылетела струя маслянисто-черного вещества. Струя лениво отклонилась назад, а потом устремилась в мою сторону, точно заброшенная рыбаком леска. Я направил на нее Темный Узел, который перехватил дымящуюся струю посередине и с грубым чавканьем всосал ее в ничто. За струей потащилась стеклянная трубка, а за трубкой — и волшебник, который ее держал. В мгновение ока его тоже всосало в Узел, который затем переварил сам себя и исчез.

После смерти идумея, которая наступила через несколько мгновений после того, как он скрылся в Узле,[47] львиноголовый утукку издал торжествующий вопль, превратился в смолистый дым и развеялся на ветру. Вараноголовый утукку, явно бывший слугой третьего волшебника, никуда не делся: размахивая своей саблей, он прервал мой свободный полет серией яростных выпадов, от которых я уворачивался, как мог.

— Ну что тебе стоило убить моего? — вздохнул утукку, рубанув меня поперек груди.

Я отлетел в сторону, стрелой взмыл вверх, кувырнулся в воздухе.

— Ну, я старался, как мог! А почему бы тебе не перестать пытаться меня заколоть?

Утукку уклонился от моей Судороги и снова рубанул саблей.

— Не могу, ты же знаешь.

— Да уж знаю!

Уклонившись от следующего удара, буквально на пару дюймов, я устремился влево, потом к земле и на бреющем полете пронесся между двух шатров. Затем снова взмыл в воздух, окинул взглядом склон в поисках третьего волшебника и едва успел заметить, как что-то буро-карамельное мелькнуло у входа в ложбину.

Исполненный кровожадных намерений, с мчащимся по пятам утукку, я нырнул за утес следом за идумеем, точно коршун или другой хищник, гонящийся за мышью.

Волшебник торопливо ковылял вниз по камням, спотыкаясь и скользя. Платье его задралось выше колен, сандалии он потерял. Волшебник смотрел себе под ноги, полностью сосредоточившись на спуске. Он ни разу не оглянулся через плечо: волшебник и так знал, что смерть гонится за ним на ослепительно-белых крыльях.

За ним, на дороге, я увидел еще много всего другого: массивную фигуру Факварла, борющегося с третьим утукку (у этого была козлиная голова с длинными рогами), еще двух утукку, лежащих рядом мертвыми, а вокруг — последствия резни: трупы верблюдов и людей, раскиданные по обугленной земле, точно ненужные тряпки.

Порыв ветра; я шарахнулся в сторону, но слишком поздно и ощутил резкую боль: сабля утукку вонзилась мне в кончик крыла, отсекла несколько маховых перьев и полностью загубила восхитительную симметрию. Утратив равновесие и все летные качества тоже, я рухнул на осыпь, неизящно плюхнулся на задницу и покатился вниз.

Следом налетел утукку, готовый нанести coup de grace.[48] Чтобы его задержать (а это не так просто, когда стремительно катишься под горку, — не верите, попробуйте сами!), я метнул через плечо Расслабление. Заклятие угодило прямо в него: утукку мгновенно лишился сил, движения его сделались вялыми и замедленными. Саблю он выронил. Опустив крылья, беспорядочно дергая конечностями, он рухнул на землю и покатился следом за мной.

Мы неслись вниз, сопровождаемые лавиной камней.

Мы ударились об утоптанную землю на дороге.

Мы с трудом сели.

Мы переглянулись, и оба вскинули руки. Я оказался проворнее. Мой Взрыв разнес утукку на куски.

Клочья его сущности попадали на землю, усеяв мертвенно-сухие камни и скалы, подобно живительному дождю. Я не без труда поднялся на ноги посреди дороги, отряхнул пыль со своих синяков и ушибов, расправил крылья, чувствуя, как сходит на нет мой боевой пыл.

Слева от меня медленно и мучительно приводил себя в порядок Факварл, управившийся наконец со своим козлоглавым противником. Из глубокого пореза на груди сочилась сверкающая сущность, но в остальном он, похоже, был невредим.

Недурно, однако! Мы вдвоем уложили пятерых утукку и двух из трех идумейских волшебников.[49] Можно было считать, что проблема с разбойниками на Соломоновых дорогах решена.

Да, кстати! Третий волшебник! А где, собственно…

И в это время поблизости раздался голос, пронзительный и властный:

— Стойте, демоны! Не смейте ни двигаться, ни говорить без нашего повеления, разве что затем, чтобы униженно простереться в пыли перед верховной жрицей Солнца из благословенной страны Химьяр! Я представляю свою царицу и говорю от ее имени и от имени всего Химьяра. Я требую, чтобы вы назвали себя, кто вы такие и какова ваша природа, под страхом нашего гнева!

Хм. Мне кажется или достаточно было бы простого «здрасьте»?

16

Бартимеус

Не то чтобы я не заметил, что мы не одни. Просто мне было не до того. В разгар битвы думаешь только о самом насущном, а именно: как выпустить кишки врагу и при этом не дать ему оторвать тебе руку и шарахнуть ею же по башке. Если и остаются в запасе какие-то силы, они уходят на ругань. Простираться в пыли перед незнакомыми наблюдателями — это, мягко говоря, не главный номер твоей программы. Особенно когда ты их же и спасаешь.

Поэтому я не стал торопиться. Сперва я хорошенько отряхнул с себя песок пустыни и исследовал отдаленные районы своей сущности, а потом уж обернулся и посмотрел, кто это там разговаривает.

Не далее чем в двух пядях от себя я обнаружил физиономию, взирающую на меня с презрением, насмешкой и желанием пожевать чего-нибудь сочного и зеленого. Это был верблюд. Проследив направление его шеи, я обнаружил красную с желтым шелковую подушку, приделанную к его седлу. Ниже свисали кисточки чепрака; выше, покосившись на сломанных шестах, болтался балдахин, ныне, увы, обгорелый и порванный.

А на седле восседала очень молодая женщина, почти девочка. Ее черные волосы были зачесаны назад и почти не видны под шелковым платком, однако брови у нее были изящные и насмешливые, а глаза черные, как оникс. Лицо узкое, точеное, цвет кожи смуглый и ровный. Человек, пожалуй, назвал бы ее красивой. Мой опытный глаз заметил также признаки своеволия, острого ума и суровой решимости, а уж украшало это ее или портило — не мне решать.

Девушка сидела на верблюде очень прямо, опустив одну руку на переднюю луку из акациевого дерева, а другой небрежно придерживая поводья. На ней был конопляный дорожный плащ, окрашенный в охристый цвет ветрами пустыни и местами опаленный пламенем утукку, и длинное шерстяное одеяние, вытканное геометрическими красно-желтыми узорами. Одеяние облегало ее торс, а ниже пояса было свободным. Она сидела в седле боком, и ее ноги были обуты в аккуратные кожаные сапожки. На тонких обнаженных запястьях позванивали бронзовые браслеты. На шее у нее висела серебряная подвеска в форме солнца.

Ее прическа слегка растрепалась — несколько прядей выбились и падали на лицо, — и под глазом у нее виднелся небольшой свежий порез, однако в целом она, похоже, выбралась из этой передряги целой и невредимой.

Короче, рассказывать все это куда дольше, чем увидеть. Я посмотрел на нее пару секунд.

— Это кто говорил, — спросил я, — ты или верблюд?

Девушка насупилась.

— Я!

— Ну надо же, а ведешь себя как верблюд. — Я отвел взгляд. — Мы только что перебили утукку, которые на тебя напали. Вообще-то это тебе полагается коленопреклоненно благодарить нас за спасение. Верно, Факварл?

Мой соратник наконец подошел поближе, осторожно ощупывая зияющую на груди рану.

— Вот козел! — буркнул он. — Пропорол мне грудь рогом как раз в тот момент, когда я душил двух других. Трое на одного! Хорошенькое дело! Некоторые джинны просто не имеют представления об элементарной вежливости… — И только тут он заметил девушку. — А это кто такая?

Я пожал плечами.

— Выжившая.

— Еще кто-нибудь жив остался?

Мы окинули взглядом жалкие останки каравана, рассеянные по ущелью. Все было тихо, никакого шевеления, если не считать пары оставшихся без всадников верблюдов, что бродили неподалеку, и лениво кружащих в небе стервятников. Других выживших было не видать.

Как и еще кое-кого: сбежавшего идумейского мага. Мне внезапно пришло в голову, что было бы неплохо притащить его в Иерусалим живьем. Соломону было бы интересно узнать из первых рук причины появления разбойников…

Девушка (которая так нас и не поблагодарила) восседала на верблюде, созерцая нас с Факварлом большими темными глазами. Я сухо сказал ей:

— Я ищу одного из разбойников, которые напали на ваш караван. Он сбежал по скале вон оттуда. Ты должна была его видеть. Не подскажешь, куда он девался, — если тебя это, конечно, не затруднит?

Девушка лениво указала на большой гранитный валун на противоположной стороне дороги. Из-за валуна торчали ноги. Я бросился туда — и обнаружил лежащего идумея. Из середины лба у него торчал серебряный кинжал. Аура серебра вызвала у меня тошноту; тем не менее я его потряс, на случай если он всего лишь в обмороке. Нет, без толку… Вот тебе и живой свидетель, которого я рассчитывал представить Соломону.

Я подбоченился и посмотрел на девушку.

— Твоих рук дело?

— Я — жрица храма Солнца из благословенного Химьяра. Демоны этого человека уничтожили моих спутников. И я должна была оставить его в живых?!

— Ну, было бы неплохо, если бы он прожил чуть подольше. Соломон наверняка захотел бы с ним познакомиться.

Несмотря на разочарование, я, помимо своей воли, посмотрел на девушку с уважением. Жрица она или не жрица, а попасть в бегущую мишень, не сходя с верблюда, — это очень и очень недурно. Хотя признавать это вслух я не собирался.

Факварл тоже разглядывал девушку, довольно задумчиво разглядывал. Он кивнул в ее сторону.

— Что она там говорит, откуда она?

Девушка услышала и срывающимся голосом сказала:

— Повторяю, о демоны, я — жрица Солнца и представитель…

— Из Химьяра она.

— А это где?

— В Аравии где-то.

— Великого и царственного рода правителей Химьяра! Я говорю от имени царицы и всего ее народа, и мы требуем…

— Понятно…

Факварл поманил меня в сторонку. Мы отошли подальше.

— Я вот что думаю, — вполголоса сказал он, — раз она не израильтянка, значит, запрет на нее не распространяется, верно?[50]

Я почесал бороду.

— Верно…

— А в стены Иерусалима она пока не вступила.

— Нет.

— Молоденькая, аппетитная…

— Эй, демоны! Я требую меня выслушать!

— Очень аппетитная! — согласился я. — И легкие у нее хорошие!

— А мы с тобой, Бартимеус, мягко говоря, утомились после наших трудов…

— Демоны! Вы меня слушаете или нет?

— Могу смело утверждать, что оба мы изрядно голодны…

— Демоны!..

— Погоди минутку, Факварл. — И я обернулся и сказал арабской девушке: — Не будешь ли ты так любезна не употреблять больше этого слова? «Демон» — это весьма уничижительный термин.[51] Меня это оскорбляет. К нам следует обращаться, например, «достопочтенный джинн», или «грозный дух», или как-нибудь еще в этом роде. Договорились? Спасибо.

Девушка выпучила глаза, но ничего не сказала. И то хорошо.

— Извини, Факварл. На чем мы остановились?

— Мы оба голодны, Бартимеус. Ну, что скажешь? Никто ведь ничего не узнает. А потом с триумфом полетим обратно к хозяину. К ночи уже будем на Храмовой горе, уютно рассядемся у костерка… А Хаба тем временем вернет себе расположение Соломона, отзовет эту свою тень и пощадит твою жалкую шкуру. Ну, как тебе это?

Звучало совсем недурно, особенно то, что касалось тени.

— Идет, — сказал я. — Чур, ляжки мои!

— Эй, так нечестно! Кто сегодня убил больше утукку?

— А ты тогда забирай себе остальное. И верблюда в придачу.

Поглощенные веселой перебранкой, мы обернулись к девице — и обнаружили, что она смотрит на нас свысока с таким грозным видом, что даже Факварл поежился. Она стянула с головы платок, так что ее волосы водопадом рассыпались вокруг стройной шейки. Лицо ее было ужасающе безмятежным. Тонкие руки сложены на груди, и пальчики многозначительно постукивают по рукаву. Хрупкая, растрепанная, в опаленных одеждах, сидящая на уродливом верблюде под покосившимся балдахином, она все равно была достаточно сильна, чтобы остановить нас обоих.

— Благородные духи, — сказала она, и в голосе ее звучала сталь, — я благодарю вас обоих за то, что вы помогли мне в этой беде. Без вашего своевременного вмешательства я бы почти наверняка погибла, подобно злосчастным торговцам, моим недавним спутникам. Да вознесутся их души в царство бога Солнца, ибо они были мирные люди! Ныне же выслушайте меня. Я — посланница и единоличный представитель царицы Химьяра, и мне необходимо спешно попасть в Иерусалим, чтобы встретиться с Соломоном, царем Израиля. Моя миссия чрезвычайно важна. От ее успеха зависит очень многое. Поэтому я тре… поэтому я прошу вас мне помочь, дабы путешествие мое завершилось как можно быстрее. Помогите мне в этом деле, и я предстану перед вашими господами, кто бы они ни были, и попрошу, чтобы они освободили вас от рабства, в котором вы ныне пребываете, и отправили вас обратно в великую бездну,[52] откуда вы явились. — Она подняла руку к небу. — Клянусь в этом перед богом Солнца, священной памятью моей матери!

Воцарилась гулкая тишина. Факварл нетерпеливо потер руки.

— Ну что, — сказал он, — давай ее сожрем!

Я колебался.

— Постой. Ты разве не слышал, что она сказала — она поможет нам обрести свободу!

— Ой, Бартимеус, да не верь ты ей! Ни единому ее слову. Она же человек. Существо лживое и коварное.

— Человек, да… но все-таки в ней что-то есть, тебе не кажется? Она мне чем-то напоминает Нефертити.[53]

— Никогда с ней не встречался, — фыркнул Факварл. — Я тогда, если помнишь, в Микенах обитал. Да и какая разница? Я голоден!

— Нет, мне кажется, надо повременить, — возразил я. — Может быть, она заступится за нас перед Хабой…

— Ты что думаешь, он ее послушается?

— Или перед Соломоном…

— Да ладно тебе! Кто ее к нему пустит!

Наверное, он был прав, но я все еще злился на Факварла за его давешние речи и оттого заупрямился.

— И это еще не все, — продолжал я. — Она ведь свидетель нашего сражения!

Факварл призадумался, но потом покачал головой.

— Свидетели нам ни к чему. Трупов будет достаточно.

— И она назвала нас «благородными духами»!

— Можно подумать, это имеет значение! — Факварл нетерпеливо рыкнул и шагнул было в сторону девицы, но я незаметно подвинулся, преградив ему путь. Он остановился, выпучив глаза, играя желваками.

— Вечная твоя проблема! — рявкнул он. — Опять размяк из-за человека, только оттого, что у нее длинная шея и стальной взгляд!

— Кто размяк? Я? Да я бы ее сожрал не глядя! Но ведь она может нам помочь, вот в чем дело! А твоя вечная проблема, Факварл, что ты не способен контролировать свой аппетит! Жрешь все, что видишь: девиц, вонючих букашек, погребальных бесов,[54] все что ни попадя!

— Погребальных бесов я никогда не ел!

— Ел-ел, могу поручиться!

Факварл тяжело вздохнул.

— Так ты дашь мне ее убить или нет?

— Нет.

Он с отвращением всплеснул руками.

— Постыдился бы хоть! Мы же рабы, не забывай — рабы людей, таких же, как эта девчонка! Вот они нам хоть когда-нибудь что-то хорошее делали? Нет! Строительство и битвы[55] — вот для чего мы им нужны, со времен Ура. И этому не будет конца, Бартимеус, ведь ты понимаешь? Мы с ними извечные враги, с ними со всеми, не только с волшебниками. Все эти безмозглые крестьяне, их плаксивые жены, их сопливые орущие детишки — они ничем не лучше Хабы и таких, как он. И эта девка из того же теста! Они бы с удовольствием, не раздумывая, швырнули бы нас всех в Бедственный Огонь, если бы им не было нужно строить новые стены, рыть новые каналы или убивать бестолковых людишек из какого-нибудь другого племени!

— Да я всего этого не отрицаю! — воскликнул я. — Но нужно же быть практичными, использовать подвернувшийся шанс! А это — наш шанс! Тебе ведь не больше моего хочется возвращаться в карьер. А эта девчонка, возможно… Ну, куда ты поперся?

Факварл, точно обиженный младенец,[56] развернулся и затопал прочь.

— Если она тебе так нравится, — сказал он через плечо, — ты с ней и оставайся! А я полетел за Хабой. Посмотрим, как она сумеет выпросить для нас свободу. Может, ты и прав, Бартимеус. А может быть, ты еще пожалеешь, что не слопал ее, пока была возможность!

Говоря так, он окутался плащом багрового пламени и устремился в небеса, навстречу солнцу, выругавшись на прощание, отчего в уединенных ущельях сошли небольшие лавины.

Я повернулся и посмотрел на молчащую девушку.

— Ну вот, — сказал я, — остались мы с тобой вдвоем.

17

Ашмира

— Ну вот, — сказал демон, — остались мы с тобой вдвоем.

Ашмира неподвижно застыла в седле, чувствуя, как пот струится у нее по вискам и сползает по затылку. Сердце так отчаянно колотилось о ребра, что она была уверена: демон вот-вот это увидит или заметит, как у нее трясутся руки, — она нарочно положила их на колени, чтобы этого не было видно. «Ни за что не показывай им своего страха», — так наставляли ее матери-стражницы, говоря о врагах: пусть им кажется, что ты невозмутима и решительна, что тебя невозможно запугать. Она изо всех сил старалась, чтобы ее лицо оставалось бесстрастным, а дыхание ровным. Холодно отвернувшись, она краем глаза следила за каждым движением твари. Ее пальцы не выпускали кинжала, спрятанного под одеждой.

Она имела случай мельком увидеть могущество этого существа, когда оно уничтожило другое, подобное ему, вспышкой ослепительного пламени. Она понимала, что при желании оно без труда может убить и ее тоже. Оно, как и те чудовища, что напали на нее в ущелье, явно было куда опаснее тех духов, которых ей доводилось вызывать во время обучения, или хилых демонов горных племен. Наверное, это ифрит какой-нибудь, а может, даже марид. Серебро теперь было ей лучшей защитой — Слова Силы только рассердят его, но спасти ее не спасут.

Хотя демон и без того явно был рассержен. Он взглянул на небо, где его напарник уже превратился в огненную точку над горизонтом, и выругался вполголоса. И с размаху пнул ногой, обутой в сандалию, подвернувшийся камушек. Камушек улетел на другой конец ущелья.

Ашмира отлично знала, что высшие духи могут принимать любой облик, какой захотят, чтобы вернее обманывать или подчинять тех, кто их видит. Знала она и то, как глупо обращать внимание на их внешний вид. Но этот помимо ее воли привлекал внимание. В отличие от чудовищ, напавших на караван, в отличие от своего спутника, которому, казалось, доставляло удовольствие выставлять напоказ свою свирепость, этот дух скрывал свою гнусную натуру под привлекательным обличьем.

Когда Ашмира увидела его впервые, он выглядел как бородатый путник, сильно запятнанный следами битвы. Но почти сразу (Ашмира даже не заметила, как это произошло) он превратился в миловидного юношу, с ямочками на щеках и веселым взглядом. Вьющиеся волосы падали ему на лоб черными колечками, руки и ноги у него были стройные и сильные. Его черты лица и цвет кожи чем-то напомнили Ашмире жителей Вавилона, что бывали при дворе Савы, однако одет он был куда проще их: в скромную юбочку с запахом, по колено длиной. На обнаженной груди лежали аметистовые ожерелья. На спине у него были аккуратно сложены белые крылья. Крылья выглядели великолепно. Самые крупные перья были длиннее ее предплечья. На кончике левого крыла висела мягкая студнеобразная масса, которая холодно поблескивала в послеполуденном свете. Однако в остальном его облик был прекрасен.

Ашмира смотрела на крылатого юношу, и сердце у нее отчаянно колотилось. Внезапно он повернул голову, и их глаза встретились. Девушка поспешно отвернулась и тут же рассердилась на себя за это.

— Надеюсь, что ты сумеешь выполнить свое обещание, о жрица из Химьяра, — промолвил юноша. — Я поручился за тебя своей сущностью!

Ашмира не поняла, о чем спорили демоны, поскольку спор лишь отчасти шел на арабском, отчасти же — на языках, которые были ей незнакомы. Она заставила себя посмотреть в черные холодные глаза демона и спросила тем же властным голосом, что и прежде:

— Куда он делся? Тот, другой, демон? И как насчет моей просьбы?

Юноша лениво приподнял бровь.

— О боги! Опять это гадкое слово!

Он внезапно шагнул к верблюду. Серебряный кинжал Ашмиры в мгновение ока вылетел у нее из-за пояса и очутился в руке, готовый к броску.

Юноша замер на месте.

— Еще один?! Да сколько же их у тебя?

Один кинжал Ашмира потеряла в хаосе битвы, еще один остался торчать в Идумее. Еще два лежали у нее в котомке.

— Не твое дело, демон, — надменно ответила она. — Я просила тебя…

— А я тебя просил, — перебила тварь, — чтобы ты воздержалась от употребления неприличных слов в моем обществе. И кстати, выхватывать из штанов кинжалы тоже не очень-то вежливо! — Демон положил смуглую руку на бок ее верблюда и осторожно погладил животное. — Может, спрячешь его? Меня аж отсюда холод пробирает, особенно крыло. Мне, между прочим, крыло ранили, — многозначительно добавил он, — пока я тебя спасал!

Ашмира поколебалась. Она оцепенела от нерешительности, живот сводило от ужаса. Наконец она непослушными руками приподняла плащ и сунула кинжал обратно за пояс.

— Вот так-то лучше, — сказал демон. — Кстати, на шее у тебя серебряный диск — ты не могла бы убрать и его тоже?

Ашмира послушалась. Крылатый юноша больше ничего не сказал. Похлопал напоследок верблюда, отошел на несколько метров и остановился, окидывая взглядом ущелье. Через некоторое время он начал насвистывать ритмичную дервишскую песенку.

Ашмира страшно рассердилась оттого, что послушалась демона и что он нагло игнорирует ее вопросы. От злости ей хотелось достать кинжал и метнуть его демону в спину. Однако она ничем не выказала своей ярости и постаралась ее сдержать. Эта тварь имеет отношение к Соломону, она еще может пригодиться. Нужно использовать любой шанс как можно быстрее попасть в Иерусалим.

А кроме того, он ведь говорил правду: он действительно пришел ей на помощь!

— Прости мне мои предосторожности, о дух, — сказала она. — Если бы не мое оружие, меня давно бы уже не было в живых. Так что не гневайся, что я всегда держу его при себе.

Молодой человек оглянулся; пронзительные темные глаза смерили ее взглядом.

— Ну и что, очень они тебе помогли отбиться от утукку? Я как раз удивлялся, как это ты выжила!

— Да, — ответила она. — Кинжал меня спас. Ящеродем… я имею в виду, дух с головой ящерицы, прыгнул на меня, но я ударила его кинжалом, и серебро застало его врасплох. Он отскочил и собирался напасть снова, но внезапно отвлекся и исчез.

Крылатый юноша хихикнул.

— А, это, видимо, как раз тогда, когда появился я! Возможно, ты заметила у него на морде безумную панику?

Насколько знала Ашмира, демоны умом не блещут. Этот явно был настолько самодоволен, что она решила этим воспользоваться.

— Воистину, заметила! — поспешно ответила она. — Я должна извиниться за то, что не поблагодарила тебя сразу, как только ты появился. Я все еще была потрясена после нападения и не сообразила, что говорю с одним из могущественных духов воздуха. Да накажет меня бог Солнца за то, что я была слепа к твоему ослепительному сиянию! Но теперь я все вижу. Теперь-то я понимаю, что ты столь благородно и самоотверженно спас меня от смерти. Я твоя вечная должница! Еще раз смиренно благодарю тебя всей своей недостойной душой!

Юноша взглянул на нее и иронически вскинул бровь.

— Что, у вас в Химьяре все так разговаривают?

— Обычно мы менее склонны к выражению чувств и используем более сложную структуру предложения.

— В самом деле? Ну что ж, сложными структурами меня не удивишь, так что я примерно понял, что ты сейчас говорила. Но имей в виду, в здешних краях народ простой, могут и запутаться — особенно в том, что ты сейчас говорила насчет своей стройной туши.

Ашмира растерянно поморгала.

— Недостойной души!

— Ну да, и ее тоже. Короче, что касается твоих вопросов, тебе больше беспокоиться не о чем. Факварл отправился за нашим хозяином, который, несомненно, сопроводит тебя в Иерусалим, как ты и просила. И если ты, в благодарность, замолвишь перед ним словечко за нас и уговоришь отпустить нас на волю, мы тебе будем очень обязаны. В последнее время пребывание в рабстве у Соломона сделалось особенно утомительно.

Сердце у Ашмиры отчаянно забилось.

— Так ваш хозяин — сам Соломон?

— Формально — нет. А на самом деле — да. — Юноша насупился. — Тут все сложно. Как бы то ни было, волшебник скоро явится сюда. Можешь пока придумать несколько прочувствованных реплик в мою пользу.

И демон, насвистывая, медленно пошел прочь между останков каравана. Ашмира смотрела ему вслед и лихорадочно размышляла.

С тех пор как боевой пыл у нее в душе угас, она отчаянно боролась, пытаясь держать себя в руках и сохранять контроль над событиями. Поначалу ее мысли были затуманены потрясением — потрясением от внезапной засады, от гибели спутников, с которыми она столько дней провела бок о бок, от немыслимой мощи ящеродемона и того, что ее Слово Силы на него не подействовало. При этом ей пришлось разговаривать лицом к лицу с Соломоновыми демонами, скрывая свой страх перед ними. Это было непросто, но она преуспела. Она выжила. И теперь, глядя на демона, она вдруг испытала прилив отчаянной надежды. Она жива, впереди ее миссия! Мало того что ей удалось избежать гибели — Соломоновы слуги доставят ее прямиком к царю! А ведь всего через две ночи должно состояться нападение на Саву. Любой выигрыш во времени может оказаться спасительным…

Демон отошел в сторону и расхаживал взад-вперед, поглядывая на небо. Вроде бы он довольно разговорчив, несмотря на свою гордость и обидчивость. Может быть, стоит поболтать с ним еще немного. Будучи рабом Соломона, он должен много знать о царе, о его привычках, его дворце и, возможно, даже о Кольце.

Она решительно дернула повод. Верблюд подогнул передние ноги и наклонился вперед, опустившись на колени на песок. Потом подогнул задние ноги. Теперь он лежал; Ашмира спрыгнула с седла и мягко приземлилась. Мельком оглядела свой опаленный дорожный плащ, разгладила его и, не выпуская из рук кожаной котомки, направилась к демону.

Крылатый юноша задумался. Ослепительно-белые крылья блестели на солнце. Ашмира на миг обратила внимание на его неподвижность и меланхоличное выражение спокойного лица. Интересно, что он видит перед собой? Она с раздражением обнаружила, что руки у нее по-прежнему дрожат.

Когда она приблизилась, демон взглянул в ее сторону.

— Ну что, надеюсь, ты придумала для меня несколько подходящих эпитетов? Рекомендую такие слова, как «грозный», «самоотверженный» и «повергающий в трепет», очень неплохо звучит.

— Я хотела с тобой поговорить, — ответила Ашмира.

Черные брови вскинулись домиком.

— Поговорить? Зачем?

— Ну, — начала она, — не так уж часто доводится беседовать с таким благородным духом, как ты, тем более что ты спас мне жизнь. Разумеется, я не раз слышала о могущественных существах, которые строят башни за одну ночь или приносят дождь истомленным засухой землям. Но я даже не думала, что мне самой представится случай побеседовать со столь возвышенным и прекрасным созданием, которое… — Она осеклась: юноша ехидно ухмылялся. — В чем дело?

— «Благородному духу» кажется, что тебе что-то нужно. Что именно?

— Я надеялась, что ты, в мудрости своей…

— Брось! — сказал демон. Его черные глаза сверкнули. — Ты ведь имеешь дело не с каким-нибудь недоделанным бесом. Я — джинн, и весьма прославленный. Джинн, который возводил для Гильгамеша стены Урука, и стены Карнака — для Рамзеса, и еще множество стен для других хозяев, чьи имена ныне забыты. Соломон Великий на самом деле — лишь последний из длинной череды знаменитых царей, что полагались на мои услуги. Короче, о жрица из далекого Химьяра, — продолжал крылатый юноша, — я о себе и без того достаточно высокого мнения, тебе вовсе ни к чему мне льстить.

Ашмира почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она невольно стиснула кулаки.

— Ну, просто надо было разобраться, что к чему, — сказал джинн. Он подмигнул ей и небрежно привалился к скале. — Ладно, так чего же ты хочешь?

Ашмира поразмыслила.

— Расскажи мне о Кольце! — сказала она.

Джинн вздрогнул. Его локоть соскользнул со скалы, и он едва не свалился вниз. Он встряхнул крылья, шумно шурша перьями, и уставился на нее.

— Чего-чего?

— Понимаешь, — бесхитростно объяснила Ашмира, — я еще никогда не бывала в Иерусалиме, а о великом царе Соломоне рассказывают столько чудесных историй! Я просто подумала, что раз ты столь известен и столь опытен и раз уж Соломон так на тебя полагается, то ты, наверное, можешь мне рассказать об этом побольше.

Джинн покачал головой.

— Снова лесть! Я же тебе говорю… — Он запнулся. — Или это был сарказм?

— Да нет, что ты! Конечно нет!

— Как бы то ни было, — проворчал юноша, — не надо мне тут ни лести, ни сарказма, а не то, смотри, я таки одобрю идейку Факварла!

— А что? — спросила Ашмира. — Что это была за идейка?

— Тебе лучше не знать. Так вот, что до того предмета, о котором ты упоминала, я понимаю, что ты всего лишь простодушная девочка из аравийского захолустья, но даже там ты, должно быть, слышала… — Он опасливо огляделся. — Короче, тут, в Израиле, о некоторых вещах лучше не говорить во всеуслышание, а лучше и вообще о них не говорить.

— Ты как будто боишься? — улыбнулась Ашмира.

— Ничего подобного! Я просто осторожен. — Крылатый юноша, похоже, почувствовал себя не в своей тарелке и, нахмурившись, посмотрел в густо-синее небо. — Ну куда же запропастился этот Хаба? Давно бы уже прилетел. Может, этот дурень Факварл заблудился?

— Если второго джинна зовут Факварл, — небрежно сказала Ашмира, — то тебя, значит…

— Э нет, извини! — Джинн решительно вскинул руку. — Этого я тебе сказать не могу! Имена — дело серьезное, их важно иметь и опасно терять. Их нельзя произносить вслух направо и налево, ни джиннам, ни людям, ведь они — наша главная тайна. Своим именем был я сотворен много веков тому назад, и тот, кто его узнает, получит возможность держать меня в рабстве. Некоторые волшебники тратят немало усилий на то, чтобы заполучить подобные знания, — изучают древние тексты, расшифровывают шумерскую клинопись, рискуют жизнью в магическом круге, чтобы подчинить себе таких духов, как я! Те, кто владеет моим именем, держат меня в цепях, принуждают творить жестокости, и это продолжается уже две тысячи лет. Так что, надеюсь, ты понимаешь, о дева Аравии, отчего я стремлюсь хранить свое имя в тайне от новых знакомых. Не спрашивай же меня более, ибо знание это запретно, сокрыто и запечатано!

— То есть тебя зовут не Бартимеус? — уточнила Ашмира.

Воцарилось молчание. Джинн прокашлялся.

— Извини, что?

— Бартимеус. Так тебя называл твой друг, Факварл.

Джинн выругался сквозь зубы.

— Ну, другом я бы его не назвал. Идиот! Надо ж было додуматься устроить скандал на людях…

— Ну, ты ведь тоже все время называешь его по имени! — заметила Ашмира. — Кроме того, мне нужно знать твое имя, чтобы замолвить за тебя словечко перед хозяином.

Джинн поморщился.

— Ну да, наверное… Ладно, теперь моя очередь задавать вопросы, — сказал он. — Как насчет тебя? Как твое имя?

— Меня зовут Кирина, — ответила Ашмира.

— Кирина… — недоверчиво повторил джинн. — Понятно…

— Я жрица из Химьяра.

— Ну да, об этом ты все время твердила. Ладно, «Кирина», и почему же тебя так интересуют опасные вещи вроде неких золотых безделушек, которые мы обсуждать не будем? И что за «важная миссия», которая привела тебя в Иерусалим?

Ашмира покачала головой.

— Этого я открыть не могу. Царица запретила мне обсуждать это с кем бы то ни было помимо самого Соломона, и я дала в том священный обет.

— Ой какие мы вдруг стали хорошие и правильные, — кисло сказал демон. Он окинул ее взглядом. — Странно, что ваша царица отправила с таким важным делом одинокую девушку… Впрочем, на то она и царица. У них бывают самые странные идеи. Слышала бы ты Нефертити, когда ей, бывало, взбредет в голову какая-нибудь прихоть! Ага, — продолжал он с рассеянным видом. — Химьяр, значит… Никогда там не бывал. Славная страна?

Ашмира сама отродясь не бывала в Химьяре и ничего о нем не знала.

— Да, очень!

— Небось, горы там высокие?

— Да.

— Реки, пустыни и все такое.

— Да, всего хватает.

— И города?

— Да, есть несколько.

— В том числе скальный город Зафар, выдолбленный прямо в утесах? — продолжал демон. — Это ведь в Химьяре? Или я путаю?

Ашмира замялась. Она почувствовала ловушку и не могла придумать ответа, который позволил бы ее обойти.

— Я никогда не обсуждаю подробностей о своей стране с чужеземцами, — ответила она. — Культурная замкнутость — одна из традиций нашего народа. А вот об Израиле я бы с удовольствием узнала побольше. Ты ведь хорошо знаешь царя Соломона и его дворец?

Крылатый юноша посмотрел на нее.

— Дворец-то — да… а Соломона — не очень. У него много слуг.

— Но когда он призывает тебя…

— Нас призывают его волшебники. Я ведь, кажется, уже говорил. Мы выполняем их волю, а они выполняют волю Соломона.

— А они рады служить ему из-за…

На сей раз Ашмира не произнесла этого слова вслух. Трепет Бартимеуса передался и ей тоже.

— Да, — коротко ответил джинн.

— Так вы все в рабстве у этой вещи?

— И я, и множество иных.

— Отчего же вы ее не уничтожите? Или не похитите?

Джинн заметно вздрогнул.

— Тсс! — отчаянно зашипел он. — Можно потише?

Он торопливо огляделся по сторонам. Ашмира, заразившись его тревогой, тоже огляделась, и на миг ей почудилось, что синие тени скал сделались темнее.

— О нем нельзя так говорить! — сурово сказал джинн. — Ни здесь, ни где-либо еще в Израиле, и уж точно не в Иерусалиме, где каждая вторая помоечная кошка на самом деле — шпион великого царя. — Он закатил глаза и скороговоркой забормотал: — Предмет, о котором ты говоришь, нельзя похитить, потому что владелец никогда его не снимает. А если кому-нибудь придет в голову что-нибудь с ним сделать, вышеупомянутому владельцу достаточно будет повернуть этот предмет на пальце, и — бац! — с его врагами случится то же самое, что с бедолагами Азулом, Одалисом или Филокритом — и это лишь трое из многих. Вот почему никто в здравом уме не решается бросить вызов царю Соломону. Вот почему он столь уверенно и безмятежно восседает на своем престоле. И вот почему, если ты хочешь остаться в живых и довести до конца свою «важную миссию», на которую ты намекала, тебе стоит попридержать язык и поумерить свое любопытство! — Он перевел дух. — Меня тебе опасаться не стоит, жрица Кирина из Химьяра, потому что я презираю тех, кто держит меня в рабстве, и ничего им не скажу, даже если что-то — или кто-то, — тут он взглянул на нее в упор и снова вскинул брови, — вызывает у меня сильные подозрения. Но боюсь, что другие не отличаются моей глубокой порядочностью. Особенно вон те, — сказал он, указывая на север. — И нет нужды говорить, что человек наиболее опасен!

Ашмира оглянулась туда, куда указывал Бартимеус. Вдалеке на фоне вечернего неба виднелась группка темных пятнышек. Пятнышки стремительно приближались.

18

Ашмира

Не предупреди ее джинн, Ашмира, возможно, поначалу приняла бы эти пятнышки за стайку птиц. Но если и так, ее заблуждение вскоре развеялось бы. Поначалу это были всего лишь черные точки — семь черных точек, одна чуть побольше остальных, — летящие плотным строем высоко над гребнями пустынных гор. Но затем точки принялись быстро расти, и вскоре девушка разглядела струйки разноцветного света, пляшущие на их стремительно несущихся поверхностях, и след жаркого марева, который они оставляли позади себя.

Несколько секунд спустя они начали снижаться, спускаясь в ущелье, и теперь Ашмира увидела, что цветные струйки — не что иное, как языки пламени, которые заставляли каждого из летящих вспыхивать золотом в сгущающихся сумерках, — всех, кроме самого большого, который летел в центре, оставаясь угольно-черным. Они подлетели еще ближе: теперь Ашмира различала машущие крылья и слышала отдаленное гудение, которое они издавали. Гудение все нарастало, становясь оглушительным. Когда-то, еще ребенком, она видела с крыши дворца, как стая саранчи опустилась на заливные луга под стенами Мариба. Рев, который она слышала сейчас, походил на шум крыльев той стаи и внушал такой же ужас.

Строй опустился ниже гребней скал и направился в ее сторону, летя над дорогой. Он приближался стремительно; там, где он пролетал, тучи песка взмывали в воздух, курились по склонам, заполняли ущелье. Теперь Ашмира видела, что шесть из семи летящих были демоны, крылатые, но в человеческом обличье. Седьмым же был ковер, который нес еще один демон, а на ковре восседал человек.

Ашмира уставилась на него, на его свиту, на все это небрежно расточаемое могущество.

— Воистину, — прошептала она, — видно, это и есть сам Соломон…

Стоящий рядом джинн Бартимеус только хмыкнул.

— Не угадала! Попробуй еще раз. Это всего лишь один из семнадцати главных волшебников Соломона, хотя, возможно, самый грозный из всех. Его зовут Хаба. Повторяю: берегись его!

Заклубился песок, налетел ветер, огромные радужные крылья замахали медленнее; шесть демонов зависли в воздухе, немного повисели и мягко опустились на дорогу. Седьмой, летевший в центре, сдвинул ковер с плеч на свои гигантские руки и, низко поклонившись, отступил назад, оставив ковер висеть без поддержки в нескольких футах над землей.

Ашмира во все глаза глядела на строй безмолвных демонов. Каждый из них имел облик человека семи-восьми футов ростом. Все они, кроме того, который носил имя Факварл (этот по-прежнему упорно оставался коренастым, с бычьей шеей и внушительным брюхом и сердито насупился, посмотрев на нее), выглядели мускулистыми темнокожими атлетами. Двигались они изящно, грациозно и уверенно, полагаясь на свою сверхъестественную силу, точно некие божки, спустившиеся с небес на землю. Лица их были прекрасны; золотые глаза сверкали во мгле ущелья.

— Ты на них особо не заглядывайся, — заметил Бартимеус. — Большинство из них — круглые идиоты.

Человек на ковре восседал прямо и неподвижно, скрестив ноги и невозмутимо сложив руки на коленях. Он кутался в плащ с капюшоном, который предохранял его от царящего на высоте холода. Лицо его скрывалось под капюшоном, ноги были накрыты ковриком густого черного меха. Видны были только длинные, бледные кисти рук; вот они разомкнулись, щелкнули тонкие пальцы, из-под капюшона послышался голос, произнесший волшебное слово. Ковер опустился на землю. Человек сбросил с ног коврик и одним плавным движением поднялся на ноги. Сойдя с ковра, он стремительно зашагал к Ашмире, оставив позади своих молчаливых демонов.

Бледные руки откинули капюшон; губы растянулись в приветственной улыбке.

Ашмире внешность волшебника показалась едва ли не страшнее облика его рабов. Она, как во сне, увидела большие, влажные глаза, глубокие шрамы на пепельно-серых щеках, улыбающиеся тонкие губы, натянутые, точно струны из кишок.

— Жрица, — негромко сказал волшебник, — я — Хаба, слуга Соломона. Какие бы беды и ужасы ни постигли тебя, забудь о них, ибо ныне я принимаю тебя под свое покровительство. — И он склонил свою лысую голову.

Ашмира поклонилась в ответ:

— Я Кирина, жрица Солнца из страны Химьяр.

— Мой раб уже сообщил мне об этом, — ответил Хаба, не оглянувшись назад, на джиннов; Ашмира заметила, что коренастый демон скрестил руки на груди и смотрит на нее скептически.

— Прошу прощения, что заставил тебя ждать, — продолжал волшебник, — но я был далеко отсюда. И разумеется, я прошу прощения за то, что не сумел предотвратить этого… жестокого нападения. — Он указал на следы побоища.

Хаба стоял несколько ближе, чем хотелось бы Ашмире. От него исходил странный запах, напоминающий ей о Чертоге Мертвых, где жрицы возжигают благовония в память всех матерей. Запах был сладкий, резкий и какой-то неправильный.

Она сказала:

— И тем не менее я благодарю тебя, ибо твои слуги спасли мне жизнь. Как только я вернусь в Химьяр, я позабочусь о том, чтобы моя царица не оставила тебя своей благодарностью.

— Увы, ваша страна мне незнакома, — сказал волшебник. Улыбка застыла у него на лице, большие глаза пристально смотрели ей в лицо.

— Она находится в Аравии, к востоку от Красного моря.

— Ах вот как… неподалеку от Савы. Удивительно, что всеми тамошними землями правят женщины! — Волшебник хмыкнул — подобная несообразность его забавляла. — У меня на родине, в Египте, одно время тоже баловались такими вещами, — сказал он. — Это редко доводит до добра… Но, по правде говоря, жрица, я не могу сказать, что честь твоего спасения принадлежит мне. Ведь это мой владыка, царь Соломон, повелел мне очистить эти земли от разбойников. Так что если тебе и следует кого-то благодарить, так только его.

Ашмира улыбнулась, надеясь, что улыбка вышла достаточно очаровательной.

— Я хотела бы поблагодарить его лично, если такое возможно. На самом деле я направлялась в Иерусалим по поручению царицы, чтобы молить Соломона дать мне аудиенцию.

— Я так и понял.

— Быть может, ты сумеешь помочь мне в этом?

Улыбка застыла как приклеенная; глаза смотрели на нее, не отрываясь. За все это время Ашмира еще ни разу не видела, чтобы волшебник мигнул.

— Многие жаждут увидеть царя, — ответил он, — и многих постигает разочарование. Но я полагаю, что твое положение и, да будет дозволено мне так выразиться, твоя несказанная прелесть позволяют тебе рассчитывать на его внимание. — Он величественно развернулся к своим рабам. Улыбка исчезла. — Нимшик! Внемли мне!

Один из великанов трусцой выбежал вперед и скорчил гримасу.

— Остальные рабы останутся с тобой и будут слушаться тебя, — сказал Хаба, — за исключением Хосрова, который понесет меня, как и прежде. Мы сопроводим эту даму в Иерусалим. Вам же, Нимшик, я поручаю следующее. Расчистите дорогу от трупов и обломков. Убитых похороните, верблюдов сожгите. Если найдутся еще выжившие, перевяжите им раны и отнесите их к Народным воротам дворца, вместе со всем добром и животными, какие остались невредимыми. Понятно?

Массивная фигура замешкалась.

— Хозяин, но Соломон запретил…

— Глупец! Разбойники уничтожены, теперь вы можете вернуться. Когда управитесь с поручением, ждите меня на крыше моей башни, там я дам вам новые распоряжения. Если чем-нибудь меня разочаруете, шкуру спущу! Убирайтесь! — И волшебник обернулся к Ашмире с прежней широкой улыбкой: — Жрица Кирина, прости моим рабам их тупость. Увы, волшебнику приходится иметь дело с подобными тварями — впрочем, возможно, тебе это известно.

— Насколько я знаю, некоторые из старших жриц временами беседуют с духами, — сдержанно ответила Ашмира. — Но я в таких вещах не разбираюсь.

— Ну еще бы, к чему это такому прелестному созданию, как ты… — Большие бархатные глаза смерили ее взглядом. — Но не страшись моих слуг, — продолжал Хаба, — ибо они целиком и полностью в моей власти, скованы мощными магическими узами, и все как один страшатся даже самого безобидного моего слова. Ну а теперь, если… — Он запнулся и нахмурился.

Где-то поблизости послышался перезвон колокольчиков. Порыв ветра принес с собой резкую вонь, рванул платок Ашмиры и заставил ее закашляться.

Хаба сделал любезный жест.

— Прошу прощения, о жрица. Разреши мне на минутку отвлечься!

Он произнес слово; миновало три мгновения. В воздухе над ними, подобно цветку, распустилось сиреневое облачко. На облачке, небрежно положив ногу на ногу и закинув за голову сцепленные узловатые лапы, возлежал маленький зеленокожий демон.

— Привет, хозяин, — сказал он. — Я просто подумал, что…

Тут он заметил Ашмиру и скроил крайне изумленную мину.

— О-о, да ты не один! Здорово. Ну ладно, не буду вам мешать!

И он поудобнее улегся на облачке.

— Что тебе надо, Гезери? — спросил Хаба.

— Да ладно, не обращай на меня внимания! С этим можно обождать. Общайтесь себе на здоровье.

Волшебник не перестал улыбаться, но тон его сделался угрожающим.

— Гезери…

— Ну ладно, ладно!

Мелкий демон усердно почесался под мышкой.

— Я только хотел сказать, что все в порядке! Наша дамочка наконец-то сломалась. Она начала собирать товар, и…

— Довольно! — воскликнул Хаба. — Не стоит утомлять нашу гостью подобными нудными разговорами! Я с тобой потом поговорю. Немедленно возвращайся ко мне в башню!

Демон закатил глаза.

— Что, можно? Правда-правда? Как мило!

Сказав так, он хлопнул в ладоши и исчез.

Хаба коснулся руки Ашмиры.

— Извини меня, жрица. Окажи любезность, взойди на мой ковер, и я позабочусь о том, чтобы твой недолгий полет в Иерусалим проходил со всеми возможными удобствами.

— Благодарю. Ты очень добр.

— Кхм! — раздалось слева от Ашмиры. Джинн Бартимеус, который все это время ожидал незамеченным, стоя поблизости, выразительно кашлянул, прикрывшись рукой.

— Раб, — ровным тоном произнес Хаба, — ты присоединишься к остальным. Повинуйся Нимшику и трудись усердно! Жрица Кирина, прошу…

Бартимеус принялся заговорщицки подмигивать и улыбаться. Он кивал и жестикулировал. Он покашливал, многозначительно глядя на Ашмиру.

— Ты еще здесь?! — Хаба откинул плащ и потянулся к плети с длинной рукояткой, что висела у него на поясе.

До сих пор Ашмира, потрясенная появлением демонов и поглощенная мыслями о том, что она вот-вот окажется в Иерусалиме, даже не вспоминала о своем обещании. Однако теперь отчаянная пантомима джинна и внезапно вспыхнувшее отвращение к стоящему рядом волшебнику подстегнуло ее память, она вспомнила свой обет и поняла, что действовать надо прямо сейчас. В конце концов, она поклялась богом Солнца и памятью своей матери!

— О великий Хаба! — сказала она. — Пожалуйста, погоди минутку! Этот джинн, вместе с тем, другим, оказали мне большую услугу. Я полагаю, что они спасли мне жизнь, и прошу тебя: освободи их за это от уз!

И она широко улыбнулась. Дородный джинн, стоявший в ряду других демонов, нерешительно сделал несколько шагов вперед. Бартимеус так и застыл на месте, с умоляюще вскинутыми руками, стреляя глазами то на Ашмиру, то на волшебника.

Улыбка Хабы впервые за все время несколько поувяла, и рука его осталась на рукоятке плети.

— Освободить?.. Дорогая жрица, ты воистину невинна и несведуща! Рабам свойственно выполнять подобные поручения, такова их природа! Они не смеют рассчитывать, что получат свободу за любой мелкий успех. А уж с демонами и подавно нужна твердая рука!

— Но эти джинны… — начала Ашмира.

— Они получат по заслугам, можешь мне поверить!

— Но чего же они заслуживают, как не…

— Жрица, — он снова расплылся в улыбке, еще шире прежнего, — дорогая жрица, теперь не время и не место. Давай обсудим все это позднее, когда благополучно доберемся до дворца. Обещаю, что тогда я тебя выслушаю. Устраивает ли тебя это?

Ашмира кивнула.

— Да, спасибо. Благодарю тебя.

— Отлично. Идем же! Экипаж подан…

Хаба указал ей на ковер длинной, бледной рукой; Ашмира вскинула на плечо свою котомку и вместе с ним направилась к ожидающему их ковру. Безмолвные демоны расступились, пропуская их. И ни тогда, ни потом, когда ковер поднялся в воздух, она не оглянулась на Бартимеуса: по правде говоря, через несколько секунд она о нем уже забыла.

До Иерусалима было сорок миль. У верблюда этот путь занял бы целый день; Ашмира с волшебником покрыли это расстояние менее чем за час.

Демона, что их нес, было не видно под ковром, хотя до Ашмиры доносился хруст его крыльев и время от времени сдавленные ругательства. Демон плавно несся вперед высоко над темнеющей землей. Пару раз он проваливался в воздушные ямы над какими-нибудь хребтами. В таких случаях волшебник взмахивал плетью над краем ковра, подстегивая нерадивого раба шипящими лучами желтого света.

Ковер, должно быть, был окружен неким незримым защитным коконом, потому что ветер, завывавший вокруг во тьме, не налетал на них с полной силой, и центральная часть ковра была защищена от льда, который образовался на крайних его кистях. Но все равно было холодно. Ашмира сидела, положив на колени сумку и закутавшись в плащ волшебника, ощущая, как сильно колеблется под нею тонкая ткань, пытаясь не думать о том, как долго придется лететь до земли, если демону вдруг вздумается сбросить их с плеч. Волшебник сидел рядом с ней, обнаженный до пояса, спокойный, со скрещенными ногами, и смотрел прямо перед собой. К ее облегчению, на нее он ни разу не взглянул и беседовать больше не пытался — впрочем, это было бы и невозможно, так громко ревел ветер.

Пока они летели, наступила ночь. Далеко на западе отсвет солнца еще окрашивал горизонт алым, но земли внизу сделались черны, и над головой зажглись звезды. Вдали светились огоньки неведомых ей селений: казалось, протяни руку — и можно будет взять их в горсть.

И вот наконец перед нею раскинулся Иерусалим, точно сверкающая бабочка, присевшая на темный стебель холма. На зубчатой ленте внешних стен пылали сторожевые костры, на разбросанных вдоль стен башнях светились зеленые колдовские огни. А внутри кольца стен раскинулась тысяча огоньков поменьше: скромные домики, купеческие лавки, и на вершине, над этой россыпью светлячков — залитый светом могучий дворец царя Соломона, именно такой огромный, величественный и неуязвимый, как говорилось в преданиях. Ашмира почувствовала, как пересохло у нее во рту; пальцы, спрятанные под теплым плащом, незримо коснулись кинжала за поясом.

Они стремительно пошли вниз; еще секунда, и рядом раздалось хлопанье кожистых крыльев: кто-то появился во тьме рядом с ними. В разинутой пасти полыхнуло пламя, гортанный голос окликнул их. У Ашмиры по спине поползли мурашки. Хаба даже головы не повернул — он сделал условный знак, и удовлетворенный страж провалился обратно в ночь.

Ашмира плотнее закуталась в плащ, не обращая внимания на тошнотворно-сладкий запах склепа, которым он был пропитан. Правду говорят, что город великого царя надежно обороняется: даже с воздуха, даже ночью. Царица Балкида была права и тут, как и во всем остальном. Никакая армия не смогла бы войти в Иерусалим, и враждебному магу это оказалось бы не под силу.

Но она, Ашмира, она проникла сюда! Бог Солнца не оставил ее своим взором. Его милостью и благословением ей удастся прожить еще немного, чтобы совершить то, что нужно.

Желудок у нее подпрыгнул, волосы на голове встали дыбом: ковер устремился вниз, к дворцу. Когда он миновал стены, на дворцовых укреплениях взревели трубы и со всех сторон послышались тяжкие удары: ворота Иерусалима захлопывались на ночь.

19

Бартимеус

— Ну, Бартимеус, что я тебе говорил? — осведомился Факварл. — Упорхнула, как птичка, и даже не оглянулась!

— Да знаю, знаю!

— Вскочила на ковер рядом с Хабой, прыткая такая, и свалили оба. А что же мы? На свободе? — ядовито добавил Факварл. — Оглядись вокруг!

— Ну, она же попыталась… — возразил я.

— Не очень-то сильно она пыталась.

— Ну нет…

— Эффект был, скажем так, мимолетный.

— Ну да…

— Так не лучше ли было ее съесть? — спросил Факварл.

— Да! — заорал я. — Да, лучше! Ну все, видишь, я это признал. Доволен? Вот и хорошо. И кончай мне на мозги капать!

Впрочем, об этом маленьком одолжении просить было, разумеется, поздновато. Факварл капал мне на мозги уже несколько часов подряд. Он не отставал от меня на протяжении всей операции по уборке территории, даже когда мы копали погребальные ямы, даже когда мы навьючивали верблюдов и пытались поднять их в воздух. Он не затыкался ни на минуту. Вечер был безнадежно испорчен.

— Ты пойми, люди — они всегда заодно, — талдычил Факварл. — Так всегда было и всегда будет. А раз они заодно, значит, и нам нужно держаться вместе! Никогда не доверяйся ни одному человеку. Есть возможность его сожрать — сожри. Верно я говорю, парни?

Со всех концов крыши раздался хор одобрительных воплей. Факварл кивнул.

— Вот они меня понимают, Бартимеус, отчего же ты-то меня не можешь понять, во имя Зевса? — Он развалился навзничь на каменном парапете, помахивая гарпунообразным хвостом. — Ну да, она была хорошенькая, хоть и тощенькая, — добавил он. — Я вот думаю, Бартимеус: уж не склонен ли ты верить внешнему облику? Извини меня, но это же глупость, особенно для джинна, меняющего обличья как перчатки!

Нестройный хор грубых голосов подтвердил, что прочие шесть бесов согласны с его утверждением. Мы все пребывали в обличье бесов отчасти потому, что на плоской крыше Хабиной башни более крупным существам было бы тесновато, но в основном оттого, что этот облик соответствовал нашему общему настроению. Бывают времена, когда тебе приятно являться в обличье благородного льва, статного воина или улыбающегося младенца с пухлыми щечками, а бывают времена — когда ты утомлен, раздражен, и в ноздрях у тебя до сих пор стоит вонь горелых верблюдов, — когда не хочется быть никем, кроме угрюмого беса с бородавчатой задницей.

— Можете смеяться, — проворчал я, — но я все равно думаю, что попробовать стоило!

И, как ни странно, я действительно так думал, хотя все, что твердил мне Факварл, было чистой правдой. Да, она почти что и не пыталась замолвить за нас словечко; да, она усвистела от нас вместе с нашим гнусным хозяином, ни разу не оглянувшись. И все же мне не было по-настоящему жалко, что я пощадил эту арабскую девушку. Чем-то она запала мне в душу.

