Сергей Трищенко

Инспектор по сказкам

ПРОЛОГ

В большом черном котле кипит какое-то варево. Из его темной гущи прорываются пузырьки пара. Порой звонко лопаясь, порой глухо блумпая, они выносят наверх то лягушачью лапку, то мышиный хвостик, то стрекозиное крылышко. Всплывают также комочки тины, змеиные глаза и вообще нечто невообразимое. Это означает одно: варево недостаточно готово, оно не приобрело однородности и потому процесс продолжается.

У котла колдуют две ведьмы: старая и молодая. Их всклокоченные нечесаные волосы вздымаются над головами словно клубы тумана, временами смешиваясь со струящимся над котлом паром, переплетаются друг с другом, а иногда попадают и в сам котел, когда кто-либо из них особенно сильно над ним наклоняется. Их одеяния выдержаны в лучших традициях стиля "гранж": живописные лохмотья разорваны в определенных местах строго по "золотому сечению", декоративные пятна грязи впечатаны на пропорциональном расстоянии друг от друга. На младшей костюм "адидасовский", на старшей – "левисовский".

– Мышка, сюда! – зовет старая визгливым голосом. Откуда-то из дальнего угла вылезает тихая забитая мышка и, встав на задние лапки перед хозяйкой, складывает передние перед собой.

– Принеси козьих орешков и куриного помета, – приказывает ведьма.

Мышка порскает в темноту комнаты и через несколько мгновений возвращается с белоснежным платочком, который набит пометом и орешками.

Ведьма разворачивает платочек и топает ногами:

– Ты что, первый год у меня? Из-под черной курицы надо! Не знаешь разве? Смотри, будешь там, – и она указывает под потолок, где на суровом шнурке, привязанном к толстой закопченной балке, висит большая связка сушеных мышей. – Или там, – и она указывает в котел, – и неизвестно, где раньше.

Мышка исподлобья косится то под потолок, то в котел, и на глаза ее наворачиваются слезы. Она исчезает и появляется вновь с другим узелком.

– То-то, – удовлетворенно говорит колдунья, бросает принесенное в котел и поворачивается к своей молодой товарке. – Так ты говоришь, инспектора к нам присылают?

Та молча кивает.

– Ничего-ничего, – самодовольно говорит старуха, – я этих инспекторов за свою жизнь видела-перевидела… – она зажмуривается, а затем вздыхает. – Было времечко… Ладно – может, вернутся снова те минуточки. А с инспектором мы справимся.

Младшая еле слышно хмыкает, но сразу прикрывает рот рукой и делает вид, что деликатно покашливает.

– Ты вот что, – обращается старая к молодой. Та вытягивается чуть ли не по стойке "смирно", – ты достань-ка мне прядь его волос. Срежь как-нибудь.

– Как срезать? – не понимает молодая. – На чем?

– Вот молодежь! Выстриги, то есть.

– Как выстричь? – продолжает недоумевать молодая.

– Как, как – стригущим лишаем обернись! Да не надолго, на пару минут. Выстрижешь – и назад. На худой конец, принеси очески из расчески. В парикмахерскую-то он ходит?

– Не ходит он в парикмахерскую, – вздыхает молодая.

– Что, дома стрижется? – настораживается старая. – Жадный, что ли? Или бережется от сглаза? Знает что-то, аль что?

– И дома не стрижется, – продолжает молодая, – лысый он. Как карамелька облизанная.

– Лысый?.. – старая растерянно замолкает и молчит очень долго, бормоча что-то вроде "а как же тогда?.. вот незадача-то…" Потом вдруг что-то вспоминает и начинает рыться по горшкам, туескам и баночкам.

– Вот! – победно произносит она, поднимая узкий флакончик зеленого стекла, украшенный руническими письменами. – Средство для ращения волос. Дашь ему… или подбросишь. Только перелей в другой пузырек, поновее. А когда волосы вырастут – срежешь и принесешь мне.

– А если они не успеют вырасти?

– Успеют!

Молодая ведьма исчезает.

ПЕРЕД ОТБЫТИЕМ

Сегодня с самого утра я слонялся по Конторе. Делать было абсолютно нечего, и я ничего не делал. Бродил по отделам и службам – искал, с кем словом перекинуться.

Командировочные получены, вещи собраны, экипировка подогнана; осталось разве отметить отбытие да попрощаться с сотрудниками, что я и делал, заходя во все кабинеты по очереди – ну, разумеется, кроме тех, что были закрыты и заговорены.

Отправлялся я только вечером и, несмотря на то, что день отъезда считался днем в командировке и командировочные за него шли исправно, предпочитал провести его на работе, а не дома: там было еще скучнее – я жил один.

Имелся, конечно, вариант пошататься по городу, зайти в бар, кино, но все это наскучило очень давно. На работе у нас гораздо веселее, все друзья и приятели здесь.

К тому же мне хотелось поговорить со знающими людьми, хоть немного заочно ознакомиться с местом предстоящей командировки, ведь там – в русских волшебных сказках – я еще не бывал. В смысле, чтобы надолго.

Все бродил вокруг да около, собирал материалы, подшивал отчеты, сам наверх регулярно отчитывался: на сколько повысилась общая колобковость да локальная курочкорябовость, а сам те места сказочные почти в глаза и не видывал. А все почему? Образование не позволяло вникнуть в суть, понять все до тонкостей, а совесть – судить сплеча, безапелляционно, как некоторые наши. Я не люблю попадать в глупые положения из-за собственной некомпетентности.

Образование у меня хоть и высшее, да специальность по диплому – "Анекдоты". Между прочим, само слово "анекдот" в русском языке произносится неправильно, правильно произносить "агнидот", потому что оно произошло, то есть имеет своим корнем, слово "Агни", то бишь "дух огня" – в переводе с древнеиндоарийского – и первоначально анекдоты были заклинаниями, дабы умилостивить этого бога. Ему рассказывали разные веселые и интересные истории, словом, заговаривали зубы, а сами в это время вращали палочки для добывания огня или чиркали кресалом по кремню – словом, делали все, чтобы огонь вышел, появился на свет из своего убежища. Кстати, происхождение слова "анекдот" было темой моей дипломной работы, хотя порой мне кажется, что вся вышеприведенная история тоже анекдот, но каково его происхождение – я не знаю.

Вторая часть слова – "дот" – тоже восходит к древнеарийскому, или является частью какого-то древнеиндоарийского слова, которое означает "смерть", а все вместе – "смерть огня". Поэтому имеется еще одна версия происхождения этого слова: короткие истории – агнидоты – люди рассказывали друг другу долгими зимними вечерами, когда погасал огонь в очаге (по другой версии – пока не погаснет огонь в очаге). Словом, когда нечего было делать, а хотелось как-то скоротать время перед отходом ко сну. Какая версия более реальна – соображайте сами, на выбор.

Мое новое назначение, кстати, тоже сильно походило на анекдот. Надо же – назначили Генеральным Инспекторам по всем сказкам! Нет, конечно, мне приходилось делать перекрестные инспекции – был я Инспектором бытовых сказок (это, кстати, наиболее близко к моей институтской специальности), сказок о животных, даже древних эпосов ("Калевала", "Манас", Старшая и Младшая Эдды), но чтобы вот так сразу – и Генеральным…

А произошло все обыденно просто – до обидного. Так обыденно и обидно, что я бы сказал, объединяя: обиденно просто. Впрочем, часто все и начинается с простого. От простого до сложного – один шаг. Но эта мысль совсем уж плоская; одно радует – не моя.

Так вот, вызвал меня вчера шеф и сказал:

– Надо срочно устроить генеральную инспекцию сказок. Задание… ну, не скажу, что архиважное, но поскольку оно пришло оттуда, – шеф ткнул пальцем в небо, – мы обязаны отреагировать незамедлительно. Незамедлительно. – Он посмотрел на меня. – Ты понимаешь, что это значит?

Я кивнул и покосился на окна его кабинета. За одним шел снег, за вторым – качалась в поле зрения тяжелая виноградная гроздь.

– Незамедлительно, – повторил он. – А кого я пошлю? Сидорчук только из командировки, Хмэллю еще не вернулся, Иванчикова в декретном отпуске, Леганло в очередном, Бегунков заболел, остальные… – он поморщился, – в общем, собирайся и завтра выезжай. Но ты не думай, что если бы они были, я бы тебя не послал. Поехал бы все равно и ты, но не один, а в составе большой группы. Во главе группы, – поправился он. – Пора тебе уже расти… Вся жизнь – сплошной анекдот, – произнес он загадочную фразу и продолжил: – А сейчас придется ехать самому. Потом подошлем еще кого-нибудь, на усиление. Что-то у них там не ладится, сигналы поступают… Вот и поезжай, разберись. Как только кто появится – я подошлю вслед. Деньги получишь в кассе, я распоряжусь. Командировочное удостоверение и все полномочные документы уже выписывают…

– А надолго? – спросил я.

– Да-а… замешкался шеф. – Со сроком определимся позже. В общем, от недели до двух – как будете работать. И еще вот что, – добавил он как-то заторможено. – Пока не прибудет основная масса… брр! – часть комиссии, ты не слишком афишируй свою деятельность.

– Инкогнито? – спросил я.

– Ну, не то, чтобы инкогнито, – замялся шеф, – но не следует упирать на чрезвычайность, на особую важность, на спецполномочия… хотя это все у тебя будет, – он внимательно посмотрел на меня, похлопывая ладонью по столу. – Не надо, как говорится, гнать волну: кричать, требовать, грозить полным разносом. Словом, поменьше шума. Больше ходи и смотри. Запоминай. Потом отчитаешься, что увидел и встретил. Спокойней себя веди, спокойней.

Я пожал плечами. Я никогда особенно и не волновался.

Шеф понял мое пожимание плечами по-своему и сказал:

– Я это к чему? Ты человек молодой, горячий. Получив такие полномочия, можно кто знает чего натворить. Наконец, просто загордиться, нос задрать. Появится желание всех построить, потребовать справки, рапорта… Понимаешь? А этого – не нужно… Пока не нужно, – подчеркнул он. – Но… я на тебя надеюсь, – произнес он сакраментальную фразу.

Я кивнул.

– Кому-нибудь представляться надо? – деловито спросил я.

– Пока нет. Как народ подъедет, вместе соберетесь, а уж тогда… К тому времени у тебя уже будет собственное мнение о происходящих там событиях и, надеюсь, появится понимание относительно того, кого куда привлекать, к кому обращаться и что делать. А пока вот тебе шарик, – и он вытащил из недр своего письменного стола – ходили слухи, что они богаче, чем недра Голконды, но он достал оттуда всего-навсего небольшой медный шарик, тускло блеснувший своей затертой поверхностью. – Куда он покатится, туда и ты иди. Но, в принципе, маршрута можно строго не придерживаться. Главное – больше увидеть.

– Ага… – я взял шарик и повертел его в руках. – Что ж, это проще.

Но что проще? инспектировать сказки? А я их помню?

От сказок у меня осталось что-то смутное: в основном то, что мне читали в детстве. И то потому, что эти сказки у всех на слуху: "Колобок" да "Курочка Ряба". Да, еще "Теремок": кто-кто в теремочке живет? Что же до остальных сказок, так они для меня – темный лес.

И в институте относился к сказкам как к чему-то несерьезному. А работать пришлось именно со сказками, как нарочно: после окончания института не поехал я по распределению, а устроился, где пристроился – в Конторе. Сначала трудновато было, пока отчетность освоил, потом привык, поднабрался опыта – да и работаю себе. Начальство ценит, коллеги уважают, ну а что не совсем по специальности, так сказки – они и в Африке сказки.

Правда, недавно у нас вакансия в отделе анекдотов открылась – я и перешел туда. Вроде как по специальности теперь работаю. Но поскольку столько времени со сказками возжался, стал считаться я в нашей Конторе специалистом широкого профиля, и оказался на хорошем счету. Ну, в области кругозора, и вообще…

Но, если честно, профан профаном я по сказкам. Да и остальные в нашей конторе – тоже. Ну, может, два или три человека могут Марью-царевну от Марьи-королевны отличить, а остальные вряд ли. Я-то хоть еще мультфильмы в детстве любил смотреть, да фильмы-сказки Александра Роу, а остальные… Но мои знания да воспоминания – детали, жалкие обмылки, ошметки и огрызки, как я теперь понимаю.

А все потому, что образование мое складывалось, в основном, из полуфантастических книг, упоминающих сказки, да некоторых подобных римейкообразных фильмов типа "Новогодние приключения Маши и Вити", которые, как бы хорошо ни были исполнены, все равно являлись по отношению к сказкам чем-то вторичным – не второго сорта, но лишенными первоначальной оригинальности и новизны. Разумеется, при такой переработке исходного материала приобретается иное качество, и все же, подобно тому, как балет "Щелкунчик" хоть и является оригинальным произведением, все равно заставляет вспомнить одноименную сказку Гофмана. Другое дело, что и сам Гофман на кого-то опирался. А вот на кого? Не знаю.

Собственно, в конечном итоге все определяется степенью таланта авторов "первого" и "второго" произведения: чей талант пересилит, то произведение лучше и запомнится. Но, может, кому-нибудь захочется вернуться к первоисточнику и прочитать не описание того же балета "Щелкунчик" или либретто "Аиды", а, так сказать, основное, оригинальное произведение? Однако если продолжать искать первоисточник еще глубже, неизбежно возникает вопрос: а кто родил самую первую кошку; или же: где начало того конца, которым оканчивается начало?

