Маккалоу Колин

Включить. Выключить

Колин Маккалоу

Включить. Выключить

Часть I

Октябрь — ноябрь 1965 г.

Глава 1

Среда, 6 октября 1965 г.

Джимми просыпался постепенно, поначалу осознавая только одно: пронизывающий холод. Стучали зубы, ныло все тело, онемели пальцы. А почему он ничего не видит? Вокруг — кромешная темнота. Он и не подозревал, что мрак бывает настолько беспросветным. Приходя в себя, он понял, что его заперли в каком-то тесном, вонючем, чужом закутке. И спеленали! В панике он завизжал и принялся лихорадочно раздирать то, что сковывало его движения. Материал трещал и рвался, а когда Джимми наконец высвободился, его охватил просто адский холод. От ужаса он замер. Со всех сторон его окружали какие-то предметы, от некоторых исходил уже знакомый Джимми запах материала, в который его упаковали, но сколько он ни визжал и ни рвался, никто его не услышал. И он продолжал кричать и метаться, слыша только свой голос и стук собственного сердца.

Отис Грин и Сесил Поттер прибыли на работу вместе, встретившись, как было условлено, на Одиннадцатой улице, еще издали широко улыбаясь друг другу. На службе они были в семь ноль ноль. Хотя получать нагоняй за опоздание им было не от кого, а это большой плюс! Да, работенка у них завидная, ничего не скажешь. Прихваченные из дома коробки с обедом они поставили в отдельный шкафчик из нержавейки, к которому, кроме них, никто не притрагивался — даже запирать ни к чему, воришек на работе нет. А потом взялись за дело.

Сесил уже слышал, что его зовут подопечные, поэтому направился сразу к ним и с порога заворковал:

— Привет, ребятишки! Ну как вы тут, а? Выспались?

Когда за Сесилом закрылась дверь, Отис принялся за самую неприятную часть своей работы — опустошение холодильника. Он подкатил на тележке пластиковый бак, пахнущий чистотой и свежестью, заправил в него новый мусорный пакет, придвинул бак вплотную к дверце холодильника — тяжелой, стальной, с тугой ручкой. Дальше все было как в тумане: едва Отис открыл дверцу, что-то с воем вырвалось из холодильника.

— Сесил, сюда! — крикнул Отис. — Джимми жив, держи его!

Большая мартышка словно обезумела. Но когда Сесил заговорил и протянул руки, Джимми метнулся к нему в объятия, прильнул дрожа, и его визг сменился всхлипыванием.

— Боже, Отис, — заговорил Сесил, баюкая обезьяну, как отец любимое дитя, — как мог доктор Чандра ошибиться? Малыш просидел в запертом холодильнике всю ночь. Ну-ну, Джимми, успокойся! Папа здесь, детка, теперь все будет хорошо!

Приятели были в шоке. У Отиса бешено колотилось сердце, хотя все и закончилось благополучно. «Доктор Чандра сойдет с ума от радости, когда узнает, что Джимми жив, — думал Отис, снова направляясь к холодильнику. — Джимми стоит сотни больших обезьян».

Несмотря на фанатичную любовь к чистоте, Отису никак не удавалось изгнать из холодильника запах смерти. А он старался, тщательно мыл его внутри дезинфицирующими средствами и дезодорантами. Застоялая вонь, но не разложения, а каких-то более сложных процессов ударила в нос Отису, едва он включил свет и сунулся в нержавеющее стальное нутро. Ох и нашкодил Джимми! Разодрал бумажные пакеты, разбросал безголовые трупики крыс, клочки жесткой белой шерсти, мерзкие голые хвосты. Пострадали и еще какие-то большие пакеты. Вздохнув, Отис сходил за новыми пакетами и принялся наводить порядок. Побросав в пакеты дохлых крыс, Отис подтянул из пронизывающего холода камеры два оставшихся пакета. Оба были вспороты сверху донизу, и их содержимое стало выскальзывать наружу.

Отис разинул рот и завизжал пронзительнее Джимми, и не умолк, даже когда из обезьяньей комнаты примчался Сесил. Забыв о товарище, Отис круто развернулся и бросился прочь из вивария. Он пронесся по всей Одиннадцатой улице со скоростью ветра и взлетел на второй этаж старого трехквартирного дома.

Когда Отис ворвался в кухню, Селеста Грин с племянником пили кофе. Оба вскочили. Страстная речь Уэсли, обличающего преступления белых, оборвалась на полуслове. Селеста поспешила за нюхательными солями, а Уэсли усадил Отиса и стоял около него до тех пор, пока вернувшаяся Селеста бесцеремонно не отпихнула племянника.

— Знаешь, Уэс, в чем твоя беда? Вечно ты путаешься под ногами! Отис! Отис, дорогой, очнись!