И не внешностью своей, между прочим, что бы там ни молол Факварл. Скорее, своим самообладанием, холодной прямотой, с какой она говорила со мной. И тем, как она умела слушать, неподвижно и внимательно, вбирая каждое слово. Своим явным интересом к Соломону и его Кольцу. Своими уклончивыми ответами на вопросы о географии Химьяра.[57] И еще — не в последнюю очередь — тем, что чудом сумела выжить во время засады в ущелье. Никого больше из огромного каравана в живых не осталось, а ведь у них были и обереги от джиннов, и все прочее.[58]

Девушка может сколько угодно утверждать, что это кинжал помог ей задержать утукку на несколько решающих мгновений, но я-то знаю, что дело не только в этом! Во-первых, она оставила еще один кинжал в голове идумейского волшебника, что говорит как минимум о том, что она неплохо умеет их метать. Во-вторых, на противоположной стороне дороги я нашел и третий кинжал, вонзившийся в мягкий песчаник по самую рукоятку. Стало быть, метнули его с изрядной силой, но самое интересное не это, а то, что вокруг него на скале было огромное пятно сущности. Пятно, правда, было бледное и размытое, но мое орлиное око все же уловило очертания раскинутых рук и ног, рогов и крыльев и даже изумленно разинутого рта.

Может, это был и не утукку, но это, несомненно, был некий джинн, и девица расправилась с ним решительно и бесповоротно.

Короче, в ней было куда больше, чем казалось на первый взгляд.

А надо сказать, что в жрицах я худо-бедно разбираюсь. С тех пор как я в юности послужил свирепой Старой Жрице из Ура, помогая ей в храмовых ритуалах, принимая участие (помимо своей воли) в массовых жертвоприношениях собак и слуг и наконец похоронив ее в глубокой, выложенной свинцом могиле,[59] я повидал немало самых разных жриц. И независимо от того, были это купающиеся в роскоши вавилонянки или завывающие менады, что носились по кустам в Греции, в любом случае это были суровые тетки, волшебницы высокого уровня, которые были всегда готовы поразить сущностным копьем злосчастного джинна за самую пустяшную провинность: например, за то, что ты нечаянно опрокинул их зиккурат или неудачно сострил насчет их ляжек.

В одном только жрицы никогда замечены не были: доблестью в битвах они не отличались.

Ну конечно, возможно, у них, в Южной Аравии, жрицы совсем другие. Я не специалист по тому региону, я просто не в курсе. Но, как бы то ни было, следует признать, что жрица Кирина, якобы прибывшая из далекого царства Химьяр, выглядела куда более занятной и загадочной, чем обычные путешественники, ежедневно приезжающие в Иерусалим. Так что я в целом был доволен, что спас ее.

Однако, как справедливо указал мне Факварл (мог бы и покороче, я и так его понял!), этот благородный жест не принес нам ни малейшей пользы. Ничего не изменилось. Она улетела, мы остались рабами, и вечные звезды по-прежнему холодно сияли у нас над головой.[60]

Луна поднималась все выше, и людской гомон на улицах города мало-помалу затихал. Городские ворота были давно закрыты, а теперь закрывались и ночные рынки. Жители Иерусалима разбредались по домам, чтобы отдохнуть, прийти в себя, восстановить растрепавшуюся ткань своей жизни. В окнах мерцали масляные лампы, на каждом углу светились Соломоновы бесовские огни, россыпь печных труб исходила ароматами баранины, чеснока и жареной чечевицы — все это пахло не ахти, но все-таки лучше, чем горелым верблюдом.

Кружок бесов, собравшихся на вершине Хабиной башни, наконец перестал улюлюкать на меня, щерить зубы и размахивать хвостами. Мы уже собирались перейти к обсуждению влияния религии на местную политику Восточного Средиземноморья, как вдруг между нами раздался странный писк.

— Эй, Нимшик! Ты опять маринованных букашек объелся?

— Ничего подобного! Это не я!

Для разнообразия оказалось, что он не врет: в центре крыши поднялась тяжелая каменная плита и из-под нее сверкнула пара горящих глаз, следом высунулся нос, похожий на неспелый баклажан, а там и вся верхняя часть мерзкого Гезери, который, злобно щурясь, огляделся по сторонам.

— Бартимеус и Факварл! — объявил он. — Глядите веселей! Вас вызывают!

Мы и ухом не повели.

— Куда это нас вызывают? — осведомился я. — И, главное, кто?

— Ну как же, его царское величество царь Соломон Великий, — несколько тавтологично ответил фолиот, небрежно облокотившись на крышу. — Он желает видеть вас в своих личных покоях, дабы поподробнее расспросить о вашей сегодняшней безупречной работе.

Мы с Факварлом несколько подтянулись.

— Правда?

— Да не-е, вы чо, совсем придурки?! — воскликнул фолиот. — На фига вы Соломону, сами подумайте! Вас требует к себе наш хозяин, Хаба Жестокий. А кто же еще? И кстати, — весело добавил он, — он хочет видеть вас не в комнате для заклинаний, а в подвалах под башней. Так что ничего хорошего вам не светит, так-то! — Он злорадно ухмыльнулся. — Уж если кто туда попадет, обратно выберется нескоро!

На крыше воцарилось зловещее молчание. Мы с Факварлом переглянулись. Прочие джинны, разрываясь между ужасом при мысли о грозящей нам участи, и радостью, оттого что эта участь грозит не им, либо пристально разглядывали свои когти, либо пялились на звезды, либо деловито выковыривали кусочки мха, растущего между плит. Им не хотелось смотреть нам в глаза.

— Ну, чего ждете-то? — прикрикнул Гезери. — Ступайте живей!

Мы с Факварлом поднялись, неловко шмыгнули по плите и с радостной бодростью приговоренных, идущих на виселицу, побрели вниз по лестнице. Позади нас Гезери снова опустил плиту, и мы остались во тьме.

Башня Хабы, одна из самых высоких в Иерусалиме, состояла из множества этажей. Снаружи она была выбелена известкой и обычно сияла на солнце; внутри же, в соответствии с характером своего владельца, она выглядела куда более мрачно. До сих пор я сам видел изнутри только комнату для заклинаний, расположенную на одном из верхних этажей: мы миновали ее почти сразу, спускаясь вниз. Я брел первым, Факварл шел следом, а последним шлепал Гезери. Потом мы миновали еще несколько дверей, потом широкий коридор, который, по-видимому, шел к выходу, а лестница уводила нас все глубже и глубже под землю.

Мы с Факварлом почти все время молчали. В мыслях вертелся тот замученный дух, которого Хаба показывал нам в шаре, загубленное создание, томящееся где-то в подвалах башни.

Возможно, теперь нам предстояло к нему присоединиться.

— Не тревожься, Факварл! — с наигранной бодростью сказал я через плечо. — Мы сегодня неплохо управились с разбойниками — это даже Хабе понятно!

— Я тревожусь каждый раз, как мне приходится связываться с тобой, — буркнул Факварл. — Только и всего!

Лестница вела все вниз, и вниз, и вниз, и, как я ни старался, бодрости моей хватило ненадолго. То ли дело было в воздухе, воняющем затхлостью и плесенью, то ли в угрюмой тьме, то ли в свечках, подсвечниками которым служили мумифицированные отрубленные кисти рук, насаженные на пики и равномерно расставленные вдоль стен, то ли просто в моем воображении — но чем ниже я спускался, тем сильнее мне делалось не по себе. А затем лестница внезапно кончилась перед зияющим дверным проемом черного гранита, за которым равномерно мигал тусклый зеленовато-голубой свет и раздавались некие звуки. Мы с Факварлом остановились как вкопанные, по нашей сущности поползли мурашки.

— Входите, входите! — сказал Гезери. — Он ждет!

Делать было нечего. Двое бесов расправили свои узловатые плечи, шагнули вперед — и очутились в подземельях Хабы.

Несомненно, будь у нас время и вдохновение, мы могли бы увидеть в этом жутком месте немало диковинок. Волшебник явно проводил здесь немало времени и тратил много сил на то, чтобы чувствовать себя здесь как дома. Огромные каменные блоки, из которых состояли пол, стены и потолок, были высечены в египетском стиле, как и приземистые, пузатые колонны, поддерживавшие потолок. А если учесть, что капители колонн были сделаны в форме цветков папируса и в воздухе висели запахи благовоний и натра, вполне можно было подумать, что мы не под оживленным Иерусалимом, а где-нибудь в катакомбах храмов Карнака.

Хаба щедро снабдил свою мастерскую инструментами и всяческими магическими принадлежностями, а также впечатляющей грудой свитков и табличек, созданных цивилизациями, уже канувшими в небытие. Но в первую очередь в глаза нам бросилось не впечатляющее убранство подземелья и не все это магическое барахло, а признаки тайного хобби хозяина.

Этот человек увлекался смертью.

Вокруг высились груды костей.

Стоял шкаф с черепами.

Еще один шкаф, с мумиями — часть из них явно древние, а часть совсем свеженькие.

Длинный низкий стол с острыми металлическими орудиями, баночками и горшочками с настами, мазями, снадобьями и кровавыми тряпками.

Яма для мумификации, наполненная свежим песком.

А на тот случай, если ему надоест возиться с мертвыми людьми и захочется найти себе другую забаву, здесь стояли сущностные клетки. Они были выстроены ровными рядами в дальнем углу подвала. Некоторые были более или менее квадратные, другие цилиндрические или шарообразные. На низших уровнях казалось, будто они изготовлены из железной сетки, что само по себе достаточно противно.[61] Но на высших уровнях становилась очевидна их подлинная гнусная природа: каждая клетка была вдобавок изготовлена из прочных силовых линий, ранящих сущность и не позволяющих злосчастным узникам выбраться наружу. Отсюда-то и доносились те звуки, что мы слышали у входа: негромкий умоляющий писк, слабые возгласы, обрывки речи на языках, которых сами говорящие уже не помнили.

Мы с Факварлом стояли неподвижно, вспоминая слова Гезери: «Уж если кто туда попадет, обратно выберется нескоро!»

Из глубины подземелья донесся голос, голос из песка и пыли:

— Рабы, внемлите мне!

Двое бесов заковыляли вперед так неохотно, что можно было подумать, будто нам в набедренные повязки напихали острых камней.[62]

В центре подземелья, между четырех колонн, на полу было сделано круглое возвышение. Край его был выложен бело-розовым камнем, на котором египетскими иероглифами были написаны пять главных слов Подчинения. В кругу был выложен пентакль из черного обсидиана. Неподалеку, в другом кругу, поменьше, имелась конторка, сделанная из слоновой кости, и за нею, сгорбившись, точно пирующий стервятник, стоял наш хозяин.

Он ждал, пока мы приблизимся. На границе круглого возвышения пылали черным пламенем пять свечей.

Их злобный свет отражался в глазах Хабы. У него под ногами растеклась бесформенная черная тень.

Мы с Факварлом остановились и с вызовом вскинули головы.

Наш хозяин нарушил молчание.

— Факварл Микенский? Бартимеус Урукский?

Мы кивнули.

— Я собираюсь отпустить вас на волю.

Бесы заморгали и уставились на волшебника.

Его длинные серые пальцы поглаживали конторку; кривые ногти постукивали по слоновой кости.

— Не то чтобы мне этого хотелось: вы не более чем гнусные рабы. То, что вы сделали сегодня, вы сделали исключительно по моему велению, и никаких поблажек за это вы не заслуживаете. Однако путница, которую вы сегодня спасли, — дева, которая не подозревает о вашей гнусной натуре, поскольку сама чиста и невинна, — блестящие глаза окинули нас взглядом; за столбами завздыхали и забормотали узники в клетках, — так вот, эта неразумная дева уговорила меня освободить вас от службы. Она была весьма настойчива. — Хаба плотно стиснул губы. — В конце концов я согласился выполнить ее просьбу, и, поскольку она моя гостья и я поклялся в этом перед самим великим Ра, обет этот священен. Соответственно, хотя сам я нахожу это неразумным, свою заслуженную награду вы все же получите.

Последовала пауза, во время которой мы с Факварлом успели прикинуть все, что вытекало из сказанного, разобрались в тонкостях и нюансах и продолжали смотреть на волшебника с опасливым недоверием.[63]

Хаба издал горлом глухой и сухой звук.

— Ну, что же вы так нерешительны, рабы? Джинн Факварл оставит службу у меня первым. Встань в круг, будь любезен.

И он приглашающе махнул рукой. Бесы еще раз окинули круг взглядом и не обнаружили никаких ловушек ни на одном из планов.

— Вроде как все честно… — пробормотал я.

Факварл пожал плечами:

— Сейчас увидим. Ну что, Бартимеус, так или иначе, а пора прощаться. Может, еще тысячу лет не увидимся.

— Лучше две, — сказал я. — Но сначала, пока ты не ушел, признай одно: я ведь был прав?

— Насчет девчонки-то? — Факварл надул щеки. — Ну… может, и да. Но я своего мнения не изменю. Люди — это еда, а ты всего лишь мягкотелый слабак.

Я ухмыльнулся:

— Ты просто завидуешь. Ведь это благодаря моему уму и проницательности мы получили свободу. Я с первого взгляда понял, что Кирина…

— Ах, Кирина? Ты, значит, успел познакомиться с ней достаточно близко, чтобы называть ее по имени? — Факварл покачал своей круглой башкой. — Нет, Бартимеус, ты меня точно в гроб вгонишь! А ведь некогда ты нес гибель и горе царям и простолюдинам без разбору! Ты был грозным джинном, героем легенд. А нынче только на то и годишься, чтобы болтать с девчонками. Позорище, право слово! И не трудись отрицать. Ты же знаешь, что это правда!

С этими словами он вспрыгнул на возвышение. Черные огоньки свечей дрогнули и заметались.

— Что ж, — сказал он волшебнику, — я готов! До свидания, Бартимеус. Подумай над тем, что я сказал!

На том мы и расстались. Не успел Факварл очутиться в центре пентакля, как волшебник прокашлялся и принялся читать заклинание Отсылания. Это был египетский вариант лаконичного шумерского оригинала, на мой вкус несколько длинноватый и чересчур цветистый, но, сколько я ни вслушивался, все вроде бы было как следует. Ну и Факварл тоже вел себя как подобает. Как только заклинание было дочитано и узы распались, стоявший в кругу бес радостно завопил, подскочил и исчез из этого мира.[64] Слабое эхо, стон, донесшийся из сущностных клеток, и тишина.

Факварл исчез. Факварл был свободен.

Я не стал больше ни о чем раздумывать. Бес одним мощным прыжком очутился в кругу. Замешкавшись лишь затем, чтобы сделать оскорбительный жест в сторону Гезери, который злобно пялился на меня из теней, я встряхнулся, гордо вскинул хохол на лбу и обернулся к волшебнику.

— Ну вот, — объявил я, — я готов!

Хаба просматривал папирус, лежавший у него на конторке. Он, похоже, отвлекся.

— Ах да, Бартимеус… сейчас, сейчас.

Я принял еще более небрежную позу, широко расставив кривые ноги, уперев в бока когтистые лапы, запрокинув башку и выпятив вперед все свои подбородки. И принялся ждать.

— Я в любой момент, как только, так сразу! — сообщил я.

Волшебник даже головы не поднял.

— Да-да…

Я снова переменил позу, решительно сложив руки на груди. Хотел было расставить ноги еще шире, но потом передумал.

— Я все еще тут! — напомнил я.

Хаба вскинул голову; глаза у него сверкнули в зеленовато-голубом сумраке, точно у гигантского паука.

— Да, это верно, — сухо и удовлетворенно сказал он. — Ты все еще тут. Все должно пройти успешно…

Я вежливо кашлянул.

— Очень рад, — сказал я. — Отпустил бы ты меня и мог бы сразу спокойно заняться своими делами… не знаю уж, какие у тебя там дела…

Тут я затих и вроде как осекся. Не нравился мне этот блеск в его больших, бледных глазах.

И он снова расплылся в этой своей тонкогубой улыбочке и подался вперед, впившись ногтями в конторку, как будто хотел пронзить слоновую кость насквозь.

— Бартимеус Урукский, — произнес он вполголоса, — неужели ты думаешь, будто после всех хлопот, что ты мне причинил, после того, как ты настроил против меня самого царя Соломона, так, что меня отправили в пустыню ловить разбойников, после того, как ты напал на беднягу Гезери тогда на стройке, после того, как ты непрерывно демонстрировал мне свою наглость и неповиновение, неужели ты думаешь, что после всего этого я возьму и отпущу тебя на волю?

Ну, если так поставить вопрос, пожалуй, это и впрямь было бы странно.

— Но ведь разбойники же, — начал я, — ведь это же благодаря мне…

— Если бы не ты, — отвечал волшебник, — мне вообще не было бы дела до разбойников!

Ну что ж, и это тоже была правда.

— Ладно, — сказал я, — а как насчет жрицы? Ты только что сказал, что…

— Ах да, очаровательная Кирина! — улыбнулся Хаба. — Которая искренне верит, будто простая девчонка из какого-то дикого захолустья может запросто явиться поболтать с Соломоном! Сегодня она будет пировать в моем обществе и дивиться чудесам дворца, а завтра, быть может, если Соломон окажется занят и ему будет не до нее, я сумею убедить ее прогуляться со мной. Быть может, она спустится сюда. Быть может, она забудет о своей дипломатической миссии. Кто знает? И да, раб, я обещал ей, что отпущу тебя на волю, и так тому и быть. Но в уплату за беды, которые ты на меня навлек, ты на прощание сослужишь мне еще одну службу.

Его рука пошарила в складках одежд, достала что-то белое и блестящее и показала его мне. Это была бутылочка. Кругленькая такая бутылочка, наверное, с детский кулачок размером. Изготовлена она была из толстого прозрачного хрусталя, граненого, блестящего и сверкающего, украшенного стеклянными цветами.

— Нравится? — спросил волшебник. — Египетский горный хрусталь. В гробнице нашел.

Я поразмыслил.

— Цветочки несколько лишние. Безвкусица.

— Хм… Ну да, пожалуй, в эпоху третьей династии вкусы и впрямь были простоваты, — согласился Хаба. — Впрочем, тебе, Бартимеус, беспокоиться не о чем. Тебе на них смотреть не придется, потому что ты будешь внутри. Вот этот сосуд, — сказал он, поворачивая его так, чтобы грани засверкали ярче, — станет твоим домом.

Моя сущность съежилась. Крошечное горлышко бутылки разверзлось передо мной, подобно открытой могиле. Я судорожно сглотнул.

— Маловат, пожалуй…

— Я уже давно интересуюсь заклинанием Бесконечного Заточения, — сказал Хаба. — Как ты, Бартимеус, сам вскоре убедишься, оно, по сути дела, является заклятием Отсылания, только вместо того, чтобы вернуть демона в его родное измерение, оно переносит его в какую-нибудь материальную тюрьму. Вон в тех клетках, — он указал себе за спину, на чудовищные сооружения, громоздящиеся за колоннами, — томятся бывшие слуги, которых я «отпустил на волю» подобным же образом. Я бы сделал то же самое с тобой, но бутылка будет полезнее. Запечатав тебя внутри, я преподнесу тебя в дар царю Соломону, в знак моей преданности. Ты пополнишь его коллекцию диковинок. Скажу, что этот предмет называется «Могучий узник» или еще какую-нибудь чушь в этом духе. Это придется ему по вкусу, у него такие примитивные наклонности. Быть может, когда ему надоест глазеть на своих шутов, он будет время от времени разглядывать сквозь стекло твои искаженные черты, а может быть, просто засунет тебя подальше вместе с прочими безделушками и никогда больше в руки не возьмет… — Волшебник пожал плечами. — Но, думаю, в любом случае пройдет не меньше ста лет, прежде чем кто-нибудь взломает печать и выпустит тебя на волю. Как бы то ни было, тебе хватит времени пожалеть о своей дерзости и непочтительности, пока твоя сущность будет медленно разлагаться.

Меня охватила ярость; я шагнул вперед, к краю круга.

— Ну-ну, спокойно! — сказал Хаба. — По условиям заклятия, которым ты призван, ты не можешь причинить мне вреда. Да если бы даже и мог, это было бы неразумно, джиннчик! У меня ведь есть защитник, как ты, возможно, уже знаешь.

Он щелкнул пальцами. Существа в клетках внезапно затихли.

Тень, лежавшая за спиной у Хабы, оторвалась от пола. Она, сворачиваясь, поднималась вверх, точно скручивающийся свиток, все выше и выше, выше головы волшебника, тонкий, как бумага, клок тьмы без каких-либо черт и обличья. Она вздымалась, пока ее плоская черная голова не коснулась каменных блоков потолка. Волшебник рядом с ней казался куклой. И вот она распростерла свои плоские черные руки, все шире, шире, до самых краев свода, и наклонилась, намереваясь охватить меня.

20

Бартимеус

— Что, Бартимеус, никак язык отсох? — осведомился Хаба. — Это на тебя не похоже!

Ну, что правда, то правда. Мне было не до разговоров. Я озирался по сторонам, трезво оценивая свое положение. Минусы его были очевидны. Я находился глубоко под землей, в логове злого волшебника, припертый к стенке его гигантским рабом-тенью, который тянул ко мне алчные пальцы. Еще пара секунд — и меня загонят в красивенькую бутылочку с цветуечками и сделают из меня дешевую побрякушку, возможно — навеки. Это что касается минусов. А что касается плюсов…

Плюсов я пока не обнаружил.

Но в одном я был совершенно уверен. Если уж меня ждет кошмарная участь, я не намерен встретить ее в обличье приземистого, пузатого бесенка. Я вытянулся во весь рост и сменит облик: сделался выше ростом, превратился в высокого и изящного юношу с ослепительно-белыми крыльями за плечами. Именно так выглядел я много веков назад, когда служил копьеносцем Гильгамеша в Шумере. Вплоть до голубых вен на тонких запястьях.

В результате я, безусловно, почувствовал себя куда лучше. Но это был не единственный результат!

— М-м, великолепно! — сказал Хаба. — Тем забавнее ты будешь выглядеть, когда я загоню тебя в эту дырочку. Жаль, что я не смогу этим полюбоваться… Аммет!

И он, не оглядываясь на черный столп, колыхающийся у него за спиной, поднял хрустальную бутылочку. Призрачная рука, пальцы которой только что тянулись к моей шее, тотчас отдернулась, согнулась, как тростинка, с безошибочной точностью взяла бутылку из руки волшебника и подняла ее в воздух.

— Заклинание Бесконечного Заточения, — говорил Хаба, похлопывая по конторке полоской папируса, — весьма длинное и требует много сил. У меня сейчас нет на него времени. Но Аммет может произнести его вместо меня.

Он поднял глаза, и гигантская голова тени опустилась на уровень его лица.

— Дорогой Аммет, приближается час пира, мне предстоит встретиться во дворце с восхитительной юной дамой, и потому я не могу больше ждать. Заверши здесь наши дела, как мы договаривались. Все нужные слова я записал — ты увидишь, что они подходят джинну такого уровня. Когда все будет сделано и Бартимеус окажется внутри, запечатай бутылку расплавленным свинцом и пометь всеми положенными рунами. Когда остынет, принеси ее мне. Мы с Гезери будем в зале Волшебников.

Сказав это, он, не говоря более ни слова и даже не оглянувшись, вышел из круга и направился прочь между колонн. Фолиот сделал мне ручкой и зашлепал следом. Тень осталась, где была. Еще мгновение концы ее длинных, сужающихся ног оставались соединены с ногами мага. Они растягивались все сильнее, сильнее и наконец, словно бы нехотя, оборвались с негромким, влажным чавканьем. Волшебник пошел дальше. А две тонкие полоски, похожие на ручейки полуночной тьмы, заструились назад по каменным плитам и влились обратно в ноги.

Раздался гулкий грохот: гранитная дверь захлопнулась. Хаба ушел. Его тень молча стояла напротив, рассматривая меня.

И тут внезапно — тень при этом не шелохнулась, и ничто не изменилось ни на одном из планов — могучая сила ударила меня в грудь, подобно порыву ураганного ветра. Меня отнесло на край круга. Я рухнул навзничь, на свои крылья, и меня завертело этим ветром, который все никак не прекращался.

Наконец мне не без труда удалось сесть. Я попытался привести свои мысли в порядок, осторожно прощупал свою сущность. Все было нормально. Значит, этот ужасающий удар не был нападением. На самом деле все было еще ужаснее. С уходом волшебника тень просто лишилась приспособления, позволявшего ей скрывать свою природу, и явилась во всем своем могуществе. Планы вокруг меня содрогались от ее мощи. Она испепеляла меня, подобно холодному пламени.

Это сказало мне то, что я уже и так знал: я имею дело с поистине могучим созданием.

Я медленно, с трудом поднялся на ноги. Тень по-прежнему смотрела на меня.

Лишившись скрывающей ее Завесы, она, однако, не особенно изменилась. Она по-прежнему оставалась подобием Хабы, хотя оно было куда больше оригинала. Я увидел, как она сложила руки на груди, небрежно скрестила ноги. Там, где ее конечности сгибались, она вообще исчезала из виду, поскольку была двумерной. Даже темнота, из которой она состояла, была тонкой и полупрозрачной, как будто сотканной из черной паутинки. На нижних планах она практически сливалась с царившим в подземелье мраком, но на высших постепенно проявлялась и на седьмом была видна вполне отчетливо.

Голова тени — гладкий сгусток зернистой черноты — слегка склонилась набок. Не имея черт, она тем не менее ухитрялась сохранять выражение пристального внимания. Тело слегка покачивалось, точно кобра факира, выползающая из корзины. Ноги, отделившись от волшебника, сузились, сошлись в две точки. Ступней у тени не осталось вовсе.

— Кто ты? — спросил я.

Ушей у тени не было, однако она услышала меня; не было и рта, однако она ответила.

— Я — Аммет. — Голос был мягок, как слои пыли в гробнице. — Я марид.

Ах вот оно что! Марид, значит! Ну что ж, могло быть и хуже.[65]

Копьеносец сглотнул. Благодаря какой-то злосчастной причуде акустики этот звук эхом раскатился по подземелью и продолжал носиться по нему от стены к стене, с каждым разом становясь все громче. Тень ждала. Создания, заточенные в сущностных клетках, замерли, обратившись в слух.

Когда наконец все затихло, я улыбнулся, хотя улыбка моя была, пожалуй, несколько натянутой — и все-таки я улыбнулся и отвесил низкий поклон.

— Приятно познакомиться, господин Аммет! — сказал я. — Я давно с восхищением наблюдал за тобой издалека и рад, что мне наконец представился случай поговорить с тобой наедине. Нам нужно многое обсудить!

Тень ничего не ответила — она, похоже, перечитывала папирусный свиток. Длинная полупрозрачная рука протянулась вперед и поставила хрустальную бутылку в центре круга, у самых моих ног.

Я слегка попятился и кашлянул.

— Повторяю, нам нужно многое обсудить, чтобы не действовать с бухты-барахты. Прежде всего, разреши мне изложить мою точку зрения. Я признаю, что ты могучий дух, и склоняюсь перед твоей мощью. Разумеется, мне и в голову не может прийти тягаться с тобой в чем-либо.[66]

Разумеется, это был чистый подхалимаж, и я не далее как сегодня осуждал за это давешнюю девицу, но в данный момент щепетильность была неуместна. Мысль о том, что мне придется несколько десятилетий провести заточенным в хрустальной бутылке, была мне крайне неприятна, и я готов был сделать этой тени аромамассаж, если бы это помогло мне спасти свою шкуру.

Но я надеялся, что до этого не дойдет. Мне казалось, что я вижу выход.

— Да, ты велик, а я мал и бессилен, — продолжал я, — однако все же между нами есть кое-что общее, ты не находишь? Ведь мы оба находимся в рабстве у этого гнусного Хабы, человека безнравственного даже по меркам обычных волшебников. Оглядись вокруг! Посмотри, что он творит с духами, оказавшимися в его власти! Внемли вздохам и стенаниям, которыми наполнено это злосчастное подземелье! Эти сущностные клетки — редкостная мерзость!

Пока я произносил эту прочувствованную речь, тень пристально смотрела на меня. Я сделал паузу, давая ей возможность выразить свое согласие, но она все так же по-змеиному покачивалась из стороны в сторону, не говоря ни слова.

— Нет, разумеется, ты не можешь не повиноваться приказам Хабы! — продолжал я. — Это понятно. Ты — такой же раб, как и я. Но прежде чем ты заточишь меня в эту бутылку, подумай вот о чем. Ожидающая меня судьба поистине ужасна — но твоя собственная, неужто она многим лучше? Да, я буду жалким узником — но ведь и ты не более чем узник, и когда волшебник вернется, ты вновь окажешься под его пятой и вынужден будешь влачиться за ним в грязи и в пыли! Хаба ежедневно и еженощно попирает тебя ногами! Такое обращение возмутило бы даже беса, не то что величественного марида. Вспомни Гезери, — продолжал я, поневоле увлекаясь этой темой, — уродливого, подлого фолиота, который гнусно нежится на своем облачке, в то время как тебя таскают следом за ним по камням! Тут что-то не так, дружище Аммет. Любому ясно, что это извращенное положение дел, и нам с тобой следует его исправить!

В целом определить выражение лица существа, у которого лица нет вовсе, довольно трудно. Однако же мне показалось, что тень погрузилась в глубокую задумчивость. Я почувствовал себя увереннее и подался вперед, к краю обсидианового круга, поближе к тени и подальше от хрустальной бутылки.

— Давай откровенно обсудим наше общее положение! — напрямик предложил я. — Быть может, если хорошенько порыться в точной формулировке твоего заклятия, мы обнаружим способ его обойти! Если повезет, я буду спасен, ты вырвешься на свободу и мы вместе погубим твоего хозяина!

Тут я сделал паузу — не затем, чтобы отдышаться (я не дышу), и не потому, что у меня кончились банальные, но убедительные аргументы (их у меня в запасе тысячи), а потому, что я был озадачен и разочарован: тень до сих пор молчала, как рыба. Я говорил вполне разумные вещи, но нависавшая надо мной фигура оставалась непроницаемой и по-прежнему раскачивалась из стороны в сторону.

Точеное лицо юноши придвинулось вплотную к очертанию тени. Я избрал тактику «проникновенной искренности», добавив к ней капельку «восторженного идеализма».

— Мой друг Факварл всегда говорит, — воскликнул я. — «Только вместе мы, духи, сможем одолеть людскую злобу!» Только вместе! Давай же докажем, что это правда, благородный Аммет! Давай вместе попробуем отыскать в условиях твоего заклятия лазейку, которой мы могли бы воспользоваться. И тогда, еще до завершения этого дня, мы уничтожим нашего врага, разобьем его кости и высосем из них мозг![67]

Моя последняя реплика эхом разлетелась между колонн, так что бесовские огни замигали. Тень по-прежнему ничего не ответила, однако волокна ее потемнели, словно бы от какого-то сильного, невысказанного чувства. Наверное, это добрый знак… хотя, честно говоря, он может быть и дурным.

Я слегка подался назад.

— Может быть, тебе не нравится идея насчет костного мозга, — поспешно добавил я, — но в целом ты ведь наверняка разделяешь мои чувства! Ну же, Аммет, мой друг и товарищ по рабству, что ты скажешь?

И тут наконец тень встрепенулась. Она выскользнула из-за конторки и медленно поплыла вперед.

— Да… — прошептала она. — Да, я — раб…

Красивый молодой человек, который все это время изнывал от неизвестности, хотя изо всех сил старался этого не показывать, вздохнул с облегчением.

— Вот это хорошо! Вот это верно! Молодчина, Аммет! Теперь мы с тобой…

— Я — раб, любящий своего господина.

Воцарилась тишина.

— Извини, — сказал я наконец, — у тебя голос такой глухой и жуткий, я, кажется, не расслышал. Ты будешь смеяться, но мне показалось…

— Я люблю своего господина.

Теперь уже я умолк, как язык проглотил. Я осторожно пятился назад, а тень все надвигалась на меня.

— Послушай, мы точно говорим об одном и том же человеке? — неуверенно начал я. — О некоем Хабе? Лысый такой египтянин, довольно гадкий на вид? И глаза как мокрые пятна на половой тряпке? Не может быть! Ох… Кажется, может…

Тонкая рука, состоящая из черных кружевных нитей, внезапно вытянулась; заостренные пальцы ухватили меня за глотку и подняли в воздух, слегка придушив. Марид без труда стиснул мою шею так, что она сделалась тоньше стебелька лотоса. Глаза у красивого юноши вылезли на лоб, голова у меня распухла, ноги вздулись.

Рука тени поднялась, поднесла меня вплотную к силуэту головы. Она по-прежнему оставалась идеальным подобием Хабы: и форма, и наклон — все.

— Послушай, джиннишка, — прошипела тень, — разреши мне кое-что тебе объяснить.

— Ну да, конечно, — прохрипел я, — пожалуйста!

— Надо тебе сказать, — начал Аммет, — что я служу моему дорогому Хабе уже много лег, с тех пор, как он был бледным, тощим юнцом, послушником в подземельях под храмами Карнака. Я был первым великим духом, которого он вызвал втайне от всех, вопреки священным правилам жречества.[68] Я был при нем, пока он обретал силу, пока его могущество возрастало; я стоял у его плеча, когда он удавил верховного жреца Унега подле его алтаря и взял себе магический кристалл, который он носит и по сей день. Когда мой господин возмужал, его влияние в Египте было весьма велико, и оно бы, несомненно, возросло еще сильнее. Еще немного — и сами фараоны склонились бы пред его волей!

— Все это страх как интересно, — проговорил я опухшими губами, — однако же мне сложно расслышать тебя, когда половина моей сущности сдавлена у меня в голове. Не мог бы ты хоть чуть-чуть ослабить хватку?

— Однако дни славы Египта давно миновали, — продолжала тень, еще крепче стиснув мою шею. — Ныне Иерусалим воссиял превыше всех стран, ибо здесь пребывает Соломон со своим Кольцом. И вот мой господин прибыл сюда, дабы служить его трону, а в один прекрасный день, который рано или поздно наступит, добиться и большего. И на протяжении всех этих лет безмолвного ожидания я пребывал при нем.

Аура марида давила мою сущность. Перед глазами мелькали беспорядочные вспышки. Певучий голос звучал то громче, то тише, то снова громче. А рука сжималась все сильнее и сильнее…

— Да, Бартимеус, ты прав: все это время я был его рабом. Но я оставался рабом по доброй воле, ибо чаяния Хабы — это и мои чаяния, его радости — и мои радости тоже. Хаба быстро убедился в этом, ибо я помогал ему в его экспериментах, которые он ставил в своих личных покоях, и тоже забавлялся с узниками, которых он приводил. Наш дух, его и мой, — единой природы… Извини, это ты сейчас пискнул?

Наверное, я. Я чувствовал, что теряю сознание. Я уже с трудом понимал, что он говорит.

Тень небрежно взмахнула рукой и разжала пальцы. Я кубарем отлетел на середину круга, рухнул ничком на холодный обсидиан, немного проехался по нему и остался лежать неподвижно.

— Короче говоря, — продолжал голос, — не думай, будто я разделяю твои жалкие помыслы. Хаба доверяет мне. Я доверяю ему. На самом деле, возможно, тебе интересно будет узнать, что, когда он призывает меня, он более не сковывает меня жестокими узами заклинаний, но возносит меня и позволяет следовать за ним как другу и советнику, ибо из всех, живущих на Земле, я — единственный его спутник!

В голосе звучала гордость и немереное самодовольство.

— Он дозволяет мне некоторые вольности, — говорил марид, — при условии, что они ему по душе. Временами я даже беру дело в свои руки. Помнишь нашу мимолетную встречу тогда, в пустыне? Я тогда последовал за тобой по собственной воле, ибо гневался на тебя за урон, причиненный моему возлюбленному другу. Если бы не явился Факварл, я непременно сожрал бы тебя. Я бы и теперь с удовольствием это сделал. Но мой славный Хаба назначил тебе иную участь, и так тому и быть. Сядь же, — приказала тень, — и дай мне совершить над тобою то, что приказал мой друг. Вдохни поглубже воздух этого подземелья — впредь тебе на протяжении многих лет не доведется отведать воздуха.

Послышался шорох — Аммет решил еще раз перечитать инструкции на папирусе. Я у себя в кругу с трудом приподнялся на трясущихся руках, медленно встал на ноги, сутулясь поначалу, пока моя сущность оправлялась от нанесенных ей увечий.

Я выпрямился. Вскинул голову. Волосы слипшимися патлами падали мне на лицо; из-под растрепанных прядей горели желтым огнем мои глаза.

— Знаешь что, — просипел я, — я не особенно требователен к себе. И порой даже сам не дотягиваю до собственных стандартов. Но мучить других духов?! Держать их в плену?! Это что-то новенькое. Такого я прежде не слыхивал. — Я поднял руку и утер каплю сущности, которая сочилась у меня из носа. — Но удивительнее всего то, — продолжал я, — что это еще не худшее! Главное твое преступление даже не это! — Я заложил за изящное ухо растрепавшийся локон и опустил руки по швам. — Ты любишь своего хозяина. Любишь своего хозяина!!! Может ли дух пасть столь низко?

Сказав так, я вскинул обе руки и метнул Взрыв максимальной мощности прямо сквозь тень, в колонну у нее за спиной.

Аммет вскрикнул. На миг его тело рассыпалось на множество осколков и кусочков, которые путались и накладывались друг на друга, точно раскиданные ленты, не имея толщины. Потом он вновь собрался воедино и сделался точно таким же, как и прежде.

Два багровых Спазма сорвались с растопыренных пальцев. Один прошел верхом, второй понизу; оба вонзились в поверхность круга, камень растрескался, дождем брызнули осколки.

Но юноши уже и след простыл. Я взмахнул крыльями и скрылся между колонн.

— Раб, любящий хозяина? — крикнул я через плечо. — Да ты просто псих!

За спиной раздался рев:

— Бартимеус, тебе не уйти! Подземелье опечатано!

— А я никуда и не ухожу!

Потому что, по правде говоря, я знал, что обречен. Тому было десять разных причин. Марид слишком могуч, чтобы с ним драться, и слишком проворен, чтобы сбежать от него. Но даже если мне каким-то чудом удалось бы ускользнуть от него и выбраться из подземелья, даже если бы я сбежал на самую гору Ливан, Хаба все равно останется моим хозяином, а я — его слугой, в его власти, и он в любой момент сможет притянуть меня обратно по своей прихоти, точно съежившегося пса на поводке. Его власть надо мной такова, что если уж он хочет подвергнуть меня Заточению, мне его не избежать. Так что на этот счет волноваться не имело смысла.

Однако, до того как случится неизбежное, я хотел сделать кое-что еще.

«Хозяина он любит, видите ли!» — с глубочайшим отвращением думал я, петляя между колоннами.

Огненные молнии вырывались из моих рук залпами, точно стрелы из строя ассирийских лучников, и опаляли воздух, вонзаясь в цель. Столы разлетались в куски, ножи и пинцеты плавились и пузырились, ямы для мумификации взрывались огнем и песком.

— Хозяина он любит! — рычал я, уничтожая шкаф с костями, превращая бесценную коллекцию клинописных табличек в груду оплавленной пыли.[69] — Ну что это такое? Как может дух до такого докатиться?

— Бартимеус! Как ты смеешь! Да я тебе такое устрою…

Негодующий шепот эхом раскатился по лабиринту колонн. Где-то полыхнуло алым. Шипящий Спазм ударился о потолок, заметался между столбов, вскользь зацепил мои ребра, и я кубарем полетел на пол, разбрызгивая сверкающую сущность. Снаряд полетел дальше, ударился о стену и подпалил стойку с мумиями.

— Жалость какая! — воскликнул я, не без труда поднимаясь на ноги. — А ведь это, похоже, была почти полная коллекция. По одному из каждой династии!

Тень снова погрузилась в молчание и ничего не ответила. Я, хромая, спрятался за колонной, завернулся в крылья и принялся ждать.

Тишина. Новых атак не последовало. Аммет, очевидно, решил по возможности минимизировать ущерб.

Я ждал. Время от времени я выглядывал из-за колонны. В подвале было довольно темно. Отдельные зеленовато-голубые бесовские огни на потолке то вспыхивали, то снова меркли; другие были уничтожены нашей магической перестрелкой. Из трещин в полу валил дым. Из дыр в стенах сыпался горящий мусор: большие и малые куски, фонтанчики багровых искр, которые постепенно затухали и угасали.

Я ждал.

И наконец сквозь клубы дыма показалась темная, узкая фигура. Она ползла между столпов, точно акула над мелью, стремительно двигая из стороны в сторону округлой башкой.

Как только он подберется ко мне, все будет кончено.

Я поднял мизинец и направил крошечный Импульс по дуге к потолку и вниз, сквозь дым, на противоположную сторону подвала. Импульс со слабым звоном ударился о каменную скамью.

Тень склонила голову и быстрее мысли метнулась на шум. Я, почти с той же стремительностью, стрелой бросился в противоположную сторону, держась вплотную к стене.

И вот я увидел перед собой их: сущностные клетки, десятки и десятки клеток. Силовые линии светились в темноте тошнотворным зеленовато-белым светом, точно поганки на гнилом пне. Будь у меня время, я взломал бы их по очереди, одну за другой, чтобы как можно меньше навредить хрупким созданиям, находившимся внутри. Однако времени у меня не было, и я знал, что другой возможности не будет. Так что я метнул в них две Судороги, бело-желтые огненные ленты, которые распахнулись воронками клубящейся мощи. Они подхватили клетки, взметнули их в воздух, порвали силовые линии и взломали железные прутья.

Я прекратил магическое воздействие; клетки попадали на пол. Некоторые разлетелись на куски; другие полопались, как яичная скорлупа. Они лежали друг на друге темной, тлеющей грудой, и ничто в них не подавало признаков жизни.

Позади меня выросла темная фигура. Ленточные пальцы сомкнулись у меня на шее.

— Ах, Бартимеус, — прошептала тень, — что же ты наделал?

— Ты опоздал, — прохрипел я, — опоздал!

Да, он опоздал. По всем клеткам что-то мерцало и шевелилось. Из каждой трещины и пролома сиял бледный белый свет. Он был тусклее, чем силовые линии, но зато приятный и чистый. И в каждом огоньке виднелось движение. Пленники сбрасывали свои искаженные, истерзанные обличья, избавлялись от всех жестокостей Земли. Они выскальзывали наружу из каждой клетки, крошечные завитки и язычки сияющей сущности, которые взмывали вверх, вспыхивали на миг — и исчезали.

Вот исчез последний, огонек надежды мигнул и угас, и тьма опустилась на клетки, на тень и на меня.

Я стоял во тьме и улыбался.

Недолго, ясное дело. Тень яростно взвыла, подхватила меня и принялась так трясти, так трепать, терзать и молотить, что мои чувства быстро отказали и мой разум несколько оторвался от мира. Так что я почти не слышал прозвучавшего под конец заклинания; едва ощутил, как могучая сила стиснула то немногое, что оставалось от моей сущности; едва почувствовал, как сдавили меня стенки моей хрустальной тюрьмы; почти не осознал, что расплавленный свинец уже запечатал выход наружу и что проклятие Хабы исполнилось и мое ужасное заточение началось.

Часть третья

21

Ашмира

Ашмира стояла рядом с филенчатой дверью, прислушиваясь, как затихают вдали мягкие шаги слуги. Когда все стихло, она попробовала дверь. Дверь была не заперта. Девушка приоткрыла ее и выглянула в коридор. В нишах мерцали масляные лампы, на стенах висели яркие ковры, блестели полы, выложенные плитками полированного мрамора. Поблизости никого не было. По крайней мере, никого такого, кого она могла бы увидеть.

Ашмира снова затворила дверь и, привалившись к ней спиной, окинула взглядом комнату для гостей, которую ей предоставили. Комната, по самым грубым прикидкам, была раз в пять-шесть просторнее, чем ее комнатушка в стражницком крыле в Марибе. Пол, как и в коридоре, был выложен замысловатым узором из мраморных плиток. Вдоль стены стояло шелковое ложе, роскошью не уступающее обстановке апартаментов царицы Балкиды. Теплый свет ламп озарял деревянные шкафчики; за двумя занавесками исходил паром таз с водой. На подставке у окна стояла статуэтка мальчика, играющего на лире, сделанная из полосок кованой бронзы; по странному виду и хрупкости статуэтки Ашмира поняла, что она, должно быть, очень древняя.

Оставив котомку на ложе, Ашмира подошла к окну, раздвинула занавески и влезла на подоконник. За окном холодно и ясно сияли звезды и круто уходила вниз дворцовая стена, у подножия которой виднелась россыпь скал и валунов на восточном краю иерусалимского холма. Девушка вытянула шею, разыскивая какие-нибудь выступы или соседние окна, куда можно было бы выбраться в час нужды, но ничего такого не обнаружила.

Ашмира втянула голову внутрь и внезапно почувствовала себя очень слабой. Она с утра ничего не ела. Одновременно с этим она испытывала холодное возбуждение: она опередила график, попала в Иерусалим за два дня до того, как истекло отведенное Саве время, она уже во дворце Соломона, и ненавистный царь где-то совсем рядом!

Если повезет, через несколько часов она предстанет перед ним.

Значит, надо подготовиться! Она стряхнула с себя усталость, спрыгнула с подоконника, подошла к ложу и развязала котомку. Не обращая внимания на свечи и одежду, запиханные на дно, достала два последних кинжала и присоединила их к тому, что уже был спрятан за поясом. Три кинжала лучше одного, хотя, вероятно, в этом нет необходимости. Должно хватить и одного удара.

Она оправила одежду, чтобы спрятать оружие, пригладила волосы и отправилась умываться. Надо выглядеть убедительно: милой и наивной жрицей из Химьяра, которая явилась просить о помощи мудрого царя Соломона.

Если он хотя бы отчасти похож на этого отвратительного Хабу, ее хитрость должна его успешно одурачить.

Завершив свой спуск ко дворцу, ковер волшебника остановился напротив больших двустворчатых дверей. Двери были закрыты. Они имели двадцать футов в высоту и были изготовлены из черного вулканического стекла, гладкого, ровного и блестящего. Шесть больших бронзовых петель соединяли их со стеной. Два бронзовых дверных молотка в виде извивающихся змей, кусающих собственный хвост, висели так, что человеку было не дотянуться; оба были длиннее руки Ашмиры. Над дверьми была устроена галерея с бойницами, украшенная рельефами из кирпича, покрытого синей глазурью, с изображениями львов, журавлей, слонов и ужасных джиннов.

— Прости, что вынужден был привести тебя к этому жалкому черному ходу, — сказал волшебник Хаба. — Но главный вход предназначен лишь для царя Соломона да еще для редких визитов подчиненных ему царей. Однако же я позабочусь о том, чтобы тебе оказали достойный прием.

Сказав так, он хлопнул в ладоши. Звук вышел слабый и отрывистый. Двери тотчас распахнулись вовнутрь, стремительно и бесшумно — видно, петли были хорошо смазаны. За ними, в сумраке просторной приемной, открылись две команды бесенят, которые деловито тянули канаты, отворяющие двери. Между ними, по правую и по левую руку, стояли ряды факельщиков, которые с помощью цепей поддерживали большие деревянные факелы, упирающиеся в специальные гнезда у них на поясе. На концах факелов плясало ярко-желтое пламя. Факельщики приветственно склонили головы и расступились; ковер двинулся вперед и опустился на мраморный пол.

Увы, к разочарованию Ашмиры, тотчас проводить ее к Соломону отказались. Вместо этого из темноты торопливо выступили слуги с мягкими голосами, которые отвели их с Хабой в высокую комнату с колоннами, устеленную шелковыми подушками, где улыбчивые, ясноглазые ребятишки — Ашмира сразу усомнилась, что это люди, хотя выглядели они вполне человекоподобно, — подали им чаши остуженного вина.

Следующие полчаса дались Ашмире едва ли не так же тяжело, как давешний бой в ущелье: долгая задушевная беседа с волшебником, который под влиянием вина оказывал ей все более настойчивые знаки внимания. Он заглядывал ей в лицо большими бархатными глазами, тянул к ней свои желтые руки — Ашмира с трудом сдерживалась, чтобы не отшатнуться. Хаба оставался снисходительно-любезным, однако на все просьбы о немедленной аудиенции у царя неизменно отказывал и на вопросы о том, когда же это можно будет устроить, отвечал уклончиво. Скрипя зубами, Ашмира продолжала изображать наивную девочку, забавляя его сбивчивыми словами благодарности и умасливая его лестью.

— Должно быть, царь Соломон воистину могуч, — тараторила она, — если ему служат такие могущественные люди, как ты!

Она склонила голову и сделала вид, что прихлебывает из кубка.

Хаба хмыкнул. Его возбуждение на миг поувяло.

— Ну да, ну да. Он весьма могуществен.

— О как мне не терпится поговорить с ним!

— Будь осторожна, жрица! — предостерег Хаба. — Он не всегда бывает добр, даже с прелестными девами, подобными тебе. Говорят, будто однажды, — и он машинально огляделся, — говорят, будто однажды одна из его жен, хорошенькая финикиянка, опоила его вином, когда они возлежали вместе на ложе. И когда он уснул, она попыталась снять с него Кольцо. Она уже дотащила его до второго сустава, когда Соломон пробудился от птичьего пения за окном. С тех пор финикиянка скитается в сосновых лесах Кедронской долины, белая сова с безумными глазами, чей голос сулит смерть кому-то из царского дома. — Хаба задумчиво пригубил вино. — Как видишь, Соломон бывает ужасен.

Ашмира придала своему лицу подобающее выражение изумления, однако про себя подумала, что та финикиянка была дура: для чего пытаться снять Кольцо с пальца, когда можно было отрубить палец ножом вместе с Кольцом? Она сказала:

— Думаю, царям приходится быть жестокими, чтобы защитить то, что им принадлежит. Но ведь ты-то добр и снисходителен, не так ли, великий Хаба? Кстати, как насчет моей давешней просьбы? Отпустишь ли ты на свободу тех двух демонов, что спасли мне жизнь?

Волшебник вскинул костлявую руку и закатил глаза.

— Жрица Кирина, ты воистину неумолима! Тебе ни в чем нельзя отказать. Ладно, ладно, хорошо. Не будем больше об этом. Я сегодня же отпущу этих слуг на волю!

Ашмира восторженно захлопала ресницами.

— Ты клянешься в этом, о Хаба?

— Да-да, клянусь великим богом Ра и всеми богами Омбоса при условии, — добавил он, подавшись ближе и глядя на нее блестящими глазами, — что в награду я смогу снова встретиться с тобой за ужином во дворце, сегодня же вечером. Там, конечно, будут и другие придворные, и мои сотоварищи-волшебники…

— И царь Соломон тоже?! — Воодушевление Ашмиры наконец-то было искренним.

— Возможно, возможно… Это еще неизвестно. Ладно, послушай — тебя ждет прислужник. Для тебя приготовили гостевую комнату. Но сперва… может быть, еще вина? Нет?

Ашмира уже поднималась на ноги.

— Ах да, ты ведь устала. Да, конечно, я понимаю. Но мы еще встретимся за ужином, — сказал, кланяясь, Хаба, — и тогда, я надеюсь, познакомимся куда ближе…

В дверь комнаты постучали. Ашмира тотчас насторожилась. Огладила свои одежды, убедилась, что рукоятки кинжалов не выпирают, потом подошла к двери и открыла ее.

В тускло освещенном коридоре ждал человек, стоящий посреди звездообразного пятна света, источника которого видно не было. На нем было простое белое одеяние, говорящее о высокой должности. Он был мал ростом, хрупок и очень темнокож — Ашмира предположила, что он, должно быть, из Куша или откуда-нибудь из верховий Нила. На плече у него сидела белая мышь с глазами, светящимися изумрудной зеленью. Человек запрокинул голову, чтобы посмотреть Ашмире в лицо.

— Жрица Кирина, — сказал человек, — я — Хирам, визирь Соломона. Приветствую тебя в его доме. Если ты будешь столь любезна, что последуешь за мной, я предложу тебе угощение.

— Благодарю. Угощение будет очень кстати. Однако мне нужно срочно встретиться с царем Соломоном. Нельзя ли…

Человечек слабо улыбнулся. Он поднял руку:

— Со временем все возможно! Но пока что в зале Волшебников начинается трапеза, и ты на нее приглашена. Прошу… — Он указал на дверь.

Ашмира шагнула вперед; белая мышь тотчас тревожно заверещала, встала на задние лапки и громко запищала в ухо волшебнику.

Визирь нахмурил лоб и уставился на Ашмиру из-под тяжелых век.

— Прошу прощения, жрица, — медленно произнес он. — Мой слуга, могучий Тибальт, докладывает, что твоя персона очень сильно запятнана серебром!

Мышь, сидящая у него на плече, яростно терла лапкой свои усики.

— Тибальт говорит, что вот-вот расчихается!

Ашмира почувствовала, как впиваются в бедро серебряные кинжалы. Она улыбнулась.

— Быть может, он имеет в виду вот это? — Она достала из-под туники серебряное ожерелье. — Это символ великого бога Солнца, который оберегает меня всю мою жизнь. Я ношу его на шее с рождения.

Визирь нахмурился.

— Не могла бы ты его снять? Это может повредить духам, таким как Тибальт, их во дворце очень много. Они чувствительны к подобным вещам.

Ашмира снова улыбнулась.

— Увы, не могу. Сделать это означало бы лишиться удачи, что дана мне от рождения, и навлечь на себя гнев бога Солнца. А разве у вас в Иерусалиме нет такого обычая?

Волшебник пожал плечами.

— Я в этом не знаток, но, по-моему, израильтяне поклоняются какому-то другому божеству. Ну что ж, пусть всякий следует своим верованиям, насколько может. Нет-нет, Тибальт, попридержи язык!

Мышь протестующее пищала ему в ухо.

— Она гостья; придется сделать скидку на ее странности. Жрица Кирина, прошу, следуйте за мной…

Он вышел из комнаты и зашагал по прохладным и тусклым мраморным плитам, по-прежнему обрамленный скользящей звездой света. Ашмира следовала за ним по пятам. Зеленоглазая мышь, восседающая на плече волшебника, продолжала пристально ее разглядывать с ног до головы.

Они шли через дворец. Волшебник слегка прихрамывал в своем белом одеянии, Ашмира следовала за ним. По коридорам, озаренным факелами; вниз по мраморным лестницам; мимо окон, выходящих в темные сады; по величественным галереям, совершенно пустым, если не считать пьедесталов, на которых красовались древние статуи. Проходя мимо, Ашмира разглядывала эти статуи. Она признала работу египетских мастеров, некоторые вещи были явно из Северной Аравии, но другие стили были ей незнакомы. Тут попадались изображения воинов, женщин, духов со звериными головами, сражений, процессий, крестьян, работающих в поле…

Визирь обратил внимание на то, что она рассматривает скульптуры.

— Соломон — великий собиратель искусства, — объяснил он. — Это его главная страсть. Он изучает реликвии древних цивилизаций. Вон, видишь эту монументальную голову? Это фараон Тутмос Третий. Эта голова принадлежит гигантской статуе, которую он воздвиг в Ханаане, неподалеку отсюда. Соломон обнаружил фрагменты статуи, погребенные в земле, и велел нам доставить обломки в Иерусалим. — Глаза волшебника блестели в магическом свете. — Ну, как тебе нравится дворец, жрица? Впечатляющее здание?

— Он такой большой! Больше, чем дворец царицы в Химьяре, хотя и не такой красивый.

Визирь расхохотался.

— А что, ваш дворец тоже был построен за одну ночь, как этот? Соломон пожелал, чтобы его чертог превосходил великолепием дворцы древнего Вавилона. И как же он поступил? Он призвал духа Кольца! Дух повелел явиться девяти тысячам джиннов. Каждый нес с собой ведро и мастерок и порхал на крыльях бабочки, дабы шум работ не мешал спать женам, что почивали в шатрах гарема ниже по склону. С рассветом последний камень был уложен на место и в саду забили фонтаны. Соломон сел завтракать под апельсиновыми деревьями, принесенными из восточных земель. Это с самого начала был дворец чудес, подобного ему еще не видывал свет!