Сначала я зашел в канцелярию и занес несколько мух своей знакомой лягушке. Она поселилась в стеклянном графине, стоящем на окне с незапамятных времен. Воду в нем так давно не меняли, что она чуть ли не загустела. Стекла графина позеленели изнутри, заросли нитевидными водорослями, графин обомшел снаружи.

Смотреть на него было больно еще когда он стоял нежилой, до поселения лягушки. Я постоянно думал, заходя сюда: неужели не найдется никого, кто бы захотел им заняться? То есть вымыть, почистить, сменить воду. Но смельчаков не находилось. А однажды я услышал из графина звонкое лягушачье кваканье, заинтересовался и подошел поближе. Так мы и познакомились: лягушка сразу признала меня за своего. Неужели я так похож?

Поселил ли ее сюда кто специально, или же она набрела на графин случайно, или же очутилась в нем каким-нибудь другим, возможно, что и сказочным образом, я не знал, да и ни один из работников канцелярии – тоже. Они вообще к окну никогда не подходили, все предпочитали смотреть телевизор или играть на компьютерах.

Никого новое явление в графине не заинтересовало, потому-то и рассказать мне о предыдущей судьбе лягушки никто не смог. Или не захотел.

А я стал с тех пор регулярно приносить ей мух – отчасти из жалости к живому существу, попавшему в непривычные обстоятельства, а отчасти и с тайной надеждой на то, что когда-нибудь она так-таки превратится в царевну, а вот тогда-то и припомнит все добро, которое я ей сделал. Это ведь только людям свойственно добра не помнить, а животные иногда бывают очень благодарны – вспомните хотя бы ту же золотую рыбку, или щуку. Что им мешало махнуть хвостом, да и уйти на глубину? Ничто. Разве что совесть…

По временам лягушка вылезала из воды и усаживалась на горлышко графина: оглядеться по сторонам и погреться под мягкими лучами люминесцентных ламп. Порой ей перепадало и солнышко из окна, особенно в день генеральной уборки, когда со стекол сметали паутину, а уж по совсем большим праздникам – и протирали. Но мыть окна никогда не мыли – во всяком случае, на моей памяти подобного не было. Поэтому иногда я жалел, что у нас нет отдела азбук или букварей с их сакраментальной фразой: "Мама мыла раму…" Да и то неизвестно, как бы ее поняли, а то раму бы вымыли, а стекла – нет. Есть ведь такой анекдот: дал директор ученику задание окна выкрасить, а он стекла выкрасил, и спрашивает: рамы тоже красить? Каждый понимает по мере своего разумения. Или из желания понять.

Правда, один луч света падал на графин постоянно. Тоненький-тоненький, прямо как лазерный. Он падал из единственного протертого на стекле пятнышка. Его проделала муха, невесть как и когда залетевшая в канцелярию. Она не сдохла, как все нормальные мухи, в неподходящих условиях, а приспособилась и выжила, всем на удивление. Все свободное время – когда не кормилась и не спала, – она билась и билась в окно, причем всегда в одно и то же место, будто намереваясь в конце концов протереть стекло насквозь и вылететь наружу.

Пока, однако, дыры она не пробила, зато пыль со стекла смахивала регулярно, и тем счастливила лягушку. А сама, устав и выбившись из сил, сидела возле светового пятна, тоскливыми фасеточными глазами рассматривая свободный мир за окном.

Но, может, муха специально хотела порадовать лягушку, для того и старалась? Так сказать, из чувства противоречия: вы, мол, лягушки, нас едите, а я вот тебе такую радость устрою… Но это все разумеется, были мои домыслы, попытка одушевления фауны: на самом деле ни лягушка, ни муха сказочными не были.

Но, несомненно, муха вполне могла приходиться какой-нибудь дальней родственницей Мухе-Цокотухе, хотя документов у нее никто никогда не спрашивал.

Чаще всего лягушка просто сидела и скучала, иногда поглядывая по сторонам, надувая для разнообразия горлышко и негромко поквакивая. И тогда я всматривался: не появилась ли на ее голове золотая корона?

Вот и сегодня, покормив лягушку и посмотрев ей на голову, я машинально притронулся к своей макушке: не появилась ли случайно корона и там? Это действие навело меня на воспоминание о сегодняшнем утреннем событии и я принялся размышлять: кто бы мог подбросить сегодня утром под дверь моей квартиры пузырек с этикеткой "Средство для ращения волос"? Наверное, Нинуля. Ах, эта Нинуля! Нина-Нинуля! Все равно я на ней не женюсь, даже несмотря на пузырек, а может, именно из-за пузырька. Да и не только из-за него – замучает заботливостью: "Теплые носки надел? А платок носовой взял? А подштанники пододел?" Фу!

Я вышел из канцелярии, продолжая размышлять.

Не нужны мне волосы – меня лысина вполне устраивает. Стричься не надо – раз, причесываться – два. Колоссальная экономия на шампунях – три. Да и моя эта лысина, не чья-нибудь!

Я вообще люблю все функциональное – джинсы, например, их гладить не надо. Или свитера – по той же причине. А чтобы не бриться каждый день, я бороду отпустил. Времени свободного – завались. Лежи и отдыхай.

Пузырек я в унитаз вылил. Но лучше бы этого не делал.

Я сначала не поверил этикетке – подумал, что простое издевательство. Да и надоели дурацкие намеки относительно моей лысины. Вот и вылил. И не смыл сразу – я решил, что это розыгрыш: налили простой воды из-под крана, напечатали этикетку на цветном принтере… жидкость-то в пузырьке прозрачная была, разве чуть зеленоватая,– я еще подумал: от стекла, наверное. Хотя пузырек сам оказался прозрачный. И запаха никакого.

Выплеснул – и забыл. А пузырек пустой в мусорное ведро выбросил – не стал полный бросать. Еще разобьется ненароком, а я страсть как не люблю мокрого мусорного ведра.

А потом понадобилось перед уходом на работу зайти в туалет… Батюшки! Всякое желание пропало. И ведь что случилось-то: унитаз весь волосами зарос. И причем волосы дыбом торчат.

Мысль мелькнула унылая: что ж мне теперь – брить его каждое утро безопасной бритвой? Электрической-то нельзя – вода рядом. И какая бритва для этого понадобится? Там ведь кривизна отрицательная, бритву нужно брать полукруглую, а где такую искать?

Кое-как водой из бачка шевелюра унитазная пригладилась, но зрелище все равно оставалось жутковатое. Хорошо еще, что в соседнем магазинчике средства для удаления волос продавались. Пришлось срочно покупать два тюбика крема-депилятора и наводить раствор для обезволошивания унитаза. Правда, затраты внеплановые, но чего не сделаешь ради душевного спокойствия.

И все получилось как нельзя лучше: крем не подвел, унитаз облысел – смотрись, как в зеркало.

Так что теперь у меня с унитазом полный порядок – можно приглашать гостей, никто в обморок не упадет.

Так я думал, бродя по коридорам и заглядывая в отделы.

У Сидорчука я задержался. Тот в который раз перебирал свою коллекцию волшебных палочек – ну словно первоклассник счетные!

Я, как зашел, так сразу и брякнул:

– Что, Сидорчук, считать учишься?

Он в ответ счастливо улыбнулся:

– Пятьсот семьдесят вторая! Еще два года – и будет ровно тысяча!

Где он их только берет – не знаю. По моим подсчетам, сказок, в которых фигурируют волшебные палочки, намного меньше, чем он насобирал. Я что-то ни в одном отчете ни разу не встречал упоминаний ни об одной волшебной палочке. Может, потому, что Сидорчук опередил? Да и в детстве, как мне помнится, про волшебные палочки не читал. В русских народных сказках, по-моему, их нет. Волшебные кольца, перстни – да, попадаются. Сапоги-скороходы, скатерти-самобранки – завались. Ковры-самолеты, мечи-кладенцы – имеются. А волшебные палочки… Сколько я ни напрягал память, вспомнить ничего не смог.

Это все влияние Запада, по-моему. Вот в ихних сказках палочки бывают. Впрочем, я не специалист по сказкам, как уже говорил, так что могу и ошибиться; моя специализация, повторюсь, анекдоты.

Командировочные я получил, едва открылась касса, а теперь слонялся по кабинетам в надежде отыскать какого-нибудь случайного попутчика. И к Сидорчуку зашел по той же причине, хотя особо и не надеялся. И оказался прав: Сидорчук только рассмеялся в ответ на мое предложение составить мне компанию:

– Через недельку – пожалуйста. Надоели мне эти волшебники (он у нас специалист по волшебным сказкам) – во как, – и он провел ладонью по шее. Да так убедительно, что я машинально посмотрел на стол, куда должна была тотчас же упасть отрезанная его ладонью голова. Кстати, Бегунков рассказывал, что однажды Сидорчук проделал такой трюк. Но сам я не видел, а Бегунков мог и соврать.

– Хватит с меня волшебников, волшебниц и всяких волшебных дел, – пробормотал я, цитируя Гудвина из "Урфина Джюса и его деревянных солдат".

– Именно, – подтвердил Сидорчук. – Золотые слова. Да ты не переживай, ничего там страшного нет, – успокоил он меня. Я только что оттуда. Там все спокойно. Чего они бучу поднимают – не ясно. Погляди лучше, какая резьба, – он взял в руки палочку.

Я решил немного умерить его восторги, а заодно и хорошее настроение, излив на него свою досаду от его отказа и сказал:

– Ты помнишь, что стало с коллекцией Пенетратова?

– Ну? – насторожился Сидорчук, хорошо зная, что память на подобные случаи у меня отменная.

– Он собирал ковры-самолеты и насобирал чуть ли не сотню, – начал рассказывать я, устроившись, по своему обыкновению, на углу стола. – Как говорится, "одна, но пламенная страсть". Ни книг он не читал, ни в карты не играл, ни в рестораны не ходил, ни женщин у него не было, а стало быть, и жизни не было…

– Ладно, – прервал меня Сидорчук, морщась, – чем все кончилось-то?

– Как обычно кончается, – пожал я плечами, – помер он. Наследников не оказалось, все вещи сдали в комиссионку и распродали. И разошлись ковры-самолеты по рукам. А никто ведь не знал, что это ковры-самолеты – он никому из наших не говорил, что собирает такую коллекцию, ну, может, одному-двум, официально же оно не поощряется, сам знаешь… (Сидорчук покосился на волшебные палочки) А наших, кто знал, как раз и не было – ни на похоронах, а тем более когда милиция вещи описывала: то ли в командировках сидели, то ли в отпусках, то ли просто не пошли, то ли забыли. И висят теперь эти ковры-самолеты на стенах в разных квартирах, греют спины и бока. А если на полу лежат – то и пятки со ступнями. И никто не знает, что они – ковры-самолеты. И что стоит сказать всего пару слов… Обидно! Главное – никто не знает, где они теперь, где их моль чикает.

– Да брось ты! – отмахнулся Сидорчук. – Палочки у меня в кабинете хранятся. В случае чего… не пропадут.

– Ну, смотри, – я поднялся со стола, – я же не к тому тебе рассказывал, просто вспомнилось…

И я вышел, оставив Сидорчука в жестоком раздумье. А и в самом деле – чего сказки хиреют в последнее время? Да вот такие Сидорчуки и порастаскали все волшебства себе на удовольствие. И чего бы не оставить сказки в покое? Пусть себе развиваются самостоятельно. Раз уж сделали эту резервацию, надо и дальше влиять на них как можно меньше. Я-то вот ничего не беру… И вообще стараюсь там лишний раз не появляться, если не посылают.

Старая сплетница Малютова, к которой я зашел лишь по острой необходимости – отметить убытие в командировочном удостоверении и поставить печать, – едва я вошел, ловко накрыла что-то на столе обширной книгой регистрации входящей корреспонденции и принялась вписывать в нее бумажки из толстой кипы, предусмотрительно лежащей сбоку – якобы занимается делом. Но я-то прекрасно знал (не уверен, знают ли другие, ни с кем на эту тему разговор не вел: не люблю сплетен), какое такое "что-то" она прятала: это было золотое блюдечко и наливное яблочко. Как она их достала – неизвестно; сама Малютова в командировки не ездила. Должно быть, привёз какой-то недоумок. И вот теперь она развлекалась тем, что подглядывала за личной жизнью сотрудников и известных мировых личностей – из тех, кто еще не установил у себя портативных автоматических противоподсматривающих антиблюдечково-антияблочковых устройств (ПАПАБАЯУ), – а потом трепалась об увиденном направо и налево, напропалую привирая при этом – чтобы скрыть следы – что она все вычитала в иностранной "желтой прессе". Это на каком же языке? Она и родной-то почти забыла.

– Отметьте командировочку, Марта Порфирьевна, – медовым голосом попросил я, сдерживая просящуюся на язык кличку: Ехидна Змеевна.

Утопил бы я ее в том меду, как Александра Македонского, если бы мог. Пока я не узнал, чем она занимается и не поставил себе ПАПАБАЯУ (см. выше) – по большому блату, между прочим, и за большие деньги – она уже успела сделать мне одну гадость. И, может быть, если бы не она, я бы сейчас… но не будем о грустном.