Ашмира вспомнила хрупкие глинобитные башни Мариба, которые ее народ возводил и заботливо чинил на протяжении столетий и которым теперь грозило то самое Кольцо. Она стиснула зубы, однако же сумела изобразить бесхитростное изумление.

— За одну-единственную ночь! — воскликнула она. — И все это с помощью маленького колечка? Не может быть!

Косой взгляд из-под тяжелых век.

— И тем не менее это так.

— Откуда же оно взялось?

— Кто знает? Спроси у Соломона.

— Может, он его сам сделал?

Зеленоглазая мышь разразилась насмешливым писком.

— Ну нет, не думаю! — ответил визирь. — Во дни своей юности Соломон был весьма скромным волшебником, отнюдь не одним из величайших в мире. Однако в нем неугасимо пылала страсть к тайнам былого, любовь к древности, когда люди впервые овладели магией и призвали из бездны первых демонов. Соломон собирал артефакты древних цивилизаций и с этой целью много путешествовал на восток. Рассказывают, что как-то раз он заблудился и набрел на древние руины, там-то он и обрел Кольцо, которое неведомо сколько лет пролежало сокрытым от взора людей и духов… — Визирь мрачно улыбнулся. — Не знаю уж, правда это или нет, но это то, что известно мне. С тех пор как он нашел это Кольцо, судьба благоприятствовала ему более чем кому-либо из людей.

Ашмира томно вздохнула.

— Ах как мне не терпится поговорить с ним!

— Неудивительно. Увы, ты такая не одна. В Иерусалиме есть и другие просители, прибывшие по делам, подобным твоему. Вот, пришли! Смотри, это обзорная галерея над залом Волшебников. Взгляни, если хочешь, прежде чем мы спустимся вниз.

В стене коридора была каменная ниша; в центре ниши имелось отверстие. А за ним виднелось большое пространство, залитое светом. Оттуда доносился шум.

Ашмира вошла в нишу, положила ладони на холодный мрамор, немного подалась вперед.

Сердце у нее подпрыгнуло и застряло в глотке.

Она увидела перед собой огромный зал, озаренный плавающими в воздухе шарами. Потолок зала был сделан из темного, дорогого дерева, каждая балка из цельного ствола. У стен высились колонны, исчерченные магическими символами, а сами стены были оштукатурены и расписаны удивительными сценами с танцующими животными и духами. Вдоль чертога стояли ряды столов, а за столами сидело множество мужчин и женщин, которые ели с золотых тарелок и пили из золотых кубков. Перед ними стояли огромные блюда с самыми разнообразными кушаньями. Белокрылые джинны в обличье золотоволосых юношей парили над столами, разнося кувшины с вином. Стоило кому-то вскинуть руку и отдать приказ, юноши тотчас подлетали, и сверкающие струи красного вина лились в подставленные кубки.

Люди, сидящие за столами, были даже более разные, чем те, кого Ашмира видела в Эйлате. Некоторые были совсем невиданные: белокожие мужчины с рыжеватыми бородами, одетые в неуклюжие одеяния, подбитые мехом, или изысканные дамы в платьях, сотканных из кусочков нефрита. Все это великое множество народу сидело, и ело, и пило, и беседовало, а с высоты, из центра оштукатуренной стены, из-за кувыркающихся в воздухе джиннов, наблюдал за всем происходящим нарисованный царь. Он был изображен сидящим на троне. Глаза у него были темные, лицо прекрасное и мужественное; вся его фигура излучала слабое сияние. Он смотрел прямо перед собой, исполненный безмятежного и торжественного величия, и на пальце у него было Кольцо.

— Все эти посланцы, — сухо сказал визирь у нее за плечом, — явились просить у Соломона помощи, так же как и ты. И все они, как и ты, желают обсудить дела чрезвычайной важности. Так что, как видишь, всем вам угодить непросто. Однако же мы стараемся, чтобы все были сыты и пьяны, пока ждут своей очереди. Большинство из них остаются вполне довольны; кое-кто даже забывает, зачем прибыл! — Визирь хихикнул. — Ступай же, сейчас и ты присоединишься к их числу. Место для тебя уже приготовлено.

Он повернулся и пошел дальше. Ашмира, с воспаленными глазами и пересохшим ртом, последовала за ним.

22

Ашмира

По крайней мере, кормили тут недурно. В течение некоторого времени Ашмира ни о чем не думала, кроме жареного мяса, винограда, медовых лепешек и густого красного вина. Шум зала окутывал ее; она чувствовала себя точно в роскошном коконе. Но наконец она, с легкой болью в животе и приятным туманом в голове, оторвалась от еды и огляделась по сторонам. Визирь был прав. В таком месте и впрямь нетрудно было забыть о том, с какой целью ты сюда приехал. Она подняла голову и, прищурившись, окинула взглядом огромную фигуру на троне, нарисованную на стене: на самом деле, может быть, Соломон именно этого и добивался!

— Ты только что приехала? — спросил сидящий рядом мужчина. Он ножом подцепил со своей тарелки кусочек глазированного мяса. — Добро пожаловать! Попробуй тушканчика!

Он говорил по-арабски, только акцент был странный.

— Благодарю, — сказала Ашмира, — только я уже сыта по горло. А ты здесь затем, чтобы увидеться с Соломоном?

— Ну да. Нам надо построить плотину повыше нашей деревни. По весне воды у нас довольно, но вся она утекает прочь, и летом случается засуха. Одно прикосновение к Кольцу — и готово. Тут нужно всего несколько ифритов или парочка маридов. — Он откусил кусок и принялся жевать. — А ты?

— Ну да, тоже что-то в этом роде.

— А в нашей долине нужно вырыть террасы, — вмешалась сидящая напротив женщина с блестящими, почти лихорадочными глазами. — Понимаешь, у нас слишком крутые склоны. Но его рабы без труда могут это сделать. Ему же не сложно.

— Понятно, — сказала Ашмира. — И давно ли ты ждешь?

— Пять недель! Но мое ожидание подходит к концу. Я буду одной из нескольких счастливчиков, которых примут на ближайшем совете!

— Ну да, мне тоже так говорили две недели тому назад, — угрюмо заметил другой мужчина.

— А я жду уже целый месяц — да нет, даже два! — прочавкал человек, сидящий рядом с Ашмирой. — Впрочем, кто я такой, чтобы жаловаться, когда меня так щедро потчуют?

— Ну да, некоторым-то все равно, — сказал угрюмый мужчина. — Но лично я ждать не могу. В землях хеттов вот-вот начнется голод, и помощь нам нужна прямо сейчас. Никак не пойму, отчего он не может просто взять и отправить своих демонов, чтобы помочь нам сегодня же, вместо того чтобы этак вот тянуть время. Я так думаю, что он просто слишком много времени развлекается!

— С женами, — добавил первый.

— Ничего, со временем он найдет время и для нас! — сказала женщина. Ее блестящие глаза сверкнули. — Жду не дождусь, когда увижу его!

— Так вы даже ни разу не видели Соломона?! — воскликнула Ашмира. — За все эти пять недель?!

— Увы, нет. Он ведь здесь не бывает. Он живет в своих покоях, там, наверху, за садами. Но в день ближайшего совета я его увижу, это точно! Мне говорили, что ты предстаешь перед ним, — но он, разумеется, восседает на троне, а трон стоит на возвышении, так что он будет не так уж близко, и все равно, все равно…

— А высокое ли это возвышение? — спросила Ашмира. Она умела метать кинжал точно в цель на сорок шагов.

— Ну, уж этого я не знаю. Скоро сама увидишь, милочка. Через месяц-другой…

После этого Ашмира больше не участвовала в разговоре. Она сидела молча, старательно улыбаясь, а изнутри ее терзало тупое лезвие ужаса. Она не может ждать два месяца! Она и месяца ждать не может! У нее есть два дня на то, чтобы добраться до царя. Да, она проникла во дворец, но это ничего не значит, если ей предстоит сидеть среди этих глупцов, сидеть и ждать. Она покачала головой, глядя на них и слушая, как они продолжают деловито обсуждать свои надежды и нужды. Как они слепы! Как поглощены своими мелочными целями! Они совершенно не сознают всей гнусности Соломона.

Она окинула гневным взглядом заполненный народом зал. Очевидно, царь не пытается править при помощи одного только страха: он переплетает его милосердными деяниями, чтобы люди о нем хорошо отзывались. Это все замечательно, но для нее важно то, что в результате он оказывается недосягаем. И это еще только полдела. Даже если ей каким-то чудом удастся попасть к нему на ближайшем совете, ей, судя по всему, не дадут даже приблизиться к царю. А это плохо. Надо подойти как можно ближе, чтобы ни он, ни его демоны не успели понять, что она задумала. Иначе шансы на успех слишком малы.

Нужно отыскать другой путь.

Голоса сидящих поблизости сотрапезников затихли, их руки зависли над тарелками.

У Ашмиры по спине поползли мурашки; она ощутила, что позади нее кто-то стоит.

Серые пальцы коснулись ее рукава, в затылок ей дохнули винными парами.

— А что это ты делаешь здесь? — осведомился волшебник Хаба.

На нем была элегантная, черная с серым туника и короткий серый плащ. Лицо у него раскраснелось от вина. Когда Хаба протянул руку Ашмире, она заметила, какие у него длинные ногти.

Девушка заставила себя улыбнуться.

— Визирь Хирам сказал мне, чтобы я…

— Визирь глупец, его место на виселице! Я тебя уже полчаса жду за почетным столом! Вставай, Кирина, идем со мной. Нет-нет, чашу оставь, тебе дадут другую. Ты будешь пировать вместе с волшебниками, а не с этим сбродом!

Сидящие вокруг люди уставились на нее.

— Ах, так у кого-то водятся знакомые при дворе! — сказала одна из женщин.

Ашмира встала, помахала им на прощание и следом за волшебником направилась через ряды столов к возвышению в конце зала. Здесь, за мраморным столом, который ломился от редкостных яств и у которого прислуживали несколько парящих в воздухе джиннов, сидело множество богато разодетых мужчин и женщин. Все они непонимающе уставились на нее. Все держались с той небрежной уверенностью, что приходит с властью; кое у кого на плечах сидели маленькие зверушки. В дальнем конце стола сидел Хирам; он, как и Хаба, и большинство прочих волшебников, успел изрядно набраться.

— Это наши Семнадцать, — сказал ей Хаба. — Точнее, то, что от них осталось: Иезекииль-то мертв. Давай садись рядом со мной, побеседуем, познакомимся поближе…

Глаза Хирама, который как раз прихлебывал из кубка, изумленно расширились, а его зеленоглазая мышь с отвращением наморщила нос.

— В чем дело, Хаба? Что это такое?

Остролицая женщина с длинными волосами, заплетенными в косу, насупилась:

— Это место Рувима!

— Бедный Рувим болен болотной лихорадкой, — возразил Хаба. — Он сидит у себя в башне и клянется, что вот-вот умрет.

— Туда ему и дорога! — буркнул низенький круглолицый человек. — Вечно сваливает свою работу на других! Так кто эта девушка, Хаба?

— Ее зовут Кирина, — сказал Хаба, беря свой кубок с вином и наполняя второй, для Ашмиры. — Она жрица из… из… вот не помню, откуда именно. Я ее сегодня спас на дороге в пустыне.

— Ах да, слышал, слышал, — сказал другой волшебник. — Так ты, значит, вернул себе расположение Соломона? Быстро ты управился!

Хаба кивнул.

— Неужто ты, Септимус, сомневался во мне? Разбойники истреблены, все, как было велено. Я официально сообщу об этом царю во время очередной аудиенции.

— А не мог бы ты взять меня с собой к царю? — спросила Ашмира. — Меня так раздражают эти проволочки!

Некоторые волшебники фыркнули. Хаба с улыбкой окинул их взглядом.

— Да, как видите, юной Кирине не терпится. Знали бы вы, чего мне стоит ее удержать! Милая моя жрица, к Соломону не являются без приглашения. Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, чтобы ускорить дело, но тебе придется набраться терпения. Приходи завтра ко мне в башню, обсудим, что можно сделать.

Ашмира склонила голову.

— Благодарю…

— Хаба! — Маленький визирь, восседавший во главе стола, нахмурился и властно постучал пальцем по столу. — Ты так уверен, что Соломон снова будет рад тебя видеть? Да, конечно, ты, похоже, и впрямь уничтожил каких-то разбойников, это замечательно, однако твоя небрежность на Храмовой горе его глубоко расстроила, а он становится все раздражительнее с возрастом. Не будь так уж уверен, что у тебя все пойдет как по маслу!

Ашмира, смотревшая на Хабу, увидела, как что-то шевельнулось в глубине его бархатных глаз, что-то вынырнуло на поверхность, нечто такое, отчего ее душа невольно отшатнулась. Потом это исчезло, и Хаба рассмеялся:

— Хирам, Хирам, неужто ты в самом деле сомневаешься в моих суждениях?

Волшебники внезапно притихли. Хирам встретился глазами с Хабой. Он выплюнул на стол оливковую косточку.

— Да, сомневаюсь.

— Дело в том, — продолжал Хаба, — что я знаю царя не хуже тебя. Он ведь любит всякие безделушки? Ну так вот, я заглажу свою провинность маленьким подарком, новой диковинкой для его коллекции. Вот она. Славная вещица?

И он поставил на стол круглую бутылочку из прозрачного хрусталя, украшенную цветочками. Горлышко было опечатано свинцовой пробкой; за хрустальными гранями мелькали разноцветные огоньки и полосы.

Один из сидевших поблизости волшебников взял бутылочку в руки, внимательно рассмотрел и передал дальше.

— Я вижу, оно утратило всякий облик. Это нормально?

— Возможно, оно до сих пор без сознания. Оно сопротивлялось Заточению.

Длинноволосая женщина крутила и вертела бутылочку в руках.

— Что это, жидкость? Пар? Какие все-таки гнусные, противоестественные твари! Только подумать, что все, что от них остается, — вот это!

Когда бутылочку взял в руки визирь, зеленоглазая мышь шарахнулась прочь и закрыла мордочку лапками.

— Да, милая безделушка, — нехотя сказал Хирам. — Ишь, как огоньки мигают — ни разу не повторились!

Бутылочка обошла вокруг стола и вернулась к Хабе, который поставил ее рядом с собой. Ашмира была зачарована. Она коснулась хрусталя — к ее изумлению, оказалось, что холодные стенки слегка вибрируют.

— А что это? — спросила она.

— Это, моя дорогая, — рассмеялся Хаба, — джинн четвертого уровня, загнанный в бутылку. Он просидит там до тех пор, пока это будет угодно Соломону.

— А точнее? — спросила длинноволосая женщина. — Который это джинн?

— Бартимеус Урукский.

Ашмира вздрогнула, открыла было рот, но тут же сообразила, что Хаба не знает, что ей известно имя джинна. А возможно, он настолько пьян, что ему все равно.

Другие волшебники, очевидно, тоже узнали это имя. Они одобрительно загомонили.

— Отлично! То-то дух Иезекииля порадуется!

— Гиппопотам? Да, Хаба, ты прав: Соломон будет доволен таким подарком.

Ашмира уставилась на Хабу.

— Ты заточил здесь духа? Но ведь это довольно жестоко, разве нет?

Волшебники, сидевшие за столом — молодые и старые, мужчины и женщины, — разразились раскатистым хохотом. Хаба ржал громче всех. Когда он вновь взглянул на Ашмиру, взгляд у него был снисходительный, глаза покраснели и затуманились от вина.

— Жестоко? По отношению к демону? Это противоречие в терминах! Не забивай этим свою хорошенькую головку. Это был гадкий, вредоносный дух, о нем никто жалеть не станет. Кроме того, рано или поздно он обретет свободу — через несколько сотен лет!

Разговор перешел на другие темы: болезнь волшебника Рувима, приборка в башне Иезекииля, нарастающая склонность царя Соломона к затворничеству. Судя по всему, в последнее время он все реже и реже показывался во дворце, если не считать регулярных советов в садовом чертоге. Даже Хирам, его визирь, имел к нему доступ лишь в определенные часы. Похоже, теперь он интересовался в основном строительством храма; а помимо этого, держался в стороне от дел. На своих волшебников он тоже почти не обращал внимания, если не считать частых приказов во время советов, которым волшебники нехотя повиновались.

— Твой поход в пустыню, Хаба, — это сущая безделица! Вот мне завтра придется отправиться в Дамаск и велеть своим джиннам отстроить его разрушенные стены.

— А я еду в Петру, строить зернохранилище…

— А мне придется заниматься орошением какой-то дрянной ханаанской деревушки…

— Ох уж это Кольцо! Соломон думает, что с нами можно обращаться точно с рабами! Если бы только…

Ашмира почти не прислушивалась к их жалобам. Она взяла в руки бутылочку и медленно поворачивала ее в пальцах. Какая легонькая! Что за удивительное вещество находится внутри? За хрустальными стенками кружились и вспыхивали крошечные цветные пятнышки, точно увядающие лепестки, опускающиеся на озерную гладь. Она вспомнила джинна, молчаливого, с серьезными глазами, вспомнила, как они стояли рядом в заваленном трупами ущелье…

Многие из гостей царя Соломона, бывшие в зале, уже потянулись в сторону лестницы, хотя многие другие еще оставались за столами, подъедая остатки яств. Сидевшие вокруг волшебники все сильнее оседали в своих креслах, говорили все громче, пили все больше…

Она снова взглянула на бутылочку, которую держала в руках.

— Да-да, изучи ее хорошенько! — Хаба навис над нею и смотрел на нее разъезжающимися глазами. — Тебя ведь влечет ко всему необычному и удивительному. А у меня в башне хранится множество подобных диковинок! Редкостные, изысканные вещицы! Завтра сама увидишь!

Ашмира заставила себя не отшатнуться, хотя от него несло перегаром. Она улыбнулась.

— Твой кубок пуст. Позволь, я налью тебе еще вина!

23

Бартимеус

Как же медленно, как мучительно тянутся годы, когда ты замурован в бутылке! Кошмарный опыт, никому такого не пожелаю.[70]

Хуже всего — действие, которое Заточение оказывает на твою сущность. Каждый раз, как нас призывают на Землю, наша сущность начинает понемножечку умирать, но при условии, что нас держат тут не слишком долго и позволяют развлекаться драками, погонями и остроумными каламбурами, нам удается не думать об этой боли до тех пор, пока не представится возможность вернуться домой и прийти в себя. Во время длительного Заточения такое невозможно. Драться не с кем, гоняться не за кем, ты сидишь в пространстве размером дюйм на дюйм, а поскольку шутить и острить тоже лучше в компании, тебе ничего не остается, как парить в воздухе, размышлять и прислушиваться к тому, как с тихим шорохом усыхает и отмирает твоя сущность, частица за частицей. А самое худшее, что заклинание Заточения само по себе обладает тем свойством, что этот процесс растягивается до бесконечности, так что ты даже и умереть-то толком не можешь. Хаба знал, что делал: такое наказание достойно злейшего врага.

Внутри этого хрустального шарика я был совершенно отрезан от мира. Хода времени не чувствовалось. Никакие звуки внутрь не проникали. Временами за стенками моей тюрьмы мелькали свет и тени, однако мощное Сковывающее заклятие, вплавленное в хрусталь, затмевало мне зрение, и я не мог ничего разглядеть как следует.[71]

Вдобавок ко всему, в этой древней бутылке изначально явно содержалась какая-то склизкая субстанция, возможно масло, которым какая-нибудь давно умершая египтянка умащивала свои волосы. Мало того что внутри до сих пор слегка пованивало (по-моему, красным деревом с легкой примесью лайма), так еще и стенки были чертовски скользкие. И когда я, ради разнообразия, пытался превратиться в скарабея или еще какое-нибудь насекомое, мои лапки все время скользили и я то и дело падал.

Поэтому большую часть времени я пребывал в своем естественном состоянии: тихо кружил, парил, предавался благородным и несколько меланхоличным размышлениям и только иногда выцарапывал на стекле непристойные граффити. Временами я обращался мыслями к эпизодам из своего прошлого. Я думал о Факварле и о том, как пренебрежительно он отзывался о моем могуществе. Я думал о той девчонке, Кирине, которой почти что удалось добиться моего освобождения. Я думал о злом Хабе — который теперь, в результате неумолимого хода времени, вероятно, уже обратился в проклятую груду костей — и о его гнусном напарнике, Аммете, который, возможно, и по сей день творит зло где-то в этом несчастном мире. Но чаще всего я, разумеется, думал о своей далекой родине, мирной и прекрасной, и гадал, вернусь ли я туда когда-нибудь.

И вот, когда миновали бесчисленные века и я окончательно утратил надежду…

Бутылка разбилась.

Вот только что она была здесь, моя крохотная, надежно запечатанная тюрьма, точно такая же, как всегда. А в следующий миг стены рассыпались дождем хрустальных осколков, которые падали вокруг меня, вертясь, сверкая, разлетаясь под внезапным напором шума и воздуха.

Когда бутылка была разрушена, заклятие Аммета утратило силу. Его нити лопнули и распались.

Я вырвался на свободу.

Мою сущность пронизал трепет. Все страдания мгновенно забылись во внезапном порыве восторга. Я не медлил. Подобно жаворонку, взмывающему в небо, я стремительно рванулся прочь от Земли, набирая скорость, миновал стены стихий, распахнувшиеся мне навстречу, и нырнул в сладостную безбрежность моей родины.

Иное Место окутало меня. Я упал в его объятия и тотчас сделался многим, когда прежде был единым. Моя сущность встряхнулась и, радостно распевая, распространилась во все пределы бесконечности. Я влился в вечный хоровод…

И застыл.

На миг мой восторженный порыв вперед и внезапный рывок назад уравновесились. Я завис неподвижно. Только-только успел осознать охватившую меня тревогу…

И меня тотчас выдернули назад, грубо выдрали из бесконечности, утащили обратно в коридоры времени, почти в тот же самый миг, как я их покинул. Это произошло так быстро, что я на обратном пути едва не встретился с самим собой.

Я золотым дождем обрушился в бездонный колодец.

Я собрался в одну точку и прибыл на место.

Я огляделся. «Место» оказалось центром пентакля, начерченного на темной, красноватой ткани. Поблизости, в чернильно-черных тенях, свисали, подобно паутине, шелковые занавески, скрывающие очертания комнаты. Воздух был душный и спертый от горящего ладана. Красноватый свет свечей мерцал на мраморном полу, точно воспоминание о пролитой крови.

Я вернулся на Землю.

Я вернулся на Землю!!! К смятению и горечи утраты добавилась еще и вернувшаяся боль. С яростным воем я взмыл из центра круга, обернувшись краснокожим демоном, гибким, проворным, жаждущим мести. Глаза мои пылали золотом, зрачки, крошечные, как укол шипа, метались по сторонам. Под бесформенным комком хряща, что служил мне носом, зияла разинутая клыкастая пасть.[72]

Демон пригнулся, озираясь по сторонам. Он окинул взглядом квадрат ткани, на котором стоял, увидел кусочки резного нефрита, придавливавшие материю к полу. Увидел мерцающую масляную лампу, восковые свечи, горшочки с тлеющим ладаном, расставленные по полу. Увидел на шелковом ложе некую сумку из красно-коричневой кожи. Увидел перевернутую подставку, разбитую бутылку, россыпь хрустальных осколков…

Увидел второй пентакль на другом куске ткани. И в этом пентакле…

— Бартимеус Урукский, — нараспев произнесла арабская девушка, — заклинаю тебя вервием Накры и цепями Мариба, весьма ужасными и мучительными, отныне выполнять мои повеления, под угрозой немедленной гибели в огне! Оставайся на месте, пока я не дам тебе дозволения его покинуть, а потом как можно быстрее отправляйся выполнять полученное задание, не медля и не отклоняясь от цели, и возвращайся в то время и место, которое я тебе укажу…

И так далее, и тому подобное, все ужасно архаичное, не говоря уже о том, какое нудное и тягучее и вдобавок произнесенное на кошмарном южноаравийском диалекте, который я понимал с большим трудом. Однако я все-таки не вчера родился. Общую идею я понял.

Надо признаться, я был шокирован. Надо признаться, что я был сбит с толку. Однако стоит загнать меня в пентакль — и вековые правила снова в силе. Вызвавший меня рискует жизнью и всем прочим, независимо от того, что он сделал для меня прежде. И девчонка отнюдь еще не была в безопасности.

Она произносила Сковывающее заклятие, пребывая в некоем трансе: вытянувшись и застыв, слегка покачиваясь от усилий, которые она вкладывала в вызывание. Кулачки были стиснуты, руки вытянуты по швам, словно привинчены к бокам. Глаза у нее были зажмурены; она декламировала слова-печати и фразы-запоры с механической точностью метронома.

Краснокожий демон подался вперед, к границе круга, вонзив когти в ткань у себя под ногами. Мои золотые глаза светились сквозь дым свечей. Я ждал ошибки или запинки, что позволит мне порвать свои узы, точно лист сельдерея, и поступить точно так же с ее телом.

— Ага, ага, — поддакивал я. — Да, у тебя уже почти получается. Теперь, главное, смотри не сбейся! Аккуратнее, сейчас сложный момент… А ты ведь так устала! Так ужасно устала, что я почти чувствую это на вкус…

И я смачно щелкнул зубами в темноте.

Она побледнела. Сделалась белее снега на горных вершинах. Однако же не запнулась и не сделала ни единой ошибки.[73]

И вскоре я ощутил сковавшие меня узы.

Я оставил свою алчную бдительность и уныло сник.

Девушка договорила. Она утерла с лица пот рукавом своего одеяния.

И посмотрела на меня.

В комнате царило молчание.

— Ну, — спросил я, — и на фига ты это сделала?

— Я только что тебя спасла!

Она слегка запыхалась, и голос у нее был слабый-слабый. Она кивнула на осколки на полу.

— Я выпустила тебя на волю.

Краснокожий демон медленно кивнул.

— Ну да. Это верно… Но только затем, чтобы спустя несколько секунд снова меня поработить! — Из ткани у меня под ногами взметнулись багровые языки пламени, окутавшие фигуру разгневанного демона. — А ты помнишь, — взревел я, — как я спас твою жалкую жизнь много лет назад?!

— Много лет назад… что-что?!

Из глаз у меня брызнул огонь, на блестящей коже проступили пятна пылающей серы.

— Да ты можешь себе представить, сколько боли и страданий я вынес с тех пор? — возопил я. — Бесконечные годы, проведенные внутри крошечной, душной темницы, пока солнце и луна снова и снова свершали свой круговорот? И вот теперь, не успел я вырваться на волю, как ты призываешь меня снова, не дав даже…

Тут я запнулся, заметив, что девица многозначительно притоптывает стройной ножкой по своему куску ткани.

— Кстати, а сколько времени я провел в заточении?

— Несколько часов. Только что полночь минула. А мы с тобой беседовали вчера под вечер.

Краснокожий демон вылупился на нее; пламя потухло.

— Вчера под вечер? То есть еще и суток не прошло?

— Ты вообще считать умеешь? Да, еще и суток не прошло. Да посмотри на меня! На мне та же самая одежда.

— Да, верно… — Я прокашлялся. — Ну, понимаешь, там, внутри, несколько теряешь счет времени… В общем, как я уже сказал, это было неприятно. — Я снова повысил голос: — И мне совсем не хочется, чтобы меня тут же вызывали снова — неважно, кто это сделал, ты или другой! Послушайся доброго совета: лучше отпусти меня восвояси!

— Не могу.

— Отпусти, а то пожалеешь! — рявкнул я. — Ты все равно не сумеешь долго удерживать меня. Ты же новичок, это сразу видно!

Глаза у девушки вспыхнули. Пламя из них не било, но было видно, что может дойти и до этого.

— Бартимеус Урукский! — вскричала она. — Знай, что у себя на родине я — адепт восемнадцатого уровня посвящения храма Мариба! Знай, что не кто иной, как я, призвала демоницу Зуфру и, подгоняя ее вервием, заставила за одну ночь вырыть водохранилище в Дамаре! Знай также, что я подчинила своей воле двенадцать дюжин демонов и девять из них швырнула в бездонную пропасть! — Она откинула со лба прядь волос и мрачно улыбнулась. — А главное, что тебе следует знать: что теперь я — твоя хозяйка!

Краснокожий демон разразился кудахчущим хохотом.

— Неплохая попытка, — сказал я. — Есть только три «но». Во-первых, твой «восемнадцатый уровень посвящения» мне ни фига не говорит. Откуда я знаю, может, это означает, что тебе наконец доверили чистить сортиры!

Девочка негодующе пискнула, но я не обратил на это внимания.

— Во-вторых, — продолжал я, — следи за своим тоном. Ты ведь хотела, чтобы это звучало грозно и внушительно? Ну, извини. Получилось сдавленно и испуганно. А в-третьих, все это явно чистый вздор! Ты еле-еле выговорила Первое Предписание,[74] не запутавшись в собственном языке. В какой-то момент я подумал было, что ты вот-вот наложишь узы на себя самое, так неуверенно ты говорила. Посмотрим правде в глаза: все это брехня.

Носик девочки заострился и побелел.

— Неправда!

— Правда-правда!

— Нет!!!

— Ну, скажи это еще тоном выше, и ты разобьешь вон ту славную вазочку! — Я скрестил на труди чешуйчатые руки и бросил на нее свирепый взгляд. — Кстати, ты только что лишний раз подтвердила правоту. Как ты думаешь, много ли настоящих волшебников опустились бы до подобной перебранки? Они давно бы шарахнули меня чем-то вроде Темного Очищения, и дело с концом.

Девушка уставилась на меня, бледная как смерть.

— А, так ты даже не знаешь, что такое Темное Очищение? — ухмыльнулся я.

Она тяжело вздохнула.

— Нет. Зато я знаю вот это!

Она стиснула в руке серебряный солнечный диск, который носила на шее, и что-то пробормотала себе под нос. Я снова с трудом разобрал слова — это было нечто вроде Оберега,[75] каким деревенская ведьма осаживает обнаглевшего беса. Тем не менее что-то черное заклубилось в воздухе, вздыбилось и ринулось в сторону моего круга.

Я вскинул руку, чтобы отразить удар, и выкрикнул ее имя:

— Кирина![76]

Черные осколки силы пронизали вскинутую руку и вонзились в мою сущность вихрем острых булавок.

Они исчезли. Я угрюмо изучил проделанные во мне дыры.

— Так тебя, значит, не Кириной зовут? — спросил я.

— Нет. Кто может быть таким дураком, чтобы вот так запросто выдать свое настоящее имя? Верно, Бартимеус?

Девчонка была права.

— Ну и все равно, — сказал я, — в качестве наказания это никуда не годится. И опять же, ты чуть не сбилась. Давай попробуй еще раз!

— А в этом нет нужды. — Девушка откинула полы одежды и продемонстрировала мне три серебряных кинжала за поясом. — Если ты еще раз меня разозлишь, — сказала она, — я проткну тебя одним из этих кинжалов.

Ну да, это она может… Я был заперт в магическом круге и понимал, что мои возможности уворачиваться ограниченны. Но я только пожал плечами.

— Вот и последнее доказательство. Ты — нечто вроде наемного убийцы. Никакая ты не волшебница. А чтобы иметь дело со мной, нужен именно волшебник! — Мои зубы сверкнули в полумраке. — Своего последнего хозяина я убил, знаешь ли!

— Кого, Хабу? Того самого, который посадил тебя в бутылку? — Девушка грубо фыркнула. — А когда я оставила его внизу пьяным, мне казалось, что он вполне себе жив!

— Ну ладно, ладно, — проворчал я, — я имел в виду предпоследнего! Все равно, с точки зрения статистики такая судьба рано или поздно постигает сорок шесть процентов… — Тут я запнулся. — Погоди-ка! Так волшебник Хаба, значит, внизу? А где мы вообще?

— Во Дворце царя Соломона. А ты что, не узнаешь? Я-то думала, ты его знаешь вдоль и поперек — я тебя, собственно, поэтому и выпустила.

— Ну, я же не обязан знать тут каждую спальню.

И тут краснокожий демон внезапно замер, ощутив неприятную дрожь, нарастающее предчувствие, что, как бы плохо все ни было, вот-вот сделается гораздо хуже.

Я устремил на нее холодный, жесткий взгляд. Она ответила мне таким же ледяным взглядом.

— В последний раз говорю по-хорошему! — сказал я. — Спасибо, что выпустила меня из заточения. Теперь мы с тобой квиты. А сейчас произнеси заклинание Отсылания и отпусти меня.

— Я ведь тебя сковала, Бартимеус.

— Пока что — да. — Я потыкал ткань когтем на большом пальце. — Но я непременно найду лазейку! Много времени это не займет.

— Ну ладно, — сказала девушка, — но согласись, что, пока ты ее ищешь, ты у меня на службе. А значит, ты будешь делать, как я скажу, или попадешь в Бедственный Огонь. Это тоже много времени не займет.

— Ну да, конечно! Можно подумать, ты знаешь это заклинание!

— Хочешь убедиться лично?

Тут я, конечно, попался, потому что проверить было никак нельзя. Возможно, она действительно не знает этого заклятия — последний и верный оплот любого волшебника, — но может оказаться, что она его знает. А если она все-таки его знает, а я ее ослушаюсь, последствия для меня будут самые печальные.

Я решил сменить тему.

— А почему Хаба отдал бутылку тебе?

— Он мне ее не отдавал. Я ее украла.

Ну вот, пожалуйста. Как я и предчувствовал. Все становится гораздо хуже. В первую очередь (тут я подумал об ужасах подземелья волшебника) для самой девушки.

— Ну и дура же ты, — сказал я. — Воровать у него — плохая идея.

— Хаба меня не интересует.

Ее лицо по-прежнему было бледным, но в нем снова появилась какая-то решимость, и глаза засверкали. Этот блеск очень мне не понравился. Я бы назвал его фанатичным.[77]

— Хаба — ничто, — продолжала она. — Забудь о нем. Нас с тобой ждут более важные дела.

Теперь пронизывавший меня трепет превратился в холодный и плотный клубок страха: я вспомнил разговоры, которые девчонка вела в ущелье, и ее расспросы о запретных вещах.

— Послушай, — сказал я. — Прежде чем ты скажешь что-нибудь, о чем нам обоим придется пожалеть, подумай, где ты находишься. Планы вокруг нас гудят от аур могучих духов. Ты их не чувствуешь, но их чувствую я, они создают оглушительный шум. Хочешь вызвать меня — пожалуйста, но, будь любезна, где-нибудь подальше отсюда, где у нас будет больше шансов выжить. На воровство имущества волшебников здесь смотрят косо и на нелегальное вызывание духов — тоже. Это именно то, чего не стоит делать в Доме Соломона или поблизости от него.[78]

— Бартимеус, — сказала девушка, опустив руку на один из кинжалов у нее за поясом, — довольно болтать!

Я умолк. И стал ждать. Ждать худшего.

— Сегодня ночью, — продолжала девушка, — ты поможешь мне выполнить дело, ради которого я преодолела тысячу миль и более, прибыв сюда из садов прекрасной Савы.

— Савы?! Погоди-ка, ты хочешь сказать, что насчет Химьяра — это тоже все неправда? Ну и врушка же ты!

— Сегодня ты поможешь мне спасти мой народ, или же мы оба погибнем, спасая его.

Ну все. А у меня-то теплилась слабая надежда, что она всего-навсего хотела поменять цветовую гамму своей спальни. А жаль, жаль. Если бы я потрудился над этими шелками, это пошло бы им на пользу…

— Сегодня ты поможешь мне сделать две вещи.

— Две вещи… — повторил я. — Хорошо. И какие же?

Интересно, насколько она безумна? Насколько она близка к полному сумасшествию?

— Убить царя Соломона, — жизнерадостно ответила девушка, — и забрать его Кольцо.

Она улыбнулась мне. Глаза у нее сияли.

Да. Она абсолютно безумна.

24

Ашмира

Ашмира рассчитывала, что джинн все-таки что-нибудь скажет по этому поводу. До сих пор он за словом в карман не лазил. Однако он промолчал. Он застыл в неподвижности, и язычки пламени, плясавшие по всему его телу, внезапно съежились и исчезли.

Он стоял неподвижно, как каменная статуя, и так же безмолвно, но исходившее от него молчание было яростным. Оно ядовитым облаком заполнило комнату и давило на девушку с такой силой, что у нее подгибались колени. Она машинально отступила на шаг.

Ашмира закрыла глаза и глубоко вздохнула. «Спокойно!» Надо сохранять спокойствие. Бартимеус, несмотря на все угрозы и протесты, теперь в ее власти. Ему ничего не остается, кроме как повиноваться.

Только спокойные и стремительные действия, практически без размышлений, позволили Ашмире пережить предыдущие полчаса. Стоило бы ей остановиться и задуматься над тем, что она делает: обворовывает грозного волшебника, призывает демона, куда более могущественного, чем все, с какими ей доводилось иметь дело прежде, — ее одолел бы страх, она бы споткнулась и была бы обречена. Но этого не случилось. Она, как то было свойственно ее дарованию, выполняла одно за другим с отстраненной сосредоточенностью, думая исключительно о сиюминутных насущных делах, а не о последствиях.

По правде говоря, труднее всего было вначале, во время этого бесконечного пиршества, пока Хаба и еще несколько высших волшебников упивались до бесчувствия. Со стороны казалось, будто Ашмира просто сидела, улыбалась, смеялась их шуткам и прихлебывала вино. А внутри она терзалась ожиданием, каждый миг опасаясь, что ее вот-вот отошлют прочь или египтянин спрячет хрустальную бутылочку так, что она не сумеет ее достать. Она улыбалась, но ей хотелось кричать. Однако когда Хаба наконец уронил голову и закрыл глаза, она была готова действовать. Выхватив бутылочку у него из-под носа, она покинула зал, миновав ряды порхающих джиннов, и бросилась к себе в комнату. Там она достала из котомки ткань и свечи, методично разложила и расставила их, разбила бутылочку и вызвала демона. И все это — без единого колебания.

Само заклинание едва ее не прикончило. Ашмире уже доводилось вызывать джиннов помельче с помощью тех же самых приемов, однако она не учла, насколько могуч Бартимеус. Даже с закрытыми глазами, пытаясь дочитать заклинание, она ощущала, как его мощь давит на границы ее круга. Она знала, что будет, если сделать хотя бы одну-единственную ошибку, и это быстро истощало ее силы. Однако от того, выживет она или нет, зависела судьба Савы, и мысль об этом все еще перевешивала. Несмотря на усталость, несмотря на то, что ей уже много месяцев не доводилось вызывать демонов, несмотря на то, что ярость джинна хлестала ее, Ашмира отключилась от своих страхов и сумела подчинить его себе.

Теперь оставалось только суметь воспользоваться этим.

Она откашлялась и устремила взгляд на демоническую фигуру. Как сильно он отличается от того приятного юноши, каким был накануне! Но, как он ни ужасен, использовать его можно.

— Бартимеус, — хрипло произнесла она, — я повелеваю тебе немедленно, без колебаний и проволочек, покинуть это место вместе со мной и благополучно доставить меня к царю Соломону, чтобы я могла его убить и снять с него Кольцо (во избежание разночтений: речь идет об уникальном талисмане невиданной силы, а не о какой-нибудь обычной безделушке), а затем помочь мне бежать вместе с ним в безопасное место. Это все ясно?

Фигура ничего не ответила. Она сидела, окутанная дымом, темная и застывшая.

Ашмиру передернуло; как будто ледяной ветер коснулся ее затылка. Она оглянулась на дверь комнаты — все было тихо.

— Я повелеваю также, — продолжала она, — в случае если убить Соломона окажется невозможно, или если меня схватят, или мы с тобой разлучимся, чтобы ты прежде всего похитил и уничтожил Кольцо либо, в случае если уничтожить его невозможно, навеки скрыл его, так, чтобы никто из людей никогда Кольца не нашел и не узнал, где оно находится! — Она перевела дух. — Спрашиваю еще раз: это ясно?

Джинн не шелохнулся. Даже огонь в его желтых глазах, казалось, угас.

— Бартимеус! Тебе ясно или нет?

Гибкое тело слегка шелохнулось.

— Самоубийство. Ничего не выйдет.

— Ты древний дух, отважный и находчивый. Ты мне сам об этом говорил.

— Украсть Кольцо? — тихо переспросил он. — Убить Соломона? Нет. Это самоубийство. С тем же успехом можно прыгнуть в глотку Хабе или искупаться в расплавленном серебре. Я лучше съем собственные ноги или суну голову под зад садящегося слона. Ты отправляешь меня на смерть.

— Я и собственной жизнью тоже рискую, — возразила Ашмира.

— Ага, ну да. Это как раз хуже всего.

Краснокожий демон наконец ожил. Он как будто сделался ниже ростом, и его багровая кожа несколько потускнела. Он отвернулся от Ашмиры, обнимая себя за плечи, словно ему было холодно.

— Ты не боишься умереть, — сказал он. — На самом деле это входит в твои планы. А если уж ты за себя не боишься, твоему рабу и подавно надеяться не на что.

— Нам не до этого, Бартимеус. Тут идет речь о куда более важных вещах, чем твоя или моя жизнь!

— О более важных вещах? — Демон глухо хохотнул. — Хотел бы я знать, о каких именно. Понимаешь, — продолжал он, не дав заговорить Ашмире, — обычным волшебникам наплевать на все, кроме богатства и своей драгоценной шкуры. Но при этом у них очень силен инстинкт самосохранения: помирать им совсем не хочется, так же как и мне. И поэтому, когда они поручают мне какое-то дело, оно очень редко бывает самоубийственным. Опасным — это да, но это всегда разумный риск. Потому что они понимают: если я погибну, последствия могут отразиться и на них тоже. А ты… — Демон тяжко вздохнул. — Нет, я всегда знал, что рано или поздно нарвусь на такого человека, как ты. Знал и боялся. Ты ведь фанатичка. Молодая, красивая, пустоголовая, и тебе на все наплевать!

У Ашмиры перед глазами пронеслись картины: горящая башня Мариба, уже почти две недели тому назад. Люди, передающие ведра по цепочке. Трупы, которые выносят на улицу. Слезы ярости затмили ей глаза.

— Ах ты, гнусный, себялюбивый, злобный… бес! — рявкнула она. — Да ты себе представить не можешь, насколько мне не наплевать! Ты просто понятия не имеешь, зачем я это все делаю!

— Ты думаешь? — Демон поднял три узловатых, когтистых пальца и принялся быстро их загибать. — Три попытки! Ради вашего царя. Ради вашей страны. Ради вашей веры. Как минимум два из трех, возможно все три. Ну? Скажи, что я ошибаюсь!

Ашмира понимала, что джинн нарочно ее злит, понимала, что нужно просто не обращать внимания. Но гнев и усталость сделали ее уязвимой.

— Я здесь ради любви к своей царице, — ответила она, — и к Саве, прекраснейшей стране под солнцем. Нет чести выше, чем умереть за них, хотя бездушному существу вроде тебя этого не понять.

Демон ухмыльнулся, продемонстрировав кривые, белые, ножницеобразные клыки.

— Ну да, — сказал он, — очевидно, я бездушное существо, потому что вся эта ерунда меня совершенно не заботит.

Его фигура внезапно расплылась, и он принялся менять обличья: перед Ашмирой по очереди предстало множество растрепанных, большеглазых юнцов, высоких и низкорослых, красивых и простоватых, с разным цветом кожи, принадлежащих ко множеству разных народов. Последним был тот самый красивый черноволосый юноша, которого она видела в ущелье, только на этот раз бескрылый, со спокойным, сдержанным лицом.

— Для такого дела джинн ни к чему, — сказал юноша. — Для того чтобы умирать за пустые слова, лучше всего годятся молодые люди. Возвращайся в Саву и найди там одного из ваших.

— Это не пустые слова, демон! — вскричала Ашмира. — Царь Соломон — мой враг, жестокий и беспощадный! Но что ты можешь знать об этом? Ты ведь никогда не бродил в садах Савы, где восходят к небесам ароматы жасмина, корицы и кассии! Ты никогда не видел, как шумят на ветру голубые душистые леса Шабвы, не видел алебастровых стен Мариба, где огромные резервуары с водой сверкают среди ярко-зеленых полей. И все это обречено на гибель, если я ничего не сделаю. Если я не остановлю Соломона, он очень скоро повернет свое треклятое Кольцо и вызовет целые полчища демонов, таких же гнусных, как ты. Они пересекут пустыню и обрушатся на мою страну. Они сровняют с землей города, уничтожат урожай, прогонят мой стенающий народ в пустыню. Я не могу допустить, чтобы такое случилось!

Юноша пожал плечами.

— Нет, я понимаю твою боль, честно, — сказал он. — Но только эта боль ничего не меняет. Ну хорошо, у вас в Саве очень красивые растения и здания, и что с того? В Уруке было то же самое, однако же вавилоняне уничтожили его, не моргнув глазом. Фонтаны, у которых играли его дети, были разбиты, и вода растеклась по земле. Стены разрушили, башни снесли, сады сожгли, руины замело песком. Через пятьдесят лет никто даже не помнил, где стоял этот город. Так уж оно повелось. В вашем неприятном мирке такое случается сплошь и рядом. Теперь настала очередь Савы; в один прекрасный день и Иерусалим постигнет та же участь. Посмотри на дело с точки зрения вечности, как делаю я, и успокойся. А если не хочешь — ступай и умри. Только меня в это не впутывай. Я тут совершенно ни при чем.

— Еще как при чем! — злобно ответила Ашмира. — Я ведь тебя вызвала!

— Ну, вызови кого-нибудь еще! — настойчиво возразил джинн. — Почему именно я? У тебя нет ни одной серьезной причины выбрать меня!

— Ни одной? Да их множество. Ты знаешь дворец Соломона, тебе известны здешние порядки и обычаи, ты знаешь имена и природу здешних стражей. Ты могущественный дух. И тебе хватило глупости несколько часов назад сообщить мне свое имя. Ну как, хватит или еще?

— Ну да, коротко и ясно! — рыкнул демон. Его глаза превратились в миндалевидные пылающие прорези. — Особенно насчет имени. И вся вот эта показуха, когда ты уговаривала Хабу меня отпустить… Ты это заранее планировала? Ты заполучила мое имя и хотела, чтобы я был на свободе, в твоем распоряжении!

Ашмира покачала головой.

— Это неправда!

— Ах так? Нет, все-таки прав был Факварл. Ты лживое, коварное существо! Надо было тебя убить сразу, пока была возможность.

— Я собиралась сделать все сама! — воскликнула Ашмира. — Но у меня время на исходе. Я не могу попасть к Соломону. Он никого не принимает, кроме как на совете. А через два дня Сава погибнет! Мне нужна помощь, Бартимеус, и помощь мне нужна прямо сейчас. Когда этот отвратительный волшебник показал мне, что он с тобой сделал, я воспользовалась шансом. Я тебя освободила, не забывай! Я оказала тебе услугу! Просто отплати мне добром за добро — и я отпущу тебя на волю.

— Всего-то навсего? Всего-навсего один раз совершить невозможное? Убить Соломона и похитить Кольцо? А ты слышала, как Филокрит…

— Слышала.

— А некий Азул…

— Видела.

— А про всех прочих неразумных духов, которые пытались уничтожить короля? — сурово спросил юноша. — Вот послушай: у Хабы в рабах целый марид — кстати, он служит ему тенью, обрати внимание в следующий раз, как он будет тебя мучить. Несколько часов назад я сошелся с этим духом в битве. У меня не было ни единого шанса. Он мною пол вытер. Будь у него насморк, он мог бы использовать меня в качестве платка. И это только один марид. А он ничто по сравнению с тем, что может вылезти из Кольца!

— Именно поэтому, — ответила Ашмира, — мы сегодня ночью должны убить Соломона. Все, ни слова больше! Времени мало, а сделать нужно очень много.

Джинн уставился на нее.

— Это твое последнее слово?

— Да. Пошли!

— Ну хорошо.

Юноша вышел из своего пентакля и вступил в ее круг. Внезапно он очутился вплотную к ней. Ашмира вскрикнула и схватилась за пояс, но джинн был слишком проворен. Он перехватил ее руку, которая ухватилась за кинжал. Прикосновение было мягким, пальцы прохладными. Высвободиться она не могла.

Молодой человек склонился к ней. Свечной свет скользнул по совсем человеческой на вид коже; сладко пахнуло лаймом и красным деревом. Из-под темных локонов сверкнули золотые глаза. Губы его улыбались.

— Ну, что ты дрожишь? — сказал он. — Если бы я хотел тебя убить, давно бы убил, ты же знаешь.

Ашмира попыталась выдернуть руку — чисто символически.

— Держись от меня подальше!

— Но ведь мне придется держаться как можно ближе к тебе, чтобы охранять твою жизнь! Ладно, не дергайся. Дай мне осмотреть твою руку.

Он развернул ее кисть ладонью вниз и окинул взглядом кожу на запястье, пока Ашмира негодующе вырывалась.

— Ты что делаешь?! — воскликнула она.

— Ищу некие специфические шрамы. В здешних краях уже много лет орудует братство убийц. Это их знак. Однако ты, я вижу, не из них.

Молодой человек отпустил ее руку и широко улыбнулся, когда она отшатнулась.

— Что, за кинжал хвататься поздновато? А ведь тебе вроде полагается действовать молниеносно.

— Довольно! — хрипло произнесла Ашмира. — Доставь меня к Соломону!

— Оба мы понимаем, что рано или поздно ты допустишь промах, — продолжал джинн. — И оба мы знаем, что я буду ждать этого. — Он развернулся и стремительно прошел мимо нее к двери. — Ну а пока нас ждет славная ночная прогулка. Где мы сейчас? В гостевом крыле?

— Думаю, да…

— Так вот, царские покои — на другом конце дворца. Значит, идти придется через сад. В садах стражи не так много.

— Это хорошо, — сказала Ашмира.

— Поскольку по дому царя Соломона бродит множество ифритов и хорл, кусарикку и людей-скорпионов, биченосцев и шкуродеров, часовых из пламени, и земли, и крадущейся смерти, и десятки других сверхъестественных рабов, которым поручено выслеживать и убивать таких идиотов, как мы с тобой, добраться до его покоев само по себе будет дело занятное. — Он открыл дверь и выглянул в темный коридор. — Но самое интересное начнется, разумеется, потом… Ну ладно, на ближайших десяти метрах нас никто убить не попытается. Долго такое счастье не продлится, уж поверь мне, так что радуйся, пока есть возможность.

И он выскользнул наружу, не оглянувшись. Ашмира последовала за ним. Прикрыв за собой дверь, они двинулись вперед сквозь темноту.

25

Бартимеус

Штука в чем: эта савейская девчонка была, конечно, совершенно безумна, но отчасти она была права. Я действительно неплохо знал дворец.

Например, я лучше многих других знал расположение бесовских пузырей в коридорах и роковых камней в садах: мне были известны траектории магических светильников, которые летали на разной высоте среди цикламенов и кипарисов. Я знал, где искать стражников-людей; я знал маршруты их ночных обходов; я знал, когда они держатся начеку, а когда садятся играть в «Собак и шакалов»[79] и украдкой прикладываются к ячменному пиву. Знал я и то, где искать более опасных соглядатаев и сторожевых духов, карауливших под потолком в углах коридоров и в щелях между камней. Я мог выследить их по колебанию стенных занавесей, по еле заметным завиткам на коврах, по шуму ветра над черепичной крышей.

И все эти опасности я, в принципе, мог предвидеть и избежать их.

Но убить Соломона и забрать Кольцо? О нет! Это мне было не по плечу.

Выбор был прост и суров, и оба варианта ничего приятного не сулили. Если откажусь повиноваться девчонке, меня ждет Бедственный Огонь. Это наверняка, я по ее глазам видел. Невзирая на все мои продуманные, выверенные аргументы, способные заставить даже закаленного полководца убрать свои сабли и взяться за вышивание, ее глаза сохраняли тот неподвижный стеклянный блеск, который приобретает взор человека, заделавшегося поборником Великой Цели и отрекшегося от собственной личности (насколько тут вообще можно вести речь о личности). Мне, существу, чья личность всегда пребывает неизменной, независимо от того, какой внешний облик она приобретет, видеть такое особенно неприятно: все шиворот-навыворот и вверх тормашками. Но в конечном счете все сводилось к следующему: девчонка твердо решила пожертвовать собой — а главное, мной — и переубедить ее было невозможно.

А это означало, что, пока она не совершит какой-нибудь ошибки, мне придется попытаться выполнить ее приказ и похитить Кольцо.

А это, в свою очередь, сулило нам обоим ужасную гибель, что великолепно доказывают истории Азула, Филокрита и прочих. Это были куда более могущественные духи, чем я, и тем не менее каждого из них постигла печальная участь, а Соломон продолжал процветать как ни в чем не бывало. Шансов преуспеть там, где они потерпели поражение, у меня было немного.

Но в конце концов, я ведь все еще Бартимеус Урукский, у меня в одном-единственном пальце больше хитрости и находчивости,[80] чем у трех этих пустоголовых ифритов! Не-ет, я так просто не сдамся!

К тому же, если уж тебя ждет ужасная смерть, почему бы не умереть с музыкой?

В этот час ночи коридоры гостевого крыла были практически пусты, если не считать пары случайных сторожевых бесов, бродивших между этажами. Конечно, я без труда мог бы их проглотить, однако я предпочитал скрываться, пока это возможно. Так что, заслышав приближающееся хлопанье кожистых крыльев, я окутывал девушку и себя незаметными Сокрытиями. Мы застывали неподвижно, опутанные сетью магических нитей, пока бесы проплывали мимо, волоча за собой сигнальные рожки и препираясь по поводу волшебников. Когда все стихало, я убирал заклятие и мы на цыпочках пробирались дальше.

По слегка извилистым коридорам, мимо бесконечных дверей… Самым лучшим на этом этапе было то, что девчонка держалась тихо. В смысле, молчала как рыба. Как большинство опытных киллеров, она умела двигаться бесшумно и не делать лишних движений, но до сих пор она была не более молчалива и замкнута, чем обезьяна-ревун, загнанная на дерево. Необходимость думать явно ее нервировала и делала болтливой; теперь же, когда нужно было действовать, она чувствовала себя куда увереннее и скользила за мной по пятам в благодарном молчании. Я был благодарен ей за это молчание. Мне нужно было хорошенько обдумать, что делать дальше.

Проникнуть в покои Соломона, благополучно миновав все ловушки и всех соглядатаев, — это было первое предстоящее мне дело, и почти все закаленные наблюдатели сочли бы его невыполнимым. Надо признаться, я и сам находил его довольно сложным. Мы миновали три этажа, два лестничных пролета и сводчатую галерею, прежде чем у меня появился план.[81]

Я втащил девушку в тень арки и сухо сказал:

— Так, вот теперь становится опасно. Дальше начинается основная часть дворца, тут может встретиться кто угодно и что угодно. Бродящие здесь духи — это тебе не те хилые бесы, которых мы только что миновали. Они куда более могучие и голодные. В гостевое крыло их не пускают, во избежание печальных инцидентов, если ты понимаешь, о чем я. Короче, теперь придется быть особенно осторожными. Все мои распоряжения выполнять в точности, вопросов не задавать. Можешь мне поверить, на это времени не будет.

Девушка поджала губы.

— Бартимеус, если ты думаешь, что я вдруг тебе доверюсь…

— Ой, да не надо мне доверять, что ты! Доверяй своему заклинанию: ты ведь поставила условие, чтобы я обеспечивал твою безопасность. — Я прищурился, вглядываясь во тьму. — Ладно, сейчас мы тихо и быстро пойдем напрямик через сады. А там — там поглядим. Следуй за мной, не отставай!

И я легче паутинки устремился вперед, миновал арку и сбежал по ступеням в высокий длинный зал. Соломон выстроил его во время своего «вавилонского» периода: стены были выложены синими глазурованными кирпичами и разукрашены львами и извивающимися драконами. По обе стороны от нас через равные промежутки вздымались пьедесталы, на которых красовались статуи, награбленные у древних цивилизаций. Зал освещали большие металлические жаровни, подвешенные у нас над головами. Я проверил все планы — пока что все было чисто.

Я на цыпочках стремительнее газели пронесся через зал, держась в тени. За спиной слышалось дыхание девушки; ее ноги не производили ни звука.

Я резко остановился — и в меня тут же врезались сзади.

— Эй, ты! Осторожнее!

— Ты сказал «следуй за мной, не отставай».

— А ты что, служанка из комедии? Ты же вроде как убийца!

— Я не убийца! Я потомственная стражница!

— Потомственная идиотка, скорее. Прячься сюда — по-моему, кто-то идет!

Мы нырнули за ближайший пьедестал и укрылись в его тени, плотно прижавшись друг к другу. Девушка хмурилась — она ничего не чувствовала, но я ощущал колебания планов.

Они задрожали от внезапного напора. Кто-то вошел в зал с противоположного конца.

И именно в этот момент девица, чтоб ее, сочла нужным заговорить. Я торопливо зажал ей рот и яростно замахал рукой, призывая молчать. Мы припали к камню.

В течение нескольких мучительных мгновений ничего не происходило. Девчонке не сиделось; она слегка ворочалась под моей тяжелой рукой. Я молча указал наверх, на изразцовую стену — по ней медленно проплывал громадный силуэт: массивная, пухлая фигура с болтающимися конечностями и волочащимся следом рваным шлейфом… Девушка не то что застыла — закоченела: можно было бы приставить ее к стене, точно метлу. Мы стояли неподвижно, пока нежданный гость не убрался. Наконец он исчез, за все это время не издав ни единого звука.

— Что это было? — прошипела девушка, когда я ее отпустил.

— Судя по тому, как прогибались планы, скорее всего марид, — ответил я. — Слуга Хабы — тоже один из них. Вообще-то они встречаются довольно редко, но вот что бывает, когда имеешь дело с Кольцом Соломона: даже могущественнейшие существа идут по сиклю пара.[82] Рада теперь, что я не дал тебе заговорить?

Девушку передернуло.

— Хорошо, что я не видела эту тварь своими глазами!

— О, ты бы ничего особенного не увидела, — ответил я, — кроме очаровательного голубоглазого малютки раба, ковыляющего через зал. И ты бы все еще умилялась его очаровательным кудряшкам и пухлому подбородку, когда его копьевидный хвост вонзился бы тебе в глотку. Впрочем, сейчас некогда предаваться сладостным мечтам. Давай-ка… нет, постой.

В боковой арке посреди зала показался огонек. Он освещал невысокую прихрамывающую фигурку в белых одеждах. А за плечом у него бесформенным облаком парил…

— Назад!

И мы оба снова забились за пьедестал.

— Ну, что еще? — прошипела девушка. — Я-то думала, мы спокойно пройдем напрямик…

— Обычно тут все тихо. А сейчас народу — как на фиванском рынке. Там Соломонов визирь.

— Хирам? — Она нахмурилась. — У него была белая мышка…

— На высших планах это далеко не мышка, можешь мне поверить. Неудивительно, что он прихрамывает, с таким-то грузом на плече! Сиди тихо-тихо!

Шаги Хирама, в отличие от шагов марида, были слышны довольно отчетливо, и поначалу казалось, что они удаляются прочь. Я было вздохнул с облегчением, но тут вдруг услышал, как мышь тревожно пискнула и шаги остановились. Раздался влажный чавкающий звук, и мгновением позже по залу распространилась вонь тухлых яиц.

Я понял, что это означает. Фолиот Гезери!

— Ну? — Голос Хирама был отчетливо слышен — он стоял, должно быть, шагах в двадцати от того места, где мы прятались. — Что тебе надо, тварь?

— На пару слов, о великий Хирам! — сказал Гезери. Слова были почтительными, но его тон каким-то образом сводил весь эффект на нет. — Мой хозяин, великолепный Хаба, в последние несколько часов чувствовал себя не лучшим образом…

— Я видел его за ужином, — с отвращением ответил Хирам. — Он напился пьян!

— Ага, ну да, так вот, он только что очухался и обнаружил, что кое-что потерял. Маленькую такую бутылочку. Куда-то задевал и никак не может отыскать. Может, она свалилась со стола и ее вымели вместе с прочим мусором. Мы уж ее повсюду ищем и никак не можем найти. Очень таинственное исчезновение.

Хирам фыркнул:

— Его дар для Соломона? Не моя забота. Это тебе следовало бы за ним приглядывать, ведь ты же его раб. Тебе или этой его гнусной тени.

— Да нет, мы были у него в башне, прибирались после того, как… Ладно, это неважно. Слушай, — небрежно сказал Гезери (я представил себе, как он развалился на облаке, небрежно вертя хвостом, зажатым в лапе), — а эту арабскую девчонку ты не видел?

— Жрицу Кирину? Должно быть, она ушла к себе.

— К себе? Ага. А куда именно «к себе», не подскажешь? Понимаешь, Хаба думает…

— Нет, не подскажу!

И в зале снова послышались шаги Хирама. Видимо, он уходил от Гезери, говоря ему через плечо:

— Пусть Хаба сам разбирается со своими неприятностями завтра с утра. Тревожить гостей я ему не позволю!

— Да ты понимаешь, мы думаем, что…

Волшебник что-то буркнул, раздался воинственный писк мыши и пронзительный вопль Гезери.

— Ой! — верещал он. — Убери! Убери это! Все-все, ухожу!

Послышался знакомый хлопок, с которым исчезало сиреневое облачко. Шаги волшебника медленно стихали вдали.

Я хмуро уставился на девушку.

— Ну вот, все и выплыло! Теперь за нами охотится Хаба. Лучше поторопиться. Пусть нас убьет кто-нибудь другой, пока он не обнаружил, где ты.

К моему облегчению, никаких других демонических стражей в Вавилонском зале нам не встретилось, и мы благополучно добрались до другого его конца. После этого было уже не так сложно пробежать через Хеттскую комнату, миновать Шумерскую галерею, у Кельтского кабинета[83] свернуть налево и, не доходя до просторных (и хорошо охраняемых) Египетских залов, через небольшую арку выйти в южную колоннаду, опоясывающую сады.

— Хорошо! — выдохнул я. — Теперь остановимся и передохнем. Что ты скажешь об этом местечке?

За пределами галереи царила черная, непроглядная, таинственная ночь. Воздух был чист; ветерок все еще нес тепло из восточных пустынь. Я окинул взглядом звезды: судя по яркому Арктуру и угасающему Озирису, до рассвета оставалось часа четыре-пять.

Перед нами на север и на юг простирались сады. В них царила непроглядная тьма, если не считать рваных прямоугольников света, падающих из окон дворца на кусты и статуи, на фонтаны, пальмы и цветущие олеандры. Где-то на севере незримо возвышалась черная стена царской башни, удобно расположенной подле гарема, но отделенной от основной части дворца. К югу находилось большинство общественных зданий дворца, включая залы для аудиенций, флигели, где жили и работали слуги-люди, и чуть в стороне от прочих — сокровищница Соломона, набитая золотом.

Девушка огляделась.

— Вот это и есть сады? По-моему, тут довольно тихо.

— Вот видишь, как мало ты понимаешь? — сказал я. — От вас, людей, вообще толку мало. Знаешь, какая тут движуха на самом деле? Вон, видишь ту статую рядом с рододендронами? Так это ифрит. Если бы твоим глазам были доступны высшие планы, ты бы увидела… хотя, пожалуй, это и к лучшему, что тебе не видно, что он делает. Это один из командиров ночной стражи. Все часовые из этой части дворца периодически являются к нему с докладом; они приглядывают и друг за другом тоже, просто для верности. Еще я вижу пятерых… нет, шестерых джиннов, которые прячутся в кустах либо парят среди деревьев, и еще несколько крошечных существ, похожих на светлячков, и эти светлячки мне тоже очень не нравятся. Посреди вон той центральной дорожки установлена ловушка, приводящая в действие нечто малоприятное, а в небе над нами на пятом уровне парит огромный магический купол, перекрывающий все сады; любой дух, рискнувший пролететь сквозь него, вызовет тревогу. Так что в целом эта часть дворца неплохо охраняется.

— Ладно, поверю тебе на слово, — сказала девушка. — И как же нам через них пройти?

— А мы через них и не пойдем, — сказал я. — По крайней мере, пока. Надо чем-то отвлечь охрану. Думаю, я сумею это устроить, но сперва я хочу задать тебе один вопрос: зачем?

— Что — зачем?

— Зачем мы все это делаем? Зачем нам умирать?

Девушка насупилась. Снова думает! Ох как ей это тяжело дается!

— Я же тебе говорила! Соломон грозит Саве.

— Чем именно?

— Он требует наш ладан! Огромную дань! И если мы откажемся платить, он нас уничтожит! Он так сказал моей царице.

— Он что, сам приходил?

— Да нет. Гонца присылал. А какая разница?

— Может, и никакой. Так уплатите выкуп!

Можно подумать, я ей предложил поцеловаться с трупом. На ее ошеломленном лице смешались гнев, недоверие и отвращение.

— Моя царица ни за что этого не сделает! — прошипела она. — Это оставит пятно на ее чести!

— Ну да-а, — протянул я. — А мы останемся живы.

Пару секунд я буквально чувствовал, как ворочаются шестеренки у нее в черепе; а потом ее лицо окаменело и застыло.

— Я служу царице, как и моя мать до меня, и моя бабка, и их матери и праматери! И все. Мы тратим время впустую. Идем!

— Только не ты, — коротко ответил я. — Ты пока посиди тут и смотри не болтай с незнакомыми бесами, пока меня не будет. Извини, спорить не будем!

А то она уже собиралась забросать меня вопросами и возражениями.

— Чем дольше мы тянем, тем скорее Хаба нас поймает. Его марид, Аммет, вероятно, уже пытается выследить твою ауру. Сейчас главное — найти для тебя подходящее укрытие… Ага!

«Ага» было вызвано тем, что я заприметил отличный, густой розовый куст прямо под окном галереи. На нем была пышная листва, несколько довольно вялых бутончиков и масса длиннющих острых шипов. Короче, он идеально подходил для наших целей. Я подхватил девицу и сунул ее в самую гущу колючих веток.

Я с надеждой прислушался… Даже не пикнула. Здорово ее все-таки выдрессировали!

Благополучно избавившись от девицы, я обернулся маленьким, бурым, довольно неприметным сверчком и полетел вдоль границы сада, прячась среди цветов.

Вы, должно быть, обратили внимание, что после первоначального приступа гнева и уныния я вновь отчасти обрел свойственную мне силу духа. По правде говоря, мною мало-помалу овладевал странный, фаталистический восторг. Само величие, сама безоглядная дерзость этой затеи мало-помалу начинали кружить мне голову. Ну да, меня ждет почти что верная смерть, и это не сказать, чтобы приятно, но, раз уж все равно выбора не было, само по себе предстоящее дело меня скорее вдохновляло. Перехитрить целый дворец духов? Уничтожить самого знаменитого волшебника из ныне живущих? Украсть могущественнейший артефакт в мире? Пожалуй, это достойно легендарного Бартимеуса Урукского, и уж, во всяком случае, это куда более достойное занятие, чем таскать авоськи с артишоками или пресмыкаться перед такими хозяевами, как этот гнусный египтянин. Интересно, что сказал бы Факварл, если бы мог видеть меня сейчас?

Кстати, о хозяевах: эта арабская девчонка, конечно, одержимая, узколобая, и чувства юмора ей недостает, но, хотя я был в ярости на нее за этот наглый вызов, все же я поневоле проникся к ней уважением. В храбрости ей никак не откажешь; и, опять же, она готова была пожертвовать не только мной, но и собой. Как ни противоестественно это звучит, мне это почему-то импонировало, хотя я до сих пор не мог понять почему.

Неприметный сверчок направлялся на юг вдоль сада, в противоположную сторону от царских покоев. По пути я отмечал расположение всех часовых, которых мог заметить, запоминая их размеры, поведение и мощность ауры.[84] Большинство из них были джинны умеренного могущества, и их было довольно много, хотя и меньше, чем в северной части садов.

Пожалуй, стоит сделать так, чтобы их стало еще меньше…

Меня особенно заинтересовал уединенный уголок сада неподалеку от Соломоновой сокровищницы: из-за деревьев виднелись магические нити, мерцающие на ее окнах. Вскоре я обнаружил дежурящего там джинна: он стоял один-одинешенек рядом с очередным Соломоновым антиквариатом — древним каменным диском, вертикально установленным в траве.

Я с превеликим удовольствием обнаружил, что джинн этот мне знаком. То был не кто иной, как Боско, тот самый надутый счетовод, который пару недель назад вздумал меня распекать за то, что я опоздал принести артишоки. Он стоял, сложив на груди тощие лапки, выпятив жирное пузо, и на его унылой роже застыло жуткое безучастное выражение.

Лучшего места для начала не найти!

Крылышки сверчка заработали проворнее, их гудение сделалось более пронзительным и угрожающим. Он описал несколько кругов, чтобы убедиться, что больше никого поблизости нет, и опустился на камень за спиной у Боско. Я коснулся плеча Боско передней лапкой.

Боско удивленно хмыкнул и обернулся.

И с этого началось ночное побоище в Иерусалиме.

26

Бартимеус

Поначалу это было очень тихое побоище. Я не хотел привлекать внимания.

На то, чтобы управиться с Боско, ушло секунд пятнадцать. Несколько больше, чем я рассчитывал. У него очень некстати оказались бивни.

В следующие четыре минуты я посетил еще нескольких часовых в этой части садов. Каждая встреча, как и предыдущая, была краткой, внезапной и относительно безболезненной — для меня, по крайней мере.[85]

Управившись с этим, я снова обернулся сверчком и довольно медленно, поскольку я слегка отяжелел после трапезы, полетел обратно в сторону девушки. Но пока что я направлялся не за ней; меня куда больше интересовал командир ночной стражи, стоявший возле зарослей рододендронов. Я подлетел настолько близко, насколько счел безопасным, затем приземлился на одну из наиболее причудливых Соломоновых статуй, заполз куда-то под колено и стал наблюдать за развитием событий.

События не замедлили воспоследовать.

На первом плане ифрит сам маскировался под статую — скромную молочницу или еще какую-то чушь в этом роде. На других планах он выглядел угрюмым серым огром с шишковатыми коленями, бронзовыми браслетами на запястьях и набедренной повязкой из страусовых перьев; иными словами, это был именно такой дух, которого мне не хотелось бы видеть в садах, когда через них будем пробираться мы с девушкой. На поясе у него висел громадный рог из слоновой кости, отделанный бронзой.

Итак, события начали развиваться. Из кустов выскочила обезьяна с болтающимися руками, ярко-розовой мордой и копной оранжевых волос на голове. Она резко затормозила перед ифритом, плюхнулась на корточки и коротко поклонилась.

— Зазил, дозволь сказать!

— Ну, Киббет?

— Я сейчас обходил южные сады. Боско нет на посту!

Ифрит нахмурился.

— Боско? Это который караулит рядом с сокровищницей? Ему дозволено отлучаться, чтобы патрулировать аллею Роз и восточные беседки. Ты наверняка найдешь его там.

— Я осмотрел все до последнего прутика и листочка! — отвечала обезьяна. — Боско нигде нет!

Огр указал на искрящийся купол, висящий над садами.

— Внешних границ никто не тревожил. Атак извне не было. Боско просто где-то шляется, когда он вернется, получит добрую порцию Раскаленных Игл. Возвращайся на пост, Киббет, явишься ко мне на рассвете.

Обезьяна удалилась. Сверчок удовлетворенно затрещал в своем безопасном убежище.

По-моему, часами стоять на постаменте не очень-то весело, однако огр Зазил, похоже, был вполне доволен собственной участью. В ближайшие две минуты он лениво покачивался с пятки на носок, пару раз согнул-разогнул колени и удовлетворенно причмокнул губами. Может быть, он бы простоял так всю ночь, если бы у него была такая возможность.

Но возможности такой ему не предоставили. Ломая ветки и сшибая листья, из кустов на четвереньках снова вырвалась обезьяна. Обезьяна выглядела куда более растрепанной, чем прежде: зубы у нее были оскалены, глаза выпучены.

— Зазил! Докладываю! Снова что-то не так!

— Опять Боско?

— Боско так и не нашли, господин мой. Но теперь пропали еще и Сузу с Тримблом!

Огр вскинул голову.

— Как?! А они где дежурили?!

— На укреплениях рядом с сокровищницей. Внизу, в саду, нашли копье Сузу, оно торчало из клумбы. Еще удалось обнаружить несколько раскиданных чешуек Тримбла. Но самих джиннов нет ни на одном из планов.

— А внешний купол по-прежнему цел?

— Да, господин.

Зазил шмякнул мясистым кулаком по ладони.

— Значит, извне сюда никто не входил! Если здесь бродит враждебный дух, его призвал кто-то из тех, кто находится во дворце! Нужно вызвать подкрепление и отправиться на место происшествия.

С этими словами огр схватил рог, висящий у него на боку, и хотел уже поднести его к губам, как вдруг во вспышке света рядом материализовался еще один мелкий дух.

Это был человечек, сидящий в устричной раковине.

— Хозяин, у меня новости! — пропищал он. — Часового Иквууса нашли сплющенным в кадке под водостоком; он несколько подавлен, не говоря уже о том, как он промок, но тем не менее жив. Он говорит, что на него напали…

Ифрит выругался.

— Кто?!

— Он видел лишь мельком, но… это был Боско! Он узнал его брюхо и хобот!

Огр едва с пьедестала не свалился от удивления. Он только собрался что-то сказать, как вдруг взметнулся фонтан сырой земли, и рядом с пьедесталом вынырнул третий мелкий демон, на этот раз с милой и грустной мордочкой газели.

— Хозяин, часового Валаама затолкали в навозную кучу и привалили сверху тяжелой статуей! Я услышал его сдавленные вопли и еле сумел его вытащить с помощью длинного шеста. Бедняга Валаам — в ближайшее время от него будет вонять отнюдь не серой! И как только он смог говорить, он назвал своего жестокого обидчика. То был джинн Тримбл!

— Зазил, — воскликнул Киббет, тот, что явился первым. — Тримбл с Боско явно взбесились! Нужно их отыскать как можно быстрее!

Огр решительно кивнул.

— Тут прослеживается определенная схема! Их нападения сосредоточены вокруг сокровищницы. Там находится все царское золото и множество бесценных сокровищ! Очевидно, эти джинны — или волшебники, их хозяева, — задумали ограбление или что-нибудь еще столь же ужасное. Действовать нужно немедленно! Киббет и остальные, быстро к сокровищнице! А я вызову помощь и встречусь с вами там. Как только соберем силы, предупредим визиря. И пусть уж Хирам сам решает, стоит ли тревожить сон царя.

Бес-газель нырнул обратно в землю; человечек захлопнул створки раковины и винтом ушел в небо; оранжевая обезьяна сделала сальто-мортале и, крякнув, рассыпалась дождем оранжевых звездочек, которые разлетелись прочь.

А что же ифрит Зазил? Он вскинул рог и затрубил.

Сады Соломонова дворца тотчас наполнились ревом, земля под ногами задрожала: это подчиненные Зазила торопились на его зов. Среди павильонов и увитых розами беседок в самых неожиданных местах вспыхивали яркие огни; меж кустов и в горшках с папоротниками моргали чьи-то глаза. Скульптуры приходили в движение, спрыгивали с постаментов; невинные на вид лозы, извиваясь, уползали прочь; лавочки расплывались и внезапно исчезали. По всей северной части садов скрытые часовые зашевелились — и явились на зов: рогатые, клыкастые, красноглазые, с пеной у рта, с извивающимися костяными хвостами, с перепончатыми крыльями и болтающимися животами; шныряющие и сочащиеся слизью; с ногами и без ног; мечущиеся букашки и прыгающие гули, блуждающие огоньки и бесенята, джинны и фолиоты, — все они безмолвно скользили через лужайки и по деревьям сада туда, где ждал их Зазил.

Ифрит отдал несколько отрывистых приказов и хлопнул в ладоши. В воздухе похолодало; пьедестал покрылся льдом, лед заблестел на листьях рододендронов. Огр исчез; на пьедестале вздымался столп клубящегося дыма и шевелящихся щупалец, из которого свирепо пялились два злых желтых глаза.[86]

Дымный столп свернулся, как пружина, взлетел в воздух и исчез за кустами. Вслед за этим все вокруг пришло в движение: орды Зазила устремились в небо либо галопом поскакали по земле. Еще несколько секунд — и вся зловещая кавалькада двинулась на юг, в направлении сокровищницы — именно туда, где меня не было и где я быть не собирался.

А в северной части садов сделалось тихо и спокойно.

Восседавший на экзотической скульптуре сверчок злорадно подпрыгнул. Счет пока что был такой — 1:0, в пользу Бартимеуса Урукского в матче против Воинства Духов Соломоновых! Недурно для двадцатиминутной работы. Думаю, вы с этим согласитесь. Но праздновать победу мне было некогда. Неизвестно, сколько времени пройдет, прежде чем Зазил и компания вернутся.

Поэтому я срочно выдернул девушку из розового куста, и мы побежали через сад. По пути я изложил ей краткое описание своего триумфа — исключительно самую суть, кратко и сдержанно, как обычно сведя к минимуму исторические аналогии и завершив всего тремя хвалебными гимнами себе самому. Договорив, я выжидательно умолк, но девушка ничего не сказала: она была поглощена тем, что выдергивала из одежды застрявшие в ней шипы.

Наконец она коротко бросила:

— Хорошо. Ты молодец.

— «Молодец»?! И это все, что ты можешь сказать? — Я указал на пустынные деревья и беседки вокруг. — Ты погляди: вокруг ни души! Ни на одном из планов! Я расчистил путь к дверям Соломоновых покоев. Ни один марид не добился бы большего в предоставленное время. И после всего этого я всего лишь молодец? Тоже мне, комплимент!

— Это не комплимент, это благодарность, — ответила она. — А что, другие твои хозяева сказали бы что-то еще?

— Да нет…

— Ну вот.

— Я просто думал, что ты, возможно, видишь вещи в ином свете, — небрежно заметил я. — Ты ведь и сама рабыня…

Воцарилось молчание; впереди, между деревьями, показались царские покои: темное здание с куполом, вздымающееся черной массой в млечном сиянии звезд.

Девушка перепрыгнула узкий, выложенный плиткой канал, за которым начинались водяные сады. И сказала:

— Я не рабыня.

— Ну да, конечно. — Я снова принял человеческий облик: молодой шумер, бегущий легкими волчьими скачками. — Я помню. Ты потомственная стражница. Очень круто. Совсем другое дело. Кстати, а что значит «потомственная»?

— Неужто это не очевидно, Бартимеус? Я унаследовала должность своей матери, и ее матери, и так далее, на много лет назад. Я, как и они, выполняю священный долг: защищаю жизнь нашей царицы. И нет в мире более высокого призвания. Куда теперь?

— Налево, вокруг озера — там есть мостик для пешеходов. Так значит, тебя готовили к этому с рождения?

— Ну, с раннего отрочества. Младенцем я не могла держать кинжал.

Я покосился на нее.

— Это была шутка или просто чересчур буквальное мышление? Боюсь, что последнее.

Девушка сухо ответила:

— Не пытайся принизить меня, демон. Я занимаю высокое положение. В храме Солнца есть специальный алтарь, посвященный стражницам. На каждом празднике жрицы благословляют нас, каждую — лично. Царица знает нас по именам.

— Ну надо же, как здорово! — сказал я. — Погоди, на мосту осторожнее — там натянута сторожевая нить на втором уровне, если ее задеть, поднимется тревога. Когда дойдешь до верха, подпрыгни, вот как я. Ага, перескочила… Слушай, разреши задать тебе один вопрос. Ты хоть когда-нибудь в жизни могла выбирать, что ты будешь делать? Могла ли ты стать кем-то другим, а не стражницей?

— Нет. Да мне этого и не хотелось. Я унаследовала должность своей матери.

— Отсутствие выбора, — сказал я. — Все предопределено с рождения. Ты должна жертвовать собой ради жестокой, равнодушной хозяйки. Ты рабыня!

— Царица вовсе не равнодушная! — воскликнула девушка. — Она чуть не плакала, отправляя меня сюда…

— Отправляя тебя сюда, на смерть, — закончил я. — Да ты что, дальше собственного носа не видишь? Кстати, тут еще одна сторожевая нить, между вот этими деревьями. Согнись вдвое, вот так, еще пониже. Все, прошла. Уж поверь мне на слово, — продолжал я, когда мы побежали дальше, — ты, конечно, носишь почетное звание и неплохо владеешь оружием, но ты точно такая же рабыня, как те, кого держат в цепях. Мне тебя жаль.

Терпение девицы иссякло.

— Молчать!

— Извини, но истине рот не заткнешь. Единственная разница между тобой и мной в том, что я понимаю, что к чему. Я сознаю, что нахожусь в рабстве, и меня это бесит. Это дает мне хотя бы призрачную тень свободы. А у тебя и того нет. Эта ваша царица небось смеется над тобой до слез, с такой готовностью ты повинуешься любой ее прихоти!

Что-то сверкнуло в свете звезд; в руке у нее очутился кинжал.

— Не смей оскорблять царицу, ты, демон! — вскричала девушка. — Ты просто не представляешь, какая ответственность лежит на ее плечах! Она полностью доверяет мне, а я — ей. И я никогда не стану оспаривать приказа, который она мне дала.

— Да уж, вижу, — коротко ответил я. — Так, вот здесь осторожнее: нужно сделать три прыжка, один за другим, как можно выше. Готово. Теперь встань на четвереньки и ползи вперед… зад пониже опусти, будь любезна… еще чуть-чуть… Все, можешь встать.

Девушка с удивлением оглянулась на меня поверх пустынной лужайки.

— Сколько же тут было этих нитей?

Я, ухмыляясь, подошел к ней.

— Ни одной. Это был просто маленький пример того, что делает с тобой твоя царица. Ну и опять же, выглядело это довольно забавно. Ты же не приучена подвергать сомнению то, что тебе говорят. «Слепое повиновение с непонятной целью» — вот твой девиз.

Девушка негодующе ахнула; кинжал теперь был зажат между большим и указательным пальцами, готовый к броску.

— Да тебя убить за такое мало!

— Это верно. Но ты меня не убьешь. — Я отвернулся и принялся изучать огромные каменные блоки вздымающегося впереди здания. — Почему? Да потому, что это ничем не поможет вашей драгоценной царице. К тому же я сейчас не в круге. Здесь я отлично могу увернуться, даже теперь, когда смотрю в другую сторону. Но все равно попробуй, если хочешь!

Несколько секунд у меня за спиной не раздавалось ни звука. Потом я услышал шаги. Когда девушка поравнялась со мной, кинжал был у нее за поясом.

Она хмуро окинула взглядом массивную каменную кладку. У ее скошенного подножия северные сады сходили на нет, завершаясь красиво подстриженным нагромождением жасминовых кустов. Бледные цветы при свете дня, вероятно, были очень красивы, но в призрачном сиянии звезд напоминали груду черепов, взирающих на нас с выжидающей ухмылкой.

— Что, все? — спросила девушка.

Я кивнул.

— Ага. Возможно, во всех смыслах. Это башня царя Соломона. Там, наверху, на крыше должен быть балкончик, наверное, через него-то мы и попробуем войти. Но сперва — еще один, последний, вопрос.

— Ну?

— А что обо всем этом думает твоя мама? О том, что ты явилась сюда одна-одинешенька. Она так же довольна этим, как и ты?

В отличие от всех прочих моих каверзных вопросов на этот девушка ответила, не раздумывая.

— Моя мать погибла, защищая предыдущую царицу, — сказала она. — И я уверена, что сейчас, когда она взирает на меня из владений бога Солнца, она гордится тем, что я делаю.

— Ясно, — ответил я. И действительно, мне все стало ясно.

При прочих равных я бы в этот момент обернулся птицей рок, фениксом или еще кем-нибудь могучим и крылатым, ухватил бы девчонку за ногу и непочтительно поднял ее на балкон вниз головой. Увы, сделать это мне помешала новая опасность, обнаружившаяся в воздухе у нас над головами: множество ярко-зеленых светящихся Импульсов, парящих на разной высоте вблизи от стены. Двигались они не быстро, но местами их было очень много, и перемещались они хаотично, временами ускоряясь без всяких видимых причин. Любое летающее существо непременно наткнулось бы на них, с самыми неприятными последствиями.

Импульсы находились на первом плане, так что девушка их тоже увидела.

— И что нам теперь делать?

— Нужна подходящая маскировка… — сказал я. — Кто хорошо ползает по стенам?

— Пауки, — ответила она. — Или улитки.

— Не-е, пауки мне не нравятся. Слишком много конечностей, которыми нужно управлять, я в них вечно путаюсь. Улитка бы подошла, но так мы провозимся всю ночь, и к тому же как я тогда понесу тебя? — Я щелкнул пальцами. — Придумал! Здоровенная ящерица!

Сказав так, красивый юноша исчез, и на его месте очутился далеко не такой привлекательный огромный геккон, с колючей чешуйчатой шкурой, растопыренными пальцами с множеством присосок и глядящими в разные стороны выпученными глазищами по обе стороны ухмыляющейся пасти. Он высунул длинный язык и сказал:

— Привет! Давай обнимемся!

Визг девчонки, вероятно, был бы самым пронзительным, какой когда-либо издавала потомственная стражница из Савы, если бы его не приглушил кончик моего длинного, жилистого хвоста, который обвил ее и оторвал от земли. А потом ящерица стремительно заскользила наверх, хватаясь за камни цепкими лопаточками на своих растопыренных лапах. Одним глазом я смотрел вперед, на стену, а вторым, развернув его на девяносто градусов, приглядывал за парящими в воздухе Импульсами, на случай если какой-нибудь из них подплывет слишком близко. Жалко, что у меня не было лишнего, третьего, глаза, чтобы посмотреть на болтающуюся в воздухе девчонку, однако доносящиеся до меня цветистые арабские проклятия говорили о том, что с ней все в порядке.

Перемещался я быстро и, можно сказать, практически без помех. Только один раз Импульс подплыл к нам вплотную, и я ловко шарахнулся в сторону, чтобы избежать встречи с ним, — я ощутил, как воздух на миг сделался ледяным, когда Импульс оттолкнулся от каменной кладки рядом с моей головой.

Короче, все шло просто замечательно — до тех пор, как девчонка не крикнула что-то снизу.

— В чем дело? — спросил я, ядовито покосившись на нее одним глазом. — Я же тебе говорил, в пауков я превращаться не люблю. Все дело в ногах. Радуйся, что я не стал превращаться в улитку!

Лицо у нее было бледное — возможно, от подъема, — но она указывала наверх и куда-то в сторону.

— Да нет! — прохрипела она. — Паук там, наверху!

Ящерица обоими глазами уставилась в указанном направлении, как раз вовремя, чтобы заметить здоровенного, жирного джинна в обличье паука — он выползал из потайного отверстия в стене. У джинна было тело тарантула, здоровенное и распухшее, как туша дохлой коровы после сезона дождей. Каждая из его ног была жесткой и узловатой, как бамбук, и заканчивалась острым жалом. Однако лицо у него было человеческое, с аккуратной бородкой и в высокой конической шляпе. Очевидно, будучи стражем Соломоновой башни, он не состоял в подчинении у Зазила. А может, он был глухой, откуда я знаю. Факт тот, что сейчас он действовал весьма проворно. Мешковатое брюхо выстрелило липкой желтой паутиной, которая сшибла меня со стены. Я пролетел несколько метров, прежде чем ухитрился вцепиться в кладку и повис на одной лапе, опутанный паутиной, раскачиваясь над пропастью.

Где-то внизу вскрикнула девчонка, но мне сейчас было не до нее. Паук вскинул лапу, готовясь запустить в небо Вспышку: еще немного — и все Соломоновы рабы увидят ее и сбегутся на место действия.

Однако ящерица тоже не зевала. Свободной лапой я метнул в паука Плащ. Мое заклятие возникло в тот же самый миг, как он выпустил Вспышку: сгусток энергии угодил в Плащ, отлетел и ударил в раздутое паучье брюхо. Одновременно с этим ящерица освободилась от пут одним взмахом переднего когтя.

Паук, чья туша дымилась в том месте, куда угодила Вспышка, проворно разорвал Плащ удачным контрзаклинанием, согнул лапы и прыгнул вниз по стене мне навстречу. Я шарахнулся в сторону, увернулся от удара и, ухватив паука за колючую заднюю лапу, раскрутил его изо всех сил и запустил прямиком в Импульс, проплывающий футах в тридцати от нас.

Полыхнуло пламя; полосы черно-желтого света окутали джинна, стянулись — и с мерзким хлюпаньем раздавили его в ничто.

Сопутствующий выброс магии был очень некстати, его могли заметить с юга, но с этим ничего поделать было нельзя. Ящерица оглянулась на болтающуюся внизу девушку, ухмыльнулась и подмигнула ей.

— Ловко я его метнул, а? Я научился этому, метая белок вместе с монгольскими кочевниками.[87] Бывало, в тихие летние ночи мы… Ой! Нет! Ты что делаешь?!

Она снова выхватила серебряный кинжал и занесла руку для броска. Глаза у нее были выпученные и безумные.

— Не надо! — воскликнул я. — Ты нас обоих погубишь! Ты…

Взмах! Кинжал вылетел у нее из руки, сверкнул у меня перед мордой и с негромким, влажным, весьма впечатляющим чавканьем вонзился во что-то совсем рядом со мной.

Ящерица снова развернула глаза вперед, только затем, чтобы обнаружить второго жирного паука-джинна, который ошеломленно пялился на серебряный кинжал, торчащий в центре его брюха. Паучьи лапы, занесенные было у меня над головой, слабо шевелились, ощупывая отравленную рану. Его сущность побурела и потускнела, и джинн схлопнулся, точно старый гриб-дождевик, выбросив фонтанчик мелкой серой пыли. Он камнем рухнул со стены и пропал.

Все вновь затихло.

Я посмотрел вниз, на девушку, которая по-прежнему болталась у меня на хвосте.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Ты молодец.

— «Молодец»? — Возможно, мне показалось из-за света звезд, а возможно, из-за странного угла, под которым она висела, но я мог бы поклясться, что она чуть заметно усмехается. — И это все, что ты можешь сказать?

— Ну ладно, — буркнул я. — Спасибо!

— Вот видишь? — сказала она. — Не так-то это просто.

Ящерица ничего не ответила, лишь негодующе дернула хвостом и продолжала путь. Секундой позже мы очутились на балконе.

27

Ашмира

Подъем по стене дался Ашмире нелегко. Ее изрядно укачивало — она сильно подозревала, что джинн нарочно мотает хвостом из стороны в сторону куда энергичнее, чем это необходимо, — но ей к тому же очень не нравилось чувствовать себя совершенно беспомощной. Болтаясь на хвосте между небом и землей и наблюдая, как ящерица отчаянно сражается с первым из отвратительных стражей-пауков, она впервые отчетливо осознала, как сильно зависит от своего раба. Она могла сколько угодно это отрицать, но без него она была бы совершенно беззащитна. Без Бартимеуса ей ни за что бы не удалось пробраться так далеко; без Бартимеуса у нее не было бы ни малейшей надежды продвинуться хоть на шаг к своей цели.

Разумеется, именно она, благодаря своей находчивости и силе духа, сумела призвать джинна и заставить его служить себе — она ловко воспользовалась подвернувшимся шансом. И тем не менее это был всего лишь счастливый шанс. Без него тут, во дворце, все ее умения и годы обучения ничем бы ей не помогли, и она не сумела бы оправдать доверия, возложенного на нее царицей. В одиночку она бы тут просто пропала.

Сознание ограниченности своих возможностей и собственной хрупкости нахлынуло на Ашмиру и, как уже бывало, вызвало все то же воспоминание. Она снова видела перед внутренним взором мать, стоящую на повозке рядом с троном, и убийц, сбегающихся к ней со всех сторон. Видела кинжалы, сверкающие на солнце. И снова ощущала это ужасающее бессилие, бессилие шестилетней девчушки: слишком медлительной, слишком слабой, находящейся слишком далеко, чтобы помочь…

Пожалуй, именно это ощущение, а не болтающийся хвост вызвало у нее тошноту и головокружение. И когда появился второй страж, это, скорее, принесло облегчение: она сумела выхватить кинжал и поразить врага. Как всегда, стремительное и точное действие заставило ее воспрянуть духом, ужас и тревога развеялись, она радовалась собственной ловкости. Со взмахом кинжала воспоминания о матери на время исчезли, и Ашмира снова смогла сосредоточиться на предстоящей задаче. Даже последние несколько мгновений подъема, когда демон размахивал ею еще сильнее прежнего, не развеяли этого чувства, и на балконе она очутилась в куда лучшем настроении, чем прежде.

Она стояла на галерее с колоннами, открытой звездам. Между колоннами возвышались статуи на постаментах; там и сям были расставлены столики и кресла. Над ними, теперь уже совсем близко, уходил в ночь купол башни. В основании купола, в конце крытого перехода, ведущего туда с балкона, зияла непроглядно-черная арка.

Ашмира обернулась, чтобы посмотреть на путь, каким она сюда добралась. Далеко внизу серебрились в звездном свете сады. Сады уходили на юг, и там, в южной их части, метались из стороны в сторону яркие цветные точки.

Небольшой барханный кот, с длинными, заостренными ушами, стройным телом и пушистым полосатым хвостом, обвитым вокруг передних лапок, восседал на каменных перилах и наблюдал за мечущимися огоньками.

— Все кружат возле сокровищницы, за тенями гоняются, — заметил кот. — Вот же сборище недоумков!

Он снисходительно покачал головой и взглянул на Ашмиру большими сиреневыми глазами.

— А представь, ты могла бы вызвать одного из них! Повезло тебе со мной, скажи?

Ашмира сдула со лба прядь волос, раздраженная тем, что джинн повторяет ее собственные мысли.

— Ну, так и тебе тоже повезло, — упрямо ответила она. — Учитывая, что я выпустила тебя из бутылки и только что убила того паука.

Она проверила пояс. Осталось два кинжала. Ну что ж, должно хватить…

— Я бы сказал, нам обоим повезло, что мы до сих пор живы, — заметил барханный кот. Он беззвучно спрыгнул на пол. — Что ж, давай проверим, надолго ли еще хватит этакого везения.

Задрав хвост и встопорщив усы, он заскользил между колонн, то ныряя в тень, то появляясь на свет.

— Никаких видимых преград, сторожевых нитей, свисающих щупалец… — бормотал он. — Проход свободен. Видимо, Соломон полагается на все, что было внизу… Вот, опять же, арка эта. Даже дверей нет, только тяжелые портьеры. Как-то все слишком просто, сказал бы я… и был бы прав: тут узы на седьмом плане. — Кот повернул пушистую башку к Ашмире. — Чтоб ты знача, они выглядят как такая жемчужная переливающаяся паутинка, которой затянут весь проход. Очень красиво, только очень опасно.

Ашмира нахмурилась.

— И что же нам делать?

— Ну, ты-то, как всегда, можешь только стоять и смотреть исподлобья. А вот у меня есть несколько разных вариантов. А теперь помолчи минутку. Мне надо сосредоточиться…

Кот замер совершенно неподвижно. Он сидел напротив арки и пристально на нее смотрел. Потом принялся чуть слышно шипеть. Пару раз он вскидывал передние лапы и водил ими из стороны в сторону, но в остальном как будто ничего и не делал. Ашмира недовольно наблюдала за ним. Ее снова злила необходимость слепо повиноваться своему рабу. А ведь он был раб, тут двух мнений быть не могло. И что бы там Бартимеус ни утверждал, между ним и ею ничего общего не было. Совершенно ничего общего! Заклинание, которое она произнесла, подчинило его, вынудив повиноваться. Это совсем не то, что ее добровольное повиновение своей царице!

Она подумала о царице Балкиде, которая ждет там, в Марибе, — надеется, молится за успех своей верной стражницы. До назначенного срока остался всего один день! Теперь они все, наверное, уже решили, что она потерпела неудачу, и готовятся отражать нападение… Какими заклинаниями жрицы оградят город, каких демонов они призовут для последней, безнадежной обороны?

Она стиснула губы. Цель близка! Все получится!

Кот внезапно хихикнул и удовлетворенно дернул хвостом.

— Ну вот и все! Погляди, какая красота! Крутая штука — Послушное Дыхание, скажи? Еще не было случая, чтобы оно не подействовало!

Ашмира уставилась на арку.

— Не вижу никакой разницы.

— Ну конечно не видишь. Ты же всего лишь человек, а потому, согласно неумолимым законам природы, совершенно безнадежна. Я использовал Дыхание, чтобы раздвинуть узы, и положил на него Печать, чтобы оно оставалось в таком положении. Теперь тут в самой середине отличная дыра. Но не слишком большая: нельзя было допустить, чтобы нити соприкоснулись. Так что нам придется прыгать сквозь нее. Ну да, я знаю, что тебе ее не видно. Просто делай, как я.

Барханный кот сделал мощный прыжок, пролетел через центр арки и мягко приземлился вплотную к портьерам. Ашмира не колебалась ни секунды: запомнив траекторию полета кота, она отступила на пару шагов, разбежалась и рыбкой взмыла в воздух. В высшей точке прыжка она ощутила, как мимо пронеслось что-то холодное, но ее оно не коснулось и осталось позади. Она сделала кувырок в воздухе, приземлилась рядом с котом, но не удержалась и по инерции влетела головой в портьеру.

В конце концов она обнаружила, что стоит на четвереньках, наполовину высунувшись в находящуюся за аркой комнату.

Комната была внушительная, не комната, а целый зал, с квадратными белыми колоннами, выступающими из беленых стен. А между колоннами…

Ашмира чихнула.

Острые коготки впились ей в плечо и втащили обратно за портьеру. Ашмира еще раз чихнула. Воздух был теплый и спертый, и так густо насыщенный ядреным цветочным ароматом, что она поневоле скривила нос и поспешно прикрыла лицо рукавом.

Когда она пришла в себя, кот смотрел на нее. Он прикрывал нос лапой.

— Что, от притираний пробрало? — шепнул он. — Меня тоже. Это царские!

Ашмира вытерла глаза.

— Как сильно пахнет! Он, должно быть, только что прошел!

— Да нет, это могло быть несколько часов назад. Скажем так: Соломон любит душиться. Однако это к лучшему, что его не было поблизости: ты сейчас трубила почище разъяренного слона. Мы ведь его убивать собираемся, не забывай! Так что осторожность и скрытность не помешают.

Сказав так, кот устремился вперед и скрылся за портьерами. Подавив гнев, Ашмира поднялась, глубоко вздохнула — и шагнула в личные покои царя Соломона.

Как она успела заметить за несколько секунд до того, комната была просторная, с высоким потолком. Пол был выложен мрамором с розовыми прожилками и во многих местах устелен вычурными коврами, затканными таинственными знаками. В центре комнаты находился круглый ступенчатый бассейн, заполненный водой, от которой шел легкий пар; вокруг были расставлены кресла, кушетки и разбросаны подушки с кистями. На ониксовом столике покоился большой хрустальный шар, а между пальмами в горшках стояли на изящных золотых подставках посеребренные подносы с фруктами, мясом, морепродуктами, сластями, кувшинами вина и тонкими стеклянными кубками.

Ашмира невольно разинула рот, глядя на всю эту небрежную роскошь. Ее взгляд перебегал с одной диковинки на другую. Она внезапно забыла о своей неотложной миссии. Ей захотелось причаститься этому великолепию: присесть на диван, пригубить вина, погрузить ноги в теплый бассейн и почувствовать, как уходит прочь усталость…

Она медленно шагнула вперед.

— Я бы не стал этого делать, — сказал барханный кот, дотронувшись лапкой до ее колена.

— Тут так хорошо…

— Ну да, конечно, он же наложил на все это Чары, чтобы завлекать неосторожных. Стоит отведать этих кушаний, одним глазком заглянуть в шар или хотя бы одним пальчиком коснуться воды, и ты застрянешь тут до рассвета, а на рассвете Соломон явится сюда и обнаружит тебя. Лучше вообще не смотреть.

Ашмира прикусила губу.

— Но тут так хорошо…

— На твоем месте, — продолжал кот, — я бы лучше полюбовался настенными росписями. Смотри, вот старина Рамзес на своей колеснице, а вот Хаммурапи в своих висячих садах; вот изображение Гильгамеша, не очень похожее… у него нос был сломан, между прочим, почему это не отобразили? Ну да, — продолжал кот, — все великие собраны здесь. Типичная черта типичного ближневосточного деспота: им всем хочется быть круче тех, что жили до них. Могу поручиться, что именно здесь Соломон замышляет свои нападения на такие страны, как Сава!

Ашмира по-прежнему глазела на струйки душистого пара, поднимающиеся с поверхности воды, но, услышав последние слова джинна, вздрогнула и невольно стиснула свой кинжал. Она оторвалась от созерцания зачарованного зала и уставилась на кота одурманенным, но яростным взглядом.

— Вот, так-то лучше! — сказал Бартимеус. — Теперь я предлагаю вот что. Отсюда ведут четыре арки, две направо, две налево. Все четыре выглядят одинаково. Я бы предложил заглянуть во все четыре по очереди. Я иду первым. Ты за мной. Не спускай с меня глаз. Никуда больше не смотри, только на меня, иначе Чары одолеют тебя. Ну что, это тебе по силам? Или повторить еще раз?

Ашмира насупилась.

— По силам, конечно! Я не дура.

— Во многих отношениях ты, конечно, дура.

Сказав так, кот пошел прочь, обходя кушетки и золотые столики. Ашмира, бранясь, заторопилась следом. По краям ее поля зрения мерцали и переливались восхитительные приманки, подобно воспоминаниям о чудном сне, однако девушка не обращала на них внимания, упорно глядя на…

— Слушай, ты не мог бы немного опустить хвост? — прошипела она.

— Ну, зато теперь тебе не до Чар, — возразил кот. — Вот и не жалуйся. Так, вот первая арка. Сейчас загляну… Ох!

Он поспешно отпрянул назад, хвост у него распушился.

— Он там! — шепнул он. — Взгляни — только осторожно!

Ашмира с колотящимся сердцем заглянула в арку. За ней была круглая комната, пустая, ничем не украшенная, с выступающими из стены мраморными колоннами. В центре комнаты находилось возвышение; высоко вверху вздымался стеклянный купол, сквозь него сияли яркие звезды.

На возвышении стоял человек.

Он стоял спиной к арке, и лица его было не видно, и все же Ашмира признала его по настенной росписи на стене в зале Волшебников. На нем было шелковое одеяние, доходящее до пола, с вытканными на нем золотыми спиралями. Черные волосы ниспадали на плечи. Он стоял, вскинув голову, и в безмолвном созерцании смотрел на звезды. Его руки были сцеплены за спиной.

И на одном из пальцев блестело кольцо.

Ашмира затаила дыхание. Не сводя глаз с неподвижного царя, она потянула из-за пояса кинжал. До возвышения было шагов тридцать, не больше. Время настало! Она поразит его в сердце одним-единственным ударом, и Сава будет спасена. Сава будет спасена! Капелька пота сползла у нее со лба и покатилась вдоль крыла носа.

Она подкинула кинжал в воздух, перехватила его за острие.

Занесла руку.

Царь все так же безмятежно смотрел на звезды.

Что-то потянуло ее за рубашку. Она опустила глаза. Это был кот, он энергично указывал назад, в комнату с яствами. Девушка покачала головой и прицелилась для броска.

Ее дернули снова, достаточно сильно, чтобы сбить прицел. Ашмира беззвучно досадливо ахнула и позволила коту оттащить себя за край арки, во внешний зал. Она наклонилась и гневно уставилась ему в глаза.

— Ну, что тебе? — выдохнула она.

— Что-то не так.

— Что ты имеешь в виду? Это не Соломон?

— Я… я не знаю. Если это и Иллюзия, то такая, которую я раскусить не могу. Просто…

— Что — «просто»?

— Не знаю. Точно сказать не могу.

Ашмира взглянула на кота — и выпрямилась.

— Я пойду и убью его.

— Нет! Погоди.

— Тсс! Он нас услышит. Другого такого шанса не будет. Да не тяни ты меня!

— А я тебе говорю, не делай этого! Слишком все просто. Слишком…

У Ашмиры голова шла кругом. Она видела перед собой спокойное, умоляющее лицо Балкиды и мрачных жриц, выстроившихся во дворе; она представила пылающие башни Мариба. Видела свою падающую мать и ее волосы, рассыпавшиеся, точно струи воды, по коленям старой царицы…

— Отвяжись! — прошипела она. Кот цеплялся за ее руку. — Отстань, слышишь? Я это сделаю! Я могу покончить с этим прямо сейчас…

— Это ловушка, наверняка! Только я… Ай!

Ашмира взмахнула серебряным кинжалом — она не собиралась ранить джинна, просто хотела его отогнать. Кот отцепился от ее рукава и, ощетинившись, отскочил в сторону.

Ашмира снова нырнула под арку. Царь стоял, как и прежде.

Ашмира, не медля ни секунды, вскинула руку на уровень плеча и коротким, экономным взмахом кисти изо всех сил метнула кинжал. Кинжал вошел в Соломона чуть повыше сердца, вонзился по самую рукоять. Царь беззвучно рухнул как подкошенный.

И тут Ашмира услышала вопль кота:

— Понял! Понял! Кольцо! Оно недостаточно яркое! Его аура должна была бы слепить меня! Не надо!.. Ох… Поздно. Ну все.

Тело царя Соломона рухнуло на пол, но не остановилось на этом. Оно кануло в возвышение, точно камень в воду. Еще миг — и оно исчезло, и только рукоять кинжала осталась торчать из мрамора.

Все произошло так стремительно, что Ашмира еще стояла неподвижно, вытянув вперед правую руку, когда возвышение разлетелось на куски и из-под него вырвался огромный демон, ревущий во все свои три клыкастые пасти. Он вздыбился до самого купола, нагромождение блестящих жилистых рук, на каждой из которых сверкало по глазу. И все эти глаза были обращены на нее, и щупальца извивались в предвкушении.

Ашмира прижалась к стене. Разум и тело ей временно отказали. Откуда-то доносился голос кота, он звал ее, но она не могла ни ответить, ни собраться с силами, чтобы выхватить из-за пояса последний кинжал. Все, на что ее хватило, — это издать хриплый вопль. Ноги у нее подкосились, и она почувствовала, как медленно сползает по стенке, — а демон уже набросился на нее и тянулся к ее глотке.

28

Бартимеус

Бывают ситуации, когда любой порядочный джинн просто обязан дать бой. Ситуации, когда ты встречаешь врага лицом к лицу. Когда ты, невзирая на вопиющее неравенство сил, на грозящую тебе опасность, заставляешь себя поплевать на руки, расправить плечи, поправить прическу и (возможно, с легкой кривой ухмылкой на устах) встретить опасность грудью.

Но это явно был не тот случай.

Сражаться с кошмарной тварью, вырвавшейся из-под пола той комнаты, было бы совершенно бесполезно — и на редкость негигиенично.[88] На такое мог пойти только круглый идиот. Ну или кто-то, связанный договором. Если бы опытный хозяин меня заставил, мне пришлось бы сразиться с ней, под угрозой Бедственного Огня. Но моя хозяйка была совершенно неопытна — и вот теперь наконец ей, так долго чудом избегавшей заслуженной участи, придется поплатиться за все!

«Благополучно доставить меня к царю Соломону» — именно таковы были слова арабской девчонки, когда она формулировала свой приказ. И именно это я и сделал. Бартимеус Урукский всегда в точности выполняет то, что ему было приказано. Правда, у меня были серьезные основания сомневаться в том, что та фигура в комнате была именно Соломоном, но, поскольку она выглядела как Соломон, пахла как Соломон и вообще стояла в его покоях, как живая, я предположил, что это самое то, что требовалось. Девица-то точно была в этом уверена, потому-то и метнула кинжал. Так что с точки зрения нашего договора я свое дело сделал. И не обязан был ее защищать ни секундой дольше.

И именно сейчас, когда на нас надвигался этот желатиновый монстр, я был этому особенно рад.

Барханный кот бросился бежать.

Я вылетел из комнаты с куполом и понесся прочь через зал с колоннами, встопорщив шерсть, расфуфырив хвост. Позади послышался пронзительный вопль — короткий и неуверенный, оборвавшийся окончательным и бесповоротным бульканьем. Это хорошо. Ну, для девушки плохо, конечно, но для меня хорошо, а это главное. Неизвестно, сколько времени это чудище будет играться с нею, прежде чем прикончит ее окончательно, но рано или поздно я дематериализуюсь, и скорее рано, чем поздно.

А пока что надо позаботиться о том, чтобы меня не поймали. Кот стрелой пролетел через зал, одним прыжком перемахнул бассейн, пересек наискосок мраморный пол, прошелся Беглым Колесом и исчез из виду под другой аркой.

Я в безопасности! И снова уникальное сочетание находчивости и проворства спасло мою драгоценную шкурку!

Если не считать того, что это оказался тупик.

Для тупика он был довольно интересный, но все равно это был тупик, а значит, он в любой момент мог стать для меня роковым. Очевидно, в этом помещении Соломон держал часть своих сокровищ: то была тесная кладовка без окон, освещенная масляными лампами и заставленная шкафами и сундуками.

Исследовать ее было некогда! Кот развернулся и рванул было к выходу — но тут же передумал, поскольку снаружи опять донесся рев, леденящий кровь. Жуткая тварь реветь умела, что верно, то верно. К сожалению, она оказалась на редкость медлительной. Я-то надеялся, что она давно сожрала девчонку. Но видимо, она отгрызла ей ногу или что-нибудь еще и оставила прочее на потом. А может, она вообще гонится за мной? Мне явно нужно куда-то спрятаться…

Я снова обернулся и окинул взглядом комнату. Что мы видим? Кучу самоцветов, идолов, масок, мечей, шлемов, свитков, табличек, щитов и прочих магических артефактов, не говоря уже о менее привычных диковинках, типа пары перчаток крокодиловой кожи, черепа с глазами из ракушек и довольно неуклюжей соломенной куклы, обтянутой человеческой кожей.[89] Тут была и моя старая знакомая: золотая змейка, которую я спер из Эриду. Единственное, чего тут не было — и единственное, в чем я нуждался, — это выхода!

Кот, со вспотевшими от волнения лапами, озирался по сторонам, изучая полки. Почти все предметы в этой комнате были магическими — их ауры накладывались друг на друга на разных планах, омывая меня радужным светом. Если эта тварь действительно появится у меня за спиной, есть ли тут что-нибудь такое, что я смогу использовать для последней, отчаянной обороны?

Ничегошеньки. Разве что куклой в него запустить. Проблема в том, что я не знал, для чего предназначены эти артефакты.[90] Но тут я заметил среди груды сокровищ, сваленных в углу, большой кувшин. Внизу он был узкий, а кверху расширялся до ширины плеч взрослого мужчины. Он был накрыт круглой крышкой, и лежащий на крышке слой пыли говорил о том, что никто, включая Соломона, никогда в него не заглядывал.

Кот тотчас обернулся струйкой тумана, оторвался от пола и устремился к крышке. Я чуть-чуть приподнял ее, со скоростью ветра, испускаемого слоном, ворвался в кувшин и (все еще пребывая в газообразном состоянии) опустил крышку на место. Меня окутала тьма. Струйка тумана молча зависла в ожидании.