– Уезжаете? – не менее сахарно (но сахар-то – с "Бораксом"!) ответствовала она. – Вы бы водички живой мне там прихватили, Иван Александрович…

– Непременно, – пообещал я, – как только буду источник инспектировать, так и наберу баночку. Или фляжечку.

Она отметила мне командировку и я вышел, бормоча себе под нос, чтобы она не услышала:

– Водички тебе живой… мертвой бы тебе водички!

Но бормотание мое явилось прежде всего результатом плохого настроения, возникшего, опять же, по причине необходимости общения с Мартой Порфирьевной; или же результатом речевого автоматизма в изыскивании филологических антонимов (живая – мертвая). Что же касается сути дела, то я знал: мертвая водичка ее не возьмет. Был уже случай… Может, мое плохое сиюминутное настроение как раз оттуда. Оттого, что тогда не получилось, воспоминание мучило меня до сих пор.

Стол ее пришлось после этого менять – она ведь принялась протираться тампоном, смоченным в водичке, над столом, ну, несколько капель на него и упало – он и рассыпался в труху. А ей хоть бы что!

Но я был ни при чем: она студента-стажера попросила живой водички привезти, а тот, пока ничего в той воде не смыслил, попросил Эрлова, а Эрлов сам на Малютову большой зуб имеет… Правда, я рядом стоял, но промолчал: не меня же студент спросил, где живая вода. Эрлов ему сам и налил, когда узнал, для кого тот старается.

Нет, во избежание несчастных случаев я студента предупредил, чтобы он никому воды не давал, и сам бы не пользовался. Мол, до достижении двадцати одного года живой водичкой пользоваться нельзя. Это раз. А во-вторых, ее взбалтывать нельзя, поэтому бутылка под самую пробку налита.

Это я подстраховался, чтобы он не отливал. Помню, он еще спросил:

– Что, взорвется, как нитроглицерин?

На что я ответил:

– Во-во, как нитроглицерин… он самый…

Ну до чего студент грамотный нынче пошел! Нитроглицерин он знает! Это в каких же сказках нитроглицерин применяется, что он все знает?

Малютову бы в Инспекторы! И по самым страшным сказкам – с плохими концами. После ее инспекции они бы сразу превратились в анекдоты.

Я зашел еще к Глюданову – покормить золотых рыбок. Он просил меня это делать в его отсутствие.

Глюданов уверял, что они – настоящие волшебные золотые рыбки, говорящие, но, по-моему, рыбки были обыкновенные аквариумные, те самые, что родственницы карпа. Во всяком случае, со мной они никогда не разговаривали.

И вдруг сегодня, неожиданно для меня, одна из них – видно, сослепу, а может, и специально, – едва я вошел, всплыла на поверхность и, высунувшись из воды, пробормотала: "Чего тебе надобно, старче, седьмой уж раз приходишь…", но, разглядев кто пришел, испуганно ойкнула, нырнула и забилась под водоросли. Остальные настороженно выглядывали из-за камней, растений и похабного пластмассового убожества – карикатуры на средневековый замок, до которых Глюданов "склонялся сердцем", по его выражению.

Правильно попрятались! Будь моя воля – я бы их всех пожарил! Почему? Да потому, что расхолаживают они людей. Вместо того, чтобы работать, все ждут манны небесной – как бы кто их желания выполнил. Если б не пообещал Глюданову кормить рыбок в его отсутствие, я бы ими самими кого-нибудь накормил. Того же кота Василия, например. Слоняется, бедняга, вечно голодный, по Конторе, и на гуслях очень грустно тренькает, пока не покормят. А покормят – засыпает. Для того и играет, наверное.

А я от его игры чуть не сразу засыпаю. Потому и таскаю в кармане пару ирисок – успеть заткнуть ему рот, пока гусли не успел настроить. Лучше уж пусть спит, чем играет.

Кинул я рыбкам горсть мотыля; подумал, всыпал еще и сухого корма, щелкнул по стеклу – рыбки судорожно дернулись, но остались на месте, – погрозил кулаком на прощание, и ушел.

До отправления рейсовых сапог-скороходов оставалось еще с полтора часа, и я решил зайти в наш буфет и немного подкрепиться на дорожку. Да и с собой взять: мало ли что может случиться? Едешь на день – хлеба бери на неделю. Золотое правило!

Взял я харчо, гуляш, кофе, полсметаны и кусочек хлеба – чтобы не поправляться. С собой – два кружка домашней колбасы и буханку хлеба. Ну, еще консервов баночку – "Щука в томате". Та самая, Емелина. Что интересно: ешь-ешь, а она не кончается. Потому и крышку завинчивающуюся сделали, многоразовую. Вот как на заводе смогли такого добиться? Но это уж совсем на самый крайний случай. Колбаса-то с хлебом такие же, нескончаемые: сколько ни отрезай – их не убудет. Почему два кружка? А запасливый я. Вдруг один откажет и перестанет быть нескончаемым, съестся. Бывали такие случаи. Резервировать надо ответственные детали, а что может быть ответственней пищи?

На витрине пылились зачерствевшие Колобки. Временами то один, то другой хрипло запевал: "Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…" но, зацыкиваемый и заталкиваемый окружающими, замолкал. А ну, как бы они в унисон грянули? А ведь были времена, когда пели хором. Зачерствели, что ли? Душой.

Повинуясь какому-то необъяснимому наитию, я вновь подошел к стойке и попросил буфетчицу тётю Груню положить мне пяток в коробочку. Она сочувственно покосилась на меня, но промолчала.

Колобки, обалдев от неожиданной радости, притихли, примолкли и в коробке лежали, не шевелясь. Но что творилось, пока она их выбирала! "Меня, меня возьми! – неслось со всех сторон. – Я – самый вкусный!", "А я – самый крепкий!" – видимо, строя свои предположения относительно моих намерений по их использованию. Что ж, возможно, все они были правы. Но я взял первых попавшихся – так вернее. Начнешь выбирать да перебирать – никогда до цели не дойдешь. В общем, тут самое лучшее – похватать, кто под руку попадется, надеясь на авось. Надо использовать то, что имеется у тебя под руками, а не мечтать по-пустому, как хорошо было бы, если бы взял то-то и то-то, а не то, что на самом деле.

Я не спеша поел – когда еще за столом питаться придется? Командировка хоть и не совсем в полевые условия, но сказки есть сказки: то попадешь в палаты каменные, а то – во чисто поле.

Еще раз переупаковавшись и в который раз перепроверив документы, я отправился на сапогостанцию, куда прибывали и откуда отправлялись как рейсовые, так и специальные сапоги-скороходы.

Но непосредственно перед самим отбытием я посетил – прошу прощения за пикантные подробности – наш туалет. Там вовсю шумели камыши, по пояс стояла осока, плавала ряска и цвели кувшинки – сантехники третий год не могли устранить протечку. У толстого стебля рогоза высунулась щука, задумчиво пожевала в воздухе губами, скосив на меня глаза и тут же нырнула. Я поспешил осуществить задуманное и вышел прямо на остановку.

Сапоги-скороходы стояли у посадочной площадки. На голенищах белели косо наклеенные путевые таблички: "Контора – сказки".

Я влез внутрь и поморщился: сюда крайне требовался дезодорант! И как я мог забыть, что именно Сидорчук вернулся сегодня из командировки! А наша техническая служба дезодорант никогда не применяет. Вспомнил бы раньше – захватил бы из дома…

Я присмотрелся к сапогам повнимательнее и расстроился еще больше: сапоги оказались семимильные. Это значило, что пилить мне в них придется всю ночь. Лучше бы я отбыл утренним рейсом. Но пришлось бы день в пути терять, да и командировочные… И что бы я делал в сказках, на ночь глядя? Ладно, поехали. Разве что удастся по пути завернуть в… Но об этом – молчок!

ДВЕ ВЕДЬМЫ

Варево продолжало бурлить, постепенно становясь все более и более однородным: бурая густеющая масса глухо выпускала из себя пузырьки пара, не расслаиваясь на отдельные предметы и явления. Две ведьмы склонились над котлом, бормоча заклинания и переругиваясь друг с другом.

– Не сумела зелье подсунуть, – брюзжала старая, – он его в унитаз вылил. Все рыбы в речке лохматые стали. У рыболовов – инфаркт на инфаркте. Раки в спячку перестали впадать, ползают по льду, как рукавицы меховые. Не могла в пузырек от Диора налить? Или от Нины Ричи? Кто же сейчас на советское стекло клюнет? Или, того лучше, с дождиком его окропила бы. Никуда бы не делся, выросли бы волосы.

– Мокнуть самой не хотелось, – оправдывалась молодая, – прическу только вчера сделала.

– Прическу… Вот я повыдеру у тебя волосья-то – будете с ним на пару затылками светить… Как его увидеть-то хоть?

– Да вот, – засуетилась молодая, – вот тут, в котелке. – И она булькнула в котел еще щепотку трав.

Жидкость моментально вспенилась, поднялась на уровень с краями, потом опустилась и успокоилась, хотя и продолжала кипеть. Но кипение происходило теперь как бы под тонкой пластинкой стекла – новая поверхность стала практически зеркальной, только вот отражала она не окружающее, а отдаленное.

Ведьмы склонились над котелком, едва не стукнувшись лбами – глухой звук, кажется, все же послышался.

– Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что за инспектор такой к нам припожалует, – бормотала старая, водя над котлом руками – не то делая пассы, не то разгоняя пар. – Фу ты, черт, морковка застит, глядеть мешает! Зачем ее бросала-то?

– Да она же зрение улучшает! – возразила молодая.

– Сама знаю! Зачем так поздно бросила? – она еще быстрее задвигала руками, отгоняя заблудившуюся непроваренную морковку, искажающую черты лица таинственного инспектора. Наконец, морковка была отогнана к краю котелка, вилкой пригвождена к свекле, и опутана заклинаниями.

Старая ведьма впилась хищным взглядом в поверхность жидкости, отражающую физический облик Инспектора и вздрогнула.

– У него что, и лицо лысое? – пронзительно спросила она.

– Как это? – растерялась молодая. – Да, усов и бороды он не носит… или есть борода? – Она тоже уставилась неподвижными глазами в котелок.

В центре котла розовел блистающий шар.

– Да нет, – произнесла молодая ведьма, в нерешительности наклонив голову, – это он со спины…

– Со спины, со спины, – передразнила ее старая. – Уши-то куда смотрят, видишь? Ноппэрапон у него.

– Чего это? – не поняла молодая.

– Сказки читать надо! По-японски значит "человек без лица". Значит, нет у него лица вовсе.

– Так не бывает, – нерешительно произнесла молодая, – у обыкновенных людей-то…

– У обыкновенных, у обыкновенных… Он – Инспектор! Значит, необыкновенный, по приказу… Ах, я, дура старая, не догадалась сразу! – ударила она себя по голове кулаком. Раздался тихий звон.

– Что, что такое? – всполошилась молодая.

– Защита у него сказочная стоит, вот что… Или противосказочная? – Она задумалась. – Не увидим мы его так, по котелку, вот что. А не увидим – и не узнаем. А не узнаем – ничего-то ничегошеньки ему сделать не сможем, – запричитала она, – погубит он нас, бедных малых крошечек!..

– Да не причитай ты так, – раздраженно поморщилась молодая, – сейчас он повернется, и мы его увидим. Затылок это…

– Да не повернется он! Это защита, заклятие…

– Давай подождем немножко.

Они подождали немного – молодая с нетерпением, старая – с безнадежностью, просто отдыхая.

Голова в котле по-прежнему неподвижно розовела затылком.

Молодая ведьма попыталась поворочать котел. Она наклоняла его то вправо, то влево, а под конец даже перевернула вверх днищем, но блестящий затылок остался непоколебим.

– Варево выплеснешь, – предупредила старуха.

Молодая послушалась и поставила котел на место. После этого обе сели рядом и надолго задумались. Наконец молодая нерешительно произнесла:

– Есть один план…

СРЕДИ СКАЗОК

По прибытию я снова завернул в станционный буфет – не то, чтобы аппетит разгулялся, но все же ночь на свежем воздухе, да и просто захотелось с утра прогреться, выпить горячего кофейку.

Здесь в витринной стойке перекатывались в точности такие же Колобки; некоторые сонно хлопали глазами и лениво переругивались, зевая. Так что я мог бы и не тащить их с собой. Но кто же знал, что прогресс и сюда докатился?

"Интересно, – подумал я, – берет их кто-нибудь, чтобы съесть, или они просто для витрины? Ты его покупаешь, а он от тебя укатывается – как от дедушки с бабушкой – и возвращается назад. И оборот обеспечен. Доход стабильный".

Но, кроме колобков, увидел я здесь и кое-что еще: жареные лебеди, вареные раки и копченые щуки; уха a la Demian; копченый эзопов язык; золотые яички, варенные вкрутую.

"Да сказки ли это? – усомнился я. – Может, буфет из басен? Или же он у них вроде как по обмену опытом? Какая-то эклектика, смешение стилей. Или у них здесь, в буфете, всегда так было? Жаль, не знаю я – редко бывать приходилось".

Как было в прошлый раз, я не запомнил, а ведь буфет, я считаю, всюду самое главное.