Время как будто застыло.

Я представлял себе жуткую тварь, вползающую в проем арки. Я представлял, как ее глаза на стебельках шевелятся, осматривая сокровища со всех сторон. Я представлял, как склизкое щупальце разворачивается, тянется к горшку…

Съежившись от напряжения, струйка тумана бесшумно парила в темноте.

Ничего не происходило. Кувшин никто не трогал.

Время шло.

Я мало-помалу начал расслабляться. Тварь, несомненно, убралась восвояси, есть надежда, что затем, чтобы доесть девицу. Я как раз размышлял, не пора ли приподнять крышку и потихоньку удалиться или же разумнее остаться в укрытии, и тут внезапно почувствовал, что за мной наблюдают.

Я огляделся. В кувшине было пусто. Неизвестно, что хранилось в нем прежде, однако теперь оно исчезло. Сейчас в кувшине не было ничего, кроме таинственной пыльной тишины. И тем не менее в атмосфере присутствовало нечто странное, древний, застоявшийся воздух пронизывала некая неопределенная дрожь, от которой по моей сущности поползли мурашки.

Я ждал. И вдруг где-то поблизости и в то же время откуда-то из дальней дали послышался слабый голосок, точно отзвук далекого эха, жалобное воспоминание о чьих-то словах:

— Бартимеус…

Можете считать меня перестраховщиком, однако непонятные голоса внутри кувшинов меня всегда настораживают. Струйка тумана тут же сгустилась в маленького белого мотылька, который опасливо запорхал в черном чреве сосуда. Я разослал во все стороны стремительные Импульсы, проверил все планы. Вокруг ничего не было, только пыль и тени.

— Бартимеус…

И тут внезапно я догадался. Я вспомнил трех знаменитых ифритов, осмелившихся бросить вызов Соломону. Я вспомнил, какая судьба, по слухам, их постигла. Один из них — по крайней мере, так рассказывали шепотом у очагов — по царской прихоти, могуществом Кольца обратился в печальное эхо в медном кувшине. Который же это был?..

Усики мотылька затрепетали. Я откашлялся и осторожно спросил:

— Филокрит?

Ответ, беззвучный, как полет совы:

— Имя того, кем я был, утрачено. Я всего лишь последний вздох, отпечаток в воздухе. Взмахи твоих крылышек тревожат воздух, и последний мой след вот-вот развеется. Ты ищешь Кольцо?

Мотылек из вежливости принялся махать крылышками как можно реже. Я осторожно ответил, поскольку в голосе чувствовалась не только печаль, но и злоба:

— Нет, ну что ты!

— А! Это мудро. А я вот искал Кольцо…

— В самом деле? Э-э… Ну и как, успешно?

— А ты как думаешь? Теперь я всего лишь голос в проклятом кувшине.

— И то верно.

Голос издал стенание, исполненное безграничной тоски и сожаления.

— Ах, — прошептал он, — будь у меня хоть наперсток сущности, я бы сожрал тебя, джиннишка, проглотил одним глотком! Увы, не могу! Ибо Соломон покарал меня, и теперь я менее чем ничто.

— Какая жалость! — с чувством ответил я. — Это большое горе! Ну ладно, приятно было с тобой поболтать, однако теперь снаружи, похоже, все затихло, так что я, пожалуй, полечу…

— Ах, — пробормотал голос, — если бы я только мог тоже покинуть эту темницу! Я бы вверг Соломона во тьму кромешную! Да, теперь я владею его тайной. Я мог бы отобрать у него Кольцо. Но это знание досталось мне слишком поздно! У меня был один-единственный шанс. Я потратил его впустую и ныне навеки останусь здесь, слабым шелестом, детским вздохом…

— Ну, — сказал я, заново обратившись в слух, — само собой разумеется, что поделиться своим абсолютно надежным методом отбирания колец ты не пожелаешь. Меня-то это, конечно, совершенно не интересует, но вдруг кто-нибудь да сможет отомстить за тебя…

— Что мне до мести? — Голос был так слаб, что каждый взмах крылышек мотылька в стоячем воздухе разбивал его звук на фрагменты. — Я — всего лишь шепот невыразимой печали, я…

— Ну, мог бы помочь какому-нибудь другому духу достичь величия…

— Мне нет дела до судьбы других. Я желаю смерти всем существам в обоих мирах, кто полон сил и жизни…

— Да, конечно, это благородное чувство, — сухо заметил мотылек и потянулся к крышке. — И тем не менее, на мой взгляд, Соломон был и остается непобедимым. Кольцо украсть нельзя, это все знают.

В голосе послышалось колебание.

— Как? Ты мне не веришь?

— Не верю, конечно. Ну и что, тебе-то какая разница. Сиди тут и слушай собственное эхо, коли тебе так нравится. А у меня полно дел, порученных царем, мне языком попусту трепать некогда. Пока!

— Глупец!

Как ни слаб и бесплотен был этот голос, переполнявшее его темное чувство оказалось настолько могучим, что у меня аж крылышки задрожали. Хорошо еще, что Филокрит лишился всяких сил и не мог причинить мне вреда!

— Как слепо ты возвращаешься в рабство, — шептало эхо, — когда ты мог бы в мгновение ока повергнуть Соломона и овладеть Кольцом!

— Можно подумать, ты знаешь, как это сделать! — фыркнул я.

— Ну да! Знаю!

— Да ну? И кто это говорит?

— Я это говорю!

— Ты? Запертый тут, в духоте? Да ты просто трепло!

— Ах, я не всегда пребывал тут, в этой комнатенке! — воскликнул голос. — Для начала проклятый царь держал меня у себя в спальне и хвастался мною всем своим женам! Я слышал все его разговоры, слышал приказы, которые он отдавал своим слугам, а главное, я слышал, как он разговаривал с тем ужасным существом, которое подчиняется Кольцу. Я знаю его слабое место! Я знаю, как он скрывает его от мира! Скажи мне, джинн, ночь теперь или день?

— Самая что ни на есть глухая ночь.

— Ага! Так ты, верно, видел царя, бродя по его покоям?

Я подумал, что немного наивности не помешает.

— Я видел его в обсерватории, он стоял, глядя на звезды.

— Глупец, верящий внешности! То был не Соломон!

— А кто же тогда?

— То было волшебство, сотворенное Духом Кольца. Заклятие, наложенное на глиняную куколку. Куколка превращается в царя, а царь удаляется в свои личные покои и ложится спать. Это мощная Иллюзия, ловушка для врагов. Когда я напал на обманку, думая, будто Соломон беззащитен, настоящий царь узнал об этом и в мгновение ока поймал меня в свои сети. Ах, если бы я не обратил на него внимания, я не был бы обречен на подобную участь!

Я призадумался.

— А как именно он тебя поймал?

— С помощью другой Иллюзии. Он на них мастер! Мне почудилось огромное существо, вырвавшееся из-под земли, существо столь могущественное, что я онемел от ужаса. И пока я пытался сражаться с ним, меча Взрыв за Взрывом в его извивающиеся щупальца, Соломон появился у меня за спиной и повернул Кольцо. И вот я здесь.

Мотылек обдумал неожиданную новость. Так вот, значит, почему я до сих пор на Земле! Девчонку не сожрали, она просто в плену. Мне это ничего хорошего не сулило, не в последнюю очередь потому, что Соломон наверняка пожелает поближе познакомиться с ловким рабом, который сумел провести ее так далеко. Нужно было что-то делать, и делать быстро. Но сперва нужно было вытянуть из Филокрита остальные сведения.

— Это все замечательно, — небрежно заметил я, — но предположим, что ты и впрямь не обратил внимания на Иллюзию и добрался до настоящего Соломона. Но ведь Кольцо-то по-прежнему было бы при нем! Тебе нипочем не удалось бы его снять.

Откуда-то донесся рев, яростный, но при этом очень слабый, точно далекая гроза над морем. Воздух пошел странными вихрями, от которых мотылек закачался, будто на волнах.

— О недостойнейший, пустоголовейший Бартимеус, как жаль, что я не могу порвать твои крылышки в клочья! Соломон отнюдь не непобедим! Ложась спать, он снимает Кольцо!

Я добавил в свой тон чуточку скепсиса.

— Зачем бы ему это делать? Во всех историях говорится, что он не снимает его ни на миг. Одна из его жен пыталась…

— Врут эти ваши истории! Царю выгодно, чтобы все так думали, вот он их и распускает. С полуночи до первых петухов царю нужно спать. А чтобы уснуть, он вынужден снимать Кольцо!

— Да он просто не станет этого делать, — возразил я. — Это для него слишком рискованно. Все его могущество…

Кувшин заполнился свирепым бульканьем, похожим на звук разъяренного забившегося водостока. Филокрит смеялся.

— Да-да, в могуществе-то и проблема! В Кольце его слишком много! Его энергия сжигает любого, кто его носит! Днем Соломон еще способен это терпеть, хотя ему приходится скрывать свою боль от внешнего мира. Но ночью, в одиночестве, он вынужден давать себе передышку. Кольцо лежит на серебряном блюде подле его ложа — разумеется, достаточно близко, чтобы схватить его в мгновение ока. И тем не менее он уязвим!

— Кольцо сжигает его… — пробормотал я. — Да, это похоже на правду. Я слыхал о таком прежде.[91]

— Это не единственный изъян Кольца! — продолжал голос. — Как ты думаешь, отчего Соломон так редко им пользуется? Как ты думаешь, отчего он полагается на волшебников, которые сбегаются к его ногам, точно раболепные псы?

Мотылек пожал плечами.[92]

— Я думал, ему просто лень!

— Как бы не так! При каждом использовании Кольцо вытягивает жизнь из своего владельца, и он в результате слабеет. Энергия Иного Места вредна смертному телу, когда она воздействует на него слишком долго. И сам Соломон, после всех своих великих свершений, сделался намного старше своих лет!

Мотылек нахмурился.[93]

— А по-моему, он выглядит вполне нормально.

— А ты вглядись повнимательнее! Кольцо мало-помалу убивает его, Бартимеус. Другой на его месте давно бы уже все бросил, но у этого дурака огромное чувство ответственности. Он боится, что Кольцом завладеет кто-то менее достойный, нежели он сам. И последствия…

Мотылек кивнул.[94]

— Да, последствия могут быть ужасные…

Надо же, какой полезный кувшин оказался. Разумеется, возможно, что Филокрит попросту спятил, и кое-что из того, что он мне говорил, не совпадало со словами девчонки. Например, достойное ли это дело — разорять Саву только за то, что тебе не дали груды ладана, которую ты требовал? Но с другой стороны, Соломон ведь тоже человек. А значит, и он не без изъяна.[95]

И тем не менее единственный способ выяснить, правда это или нет, — сходить и убедиться лично.

— Ну, спасибо тебе, Филокрит, — сказал я. — Надо признать, звучит это все так, словно ты прав. У Соломона действительно есть слабое место. Он действительно уязвим.

— Ну да, но ведь ему ничто не грозит… Никто всего этого не знает, кроме меня.

— Ну как же: теперь еще и я это знаю! — весело ответил я. — И я это проверю прямо сейчас. Может, даже Кольцо сопру, если получится! Знаешь что: представь себе, как я сделаю это, отомщу и заодно покрою свое имя вечной славой, пока ты будешь сидеть и зарастать плесенью тут, в этом унылом старом кувшине! Если бы ты был со мной повежливей, я бы, пожалуй, пообещал тебе сломать кувшин и избавить тебя от мучений, но теперь я этого не сделаю. Так и быть: возможно, в ближайшие пару тысяч лет я как-нибудь заверну к тебе в гости, если не забуду. А пока что — прощай!

С этими словами мотылек устремился к крышке. Меня сопровождало отдаленное завывание, такое жуткое, что мои крылышки затрепетали от страха. Порыв слабого ветерка налетел на меня, на миг сбив с курса. Но потом я выправился, дотянулся до крышки и в следующую секунду вырвался из пыли и тьмы на волю, обратно в мир живых.

Я снова обернулся котом. В темноте я оглянулся на кувшин. В самом ли деле оттуда слышался далекий голос, выкрикивающий проклятия и зовущий меня по имени? Я прислушался.

Нет, показалось…

Я отступил прочь и выглянул из кладовки в центральный зал. Все было тихо; над бассейном и кушетками золотой дымкой висели Чары. Ужасного чудища было не видать, арабской девчонки тоже. Но тут я заметил в арке напротив далекий отблеск масляной лампы и услышал голоса: двое людей о чем-то спорили. Один голос был знакомый, довольно пронзительный; другой низкий.

Сверкая сиреневыми глазами, влача за собой, подобно мантии, хитроумные замыслы, кот пересек зал и исчез под аркой.

29

Ашмира

Когда Ашмира очнулась, вокруг было тихо-тихо. Она лежала на спине, глядя на потолок — на длинную узкую трещину, которая змеилась по штукатурке и упиралась в угол. Ничего особенного в трещине не было, но Ашмиру она озадачила, потому что раньше она этой трещины никогда не замечала. В ее комнатушке было множество трещин, местами старая кладка вообще начинала осыпаться, местами на стенах виднелись полустертые знаки — это забытые стражницы, жившие тут до нее, выцарапывали свои имена, — и Ашмире казалось, что она знает их все наизусть. Но эта трещина была новой.

Она некоторое время смотрела на нее, разинув рот, чувствуя себя совершенно расслабленной, но потом, немного придя в себя, сообразила, что потолок этот беленый и куда выше, чем должен был бы быть. И стенка не с той стороны. И освещение странное. И кровать слишком мягкая. Это была не ее комната. Она находилась не в Марибе.

И внезапно она все вспомнила. Девушка с криком вскинулась, хватаясь за пояс.

Напротив кровати сидел в кресле мужчина и смотрел на нее.

— Если ты ищешь это, — сказал он, — то, увы, я его забрал.

Он показал Ашмире ее серебряный кинжал, потом снова положил его к себе на колени.

Сердце у Ашмиры колотилось, как молот, так, что она содрогалась всем телом. Глаза у нее были выпучены, пальцы стискивали прохладную белую простыню.

— А демон?.. — выдохнула она.

— Демон удалился по моему приказу, — улыбнулся мужчина. — Я спас тебя от его когтей. Надо сказать, ты довольно быстро пришла в себя. У некоторых пришельцев, бывало, и сердце не выдерживало.

Ашмиру охватила паника; она внезапным движением перекинула ноги через край кровати и попыталась было встать — но мужчина сделал властный жест, и она застыла.

— Сидеть можешь, если хочешь, — спокойно сказал он. — Но вставать не пытайся. Я буду рассматривать это как проявление враждебности.

Голос у него был негромкий и мягкий, даже мелодичный, однако в тоне отчетливо звенела сталь. Ашмира еще секунду посидела неподвижно, потом медленно-медленно подвинулась так, что ее ступни опустились на пол, а колени остались на уровне края кровати. Теперь она сидела к нему лицом.

— Кто ты? — спросил мужчина.

Он был высок, худощав и одет в белое одеяние, которое скрывало из виду его нижние конечности. Лицо у него было длинное и узкое, с твердым подбородком, точеным носом и быстрыми темными глазами, которые в свете лампы сверкали, точно самоцветы. Мужчина был красив — или, точнее, был бы красив, если бы на нем не лежала тяжкая серая тень усталости и по лицу, особенно вокруг глаз и рта, не змеилась сетка странных мелких морщинок. Определить его возраст было непросто. Эти морщинки, высохшие и узловатые запястья и кисти, длинные черные волосы, густо сбрызнутые сединой, — все говорило о почтенных летах, но лицо у него было живое, движения юношеские, и глаза слишком уж блестящие.

— Назови мне свое имя, девушка, — сказал он и, когда она ничего не ответила, добавил: — Рано или поздно тебе все равно придется его назвать, знаешь ли.

Ашмира стиснула губы, тяжело дыша и пытаясь утихомирить сердцебиение. Комната, в которой она находилась, хотя и не маленькая, была куда менее величественной, чем все прочие помещения дворца, которые она успела повидать. Кроме того, обставлена она была скупо и просто, что делало ее еще более домашней. На полу лежали красивые ковры, но сам пол был из темного кедра, а не из мрамора. Стены были самые простые, беленые, без каких-либо украшений. В одной стене имелось прямоугольное окно, смотрящее в ночь. Рядом с окном — деревянные полки с коллекцией древних свитков; дальше, на письменном столе, лежали пергаменты, письменные принадлежности и стояли бутылочки разноцветных чернил. Все это напомнило Ашмире комнату над тренировочным залом, где она начинала обучаться магии.

Помимо кровати и кресла, в котором сидел мужчина, ожидающий ее ответа, обстановку довершали два грубых столика. Столики стояли по обе стороны от кресла, так, чтобы быть под рукой.

За спиной у мужчины была арка, но Ашмире с кровати было не видно, куда она ведет.

— Ну, я жду, — сказал мужчина. Он цокнул языком. — Может, ты голодна? Есть хочешь?

Ашмира покачала головой.

— Ну, как же не хочешь! Ты ведь только что пережила потрясение. Хотя бы вина выпей!

Он указал на столик справа от себя. На нем стояло несколько глиняных мисок, одна с фруктами, другая с хлебом, в третьей горкой были навалены дары моря: копченая рыба, устрицы, кальмары, нарезанные колечками.

— Мои гости уверяют, что вкуснее всего кальмары, — сообщил хозяин. Говоря так, он налил в кубок вина. — На-ка, выпей для начала… — Он подался к ней, протянул кубок. — Не бойся, это безопасно. Никаких чар я на него не налагал.

Ашмира озадаченно уставилась на него. Потом глаза у нее расширились от изумления и ужаса.

Темные глаза блеснули.

— Ну да, верно, — сказал мужчина. — Я и есть он. Быть может, я не очень похож на изображения, которые ты видела. Ну же, бери! Наслаждайся им, пока есть возможность. Вряд ли тебе доведется вкусить вина еще раз.

Ашмира машинально протянула руку и взяла кубок. Пальцы у него были длинные, ногти ровные и блестящие. На мизинце, под второй костяшкой, багровел опоясывающий его шрам.

Ашмира уставилась на шрам.

— Кольцо…

— Кольцо здесь, — ответил мужчина. И небрежно указал на столик слева от себя.

В центре столика стояло серебряное блюдо, и на блюде лежало золотое кольцо с маленьким черным камушком. Ашмира уставилась на него, потом на царя, потом снова на кольцо.

— Да, столько усилий ради такой мелочи! — Говоря это, царь Соломон улыбнулся, но улыбка вышла усталая и жесткая. — Ты забралась дальше многих, но конец будет тот же. А теперь выслушай меня. Сейчас я задам тебе еще один вопрос, и ты разомкнешь свои суровые губки и дашь мне прямой и четкий ответ, а не то я возьму Кольцо, надену его, и… Как ты думаешь, что тогда будет? В конце концов ты все равно ответишь, и это ничего не изменит, если не считать того, что ты уже не будешь такой цветущей и прелестной, как сейчас. Мне больно даже говорить об этом, но время позднее, я устал и, честно говоря, несколько изумлен тем, что обнаружил тебя в своих покоях. Так что отхлебни вина и сосредоточься. Ты явилась, чтобы убить меня и похитить Кольцо, это ясно. Я хочу выяснить остальное. Во-первых, как твое имя?

Ашмира прикинула расстояние от кровати до кресла. Будь она на ногах, она бы без труда преодолела это расстояние одним прыжком, ударила бы его по левой руке, пока та тянется за Кольцом, схватила кинжал и пронзила бы ему сердце. Однако сидя это будет сложнее… Может, и получится сделать это достаточно быстро, чтобы перехватить его руку, но не факт.

— Как твое имя?!

Она нехотя сосредоточилась на нем.

— Кирина.

— Откуда ты явилась?

— Из Химьяра.

— Из Химьяра? Такого крошечного, далекого царства? — Царь нахмурился. — Но я не имел никаких дел с этой страной. Кому именно ты служишь?

Ашмира опустила глаза. Она не знала, что отвечать. Ее легенда не была рассчитана на то, что она попадет в плен и ее станут допрашивать. Ашмира не предполагала, что в подобных обстоятельствах может остаться жива.

— Ну, последняя возможность! — сказал царь Соломон.

Она пожала плечами и отвернулась.

Царь Соломон раздраженно хлопнул рукой по подлокотнику кресла. Он потянулся за Кольцом, надел его на палец и повернул. В комнате сделалось темно. Раздался грохот; воздух сместился, точно плотная масса, Ашмиру отшвырнуло к стене.

Когда она открыла глаза, рядом с царем стояло Существо, Существо чернее тени. Мощь и ужас исходили от него, точно жар от большого костра. Она услышала, как трепещут во тьме свитки и пергаменты на своих полках.

— Отвечай! — прогремел голос царя. — Кто ты? Кому ты служишь? Говори! Мое терпение на исходе!

Существо двинулось в ее сторону. Ашмира издала вопль смертного ужаса, сжалась в комок на кровати.

— Меня зовут Ашмира! Я из Савы! Я служу своей царице!

Фигура тотчас исчезла. Уши у Ашмиры заложило, из носа текла кровь. Расставленные по комнате светильники снова вспыхнули нормальным светом. Царь Соломон, посеревший то ли от усталости, то ли от гнева, снял с пальца Кольцо и бросил его обратно на блюдо.

— Царице Балкиде? — переспросил он, проводя рукой по лицу. — Балкиде?! Ну, юная дева, если только ты посмела мне солгать…

— Я не лгу! — Ашмира мало-помалу перемещалась обратно в сидячее положение.

В глазах накипали слезы. Ощущение всепоглощающего ужаса исчезло вместе с Духом Кольца, и теперь голова шла кругом от позора предательства. Она со слепой ненавистью уставилась на царя.

Соломон побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Царица Балкида? — произнес он вслух. — Не может быть! С чего бы вдруг?

— Я сказала правду! — бросила Ашмира. — Впрочем, это не имеет значения, ты же все равно меня убьешь, что бы я ни говорила!

— А тебя это удивляет? — Царь выглядел уязвленным. — Красавица моя, ведь не я же пробрался сюда, чтобы вонзить кому-то в спину кинжал! Ты несколько выпадаешь из общего ряда демонов и убийц, иначе бы я с тобой вообще не разговаривал. Уж поверь мне, большинство из них ужасно скучны и видны насквозь. Но ты… Когда я нашел на пороге своей обсерватории хорошенькую девушку, лежащую в обмороке, с серебряным кинжалом за поясом и с еще одним кинжалом, торчащим в полу, причем было совершенно не очевидно, каким образом она сумела миновать стражей моего дворца и вообще проникнуть сюда, надо признаться, я был озадачен и заинтригован. Так что, если у тебя есть хоть крупица благоразумия, воспользуйся моим любопытством, утри эти слезы, которые так тебе не идут, отвечай быстро и внятно и молись богу, в какого бы из них ты ни верила, чтобы мое любопытство продержалось подольше. Потому что когда мне сделается скучно, — предупредил царь Соломон, — я поверну Кольцо! Ну, итак: значит, ты говоришь, тебя прислала царица Балкида. И с какой стати, спрашивается?

Пока он говорил, Ашмира старательно делала вид, что утирает лицо грязным рукавом, а сама тем временем мало-помалу продвигалась вперед по кровати. Теперь оставалось надеяться только на последний, отчаянный рывок. Но все же можно подвинуться хоть на дюйм поближе…

Она опустила руку.

— С какой стати?! Да как ты можешь об этом спрашивать!

Лицо царя помрачнело. Он протянул руку…

— Из-за твоих угроз! — в панике выкрикнула Ашмира. — Из-за твоих жестоких требований! Неужели я должна еще напоминать тебе об этом?! Сава не выстоит перед твоим могуществом, и ты это прекрасно знаешь, а потому моя царица предприняла то, что могла, дабы спасти свою честь! Если бы я преуспела, моя родина была бы спасена! Поверь, я проклинаю себя за то, что потерпела поражение!

Соломон не взял Кольца, хотя пальцы царя почти касались его. Лицо его было спокойно, но он тяжело дышал, как человек, испытывающий боль.

— Это… это несколько необычный образ действий в отношении человека, который всего лишь предложил женщине вступить в брак, — медленно произнес он. — Отказ я еще могу принять. Но убийство… это как-то уж чересчур. Тебе не кажется, Ашмира?

Она насупилась, услышав свое имя.

— Речь идет не о браке. Ты грозил вторжением! Ты требовал наш ладан! Ты поклялся уничтожить наш народ, когда наступит новолуние!

— Да, это и впрямь ужасные угрозы.

— Да.

— Только я ничего такого не обещал.

Он откинулся на спинку кресла, сложил домиком тонкие пальцы и пристально посмотрел на нее.

Ашмира заморгала.

— Да нет же, обещал!

— Не обещал.

— Мне сказала об этом моя царица! Ты, должно быть…

— Послушай, — сказал царь Соломон, протянув руку и взяв смокву из стоявшей рядом миски, — позволь, я в двух словах объясню тебе обычаи царей. Быть может, в дипломатических целях некоторые царские слова могут пониматься несколько растяжимо, а кое-что остается недосказанным, но когда царь смотрит тебе в глаза и говорит о чем-то, что это так, это действительно так. Цари не лгут. Даже намек на такое карается смертью. Ты поняла? Посмотри на меня!

Ашмира медленно, нехотя подняла голову и встретилась с ним глазами. Из всех его состарившихся черт, пожалуй, именно глаза были тем, что она могла бы признать по фреске в зале Волшебников. Они были исполнены всей его неумолимой власти. И она, помимо своей воли, вопреки своей ярости, угрюмо произнесла:

— Да, поняла.

— Это хорошо. Теперь ты имеешь дело с неразрешимой проблемой.

Девушка замялась.

— Моя царица…

— Сообщила тебе нечто иное. Один из нас лжет — или, быть может, ошибается.

Он говорил очень мягко и чуть заметно улыбался при этом, но Ашмира дернулась как от удара. Это была прямая атака на все, что было ей дорого, — негромкая и не особо зрелищная, но такая же сокрушительная, как сожжение башни в Марибе. Целью всей ее жизни — как и жизни ее матери — было защищать царицу, а в ее лице — и всю Саву. Оспаривать волю царицы было немыслимо. Все, что она делает, — правильно, все, что она говорит, — верно. Предположить, будто это не так, означало поставить под угрозу фундамент, на котором основывались любые сознательные поступки Ашмиры. Слова Соломона вызвали у нее чувство, сходное с головокружением, как будто она стоит на краю пропасти и вот-вот туда рухнет.

Она подвинулась еще немного вперед и сказала:

— Моя царица не стала бы лгать!

— Но быть может, она ошиблась?

— Нет.

— Ну что ж, полагаю, добиться разумного ответа от рабыни невозможно… — Соломон взял из миски виноградинку и принялся ее задумчиво жевать. — Надо сказать, Балкида меня разочаровала. Я слыхал, что она умна и благородна, но, похоже, все это сказки. К тому же чего и ждать от чибисов? Они мне наболтали вдобавок, что она красива. Думаю, они и тут ошиблись. Не стоит доверять перелетным птицам.

— Она очень красива! — с жаром возразила Ашмира.

Соломон хмыкнул.

— Ну, теперь я уж вряд ли на ней женюсь. Как она узнала о моих коварных планах? Она тебе не говорила?

— От твоего посланца-демона.

— Которого мог прислать кто угодно. Честно говоря, даже ребенок мог бы догадаться перепроверить. Ашмира, я вижу, ты совершенно незаметно ползешь в мою сторону. Пожалуйста, прекрати, а не то вместо меня эту беседу продолжит Дух Кольца. А он не столь любезен, как я, ты сама видела. — Царь Соломон вздохнул. — Итак, нам удалось установить, — продолжал он, — что вы стали жертвой недопонимания. Что же именно тебе было приказано?

— Убить тебя. Забрать Кольцо, если получится.

— Ну а если тебя схватят — как оно всегда и бывает?

Ашмира пожала плечами.

— Тогда я обратила бы свой кинжал против себя самой.

— Это царица тебе так приказала?

— Ну… она этого не говорила. Так сказали жрицы.

Царь Соломон кивнул.

— Однако Балкида не возражала. Ее устраивало, что ты отправляешься на смерть. Надо сказать, — добавил он, — я очень рад, что эта женщина отклонила мое первоначальное предложение. Одна мысль о том, что в твоем гареме может очутиться подобная жена, способна повергнуть в ужас любого мужчину. Пожалуй, мне стоит поблагодарить тебя, Ашмира, ты раскрыла мне глаза.

Гнев ожег ее внутренности, подобно кислоте.

— Почему ты не убил меня сразу, как нашел?!

— Я не такой человек. Кроме того, у меня есть и другие вопросы. Кто привел тебя сюда?

— Я одна пришла.

— Ашмира, ты, несомненно, весьма решительна и замечательно умеешь метать ножи, но для того, чтобы попасть в мои покои, этих достоинств недостаточно. Любой обычный убийца…

— Я не убийца, я потомственная стражница!

— Ну, ты уж прости, различие тут чересчур тонкое. Так вот, если ты — обычная «стражница», — продолжал царь, — значит, тебе помогал кто-то, наделенный большими магическими способностями. Ну, либо ты сама — опытная волшебница, которой повинуются могущественные рабы…

И он скептически посмотрел на нее.

Глаза Ашмиры расширились. Впервые с тех пор, как она очнулась, она отвлеклась от мыслей о себе. Она подумала о Бартимеусе. Он ведь предупреждал ее о ловушке, пытался ее остановить. И вот теперь она в плену, а он… либо погиб, либо сбежал.

— Ну, так что же из этого правда? — осведомился царь. — Как ты сюда попала?

— Я… меня принес сюда дух, которого я сама вызвала.

— В самом деле? И где же он? Я разослал поисковые Импульсы, но никого не нашел.

— Я думаю, твой демон его уничтожил, — сказала Ашмира.

Изящные брови нахмурились.

— А что это был за дух? Марид?

— Джинн.

— Ну, вот теперь я точно знаю, что ты лжешь! — Царь протянул руку и взял с серебряного блюда Кольцо. — Простой джинн не смог бы обойти всех моих рабов, что караулят внизу. Ты не волшебница. Но тебе явно помогал какой-то волшебник… — Его глаза сузились, взгляд сделался жестким и подозрительным. — И кто же это был? Один из моих?

Ашмира озадаченно нахмурилась.

— Что-что?

— Хирам? Нисрох? Хаба? Послушай, я знаю, что ты кого-то выгораживаешь! — Он махнул рукой в сторону окна. — Семнадцати, что сидят в своих башенках, неймется. Они близки к источнику власти и все же не настолько близки, как им хотелось бы! Кто знает, быть может, они втайне действуют заодно с этой твоей царицей. Быть может, им, как и ей, нужен кто-то юный и доверчивый, горячий и опрометчивый, пылающий искусственно подогретым рвением, — кто-то, кто мог бы нанести мне удар от их имени!

Ашмира пыталась что-то возразить, но царь говорил все громче. Он подался вперед в своем кресле.

— Быть может, ты даже работаешь на них напрямую? Скажи мне, Ашмира, что они предложили тебе за то, что ты проберешься сюда со своим самоубийственным заданием? Любовь? Шелка? Богатства? Отвечай живей, Кольцо уже у меня на пальце! Отвечай! Говори правду, а не то я его поверну!

На миг Ашмира онемела от ярости и смятения, бушевавших у нее в душе. А потом она расхохоталась. Она аккуратно поставила на пол вино, к которому так и не притронулась, и медленно поднялась на ноги.

— Я уже сказала тебе правду! — ответила она. — Поверни Кольцо, и давай покончим с этим!

Царь Соломон скривился.

— Сядь. Я тебя предупреждаю — сядь!

— Нет! — И она сделала шаг в его сторону.

— Что ж, ты не оставляешь мне выбора!

Соломон вскинул левую руку и двумя пальцами правой повернул на мизинце золотой ободок.

Ашмира застыла как вкопанная. Она зажмурилась; кровь стучала у нее в ушах…

Ничего не случилось. Она словно издалека услышала, как царь выругался сквозь зубы.

Ашмира приоткрыла один глаз. Соломон по-прежнему сидел и крутил на пальце Кольцо. Поворот, еще поворот… Но жуткая тварь так и не явилась.

Внезапно тонкий золотой ободок на глазах у Ашмиры обмяк и вытянулся, сделался сероватым и каким-то рыбным на вид. И начал сползать с пальца. Царь Соломон и Ашмира уставились на него, разинув рот.

— Кальмаровое колечко… — выдохнула Ашмира.

— Кто-то подменил… — еле слышным голосом начал Соломон.

— Ага! И похоже, это я!

С этими словами из-за ближайших полок со свитками вышел маленький, полосатый барханный кот. Усы у него искрились, глаза горели, хвост был задран вверх особенно лихо. Судя по всему, кот был необычайно доволен собой. Он прошелся по коврам и остановился напротив.

— «Простой джинн» к вашим услугам! — сказал он, усаживаясь и аккуратно обвивая хвостиком лапки. — Тот самый «простой джинн», — тут он сделал многозначительную паузу и обвел их взглядом для пущей эффектности, — который, пока вы бранились, как торговки на базаре, добыл себе колечко!

30

Бартимеус

Со стороны кажется, будто это было проще простого. Но на самом деле все было чуточку сложнее.

Правда, пробраться в спальню действительно было нетрудно: там не было ни ловушек, ни часовых и Соломон сидел ко мне спиной, когда я заглянул в дверной проем. Прокрасться к полкам у окна тоже было делом пустяковым: они с девчонкой были поглощены своей жаркой дискуссией и вряд ли заметили бы муху, которая скромно пролетела мимо.[96]

А вот дальше все пошло сложнее — в основном из-за самой природы Кольца.

Для начала, оно было яркое. Слишком яркое. На первом плане комнату пристойно озаряли несколько мерцающих масляных светильников,[97] но на высших планах аура этой крошечной золотой хреновники высвечивала все добела, как египетское полуденное солнце. Сияние было столь ослепительным, что внутреннему взору было больно. Так что я старался ограничиваться первым планом, а на высшие заглядывал только мельком.

Сама по себе ловкость рук: по-быстрому наложить Иллюзию на кальмаровое колечко и подменить им настоящее Кольцо, что лежало на блюде, — мне тоже, считай, ничего не стоило, по крайней мере теоретически. Воровство для джиннов вторая натура, так было всегда, в основном потому, что это то, чего от нас требуют постоянно.[98] Так что кот просто подкрался к креслу Соломона и дождался, пока один из приступов праведного гнева девицы совпадет с приступом праведного гнева царя. Как только оба закатили глаза и принялись пыхтеть и фыркать, я протянул лапу, в мгновение ока подменил вещицу и торопливо отступил к окну.

И вот тут-то начались настоящие проблемы.

Как же это Кольцо меня терзало!

Разумеется, серебряное блюдо, которому Соломон его доверил, моей сущности тоже на пользу не пошло. Если бы это был какой-нибудь обычный предмет, я бы подумал трижды, прежде чем приблизиться к нему. Но стащить Кольцо Соломона? Ради этого можно и потерпеть немножко. Так что я препоясал свои пушистые чресла и совершил этот подвиг. И только уже отбегая прочь от серебряного блюда, источающего пагубный холод, я сообразил, что само по себе Кольцо, которое я осторожно сжимал в зубах, тоже далеко не витаминка.

Это не было ощущение обжигающего холода, как от серебра (или железа, или других веществ, которые враждебны духам). Это было жарче и, поначалу, не так уж вредоносно. Сперва я ощущал лишь легкое покалывание в своей сущности в том месте, которым я прикасался к Кольцу. Ощущение было странно знакомым — болезненным, но в то же время приятным — и стремительно переросло в острое и настойчивое тяготение. К тому времени как барханный кот шмыгнул в укрытие за полкой, я чувствовал себя так, словно меня раздирали пополам. Я выплюнул Кольцо на пол и озабоченно уставился на него (на первом плане).

Филокрит не солгал. В этом золотом колечке пульсировала яростная мощь Иного Места. Оно было создано как мгновенный портал между двумя измерениями, и даже когда дверь была закрыта, из-под нее все равно тянуло сквознячком. Это тяготение было тем самым, что я испытывал, когда меня освобождали от службы в этом мире. И тогда оно, разумеется, было приятным, потому что тогда я мог ему подчиниться; сейчас же, когда я был прикован к Земле, это оказалось весьма и весьма больно. Хотя я пробыл в контакте с Кольцом всего несколько мгновений, моя сущность уже сейчас была в раздрае, терзаемая силами, которые в нем таились. О том, что случилось бы, если бы я и впрямь его надел, мне и думать не хотелось.[99]

Нет нужды вам напоминать, что Соломон носил его целыми днями.

Лица его я не видел, но даже со спины мог сказать, что выглядел он не так, как тогда, на стройке. Например, волосы у него были седые, а руки и кисти зловеще истончились. Я в мгновение ока догадался, чем ему приходится платить.

Я размышлял об этом, пока тихо сидел за полками, растерянно созерцая Кольцо и приходя в себя после соприкосновения с ним. Ну а по другую сторону полок спор тем временем разгорелся в полную силу. Девица с царем довели друг друга до точки кипения. В глубине души я все еще отчасти надеялся, что Большой Сол выйдет из себя, вызовет какого-нибудь ифрита и разнесет девчонку в клочки, так что я смогу бросить Кольцо и спокойно удрать домой. Но надежда была слабая. Судя по всему, по ночам он предпочитал не пускать к себе в спальню ни духов, ни людей. Он полагался на Иллюзии, вроде того чудища со щупальцами, и на свою грозную репутацию.

Опять же, будь девчонка настоящим убийцей, она бы давно сделала антраша, перекувырнулась, на лету сломала бы ему шею, зажав его голову между коленями, и приземлилась на шпагат. Я бы дорого заплатил, чтобы на это полюбоваться! Но вместо этого она только побагровела, раскричалась, а потом решила все бросить и красиво умереть.[100]

И вот Соломон мрачно поворачивает Кольцо на пальце.

И внезапно обнаруживает, что Кольцо — не совсем то, чем кажется.

И тут являюсь я, весь такой непринужденный. Немая сцена.[101]

Короче, бывали в моей карьере моменты и похуже.

— Привет, Ашмира! — дружески сказал я. — Привет, Соломончик! — Я пригладил усы лапой. — Кто первым очухается, получит приз!

Девушка сдавленно ахнула.

— Я думала, ты погиб!

— Не-а.

— Я думала, тот гигантский демон…

— Это не демон. Это была Иллюзия. Похоже, Соломон по ним большой специалист!

Она негодующе уставилась на царя.

— А ты говорил, что спас меня от него!

— Ну, нельзя же верить на слово первому встречному.

Я подмигнул Соломону. Тот тупо пялился на меня, явно ничего не понимая.

— Вот мы и снова встретились, государь! Правда, в совершенно других обстоятельствах, чем в прошлый раз.

Последовала пауза. Ну, тут его трудно винить: в обличье кота он меня раньше не видел. Плюс, по всей вероятности, до сих пор был в шоке.

Я рассмеялся.

— Ну да, друг мой, это я! Бартимеус Урукский, к твоим услугам!

— Кто-кто?

Кот раздраженно дернул кончиком хвоста.

— Ну, Бартимеус! Урукский! Ты же помнишь?.. О великий Мардук всевышний! — И кот с быстротой мысли превратился в карликового гиппопотама в юбочке. Гиппопотам негодующе подбоченился. — А так помнишь?

Ашмира уставилась на меня.

— Ты что, часто оборачиваешься гиппопотамом?

— Да нет. Довольно редко… Слушай, это долгая история.

Соломон внезапно встрепенулся.

— Я тебя помню! Ты один из джиннов Хабы! — Он грозно уставился на девушку. — Так значит, тебя прислал египтянин…

Я сочувственно покачал головой.

— Ну что ты! Я больше Хабе не раб! Бартимеус Урукский умеет найти способ вырваться даже из самых суровых уз. Теперь ни один волшебник мною не повелевает! Время от времени я…

— Хаба посадил его в бутылку, — перебила девушка. — А я его выпустила. Теперь он мой раб.

— Ну, с формальной точки зрения, — нахмурился я, — может быть, это и правда. Но долго это продолжаться не будет! Я узнал имя, данное тебе при рождении, Ашмира, и это ставит тебя в уязвимое положение! Так что, если хочешь прожить подольше, лучше отпусти меня прямо сейчас!

Девчонка и ухом не повела. Она подступила к Соломону и схватила серебряный кинжал, лежавший у него на коленях. Он даже не попытался ей помешать. Она встала вплотную к креслу и наставила на царя острие кинжала.

— Давай Кольцо, Бартимеус, — коротко сказала она. — Мы уходим.

Я прокашлялся.

— Погоди минутку. Ты что, не слышала, что я сказал? Я знаю твое имя. Я могу отразить любой Оберег, который ты на меня направишь.

— Но ведь ты по-прежнему вынужден мне подчиняться. Где Кольцо?

— Отпусти меня, тогда скажу.

— Чего? Сейчас, размечтался!

Соломон, царь Израиля, сидел в своем кресле, пристально наблюдая за нами. Внезапно он заговорил; как ни хрупок он был на вид, голос его по-прежнему оставался уверенным и властным.

— Бартимеус Урукский, выполнил ли ты поручение, которое я тебе дал?

— Какое еще поручение? — Гиппопотам уставился на него. — А, это, в смысле, разобраться с разбойниками в пустыне? Ну да, выполнил, выполнил, но речь сейчас не об этом. Слушай, Ашмира…

— Расскажи-ка мне об этих разбойниках, — перебил Соломон. — Кто они были? Кто был их предводитель?

— Ну, их послал царь идумеев, который зол на тебя за огромную ежегодную дань, наложенную на его царство. Но, согласись, сейчас не время…

— Дань?! Какую еще дань? Я никогда не требовал с них никакой дани!

— Ну а царь идумеев думает иначе, — ответил я. — Так же, как царица Савская думает, будто ты потребовал с нее ладан. Загадочно. Сдается мне, что кто-то мутит воду у тебя за спиной. Ты уж извини, о великий Соломон, но ты, похоже, не сознаешь, в каком положении находишься. Ты ведь бессилен. Я украл твое Кольцо.

— Поправка: это я его украла, — сказала девушка. — Я — хозяйка джинна.

— Номинально — да, — буркнул гиппопотам. — Но это ненадолго.

— Отдавай Кольцо, Бартимеус!

— Щас! А как насчет моего Отсылания?

— Послушай, Бартимеус, — внезапно вмешался Соломон, — почему бы тебе в самом деле не отдать ей Кольцо?

Мы с девушкой оба заколебались. Прервали свой спор и уставились на него.

Царь Соломон потянулся в своем кресле, взял кусочек копченой скумбрии и сунул его в рот.[102] Надо заметить, что он выглядел далеко не настолько встревоженным, как следовало бы ожидать.

— Отдай ей Кольцо, — повторил он. — Почему бы и нет? Отчего ты колеблешься? Тебе, Ашмира из Савы, следовало бы спросить себя, отчего твой слуга колеблется в столь простой ситуации. Ведь ему, разумеется, следует желать как можно быстрее выполнить свое задание, чтобы ты его отпустила. Не может ли быть так, — продолжал Соломон, по очереди глядя на нас своими усталыми глазами, — что джинн понял насчет Кольца нечто такое, чего ты пока не сознаешь? И не может ли быть так, что он хочет убраться отсюда подальше, прежде чем ты это обнаружишь?

Гиппопотам с шумом выдохнул. Разумеется, он был прав. Я указал передней ногой в сторону ближайших полок со свитками.

— Тебе нужно Кольцо? — вздохнул я. — Оно под полкой, у стены.

Девушка зыркнула на меня глазами.

— Присматривай за Соломоном! — велела она.

Она решительно подошла к полкам, пригнулась.

Последовала пауза — ее пальцы шарили по полу, — потом торжествующий возглас. Я зажмурился и стал ждать.

Вопль; стук кольца, покатившегося по полу. Когда я снова открыл глаза, девушка прятала кисть под мышкой.

— Оно жжется! — вскричала она. — Что ты с ним сделал, демон?!

— Я?!

— Ты наложил на него какое-то гнусное заклятие! — В ее здоровой руке сверкнул серебряный кинжал. — Немедленно сними его, или, клянусь…

И тут царь Соломон встал. И хотя он, откровенно говоря, был в одной ночнушке, и фигура у него была тощая, и лицо его, лишенное Иллюзии, выглядело старым и морщинистым, от него, несмотря ни на что, исходила такая суровая властность, что мы с девчонкой умолкли в мгновение ока.

— Джинн не лжет, — произнес царь. — Кольцо Соломона приносит боль. Такова его природа. Если тебе нужны доказательства, взгляни!

И он протянул руку с багровеющим на пальце шрамом.

Девчонка уставилась на него.

— Я… я не понимаю! — выдавила она. — Нет! Это все какая-то уловка! Я не стану вас слушать!

Однако, хотя она снова устремила взгляд на тоненькое золотое колечко с обсидианом, валяющееся у нее под ногами, она не подняла его и даже не попыталась поднять.

— Это не уловка, — сказал я. — Оно и меня опалило.

Имейте в виду, что я только что превратился из гиппопотама в юбочке в темноволосого шумерского юношу. Шумерский юноша, хоть и не отличался приятной пышностью форм, в отличие от гиппопотама, лучше соответствовал серьезности момента. Я чувствовал, что вот-вот случится нечто важное, и не знал, как оно все обернется.

— Но почему же оно жжется? — жалобно сказала девушка. — А как же моя царица… Я думала, Кольцо…

Соломон негромко сказал:

— Ашмира, позволь, я расскажу тебе то, что я знаю о Кольце. А потом уж поступай с ним как хочешь, и со мной тоже.

Девушка заколебалась, посмотрела на дверь, потом на вещицу у себя под ногами. Взглянула на Соломона, на кинжал у себя в руке. Выругалась сквозь зубы.

— Только быстро! И без фокусов!

— Когда я был молод, — тут же начал Соломон, — я интересовался древними сокровищами — эту страсть я испытываю и поныне.[103] В поисках этих сокровищ я много странствовал, покупал на базарах Фив и Вавилона реликвии былых времен. Бывал я и в развалинах более древних городов, в местах, чьи имена забыты среди людей. Один такой город лежит на краю пустыни, у реки Тигр. Теперь от него осталось всего лишь несколько пологих холмов, погребенных под слоем земли и песка. Несомненно, на протяжении веков большинство его тайн перестало существовать, но величайшая из них — и ужаснейшая из них — оставалась непотревоженной.

Он сделал паузу — как бы затем, чтобы откашляться, хотя, подозреваю (учитывая, каким опытным лицедеем он был), он скорее нарочно нагнетал напряжение. Я обратил внимание, что стоит он так, чтобы свет ламп создавал золотистый, почти неземной ореол вокруг его головы. Нет, Соломон был настоящий артист, даже без своего заемного могущества.

Я наблюдал и за девушкой тоже. Она хмурилась (как обычно), однако потрясение от прикосновения к Кольцу все еще не миновало, и она была готова ждать и слушать.

— Незадолго до того, как я явился в эти руины, — продолжал Соломон, — поверхность одного из холмов расселась от землетрясения. Почва провалилась, обнажив кусок глинобитной стены, полуразрушенную арку и за ней лестницу, ведущую куда-то под землю. Можете себе представить, как разыгралось мое любопытство! Я зажег свет, вошел под арку и после длительного спуска очутился перед сломанной дверью. Какой-то давний обвал выбил ее, а наложенная на нее некогда магия, по-видимому, много лет назад утратила силу. Я протиснулся в темноту.

— Ну и свезло же тебе! — воскликнул я. — Шумерские подземелья славятся своими ловушками! В таком месте должна была быть уйма уз и всего прочего.

— Насчет того, повезло ли мне, — сухо сказал царь Соломон, — я предоставляю судить вам. Не перебивай меня более! Итак, я протиснулся внутрь и очутился в небольшой комнатке. В ее центре, — он содрогнулся, словно заново переживая хорошо памятный ему ужас, — в ее центре стояло железное кресло, и в этом кресле, притянутый к нему полуистлевшими веревками и проволокой, сидел мумифицированный труп — мужчины или женщины, этого я сказать не могу, ибо великий страх охватил меня, и я помышлял лишь о бегстве. Повернувшись, чтобы уйти, я мельком увидел, как на пергаментном пальце сверкнуло золото. В алчности своей я схватил его. Палец обломился, и Кольцо очутилось у меня в руке. Я надел его, — он поднял руку, и багровый след на пальце ярко заблестел в свете ламп, — и тут же почувствовал такую боль, что я рухнул наземь и лишился чувств.

Соломон отхлебнул вина. Мы стояли молча. Даже я не попытался заполнить паузу.[104]

— Я очнулся во тьме этого жуткого подземелья, — продолжал царь, — от жгучей боли. Я мог думать лишь о том, чтобы снять Кольцо. Но когда я ухватился за него, оно повернулось у меня на пальце; и тотчас же тихий голос у меня за плечом осведомился, что мне угодно. Мне казалось, что настал мой смертный час, и, можете быть уверены, я пожелал очутиться дома. Прошло лишь мгновение, голова у меня закружилась… и когда я пришел в себя, я лежал на крыше своего дома в Иерусалиме и меня согревало ласковое солнце.

— Ты перенесся туда в один миг? — Девушка помимо своей воли разинула рот от изумления. И даже миловидный шумерский юноша, который немало повидал в свое время, и тот поневоле проникся.[105]

— Именно так, — ответил Соломон. — Что ж, буду краток, ибо об остальном вы можете догадаться и сами. Вскоре я узнал о Кольце две вещи. Во-первых, надев его на палец, я обретаю могущество, о каком прежде и мечтать не мог. Дух Кольца немыслимо могуч и повелевает бесчисленными рабами, которые выполняют любое мое желание. Всего лишь прикоснувшись к камню, я могу вызывать их; когда же я поворачиваю Кольцо, появляется сам Дух. Таким образом я могу мгновенно получить все, что моей душе угодно. Ну а второе, куда менее приятное, — тут он на миг прикрыл глаза, — это боль, причиняемая Кольцом. Боль эта никогда не слабеет. И дело не только в этом. С каждым разом, как я использую Кольцо, мои собственные силы убывают. В юные годы, пока я был еще силен, я использовал его ежедневно: построил этот дворец, создал империю, принудил владык соседних царств опустить мечи и молить о мире. Я начал использовать Кольцо, чтобы помогать тем, кто испытывал наибольшую нужду. Но в последнее время, — он вздохнул, — это сделалось… куда труднее. Даже самое краткое использование утомляет меня, и мне приходится все дольше восстанавливать силы после этого. Это весьма прискорбно, ведь ежедневно сотни людей являются ко мне, умоляя о помощи! И мне приходится все больше и больше перекладывать свои труды на моих сварливых волшебников…

Он прервался и снова закашлялся.

— Но ведь ты же знаешь, — сказал я, довольно сочувственно, поскольку история Соломона произвела на меня благоприятное впечатление,[106] — что некоторые из твоих волшебников не столь… щепетильны, как ты. На самом деле сволочи они изрядные. Вот взять, допустим, Хабу…

— Да знаю, знаю, — сказал Соломон. — Многие из Семнадцати от природы не только могущественны, но и злы и коварны. Я держу их под присмотром и запугиваю, угрожая использовать против них Кольцо. Это хорошая стратегия. Куда лучше, чем если бы они строили заговоры вдали от меня. А я тем временем использую их могущество…

— Да, это все здорово, но, по-моему, ты недооцениваешь…

И тут внезапно девчонка очутилась между нами и приставила кинжал к горлу царя.

— Бартимеус, — прошипела она, — прекрати разговаривать с ним так, словно он твой союзник! Бери Кольцо! Мы уходим.

— Ашмира, — сказал царь Соломон. Он даже не шелохнулся, ощутив прикосновение кинжала. — Ты ведь слышала мою историю. А теперь посмотри на мое лицо. Хочется ли тебе, чтобы твоя царица сделалась такой же?

Она покачала головой.

— С ней так не будет. Она не станет носить его все время, как ты!

— Еще как станет! Никуда она не денется. Ведь иначе его похитят! Ничто на свете, — сказал царь Соломон, — люди не алчут так, как это Кольцо. Ей придется его носить, и это сведет ее с ума, ибо боль, которую ты испытываешь, прикасаясь к нему, Ашмира, ничто по сравнению с той болью, которую ты испытываешь, когда надеваешь его. Вот попробуй. Надень его на палец. Сама увидишь.

Ашмира по-прежнему стояла с кинжалом наперевес. Она ничего не ответила.

— Не хочешь? — сказал Соломон. — Меня это не удивляет. Я бы и врагу не пожелал носить это Кольцо. — Он резко сел, старый и изможденный. — Ну что ж, выбирай. Убей меня, если тебе так надо, и отнеси Кольцо в Саву. Там из-за него сцепится дюжина волшебников, и мир будет охвачен войной. Или оставь его здесь и уходи. Предоставь мне эту ношу. У меня Кольцо будет в безопасности, а я с его помощью буду творить добро, насколько это возможно. Я не стану препятствовать твоему уходу, клянусь.

Я в течение некоторого времени хранил несвойственное мне молчание, предоставив Соломону возможность высказаться. Но сейчас я осторожно шагнул вперед.

— Знаешь, по-моему, это вполне разумно, — сказал я. — Ашмира, верни ему Кольцо и пошли отсюда… Ой!

Она резко развернула кинжал в мою сторону, так что его аура вонзилась в мою сущность. Я вскрикнул и отскочил. Она все молчала. Лицо у нее было напряженное, глаза стеклянные, как будто она смотрела вдаль, не видя больше ни меня, ни Соломона.

Я попробовал еще раз.

— Послушай, — сказал я, — брось ты это Кольцо, а я, так и быть, подкину тебя домой. Как тебе такая сделка? Правда, у меня нет такого замечательного ковра, как у Хабы, но какое-нибудь полотенце или скатерка тут наверняка найдется… Ты же понимаешь, что Соломон прав? От этого Кольца одни неприятности. Вон, даже древние не стали им пользоваться, а спрятали его в могиле.

Девчонка по-прежнему молчала. Царь неподвижно сидел в кресле, изображая смиренную покорность судьбе, но я знал, что он пристально следит за ней и ждет ее решения.

Она подняла голову; ее взгляд наконец сфокусировался на мне.

— Бартимеус…

— Да, Ашмира?

Ну, уж теперь-то она должна понять, что к чему, после всего, что она видела и слышала! Уж теперь-то, испытав на себе мощь Кольца, она поняла, как следует поступить.

— Бартимеус, — сказала она, — возьми Кольцо.

— И отдать его Соломону?

— Мы отнесем его в Саву.

Лицо у нее сделалось каменное, неподвижное. Она отвернулась, не взглянув на царя, сунула кинжал за пояс и направилась к двери.

31

Бартимеус

Транспортировка такого могучего артефакта, как Кольцо Соломона, — это вам не фунт изюму. Особенно если вам неохота при этом изжариться.

В идеальном мире я уложил бы его в шкатулку со свинцовыми стенками, шкатулку спрятал в мешок, а мешок тащил бы за собой на цепи в милю длиной, чтобы ни моя сущность, ни мое зрение не страдали от его излучения. Но вместо этого мне пришлось спрятать его в неаккуратный клубок из пергаментов, позаимствованных с письменного стола Соломона.[107] Таким образом мне удалось приглушить исходящий от Кольца жар, однако его аура отравляла жизнь даже сквозь толстенный слой пергамента. У меня все время покалывало пальцы.

Девчонка уже ушла. Я последовал за ней, опасливо держа пергаментный шар на отлете, точно непокорный раб — каковым, в сущности, я и был. У дверей я замешкался, оглянулся назад. Царь по-прежнему сидел в кресле, уронив голову на грудь. Он выглядел каким-то постаревшим, сгорбленным, еще более усохшим, чем раньше. На меня он даже не взглянул и остановить не попытался. Он знал, что я не мог бы вернуть ему Кольцо, даже если бы захотел.

Ну а что тут скажешь? Я медленно зашагал по коридору, оставив безмолвного царя Соломона в его комнатке с белеными стенами.

Я вышел в большой зал, миновал бассейн, миновал арки, ведущие в обсерваторию и кладовую, миновал золотые столики со всеми их Чарами, портьеры, узы и арку и снова очутился на балконе.

Над головой по-прежнему роскошно сияла холодная россыпь звезд. Внизу лучились сквозь ветви сада огни дворца.

Девушка ждала у перил. Она смотрела на юг. Руки у нее были скрещены на груди, ветерок шевелил длинные черные волосы.

Она, не взглянув на меня, спросила:

— Кольцо у тебя?

— Ну да.

— Отнеси меня с ним в Саву. Неважно, каким способом. Можешь обернуться птицей, мышью, любым чудовищем, каким тебе угодно. Доставь меня туда как можно быстрее, и когда мы прибудем на место, я тебя отпущу.

Что-то не была она похожа на человека, который только что совершил невозможное. Ликования в ней не было заметно. По правде говоря, ее почти трясло от гнева.

И не только ее.

Я сказал:

— Сейчас мы перейдем к этому вопросу. Сначала я хочу тебя кое о чем спросить.

Она указала на южные сады, где по-прежнему осиным роем метались огоньки.

— Нет времени болтать! Что, если Соломон поднимет стражу?

— У нас теперь есть оно, — холодно ответил я, показав ей пергаментный шар. — Так что времени у нас предостаточно. Если нас заметят, можешь просто надеть Кольцо. Они в момент разбегутся!

Она покачала головой, содрогнувшись от одного воспоминания.

— Не говори глупостей. Я не могу этого сделать.

— Ах не можешь? А что тогда с ним будет делать ваша драгоценная царица? Думаешь, ей эта боль окажется по плечу?

— Царица Балкида знает, что делать, — ровным голосом ответила девчонка.

— Да ну? — Я подступил поближе. — Ты, Ашмира, похоже, не поняла, что тебе Соломон втолковывал! Он ведь не врал. Ты на себе ощутила мощь Кольца. Ты слышала, на что оно способно. Тебе действительно хочется, чтобы оно вырвалось в мир?

Тут ее гнев прорвался — слегка.

— Оно уже вырвалось! Это Соломон его выпустил! Так что ничто не изменится.

— Ну, знаешь ли! — сказал я. — Не то чтобы я был величайшим поклонником Соломона, но я бы сказал, он делает все, что в его силах, чтобы оно никуда не вырвалось. Он держит Кольцо при себе и старается пользоваться им как можно реже.

Девушка громко и неженственно фыркнула.

— Ложь! Он грозит Саве!

— Ой да ладно тебе! — Я фыркнул еще громче. — Ты что, хочешь сказать, что по-прежнему этому веришь? Я же слышал весь ваш разговор. С чего бы ему отказываться от ответственности? Ты была его пленницей, ему незачем было лгать. Любому дураку ясно, что тут какой-то заговор, и это…

— И это совершенно неважно! — воскликнула девушка. — Мне все равно! Царица дала мне поручение, и я его выполняю. И все! Я должна ей повиноваться!

— Вот речи истинной рабыни! — язвительно заметил я. — Ты не должна повиноваться, в этом-то все и дело. Я не знаю, может, ваша Балкида действительно образец добродетели, но в данном случае она просто ошиблась. Соломон не был вам врагом, пока ты не пробралась к нему в спальню с этим кинжалом. И то, думаю, он отпустил бы тебя, если бы ты… Знаешь что, барышня, уходить от меня ты можешь сколько угодно, но очевидный факт останется очевидным фактом!

Девица с яростным возгласом дернулась и зашагала прочь по балкону, но при последних моих словах она развернулась, словно исполняя какой-то первобытный арабский танец, и ткнула в меня пальцем.

— В отличие от вероломного демона, который если что-то и делает, то только из-под палки, я связана священными узами! — заявила она. — Я верна возложенному на меня долгу! Я преданно служу своей царице!

— Что не мешает вам обеим делать все через задницу, — сказал я. — Сколько ей лет-то, Балкиде твоей? Тридцать? Сорок, в лучшем случае? Послушай, я ношу в себе мудрость двух тысячелетий и то иногда промахиваюсь. Вот, например, встретив тебя в ущелье, я подумал было, что ты что-то из себя представляешь. Что ты обладаешь гибким, сильным умом… Видишь, как я ошибся?

— Тут речь не об уме! — отрезала девчонка, блестяще подтвердив мои слова. — Речь идет о верности! Я верю в свою царицу и повинуюсь ей во всем!

— Во всем?

— Во всем!

— Ну, в таком случае, — это был блестящий аргумент, я приберегал его напоследок, — чего ж ты Соломона-то не убила?

Воцарилось молчание. Я пристроил пергаментный шар на перила, чтобы освободить руки, и скрестил их на груди, демонстрируя спокойное превосходство. Девчонка явно колебалась, руки у нее слегка подрагивали.

— Ну, в этом не было необходимости… Без Кольца он ведь бессилен…

— Но тебе было приказано его убить. На самом деле, насколько я припоминаю, это была задача номер один. Кольцо было второстепенным.

— Без Кольца ему и так долго не жить, — сказала девушка. — Прочие волшебники прикончат его, как только обнаружат, что…

— И все же ты не ответила на мой вопрос. Почему ты его не убила? Кинжал у тебя был. Ну или могла бы мне приказать. Мне уже случалось убивать царей, пачками просто.[108] Но нет, мы взяли и ушли, даже по носу его на прощание не щелкнули. Итак, последняя попытка: почему ты его не убила?

— Потому что не смогла! — крикнула девушка. — Устраивает? Я не могла этого сделать, глядя, как он там сидит. Я была готова это сделать, когда схватила кинжал, но он же был совершенно беспомощен! И я просто… — Она выругалась. — Я не смогла этого сделать, вот и все! Соломон же не убил меня, когда я была в его власти. Он должен был меня убить, но не стал этого делать. Вот и я, как он, потерпела поражение…

— Поражение?! — Я уставился на нее. — Интересный взгляд на вещи! Я бы сказал…

— Но это все неважно, — сказала она. — Я возвращаюсь в Саву с Кольцом! — Ее лицо смотрело на меня из темноты, как яростная бледная звезда. — И уж тут-то я не подведу!

Я вытянулся во весь рост. Настало время бить в уязвимое место. Ее уверенность в себе, хотя девица и продолжала с жаром ее отстаивать, уже пошатнулась, а может, и вовсе рухнула. Если сделать все правильно, я, пожалуй, сумею срезать путь, избавлюсь от мучительного путешествия обратно в Саву с этим жгучим Кольцом. А может, заодно и девчонку спасу, кто знает.

— Позволь, я угадаю, — сказал я. Очень удачно, что я был в обличье шумерского копьеносца, а не в каком-нибудь другом, более оригинальном виде. Простые истины и без того достаточно трудно переварить, чтобы еще слышать их из уст пучеглазого беса, крылатой змеи, клубов ядовитого газа или четырехликого демона[109] (это только несколько, для примера). — Ты не смогла убить Соломона оттого, что в глубине души знала, что он говорил правду. И про Саву, и про Кольцо. Нет уж, помолчи минутку и дослушай. Так вот, а это, в свою очередь, означает, что ты понимаешь: ваша драгоценная царица ошиблась. И мысль эта тебе не нравится. Не нравится потому, что это значит: она отправила тебя сюда по ошибке и жизнью ты рисковала зазря. А еще потому, что, если ваша царица не безупречна, это ставит под вопрос весь смысл твоей жалкой короткой жизни: делать то, что она велит, и жертвовать собою ради нее. Ах да, мало того: это ставит под вопрос и самопожертвование твоей матери тоже!

Девчонка вздрогнула и слабым, очень слабым голосом произнесла:

— Ты ничего не знаешь о моей матери.

— Я знаю то, что ты мне сказала. Она умерла, защищая царицу.

Девушка зажмурилась.

— Да. И я видела ее смерть.

— Так же как и ты рассчитывала умереть, выполняя это задание. Отчасти ты даже надеялась на это.

Тут что-то в ее лице как будто смялось. Я умолк и отступил на шаг. Выдержав паузу, я спросил:

— Ну, так когда это случилось? Недавно?

— Давным-давно… — Девушка посмотрела на меня. Ее лицо по-прежнему было яростным, но ярость эта теперь растрескалась и сломалась, и в глазах у нее стояли слезы. — Мне шесть лет было. Это были горцы, они взбунтовались из-за налогов. И попытались убить царицу.

— Хм, — задумчиво сказал я. — Убийцы, напавшие на главу государства… Ничего не напоминает?

Девушка как будто не слышала.

— Моя мать преградила им путь, — сказала она. — И они…

Она отвернулась и устремила взгляд на сады. Там все по-прежнему было тихо-мирно. Повинуясь внезапному порыву, я снял пергаментный шар с перил. Мне вдруг пришло в голову, что его приглушенная аура должна быть видна издалека.

Ашмира привалилась к каменной стенке, уронила руки. Впервые за все время нашего сотрудничества я видел ее совершенно неподвижной. Конечно, ей и прежде случалось останавливаться, но это всегда были лишь перерывы между вспышками лихорадочной активности. А теперь то ли мои слова так подействовали, то ли ее воспоминания, то ли что-то еще, но она внезапно затормозилась, сникла, не зная, что делать.

— Но если не брать Кольцо, — сказала она глухим голосом, — чего я добьюсь? Ничего. Я буду такой же пустышкой, как теперь.

Пустышкой? Копьеносец почесал свой мужественный подбородок. Эти мне люди с их проблемами! Честно говоря, в этом я не силен. Нет, разумеется, мне было вполне очевидно, что все эти годы девочка стремилась подражать матери — и только затем, чтобы в самый миг своего торжества обнаружить, что не верит по-настоящему в то, что делает. Это-то я видел довольно отчетливо. Но вот теперь, перед лицом охватившего ее отчаяния, я не знал, что делать дальше. Тщательный психологический анализ[110] — дело одно, а вот конструктивные предложения — совсем другое.

— Послушай, — начал я, — ведь еще не поздно отнести Кольцо обратно Соломону. Мстить он тебе не станет. Он слово дал. А потом, думаю, он испытает слишком сильное облегчение. А то есть еще другой выход, ты о нем, наверное, не подумала: выкинуть Кольцо в море. Избавиться от него навсегда. Это вообще идеальное решение проблемы: Саве больше ничто грозить не будет, вашей царице не придется выносить эту боль — и плюс это избавит от множества неудобств целое воинство духов.

Девушка не то чтобы согласилась на это разумное предложение и не то чтобы отвергла его. Она стояла все так же — сникшая, с опущенными плечами — и смотрела во тьму.

Я попробовал еще раз.

— Ты говоришь, что чувствуешь себя пустышкой, — сказал я. — Мне кажется, ты просто чересчур переживаешь по этому поводу. Твоя проблема в том, Ашмира, что от тебя слишком…

Тут я осекся, внезапно ощутив тревогу. Мой точеный нос задергался. Я принялся озабоченно принюхиваться.

Это заставило ее слегка очнуться. Она негодующе вскинула голову.

— Ты хочешь сказать, что от меня слишком воняет? О прекрасная Сава, вот уж что меня совершенно не волнует!

— Да нет. Не от тебя.

Мои глаза сузились. Я окинул взглядом пустынную галерею. Колонны, статуи, расставленные там и сям кресла — все выглядело тихим и спокойным. Но где-то поблизости… Ой-ей!

— Ты не чувствуешь запаха? — спросил я.

— Тухлыми яйцами несет, — сказала девушка. — А я думала, это от тебя…

— Нет, не от меня.

Повинуясь внезапному озарению, я бесшумно прокрался прочь и вышел на середину галереи. Остановился, принюхался, прислушался, прошел немного вперед, снова принюхался. Сделал еще шаг… развернулся и разнес на куски Взрывом ближайшую статую.

Девушка вскрикнула; копьеносец метнулся вперед. Не успели светящиеся осколки камня с грохотом, стуком и звоном осыпаться на пол галереи, я приземлился посреди них, отмел в сторону оставшиеся клочья сиреневого облачка и ухватил обугленного фолиота, притулившегося за расколотым пьедесталом. Я изловил его за зеленую жилистую шею и поднял в воздух.

— Гезери! — рыкнул я. — Так я и думал! Снова шпионишь? Ну уж на этот раз я тебя прикончу прежде, чем ты успеешь…

Фолиот не спеша высунул язык и ухмыльнулся. И указал на юг.

О нет!

Я обернулся. Вдалеке, над крышами дворца, вздымалась к ночному небу черная туча, движущийся конус из ветра и пламени. Поначалу она была далеко, но это продлилось недолго. Из тучи вылетали узкие багровые молнии; она бурлила, клубилась, кипела мстительной яростью и двигалась над садами в сторону башни.

32

Ашмира

Туча появилась в самый неподходящий для Ашмиры момент: именно тогда, когда всякая решимость оставила ее начисто.

Она стояла на балконе и смотрела, как растет эта туча: смерч огненных вихрей, который поджигал деревья и лужайки на своем пути, заливая сады кровавым светом. Девушка слышала завывание бури, слышала, как хохочет мелкий демон, слышала встревоженные крики бегущего к ней Бартимеуса…

Она все слышала, все видела, но ничего не могла.

Среди всех тягот своего путешествия Ашмира сохраняла железную дисциплину, к которой привыкла за многие годы своего одиночества. Ни опасности дворца, ни беседа с Соломоном, ни даже встреча с Духом Кольца — ничто из этого не устрашило ее. Она понимала, что собирается пожертвовать собой, и знала, зачем она это делает. Ясность цели придавала ей решимости, а решимость не давала забыть о цели. С самого начала она шла навстречу возможной гибели, пребывая в яростно-безмятежном настроении.

Однако кончилось тем, что смерть не пришла — вместо нее пришел Бартимеус. Царь внезапно оказался в ее власти, Кольцо — в ее руках, и она осталась жива. Все, о чем она так долго мечтала, оказалось возможным… И вот внезапно Ашмира обнаружила, что не знает, что делать дальше.

Еще до того, как она сбежала из комнаты Соломона, она пыталась как-то примириться со всем, что видела и слышала. То, что рассказал ей царь, его беспомощность, его заверения, что он ни в чем не виноват, то, как он сник в своем кресле… Ничего из этого она не ожидала; и все это противоречило ее предубеждениям. И еще это Кольцо — Кольцо, которое, по идее, делало своего владельца счастливейшим из людей. Если не считать того, что оно жгло его огнем и старило до времени… Она вспоминала одряхлевшее лицо Соломона, боль, которую она испытала, когда сама взяла Кольцо в руки… Ерунда какая-то. Все шиворот-навыворот!

Поначалу Ашмира надеялась игнорировать все эти противоречия и завершить свою миссию наилучшим возможным способом. Но не тут-то было: Бартимеус умудрился вытащить на свет ее глубочайшие сомнения и самые сокровенные побуждения.

Многое из того, что он говорил, она в глубине души давно знала сама, с тех самых пор, как ее мать рухнула на колени бесстрастной, безразличной царицы. В течение многих лет она отмахивалась от этих мыслей, прятала их за своей яростной преданностью и удовольствием, которое получала от своей ловкости. Но теперь она с беспощадной ясностью холодного звездного света осознала, что уже не верит в то, чем была и чем так мечтала стать. Энергия и вера в себя покинули ее, и усталость, копившаяся на протяжении двух недель, внезапно обрушилась ей на плечи. Она ощущала себя одновременно тяжелой — и пустой, точно ракушка.

Огненная туча надвигалась. Ашмира ничего не предпринимала.

Джинн бросился к ней, волоча за шкирку маленького зеленого демона. В другой руке, которую он протягивал в сторону Ашмиры, у него был пергаментный шар.

— Вот, — крикнул он. — Кольцо! Возьми Кольцо! Надень!

— Что? — Ашмира растерянно нахмурилась. — Я… Я не могу!

— Ты что, не видишь? Сюда идет Хаба!

Бартимеус был уже вплотную к ней, по-прежнему в обличье смуглого юноши. Глаза у него были расширены от возбуждения. Он сунул шар ей в руки.

— Надевай быстрей! Это наш единственный шанс!

Ашмира чувствовала жар Кольца даже сквозь мятый пергамент. Она неловко приняла его, едва не уронив на пол.

— Я?! Нет… Я не могу… А ты? Может, ты?..

— Ну, я-то тем более не могу! — воскликнул джинн. — Тяготение Иного Места попросту разорвет меня пополам! Давай скорей! Используй его! У нас остались буквально секунды!

Юноша подпрыгнул, вскочил на перила балкона и, сунув фолиота под мышку, метнул в темноту, в сторону надвигающейся тучи, несколько багровых молний, одну за другой. Ни одна из них даже не достигла облака: все взорвались, налетев на незримую преграду, искры гибнущей магии взметнулись в небо или посыпались вниз, подпалив кипарисы в саду.

Ашмира нерешительно теребила край пергамента. Надеть его? Но это же царское сокровище, достойное лишь государя… Кто она такая, чтобы посметь им воспользоваться? Она ведь ничто, из нее даже стражницы достойной не вышло… А потом — ей вспомнилось постаревшее лицо Соломона — Кольцо ведь жжется!

— Ты что, хочешь, чтобы оно досталось Хабе Жестокому?! — прикрикнул на нее Бартимеус. — Надевай быстро! Ох, ну что ты за хозяйка? В кои-то веки тебе представился шанс сделать что-то как следует!

Маленький зеленый демон, торчавший у него под мышкой, звонко, раскатисто расхохотался. Теперь Ашмира его узнала: это существо принадлежало Хабе. Она мельком видела его в ущелье.

— Да все это без толку, Барти! — заметил фолиот. — Она ж тупая как пень. Это она положила сверток на перила, на самом виду? Я его за милю углядел!

Джинн вместо ответа произнес только одно слово. Фолиот застыл с разинутым ртом, окутавшись дымной паутиной. Бартимеус, не переставая метать молнии свободной рукой, подбросил демона вверх, поймал его за прочное ухо и, раскрутив, швырнул в темноту.

Впереди, в середине надвигающегося облака, полыхнула ярко-голубая вспышка.

— Ашмира!.. — страшным голосом воскликнул Бартимеус.

Голубое пламя ударило в перила, раздробило их, джинн отлетел назад, окутанный сапфировым пламенем. Его пронесло через галерею в сторону ближайшей статуи, подбросило вверх, и он шмякнулся изнутри о купол башни, неловко разбросав руки и ноги. Пламя охватило его, ярко вспыхнуло и потухло.

Его тело медленно скатилось вниз и наконец замерло на полу в груде битого камня.

Ашмира взглянула на обмякшего джинна, на сверток у себя в руках. Внезапно она выругалась; колебания исчезли. Она разматывала пергаментный сверток, раздирала его, чувствуя, как Кольцо внутри жжется все сильнее и сильнее… Девушка протянула дрожащую руку…

Полыхнула молния; грозовая туча надвинулась на балкон. Статуи зашатались, куски перил рухнули, полетели наружу, в ночь. Буря ударила по галерее, создав расходящуюся воздушную волну, Ашмира рухнула на камни, ее завертело на спине. Пергаментный шар вырвался у нее из рук, упал на парапет. Крошечная золотая искорка запрыгала по каменным плитам.

Вихрь улегся; буря утихла. В центре широкого круга опаленных пламенем камней стоял, злобно озираясь, волшебник Хаба.

За спиной у него вздымало голову что-то более темное и высокое. Тонкие, как бумага, руки, сжимавшие мага в тесных объятиях, разомкнулись. Пальцы, длинные и тонкие, как иголки, вытянулись, указали в сторону Ашмиры.

— Вон там! — произнес мягкий голос.

Ашмира ударилась головой; перила плыли у нее перед глазами. Тем не менее она заставила себя сесть и огляделась в поисках Кольца.

Вот оно, на самом краю, возле зияющей пропасти! Ашмира, не обращая внимания на головокружение, поднялась на колени и поползла к Кольцу.

За спиной послышались негромкие шаги, шелест черного одеяния…

Ашмира поползла быстрей. Она уже чувствовала на лице жар Кольца. Она протянула за ним руку…

Но тут черная сандалия опустилась сверху и придавила ее пальцы к камню. Ашмира ахнула, отдернула руку.

— Нет уж, Кирина! — произнес волшебник. — Это не для тебя!

Он пнул ее ногой, попав в скулу краем подошвы. Она откатилась назад и вскочила на ноги. Но не успела она дотянуться до своего пояса, как нечто вроде когтей стиснуло ее и взметнуло в воздух. В течение нескольких мгновений она не видела ничего, кроме мелькающих звезд и клубящейся тьмы, а потом обнаружила, что снова стоит на разгромленном балконе, только немного подальше. Сжимавшие ее когти не ослабевали; ее руки были крепко притиснуты к бокам. Она чувствовала, что у нее за спиной кто-то есть.

Египтянин по-прежнему стоял над Кольцом и смотрел на него, как будто не веря своим глазам. На нем была все та же туника, что и на пиру много часов назад. Лицо его выглядело изможденным, уголки губ были испачканы пурпурным, свидетельствуя об излишествах, которым он предавался на пиру, однако глаза его возбужденно блестели, и голос у него дрожал, когда он произнес:

— Да, это оно… Это в самом деле оно! Просто не верится!

Он стремительно наклонился — и застыл в нерешительности, почувствовав жар, исходящий от Кольца.

Где-то над головой у Ашмиры мягкий голос воскликнул:

— Хозяин, берегись! Эта мощь жжет меня, даже отсюда! Пожалуйста, осторожней, дорогой хозяин!

Волшебник издал странный звук, то ли смех, то ли оханье.

— Ты… ты же знаешь меня, дорогой Аммет. Я… я никогда не откажусь перенести немножко боли.

Его пальцы устремились к Кольцу. Ашмира съежилась, ожидая крика.

Вместо этого — сдавленный возглас, проклятие; выпучив глаза и стиснув зубы, Хаба выпрямился. Кольцо лежало у него на ладони.

— Хозяин! Тебе плохо?

Ашмира задрала голову и увидела на фоне звезд огромную тень, очертаниями повторяющую фигуру Хабы. Она в ужасе разинула рот и задергалась в объятиях чудовища.

Египтянин мельком взглянул в ее сторону.

— Держи девчонку, чтоб не вырвалась! — прохрипел он. — Но… но пока не причиняй ей вреда. Мне… мне еще надо с ней поговорить. А-а-а! — взревел он. — Как же старик это терпел-то?!

Когти, сжимавшие грудь Ашмиры, стиснулись плотнее, так что она охнула от боли. Одновременно с этим она слегка изогнулась, как будто державшее ее существо внезапно сделало пружинистое движение, чтобы подобрать нечто, лежавшее сзади.

Снова послышался мягкий голос:

— Хозяин, Бартимеус тоже у меня. Он жив.

Ашмира слегка повернула голову и увидела рядом красивого юношу. Он висел без чувств, точно тряпичная кукла, зажатая в гигантском сером кулаке. Из многочисленных ран на его теле валил желтый пар. От этого зрелища ей внезапно сдавило сердце.

— Что, не сдох? Тем лучше. — Хаба шел в их сторону, слегка прихрамывая, прижимая к груди правую руку. — Вот и первая птичка для наших новых клеток, Аммет. Но сперва — девчонка…

Он остановился напротив Ашмиры, пристально разглядывая ее. Его лицо исказилось от боли; он молча кусал верхнюю губу. Надеть Кольцо он, однако, не спешил.

— Как ты это сделала? — внезапно осведомился он. — Какого уровня твоя магия?

Ашмира пожала плечами и покачала головой.

— Ты что хочешь, чтобы Аммет тебя пополам разорвал? — осведомился Хаба. — Ему и так не терпится это сделать. Говори!

— Это было довольно просто.

— А как же охрана Соломона и его ловушки?

— Я их обошла.

— А Кольцо? Как тебе удалось его снять? Во сне?

— Нет. Он не спал.

— Тогда как же, во имя Ра?..

Хаба осекся, посмотрел на свою окаменевшую, сведенную судорогой руку. Его передернуло от боли; он, похоже, потерял мысль.

— Что ж, подробности ты расскажешь позднее, когда мне некуда будет спешить, по своей воле или помимо нее. Сейчас мне нужно знать одно: как умер Соломон?

Ашмира вспомнила хрупкого царя, сидящего в своем кресле. Что он сейчас делает? Наверное, зовет стражу или пытается бежать из башни… Она поняла, что ей хочется, чтобы он успел это сделать.

— Его задушил Бартимеус, — сказала она.

— Ага. Это хорошо. Большего он и не заслуживал. Ну что ж, Кирина… впрочем, это ведь не настоящее твое имя? Хотел бы я знать, как… Ничего, мы и это выясним со временем. — Хаба криво улыбнулся ей. — Кто бы ты ни была, я тебе очень обязан. Мне самому много лет хотелось совершить нечто подобное. Как и остальным Семнадцати — мы не раз это обсуждали. Да, но всем нам было страшно! Мы не решались действовать! Кольцо приводило нас в ужас. Но тебе, в сопровождении этого… этого заурядного джинна, тебе это удалось! — Хаба изумленно покачал головой. — Воистину, это весьма примечательно. Я так понимаю, это ты подняла шум рядом с сокровищницей?

— Да.

— Недурная тактика. Большинство моих коллег и до сих пор возятся там. Если бы это зависело от них, тебе удалось бы ускользнуть!

— Но как вы нас нашли? — спросила Ашмира. — Как этот зеленый демон…

— Мы с Гезери и Амметом искали тебя полночи, с тех пор, как ты меня ограбила. Гезери из нас самый зоркий. Он заметил блеск на балконе под куполом. И явился сюда, чтобы выяснить, в чем дело. Я наблюдал за ним с помощью этого. — Волшебник показал отполированный камень, висевший у него на шее. — Представь, как я был удивлен, когда мы обнаружили, что причиной всему ты!

В это время позади них послышалось стенание. Из пропасти медленно, рывками поднималось жалкое, растрепанное облачко. На облачке растянулся маленький зеленый фолиот, изрядно помятый, с шишкой размером с аистиное яйцо на голове.

— О-ох, моя сущность! — простонал он. — Этот мне Бартимеус! Шарахнул меня Окаменением и швырнул вниз!

Хаба насупился.

— Помолчи, Гезери! У меня важное дело!

— У меня все тело онемело. Вот, пожалуйста, подергай меня за хвост. Я даже и не почувствую!

— Если ты не заткнешься сию минуту, останешься вообще без хвоста. Стереги!

— Ой какие мы нервные! — сказал фолиот. — Ты, мужик, того, поосторожней. Все эти взрывы не остались незамеченными, да еще эта жуткая аура, которая хреначит у тебя из руки. Берегись! Сюда идут.

И он указал на юг: вдали мелькали стремительно приближающиеся огоньки, а вместе с ними — узкие силуэты, темные, прямоугольные, точно безмолвные двери, ведущие к звездам. Хаба поморщился.

— Мои друзья и коллеги идут проведать Соломона. Они и не подозревают, у кого теперь Кольцо!

— Это все прекрасно, — внезапно сказала Ашмира, — но, я вижу, ты до сих пор его не надел!

Она вскрикнула: демон мстительно сдавил ее своей лапой.

Хаба сказал:

— Это несколько… тяжелее, чем я рассчитывал. Кто бы мог подумать, что Соломон обладает такой силой воли? Но не думай меня порицать, девчонка. Я — могущественный волшебник. А ты — ничто, безымянная воровка.

Ашмира скрипнула зубами; гнев переполнил ее.

— Лжешь! — воскликнула она. — Меня зовут Ашмира, моя мать была главной стражницей царицы Савской! И я явилась за Кольцом, ибо моей родине грозила опасность. Быть может, я и потерпела поражение, но, по крайней мере, я действовала с более благородными намерениями, чем ты!

Она умолкла, выпятив подбородок, сверкая глазами, исполненная яростного удовлетворения. Повисла гулкая тишина.

Потом Хаба расхохотался пронзительным, писклявым смехом, и чудовищная тень, державшая Ашмиру, откликнулась точно таким же хохотом. Джинн, висевший без сознания рядом с Ашмирой, передернулся и задрожал от этого хохота.

Хаба не без труда успокоился.

— Они идут, Аммет! — коротко сказал он. — Будь готов! Милая Ашмира… какое славное имя. Оно мне нравится куда больше, чем Кирина. Так тебя, значит, прислали из Савы? Как забавно.

Он разжал ладонь и воззрился на Кольцо Соломона.

— Скорей, шеф! — сказал фолиот. — Там старик Хирам! Он, кажется, вне себя.

Ашмира видела, как дрожат пальцы волшебника, занесенные над Кольцом.

— Что значит «забавно»? — спросила она.

— Потому что я знаю, зачем ты явилась сюда. Я знаю, почему Балкида тебя прислала.

Большие влажные глаза взглянули на нее; в них было злорадство и страх.

— И потому, что я знаю, что Соломона ты убила напрасно.

У Ашмиры скрутило живот.

— Но эти угрозы…

— Принадлежали не Соломону.

— А посланец…

— Был послан не им.

Хаба ахнул — его пальцы сомкнулись на Кольце.

— Мы… мы с остальными Семнадцатью давно уже втайне затеяли кое-что, пользуясь репутацией царя Соломона. Все эти мелкие царьки Идумеи, Моава, Сирии и прочих стран охотно согласились уплатить выкуп, чтобы избежать обещанной нами войны. Балкида — просто очередная из них. Она, как и все прочие, достаточно богата, ей ничего не стоит уплатить назначенную дань. Для нее это потеря небольшая, а нам поможет набить сундуки. Что в этом плохого? Главное, чтобы Соломон ничего не замечал. К тому же это именно то, что следовало бы делать ему самому. Какой смысл обладать властью, если ты лично с этого ничего не имеешь?

Тень над головой у Ашмиры нарушила молчание.

— Хозяин… тебе стоит поторопиться!

— Хаба! — раздался раздраженный вопль из темноты. — Хаба, что ты там делаешь?

Волшебник не обратил на него внимания.

— Дорогой Аммет, я понимаю, что слишком много болтаю. Я болтаю затем, чтобы заглушить боль. Мне нужно собраться с духом, чтобы его надеть. Это ненадолго.

Ашмира во все глаза смотрела на египтянина.

— Ваш посланец напал на Мариб. Погибли люди. Кто из волшебников его прислал?

С блестящей лысины Хабы струился пот. Он держал Кольцо большим и указательным пальцами и медленно продвигал его к пальцу другой руки.

— На самом деле это был я. Но не принимай это близко к сердцу. Это мог быть любой из нас. А посланцем был тот самый Аммет, который сейчас тебя держит. Не правда ли, забавно, что каприз Балкиды погубил того единственного царя, который не стал бы злоупотреблять могуществом Кольца? Я-то не буду столь скромен, могу тебя заверить.

— Хаба!

Визирь Хирам, великолепный в своих длинных белых одеждах, спустился к самым перилам и грозно воззрился на все происходящее. Он стоял, скрестив руки, на маленьком квадратном ковре, который нес огромный демон в человеческом обличье, с длинными, развевающимися золотыми волосами и белыми крыльями, чье хлопанье было подобно грохоту боевых барабанов. Лицо демона было прекрасным, ужасным и надменным, а глаза — изумрудно-зелеными. Если бы не это, Ашмира бы и не признала белую мышку.

Позади виднелись другие волшебники, и другие демоны парили во тьме.

— Хаба! — снова воскликнул визирь. — Что ты тут делаешь? Где Соломон? И что… что это у тебя в руках?!

Египтянин даже не взглянул на него. Он все еще собирался с духом, трясущимися руками сжимая Кольцо.

— По крайней мере, моя царица, как и я, вела себя благородно! — сказала Ашмира. — Она никогда не склонит перед тобой головы, чем бы ты ни грозил!

Хаба расхохотался.

— Напротив, она уже ее склонила! Вчера во дворе марибского дворца уже лежали приготовленные мешки с ладаном. Ты, дитя, была всего лишь запасным вариантом, благородным жестом, который ваша царица могла себе позволить. Поскольку теперь она предполагает, что ты погибла, она приготовила запрошенную плату. Они все так делают.

Голова у Ашмиры шла кругом; кровь стучала у нее в ушах.

— Хаба! — крикнул Хирам. — Положи Кольцо! Я — старший из Семнадцати! Я запрещаю тебе его надевать! Мы все должны принять участие…

Голова Хабы была опущена, лицо скрыто.

— Аммет, мне нужна еще пара секунд. Не мог бы ты?..

Ашмира задрала голову. Сквозь слезы она увидела, как рот тени открылся, обнажая ряды мелких зубов. Потом ее подбросило в воздух и снова подхватило — теперь она висела рядом с Бартимеусом, зажатая под мышкой у тени.

— Хаба! — громовым голосом вскричал Хирам. — Делай, что тебе сказано, или мы атакуем!

Не отпуская Ашмиру и джинна, тень вздыбилась и протянулась через балкон. Вытянула вперед свободную руку, растопырила длинные пальцы. И вот рука вылетела вперед, сделавшись длинной и гибкой, точно хлыст. Свист, взмах! Голова Хирама полетела в одну сторону, тело рухнуло в другую. Оба безмолвно свалились с ковра и канули во тьму.

Белокрылый демон Хирама радостно завопил и исчез. Ковер, оставшийся без поддержки, кружась, ушел вниз и исчез из виду.

Где-то в воздухе над садом завизжат кто-то из других волшебников.

Тень втянулась обратно на балкон и устремила все свое внимание на хозяина: тот согнулся в три погибели и издал долгий глухой вопль.

— Дорогой хозяин, тебе плохо? Чем я могу помочь?

Поначалу Хаба ничего не ответил: он замер, сжавшись в комок, спрятав лицо в коленях. Внезапно он вскинул голову и медленно распрямился. Лицо его было искажено, рот растянулся в жуткой ухмылке.

— Ничего, дорогой Аммет. Тебе больше ничего не надо делать.

Он вскинул руку. На пальце у него сверкнуло золото.

Рядом с Ашмирой застонал Бартимеус.

— Ну, замечательно! — воскликнул он. — И надо ж мне было очнуться именно сейчас!

33

Ашмира

Египтянин обернулся лицом в ночь. За ним, при свете звезд, виднелись несколько магов, неуверенно застывших над пустотой на своих коврах. Один бросил вызов, но Хаба не ответил. Вместо этого он, продолжая держать руку над головой, нарочито медленно и неторопливо повернул на пальце Кольцо.

У Ашмиры, как и тогда, в Соломоновой спальне, заложило уши, как будто она нырнула под воду. Бартимеус рядом с нею шумно втянул воздух сквозь зубы. И даже державшая их тень медленно отступила назад.

Существо стояло в воздухе рядом с балконом, Существо ростом с человека, но отнюдь не человек, чернее ночного неба.

— Ты не Соломон.

Голос был не громкий и не гневный, вполне спокойный и мягкий голос. Однако он звучал слегка недовольно. И при звуках этого голоса Ашмира отшатнулась, как будто ее ударили. Она почувствовала, как из носа у нее потекла кровь.

Хаба издал отрывистый, болезненный лай, который, видимо, должен был сойти за смех.

— Нет, раб! Я не Соломон! Теперь у тебя новый хозяин. И вот мой первый приказ. Защити меня от любых магических атак!

— Сделано, — ответило Существо.

— Ну, тогда… — Хаба судорожно сглотнул и вытянулся во весь рост. — Тогда пора показать миру, что теперь все будет иначе! — воскликнул он. — Что в Иерусалиме появилась новая сила! Соломоновой праздности пришел конец! Кольцо больше не будет лежать без дела!

При этих словах несколько парящих в воздухе волшебников наконец очнулись: сияющие магические лучи устремились над пропастью, чтобы поразить египтянина. Лучи скрестились над перилами и разлетелись вдребезги; от каждого из них осталась лишь тонкая струйка цветных искр, которые рассеялись по ветру, точно семена травы.

— Раб Кольца! — воскликнул Хаба. — Я вижу, мои коллеги, Эльбеш и Нисрох, оказались самыми быстрыми в нападении. Пусть же их быстрее всего постигнет наказание!

Два ковра с двумя волшебниками взорвались шарами ярко-зеленого пламени; дымящиеся ошметки полетели вниз, к деревьям.

— Исполнено.

— Раб Кольца! — Голос Хабы как будто окреп — похоже, он мало-помалу брал верх над болью. — Приведи мне такое же огромное воинство, какое собралось, когда Тутмос выступил против Нимруда! Нет, еще больше! Пусть небеса разверзнутся и мое войско явится по моему приказу! Пусть приносят гибель и разрушение всем в этом дворце, кто осмелится поднять руку против меня! Пусть…

Он осекся и ахнул, глядя на небо.

— Исполнено! — провозгласила фигура и исчезла.

У Ашмиры снова заложило уши; если не считать этого, она едва заметила, как Существо исчезло. Она, как и Хаба, как и все волшебники на коврах, как и поддерживавшие их духи, устремила взгляд в точку к востоку от садов, над дворцовой стеной. Там небо действительно разверзлось, казалось, будто огненное колесо поставили набок. К центру колеса, точно спицы, тянулись яростно полыхающие столбы огня, но до Земли не доносилось ни звука, и жуткое сияние огненного колеса не бросало отсветов на купола или деревья внизу. Дыра была, и в то же время ее как бы не было, она была близко и очень далеко. Окно в иной мир.

В это окно вылетел целый рой крохотных точек, черных, безмолвных и стремительных. Они неслись подобно рою ос, или мух, или клубам дыма, густея, редея, снова густея и при этом непрерывно кружа, по спирали спускаясь к земле; и хотя казалось, будто расстояние, которое им предстояло преодолеть, не столь уж велико, Ашмире почудилось, будто это заняло целую вечность. И внезапно, как будто они миновали некий незримый барьер, на нее обрушился шум, словно бы целое море песка внезапно хлынуло вниз, на землю, — то было хлопанье демонских крыльев.

Точки все росли и росли, в звездном свете блестели их клыки, когти и клювы, и зазубренные копья и мечи, которые они держали в руках и в хвостах, пока небо над дворцовыми садами не почернело от кружащих над ним силуэтов и сами звезды не скрылись за ними.

Воинство ждало. Внезапно воцарилась тишина.

Ашмиру похлопали по плечу.

Она обернулась и увидела прямо перед собой глаза красивого юноши, который висел вместе с ней в руках тени.

— Ну вот, видишь, что ты наделала? — укоризненно сказал он.

Ее охватили горе и стыд.

— Бартимеус! Извини… Мне так жаль…

— О, конечно, тогда все в порядке, — сказал юноша. — Легионы Иного Места вырвались на волю, на весь этот уголок Земли вот-вот обрушатся гибель и разрушение, на трон взошел Хаба Жестокий во всей своей кровавой славе, Бартимеуса Урукского в ближайшее время так или иначе ждет печальный конец — но, по крайней мере, ты соизволила извиниться! Это все меняет. А то я было подумал, что нынче выдался хреновый денек.

— Извини! — повторила она. — Извини, пожалуйста, я никогда бы не подумала, что все так кончится… — Она посмотрела наверх, на кишащих над головой демонов. — И… Бартимеус, мне страшно!

— Да не может быть! Ты же грозная, свирепая стражница!

— Я даже не думала…

— Ладно, забей, теперь-то какая разница? Ой, гляди, гляди, этот псих командует дальше! Как ты думаешь, до кого дойдет первым? Я бы ставил на волшебников. Во, во, гляди!

Стоя у разбитых перил, раскинув длинные и тощие руки, Хаба пронзительно выкрикнул приказ. В строю демонов, затмивших небо, тотчас открылся разрыв, и стремительные фигурки устремились вниз широкой спиралью. Внизу, во тьме садов, принялись действовать рабы волшебников. Ковры зигзагами метались во все стороны, прошибая дворцовые стены в стремлении вырваться за пределы дворца. Но атакующие демоны были слишком проворны. Спираль распалась, черные силуэты рванулись направо и налево, накинулись на беглецов, которые отчаянными воплями призывали своих собственных демонов, чтобы те защитили их.

— А вот и дворцовая стража, — заметил Бартимеус. — Поздновато, но, думаю, они просто не рвутся помирать.

Яркие магические вспышки — лиловые, желтые, розовые, голубые — заполыхали по всему саду и на крышах: защитники дворца, объединившись, вступили в бой с ордой Хабы. Волшебники верещали, ковры один за другим исчезали во вспышках пламени, демоны сыпались с неба, точно огненные камни, проламывали купола и крыши или, сцепившись по двое, по трое, рушились в полыхающие воды прудов.

Стоящий у перил Хаба издал восторженный вопль.

— Вот как оно все начинается! Трудам Соломона пришел конец! Долой этот дворец! Пусть падет Иерусалим! Скоро Карнак восстанет и вновь сделается столицей мира!

Над головой у Ашмиры тень разинула рот, восторженно передразнивая своего хозяина.

— Да, великий Хаба, да! — вскричала она. — Пусть сгорит этот город!

Ашмире показалось, что хватка на ее груди заметно ослабла. Тень как будто забыла о пленниках, порученных ее заботам. Девушка внезапно пристально уставилась в спину Хабе. Далеко ли до него? Да нет, футов десять, может двенадцать… Точно не больше.

На нее внезапно сошла спокойная отрешенность. Она медленно, глубоко вздохнула. Ее рука украдкой поползла вверх, подбираясь к поясу.

— Бартимеус… — сказала она.

— Эх, попкорну бы сюда! — сказал джинн. — Классный спектакль, если только забыть о том, что тебе предстоит участвовать во втором акте. Эй, нефритовую башню не трожьте! Вот зараза, я ее сам строил…

— Бартимеус… — повторила Ашмира.

— Все, все, не надо уже ничего говорить. Ты извиняешься. Тебе очень жаль. Тебе просто ужасно жаль. Тебе невыразимо жаль. Все уже, договорились.

— Да заткнись ты! — рявкнула она. — Все еще можно исправить! Смотри, видишь? Он совсем рядом. Мы можем…

Юноша пожал плечами.

— Опаньки! Я Хабу и пальцем тронуть не могу. Никаких магических атак, не забывай. А потом, у него Кольцо!

— Да какая разница!

Она вскинула руку. Вплотную к запястью, заслонявшему предательский холодок серебра от тени, которая мало-помалу ослабляла свою хватку, лежал ее последний серебряный кинжал.

Глаза у джинна расширились. Он скосил глаза вверх, на тень, но та самозабвенно вопила и улюлюкала, наблюдая за разорением дворца. Потом взглянул на Ашмиру, на спину Хабы.

— Отсюда? — шепнул Бартимеус. — А достанешь?

— Спрашиваешь!

— Ну, не знаю… Тебе ж надо уложить его с первого раза…

— Уложу! Заткнись только. Ты меня отвлекаешь.

Она слегка подвинулась, не сводя глаз с волшебника, дыша ровно и глубоко, как учила ее мать. Целься в сердце. Не думай ни о чем. Просто расслабься…

— Он все время двигается! — охнул джинн. — Нет, я этого не вынесу!

— Да замолчишь ты или нет?!

Пустой ковер, окутанный фиолетовым пламенем, пронесся наискосок прямо перед носом у Хабы, и тот отскочил в сторону. Ковер врезался в стену башни где-то внизу, и перед ними вырос столб дыма. Ашмира выругалась про себя, собралась, рассчитала направление на его новое место, занесла руку…

Теперь ему не уйти!

— Хозяин, берегись!

Это фолиот Гезери, паривший на своем облачке рядом с перилами, обернулся и завопил. Хаба обернулся, как был, с протянутыми руками и растопыренными пальцами. Ашмира мгновенно сориентировалась и метнула кинжал в новую цель. Сверкнуло серебро, рассекая движущуюся кисть Хабы. Хлынула кровь; нечто вроде кривого прутика отлетело в сторону. На конце его сверкнуло золото.

Орда демонов, парившая в небе, исчезла в мгновение ока. Снова засияли звезды.

Отрубленный палец запрыгал по камням.

Хаба разинул рот и заорал.

— Скорей, Бартимеус! — вскричала Ашмира. — Хватай его! Брось его в море!

Юноша рядом с ней уже исчез. Маленькая бурая птичка вырвалась из лап тени.

Хаба орал, держась за руку. Из обрубка пальца хлестала кровь.

Тень издала такой же вопль, как и ее хозяин. Рука, стискивавшая талию Ашмиры, внезапно исчезла; ее отшвырнуло в сторону.

Бурая птичка спикировала на пол, схватила палец и исчезла за перилами.

Ашмира тяжело рухнула на спину.

Раздался рев. Могучая огнепламенная птица взмыла вверх, и в клюве у нее сияло золото. Она повернула на запад и исчезла в клубах дыма.

— Аммет! — взвыл Хаба. — Убей его! Убей! Принеси его обратно!

Тень рванулась вперед, спрыгнула с балкона. На боках у нее отросли длинные черные крылья. Их шум был подобен раскатам грома. Тень тоже исчезла в дыму. Шум ее крыльев затих вдали. И в Доме Соломоновом воцарилась тишина.

Ашмира, пошатываясь, поднялась на ноги.

Из-за перил, подобно черному туману, поднималась пелена использованной магии. Дворца и его садов было не видно, лишь там и сям полыхали разноцветные огни. Где-то вроде бы слышались голоса, но они были далеко внизу, как будто где-то в ином мире. Осталась лишь галерея: нагромождение битого камня и обугленного дерева.

И Ашмира была здесь не одна.

Волшебник стоял в шести футах от нее, нянча свою покалеченную руку и неотрывно глядя во тьму. Ашмире показалось, что складки на его лице сделались глубже и рядом с ними возникли новые тоненькие морщинки. Его слегка пошатывало.

Он стоял на самом краю. Один толчок — и все…

Ашмира бесшумно шагнула в его сторону.

Порыв ветра, вонь тухлых яиц. Ашмира бросилась ничком на пол, и кривые когти фолиота Гезери просвистели над самым ее затылком. Она ощутила покалывание, когда сиреневое облачко пролетало над ней, и снова вскочила на ноги. Фолиот развернулся на своем летающем облачке и направил его в противоположную сторону. Он стремительно приближался. Глаза его превратились в щелочки, полные ненависти, рот был широко разинут. Он размахивал своим кривым шипом на хвосте, точно саблей. Куда только подевались небрежная поза и румяные щечки: теперь это был опасный хищник, когтистый и клыкастый!

Ашмира стиснула серебряную подвеску у себя на шее и замерла в ожидании. Фолиот с воплем выпустил ей в грудь тонкое зеленое светящееся копье. Ашмира отпрыгнула в сторону, произнесла Оберег, который отразил атаку. Светящееся копье ушло в пустоту, не причинив вреда. Она произнесла другой Оберег. Желтые диски посыпались на сиреневое облачко, усеяв его дымящимися волдырями. Облачко отлетело в сторону, врезалось в перила. Гезери спрыгнул с него, стремительно проскакал по каменным плитам и бросился в лицо Ашмире. Она отшатнулась вбок, зубы фолиота клацнули в воздухе. Ашмира ухватила фолиота за шкирку и отвела руку в сторону, чтобы он не мог до нее дотянуться, не обращая внимания на скалящуюся пасть, мельтешащие когти и хвост с шипом, который при каждом взмахе ранил ей руки.

Гезери отчаянно шипел и сопротивлялся. Он был на удивление крепкий и жилистый и мало-помалу выдирался из ее руки. Ашмира чувствовала, как ее силы убывают. Она сорвала с шеи серебряную подвеску и с размаху засунула ее в разинутую пасть.

Фолиот выпучил глаза и издал глухое, хриплое бульканье, которое почти заглушили дым и пар, хлынувшие у него изо рта. Его тело распухло, дергающиеся конечности застыли. Ашмира швырнула его на пол. В нем что-то долго шипело, дергалось, лопалось, пока наконец от фолиота не осталась лишь почерневшая оболочка, которая осела и исчезла.

Девушка обернулась к египтянину, но тот уже отошел от края и окровавленными руками шарил у себя на поясе, где висела многохвостая плетка. Он взмахнул плетью, но движение вышло слабым и бесполезным. Из хвостов плети вылетели желтые языки магии, они оставили следы на камнях, но до Ашмиры не дотянулись — та вовремя успела отпрыгнуть подальше.

Волшебник уставился на нее. Глаза у него туманились от боли и ненависти.

— Прыгай, прыгай, девчонка! У меня есть и другие слуги! Сейчас я их всех созову! А когда вернется Аммет…

Он замахнулся, словно хотел ударить еще раз, но отвлекся на раненую руку, из которой по-прежнему хлестала кровь. Он попытался замотать обрубок краем своего одеяния.

Ашмира подумала о Бартимеусе, который сейчас спасается бегством, преследуемый тенью. Если это и впрямь марид, как говорил Бартимеус, джинн с ним долго тягаться не сможет. Скоро, очень скоро его догонят и убьют, и Кольцо вернется к Хабе. Если только…

Если действовать быстро, она, может быть, еще успеет спасти своего джинна, а вместе с ним и весь Иерусалим!

Но у нее не осталось ни одного кинжала. Ей нужна была помощь. Ей нужен был…

Там, за спиной, — арка, ведущая в царские покои!

Ашмира повернулась и бросилась бежать.

— Да-да, беги! Беги, пока можешь! — кричал вслед Хаба. — Я все равно тебя найду, как только созову своих рабов. Бейзер! Хосров! Нимшик! Где вы? Сюда! Ко мне!

После всей суматохи, после тьмы и дыма снаружи мирный, сияющий интерьер золотого зала выглядел странным, каким-то нереальным. Здесь, как и прежде, курился бассейн, заманчиво сверкали на блюдах зачарованные яства, клубилась молочно-белыми разводами поверхность магического кристалла. Ашмира собиралась пробраться мимо, не глядя на все эти Чары, но вдруг замерла как вкопанная.

На дальнем конце зала стоял человек.

— Я вижу, у нас кое-какие проблемы? — спросил Соломон, царь Израиля.

34

Бартимеус

Брось его в море. Брось его в море. Звучит проще простого. И это действительно было проще простого, как и все приказы девчонки. В принципе. Сложно было сделать это живым.

От Иерусалима до побережья — сорок миль по прямой. Недалеко, казалось бы. Обычно феникс способен пролететь это расстояние минут за двадцать и еще по дороге остановиться перекусить и полюбоваться видами.[111] Но обстоятельства были не совсем обычные. Точнее, совсем не обычные. Дворец пылал, планы все еще содрогались после вторжения полчищ духов, судьбы мира висели на волоске, а я держал в клюве Кольцо Соломона.

Ну, строго говоря, в клюве я держал отрубленный палец Хабы, на котором по-прежнему было надето Кольцо. Я пощажу чувства брезгливых читателей и не стану вдаваться в дальнейшие подробности.

Скажу только, что палец дымился, как сигара. Маленькая, надломленная сигара с золотым ободком ближе к горящему концу. Ну, представили? Вот и отлично.

Ну и палец был еще теплый и поначалу немного кровил, но об этом я уж упоминать не стану.

Довольно будет сказать, что в целом это была не самая приятная часть тела, какую мне когда-либо приходилось носить,[112] но тем не менее он был мне полезен. Мне не приходилось прикасаться к Кольцу, что избавляло меня от значительной части сопутствующей боли.

Не то чтобы это имело значение. Потому что по пятам за мной несся Аммет.

Феникс промчался через руины Соломонова дворца, держась тех зданий, которые сильнее всего пострадали во время короткой атаки Хабы. Казалось, половина дворца была объята пламенем, в то время как все остальное окутывал густой смог высвободившейся магии. Смог был серый, но в нем все еще мерцали следы заклинаний; оперение у меня ныло, пока я петлял среди них, уворачиваясь от самых крупных сгустков. Многие подобные сгустки висели вплотную к разбитым куполам и башенкам, превращая их в какие-то тающие воздушные замки. При случае они могли сделать то же самое и со мной. В целом было бы куда удобнее взмыть вверх, в чистое небо, но я пока что боролся с искушением. Прятаться в смоге было сподручнее, и, возможно, он помогал хоть отчасти скрыть ауру Кольца.[113]

И то и другое было существенно, если я собирался прожить чуть-чуть подольше.

Тени я пока что не видел, но слышал сквозь дым хлопанье крыльев. Хлопанье приближалось. Надо как-то избавиться от погони… Феникс шмыгнул между двух рушащихся стен туда, где смог был гуще всего, нырнул в пролом на месте окна, пронесся вдоль пылающей галереи и повис под потолком, прислушиваясь.

Тишина. Только поскрипывание стропил. Древние статуи — герои, богини, звери и джинны — медленно обугливались в пламени.

Феникс с надеждой склонил голову. Может, он все-таки отстал? Есть надежда, что Аммет заблудился в смоге и устремился на запад, к побережью, тем путем, которым должен был лететь я. Может быть, если полететь из дворца на север, а потом свернуть на запад через кедровые леса, я еще сумею добраться до моря…

Я спорхнул вниз и полетел через зал, стараясь держаться поближе к огню и дыму. В конце зала я свернул направо, в Шумерскую галерею, вдоль которой выстроились холодные каменные ряды древних царей-жрецов — всех их я знал и служил им.[114] В конце галереи маячило большое квадратное окно, через которое можно было вылететь на север. Феникс прибавил ходу и…

И благодаря этому чудом увернулся от Взрыва, оставившего воронку в полу позади меня. Одна из статуй внезапно ожила, распрямилась; Иллюзия, скрывавшая тень, слетела с нее, будто плащ. Цепкие руки потянулись следом за мной, вырвали огненные перья из моего хвоста. Я извернулся и понесся по залу языком рыжего пламени, отчаянно петляя между машущих в воздухе ленточных рук.

— Бартимеус! — послышался позади мягкий голос. — Сдавайся! Брось Кольцо, и я пощажу твою жизнь!

Я ничего не ответил. Это невежливо, я знаю. Но у меня, видите ли, клюв был занят. Мгновением позже я вылетел в окно и устремился во тьму.

Вот вы что делаете во время погони не на жизнь, а на смерть? Мчитесь сломя голову? Забываете обо всем на свете? Поддаетесь панике? Ну да, логично. Но я лично в таких случаях предпочитаю предаваться раздумьям. Самая подходящая обстановка, чтобы поразмыслить. Кругом тишина, вы один, все прочие ваши мелкие проблемы кажутся несущественными, и можно спокойно подумать о главном. Разумеется, на тот момент самое главное — это остаться в живых. Но это только первый пункт. Порой остается время и на то, чтобы трезво взвесить разные другие вопросы.

Так вот, я несся на запад вслед за уходящей ночью, подо мной мелькали горы и долины, меня преследовала тень Хабы, а я обдумывал сложившуюся ситуацию.

Вот как это выглядело с птичьего полета.

Аммет меня догонит, и довольно скоро. Феникс, конечно, птичка шустрая, но долго с такой скоростью нестись невозможно. Особенно когда тебя недавно шарахнули Судорогой, а тем более когда ты несешь предмет такой мощи, что клюв у тебя буквально тает на глазах.[115] Марид был крупнее, сильнее и полон магической энергии. Он дал мне небольшую фору в начале погони, но быстро нагонял меня, а я уже начал уставать. Оглядываясь, я видел его, растрепанный сгусток тьмы чернее ночи. Он отставал всего на полдолины и с каждым разом оказывался все ближе.

Разумно было предположить, что до моря мне не долететь.

Когда Аммет меня догонит, последствия будут кошмарные. Во-первых, и это главное, мне конец. Во-вторых, Хаба получит Кольцо. До сих пор он владел им всего минут пять, и то уже дворец Соломона лежит в руинах. Это позволяет судить о предполагаемом стиле будущего правления. Если дать ему время и возможность, Хаба, как капризный младенец в кондитерской лавке, последовательно разгромит все стенающие народы Земли. Ну и главное, мне конец. Может быть, об этом я уже упоминал.