Но спрашивать, а тем более вмешиваться, я пока ни во что не собирался, желая побыть хоть немного инкогнито. Как по просьбе шефа, так и по собственному желанию. Отметить увиденное отметил, и в памяти отложил, но делать с налета ничего не хотел, не стоило: рано. Хотя силы в себе я чувствовал великие, так и тянуло их куда-то применить. Но я сдерживался, помня совет шефа не торопиться.

Наскоро перекусив (стакан томатного сока, зеленый борщ, биточки с макаронами и чашка кофе с песочным пирожным), я вышел.

Легкий утренний туман расстилался передо мной, укрывая окрестности. Тишина не нарушалась ни единым звуком: все спало. И само солнце пока не показывалось из-за горизонта.

Дорога передо мной лежала только одна и потому я не стал вытаскивать шарик: ну куда он меня поведет, как не по этой же дороге? Я что-то никогда не слышал, чтобы подобные путеводители тащились по бездорожью: проходимость у них не та. Не встречалось в сказках ничего подобного.

Я шел и не узнавал местность. Конечно, я здесь появлялся всего два или три раза – больше пропадал на анекдотах, да и трудно городскому жителю ориентироваться в пересеченной лесистой местности, но хоть что-то же я должен был да помнить? Как-то она не сказочно выглядела, что ли – больше походила на окрестности лесоразработок: валялись обломки сучьев, куски коры, пучки оборванных листьев. Но не всюду, а местами. Кое-где трава осталась нетронутой, чистой и непримятой.

Вдруг откуда-то из туманной дали послышался глухой четвероногий топот и огромный серый волк с черными таксистскими шашечками на боку резко затормозил передо мной, попеременно мигая зелеными глазами.

– Такси не желаете? – хрипло осведомился он.

– А ты по маршруту, или как?

– По маршруту гуси-лебеди летают, – огрызнулся он. – Поехали?

– Другим разом, – успокоил я его, – пешком пока пройдусь, подышу свежим воздухом.

– Ну-ну, – ухмыльнулся он, – пройдись-пройдись, если ног не жалеешь, – и, резко газанув, скрылся за поворотом дороги.

Не понравилась мне его ухмылка. Может, он по совместительству серым разбойником промышляет? Ну, мне-то его опасаться нечего… но вот как остальные? Надо будет выяснить: нет ли на него жалоб?

Солнце выкатилось из-за горизонта и резво побежало по небу, заметно преодолев едва ли не половину положенного ему на день пути. Ого! Ну и солнце тут… борзое. Или это сказка началась?

Так, а куда идти? Я миновал поворот, за которым скрылся волк и остановился: дорога раздваивалась: одна уходила в лес, вторая пошла вдоль его кромки. Куда сейчас-то идти? Указателей никаких нет. Вот тут-то шарик и пригодится.

– Беги, беги, – пробормотал я, оглядывая окрестность – как бы вслед Серому Волку, которого уже не было видно. – У меня свои провожатые есть.

С этими словами я достал из кармана медный шарик и бросил перед собой.

Шарик весело засверкал на солнце боками, завертелся на месте, словно выбирая направление – и покатился по дороге, ведущей вдоль леса.

"Вот хорошо-то! – подумал я. – В лес заходить не надо".

Шел я бодро, весело размахивая руками – сумка-рюкзак висела за спиной, – наслаждаясь чистым утренним воздухом, голубым небом, бегущими по нему белыми облаками, окружающей природой – близрастущей травой, дальними лесами на горизонте, полями и перелесками, время от времени поглядывая на поблескивающий на солнце шарик.

Но недолго продолжалась моя идиллия: справа, из леса, неожиданно спикировала ворона, на лету подхватила блестящий шарик и, тяжело глотнув, улетела снова в лес.

Все произошло настолько быстро, что я не успел среагировать: ни крикнуть, ни кышнуть, ни кинуть чем-нибудь в ворону. Остался стоять на месте, разведя руки и раскрыв рот: классическая поза при ловле галок и ворон. Но эта на мою позу никак не отреагировала, а исчезла окончательно и бесповоротно – не оглядываясь.

Та-ак. Что же мне теперь делать? Куда идти?

ДВЕ ВЕДЬМЫ

– Ура! – ликовала молодая ведьма, подбрасывая в ладонях медный шарик. – Удалось! Ух, ты, лапочка моя! – она в который раз бросалась обнимать и целовать ворону. Та недовольно ерошилась и переступала с ноги на ногу.

– Лучше пожрать ей дай! – не выдержала старая ведьма. – Ну-ка, покажи шарик.

Она взяла его скрюченными пальцами и принялась поворачивать, бормоча:

– Так, так. Значит, Генеральный Инспектор остался без своего провожатого? Это, гм, может быть и хорошо… А вот куда бы он Инспектора привел? Надо отдать его нашим умельцам, пусть снимут информацию о запрограммированном маршруте, – она завернула шарик в платок, который стащила с головы, и, оставшись простоволосой, прытко выскочила во двор.

– Следи за котлом! – услышала молодая ведьма голос старой, затем раздался рев взлетающей ступы и перекрывающий его ликующий вопль: – Трепал нам кудри ветер высоты!

– Послежу! – выкрикнула молодая, высунувшись в окно.

Но, вернувшись в избушку, она лишь мельком взглянула на котел, а сама завозилась в дальнем углу, бормоча что-то неразборчивое.

НА РАСПУТЬИ

Действительно, беспорядки тут, – я продолжал идти в прежнем направлении, размышляя о перспективах своего пребывания в сказках. С одной стороны, теперь я не знаю, куда идти. А с другой – шеф прямо сказал, что маршрута можно не придерживаться. Вот я и не буду его придерживаться.

Единственно, что меня немного беспокоило в настоящее время, так это вопрос о том, где я буду отмечать командировку? Куда бы меня ни должен был привести шарик, я думаю, какое-никакое начальство там имелось бы. А значит, и печать и подпись на командировке мне были обеспечены. А сейчас… Но, в конце концов, я только первый день здесь – осмотримся!

В общем, я довольно спокойно воспринял исчезновение шарика. Как будто так и должно было случиться. Лишь пробормотал:

– Вороны распоясались…

Меня больше занимала проблема серого волка. Чего это он охамел? С одной стороны – чего ждать от серого? Он, положим, и раньше особым тактом не отличался: университетов не кончал, институт благородных девиц и по телевизору не видел… или видел? А интересно: если он кого из благородных съест, у него самого благородства добавится?

С другой стороны, поскольку он в сфере обслуживания работает, должен марку держать. Это его шеф имел в виду, говоря о "странных вещах"? Или есть что-то более неприятное или, может быть, даже опасное?

Размышляя таким образом, я набрел на новую развилку дороги, где она разделялась на три – растраивалась. У развилки стоял огромный камень, на котором было написано: "А идите-ка вы все!.." – и нацарапаны три расходящиеся в разные стороны стрелки.

Я хмыкнул и принялся тщательно изучать надпись.

Вариантов намечалось несколько: либо старую надпись соскоблили, а сверху нацарапали эту, либо камень оштукатурили и тогда надпись сделана по новой штукатурке, возможно, сырой, по старинным русским рецептам настенной живописи. Тогда новую штукатурку можно обстучать, удалить и прочитать, что же там было написано изначально.

Но могли заменить и весь камень.

Такой вывод я сделал, изучив надпись и отметив, что она – старая и свежих сколов на камне не имеется. Впрочем, это ни о чем не говорило: могли и искусственно состарить надпись, натерев, например, болотным илом.

Что же на ней могло быть написано раньше? Куда следует идти? Как это там обычно пишут? Я принялся вспоминать детские сказки: направо пройдешь (а может, налево?) – коня потеряешь… Нет, скорее всего именно направо – если идут налево, обычно приобретают… Но у меня нет коня. Может ли это считаться, как будто бы я его уже потерял? Так значит, я пришел справа? Куда же тогда идти – прямо?

Нет, наверное стоило послушаться волка и сесть ему на спину. Или он привез бы меня куда надо, или же был бы посчитан за коня, если бы мы сюда приехали. Интересно, что же там было написано раньше? А может, здесь всегда была такая надпись? Просто герои сказок, повествуя о своих приключениях, сами придумали, что якобы увидели на камне многозначительную надпись, предупреждающую о грозящих опасностях, но, пренебрегнув ею, все равно отправились на поиски… ну, чего они там искали?

Был бы на моем месте Сидорчук – не пришлось бы ему вспоминать, он спец по этим сказкам. Эх, надо было в детстве больше сказок читать!

Да, эти сказочные герои, на мой взгляд, просто сами съели коней, а потом придумали байку о надписи… Скорее всего так оно и было – кому бы понадобилось камень менять?

Да и с чего я взял, что там должны быть какие-то иные надписи? И так же ясно написано: идите-ка вы все! Значит, каждый может идти, куда захочет. А чего я хочу? Направо или налево?

"А ничего я не хочу, – подумал я, чтобы не стоять на развилке трех дорог, – мне, собственно, все равно, куда идти: я – Инспектор! А инспектировать надо все – как справа, так и слева. Да и с чего я взял, что это развилка? Если присмотреться как следует, получается обыкновенное пересечение двух равнозначных дорог, только не под прямым углом, а под острым, и оттого возникает иллюзия, будто бы дорога растраивается. А на самом деле…"

Я бодро зашагал прямо, решив вернуться сюда как-нибудь попозже и проинспектировать вторую дорогу в оба конца.

СКАЗКИ О ЖИВОТНЫХ

Долго ли, коротко ли я шел, глядь – навстречу мне зайчишка-плутишка. Идет, уши повесил, а сам плачет, лапками глаза утирает. Посмотрел я на него и решил повыполнять свои должностные обязанности – проинспектировать его. Зайчишка как зайчишка, четыре лапы, пятый хвост, два уха, не три – значит, не мутант. Вроде все в порядке. А чего плачет-то?

– Здравствуй, – говорю, – зайчик. Чего же ты плачешь?

– Я не плачу, я смеюсь, – ответил зайчик и в самом деле захохотал хриплым басом и тут же прыгнул в кусты.

– Что-то не так, – пробормотал я себе под нос и пошел дальше, пытаясь обдумать увиденное. Что-то действительно было не так: звери вели себя не как следует в сказках. Мне, наверное, нужно более серьезно относится к происходящему, а я как-то расхолодился: сказки, несерьезно это все… А свою работу надо выполнять с полной степенью ответственности, иначе можно в такую ситуацию залететь…

Я вспомнил известную байку о том, чем отличается умный человек от мудрого – умный с успехом выпутается из ситуации, в которую мудрый не попадет – и со вздохом подумал, что до мудрости мне пока далеко. Что же касается остального – не мне судить. Другое дело, что некоторые идут к мудрости всю жизнь, да так и не приходят.

Следом за зайчиком тащился медведь и тоже плакал. Но этого я сначала спрашивать поостерегся. Да и причина плача была более чем очевидна: шерсть на медведе висела клочьями, был он какой-то драный, весь потертый. Был бы я на его месте – тоже плакал бы.

Не успел я это подумать, глядь – а я уже и есть медведь. Тот самый, ободранный. Иду и плачу.

"Чего же это я, – думаю, – плачу? Причин вроде никаких. Командировку не отметил – так успею еще: две недели впереди.

Причем здесь командировка, я же медведь! Ан нет – я Инспектор, раз о командировке думаю".

И – глядь – я уже опять Инспектор.

И медведь повеселел, даже подмигнул мне. Понял он, что является слепым орудием в руках темных сил, желающих извести меня. Разжалобить, обозлить, запутать – словом, вывести из равновесия любыми способами – и подчинить своей воле. Но я же Инспектор. И не абы какой, а Генеральный. А значит, и защита у меня генеральная. Мне даже и думать ничего не надо – она сама защищает. Да я вроде и так ничего не думаю. Так что, может, вовсе и не в защите дело.

"Все же хорошо в сказках, – подумал я. – Вот если бы встретился мне где-нибудь в реальном лесу медведь… Да от него бежать надо со всех ног и еще нет гарантии, что убежишь: они только с виду неповоротливые увальни, а бегают – будь здоров. Вспомнить хотя бы тот же мультфильм о Маугли, как Балу за оленем бежал".

Размышления размышлениями, но информацию-то собирать надо.

– Медведик, – как можно ласковее обратился я к нему. – Что случилось-то? Может, помощь нужна?

– Какой с тебя помощник, – махнул он лапой. – Ишь, хлипкий какой. А что случилось? Семь шкур с нас содрать хотят – вот, еле вырвался, не дался.

– Ну, я все-таки Инс… (нет, не скажу, инкогнито надо хранить) инструктор по рукопашному бою, может, что и сделаю. А кто содрать-то хочет?

– И не знаю – я таких раньше и не видывал. Черные, железные… – он сокрушенно махнул лапой и побрел прочь.

– Роботы, что ль? – пробормотал я. – Несанкционированный прорыв из Фантландии?

Иногда на границе Сказочной страны и Фантландии можно было встретить интереснейшие сюжеты – да между ними и границы-то строго определенной не было: если взглянуть по карте, линия соприкосновения шла такая же изрезанная, как и любая государственная граница между странами. Кое-где они вообще плавно перетекали друг в друга, хотя место контакта всегда можно определить, особенно опытным глазом – Фантландия-то более юная страна, да и развивающаяся к тому же. А сказителей старых сказок сейчас и не найдешь почти. Другое дело, что раньше человеческая фантазия работала на производство сказок, а теперь – на производство фантастики. А с точки зрения грядущих поколений эта классификация может слиться, или размоется грань, ныне отделяющая фантастику от сказки. Тем более что над этим тоже работают имеющиеся современные сказители – как сказочники, так и фантасты.

Но это все чисто мои рассуждения, личные, а вовсе не теоретическая база под чей-нибудь догмат, вроде Сидорчуковского реформаторства – демол, надо так осовременить сказки, чтобы вернуть им былую славу и привлекательность, поднять их авторитет и веру им в народе. А народ уважает силу – не разум, заметьте, а силу. Это каких же идиотов он имеет в виду? Сам вроде не дурак. Так вот, консолидирующая сила – по Сидорчуку – заключена в отрицательных сказочных героях. И это несмотря на то, что их все время побеждают положительные. Сидорчук утверждает, что, усилив силу отрицательных героев (даже до тавтологии докатился – надо же?), мы создадим условия, когда положительным героям надо будет тоже становиться сильнее. То есть, усиливая зло, мы на самом деле усиливаем добро. "Диалектика, мой друг! – регоча, говорил он. – А то посмотришь на этих хлипких Иванов-царевичей, которые картонными мечами машут, потому что стальной поднять не могут, и плюнуть хочется. Тонус им надо поднять, тонус!"

Не знаю, может быть, в чем-то он и прав, но по-моему, для разумного человека источник противоречий должен находиться в нем самом, а не во внешних врагах. Или в окружающей природе: что, обязательно людям воевать друг с другом? Лучше бы уж решали проблемы стихийный бедствий: торнадо, цунами, землетрясений. Да и межпланетные, межзвездные путешествия на очереди. Конечно, при отсутствии непосредственной опасности человек как бы "расхолаживается" – но опять-таки: не все. Я вспомнил притчу, с которой столкнулся – не помню вот только: по пути в Анекдотию, или оттуда? Впрочем, неважно. Так вот, в одном государстве царь решил извести всех поэтов и издал указ, запрещающий стихи под страхом смертной казни. Все бросили писать, кроме троих – и их в конце концов отловила стража. И вот этих троих царь… э-э, нет, не казнил! Он дал им все: дворцы, чины, богатство. И после этого из всей троицы только один продолжил писать стихи – вот он-то и был настоящим Поэтом – так говорила притча. Ну, смысл этой басни ясен: испытание изобилием труднее выдержать, чем испытание нуждой: зачем что-то делать, если и так все есть? Ради чего стараться?

Так я шел и думал. Работа у меня такая: думать. А потом – принимать решения.

Справа в лесу, который снова появился рядом с дорогой, мне послышалось какое-то шевеление, сквозь редкие деревья виделось неявное движение, слышались возгласы и чуть ли не крики.

Свернув в лес, я довольно скоро выбрался на поляну, на которой лежала целая куча звериных и птичьих хвостов, а вокруг них толпились бесхвостые звери и птицы.

– Сдают, что ли… – пробормотал я. – Положим животы… то есть хвосты, на алтарь звериного Отечества… Или зверского? Зверствующего…

Лев сидел на небольшом возвышении и, судя по всему, контролировал ситуацию. Звери негромко переговаривались. Вертящаяся рядом со мной сорока, которую очень странно было видеть куцей, разговаривала с зайчихой:

– А лиса-то, лиса! – не то возмущенно, не то восхищенно бубнила она: из-за того, что она говорила шепотом, распознать интонацию было нельзя. – Отхватила самый пышный да длинный!

– Ты бы не спала, тебе бы он и достался, – степенно проговорила зайчиха, время от времени погрызывая морковку, которую держала в лапах.

– Да зачем он мне такой! – громко возмутилась сорока, и на нее сразу зашикали с разных сторон. Она продолжила более тихо: – Во-первых, он длинный, а во-вторых, он пушистый, его каждое утро расчесывать надо, а мне некогда. Да и тяжеловат он для меня, я бы им по земле мела. С таким не взлетишь.

– Чем занимаетесь? – громко спросил я, и все голоса стихли.

– Да вот, хвосты раздаю, – смущенно проговорил лев, утирая лапой усы и хлеща своим хвостом по бокам.

– Не понял, – признался я. – Уточните, пожалуйста.

– Не было раньше у зверей хвостов, – начал рассказывать лев, – и начали поступать жалобы – от лошадей и коров, например. Дескать, гнус их заедает, обороняться нечем…

– Понятно, – прервал я его, – а хвосты где взяли?

– Бог дал, – развел лев лапами.

– А вы с ним, значит, непосредственно работаете? – догадался я, сделав пальцем несколько вертикальных движений – от льва к небу.

– Ну, я все же царь зверей, – горделиво произнес лев.

– Несть власти аще не от бога, – пробормотал я старинную формулу. – Цари общаются с богом напрямую?

Лев с достоинством кивнул.

Я почему-то живо представил себе другую очередь – по сдаче хвостов. Стоит парочка студентов – один с хвостом по теории, другой по истории сказки. И в обоих студентах я узнал себя… А что делать: что было, то было. Потом мои мысли потекли в другом направлении, и я почти различил в куче хвостов шлейфы промышленных дымов – "лисьи хвосты"; зеленый исчезающий хвост поезда, на который я когда-то опоздал; хвосты облаков на небе…

Вот эти-то плыли передо мной в натуре – оказалось, я стою, задрав голову кверху. Не то высматривая бога, до которого в сказках рукой подать (но и бог-то сказочный!), не то ведя учет кружащимся в небе воронам: каждой ли досталось по хвосту.

Лев сидел навытяжку, ожидая дальнейших указаний. Сначала я подумал: откуда он угадал во мне Инспектора? А потом понял, что в сказках о животных, куда я ненароком забрел, людей быть не должно, тем более в описываемой ситуации. Ну а лев, как царь зверей, просто обязан быть более интеллектуальным, чем его подданные. Это у людей не всегда так.

Звери выжидательно уставились на меня. Причем по-разному, но, в общем, благожелательно. Разве что зайцы смотрели как-то косо, а быки набычились. Ах, да, их же заедают оводы… В остальном все было нормально.

– Продолжайте, – махнул я рукой и покинул поляну, на которой продолжилась раздача хвостов.

Не успел я отойти от поляны и нескольких шагов, как увидел бегущую навстречу шикарную черно-бурую лису, помахивающую великолепным, только что полученным хвостом. Видно, она не успела им нахвастаться в кругу зверей, вот и ходила вокруг да около, навевая на встреченных зависть и грусть.

У корня ее хвоста болтался блестящий фирменный ярлык, которым лиса – было видно – особенно гордилась. Но, к сожалению, названия фирмы я с ходу прочитать не смог. А вот лису – узнал: это была та самая лисичка-сестричка, которая бегала отмечать мою командировку, когда я в прошлый раз приезжал к ним в сказки. Но вот с хвостом она тогда была или нет – я, хоть убей, не помнил.

"Вот повезло-то! – подумал я. – Сейчас она мне поможет".

- Здравствуй, лисичка-сестричка! – громко сказал я.

Лисичка-сестричка перепугалась и поджала хвост:

– Ой, кто это?

– Я! – широко улыбаясь, я выступил из кустов.

– Ох, – вздохнула лиса. – А я чуть не укакалась со страху. Хвост могла бы испачкать. Что же вы так резко! – мягко упрекнула она меня.

– Ты меня помнишь? – спросил я.

– Как же, как же, помню, – завиляла хвостом лисичка. – Вы у нас Инспектором были, я вам командировку отмечала.

– Вот и хорошо! – обрадовался я. – Надеюсь, ты сможешь мне снова помочь в аналогичном деле?

И я достал свои бумаги.

– А то не знаю, куда мне сейчас обращаться: проводника моего съели…

– О-о! У нас народ такой: чуть что – сразу съедят. Дайте гляну.

Лиса сунула свой длинный нос в мою командировку.

– О-о! Да вы теперь Генеральный Инспектор! Поздравляю. Растете.

– Так ты мне поможешь? – продолжал расспрашивать я.

Лисичка продолжала внимательно рассматривать документы.

– Нет, – помотала она головой, – это не по нашему ведомству. Тут у вас сказано: "командируется в волшебные сказки". А у нас – сказки о животных.

– А не все ли равно? – нетерпеливо произнес я. – Ты-то вон разговариваешь. Это разве не волшебство?

– Ну-у, – снова помотала головой лисичка-сестричка, – разговаривать что, разговаривать любой дурак умеет. Ты попробуй что толковое сказать, – она осеклась и продолжила после секундной паузы. – Нет, не смогу. Прошлый-то раз я у своего царя зверей командировку отмечала, у льва. И теперь вам надо у какого-то царя отметить. Таковы правила.

– Вот и отметь у царя зверей – у льва.

– Нет, – в третий раз помотала головой лисичка, – его подпись будет недействительна. Ищите кого-нибудь другого.

– Ладно, – пробормотал я, складывая бумаги. – Поищем. Но только ты смотри, никому не говори, что я Генеральный Инспектор, и что я здесь, – решил предупредить ее я.

– Хорошо-хорошо, – замотала она хвостом, – никому-никому. Я буду молчать, как рыба! – и она облизнулась.

Потом помахала мне хвостом на прощание и убежала.

"Кто знает, сдержит ли она свое слово? – подумал я, пробираясь через заросли. – Зря я с ней так…"

Навстречу мне шел волк с топором. Я инстинктивно шарахнулся в сторону, и у меня в голове мелькнуло: "Ну, точно – разбойником подрабатывает!": я подумал, что он – тот самый Серый Волк, которого я встретил здесь первым.

– Да ты не бойсь, не бойсь, – добродушно пробасил волк, – я по дрова…

– А с каких это пор волки дрова заготавливают? – растерянно спросил я.

– Да я не по своей воле, – вздохнул волк, – лисичка-сестричка требует. Живем мы вместе… время от времени. Я – в лубяной избушке, а она – в ледяной. Холодно ей там, жалуется. Или топи, говорит, или давай меняться… А мало ли как жизнь повернется? Избушка-то у меня – родительская…

У меня мозги поплыли: налицо намечалось какое-то несоответствие, но какое – я понять не мог. Нутром чувствовал, а понять – не понимал. Из детских воспоминаний мне почему-то казалось, что лубяная избушка была у зайца, а не у волка. Правда, может быть, варианты? Поэтому я недоуменно пробурчал себе под нос:

– А если топить… ледяную избушку… не растопит ли ее, и не затопит ли талой водой лисоньку-лису? – но волку о своих сомнениях ничего не сказал, а только спросил:

– А Серый Волк, что такси работает, тебе кем доводится?

– Двоюродным братом, – вздохнул волк, – загордился… Давно не виделись.

– А как его найти можно, если что?

– В таксопарке! – крикнул волк, указывая топором примерно в том же направлении, куда я и шел.

"Ладно, посмотрим", – подумал я, но когда развернулся, чтобы идти, то заметил идущую по тропинке другую лису, рыжую.

Она держала под мышкой гуся… или гусыню – городское воспитание не позволило мне разобрать детали… да они были и несущественны.

Лиса что-то бормотала себе по нос. Я прислушался.

– За лапоток – курочку, за курочку – гусочку… – бормотала-припевала она.

Вслед за лисой шествовал петух с косой на плечах. Он радостно кукарекал:

– Несу косу на плечах, хочу лису посечи…

Лиса, между тем, никак не реагировала на петуховы угрозы – видно, не та лиса была? Либо слишком занята своей песенкой. Но и петух не спешил догонять лису и взмахивать косой. А ведь мог – заодно бы и гусочку спас.

Я меланхолично пропустил обоих мимо себя, отстраненно подумав, что скоро здесь может произойти смертоубийство: очень уж агрессивно был настроен петух.

Впереди посветлело.

"Наконец-то опушка!" – радостно подумал я. Но ошибся.

Здесь кто-то будто провел черту, резко разграничивающую два времени года: лето и зиму.

Я стоял посреди лета, под палящим в зените солнцем, отмахиваясь от налетающих на меня комаров и мошек, не соображающих, что перед ними Генеральный Инспектор, а может, наоборот, соображающих и пытающихся пропищать мне какие-то свои, насекомые жалобы, которых я не слышал.

Разительным контрастом выглядела местность по ту сторону черты: зимняя дорога справа налево, запорошенные снегом сосны, сидящий на веточке красногрудый снегирь.

Издалека послышалось бренчание бубенцов и из-за поворота дороги выехал санный поезд. Мужики в овчинных тулупах, лисьих и рысьих малахаях покрикивали на заиндевелых лошадей, поглядывая на заходящее солнце. Санирозвальни были нагружены рыбой: из-под укрывающей ее рогожи торчали хвосты.

На последних санях сидела рыжая лисичка-сестричка, проворно сбрасывающая рыбку на дорогу. Возчик, прищурившись от летевшей в лицо снежной пыли, не обращал никакого внимания на проделки рыжей плутовки.