Феникс несся вперед. Темный ландшафт периодически озарялся вспышками магических атак Аммета; я нырял вниз, шарахался в сторону, совершал разнообразные фигуры высшего пилотажа, уворачиваясь от Спазмов и Потоков, которые проносились мимо, срубая деревья и обрушивая склоны холмов.

Ну конечно, это все из-за девчонки. Если бы она послушалась моего совета и просто взяла и надела Кольцо, ничего бы этого не случилось. Она бы уничтожила Аммета, убила Хабу, в мгновение ока перенеслась в Саву, вышибла пинком под зад эту свою царицу и торжественно воссела бы на трон. Сейчас бы уже давно сидела и любовалась танцем живота в ожидании завтрака.

Так поступил бы любой из моих бывших хозяев.[116] Но не эта девчонка.

Странная она вообще. С одной стороны, смелая и решительная. В одной ее аккуратной бровке больше отваги, чем в любом среднем волшебнике из тех, с которыми я встречался. А с другой стороны, сама не знает, чего хочет, совершенно не уверена в себе и обладает уникальным даром принимать неверные решения. Она втравила меня, наверное, в худшую ночь за последние две тысячи лет, но тем не менее стояла рядом со мной плечом к плечу, пока мы тырили Кольцо Соломона. Профукала шанс надеть Кольцо самой, но Хабе палец отрубила без малейших колебаний. По всей видимости, обрекла меня на смерть, но ведь извинилась же все-таки! Да, странная личность. Как же она меня бесит!

По-хорошему, сейчас мне стоило искать способ обойти ее приказ, не лететь ни к какому морю и скинуть колечко Аммету. И препоручить таким образом девчонку и весь ее мир заботам Хабы. Факварл бы именно так и сделал, даже из дворца бы улетать не стал и еще похихикал бы, как все удачно вышло. Но для меня это не годилось.

Отчасти — потому, что я ненавидел своих врагов. Мне хотелось как можно сильнее им досадить. Отчасти — из-за моей врожденной порядочности и добросовестности. Мы добыли Кольцо исключительно благодаря моей ловкости и хитроумию, и это я предложил кинуть его в море. Короче, если уж начал в этом стиле, то надо и закончить в том же духе, и самому выбрать время и место.

Отчасти — потому, что мне хотелось спасти девчонку.

Но для начала, прежде всего прочего, мне нужно было долететь до моря живым и невредимым, и желательно — задолго до Аммета. Если он будет висеть у меня на хвосте, когда я брошу Кольцо в море, весь план пойдет насмарку. Он просто возьмет и выловит эту штуку — возможно, используя мой продырявленный труп в качестве сачка, — и рванет обратно к Хабе. Сперва надо как-то избавиться от него.

Аммет был марид. Вступить с ним в бой было равносильно смерти. Но возможно, я все-таки сумею найти способ его задержать…

Феникс миновал вершину горы. Его клюв тихонько пузырился от ауры Кольца. Позади неслась тень на черных крыльях. За горой открылась долина, густо поросшая сосновыми лесами. Там и сям в слабом предутреннем свете виднелись полянки и просеки, где лесорубы валили деревья. Глаза феникса сверкнули. Я проворно нырнул в чащу и пригасил свое предательское сияние.

Аммет, тень, миновал вершину как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как я исчез. Он тоже спустился в лес и повис в смолистой темноте, прислушиваясь.

— Бартимеус, ты где? — прошептал он. — Выходи, выходи!

Тишина.

Тень заскользила меж стволов, медленно-медленно, жилистая и упругая, точно змея.

— Я тебя чую, Бартимеус! Я чую твой страх![117]

Никто не ответил, как и следовало ожидать. Аммет струился между деревьев, вниз по склону холма.

Тут впереди послышался легкий шум: «Вж-жик-вж-жик!»

— Я тебя слышу, Бартимеус, я тебя слышу! Это у тебя колени дрожат!

«Вж-жик-вж-жик!»

Тень устремилась вперед, немного быстрее.

— Это стучат твои зубы?

Вообще-то это были не колени и не зубы, о чем мог бы догадаться любой дух, хоть изредка покидающий стены городов.[118] Это я когтем затачивал концы двух поваленных деревьев, которые нашел возле стоянки лесорубов. У меня вышла пара отличных кольев, острых и длинных.

— Это твой последний шанс, Бартимеус! Брось Кольцо! Я вижу за деревьями его ауру. Ты его от меня не спрячешь! Беги прочь, и я оставлю тебя в живых!

Тень пробиралась через лес, старательно прислушиваясь. Мало-помалу вжиканье стихло; тень замешкалась. Но впереди ярко сияла аура Кольца Соломона!

Аммет рванулся вперед, бесшумно, как черный снег, навстречу источнику ауры.

Источником оказался пенек на дальнем краю поляны. На пеньке, подпертый сосновой шишкой, торчал палец, а на его конце весело пульсировало Кольцо.

Любой обыкновенный дух — скажем, из тех, кого регулярно посылают обшаривать древние шумерские храмы, — тут же почуял бы, что дело нечисто. Мы все слишком хорошо разбираемся в ловушках, чтобы не заподозрить неладное в невинном пеньке, на котором красуется подобный подарок. Но Аммет, диванная собачка Хабы, по всей вероятности, за последние двадцать лет ни разу не работал толком и совсем забыл — если вообще когда-нибудь знал, — как важно быть осторожным. Кроме того, он был уверен в своем непревзойденном могуществе и, после того как сам же посулил мне жизнь в обмен на Кольцо, наверняка решил, что я смылся. Поэтому он удовлетворенно зашипел и устремился вперед, второпях несколько растянувшись.

За спиной у него что-то загудело — что-то массивное, брошенное с большой силой. И прежде чем Аммет успел среагировать, прежде чем он дотянулся до Кольца, древесный ствол средних размеров, заточенный до остроты копья, вылетел из леса выше по склону. Он вонзился точно в центр растянувшейся спины тени, прошил ее насквозь и глубоко вошел в лесную подстилку. Марид оказался пригвожден к земле; он издал жуткий, пронзительный вой.

Юный шумерский копьеносец выскочил на поляну, размахивая вторым колом.

— С добрым утром, Аммет! — прочирикал я. — Что, отдыхаешь? Ну да, ночка у тебя выдалась нелегкая. Нет-нет, не шали! Это не для тебя!

Одна из рук тени по-прежнему тянулась к Кольцу, в то время как вторая обвилась вокруг кола и медленно, с трудом вытягивала его из земли. Я обогнул его и цапнул палец с пенька.

— Это я, пожалуй, заберу, — сказал я. — Но ты не волнуйся, я джинн щедрый. Взамен я тебе оставлю кое-что другое.

И с этими словами я отскочил назад, размахнулся и вогнал второй кол точнехонько в голову тени.

Аммет действовал стремительно: он вырвал из земли первый кол и, не обращая внимания на дыру, зияющую у него в груди, взмахнул колом как дубиной, ловко отбив второй кол, который с треском улетел в лес.

— Недурно! — сказал я. Копьеносец сменил облик, снова сделавшись фениксом. — Но быстро ли ты сможешь лететь с такой-то дыркой посередине? Ой не думаю!

И с этими словами я взмыл над вершинами сосен и, окутанный пламенем, понесся на запад.

Через некоторое время я оглянулся. Тень встала над деревьями и упорно преследовала меня. Как я и надеялся, увечье несколько мешало ему: его очертания выглядели более рваными, чем раньше. Кроме того, передвигался он слегка медленнее прежнего и хотя не отставал, но и не нагонял. Это хорошо. До моря я все-таки доберусь.

Плохо было то, что в конечном счете все это меня не спасет.

Аммет по-прежнему не терял меня из виду. И в тот момент, когда я брошу Кольцо в море, он просто рванется вперед, нырнет и достанет его. Обмануть его еще раз тоже надежды нет — я быстро терял силы. Погоня, полученные раны, слепящая мощь Кольца, которая по-прежнему прожигала мелкие дырки в моем бедном клюве, — все это мало-помалу брало надо мной верх. Мое пламя почти иссякло. И хотя я уже слышал вдали рокот волн, они не сулили мне ничего, кроме несколько более сырой погибели.

Ну а что мне оставалось делать? Надо было лететь. Ломая голову в поисках выхода, вкладывая последние силы в отчаянный финальный рывок, измотанный феникс летел к морю.

35

Ашмира

Царь Соломон был облачен в длинное одеяние, расшитое золотом, и в волосах у него сверкал серебряный венец. Он стоял очень прямо и спокойно. Теперь он выглядел куда выше и величественнее, чем в простой белой рубашке, но менее хрупким он от этого не стал.

Щеки у Ашмиры побагровели от стыда.

— Прости… — выдавила она. — Мне очень жаль… Ты был прав. Кольцо… Кольцо… — Она взяла себя в руки. Времени было в обрез, не до глупостей. — Мне нужно оружие! — сказала она. — Немедленно. Что-нибудь, чем можно убить Хабу.

Царь пристально посмотрел на нее.

— Мне казалось, — негромко произнес он, — что ты сыта убийствами по горло.

— Но ты же не знаешь, что натворил Хаба! Он…

— Я прекрасно знаю, что он натворил. — Темные глаза на изможденном лице сверкнули, и царь указал на хрустальный шар. — Мой магический кристалл стоит тут не для красоты, и мне не нужно Кольцо, чтобы им воспользоваться. Я вижу, что война началась с моего дворца.

Поверхность шара заклубилась, млечные завитки растаяли. Ашмира увидела пылающий дворец, людей, мечущихся в садах, духов, которые тащили из прудов ведра и лохани с водой, чтобы заливать пламя. Девушка закусила губу.

— Государь, — сказала она. — Кольцо у моего слуги. Демон Хабы гонится за ним. Если я сумею уничтожить волшебника, Бартимеус будет спасен, а твое Кольцо…

— Будет брошено в море. — Соломон снова пристально взглянул на нее из-под приподнятых бровей. — Знаю. Я все видел и слышал.

Он провел рукой по кристаллу. Сцена изменилась: теперь кристалл показывал Хабу — тот стоял на балконе, темным силуэтом на фоне дыма. Он читал какое-то заклинание, из шара смутно доносились его слова. Внезапно волшебник запнулся, выругался, перевел дух и начал заново.

— Он откусил больше, чем может проглотить, — объяснил Соломон, — как бывает со всеми глупцами. Кольцо отбирает силы в зависимости от того, что ты от него требуешь. Хаба попытался совершить слишком много сразу, лишился сил, и теперь мысли у него путаются. Он забыл даже слова Переноса. Ага, нет, вот теперь вспомнил.

Ашмира оглянулась на арку у себя за спиной. Там одна за другой полыхнули шесть вспышек, приглушенных портьерой. Тело волшебника в шаре оказалось окружено темными, массивными фигурами.

— Он призывает своих демонов! — вскричала она. — Они вот-вот появятся здесь! Умоляю тебя! Неужели у тебя нет ничего, что мы могли бы использовать против них?

— У меня — ничего. — Царь ненадолго умолк. — Я уже давным-давно ничего не делал сам… Но возможно, в моей сокровищнице что-нибудь найдется. Давай быстрей! Пройди через зал. Не обращай внимания на Чары. Когда будешь проходить мимо столика слева, открой средний ящик. Достань все, что ты там найдешь, и принеси сюда.

Ашмира бросилась делать, что велено. Из шара доносился пронзительный голос Хабы, отдающего приказы, и гортанные голоса, отвечающие ему.

В ящике лежало несколько золотых ожерелий, унизанных драгоценными камнями; большинство из них было покрыто таинственными магическими письменами. Она подбежала к Соломону, который молча принял их. Он торопливо, но царственно направился к арке, куда Ашмира прежде не входила. На ходу он не без труда наклонил голову и надел ожерелья.

— А какая в них магия? — спросила Ашмира, стараясь не отставать.

— Совершенно никакой. Но смотрятся они великолепно, ты не находишь? И если уж мне предстоит умереть, — сказал царь Соломон, входя под арку, — я хочу выглядеть как подобает. Ну вот, моя небольшая коллекция.

Ашмира окинула взглядом кладовую, полки, сундуки и шкатулки, наполненные магическими предметами самых разных видов. У нее голова пошла кругом.

— Что же из этого мне взять? — спросила она. — Какими свойствами они обладают?

— Понятия не имею, — честно ответил Соломон, — по крайней мере, что касается большинства из них. Я много лет искал что-нибудь, что могло бы сравниться по могуществу с Кольцом, но не обходилось бы так дорого. Разумеется, все мои поиски были напрасны. А мои слуги раздобыли такое множество предметов, что у меня просто стало не хватать времени и сил, чтобы их исследовать. Все это волшебное, но часть из них — просто безделушки, а другие требуют тщательного исследования.

Из дальнего конца золотого зала донесся грохот. Ашмира поморщилась.

— И все же подсказки мне бы не помешали. Серебряные кинжалы у тебя есть?

— Нет.

— А метательные звездочки?

— Не думаю.

— Понятно. Ну ладно, тогда я для начала возьму вон тот меч.

— Не стоит, — Соломон стукнул ее по протянутой руке. — Этот меч обладает таким свойством, что, взяв его в руки, отпустить его уже нельзя. Видишь пожелтевшие кости кисти на рукояти?

— А вон тот щит?

— Он чересчур тяжел для любого обычного человека. Говорят, он принадлежал царю Гильгамешу. Давай лучше испробуем вот это!

Он протянул ей два серебристых металлических яйца, каждое с мужской кулак величиной.

— А что это такое? — спросила Ашмира.

— Будем надеяться, нечто очень опасное. А как насчет этого? — Он указал на три короткие деревянные палочки со стеклянными шариками на конце. В шариках что-то непрерывно двигалось.

Ашмира услышала крадущиеся шаги за аркой. Она схватила палочки.

— Смотри в оба, — велела она. — К выходу не приближайся! Я постараюсь их задержать.

Она подлетела к арке и, прижавшись спиной к стене, осторожно выглянула в зачарованный зал. Все они были здесь: шестеро демонов Хабы, которых она видела в ущелье, рассыпались среди столиков и кресел. Они, как и прежде, были в человеческом обличье, только головы у них были звериные: волк, медведь, двое орлов, жуткая ухмыляющаяся горилла и, страшнее всего, саранча, серо-зеленая, блестящая, шевелящая усиками. Невзирая на свой свирепый облик, вперед они пробирались очень осторожно, явно с опаской. Позади них шел Хаба, подгоняя демонов слабыми взмахами своей сущностной плети. Покалеченная рука была замотана куском черной ткани, оторванной от одеяния; он ковылял, точно калека. Ашмира видела, как он то и дело с нетерпением оборачивается в сторону балкона. Он держался в стороне, берег себя, дожидаясь возвращения своего главного слуги.

Ашмира прислонилась головой к стене и зажмурилась. Она представила себе Бартимеуса, который отчаянно мчится вперед, один-одинешенек. Она представила демона-тень, который настигает его, протягивает когтистые лапы, чтобы схватить Бартимеуса и Кольцо…

Она перевела дух.

Отскочила в сторону от арки и небрежно окликнула:

— Эй, вы там!

Звериные головы повернулись в ее сторону.

— Это девка, которая искалечила вашего хозяина! — завопил Хаба. — Разорвите ее на куски! Тот, кто ее убьет, получит свободу!

Демоны как один ринулись к ней, сметая столы, расшвыривая кресла, одним прыжком перемахивая через бассейн. Все они стремились к тому месту, где стояла Ашмира.

Когда они были шагах в пятнадцати от нее, она стремительно метнула яйца и палочки с шариками, один за другим.

Два яйца угодили в демонов-орлов и взорвались, проделав огромные дыры у них в груди. Демоны вскинули клювы, издали жалобные вопли, превратились в пар и исчезли.

Две палочки с шариками пролетели на несколько дюймов мимо цели, упали на мраморный пол и лопнули, как яичная скорлупа. Столбы зеленого пламени ударили вверх, и оказавшиеся поблизости демоны кувырнулись назад, с отчаянными воплями и криками. Последняя палочка угодила в демона с головой саранчи чуть повыше ступни. Вся верхняя часть его ноги воспламенилась. Демон с воплем нырнул в бассейн и исчез в облаке пара.

Ашмира спокойно отступила обратно под арку. Соломон лихорадочно рылся на полках.

— Двое готовы, — сказала она. — Один ранен. Что у тебя еще есть?

Царь закатал рукава одеяния, седые волосы, растрепавшись, лезли ему в лицо.

— Давно надо было тут разобраться… Так-то трудно сказать…

— Дай хоть что-нибудь!

— Ну вот это попробуй!

Он бросил ей глиняный цилиндрик с выдавленными на нем звездочками и запечатанный терракотовый горшочек.

Ашмира кинулась к арке. Золотой зал был полон дыма. В дыму двигались четыре массивные фигуры.

Она метнула цилиндрик в ближайшую из них. Цилиндрик разбился, рассыпался в пыль, и ничего не случилось.

Она метнула горшочек. Разбившись, горшочек сперва издал печальный вздох, потом раскатистый хохот. Демоны, которые поначалу отскочили было назад, снова бросились вперед.

Стоявший позади них египтянин выругался.

— Идиоты! С этим бы и ребенок управился! Поразите ее магией на расстоянии!

Ашмира отскочила назад, в кладовую, и как раз вовремя: пол у входа испарился. Несколько Взрывов ударились о стену, так, что каменные блоки внутри кладовой выперли сквозь штукатурку. На волосы ей посыпалась пыль.

Царь методично обшаривал полки.

— Чем порадуешь? — спросил он.

— Пока ничем.

— Держи! — Соломон открыл крышку небольшого дубового сундучка. Внутри были аккуратно сложены шесть стеклянных шаров.

Когда царь вручил ей сундучок, в арку рикошетом залетела магическая молния, просвистела над головой у Ашмиры и пробила потолок кладовой. Каменная кладка оплавилась, вниз полетели щебень и щепки. Соломон с криком рухнул на пол.

Ашмира присела рядом.

— Ты ранен?!

Лицо у него посерело.

— Да нет… нет, просто равновесие потерял. За меня не беспокойся. А вот демоны…

— Ага!

Ашмира вскочила на ноги, пробежала сквозь ливень сыплющихся с потолка камушков и метнула три шара в полуразрушенную арку. Раздались взрывы, полыхнуло зеленое пламя, послышались пронзительные, негодующие вопли.

Она присела в тени, смахнула с глаз волосы и снова сунула руку в сундучок… В это время что-то с такой силой ударило в стену с противоположной стороны, что Ашмиру сбило с ног. Сундучок выпал у нее из рук; три сферы раскатились и мягко запрыгали по полу.

Ашмира застыла, глядя на то, как по их поверхности разбегаются мелкие трещинки.

Она метнулась обратно в кладовую, и как раз вовремя: арка окуталась зеленым огнем.

Пламя хлынуло внутрь; Ашмиру обдало жаром, приподняло и швырнуло вперед. Она врезалась в полки, стоявшие посреди комнаты, и неуклюже приземлилась среди перевернутых сундуков. Сверху на нее дождем посыпались артефакты.

Открыв глаза, она увидела глядящего на нее Соломона.

Он медленно протянул руку. Ашмира ухватилась за нее и позволила поднять себя на ноги. Руки и ноги у нее были окровавлены, платье опалено. Сам Соломон выглядел не лучше. Одежды порваны, в волосах штукатурка.

Мгновение Ашмира молча стояла, глядя на него. Потом внезапно выпалила:

— Прости, господин. Прости за то, что я тебе сделала. Мне очень стыдно!

— Стыдно? — переспросил царь. Он улыбнулся. — Пожалуй, кое за что мне следует тебя поблагодарить.

— Не понимаю…

Она обернулась в сторону арки, где мало-помалу угасало зеленое колдовское пламя.

— Ты пробудила меня от сна, — сказал царь Соломон. — Я много-много лет жил тут, как в ловушке, порабощенный болью, одержимый своей ношей. Я был занят тем, что берег Кольцо. И что же? Я только слабел и переполнялся гордыней — и сделался слеп к деяниям своих собственных волшебников, которые тем временем грабили мои владения! Да, из-за тебя Кольцо исчезло, но в результате я чувствую себя куда более живым, чем за все последнее время. Теперь я отчетливо вижу, что к чему. И если уж мне суждено умереть, я намерен умереть сражаясь и сам выбрать время и место!

Он наклонился к сокровищам, сваленным грудой на полу, и поднял замысловато разукрашенного змея. Змей был золотой, с рубиновыми глазками и потайными рычажками на лапках.

— Вот, — сказал царь, — это явно оружие, оно управляется с помощью этих рычажков. Идем пустим его в ход.

— Ты лучше здесь подожди, — сказала Ашмира. — Я сама!

Соломон не обратил внимания на ее протянутую руку.

— Нет уж, на этот раз ты будешь не одна. Идем!

Пламя, бушевавшее под аркой, потухло.

— И еще одно, Ашмира, — сказал Соломон, когда они вступили под арку. Я тебе не господин. Если уж это будет последний час твоей жизни, постарайся прожить его без хозяина!

Они вышли в центральный зал, переступая через дымящиеся воронки и трещины в полу, и едва не столкнулись с тремя демонами, которые, приняв обличье макак, опасливо пробирались к арке. Увидев Соломона, макаки взвыли и помчались прочь, на другой конец зала. Волшебник Хаба, который мрачно стоял, прислонившись к опрокинутому дивану возле бассейна, тоже растерянно вскинулся.

— Негодяй! — прогремел Соломон. — Склонись предо мной!

Лицо Хабы вытянулось от ужаса. Он заколебался, колени его сами собой подогнулись. Но затем он овладел собой; его тонкие губы стянулись в ниточку. Он махнул рукой макакам, сгрудившимся в дальнем углу, и, бранясь, устремился вперед.

— Ну и что, что тиран жив?! — вскричал он. — Кольца-то у него нет!

Соломон шагнул вперед и взмахнул золотым змеем.

— Отошли своих рабов! На колени!

Египтянин и ухом не повел.

— Не бойтесь этой золотой безделушки! — крикнул он обезьянам. — Вперед, рабы, вставайте и убейте его!

— О Хаба…

— Мерзавец! — воскликнул Соломон, надвигаясь. — На колени!!!

— Он же беспомощен, идиоты! Беспомощен! Убейте его! Убейте их обоих!

— О нет… — прошептала Ашмира. — Смотри!

— Дорогой Хаба…

Голос слышался из-за спины волшебника, со стороны балкона. Хаба тоже его услышал. Он застыл. Обернулся. И все обернулись вместе с ним.

Тень парила в арке, ее сущность сделалась бледной и полупрозрачной. Она по-прежнему выглядела как силуэт волшебника, только какой-то смазанный и рваный. Ее края оплывали, точно свечка.

— Я мчался над землей и морем, — произнес слабый голос, — и я очень устал. Джинн устроил мне долгую и буйную пляску, но в конце концов я его настиг!

Тень тяжко вздохнула.

— Как он сопротивлялся! Он стоил целых пяти джиннов! Но теперь все кончено. Я сделал это ради тебя, хозяин. Только ради тебя!

Голос у Хабы сорвался от волнения:

— Милый Аммет! Ты лучший из рабов! И… и оно у тебя?

— Посмотри, что оно сотворило со мной! — печально ответила тень. — Оно жгло меня, жгло на протяжении всех этих мрачных миль обратного пути… Да, хозяин, оно тут, у меня в руке.

Тень раскрыла дымящиеся пальцы. На ладони у нее лежало золотое кольцо.

— Тогда первым моим деянием будет уничтожение проклятою Соломона! — провозгласил Хаба. — Аммет, я освобожу тебя от твоей ноши. Я готов. Отдай его мне!

— Хорошо, дорогой Хаба, так я и сделаю.

Соломон вскрикнул и вскинул золотого змея. Ашмира бросилась вперед. Но тень не обратила внимания ни на то ни на другое. Развернув свои длинные, тонкие пальцы, она устремилась вперед с Кольцом.

36

Бартимеус

Вот как все кончилось.

За западными лесами, за старой приморской дорогой, что идет на север, в Дамаск, за деревеньками, лепящимися к утесам, Израиль внезапно сходит на нет, встречаясь с Великим морем.[119] И к тому времени как феникс его достиг, я тоже почти сошел на нет.

Я судорожно летел над пустынными пляжами, с каждым взмахом крыльев роняя в волны одно-два огненных пера. Мой благородный клюв почти весь растаял, и теперь я тащил мертвый палец Хабы в каком-то жалком воробьином носике. В глазах у меня тоже туманилось, и от усталости, и от близости Кольца, но, оглядываясь назад, я по-прежнему видел позади тень, которая все приближалась.

Я чувствовал, что выдохся. Погоня близилась к концу.

Я пролетел еще немного на запад, прямо в открытое море. На протяжении первой полумили света еще почти не было, если не считать тусклого оранжево-красного свечения, которое исходило от моего тела и прыгало и плясало подо мной, на волнах. Как вдруг ночь внезапно сделалась серой, и, оглянувшись назад, я увидел за тенью, над далеким берегом, розовую полоску, возвещающую наступление зари.

Это хорошо. Мне не хотелось, чтобы конец наступил в темноте. Я хотел, чтобы мою сущность еще хоть раз согрело солнце.

Феникс опустился вниз, к самой поверхности воды. Я вскинул голову и выплюнул палец в воздух. Он взлетел вверх, окрасился розовым в первых лучах солнца, начал падать…

И упал точно в центр узкой, темной ладони.

Тень остановилась над гребнями морских валов и зависла в воздухе на своих тонких, сходящихся на нет ногах, глядя на меня.

Я посмотрел в лицо мариду — крылатый шумерский копьеносец с растрепанными кудрявыми волосами. Брызги морской пены мочили мои босые ноги, свет зари разгорался в темных глазах. Швыряя палец Хабы в море, я успел стремительным движением сорвать с него Кольцо. И теперь я вскинул руку. У меня на ладони лежало Кольцо Соломона, готовое сорваться в бездну.

Мы с Амметом стояли молча, и холодная глубина у нас под ногами тянула к себе нашу сущность.

— Ну что ж, Бартимеус, — сказала наконец тень, — ты устроил мне буйную пляску, ты боролся как мог. Ты стоил целых пяти джиннов. Но теперь все кончено.

— Ну да, это верно.

Я поднял руку еще выше. Я сжимал Кольцо большим и указательным пальцами, и моя сущность в этом месте шипела; легкий дымок поднимался в розовое утреннее небо.

— Если ты посмеешь приблизиться хотя бы на длину волны, — сказал я, — я брошу его в море. Оно упадет на дно, в темные, илистые глубины, где многоногие твари будут вечно стеречь его. Подумай хорошенько, Аммет! Ведь твой хозяин не захочет потерять его навсегда.

Тень равнодушно пожала плечами. Утренний свет струился сквозь рваную дыру у нее в груди.

— Ты несешь вздор, Бартимеус, — прошептал марид. — Даже ты, с твоим жалким умишком, должен понимать, что, если ты бросишь Кольцо, я тотчас обернусь рыбой и вытащу его прежде, чем оно успеет погрузиться на десяток метров. А кроме того, его аура настолько яркая, что его нетрудно будет найти даже в самых темных глубинах. Я нашел бы его, даже если бы ты спрятал его в чреве китовом. Брось Кольцо мне, и, клянусь честью, ты умрешь легко и быстро, хотя мне очень хочется тебе отомстить. Если же ты промедлишь хотя бы мгновение, клянусь, я сотворю с тобой такое, что даже Хаба будет рыдать, глядя на твои останки![120]

Я спокойно стоял над морем. У меня под ногами и под остроконечными ногами тени, мягко шумя и шлепая, вздымались розово-голубые гребешки волн. На востоке встало солнце, приподняв крышку темно-голубого неба. После всего пламени и ярости минувшей ночи вокруг на миг воцарился покой. Я снова обрел способность отчетливо видеть происходящее.

Аммет прав. Кидать Кольцо в море совершенно бесполезно.

— Отдай его, — сказала тень. — Посмотри, что оно с тобой сделало! Ты и так держал его слишком долго.

Я взглянул на свою тающую руку.

— Что, Бартимеус, неужто оно выжгло тебе разум? — Тень подлетела ближе. — Довольно! Отдавай Кольцо!

Я улыбнулся, приняв решение. И, не говоря ни слова, сменил облик. Теперь перед ним стоял Соломон Премудрый.[121]

Тень замешкалась и остановилась в нерешительности.

— Ну что, как тебе? — спросил я. — Похоже? Наверняка похоже. Слегка округлые бедра и все такое прочее. Даже голос звучит неплохо. Только одного не хватает.

Я показал ему обе руки, ладонями вперед, помахал ими из стороны в сторону.

— Дай-ка взглянуть… Куда же оно подевалось?

Я со слегка озабоченным видом охлопал свои одежды, а потом с видом уличного фокусника вытащил маленький золотой ободок из уха.

— Трах-тибидох! Вот оно, Кольцо! Узнаешь?

Я с улыбкой поднял Кольцо повыше, оно сверкнуло в лучах утреннего солнца. Очертания Аммета слегка провисли, сделались полупрозрачными от волнения.

— Ты что делаешь? — прошипел он. — Давай сюда!

— Знаешь, Аммет, — сказал я, — я с тобой согласен. Владение Кольцом действительно повредило моей сущности. И мне кажется, что, если я сделаю еще один шаг, хуже уже не будет…

Тень устремилась вперед.

— Это тебя убьет! Ты не посмеешь!

— Ты думаешь?

И я надел Кольцо.

Это было круто.

Если не считать того, что я испытал мучительное ощущение, как будто меня сильно тянут в две стороны одновременно. Ведь Кольцо, как я уже, возможно, упоминал, представляло собой дверь. И держать его было все равно что чувствовать, как из-под двери тянет сквознячком. Ну а каково же было его надеть? Ощущение такое, как будто дверь распахнуло ураганом и этот ураган подхватил тебя и несет, маленького и беспомощного.[122] Это напоминало полноценное Отсылание, и меня со всей силой тянуло в сторону Иного Места, но при этом моя сущность была не в силах подчиниться. Я стоял над спокойным морем, чувствовал, как моя сущность рвется на части, и понимал, что долго я не протяну.

Быть может, в эти первые несколько мгновений, пока я пытался прийти в себя, Аммет и мог бы что-нибудь сделать. Но он был слишком ошеломлен моей дерзостью. Он висел передо мной, словно грязное пятно на светлом лике утра. И даже пальцем не шевельнул. Как зачарованный.

Я кое-как совладал с болью и заговорил.

— Ну что ж, Аммет, — сказал я любезным тоном, — ты в последнее время так много распространялся о наказании и возмездии. Ты буквально зациклился на этом. Да, согласен: нам следует рассмотреть этот вопрос поподробнее. Погоди минутку.

— Нет, Бартимеус! Нет! Умоляю!..

Так вот он, ужас, внушаемый Кольцом. Вот в чем его сила. Вот за что боролись волшебники, вот ради чего Филокрит, Азул и все прочие рискнули всем, чтобы его заполучить… Не очень-то это приятно. И тем не менее я намеревался довести дело до конца.

Я повернул Кольцо на пальце. Боль накатила и скрутила меня; моя сущность порвалась. Я ахнул вслух, глядя на встающее солнце.

Все семь планов вокруг меня исказились. В воздухе рядом со мной повисло темное Существо. Утренний свет совсем не озарял его, но проходил через него насквозь, и оно оставалось бездонно-черным, как будто в дне прорезали дыру. Тени оно не отбрасывало.

Кстати, о тенях: фирменная чернота бедняги Аммета рядом с новоприбывшим выглядела довольно-таки серой и прозрачной. Он буквально не знал, куда себя девать, вися на самом виду над водой. Он нервозно метался вправо-влево, съеживался, растягивался, чертил спирали на волнах своими болтающимися конечностями.

Существо, как и тогда, на балконе, сразу взяло быка за рога.

— Чего ты желаешь?

Я не упустил из виду, что, когда Хаба вызвал Духа Кольца, тот был несколько раздражен, не увидев Соломона. Собственно, потому я и принял этот облик. Надо сказать, он был не идеален — мой голос, пожалуй, звучал несколько более пискляво, чем у царя, из-за ужаса и дискомфорта, который я испытывал, — но все же я старался, как мог. Льщу себя мыслью, что даже родная мама старого царя не заметила бы разницы. Я сдержанно произнес:

— Привет тебе, о великий дух.

— Можешь не подражать этому дурацкому выговору, — заметило Существо. — Мне известны твое имя и твоя природа.

— Ой… — Я сглотнул. — Правда? А это важно?

— Мне надлежит повиноваться любому, кто надевает Кольцо. Без исключений… Даже тебе.

— А, это хорошо! Действительно приятное известие. Погоди-ка… Аммет, ну, куда же ты? Побудь с нами!

Тень развернулась и устремилась прочь над волнами. Я проводил его взглядом с легкой, небрежной усмешкой, потом снова обратился к Духу Кольца.

— А как ты догадался?

— Если не считать того, что я способен видеть насквозь любые Иллюзии? Ну, Соломон редко висит в воздухе над волнами открытого моря. К тому же ты забыл про духи.

— Две типичные ошибки начинающего! Ну что ж, великий дух, было очень приятно с тобой поболтать, но…

— Чего ты желаешь?

Коротко и по делу. Это хорошо: я чувствовал, что долго не выдержу. Моя сущность в том месте, где палец был продет в Кольцо, совсем истончилась. И силы мои мало-помалу уходили в него.

Аммет был теперь уже совсем далеко: косое черное пятнышко, оставляющее за собой пенистый след на волнах. Он почти добрался до берега.

Я сказал:

— Вон там стремительно удирает некий марид. Я хочу, чтобы его схватили и задали ему хорошую взбучку.

— Исполнено.

Откуда ни возьмись, из волн прибоя возникло множество серых фигур, поглотивших беглую тень. Увы, подробностей я не разглядел: было слишком далеко и они подняли слишком много пены и брызг; однако вой стоял такой, что чайки сорвались с гнезд и заметались в воздухе на достаточно большом расстоянии.

Наконец суматоха улеглась. От тени остались жалкие серые клочья, плавающие по воде.

Существо по-прежнему ждало рядом со мной.

— Чего ты желаешь?

Моя сущность и прежде была натянута, а от усилия, которое требовалось, чтобы управлять Кольцом, боль сделалась еще хуже. Я медлил, не зная, что делать.

Существо словно поняло мою нерешительность.

— Такова природа Кольца, — объяснило оно. — Оно вытягивает силы из владельца. По правде говоря, просьба твоя была довольно мелкой, а потому твоя сущность вполне способна вынести повторение. Если ты этого хочешь.

— Ну, в таком случае, — весело ответил я, — будь любезен, еще одну хорошую взбучку Аммету!

Пока у берега снова раздавались визг и вой, я сказал:

— Великий дух, мне нужна бутылка или что-нибудь в этом роде, а у меня под рукой ничего такого нету. Ты не мог бы мне помочь?

— Море здесь глубокое, — отвечало Существо, — но на дне покоятся останки египетского корабля, затонувшего в бурю триста лет тому назад. Он вез амфоры, в которых некогда хранилось вино. Большинство из них пусты, но целы и разбросаны по дну. Хочешь такую амфору?

— Только не очень большую, если можно.

Вода у меня под ногами забурлила и вспенилась, и холодный поток зеленой воды из глубин выбросил на поверхность объемистый серый кувшин, покрытый водорослями и ракушками.

— Во, то, что надо! — сказал я. — Дух, это будет моя последняя просьба, потому что, несмотря на твои уверения, я чувствую, что если я сейчас же не сниму Кольцо, моя сущность просто лопнет. Я хочу, чтобы марид Аммет был заточен в этот сосуд, чтобы крышка была запечатана свинцом или любым другим веществом, которое ты сочтешь подходящим, и на пробке были начертаны все подобающие знаки и руны, и чтобы сосуд отправился на дно моря, где бы и пролежал несколько тысяч лет, чтобы Аммет успел как следует обдумать все свои преступления против прочих духов, и в первую очередь против меня.

— Исполнено, — ответило Существо. — Весьма подходящее наказание, я считаю.

На миг вокруг кувшина закружились разноцветные огни, и я ощутил искажение планов. Мне почудилось, что до меня долетел последний вопль тени, но, возможно, это всего лишь чайки кричали над морем. Горлышко кувшина полыхнуло расплавленным свинцом; морская вода вскипела, и над ней поднялся пар. Горлышко быстро остыло, не считая девяти символов Чар и Сковывания, которые по-прежнему ярко светились на свинцовой пробке. Кувшин завертелся, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее; и вот наконец море под ним раздалось широкой воронкой, темно-синей трубой, ведущей во тьму. И кувшин устремился по трубе вниз, все глубже и глубже, и море сомкнулось над ним.

Маленькая волна всколыхнулась и лизнула мне ноги. Потом опала. Море улеглось.

— Благодарю тебя, дух, — сказал я. — Это было мое последнее желание. Прежде чем я сниму Кольцо, возможно, ты пожелаешь, чтобы я сломал его пополам и таким образом освободил тебя?

— Мягко говоря, это тебе не по силам, — ответило Существо. — Кольцо пока что не может быть сломано.

— Очень жаль, — сказал я. — Печально слышать.

— Со временем я дождусь освобождения, — сказало Существо. — А что для нас время?

Я отвернулся и посмотрел на солнце.

— Ну, не знаю. Иногда мне кажется, что время все-таки сказывается…

И снял Кольцо. Существо исчезло. Я стоял сам по себе над спокойно колышущимся морем.

37

Ашмира

Бросаясь вперед, Ашмира уже знала, что все бесполезно. Ей не добраться до Хабы прежде тени. Она ничего не могла сделать, чтобы помешать ему получить Кольцо.

Слишком медлительная, слишком слабая, слишком далеко, чтобы что-то сделать, — о как знакомо ей было это чувство! Но она все же бежала. Может, она успеет их как-то отвлечь, даст Соломону шанс воспользоваться оружием, даст ему возможность бежать… Она бежала потому, что так было правильно. И в эти последние мгновения Ашмира отчетливо видела и ощущала все вокруг: утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, четырех демонов-обезьян, сгрудившихся в уголке, волшебника, который устремился вперед, разинув рот, сверкая глазами, алчно вытянув здоровую руку.

И тень, черную копию Хабы, которая торопилась ему навстречу.

Невзирая на нанесенный ей ущерб, тень по-прежнему тщательно копировала внешность своего хозяина. Если не считать… Когда тень приблизилась к волшебнику вплотную, Ашмира обнаружила, что ее силуэт изменился. Нос у нее внезапно сделался длинней, чем у египтянина, и на нем выросло несколько громадных бородавок, а на лысом черепе отросли здоровенные уши, напоминающие слоновьи.

И вот тень и ее хозяин встретились. Хаба протянул руку. Тень как будто уронила Кольцо ему на ладонь — лишь затем, чтобы в последний момент отдернуть руку.

Хаба потянулся за Кольцом — и промахнулся. Он подпрыгивал и приплясывал, всхлипывая от нетерпения, но тень подняла Кольцо высоко над головой и дразнила волшебника, помахивая им из стороны в сторону.

— Почти достал! — заявила тень. — Ух ты, как ты здорово прыгаешь! Будь ты чуть-чуть повыше…

— Да что ж ты делаешь, раб? — взревел Хаба. — Отдавай Кольцо! Дай его мне!

Тень приложила ладошку к своему гигантскому уху.

— Извини, уродец, я малость глуховат! Что ты сказал?

— Дай мне!!!

— Ой, да с удовольствием!

И с этими словами тень отступила на шаг, размахнулась и изо всех сил врезала египтянину в челюсть, так, что он взлетел в воздух и грохнулся на один из золотых столиков, который разлетелся в щепки под его весом.

Хаба Жестокий остался лежать без сознания посреди раздавленных фруктов. Темно-алый виноградный сок растекся вокруг него, точно кровь.

Ашмира ахнула и застыла на месте. Ее возглас слился с возгласами других присутствующих.

Тень отвесила легкий поклон.

— Благодарю вас, благодарю! Следующим номером колечко возвращается своему законному владельцу, за чем, очевидно, должно последовать отсылание некоего всем известного джинна. Желающие могут встать в очередь за автографом!

— Бартимеус?.. — осторожно спросила Ашмира.

Тень поклонилась еще раз.

— С добрым утром! У меня для тебя кое-что есть.

— Но как?.. Мы-то думали, что ты…

— Знаю, знаю: вы наверняка рассчитывали, что я вернусь несколько быстрее. Ну, видите ли, я не удержался и немного поболтал с Амметом перед тем, как избавиться от него. Сурово распек его, заставил осознать свои ошибки. Ну, потом он, разумеется, умолял сжалиться над ним, стенал и взывал к милосердию — ну, как обычно бывает с этими маридами… — Тут тень, казалось, впервые заметила кучку демонов, жмущихся к стенам зала. — Привет, пацаны! — жизнерадостно сказала она. — Надеюсь, вы там себе мотаете на ус? Вот как надо грамотно избавляться от хозяев!

Ошеломление Ашмиры внезапно сменилось возбуждением.

— Так значит, оно по-прежнему…

Тень раскрыла ладонь. Там, где лежало Кольцо Соломона, сущность джинна шипела и пузырилась, и в воздух поднимались раскаленные струйки пара.

— Я же, кажется, сказала тебе бросить его в море!

— Ну да, сказала. Я и выполнил твой приказ — буквально. Ну, то есть я вроде как выронил его, а потом подхватил, в последний момент. Скажем так: намокнуть оно успело. Видишь ли, Ашмира, когда играешь в волшебницу, надо очень тщательно формулировать свои приказы. Мы, гадкие джинны, еще и не такое можем выкинуть, когда речь даже не о судьбе цивилизации, а о вещах поважнее. Дело в чем, — продолжала тень, — я понимаю, что это была моя же идея, но мне кажется, не очень хорошо будет утопить Кольцо в море и обречь его Духа на еще более долгое заточение, чем теперь. Мне бы не хотелось иметь такой груз на своей совести. Так вот, согласно твоему первоначальному приказу и, откровенно говоря, потому, что оно зверски жжется, я теперь отдаю его тебе. А там уж сама решай, что ты с ним хочешь делать. Лови!

И Кольцо взлетело в воздух. Ашмира поймала его, ахнув от боли. Но на этот раз уже не выронила.

Вместо этого она, не колеблясь, развернулась и опустилась на колени лицом к царю, который все это время стоял на другом конце зала.

— О самодержавный Соломон, — начала она, — владыка, чье величие и слава не ведают границ…

Тут она наконец впервые взглянула на него и обнаружила, что великий царь пялится на нее, разинув рот, точно вытащенная на берег рыба. Лицо и плечи у него почернели от сажи, и волосы стояли дыбом.

— Ой! — воскликнула Ашмира. — Что это с тобой?

Соломон поморгал.

— Я… понятия не имею. Когда я подумал, что Хаба вот-вот получит Кольцо, я направил на него эту золотую змейку, нажал пару рычажков, и… это было как конец света. Сперва меня чем-то ударило, потом эта штука изрыгнула клубы смолистого дыма прямо мне в лицо… Надеюсь, я выгляжу не слишком ошарашенным?

— Да нет… все нормально… — пролепетала Ашмира.

— Ну, спасибо, ты хоть на третий рычажок не нажимал, — заметил джинн. — А то она еще изрыгает жуткую вонищу… — Он сделал паузу, принюхался… — Ой нет… ты его нажал.

— Великий Соломон, ныне я возвращаю то, что принадлежит тебе! — торопливо отбарабанила Ашмира. Она склонила голову и протянула сложенные чашечкой руки. Сила Кольца жгла ей ладони, но она стиснула зубы и заставила себя держать их ровно. — Мы с Бартимеусом искренне сожалеем о том зле, которое причинили тебе. Мы предаем себя твоей мудрости и милосердию.

— Эй, я-то тут при чем? — испуганно вскрикнула тень. — Я вообще все время действовал по принуждению! Ну, кроме как теперь, когда принес Кольцо назад.

Ашмира вздохнула. Она подняла Кольцо еще выше. Соломон все это время стоял не шелохнувшись.

— Я принимаю всю вину на себя, о царь, — сказала она, — и прошу, чтобы мой слуга был освобожден от ответственности за все злодеяния, какие он совершил. — Она мрачно покосилась на тени. — Ну вот. Это тебя устраивает?

— Ну да, вполне.

Тут царь Соломон направился к ним. Тень притихла. Четыре макаки в углу испуганно заверещали. Даже волшебник, лежащий без сознания на своем фруктовом ложе, застонал и дернул головой.

И в зале воцарилась тишина.

Ашмира ждала, опустив голову и пересиливая боль. Она не питала иллюзий по поводу своей возможной участи и знала, что участь эта будет вполне заслужена. Тогда, в кладовой, Соломон сказал, что прощает ее, но это было, когда оба они думали, будто настал их смертный час. А теперь, когда Кольцо снова было у него в руках и он вновь обрел утраченную власть, все будет иначе. Его дворец за пределами башни лежал в руинах, его народ был запуган. Большинство его волшебников погибли. Справедливость требовала воздаяния.

Она знала все это, но не тревожилась. В душе у нее царили мир и покой.

Шуршание золотых одежд приблизилось вплотную. Ашмира не подняла глаз.

— Ты предложила мне Кольцо и свои извинения, — произнес голос Соломона, — и первое из них я принимаю — помимо своей воли, ибо ноша эта ужасна.

Ашмира почувствовала, как холодные пальцы коснулись ее руки и боль исчезла. Когда она подняла голову, Соломон уже надевал Кольцо на палец. По его изможденному лицу пробежала легкая болезненная гримаса, пробежала — и исчезла.

— Встань, — велел он.

Ашмира встала. Тень рядом с ней замерцала и превратилась в красивого, темноглазого юношу. Они с Бартимеусом стояли перед царем, ожидая его слова.

— Второе твое предложение, — говорил Соломон, — мне принять не так легко. Слишком велик причиненный ущерб. Подожди немного, сейчас мы дойдем до моего решения. Но сперва…

Он прикрыл глаза, коснулся Кольца и тихо что-то произнес. Вспышка света окутала его и угасла; царь предстал пред ними преображенным. Лицо его очистилось от сажи, а заодно и от сетки морщин; волосы снова улеглись, сделались черными, густыми и блестящими. Это было юное подобие фрески на стене дворца, и Ашмира с трудом удержалась, чтобы не упасть снова на колени.

— Брось, — сказал Соломон, — ты же знаешь, что это Иллюзия! — Он, слегка поморщившись, повернул Кольцо, и пред ними тотчас предстало Существо. — Уразиил, — сказал он, — это снова я. Я вернулся.

— А я и не сомневался.

— У нас тут накопились кое-какие дела.

— С чего начнем?

Соломон бросил взгляд на волшебника на полу. Хаба теперь стонал и ворочался.

— Ну, для начала, убери отсюда это. Помести его в темницы в подвалах башни. Я вскоре им займусь.

Вспышка света; Хаба исчез.

— Его дрожащие рабы могут убираться; на них я зла не держу.

Еще четыре вспышки: на этот раз исчезли демоны-макаки.

Царь Соломон кивнул.

— Я так понимаю, что мой дворец нуждается в ремонте. Нам с тобой придется поднатужиться, Уразиил. Осмотри повреждения, подсчитай, сколько духов потребуется, и жди моего сигнала. У меня тут еще одно дело.

Существо исчезло, вызвав порыв ветра. В ушах у Ашмиры звенело; она утерла рукавом текущую из носа кровь.

Они с Бартимеусом остались перед царем одни.

— Так вот, — сказал царь Соломон, — что касается моего решения. Бартимеус Урукский, прежде всего ты. Имя твоим преступлениям — легион. Ты погубил десятки моих духов, ты посеял в Иерусалиме хаос и смятение. Только благодаря твоим советам и твоим деяниям эта девица получила доступ к Кольцу. Мало того: ты постоянно выказывал крайнее непочтение к моей царственной особе. Этот гиппопотам…

— Нет-нет, это вышло совершенно случайно! Он был вовсе и не похож на твою супругу!

— …Был проявлением вопиющего неуважения к святости моего храма. Я, собственно, собирался сказать именно это.

— A-а…

— И, как будто всего этого недостаточно, — продолжал царь после секундного колебания, — ты, по всей видимости, наущал эту девицу бросить Кольцо в море…

— Исключительно затем, чтобы оно не попало в когти ваших врагов! — вскричал джинн. — Разве не лучше, чтобы оно кануло в морские глубины, чем чтобы царица Савская или Хаба использовали его могущество вместо тебя? Ну вот, я именно так и решил! Если великий Соломон не может им владеть, сказал я себе, что ж, пусть тогда безмолвные кораллы стерегут его до конца времен, когда…

— Довольно, Бартимеус! — Соломон поджал губы. — Итак, во всем перечисленном ты, очевидно, виновен. Однако следует принять во внимание, что ты — раб, вынужденный выполнять чужую волю, и, откровенно говоря, невзирая на то, что я испытываю большое искушение тебя покарать, вины я за тобой не вижу.

Джинн шумно выдохнул.

— Правда? Ни фига себе! Вот это истинная мудрость, это я понимаю! — Он больно ткнул Ашмиру в бок. — Ну что, теперь твоя очередь…

— Ашмира из Савы, — произнес царь Соломон, — нет нужды перечислять все твои деяния. Ущерб, который ты мне причинила, весьма велик, а исправление содеянного тобой отнимет у меня еще больше сил. Помимо этого, ты узрела меня слабым и беспомощным; ты заглянула под маску, которую я ношу. По всем законам природной справедливости ты заслуживаешь кары. Согласна ли ты?

Ашмира кивнула. Она ничего не сказала.

— На противоположной же чаше весов, — продолжал царь, — находится следующее. Ты не убила меня в моих покоях. Не знаю почему — быть может, ты уже догадывалась, что миссия твоя не продумана. Затем, когда в дело вмешался Хаба и все безумие твоей затеи сделалось для тебя очевидно, ты поразила его кинжалом и приказала Бартимеусу забрать Кольцо. Этот поступок сам по себе воспрепятствовал немедленному триумфу предателя. Мало того, после этого ты обороняла меня во время последнего нападения Хабы, и если бы не ты, я бы непременно был убит. И вот теперь ты возвращаешь мне Кольцо. Мне трудно решить, что сказать тебе.

— Ну да, она такая, странная, — согласился Бартимеус. — У меня те же проблемы!

— Я уже говорил тебе, Ашмира, — сказал царь, подчеркнуто игнорируя вмешательство джинна, — что твои деяния расшевелили меня, пробудив от сна. Теперь я сознаю, что, согбенный под грузом Кольца, я многим пренебрегал и позволял своим слугам безнаказанно предаваться различным гнусностям. Впредь этого не будет! Я найду другие способы сберечь Кольцо и стану реже носить эту проклятую штуковину, будь что будет. От того, что произошло, — сказал Соломон, — мое царство станет лишь сильнее!

Он подошел к уцелевшему столику и наполнил два кубка ярко-алым вином из каменной бутылки.

— И еще одно, что также следует принять во внимание, — сказал он. — Ты ведь напала на меня не по своей воле, и, полагаю, у тебя не было выбора в этом вопросе. Ты, Ашмира, также действовала, повинуясь чужому приказу. В этом ты подобна Бартимеусу.

Джинн снова ткнул Ашмиру в бок.

— Я же тебе говорил!

— Следовательно, — сказал царь Соломон, — вина тут не твоя. Уразиил!

Существо возникло рядом с ним.

— Да, господин?

— Принеси сюда царицу Савскую.

Фигура исчезла. Бартимеус присвистнул. У Ашмиры скрутило живот, странное ощущение покоя, которое она испытывала во время Соломонова суда, куда-то делось. Соломон взял с блюда с фруктами виноградинку и принялся ее задумчиво жевать. Потом взял со столика оба кубка с вином и обернулся к пустому месту в центре ближайшего ковра.

Полыхнула вспышка, запахло сливками и розами: на ковре стояла царица Балкида. На ней было длинное белое платье с золотой каймой и ожерелья из золота и слоновой кости. Волосы были уложены в высокую прическу поверх золотого венца, и вдоль стройной шеи покачивались серьги витого золота. С ее красотой и элегантностью слегка не вязались лишь ошарашенное выражение лица и отчетливо зеленоватый оттенок кожи. Она слегка пошатнулась, ахнула и заморгала, озираясь по сторонам.

Шумерский юноша наклонился к уху Ашмиры.

— От мгновенного перемещения всегда тошнит, — шепотом пояснил Бартимеус. — Она, однако, держится. Не собирается блевать где попало. Вот что значит порода и хорошее воспитание!

— Добро пожаловать в Иерусалим, госпожа моя! — сказал Соломон, небрежно протягивая ей кубок. — Не желаешь ли вина?

Балкида не ответила. Ей попалась на глаза Ашмира, и после краткого замешательства царица узнала девушку. Она издала негромкий возглас.

— Госпожа моя… — начала Ашмира.

— Мерзкая девчонка! — Лицо царицы внезапно побелело, на щеках вспыхнули алые пятна. — Ты меня предала!

Она неуклюже шагнула в сторону Ашмиры и вскинула руку с растопыренными ногтями.

— Отнюдь, — возразил Соломон, мягко вклинившись между ними. — На самом деле как раз напротив. Она — самая преданная из твоих слуг. Она выполнила твое поручение. Она украла у меня Кольцо. Она уничтожила тех, кто грозил тебе от моего имени. Если бы не она, будущее Израиля — а также и Савы, дорогая моя Балкида, — было бы воистину печальным. Я у Ашмиры в долгу, — сказал Соломон. — И ты тоже.

Царица Балкида ничего не ответила. Ее взгляд, по-прежнему прикованный к Ашмире, был недоверчивым, холодным и враждебным, губы стянулись в жесткую линию. Ашмира попыталась припомнить, какой была царица тогда, две недели назад, когда они беседовали у нее в покоях. Она хотела воскресить в памяти улыбки и ласковые речи, эту близость, переполнявшую ее гордость…

Все без толку. Воспоминание ускользало от нее. Оно утратило прежнюю силу.

Балкида пристально посмотрела на царя.

— Это лишь слова, господин мой, — произнесла она наконец. — Этого мало, чтобы меня убедить.

— В самом деле? — Соломон отвесил ей изысканный поклон. — Неудивительно. Подозреваю, мы застигли тебя врасплох.

Он протянул ей вино, одарив царицу своей ослепительной улыбкой; на этот раз Балкида приняла кубок.

— Могу ли я предложить тебе прогуляться со мной по моему дворцу, который сейчас немного перестраивается? Я мог бы сообщить тебе дальнейшие подробности, мы обсудили бы взаимоотношения между нашими странами, которые — надеюсь, с этим ты согласишься — пока что оставляют желать лучшего.

Царица мало-помалу восстанавливала свое самообладание. Она церемонно поклонилась.

— Хорошо.

— А тем временем твоя стражница…

Балкида решительно покачала головой.

— Она мне больше не стражница. Я теперь не уверена, мне ли она служит.

На миг Ашмира ощутила жуткую боль, словно в сердце ей вонзили острый нож. Потом боль исчезла, а вместе с ней — и возбуждение от прибытия царицы. К своему собственному изумлению, она вновь успокоилась.

Ашмира посмотрела царице в глаза. Балкида пригубила вино и отвернулась.

— Что ж, в таком случае, — улыбнулся Соломон, — если ты, госпожа моя, не возражаешь, у меня есть небольшое предложение. Ашмира, — и тут все чары и обаяние его личины устремились на нее, — я предлагаю тебе следующее. Поступи на службу ко мне, стань моей стражницей. Я своими глазами видел, на что ты способна, лично убедился в твоих многочисленных достоинствах и теперь уверен — как ни забавно это звучит после событий прошлой ночи, — что спокойно могу доверить тебе свою жизнь. Помоги же мне восстановить порядок здесь, в Иерусалиме. Служи при моем новом, более просвещенном дворе! В ближайшие дни и недели мне потребуется любая помощь, какую я смогу получить, ибо слуги мои рассеялись, а за волшебниками, если кто-нибудь из них вообще выжил, потребуется пристально следить. Ашмира, помоги мне сделать шаг вперед! Начни новую жизнь в Иерусалиме! И будь уверена, — тут он снова улыбнулся, — что тебя ждет щедрая награда!