"Что-то знакомое", – подумал я, но переходить черту и оказываться в зиме не захотел: экипировка у меня была летней, неподходящей. Не знаю, может быть, зимняя одежда появляется в подобных случаях у Инспекторов автоматически, но я рисковать не стал: опасаюсь простуд. Как-нибудь в другой раз. Да и вечер там. А прыгать туда-сюда что-то не хотелось.

После этого я еще несколько раз видел "зимние места" или "зимние пятна", но постоянно обходил их. В одном из таких зимних пятен я увидел Емелю, разговаривающего со щукой в проруби. О чем они разговаривали, я со своего места не слышал, а подходить ближе не стал – по вышеприведенной причине.

Проплутав немного по лесу, я наконец-то выбрался из него и присел на опушке, отдуваясь.

Мимо меня проехал воз, полный репой. Мужичонка-возница нахлестывал коня, настороженно оглядываясь назад – как раз в ту сторону, куда я и хотел идти.

"Украл, что ли?" – подумал я, но никаких мер предпринимать не стал: а вдруг не украл? Зачем огульно обвинять человека.

Отдыхая на обочине, я стал свидетелем еще одного неприятного эпизода: черный восьминогий паук, перебираясь по ниточкам паутинок с дерева на дерево, словно обезьяна по лианам, тащил опутанную толстой веревкой муху, которая уже не сопротивлялась и не жужжала. Паук сладострастно блестел множеством глаз.

"Жрать захотел, – лениво подумал я. – Закон природы…"

Отдохнув, я продолжил свой путь, и, пройдя немного, увидел на расчищенной от леса небольшой делянке медведя, перекидывающего репную… репяную… реповую… в общем, ботву репы.

– Мне – вершки, ему – корешки, – бормотал медведь. – Вроде правильно – рассчитались, как договаривались, – а только чувствую, что он меня надул. Юридически вроде верно, а по факту…

Я не стал объяснять медведю его права и обязанности и скоренько миновал его, отметив для себя и этот эпизод.

На этом мои встречи со зверями не закончились.

По дороге шли лиса и журавль, чуть ли не обнявшись. У лисы на шее висел кувшин, журавль держал под крылом большое пластиковое блюдо.

– Согласись, что в последнем случае ты был не вполне корректен… – тихо выговаривала за что-то лисица журавлю.

– Но и твоя позиция смотрелась неадекватно… – возражал журавль.

Они прошествовали мимо меня и дальнейшего продолжения их разговора я не расслышал.

Зато услышал тонкий писк со стороны высокой мачтовой сосны. На ней сидел комар и подтачивал нос небольшим оселком – наждачным камнем.

"Не на меня ли точит?" – испугался я.

Комар выглядел очень агрессивно.

Но меня он не тронул. Подлетел, покружился – я увидел на его боку крошечную сабельку, а в передней лапке – маленький керосиновый фонарик с защищающей стекло ажурной металлической сеточкой.

– Сэр! – обратился он ко мне на чистейшем английском языке. – Не соблаговолите ли вы подсказать мне, где находится тот злой паук, который поволок в уголок мою нареченную невесту – Муху-Цокотоху?

– Во-он туда-туда лети, – зауказывал я ему большим пальцем назад, за спину, а сам усиленно думал: почему на английском? Это ведь Маршак, кажется, делал переводы с английского, из "Сказок Матушки Гусыни", а Чуковский, по-моему, нет. Или я ошибаюсь?

Комарик улетел, воинственно пища.

Немного отдохнув, я пошел наобум налево. Встретились мне коза и семеро козлят, которые шли гуськом. Они вежливо промемекали что-то, я в ответ помахал им рукой.

А при дальнейшем продвижении наткнулся на еще один распаханный участок, на еще одну делянку, посредине которой торчало ужасающих размеров корнеплодное растение желтого цвета.

Не будучи крупным специалистом агропромышленного комплекса, я, тем не менее, догадался о его родовой принадлежности – других знаменитых растений в сказках вроде бы не встречается. (Исключая, конечно, молодильные яблочки. Но о них – разговор особый…)

Репка! Да и окружение вокруг стояло соответствующее: чешущий в затылке дедка, сраженный неожиданно богатым урожаем; причитающая бабка, заламывающая руки и утирающая платком то ли слезы счастья, то ли слезы солидарности с дедом; радостно танцующая внучка, непосредственная, как все дети; лежащая в тени репки Жучка, со степенно сложенными лапами и с невозмутимым выражением на морде, однако то и дело поглядывающая на хозяина в ожидании команды; выгибающая спину кошка, которой происходящее будто бы вообще не касалось; и задумчивая мышка, вид которой недвусмысленно говорил, что основную тяжесть работы, ясное дело, придется выполнять непременно ей.

Я подошел, поздоровался. Мне ответили нестройным хором – похоже, репетировали, но слаженности не достигли.

В глазах у деда явственно затеплилась надежда, однако, смешанная с сомнением.

– Ба! – воскликнул он с наигранным оптимизмом. – Кто к нам пожаловал! Сам Генеральный Инспектор!

– Откуда вы меня знаете? – удивился я.

– Мышка на хвосте новости принесла, – кивнул он на мелкое млекопитающее, со скучающим видом отвернувшееся в сторону. "Вот, еще и почтальоном служить приходится, – говорило неприязненное выражение ее мордочки. – Все на мне!"

– Хорошая мышка, – похвалил я, чтобы хоть что-то сказать, стимулировать зверька морально.

Дедка продолжал:

– Кто же еще к нам появиться может? – усмехнулся он. – Помощников-то ниоткуда не дождешься: как уехали в город – так и с концами. Внучку вон подбросили на лето на воспитание, – кивнул он на десятилетнюю по виду девочку. – А у нас, как на грех, инспекция за инспекцией, урожай убрать некогда…

Не скажу, что его слова меня задели – разозлили или раззадорили – просто воспитание у меня такое, что не могу я не помочь, если пожилые люди вынуждены заниматься непосильным трудом.

Словом, засучил я рукава, ухватился за репку – бабка с дедкой встали рядом, внучка привычно уцепилась за бабкину юбку, Жучка с кошкой тоже где-то пристроились, и только мышка тасовалась вокруг нас, не находя себе места – и вытащили репку!

Мышка обиженно пискнула, порская из-под ног: в конце концов ее чуть не задавили. Можно сказать, обошлись без нее. Но, думаю, она не преминет взять реванш как-нибудь в другой раз.

Поблагодарили меня обрадованные огородники, затем мы совместными усилиями дотащили репку до погреба, вдвоем с дедом спустили ее вниз, а бабка, еще наверху отрубившая добрый кусок от бока репки, запарила его в печи в большом чугунке и, когда мы с дедком умылись у колодца – внучка сливала из резного деревянного ковшика – поставила перед каждым на чисто выструганный простой деревянный стол по миске пареной репы.

Должен признаться, что репку они вырастили на славу!

Поев, я распрощался с ними и пошел себе дальше.

РЕКА

Дорога, виляя между кустами, привела меня к речке, через которую не было моста. Просто обрывалась на одной стороне реки – и продолжалась на другом. И она не входила в реку, что могло бы говорить об имеющемся броде, а именно обрывалась довольно-таки крутым берегом, хотя и невысоким.

Может, мост кто-то украл? Однако и следов моста не замечалось. Снова непорядок!

Я принялся вспоминать – хотя и безрезультатно, – как решался вопрос с переправой через реки в сказках, но вспомнить ничего не смог. То ли я не читал подобных сказок, то ли таких сказок вообще не бывает.

Пока я задумчиво чесал в затылке, надеясь отыскать там если не мост, то хотя бы мысль о том, как обойтись без него – лезть в воду как-то не хотелось, хотя река была обычной, не огненной, – кусты зашевелились, и из них на дорогу вылезли три странных существа. Один был чрезвычайно худой и высокий, второй – толстенький и кругленький, а третий вообще ни на что не похож. Нет! Похож: на поставленную вертикально лодку странной конструкции, слегка смахивающую на помесь плоскодонки и байдарки.

– Кто вы? – спросил я. – Уж не разбойники ли?

– Мы – здешние перевозчики! – хором гаркнули существа, обиженные тем, что их сравнили с разбойниками. – Пузырь, Соломинка и Лапоть.

Ах, так вот кто этот третий! Ну, мне простительно: лаптей я в глаза не видел. Но и с первыми двумя неплохо познакомиться непосредственно, а то все догадки, догадки…

– Ну что, поплывем? – деловито осведомился Пузырь, упирая руки в круглые бока. Он, видимо, был за старшего, по старинной русской традиции, согласно которой управлять должны толстые, чтобы придать больший вес всему предприятию.

Я заколебался. Какие-то неясные ассоциации у меня эта троица вызывала, но никак не могла вызвать. Или это у меня от начинающегося склероза?

– Да ты не беспокойся, – принялся уговаривать меня Пузырь. – Лапоть у нас смоленый…

Лапоть, услышав такую рекламу в свой адрес, тут же осклабился и, повернувшись спиной к реке, плюхнулся в воду.

– А хоть бы и не смоленый был! – хвастливо добавил Лапоть, ерзая по воде. – Все равно ни капли не пропустил бы! Меня такой мастер плел! Знаете, какие у нас есть умельцы-лаптеплетельцы? По воде люди ходят – и ноги сухие…

– И туеса березовые плетут – заместо кувшинов использовать можно, – похвалилась и Соломинка. – Молоко у нас хозяйки держат – и долго не скисает, и ни капли не вытечет. Да вот, не изволите ли принять в подарок? – и Соломинка протянула мне небольшой берестяной туесок. – Всем туесам туес!

– Ну, спасибо! – растроганно произнес я, принимая подарок и укладывая его в рюкзак-сумку.

– Прошу! – Пузырь широким жестом указал на Лаптя, второй рукой охватывая Соломинку за талию.

Я осторожно ступил внутрь Лаптя, ожидая что вот-вот на мои ноги хлынет вода. Собственно говоря, плавать-то я умел, вот только статус Генерального Инспектора, да споро вывернувшиеся из кустов перевозчики удержали меня от переправы вплавь. Поэтому я особенно не беспокоился: в случае чего – выплыву. Неприятно только очутиться в воде одетым, но и это пережить можно, при желании.

Пузырь ступил вслед за мной, расположился на корме и принялся орудовать Соломинкой как шестом, упираясь в дно, и отталкивая лод… Лаптя к противоположному берегу. Но Лапоть и сам греб руками и ногами, представляя из себя одновременно гибрид плоскодонной лодки, колесного и винтового пароходов, так что передвигались мы достаточно быстро.

– Молодцы! – гаркнул я, едва Лапоть уткнулся в берег.

– Рады стараться! – хором прокричали три паромщика – Пузырь, Соломинка и Лапоть.

– А теперь – сушиться! – сам себе скомандовал Лапоть, бодро выбрался из воды и улегся на травку на солнышко. Соломинка прикорнула рядом с ним, Пузырь спрятался в тень.

– При моей комплекции на солнце нельзя, – пояснил он.

– Жалобы, просьбы есть? – спросил я.

– Никак нет! – бодро ответил Пузырь. Лапоть и Соломинка промолчали. Лапоть уже тихонько похрапывал.

– Ну, бывайте здоровы! – попрощался я с перевозчиками и пошел дальше.

"Всем туесам туес", – зацепилась в мозгу фраза Соломинки. Я вынул туесок и рассмотрел его поближе да повнимательней. Туесок как туесок, ничего особенного. А вот фраза… Что-то она мне напоминала, но вот что? Я подумал-подумал, но, так ни до чего и не додумавшись, вернул туесок в сумку и зашагал дальше.

Рощица, или небольшой лесочек, в который я вошел, вся словно светилась изнутри, да это было и немудрено: березовые рощи всегда светлы и прозрачны.

"Хоть отдохну здесь, в сказках! – подумалось мне. – Когда бы еще удалось вот так на природу выбраться?"

Я вспомнил все наши так называемые "вылазки", оканчивающиеся дикой головной болью. Ну можно ведь пить меньше! А тут мне пить не с кем, поэтому могу просто отдохнуть, почувствовать свое единство с природой, ощутить себя ее частью…

Природа-то природой, а как все же быть с командировкой?

Несделанное дело не давало покоя. Можно не выполнить задания, но командировку умри – а отметь. А куда идти? Шарика у меня теперь нет, встречающих не положено – раз уж я тут почти что инкогнито. А значит, Марфа Порфирьевна не дала телефонограмму, чтобы меня встретили. Придется выбираться самому, самому искать начальство, решать вопрос с командировкой, с размещением в гостинице… или как тут – на постоялом дворе? Кстати, скоро и ночь надвинется.

Конечно, можно отыскать другую сказку, дневную, и перекантоваться в ней – спать-то пока не хочется.

Со временем мне показалось, что я начинаю различать границы, разделяющие разные сказки. Иногда заметить их было нетрудно: скажем, на одних деревьях листва только еще начинает распускаться, а на других она уже большая. Но самыми интересными контрастами были, конечно, соседствующие времена года: на одной яблоне только цветы распускаются, на другой зеленая завязь зреет, а на третьей – спелые да румяные яблоки ветви оттягивают. И все это почти что рядом!

Главное, что я открыл к концу своего первого дня пребывания в сказках – что они дискретны. То есть каждая имеет более или менее очерченные границы, зону влияния, за пределы которых герои выходить не могут. А если и выходят, то с ними, вне пределов их сказки, ничего произойти не может; и в чужих сказках они исполняют, самое большее, роль статистов – толпу за сценой, как в театре.

Раньше я ничего подобного не замечал, но раньше я и не был столько времени в сказках, тем более в разных сказках. Так: один раз с шефом – чисто ознакомительная поездка, я даже не помню, по какому вопросу он меня таскал, – и один с Сидорчуком, разбирали какой-то конфликт со Змеем Горынычем. Я, помнится, тогда не стал вникать в суть вопроса: мое присутствие свелось лишь к тому, что я поставил свою подпись на какой-то бумаге, вернее, пергаменте, с зеленой восковой печатью. Да и подпись-то я мог поставить в Конторе: привез бы Сидорчук бумагу, я бы и подписал. Я ему так тогда и сказал. А он ответил, что вопрос хоть и не очень важный, однако решать его необходимо строго комиссионно, комиссией минимум из двух человек, для чего он меня и взял, а если привозить бумагу на подпись в Контору ради одной моей подписи, то ему, Сидорчуку, пришлось бы все равно мотаться в сказки дважды, а это ему вовсе не с руки, да и экономии командировочных средств не было бы и нас бы не поняли, тем более что в этом случае затягивалось бы решение вопроса во времени. "И ничего с тобой не случилось – прогулялся", – добавил он. Настроение у него тогда было отвратительным, у меня почему-то – тоже, так что мы едва не поругались, но потом, по возвращении, он приходил с бутылкой вина и мы распили мировую. Я поставил свою, признал, что был не прав в первую очередь, просто личные обстоятельства так складывались, что ехать не хотелось. Правда, в целом поездка получилась удачной: обернулись одним днем, хотя командировку выписывали на три.

Из этой поездки мне запомнилось, что я выяснял, но так и не выяснил, почему Змея Горыныча называют Змеем Горынычем? Не помню только, у кого: у Сидорчука, у самого Змея Горыныча или у кого-то еще? Если у Сидорчука – то в сказке или по возвращении? Впрочем, неважно. И вообще может быть так, что я все же выяснил, но позабыл: то ли Змей Горыныч – потому что живет на горе, то ли потому что огонь в нем горит, он его изрыгает, то ли по какой третьей причине.

Нет, не так я представлял себе здешние места. То ли дело у нас в Анекдотии – хоть про начальника с секретаршей анекдоты и ходят, однако командировки они отмечают исправно. А тут кого искать? Кто в сказках самый главный – царь?

Какой-то резон в этом был. Я даже остановился, чтобы обдумать такое предложение. Царь предполагает наличие царства, а царство-государство есть упорядоченная система, организованная структура. Решено: иду к царю. Правды искать. С питанием у меня все в порядке: вдобавок ко всему прочему в сумке оказались еще и бутерброды с балыком из Золотой Рыбки. А я и забыл, что положил их. А надоест такое однообразие – по пути чего-нибудь перехвачу. Словом, не пропаду.

И я решительно зашагал по дороге, вдоль которой через каждый пятьдесят метров стоял верстовой столб.

Данный поступок был моей самой первой – и самой маленькой – оплошностью. Впрочем, нет: первой был отказ от услуг Серого Волка, хотя, если он действительно подрабатывает разбойником, то я был не так уж и не прав… А если так, то оплошность моя была не такой и маленькой – он бы доставил меня, куда надо. Но очень уж у него был свирепый вид. Да и потом – задним умом всякий крепок. А тогда я поступил именно так, как, мне казалось, и следовало поступить.

Шел я и думал. "Отправляясь к царю, не становлюсь ли я автоматически участником всех подобных сказок, а следовательно, и их главным героем? Впрочем, последнее необязательно".

Громкое, как мне показалось, ауканье отвлекло меня от важных мыслей. Государственных мыслей.

Я прислушался.

ГОЛОД И ЖАЖДА

Из-за лесочка доносились громкие крики. Я бы даже сказал, истошные вопли. Повторялась одна короткая фраза, но вот что кричали конкретно, разобрать я не мог: далеко.

Я пошел на голос.

Спустя некоторое время звуки смолкли, но через пару минут раздались снова. Теперь они напоминали старую заезженную пластинку с ее скрипами и хрипами.

"Но все же – живой человек там", – подумал я, ускоряя шаг. Пусть даже он сидит и слушает старую пластинку. Граммофон, наверное, или патефон? Или, как его, фонограф? Вот и посмотрю на этакую редкость, а то все CD, CD…

Кстати, "сидюк" – не оттого ли назвали, что человек сидит сиднем рядом с ним?

Выйдя из леса, я увидел на премилой зеленой полянке небольшого плюгавого мужичонку. Он сидел на земле спиной ко мне, разбросав ноги по сторонам, и время от времени вскрикивал: "Есть хочу!", "Есть хочу!".

Услышав мои шаги, он замолк и обернулся, а, завидев меня, обрадовался и вновь принялся выкрикивать, более оживленно и быстро, почти радостно:

– Есть хочу! Есть хочу!

Я подошел поближе, в то же время опасаясь, как бы он не набросился на меня. Так сильно хотеть есть…

И, однако же, если бы он действительно давно не ел, то должен ослабеть от голода, а он во как вопит.

"Терпения у него просто нет, вот что", – решил я и сказал:

– Чего ты кричишь?

– Ох, и не спрашивай, – неожиданно слабым голосом отвечал мужичонка. – Очень есть хочется…

Как будто у него имелось два голоса: один для дали, другой для близи. Вроде бифокальных очков или фар дальнего и ближнего света. Что ж, это очень удобно и разумно: чтобы не оглушить собеседника "дальним" громким голосом, он включает тихий "ближний".

– А чего ж тебе есть нечего? – я решил выяснить все до конца. – Или ты не заработал?

Я ожидал, что он начнет плакаться, что хозяин обидел, не заплатил заработанное, или неурожай напал на посевы, или погорелец он… Но он, быстро вскочив – я отшатнулся в сторону – и картинно подбоченясь, высокомерно произнес:

– Вот еще! Чтобы я – да работал? Сроду такого не будет!

Я несколько опешил от такого напора, но все же решил попенять ему:

– Ну а если бы меня не было, кому бы ты кричал?

– Кому-нибудь да кричал бы. Кто-нибудь все равно откликнулся бы, – ответил мужичонка и глаза его хитро заблестели. – Жалостливых людей полно!

– Ну, давай поедим, – усмехнулся я, – мне тоже пора подкрепиться, время к обеду.

– Только ты учти: я очень хочу есть, – сразу предупредил мужичонка.

– Да ничего, – успокоил я его, – думаю, у меня на всех хватит.

– Думай-думай, – сощурился мужичонка.

Чем-то он мне не понравился. Что-то он, похоже, затевал. Ну да ничего: поест – подобреет. Во всяком случае, я на это надеялся.

Я достал из рюкзака-сумки свою снедь: кружок колбасы и буханку хлеба и принялся вытряхивать из баночки консервы на одноразовую тарелку.

Банка консервов "Емелина щука в томате", по-моему, представляла собой аналог Рога Изобилия, но настроенного на производство монопродукта, в данном случае – щуки.

Глаза у мужичонки разгорелись, что у того кота, и он принялся уписывать рыбу за обе щеки едва ли не с той же скоростью, с какой я вытряхивал консервы, а то и с большей.

Я почувствовал, что мой оптимизм накормить его тает на глазах, вместе с поглощаемой им пищей.

Скоро тарелка опустела.

Мужичонка взглянул на колбасу и поморщился:

– И это все? – и, не успел я опомниться, как он разом заглотал колбасу и откусил полбуханки хлеба.

– Погоди! – я выхватил у него хлеб. – Спрашивать надо!

– Я есть хочу… – неуверенно сказал мужичонка, прислушиваясь к происходящим внутри себя процессам. А я и сам не знал, что может произойти, если мгновенно регенерирующую колбасу проглотить целиком? С хлебом-то все ясно: буханка в моих руках вновь стала целой, а вот что происходит с колбасой? Хорошо, что у меня еще кружок есть, да и щука…

На всякий случай я натряс ему еще одну тарелку, убрал банку, отодвинулся от него подальше – чтобы он снова не схватил хлеб – и принялся нарезать ломтями.

– Есть хочу… – снова неуверенно протянул мужичонка, косясь на рыбу.

– Ешь, – я отрезал ему с десяток ломтей хлеба.

Мужичонка принялся подбирать рыбу с тарелки ломтем хлеба, но как-то заторможенно.

– Что ж ты так есть хочешь? – снова спросил я его. – Кто ты таков?

– Голод я, – скромно произнес мужичонка.

– Голод? – изумился я.

– Голод – не тетка, – важно протянул мужичок.

– Да вижу, что дядька, – отмахнулся я и непроизвольно пробормотал, цитируя Некрасова: – "В мире есть царь, этот царь беспощаден, Голод названье (или прозванье?) ему".

– Вот-вот, – согласился мужичонка, – это я и есть. Царь-Голод.

– Царь? – я задумался. Может быть, дать ему командировку отметить? Царь ведь все же… Да ну! – рассердился я сам на себя. – Еще сожрет командировку, что я делать буду?

– А коли ты царь, чего ж ты голодный? – напустился я на него. – Что это за страна, в которой цари голодают?

– Ну… – Голод растерялся. Мысль об этом, видимо, не приходила ему в голову. А я подумал: может, взять его в провожатые? Он наверняка про все знает.

Потом Голод что-то придумал, или вспомнил.

– Я – обратно царствующий, – нерешительно произнес он. – Когда ничего нет…

– А куда же оно делось? – продолжил я цикл вопросов. – Вон и реки есть, и озера, и поля, и леса… Работать, что ли, некому?

Мужичонка заморгал:

– Я-то все одно работать не буду. А остальные… Мне до них дела нету.

– Ладно, – смилостивился я. В конце концов, если он действительно Голод, это не его функция: следить за тем, чтобы все было. Скорее наоборот.

Я снова натряс ему полную тарелку рыбы, видя, что с той он помаленьку справился, продолжая прикидывать: брать его собой или не брать? По идее, главный герой сказки всегда брал с собой попутчиков. Да, но я-то не главный герой. Или как?

Мужичонка продолжил еду, но явно нехотя, скорее по инерции. Судя по постепенно замедляющимся его движениям и раздувающемуся брюху, он начал наедаться. Очевидно, колбаса успешно сопротивлялась попыткам его желудка переварить ее. Еще немного – и процесс будет успешно завершен. А я никогда и не сомневался в том, что цивилизация способна накормить всех голодных!

Но маленький червячок сомнения требовал своей доли: все же он – Голод! Победишь раз, другой, третий, а потом?… А вдруг Рог Изобилия… то бишь Банка Консервов, сломается? Ну, мало ли: заклинит что-нибудь внутри, и начнет она гнать одну томатную жижу или, в лучшем случае, со щукиными костями. Голоду-то, может, и они за счастье: пропаренные в автоклаве, мягкие, а вот за цивилизацию обидно – опозорится. Да и… вдруг захочет он меня съесть? Такого в напарниках иметь – накладно, если не опасно.

И я решил схитрить: со словами "А попробуйте-ка еще вот этой божьей милости…", ясно сознавая, что безбожно перевираю чью-то цитату, я достал из рюкзака-сумки Колобка, но, подавая Голоду, якобы запнулся и выпустил его из рук. Колобок, не будь дурак, почуял опасность и инстинктивно шарахнулся в сторону. Он перекатился через обочину и запылил по дороге, издавая специфический запах свежего хлеба – Колобки всегда так пахнут в минуты опасности.

Вытерпеть подобное Голод не смог: сверкнув голодными глазами, он вскочил и бросился вдогонку – насколько позволяло раздувшееся брюхо.

Я, на всякий случай, отправился в сторону, противоположную той, куда убежал Голод.

Но это мне не помогло: пройдя буквально несколько шагов, я увидел сидящего на берегу озеречки (как раз в том месте, где речка впадала в озеро) другого мужичонку, столь же плюгавого, который, однако же, не кричал, а хрипел:

– Пить хочу! Пить хочу!

– Ты кто? – строго спросил я, не без основания подозревая провокацию: что-то они косяком пошли, друг за другом.

– Я – Жажда! – хрипло заявил мужичонка.

– А почему не женского рода? – продолжал допрашивать я.

– Не знаю… – мужичонка растерялся.

– Выяснить надо сначала, а потом… – я не договорил и широкими шагами зашагал прочь от мужичонки. Да и все равно поить его мне было нечем: я как-то позабыл о питье. Понадеялся, что в сказках все экологически чисто – можно, как утверждал Сидорчук, пить прямо из рек и озер – и потому ничего с собой не взял. Вот и пусть он из озера пьет, не выделывается! Все не выпьет.

Отойдя, я оглянулся: мужичонка продолжал растерянно смотреть мне вслед. Должно быть, я поступил как-то не так, как должен был поступить на моем месте герой сказки. Но я-то не герой! Я – Генеральный Инспектор! А для инспектирования и так сойдет.

– Так, кое-что проверили, – потер я руки. – Здесь как будто все правильно: Голод – голодный, Жажда, – я замялся. Как правильно сказать-то? – Жаждная? Жаждущая? Жаждовая? Жаждючая?

М-да, тут наблюдался непорядок, но устранить его своими силами я не мог: требовались лингвисты.