С этими словами царь Соломон поставил свой кубок на стол.

— Что ж, а теперь настало время уделить внимание моей гостье — почетнейшей гостье! Прекрасная Балкида, сейчас мы с вами немного пройдемся, а потом удалимся в беседку, где нам подадут ледяной шербет. Кстати, лед для моего шербета доставляют прямо с отрогов горы Ливан; клянусь, вы никогда не пробовали ничего свежее! Прошу…

Он протянул руку, и царица Савская ее приняла. Они рука об руку двинулись прочь, аккуратно переступая через валяющиеся на полу обломки. И скрылись под аркой в дальней стене. Шорох их одеяний стих, голоса исчезли вдалеке. Они ушли.

Ашмира с джинном переглянулись. Помолчали.

— Ну да, — сказал Бартимеус, — цари и царицы — они такие!

38

Бартимеус

Уразиил, великий Дух Кольца, был не из тех, кто станет тянуть кота за хвост, когда надо срочно ремонтировать дворец. Внизу, у подножия башни, уже кипела работа. Здания вокруг садов, наиболее сильно пострадавшие от пожаров, оделись шаткими бамбуковыми лесами, и десятки джиннов уже сновали взад-вперед по лабиринту лестниц, разбирая завалы, растаскивая тлеющие бревна и развеивая висящие в воздухе обрывки магии. Со стороны карьера доносился лихорадочный перестук молотов; ифриты летели на запад, в сторону лесов, добывать древесину. Во дворах выстроились вдоль чанов с цементом ряды мулеров,[123] деловито размешивая хвостами раствор, в то время как в садах, уходящих в голубую даль, трудились полчища бесов, засевающих попорченные огнем лужайки.

И посреди всего этого шагал Соломон, ведя под ручку царицу Балкиду.

С балкона, где я стоял, даже монументальное чувство собственного достоинства Соломона и Балкиды выглядело совершенно незначительным. Это были просто две крохотные фигурки, одетые в белое с золотом, почти неразличимые среди свиты, что тащилась за ними по пятам.[124] Балкида двигалась медленно, напряженно, как воплощение опасливой гордости; Соломон держался свободнее. Время от времени Он театрально взмахивал руками — очевидно, указывал ей на какие-то красоты садов. На одной руке сверкало золотое колечко.

Ну, надо сказать, при той огромной власти, которая находилась в его распоряжении, Соломон, по человеческим меркам, являл просто-таки чудеса сдержанности. Большая часть его поступков более или менее была направлена на общее благо, и вдобавок он был великодушен — в чем только что убедились мы с Ашмирой. И все-таки, все-таки — в душе он оставался царем, а это значит — надменным пижоном, склонным к показухе. Даже это его небрежное, мимоходом проявленное великодушие по отношению к нам было, на свой лад, еще более броским и показушным, чем все его драгоценные побрякушки. Нет, не то чтобы я был против, что вы!

А что касается царицы Савской… Ну…

Темноглазый шумерский юноша, взирающий с балкона на сады, грустно пожал плечами, отлепил свою расхристанную сущность от перил, на которые опирался, и вернулся в зал.

Мне пора было уходить.

Девушка расселась на одном из золоченых кресел Соломоновых апартаментов и уминала за обе щеки медовую коврижку со всем изяществом и сдержанностью голодного волка.[125] Когда я вошел, она и ухом и не повела, по-прежнему продолжая жрать. Я уселся напротив и впервые со времени своего возвращения как следует к ней пригляделся.

Руки-ноги у нее все были на месте, но в целом она изрядно поистрепалась. Одежда на ней порвалась и обгорела, тело в синяках, губа припухла, отдельные пряди волос обесцветились и окрасились зеленым там, где ее опалило магическим пламенем. Все это, несомненно, на пользу ей не пошло, но это были не единственные изменения в ее облике. Глядя, как она жадно прихлебывает Соломоново вино и нахально вытирает руки о шелковые подушки, проницательный наблюдатель (вроде меня) мог также отметить, что она выглядит куда более живой и энергичной, чем при первой нашей встрече тогда, в ущелье, когда она надменно и холодно взирала на меня, восседая на своем верблюде.

Да, как ни серьезно пострадала внешность Ашмиры в ходе ночных событий, я заподозрил, что цепь, сковывавшая ее изнутри, наконец лопнула — и уж это-то, несомненно, пошло ей на пользу.

Она взяла гроздь винограда и миндальную булочку.

— Ну что, как они там, все еще гуляют?

— Ну да, старательно осматривают сады… — Я задумчиво прищурил свои красивые глаза. — Мне кажется или твоя добрая царица Балкида на самом деле — стерва изрядная?

Ашмира криво усмехнулась.

— Ну да, надо признать, она не… не настолько благородна, как я рассчитывала.

— Мягко говоря, да.

— Нет, ну а ты чего ожидал? — Девушка стряхнула крошки с колен. — Она меня отправила аккуратно прирезать царя и стащить Кольцо. А теперь Соломон превозносит меня до небес, Кольцо по-прежнему при нем, а ее самое приволокли в Иерусалим, как тупого беса на сворке!

Анализ ситуации был краткий, но точный.

— Он ее покорит, — заметил я. — Так всегда бывает.

— Ой, да Соломона-то она простит, — сказала Ашмира. — А вот меня — нет.

И снова взялась за булочки. На время воцарилась тишина.

— Что ж, тогда очень удачно вышло с этим предложением, — сказал я.

Она подняла глаза, не прекращая жевать.

— Чего?

— Ну, с этим Соломоновым предложением. Он щедро тебя наградит за то, что ты поможешь ему сформировать новое, прогрессивное правительство, или как это там называется. По-моему, фигня какая-то. Но ты наверняка будешь счастлива.

Сказав так, я уставился на потолок.

— Тебе, похоже, эта идея не нравится, — заметила девушка.

Я нахмурился.

— Ну, он же просто использовал свои Чары. Искренний взгляд, лучезарная улыбка, разговоры насчет того, что он готов тебе доверить свою жизнь, — и все. Ты попалась. А между тем… Это все, конечно, замечательно, но чем это кончится? Сперва ты стражница. Потом «особо приближенный советник». И оглянуться не успеешь, как окажешься у него в гареме. Все, что я могу сказать: если такое случится, смотри не ложись в гамак, если над тобой висит гамак жены из Моава.

— Я не собираюсь к нему в гарем, Бартимеус.

— Ну да, это ты сейчас так говоришь, а потом…

— Я не приму его предложение.

И она отхлебнула еще вина.

— Чего?! — Настал мой черед удивляться. — Ты ему откажешь?

— Ну да.

— Но это же Соломон! И… оставляя в стороне то, что я только что говорил, — он ведь тебе действительно благодарен!

— Да знаю, знаю, — сказала Ашмира. — И все-таки на службу к нему не пойду. Не хочу я менять одного господина на другого.

Я нахмурился. Да, похоже, цепь у нее внутри порвалась окончательно…

— Ты точно уверена? — переспросил я. — Ну да, он самодовольный аристократ; ну да, у него просто мания коллекционировать жен; но все равно он хороший начальник, куда лучше вашей Балкиды. Начнем с того, что ты уже не будешь ра… в смысле, потомственной стражницей. У тебя будет куда больше свободы — и золота тоже, если тебе нужно золото.

— Да нет. И я не хочу оставаться в Иерусалиме.

— А почему бы и нет? Благодаря Кольцу это теперь пуп земли!

— Ну да, но это же не Сава. Мой дом не здесь.

И внезапно в ее глазах вспыхнуло то самое пламя, которое я видел накануне. Оно пылало все так же ярко, но менее яростно. Без гнева, без фанатизма. Девушка улыбнулась мне.

— Я ведь не лгала тебе тогда, прошлой ночью. Должность стражницы, все, что я делала, — да, я служила этим царице, но и Саве тоже. Я люблю ее горы, ее леса; люблю пустыню, виднеющуюся за пределами полей. Моя мать показала мне все это, Бартимеус, когда я была еще совсем маленькой. И одна мысль о том, что я никогда туда не вернусь, не вернусь к ней… — Она осеклась. — Ты себе просто не представляешь, что это такое.

— Вообще-то представляю, — возразил я. — Кстати, раз уж речь зашла об этом..

— Да, конечно! — Ашмира решительно встала. — Пора. Я вижу. Надо тебя отпустить.

Это лишний раз доказывает, что никакая она не волшебница. Со времен древнего Урука любая моя служба заканчивалась одним и тем же: грязной перебранкой, в ходе которой хозяин отказывается меня отпускать, а я превращаюсь в хихикающий труп или ламию с кровавыми когтями, чтобы его «переубедить». Но девушка, освободившись сама, была только рада отпустить на волю и меня тоже. Не торгуясь, без скандала. Я так удивился, что даже ничего не сказал.

Я медленно поднялся на ноги. Девушка озиралась по сторонам.

— Нам понадобится пентакль, — сказала она.

— Да. А лучше два. Тут где-то должна быть пара пентаклей…

Мы порыскали по залу и довольно скоро обнаружили уголок пентаграммы, торчащий из-под обугленного ковра. Я принялся расшвыривать мебель, которая стояла сверху, а девушка стояла и наблюдала за мной с тем же холодным самообладанием, которое я заметил за ней еще тогда, в ущелье. Тут мне пришел в голову один вопрос.

— Ашмира, — спросил я, пинком отправляя опрокинутый столик на другой конец зала, — а если ты вернешься в Саву, что ты там делать-то будешь? И потом, как же царица? Судя по ее сегодняшнему поведению, она не обрадуется, если ты будешь ошиваться у нее под боком.

К моему удивлению, девушка, не задумываясь, ответила:

— А я и не собираюсь ошиваться в Марибе. Наймусь к торговцам ладаном, буду охранять их караваны по пути через Аравию. Насколько я знаю, в пустыне их подстерегает немало опасностей: разбойники, джинны всякие. Думаю, с ними я управлюсь.

Я одобрительно швырнул через плечо антикварный диванчик. Идея и впрямь была недурная.

— К тому же это даст мне возможность попутешествовать, — продолжала она. — Кто знает, может быть, когда-нибудь я даже побываю в Химьяре, повидаю тот скальный город, о котором ты упоминал. Как бы то ни было, эти поездки позволят мне большую часть времени проводить вдали от Мариба. Ну а если царица действительно вздумает относиться ко мне враждебно… — Она помрачнела. — Тогда придется разобраться с этим. И с самой царицей тоже.

Я не пророк и не предсказатель и будущее провидеть не умею, но подумал, что на месте царицы Балкиды я бы поостерегся. Однако сейчас меня волновали более насущные вопросы. Я закончил разгребать мебель, скатал бесценный ковер, швырнул его в бассейн и удовлетворенно выпрямился. В полу, целые и невредимые, красовались два пентакля из розоватого мрамора.

— Смотрится странненько, — заметил я, — но для дела сойдет.

— Ну что ж, — сказала девушка, — становись!

Мы в последний раз встали друг напротив друга.

— Скажи, пожалуйста, — спросил я, — ты ведь точно знаешь слова Отсылания? А то не хотелось бы болтаться тут еще несколько месяцев в ожидании, пока ты их как следует выучишь!

— Знаю, конечно! — сказала девушка. Она перевела дух. — Бартимеус…

— Минуточку! — Я кое-что заприметил. Это была фреска, на которую я раньше не обратил внимания, на стене рядом с изображениями Гильгамеша, Рамзеса и прочих величайших деспотов прошлого: великолепный ростовой портрет самого Соломона во всей славе его. Она каким-то чудом пережила ночную драку.

Я подхватил с пола обугленную щепку, вприпрыжку подбежал к фреске и добавил к ней несколько уверенных штрихов.

— Во! — сказал я. — С точки зрения физиологии это совершенно немыслимо, но, по-моему, ему идет, как тебе кажется? Интересно, скоро ли он это заметит?

Девчонка рассмеялась — рассмеялась впервые за все время нашего знакомства.

Я покосился на нее.

— Может, еще Балкиду подрисовать? Тут как раз места хватит…

— Да ладно, давай уже!

— Ну, так и быть.

Я не спеша вернулся в магический круг. Девчонка смотрела на меня тем же взглядом, какой я не раз замечал у Факварла, — с какой-то отстраненной усмешкой. Я уставился на нее.

— Ну, в чем дело?

— Забавно, — сказала она. — Ты так много распространяешься об ужасах и страданиях своего рабства, что я едва не упустила это из виду. А ведь это очевидно! Невзирая ни на что, тебе это нравится!

Я встал в центре пентакля и смерил ее холодным, пренебрежительным взглядом.

— Дружеский совет на прощание, — сказал я. — Никогда не оскорбляй джинна, которого собираешься освободить, разве что ты на редкость опытная волшебница. А особенно — этого джинна. В древнем Вавилоне жрецы богини Иштар воспрещали иметь со мной дело волшебникам ниже девятого уровня — именно по этой причине.[126]

— Ну вот, это только лишний раз доказывает то, о чем я говорила, — возразила девушка. — Ты постоянно хвастаешься своими былыми свершениями. Ну, признайся же! Ты от этого в восторге. Вот, даже сегодня ночью — я обратила внимание, что чем ближе мы подбирались к Кольцу, тем меньше ты ныл и жаловался.

— Э-э, ну… — Я решительно хлопнул в ладоши. — А куда мне было деваться? Мне просто стало не до того. Но можешь мне поверить, ни малейшего удовольствия мне это не доставляло. Ладно, довольно! Произнеси Отсылание и освободи меня.

Она кивнула и закрыла глаза. Юная, тоненькая девушка, старательно припоминающая заклинание. Я буквально слышал, как ворочаются шестеренки у нее в голове.

Ее глаза открылись.

— Бартимеус, — внезапно сказала она, — спасибо тебе за все!

Я откашлялся.

— Пожалуйста, чего там… Слушай, ты точно помнишь слова? Не хотелось бы материализоваться заново в гниющем болоте или еще где-нибудь.

— Да нет, слова я помню! — улыбнулась она. — Ты прилетай как-нибудь к нам в Саву. Тебе там понравится.

— Ну, это уж не от меня зависит…

— Только смотри не опоздай. У нас ведь не так много времени, как у вас.

И она принялась читать Отсылание. Ну да, слова она знала. Более или менее. Всего лишь три раза запнулась, два раза смазала окончание и один раз ошиблась. Но в данной ситуации я готов был закрыть на это глаза. В конце концов, она была не так уж велика ростом, и мяса на ней было с гулькин нос. И к тому же мне действительно очень хотелось домой!

Девчонка была того же мнения. Когда мои узы расторглись и меня повлекло прочь сквозь планы бытия, я увидел (под семью разными углами), что она уже вышла из круга. И решительным шагом, расправив плечи, направилась через разоренные покои Соломона, разыскивая лестницу, которая уведет ее прочь из башни, навстречу новому дню.

Примечания

1

Второй глаз ему вышиб Ризим — это был один из тех редких случаев, когда наш хозяин допустил небольшую ошибочку в заклинании. Нам еще пару раз удавалось подпалить ему зад, и на затылке у него остался шрам с того раза, когда я едва не укокошил его удачным рикошетом, но, невзирая на длительную карьеру мага, на протяжении которой он повелевал целой дюжиной грозных джиннов, волшебник и поныне оставался силен и боек. Стреляный воробей, ничего не скажешь! (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примечания автора.)

2

Эриду Семихрамный, город, белый, как кость, сияющий посреди зеленых полей. Один из первых людских городов. В свое время его зиккураты вздымались выше, чем летает сокол, а аромат пряностей с его рынков ветра разносили до Урука и до моря… Но потом река изменила русло, земля превратилась в пустыню. Люди истощали и сделались жестоки; храмы их обрушились в пыль, и сами они и их прошлое были забыты. Всеми, кроме таких духов, как я. Ну и разумеется, волшебники о них тоже не забывали — когда жажда золота пересиливала в них страх.

3

На мой опытный взгляд, стиль храма выглядел как позднешумерский (ок. 2500 до н. э.), с легким намеком на древневавилонский декаданс, хотя, откровенно говоря, летавшие вокруг части тел изрядно мешали оценить его по достоинству.

4

Семь планов бытия налагаются один на другой, однако все семь доступны лишь высшим, наиболее восприимчивым существам. Таким, как я. На самом деле интеллект и способности существа можно приблизительно оценить на основании того, сколько всего планов оно способно видеть, например: лучшие из джиннов — семь; фолиоты и высшие бесы — четыре; кошки — два; блохи, тараканы, люди, клопы и т. п. — один.

5

Разумеется, для взора смертных сторожевые заклятия, подобные этому, всегда незримы, однако со временем на нитях скапливаются мельчайшие частички пыли, наделяя их призрачным присутствием и на первом плане тоже. Это дает находчивым ворам-людям некоторые шансы. Например, древнеегипетский расхититель гробниц Сенедж Воинственный использовал дрессированных летучих мышей, чтобы держать крохотные свечки над теми участками пола, что казались ему подозрительными, и это позволяло обнаруживать еле заметные тени, отбрасываемые накопившейся пылью, и таким образом благополучно обходить ловушки. По крайней мере, так он говорил мне незадолго до того, как его казнили. Взгляд у него был честный, но, право же… летучие мыши… даже и не знаю!

6

Вот видите? Я же говорю, кошмар полный!

7

«Беглое колесо»™, © и т. д. Бартимеус Урукский, ок. 2800 до н. э. Ему часто подражают, но никто еще не сумел превзойти создателя. Этот маневр запечатлен для вечности на росписях гробницы Рамзеса III эпохи Нового Царства: если приглядеться, на заднем плане «Предстояния царской фамилии перед богом Ра» за спиной фараона виден я, укатывающийся прочь.

8

Я снова принял облик девицы — чтобы быть последовательным, а также потому, что понимал, как сильно это раздражает хозяина. Я по опыту знаю, что большинство волшебников можно зацепить, если выбрать правильный облик. Ну, кроме верховных жрецов Иштар в Вавилоне. Иштар была богиней любви и войны, так что ее волшебников не пугали ни прекрасные девы, ни кошмарные чудища, заляпанные кровью. Увы, это перекрывало большую часть моего репертуара.

9

Бедственный Огонь — быстрая и мучительная казнь. Позднее, с тех пор как Зарбустибал Йеменский ее усовершенствовал, она стала называться «Испепеляющее Пламя». Высшая мера наказания для духов, которые попросту отказываются выполнять повеления своего хозяина. Эта угроза в основном и обеспечивает волшебникам наше повиновение (хотя и против нашей воли).

10

В разговорах с людьми мы часто лукавим, однако между собой высшие духи почти всегда говорят правду. Низшие создания, увы, далеко не так культурны: фолиоты ненадежны, капризны и склонны фантазировать, а бесам просто нравится врать напропалую.

11

Большинство духов воплощают в своей сущности две или больше из четырех стихий (скажем, совершеннейшие из джиннов — не будем называть имен! — представляют собой идеально сбалансированные существа из воздуха и пламени). Духи, состоящие из одного только воздуха, земли, пламени или воды, называются элементалями, и это совсем другой коленкор. Им недостает тонкости и обаяния, которые делают столь привлекательными наиболее избранных среди нас, джиннов, зато уж силушки им не занимать!

12

Здесь я их воспроизводить не стану, уж не обессудьте. В отличие от некоторых низших джиннов — могу с ходу припомнить нескольких, — которые обожают вульгарные выражения и пошлые шутки, я лично дух культурный. Таким всегда был, таким и останусь. Я, можно сказать, славлюсь своей интеллигентностью. Все, чего я не знаю о хорошем тоне, можно записать на спине букашки — конечно, при условии, что вы будете достаточно крепко ее держать, чтобы она не дергалась.

13

Строить пирамиды, отыскивать сокровища, сражаться в битвах, собирать артишоки… Со стороны кажется, будто это разные вещи, но в конечном счете, что бы они там ни говорили, все требования магов сводятся к одному: богатству и власти!

14

Судороги, Пресс, Иглы и т. п. — болезненные заклинания, часто применяемые для того, чтобы принудить молодых здоровых джиннов к повиновению. Мучительные, нудные, но, как правило, не смертельные.

15

Хозяйке на заметку: омлета из одного яйца птицы рок достаточно, чтобы накормить примерно семьсот жен, если добавить несколько бочек молока и два-три ведра сливочного масла. Взбивать все это пришлось тоже мне, я аж локоть, вывихнул.

16

Хотя, если верить рассказам, так было не всегда. Джинны, служившие дольше моего, говорили, что в ранние годы своего царствования Соломон то и дело устраивал балы, маскарады и забавы всех мыслимых видов (с преобладанием шутов и жонглеров). Каждую ночь на кипарисах вспыхивали гирлянды бесовских огней, и летающие шары с духами озаряли дворец переливающимся светом тысячи оттенков. Соломон, его жены и придворные резвились на лужайках, и он творил для них чудеса с помощью Кольца. Но с тех пор, похоже, многое изменилось.

17

Помимо этого, Кольцо, по слухам, защищало Соломона от магических атак, придавало ему необычайное личное обаяние — возможно, именно этим объясняется огромное количество жен, толпящихся во дворце, — и вдобавок давало способность понимать язык птиц и зверей. В целом весьма недурно, хотя, что касается последнего дара, все разговоры животных сводятся в основном к следующему: а) бесконечные поиски еды, б) поиски теплого куста, под которым можно провести ночь, в) периодическое удовлетворение потребностей определенных органов. [Многие возразят, что беседы людей по большей части сводятся к тому же.] Никакого тебе благородства, юмора или поэзии. За этим обратитесь лучше к какому-нибудь джинну средней руки.

18

Это было не настоящее его имя, конечно. Так, прозвище на каждый день. Ничего не значащее, всего лишь маска, предназначенная надежно скрыть его истинную сущность. Имя же, данное ему при рождении, ключ к его силе и к самому его сокровенному, было вычеркнуто отовсюду и кануло в забвение. Так поступали с истинными именами всех волшебников.

19

Указы Соломона требовали от нас за пределами дворца неизменно сохранять человеческий облик. Появляться в обличье животных и мифических существ было запрещено; запрещалось также наделять себя бросающимися в глаза уродствами, а это жаль. Идея состояла в том, чтобы не пугать простой народ отталкивающими зрелищами — вот Бейзер, например, обожал разгуливать с конечностями, приделанными задом наперед. Да и ваш покорный слуга, надо признаться, однажды отправился на базар за смоквами в обличье разлагающегося трупа, что привело к знаменитой «панике во фруктовых рядах», во время которой пятнадцать человек затоптали насмерть. Зато смоквы мне удалось купить по самой что ни на есть бросовой цене, так что, как видите, все получилось к лучшему.

20

Это было не настоящее его имя, конечно. Так, прозвище на каждый день. Ничего не значащее, всего лишь маска, предназначенная надежно скрыть его истинную сущность. Имя же, данное ему при рождении, ключ к его силе и к самому его сокровенному, было вычеркнуто отовсюду и кануло в забвение. Так поступали с истинными именами всех волшебников.

21

Они были еще и противно-влажные, как будто он вот-вот расплачется от вины или печали, или от сочувствия к своим жертвам. Думаете, он и впрямь был на это способен? Как бы не так! Подобные эмоции были чужды сердцу Хабы, плакать он и не думал.

22

Сущностная плеть — излюбленное орудие жрецов Ра еще со времен фараона Хуфу и строительства пирамид. Очень удобный инструмент для того, чтобы призывать к порядку непокорных джиннов. Фиванские мастера изготавливают их и по сей день, однако самые лучшие можно найти лишь в древних гробницах. Плеть Хабы была из тех, настоящих, — это было видно по рукоятке, обтянутой кожей раба-человека: на ней все еще виднелись следы татуировок.

23

Ну, не считая тех редких случаев, когда меня лишают физической возможности говорить. Помнится, некие ассирийские жрецы так разозлились на меня за мою дерзость, что пронзили мне язык шипами и пригвоздили меня за него к столбу на главной площади Ниневии. Однако они не учли, насколько эластична моя сущность. Я сумел удлинить свой язык достаточно, чтобы зайти в ближайший кабачок и выпить там ячменного вина, а тем временем о мой язык успело споткнуться несколько важных персон, проходивших мимо.

24

Если верить самому Факварлу, его впервые призвали в Иерихоне, в 3015 году до н. э„примерно за пять лет до моего первого появления в Уре. Это якобы позволяло ему считаться «старшим» из нас. Однако же Факварл на голубом глазу утверждал, будто именно он изобрел иероглифы, «рисуя узорчики в грязи, оставшейся после разлива Нила», и к тому же заявлял, будто и счеты выдумал тоже он, насадив две дюжины бесов на ветви ливанского кедра. Так что я к этим его рассказам отношусь с долей здорового скептицизма.

25

На мой взгляд, вкуснее всего были вавилоняне, благодаря тому, что в их рацион входит много жирного козьего молока. Факварл же предпочитал упитанного индуса.

26

Или поперек пасти. Или поперек хобота. Или поперек мандибул. Это уж зависит от того, в каком облике мы предпочитали являться.

27

Впрочем, надо отдать им должное: не все они были такие. Нимшик, например, провел немало времени в Ханаане и недурно разбирался в тамошней политической жизни; Менес, совсем юный джинн, с почтением выслушивал мои мудрые речи; даже Хосров как-то раз зажарил гнусного беса. Однако остальные были пустой тратой драгоценной сущности: Бейзер — хвастун, Тивок — язва, Ксоксен был исполнен ложной скромности, а на мой взгляд, эти три черты ужасно отравляют жизнь окружающим.

28

В это время он предпочитал оставаться в шатре, и фолиоты в обличье скифских мальчиков-рабов овевали его опахалами и кормили его сластями и замороженными фруктами. Вполне разумно с его стороны.

29

Стригой — малопочтенная разновидность джиннов низшего разряда, бледная ночная тварь, склонная пить кровь живых существ. Ну, представьте себе суккуба, только без пышной фигурки.

30

Не все, конечно. Только некоторые. Например, вот ваша мама вне подозрений. Почти наверняка.

31

Большинство из них были крылатые. У Факварла крылья были кожистые, у Хосрова — оперенные, крылья Нимшика сверкали чешуей летучей рыбы. Ксоксен, как всегда, не мог не выпендриться: он скакал вдоль портика храма на огромных лягушачьих лапах, в результате чего его блоки садились обычно сикось-накось.

32

Небо его знает, чего он так переживал из-за этого храма. В начале его правления воинство духов быстренько отгрохало ему целый Иерусалим, возводя кварталы за пару дней и прикрывая последствия небрежной работы грамотно пристроенными иллюзиями. С самим дворцом, понятное дело, возни было куда больше, и стены города стояли ровно — если их, конечно, не толкать. Но этот храм Соломон отчего-то непременно желал возвести вручную, безо всяких там магических уловок. Спрашивается: и на фига тогда использовать джиннов?

33

Тивок с Хосровом были против: Тивок обосновывал это какими-то замысловатыми магическими тонкостями, содержавшимися в пятьдесят первом пункте условий, на которых он был призван, ну, а Хосров просто потому, что он трус.

34

Гиппопотам в юбочке — это был остроумный намек на одну из главных жен Соломона, ту, что родом из Моава. Ребячество? Да, конечно. Но до того как изобрели печатный станок, возможности для сатиры были весьма ограниченны…

35

Вообще-то чистая показуха. Для такого камня хватило бы и обыкновенного джинна.

36

Вот, опять же. Неужели для того, чтобы подхватить жену, необходимо вызывать ифрита? Ну разве что ту, которая из Моава…

37

Наверное, мне еще повезло, что он только коснулся этой дряни, а не повернул ее. Если повернуть Кольцо, его ужасный Дух призывал по-настоящему мерзких тварей.

38

«Крысиный хвост» — технический термин, приблизительно 1/15 локтя. В тот период джинны использовали также такие меры длины, как «верблюжья нога», «расстояние до прокаженного» и «длина бороды филистимлянина».

39

Это было видно по тем злобным взглядам, которые он бросал на меня время от времени, и по тому, как холодно он держался, когда я оказывался рядом. Мелочи, конечно, но я чувствительный джинн, я все это подмечал. И то, что он периодически потрясал кулаками и проклинал мое имя, поминая всех богов смерти, что только есть в Египте, лишь подтверждало мои выводы.

40

Битва при Кадеше — большое сражение между египтянами, возглавляемыми Рамзесом Великим, и хеттами под командованием царя Муваталли, которое имело место в 1274 г. до н. э. Мы с Факварлом сражались в нем в разных подразделениях фараонова войска и участвовали в последней атаке, во время которой армия фараона взяла в клещи и вытеснила с поля битвы вражеских утукку. В тот день было совершено немало великих подвигов, и не только мною. Два столетия спустя поле битвы по-прежнему представляло собой выжженную пустошь, усеянную костями.

41

В покойниках он разбирался превосходно.

42

Гуль — одна из низших разновидностей джиннов, обитатели кладбищ, питающиеся тем, что выроют из могил.

43

Ларва — довольно противная разновидность бесов, с огромными плоскими ступнями и крадущейся походкой. Преследует путников в уединенных местах, нашептывает, зовет их — и приводит навстречу смерти.

44

Может быть, чересчур современные — в Нимруде в том веке это был последний писк моды. Конечно, белые перья ужасно непрактичны в бою — на них каждое пятнышко заметно, — но зато с ними ты выглядишь просто-таки небесным созданием: грозным, прекрасным, холодным и отстраненным. Это особенно полезно, когда охотишься на людей: иной раз они так уставятся на тебя, что даже убегать забывают.

45

Очевидно, землеройка, несмотря на свои многочисленные недостатки, не солгала нам. В ущелье подстерегли еще каких-то путников.

46

Как правило, это самая разумная тактика. Сойдясь внезапно в битве с другим духом, ты не имеешь возможности оценить его характер. Твой противник может быть гнусным и мерзостным, может быть дружелюбным и симпатичным или в определенной степени тем и другим. Точно тебе известно только одно: он бы не стал биться с тобой, если бы ему не приказали. Так что куда практичнее уничтожить хозяина, пощадив его марионетку. Разумеется, имея дело с утукку, можно смело предположить, что характером они напоминают пару хорьков, грызущихся в мешке, однако вышеописанный принцип приложим даже к ним.

47

В подобных случаях обязательно имеет место небольшая задержка во времени. Мне всегда было любопытно, что видит или испытывает жертва за эти несколько мимолетных мгновений там, в бесконечной пустоте Узла.

48

Нанести coup de grace (фр. удар милосердия) — добить. (Прим. перев.)

49

И еще землеройку. Но землеройку, думаю, можно не считать.

50

По велению Соломона любое вызывание духов в Иерусалиме, независимо от того, кто его осуществляет, должно было включать ряд строгих запретов на причинение какого бы то ни было вреда местному населению. Ничего принципиально нового тут не было — во всех древних городах-государствах Месопотамии действовали подобные правила, однако они ограничивались только теми, кто являлся гражданами по рождению, так что у тебя всегда была возможность подкрепиться заезжим купцом, рабом или пленником. Соломон же, в мудрости своей, распространил запрет на любого, кто вступает в стены города, что сделало город на удивление безопасным, а местных джиннов — на удивление мрачными и голодными.

51

В данном случае на самом деле использовалось древнеаккадское слово «рабишу», изначально означавшее просто «сверхъестественное существо». Но, как и позднее греческое «daimon» (до которого оставалось еще несколько веков), оно слишком часто употреблялось в качестве оскорбительного обобщения, могущего подразумевать как прыщезадого беса, так и великолепного, остроумного джинна.

52

Великая бездна — не самое точное и не самое лестное описание Иного Места, какое мне доводилось слышать. Однако это довольно распространенное заблуждение. На самом деле, наш дом не имеет ничего общего с бездной: он не имеет никакой глубины (как и прочих измерений) и отнюдь не темен. Впрочем, это вполне в людском духе: приписывать нам свои собственные воображаемые страхи, в то время как все подлинные ужасы берутся как раз из вашего собственного мира.

53

Нефертити — главная жена фараона Эхнатона, род. ок. 1340 г. до н. э. Начала с того, что рожала детей, а кончила тем, что правила империей. И ей ужасно шли головные уборы. Короче, не та женщина, которой стоило вставать поперек дороги.

54

Погребальные бесы — мелкие, пухлые, белокожие духи, которых египетские жрецы использовали, чтобы мумифицировать трупы великих и славных. Эти бесы специализируются на самых неаппетитных этапах процесса, вроде выковыривания мозгов и наполнения погребальных сосудов. На вкус они ужасно отдают бальзамирующим составом. Ну, так мне рассказывали.

55

Строительство и битвы — иногда нам приходится переходить от одного к другому в мгновение ока, что ужасно неудобно. Как-то раз у врат Урука мне в одиночку пришлось сражаться с тремя гулями. Гули были вооружены шипастыми палицами, пылающими копьями и двулезвийными серебряными топорами. А я? Я был вооружен мастерком!

56

Только здоровенный, мускулистый и окровавленный.

57

Город Зафар действительно находится в Химьяре, кому было и знать, как не мне, я ведь несколько раз пролетал над ним, отправляясь за яйцами птицы рок для разных фараонов. Только никакой это не «скальный город», самый обычный заштатный городок, и девушка должна была это знать.

58

Это ирония, если кто не понял. Если хотите знать, от всех этих оберегов толку мало. Это не более чем кусочки серебра, подвешенные на кошачьих кишках в рамке из ивового прутика. Жители пустынь любят размахивать ими по любому поводу, отводя нечистую силу. Возможно, какой-нибудь особенно хилый дух действительно мог бы напугаться и удрать. Но по части отпугивания настоящих джиннов они не эффективнее зубной щетки из шоколада. Джинну достаточно держаться подальше от серебра, это не помешает ему размозжить голову владельцу.

59

Вопреки ее отчаянным протестам, не могу не отметить.

60

Звездный купол, в своей глубине и бесконечности, отчасти напоминает безбрежные просторы Иного Места. В ясные ночи многие духи выбираются посидеть на горных вершинах или крышах дворцов, чтобы поглядеть на небо. Другие же взлетают как можно выше, кувыркаясь и кружа так, чтобы водоворот огоньков начал напоминать изменчивые чудеса нашей родины… Я порой и сам так делал, во дни пребывания в Уре, однако вскоре меня охватила меланхолия. Так что теперь я стараюсь поменьше смотреть на звезды.

61

Железо, как и серебро, отталкивает духов, его прикосновение обжигает нашу сущность. Большинство египетских волшебников носят на шее железные анкхи в качестве защиты. Хаба, однако, анкха не носил. У него было кое-что другое.

62

На самом деле такая казнь существовала у народа ксан из Восточной Африки. Она предназначалась для продажных вождей и ложных жрецов. Наполнив одежду камнями, их запихивали в бочонки и спускали эти бочонки с горы под грохот барабанов и погремушек-шекере. У народа ксан мне понравилось. Вот кто умел жить полной жизнью!

63

Мы, видите ли, стреляные воробьи и прекрасно знаем, сколько скрытых двусмысленностей может таить в себе самая простая и утешительная фраза. Отпустить на волю — это, конечно, хорошо, но все-таки стоит уточнить; что же касается «заслуженной награды»… в устах такого человека, как Хаба, это звучало почти как открытая угроза.

64

На краткий миг, когда сущность Факварла стряхнула с себя земные ограничения и обрела безграничные возможности Иного Места, на семи планах появилось сразу семь Факварлов, все слегка смещенные относительно друг друга. Потрясающее было зрелище, но я особо вглядываться не стал. С меня и одного Факварла довольно.

65

Хотя на самом деле хуже некуда. Более могущественные существа, чем мариды, действительно существуют и иногда даже появляются на Земле, сея хаос и горе, но их вызывают только компашки чрезмерно честолюбивых или попросту безумных волшебников. Индивидуалисты вроде Хабы (хотя он, безусловно, был и честолюбив, и безумен) не способны в одиночку распоряжаться такими могущественными слугами. А вот маридом можно управлять — более или менее. Тот факт, что помимо Аммета Хаба держал в повиновении восемь джиннов, не считая всякой мелочи вроде Гезери, говорит о том, насколько он был могуч. Не будь у Соломона Кольца, его власти грозила бы серьезная опасность.

66

Низкая, тошнотворная лесть — но при этом, увы, чистая правда. Если вы — джинн среднего уровня (четвертого, если хотите знать), дело обстоит следующим образом. Вы можете быть бесцеремонным сорвиголовой и сколько угодно задавать жару другим джиннам (не говоря уж о фолиотах и бесах), оставаясь сравнительно безнаказанным. Вы можете в свое удовольствие осыпать их заклинаниями и поджаривать им зад Инферно, когда они разбегаются врассыпную. В безвыходной ситуации вы, пожалуй, можете потягаться с ифритами, при условии что вы пустите в ход свой незаурядный интеллект и собьете их с толку, так, чтобы они не заметили опасность. Но с маридами — нет. Мариды — они из высшей лиги. Их сущность слишком огромна, их мощь чересчур велика. И сколько бы Взрывов, Судорог или Вихрей вы ни пустили в ход, они без особого труда сумеют поглотить их все. А тем временем сами они поступают совершенно нечестно: например, становятся величиной с башню, хватают вас и ваших собратьев-джиннов за шкирку, точно крестьянин, дергающий морковку, и пожирают вас целиком. Мне случалось видеть такое. Короче, сами понимаете, сражаться с Амметом мне не хотелось совершенно, разве что другого выхода совсем уж не будет.

67

Это было переложение старого боевого клича, который мы, шумерские джинны, выкрикивали, двигая по равнинам осадные машины. Жаль все-таки, что славные старинные песни выходят из моды. Ну разумеется, на самом деле я ничего подобного делать не собирался — что я, дикарь? Хотя, надо сказать, человеческий костный мозг весьма питателен. Удивительно освежает и бодрит. Особенно если взять его свеженьким, слегка обжарить на углях, посыпать солью и петрушечкой, и… Ладно, вернемся к нашему повествованию.

68

Которые даже в лучшие времена были довольно суровы. Во Дни Хуфу послушников, которые производили слишком много шума, проходя по территории, считавшейся священной, скармливали священным крокодилам. Идея была в том, что если мальчишка издает неподобающие звуки, от этого должна быть хоть какая-то польза. Крокодилов ведь требовалось кормить минимум раз в месяц.

69

Вообще-то, я лично против того, чтобы жечь книги. Это любимое времяпрепровождение худших правителей в истории. Но собрания магических знаний (таблички, свитки, а позднее — пергаментные кодексы и бумажные тома) — это разговор особый. В них хранятся имена тысяч духов, чтобы грядущие поколения волшебников могли вызывать их в свое удовольствие. Теоретически, если уничтожить их все, нашему рабству тут же настанет конец. Это, конечно, несбыточная мечта, однако от уничтожения библиотеки Хабы на душе у меня полегчало. Как говорится, пустячок, а приятно.

70

Да, я знаю, людям нечасто доводится подвергаться подобному унижению, хотя случается всякое. Вот как-то раз один волшебник, на которого я работал, позвал меня на помощь во время землетрясения, которое грозило обрушить его башню. На его несчастье, запрос был сформулирован следующим образом: «Сохрани меня!» Ну что ж: пробка, здоровенная бутыль, бочка маринаду, и вуаля — дело сделано!

71

Заточенным в бутылку бесам требуются куда менее сильные Сковывающие заклятия, и стекло, за которым они находятся, обычно бывает прозрачным. Поэтому они, в силу низости своего духа, обычно корчат страшные рожи и принимают жуткие обличья, шокируя и отпугивая всех, кто к ним подходит. Нет нужды упоминать, что я сам до такого не опускался. Какой интерес это делать, когда все равно изнутри ничего не видно?

72

На самом деле я был воплощением кусарикку, менее цивилизованной разновидности утукку. В древних шумерских городах их использовали в качестве палачей, стражей гробниц, для ухода за младенцами и т. п.

73

Хотя была очень к этому близка. Сразу было видно, что у нее совершенно никакой практики. Каждый слог она выговаривала с мучительной точностью, будто выступала на каком-то конкурсе. Под конец я готов был поднять карточку с шестеркой. Совсем не то, что лучшие из магов, — те небрежно произносят заклинания одно за другим, подстригая при этом ногти или поглощая завтрак, и тем не менее не ошибаются ни в одной фонеме.

74

Первое Предписание традиционно является частью любого заклинания духов как минимум со времен Эриду. Обычно выглядит примерно так: «Границами магического круга, пятью концами пентакля и цепью знаков заклинаю тебя: знай, отныне я твой хозяин. Ты будешь во всем повиноваться моей воле».

75

Оберег — короткое заклинание, обращающее силу духа против него самого. Обереги высокого уровня, которыми пользуются опытные волшебники, включают в себя такие варварские заклинания, как Систематический Порок или Побуждающий Компас. Они могут нанести джинну серьезный урон. Ну а низкоуровневые Обереги, которыми владела эта девушка, — это все равно что шлепок по попке, и утонченности в них не больше.

76

Знание имени, данного человеку при рождении, позволяет свести на нет большую часть его магических атак. Как вы не увидите далее.

77

Фанатики — это люди с безумными глазами, одержимые неисцелимой уверенностью в том, что мир устроен именно так, как им представляется. Когда мир перестает соответствовать их представлениям, это может привести к насилию. Лично я больше всего люблю святых столпников, живших через несколько веков после Соломона. Это такие волосатые аскеты, которые проводили годы, сидя на высоких столбах, установленных в пустыне. Ничего особенно ужасного в них не было, кроме запаха, конечно. Они вызывали джиннов, чтобы те терзали их искушениями, дабы лишний раз убедиться в своей стойкости и воздержанности. Лично я на искушения времени не тратил. Я просто щекотал их, пока они не падали вниз.

78

Еще во дворце не рекомендовалось: драться, пожирать слуг, бегать по коридорам, браниться, рисовать непристойные картинки на стенах гарема, распространять по кухне дурные запахи и плеваться на ковры. Ну, по крайней мере, это то, за что влетало лично мне, — вероятно, были и другие запреты.

79

«Собаки и шакалы» — настольная игра, обычно в нее играют костяными фишками, хотя фиванские фараоны временами играли в нее не по-детски, с помощью джиннов, заставляя их принимать облик различных представителей семейства собачьих и бегать по двору, расчерченному под игровую доску. Очутившись на клетке, нужно было побороть противника, который в ней находился, и все это на полуденной жаре, так что под конец все делались потные и вонючие, и ошейники эти чесались, как не то слово. Хотя я, конечно, в этом не разбираюсь: я слишком важная персона, чтобы участвовать в подобных унизительных упражнениях.

80

Не говоря уже о безоглядном оптимизме!

81

Если можно назвать планом беспорядочный набор бестолковых наблюдений и предположений, замешенных на панике, нерешительности и неведении, то это был вполне приличный план.

82

Надо сказать, что духи-рабы в Иерусалиме в те времена действительно серьезно обесценились. В нормальные времена отважный джинн — один из наиболее могучих духов, все относятся к нему с должным ужасом и благоговением. Но по милости этого Кольца и множества могущественных волшебников, притянутых на его орбиту, дело дошло до того, что буквально камень швырнуть было некуда: того гляди, попадешь в ифрита. В результате благородные создания, подобные мне, оказались в самом низу пищевой цепочки, наравне с фолиотами, бесами и прочей мелкой сошкой.

83

Кельтский кабинет представлял собою небольшой чуланчик, где хранились несколько горшочков с сушеной вайдой и свитая из травы струна «соль», принесенные с Британских островов. Джинны Соломона бывали во многих уголках земного шара в поисках диковинок, разжигавших его аппетиты. Некоторые путешествия приносили богатую добычу, некоторые — не очень…

84

Поскольку большинство из нас могут принимать любой облик, какой заблагорассудится, определить мощность ауры — это самый надежный способ быстро оценить нашу силу. За время пребывания на Земле мощность ауры может прибывать и убывать (хотя преимущественно убывать).

85

Не стану вдаваться в подробности, щадя чувства наиболее деликатных читателей, однако достаточно будет сказать, что эти жуткие сцены оживляли мой едкий юмор, а также довольно остроумные смены облика, что давало забавный эффект… Впрочем, сами увидите.

86

В целом впечатление было недурное. Надо будет как-нибудь использовать этот образ. Если я, конечно, выживу.

87

В тихие летние ночи мы ходили на озеро Байкал с корзинками толстых, пушистых белок и запускали их по воде. Мой личный рекорд был — восемь блинчиков и семь писков.

88

Я ее, честно говоря, особо не разглядывал, но ее размеры, не говоря уже о липких клочьях слизи, разлетавшихся по всему помещению, подсказали мне, что это кто-то из самых глубин Иного Места. Подобных существ редко держат дома, и манеры у них всегда самые ужасные.

89

Было сразу видно, что кожа настоящая, потому что на сморщенной голове куклы, точно черная цветная капуста, топорщились волосы с подмышки. Ну, я не знаю… Даже если украсить эту куклу блестящими пуговичными глазками и улыбающимся тряпичным ротиком, все равно не хотел бы я быть тем ребенком, которому такое подарят!

90

Как мог бы сказать вам мой предпоследний хозяин, никогда не пытайтесь использовать неизвестные вам магические артефакты. Сотни волшебников пытались это сделать, и только один или два выжили, чтобы пожалеть об этом. Среди столь древних джиннов, как я, наиболее знаменита Старая Жрица из Ура, которая возжелала бессмертия. На протяжении десятилетий она уморила насмерть десятки своих волшебников, принуждая их делать прекрасный серебряный венец, который дал бы ей вечную жизнь. И вот наконец венец был изготовлен. Стареющая женщина с торжеством возложила его себе на голову. Однако существа, заточенные в венце, не уточнили условия той могучей магии, которую они использовали. Так что Старая Жрица, несомненно, осталась жить, но далеко не так приятно и весело, как она рассчитывала.

91

Взять, к примеру, Вредноносный Венец, который находится на голове Старой Жрицы из Ура. Ну и орала же она, когда его надела! Но было уже поздно.

92

Ну ладно, не то чтобы пожал. У меня и плеч-то не было. Но я уклончиво взмахнул крылышками.

93

Ну ладно, ладно. Вместо «нахмурился» читайте «скосил свои фасеточные глаза и недоумевающе опустил усики». С точки зрения анатомии оно куда точнее, но звучит несколько неуклюже, вы не находите? Надеюсь, теперь-то вы довольны?

94

Может, хватит?

95

А вы посмотрите на себя в зеркало. Только хорошенько посмотрите, пристально. Если вы это, конечно, выдержите. Видите теперь? «Не без изъяна» — это еще мягко сказано.

96

Хотя можно было и не скромничать. Эти двое были настолько поглощены своей беседой, что не заметили бы меня, даже если бы я обернулся гламурным единорогом и вошел в спальню, звонко цокая копытцами.

97

Довольно невзрачных и потрескавшихся. Наверняка Соломон нарочно выбрал такие для своей скромной спаленки, вместе с глиняными мисками и грубой деревянной мебелью. Держу пари, что, возвращаясь туда после всех этих роскоши и великолепия, которые окружали его днем, он чувствовал себя немерено добродетельным и аскетичным… что, парадоксальным образом, еще сильнее возвышало его над простыми смертными.

98

Самым первым заданием, которое мне поручили, когда я явился на Землю, весь такой наивный и незапятнанный, было похитить статуэтку плодородия из святилища богини любви в Уре. Ну и с моральной точки зрения это в целом задало тон на ближайшие пару тысяч лет.

99

Я уже молчу насчет того, чтобы попытаться его использовать. Повернуть Кольцо означало бы открыть настежь дверь в Иное Место и подвергнуть свою сущность всей мощи его притяжения. Любого духа, скованного узами Земли, который попытался бы это сделать, попросту разорвало бы надвое. Вот такой вот парадокс. Филокриту, Азулу и прочим непокорным духам, которые желали овладеть Кольцом, просто не довелось в этом убедиться.

100

На самом деле даже меня невольно впечатлило то, как дерзко она говорила с Соломоном, невзирая на то что он грозил ей Кольцом. Но, если вдуматься, мужество отчаяния всегда особенно впечатляюще смотрится со стороны.

101

Немая сцена вышла действительно выразительная. Пожалуй, пара каменных блоков с грубо намалеванными мультяшными рожицами и то выглядели бы более оживленными, чем Соломон и девица в тот момент.

102

Не кальмаровое колечко, заметьте: кальмарами, похоже, он был сыт по горло.

103

Иными словами, он, как и любой типичный волшебник, разыскивал халявные старинные побрякушки, с помощью которых можно усилить свое могущество.

104

Я думал о том неизвестном, которого привязали к креслу с Кольцом на пальце, а потом тщательно похоронили заживо. Держать в руках (буквально!) такую мощь — и такую боль — и тем не менее погибнуть, не в силах себя защитить! Ужасный конец. Примечательно и то, как сильно древние палачи стремились избавиться от этого замечательного колечка.

105

Мгновенный перенос материи — очень, очень рискованная штука. Лично я такого не умею. И никто из тех, кого я знаю, такого не умеет. Дух может мгновенно переноситься с места на место, только будучи призван, и вдобавок мы сделаны не из материи, а из сущности. А переместить таким образом огромного жирного человека (вроде вас) куда сложнее.

106

Я-то знаю, каково это: оказаться в плену непреодолимых обстоятельств и терпеть неутолимую боль.

107

Я мельком глянул — похоже, он кропал на них какие-то песенки. Впрочем, вчитываться я не стал: ну что хорошего он мог понаписать?

108

На самом деле я убил четверых. Три из этих убийств были основаны на холодном политическом расчете, а четвертое было несчастным случаем: там фигурировала не вовремя гавкнувшая собака, игрушечная колесница, скользкий пол в коридоре, короткий и крутой скат и котел с кипящим говяжьим жиром. Короче, это надо было видеть, иначе вы все равно не поверите.

109

Четырехликий демон — облик, который периодически использовался для охраны важных перекрестков в древней Месопотамии. Лики изображали грифона, быка, орла и кобру, один ужаснее другого. Я восседал на столбе воплощением сурового благородства и неумолимо взирал на все четыре стороны. Проблемы начинались, когда нужно было вскочить и погнаться за кем-то. Вот тут я вечно путался и спотыкался, на смех уличным мальчишкам.

110

А именно: объективные наблюдения, щедро сдобренные сарказмом и личными оскорблениями. Посмотрим правде в глаза: в этом деле я ас.

111

Огненный хвост феникса создает реактивную тягу, благодаря которой облик феникса является одним из самых стремительных летающих обличий. Правда, молния еще быстрее, но ею труднее управлять. Обычно это кончается тем, что ты врезаешься башкой в дерево.

112

Хотя и не самая гадкая. Далеко не самая гадкая!

113

Я сказал: «возможно». Кольцо было так близко от меня, что я просто не мог заглянуть на высшие планы, не рискуя ослепнуть. И это была не единственная проблема. Хотя я к нему и не прикасался, его мощь все равно терзала меня. С клюва у меня уже капля за каплей стекала моя сущность.

114

Там были Акургаль Неулыбчивый и Лугальанда Суровый; также Шульги Безутешный, чернобровый Римуш, Шаркалишарри (в народе известный как Шаркалишарри Иссохшее Сердце) и Саргон Великий, он же Старый Брюзга. Да, все мои добрые старые хозяева из времен зари мироздания. Моя золотая юность!

115

Серьезно, он уже начал обвисать! Я теперь выглядел как унылый попугай.

116

Кроме Лугальанды Сурового. Он бы отказался от танца живота в пользу нескольких лишних казней.

117

Нет нужды пояснять, что это было откровенное вранье. От меня изредка пованивает серой, но это я приберегаю для особых случаев, а так от меня ничем не пахнет, и уж тем более страхом.

118

Поскольку маридов призывают только самые могущественные волшебники — и волшебники эти неизменно обитают в городах, средоточиях власти, — такие, как Аммет, совершенно не разбираются в жизни и быте простых сельских жителей, всех этих скромных сиволапых мужичков, которые моются раз в году и по вечерам собираются у костра, сложенного из кизяков, разглядывая волдыри и бородавки и пересчитывая оставшиеся у них зубы. Мариды совершенно лишены всех этих простых радостей.

119

Великое море — то, которое позднее римляне назвали Средиземным. Во дни Рима эта акватория сделалась перекрестием торговых путей, волны ее расцветились яркими парусами кораблей, воздух над ним кишел духами, снующими туда и обратно. Однако в Соломоновы времена, когда даже искусные финикийские мореходы предпочитали держаться поближе к берегам, Великое море было пустынным и уединенным, воплощением первобытного хаоса.

120

Для свежеизобретенного проклятия это звучало очень даже недурно, тем более после такой долгой погони. Аммет явно предпочитал придерживаться египетских традиций: проклятие должно быть сухим, лаконичным и очень страшным. В противоположность, скажем, витиеватым шумерским проклятиям: у шумеров принято было бесконечно распространяться о различных язвах, волдырях и болезненных судорогах, а в это время вы, предполагаемая жертва, спокойно могли потихоньку смыться.

121

Я представил ему «официального» Соломона при полном параде — благообразного, здорового, гладкого, в великолепных, расшитых самоцветами одеждах, — а не ту морщинистую «приватную» версию в ночной рубашке, с которой беседовали мы с девчонкой. Отчасти затем, чтобы не копировать все его морщины (на это ушла бы целая вечность!), отчасти же потому, что я бы скорее умер, чем в такой торжественный миг, можно сказать, в момент истины, принял облик старой развалины в пижаме.

122

И голого вдобавок. Чтобы сделать уподобление совсем уж леденящим.

123

Мулер — на редкость скучная разновидность духов. Представьте себе такое маленькое, медлительное, серо-бурое… ой нет, даже описывать их и то скука смертная.

124

Стандартное сборище воинов, придворных, жен и рабов. Похоже, большинство категорий дворцового персонала, за исключением волшебников, сумело пережить эту ночь, не растеряв ни капли своего раболепия. Негодующий щебет жен, ревниво созерцающих царицу Савскую, разносился по садам, точно гомон птичьего базара. В общем и целом все вернулось в свою колею — по большей части.

125

Наложенные на комнату Чары гикнулись во время ночной потасовки, заодно с несколькими кушетками, коврами и фресками — и магическим кристаллом Соломона: шар теперь выглядел мутно-прозрачным, как дождевая вода, поскольку заточенный внутри дух благополучно смылся.

126

Этот запрет был введен после серии несчастных случаев. Лично я с особым удовольствием вспоминаю жестокого послушника, который любил мучить меня Вывороченной Кожей. Однако сам он жестоко страдал от сенной лихорадки. Заметив это, я принес ему охапку люпинов, обильно усеянных пыльцой, от которых он так расчихался, что вылетел из круга.

Content

Джонатан Страуд
Кольцо Соломона

Часть первая

1 Бартимеус

2 Бартимеус

3 Бартимеус

Часть вторая

4 Соломон

5 Балкида

6 Бартимеус

7 Бартимеус

8 Ашмира

9 Бартимеус

10 Ашмира

11 Бартимеус

12 Хаба

13 Ашмира

14 Бартимеус

15 Бартимеус

16 Бартимеус

17 Ашмира

18 Ашмира

19 Бартимеус

20 Бартимеус

Часть третья

21 Ашмира

22 Ашмира

23 Бартимеус

24 Ашмира

25 Бартимеус

26 Бартимеус

27 Ашмира

28 Бартимеус

29 Ашмира

30 Бартимеус

31 Бартимеус

32 Ашмира

33 Ашмира

34 Бартимеус

35 Ашмира

36 Бартимеус

37 Ашмира

38 Бартимеус

Примечания