Размышления мои прервались новой неожиданной встречей. Впрочем, что значит неожиданной? Для меня любая встреча оказывалась неожиданной: будь я крупным специалистом по сказкам, я бы заранее знал, чего ждать за тем лесочком, за этим поворотом… событий, а так… Просто идешь и ждешь чего-то неожиданного. А когда надоедает ждать – размышляешь. И до того увлечешься, что когда встретишь то, чего ждал так долго, что успел и позабыть о нем – тогда встреча и представляется неожиданной. Ну, не именно эта конкретная встреча, но чего-то же я ждал? И что с того, что встречаешь не то, чего ждешь? – так очень часто бывает, и не только в сказках, в самой обыденной жизни.

Вот и тут: сидел у дороги мужичок. Ну, как положено: бородатый, рубаха навыпуск, веревкой подпоясана. Сидел и подкреплялся – завтракал или обедал. Завидев меня, на мгновение прекратил жевать, оценивающе осмотрел: не лихой ли я человек, потом кивнул рядом с собой – присоединяйся, мол. Я в это время лихорадочно вспоминал, как себя следует вести в подобной ситуации: "Хлеб да соль", "Исполать (это из палат или с полатей?) тебе, добрый молодец" – нет, вроде не тянет. Так, кажись, красные девицы добрых молодцев приветствуют, "Приятного аппетита" (это что-то уж совсем современное), а то и вообще как бы не ляпнуть: "Хеллоу!". А еще я боялся, как бы по привычке не выдать автоматически чего-нибудь из подходящего анекдота. Но все же собрался и даже что-то вспомнил, хотя и не был стопроцентно уверен, что вспомнил именно то, что нужно:

– По здорову живать! – причем постарался так смягчить звук "и", чтобы он прозвучал как "е": "жевать" – сообразуясь с ситуацией.

– Благодарствуйте! – ответствовал мужичок и еще раз указал на траву рядом с собой: – Присаживайтесь, откушайте, чем бог послал. – Я не обратил особого внимания на нелепость формулировки, списав ее на некоторую растерянность от неожиданной встречи: "чем", а не "что". Но что-то я сильно придираюсь.

Я вспомнил, что так и не успел позавтракать – помешали то Голод, то Жажда, – присел рядом с мужичком, и достал из сумы все ту же баночку "Щуки в томатном соусе" (ИЧП "Емеля"), второй кружочек колбасы (я сильно подозреваю, что сделана она из одного из трех поросят), и… я не сумел удержать второго из Колобков, случайно заглянув в полиэтиленовый пакет с ними.

Колобок тут же укатился, пропищав: "Побегу, помогу другу!".

"Компанейские товарищи!" – растроганно подумал я, но остальных трех Колобков перепеленал потуже – каждого в отдельном полиэтиленовом пакете.

– Куда идешь-то, мил человек, – спросил мужик, без особого удивления встретив мою снедь.

– К царю, – со вздохом отвечал я, вспомнив о неотмеченной командировке.

– О! И я к царю. Ты зачем?

– Правды искать. А ты?

– А я несу ему золотую метелку.

– Чего?

– Золотую метелку. Пахал я, значит, поле и нашел золотую метелку. Ну куда я ее в своей хате дену? Полы мести? У меня для этого голик, веник есть. А для царских палат – в самый раз.

– А ну, покажи. Гм-м-м. Мне кажется, ею и палаты царские мести не получится. Конструкция какая-то странная… Может, ею министров-мздоимцев из кресел выметать надо? Так они и саму метелку уворуют.

– Ничего, царь разберется. На то он и царь.

– Это точно.

Перекусили. Я угостил его консервами и колбасой, он меня – солеными огурцами и салом. Выпить у него не имелось, мне иметь выпивку по штату было не положено.

После еды, придя в благодушное настроение, я рассказал мужичку о своих предыдущих встречах.

Мужичок, узнав, что я встречался с Голодом и Жаждой, всплеснул руками:

– Да что ж ты их с собой-то не взял! Дальше же обязательно испытание будет: царь – или кто другой по пути встренется – навалит полную гору съестного, выставит несколько бочек с вином или пивом – и заставит все это съесть. Вот тут бы Голод с Жаждой приголодились!

– Кто это навалит полную гору съестного? – нахмурился я. – Я им покажу, как добро разбазаривать! Сами съедят, в случае острой необходимости.

Мужичок опасливо покосился на меня, но ничего не сказал.

Я обрадовался, что нашел подходящего попутчика, да еще и проводника – он-то наверняка должен знать, где их царь находится. Но вот эта метелка… Что-то вроде я начал вспоминать, но… Не есть ли она какая-то аллегория? Все золотое – для царя? А вообще интересно, какая у них тут монархия – абсолютная или конституционная? Тьфу ты! Я же в русских сказках – какая тут может быть конституционная монархия? Самодержавная, конечно.

Видя, что мужичок примолк, я, для поднятия его духа, рассказал несколько соответствующих анекдотов, сообразуясь со временем и с местом, из чего он заключил, что я – отставной солдат… Я не стал его разочаровывать и мы, мило беседуя, добрались до перекрестка дорог.

Здесь нас – особенно меня – ждало новое испытание и разочарование: мы встретили подобных нам странников. Но, хотя их путь пересекался с нашим, я с удивлением узнал, что они все тоже идут к царю! При этом двое шли справа налево, двое – слева направо, а трое – нам навстречу! И все – к царю?

– Ребята, – спросил я несколько растерянно, – а вы ничего не путаете? Вы все точно идете к царю?

– Знамо дело, к кому же нам еще идти? – выкрикнул здоровенный парень, лицом немного похожий на Петрушку из кукольного театра.

– А как можно идти к царю, если вы все движетесь в разных направлениях? – поинтересовался я, что-то начиная подозревать.

– Дык смотря к какому царю идти, – продолжил седой рассудительный дедок из встречной партии, – тебе, милок, к какому надобно?

– А разве он не один здесь? – растерялся я.

Меня чуть ли не подняли на смех.

– Не-ет, милок, в каждой сказке – свой царь, – продолжал дедок, – я, к примеру, иду к Василию-царю, они, – он указал вроде бы на своих спутников, во всяком случае, двигались-то они в том же направлении, что и он! – идут к Царю Дадону, евти, – он махнул рукой направо, – к царю Салтану… А тебе к кому надо?

– Да я и сам не знаю, – почесал я затылок.

– Ну ты тогда посиди здесь, подумай, а нам некогда: спешить надо, покуда цари наши какую войну меж собой не устроили. Тогда им уж точно не до нас будет.

И они все удалились, оставив меня совершенно замороченным.

Царь – не один. Собственно, все вроде бы соответствует: раз много сказок, то много и царей. Но куда, в таком случае, следует направиться мне?

– Давай подумаем! – строго сказал я себе, в глубине души надеясь, что мой статус Генерального Инспектора поможет мне вправить мои собственные мозги.

Теперь, когда выяснилось, что с царями здесь явный перебор, следовало как-то определиться со своими дальнейшими действиями. Совершенно очевидно, что ни один из здешних царей-королей не обладает всей полнотой власти, чтобы взять на себя ответственность за всю страну сказок. А мне нужен именно со всей полнотой, чтобы отметить командировку. Поиск такого царя должен стать моей глобальной задачей. Прочие задачи должны рассматриваться как второстепенные и будут выполняться мной лишь попутно.

К таковым можно отнести и выполнение задания по командировке, то бишь собственно инспекция сказок. То есть, поскольку мне все равно придется ходить из сказки в сказку – искать того, кто мне нужен, – заодно я их и проинспектирую. На вопрос соответствия генеральной линии и наличия нарушений. Или их отсутствия.

Но куда идти в первую очередь?

По расстилающимся передо мной дорогам идти нельзя: они меня никуда не приведут. Вернее, приведут туда, куда не надо. Как это мужички говорили? Там – царь Дадон, там – царь Долдон, там – царь Салтан… или я ошибаюсь? И все они совершенно не те цари. Слушай, а может, мне президент нужен? Хоть какой-нибудь, хоть плохонький… Да нет, сказок про президентов пока не придумали. Вот анекдоты – другое дело. Стоп! – прервал я себя. Так продолжать размышления – будешь стоять буридановым ослом.

И я ломанул прямо через луг, по колышущейся под ветром невысокой траве – мне по колено, не больше.

Пер я так долго, не оборачиваясь, но когда все-таки не выдержал и обернулся, то увидел, что развилка исчезла, дорог нигде нет ни одной, а тянущаяся за мной цепочка следов постепенно исчезает, скрываемая распрямляющейся травой.

Дорога назад отрезается. Буду идти вперед.

Я повернул голову в прежнем направлении, сделал пару шагов – и почувствовал легкое головокружение.

Окружающее на мгновение помутнело, и эта муть появилась не у меня в глазах или мозгу, а снаружи: исказились линии всех предметов, приобретя легкий акварельный вид. Но потом все разъяснелось, акварельные тона пропали и я, сделав еще несколько шагов, узрел перед собой чудесную речушку, на которой расположилась премиленькая водяная мельница. За мельницей разлился небольшой зеркальный прудик, из которого доносилось завораживающее пение русалок. Над водой начинал слоиться вечерний туман.

Пели русалки что-то до боли знакомое – не то из оперы "Русалочка", не то не-что народно-старинное, а, может быть, и современную стилизацию вышеназванного. Будь у меня абсолютный слух или музыкальное воспитание, а не жуткие нелады и с тем и с другим, я бы обязательно сказал, что именно они поют.

Я принялся вспоминать, из какой они могут быть сказки, но так ничего и не вспомнил. Должно быть, из серии приключений Ивана-дурака. Или Ивана-царевича. Мало их там, вернее, тут, имеется.

Из мельницы вышел некто высокий, обсыпанный мукой с головы до пят и остановился, озирая окрестности.

Я подошел поближе и поздоровался. Мне не ответили.

– Вы здешний мельник? – спросил я.

– Какой я мельник, – махнул он рукой и побрел к пруду. Наверное, умываться. Во всяком случае, я бы на его месте подумал прежде всего именно об умывании.

Когда он, не раздеваясь, плюхнулся в воду, русалки смолкли. Я прождал долго: мне хотелось поговорить с ним, выяснить, кто он такой, что делает на мельнице, и тому подобное, но он все не выныривал. По моим внутренним ощущениям прошло с полчаса, хотя по часам – не более пятнадцати минут. Русалки молчали, должно быть, уплыли вверх по течению реки. А может, нырнули вслед за нырнувшим – защекотать? Функции русалок я представлял себе весьма слабо.

Для разнообразие я прошелся по мельнице – должен же кто-то здесь остаться? Но никого не было. Пахло запустением и – все же – мукой. Кто вот только ее мелет? И кто и как привозит молоть – наезженной дороги к мельнице не наблюдалось, да и ненаезженной тоже. Виднелась лишь одна уходящая к лесу узкая тропинка.

Что же они, мешки на спине таскают? Или по воде привозят?

Я посмотрел на речку, на пруд – дорог и там не имелось. Вообще не было видно никаких следов.

"Здесь и заночую", – решил я. Надо же и русалок послушать – когда еще придется? Определить их репертуар, может, и поучиться у них пению. Могу я отдохнуть хоть немного?

Но тут прилетел филин.

– Ты что, ночевать тут собираешься? – осведомился он.

– А что, есть варианты? – мрачно спросил я.

– Да сюда же черти по ночам приходят! – ужаснулся он.

– Ну и что? – спросил я.

– Да они же тебя съедят! – ухнул филин. – Ты хоть в мельничный ковш заберись, да осени себя крестным знамением… крест-то у тебя есть?

– У меня кое-что получше есть, – процедил я сквозь зубы и протянул ему бляху Генерального Инспектора.

Филин испуганно ухнул, хлопнул крыльями и улетел.

Несмотря на это, его слова вселили в меня тоскливые мысли.

Я заглянул в мельничный ковш. Его стенки покрывал тонкий слой муки.

"В ковш не в ковш – там испачкаться можно, – подумал я, –но спрятаться желательно. Хотя бы на время, чтобы не спугнуть чертей. А то увидят меня – и убегут. А вот если я их первый увижу – то мои будут, не отвертятся, придется им на все вопросы отвечать. Чертей-то тоже проинспектировать нужно", – я достал из сумки экземпляр "Чертячьего устава" и наскоро пролистал его – пока еще было не очень темно.

Укрыться я решил за бочкой, в углу. Подстелил кучу старых мешков, привалился к бочке и задумался.

Мысли о чертях пробудили воспоминание о моей самой первой инспекции – в НИИН, научно-исследовательский институт нечисти. Меня даже передернуло, когда я вспомнил, что там увидел. Может, то была своего рода проверка: выдержу ли? Если после такого не уйду – значит, буду работать?

Ох, не время было вспоминать такое, ох, не время! И все же мне завспоминалось…

Content

Сергей Трищенко
Инспектор по сказкам

ПРОЛОГ

ПЕРЕД ОТБЫТИЕМ

ДВЕ ВЕДЬМЫ

СРЕДИ СКАЗОК

ДВЕ ВЕДЬМЫ

НА РАСПУТЬИ

СКАЗКИ О ЖИВОТНЫХ

РЕКА

ГОЛОД И ЖАЖДА