От флакона шла аммиачная вонь. Буровато-серая кожа Отиса не стала, как прежде, шоколадной, но он вздрогнул и отдернул голову.

— Что? Что случилось? — допытывался Уэсли.

— К-к-кусок женщины, — прошептал Отис.

— Что?! — воскликнула Селеста.

— Кусок женщины. В холодильнике, на работе, среди дохлых крыс… Живот и то что пониже. — Отиса затрясло.

Уэсли задал единственный волновавший его вопрос:

— Белая или чернокожая?

— Да отстань ты от него, Уэс! — крикнула Селеста.

— Не черная, — Отис схватился за грудь, — и не белая. Цветная, — добавил он и, вдруг обмякнув, сполз на пол.

— Звони в «Скорую»! Живее, Уэс!

«Скорая» приехала очень быстро благодаря стечению двух удачных обстоятельств: во-первых, больница Холломена находилась совсем рядом, за углом, а во-вторых, в ранний час вызовов было мало. Отиса Грина погрузили в машину, жена, пригнув голову, забралась туда же. В квартире остался только Уэсли Леклерк.

Но у родных он не стал задерживаться — с такими-то новостями! О них следовало сообщить Мохаммеду эль-Несру, который жил в доме номер 18 по Пятнадцатой улице. Кусок женщины! И не белой, и не черной. Цветной. По разумению Уэсли и всей «черной бригады» Мохаммеда, что черная, что цветная — все едино. Белым давно пора ответить за двести лет угнетения, за то, что они обращались с чернокожими как с гражданами второго сорта — нет, как со скотом, у которого нет бессмертной души.

Освободившись из тюрьмы в Луизиане, Уэсли решил податься на север — в Коннектикут, к тете Селесте. Он мечтал, чтобы у него была репутация человека, который кое-что значит, а добиться ее проще там, где чернокожих не сажают за решетку за каждую мелкую провинность, как в Луизиане. К тому же в Коннектикуте обосновался Мохаммед эль-Неср со своей «черной бригадой». Мохаммед из образованных, с дипломом доктоpa права — что-что, а свои права он знает! Но по той же причине, которую Уэсли ежедневно видел в зеркале, Мохаммед эль-Неср досадливо отмахнулся от него. Негр с плантаций, черная рвань, ничтожество. Но это не охладило пыл Уэсли: он еще заявит о себе в Холломене! И заявит так громко, что когда-нибудь Мохаммед будет смотреть снизу вверх на него, Уэсли Леклерка, негра с плантации.

Сесил Поттер, заглянув в холодильник, сразу понял, отчего вопящий Отис удрал из вивария, но панике не поддался. И к содержимому холодильника не прикоснулся. Звонить в полицию он тоже не стал. Просто связался по внутреннему телефону с профессором, прекрасно зная, что тот у себя, несмотря на ранний час. Он всегда говорит, что лишь по утрам никто не отвлекает его от работы. «Но сегодня утром, — думал Сесил, — профу придется отвлечься».

— Печально, — сказал лейтенант Кармайн Дельмонико своему товарищу по оружию, а формально — начальнику, капитану Дэнни Марчиано. — Родных у них нет, детей возьмет под опеку государство.

— А ты уверен, что виноват он?

— Абсолютно. Бедолага твердил, будто в дом вломился неизвестный. Но когда в постели нашли его жену с любовником, у того была перерезана глотка, а из женщины сделали отбивную. Это он, точно тебе говорю. Вот увидишь, сегодня расколется.

Марчиано поднялся.

— Ну, тогда пойдем завтракать.

Зазвонил телефон. Марчиано выразительно пошевелил бровями, переглянувшись с Кармайном, и снял трубку. Его лицо вытянулось, он нахмурился и подтянулся, вмиг утратив довольный вид. Прошептав Кармайну одними губами: «Сильвестри!» — он продолжал слушать и кивать.

— Конечно, Джон. Я сейчас же подключу Кармайна и сразу направлю туда Патси.

— Проблемы?

— Еще какие. Сильвестри только что звонил глава Хага, профессор Роберт Смит. У них в холодильнике, в виварии, нашли часть трупа женщины.

— Ч-черт!

Сержанты Кори Маршалл и Эйб Голдберг завтракали в «Мальволио» — закусочной, облюбованной полицейскими из-за близости к зданию окружного полицейского управления на Сидар-стрит. Заходить внутрь Кармайн не стал — просто постучал костяшками пальцев по стеклу возле столика, за которым сидели Эйб и Кори, запивая кофейком из больших кружек горячие оладьи с кленовым сиропом. «Везунчики, — думал Кармайн. — Отправились подкрепиться, а я задержался, чтобы отчитаться перед Дэнни, и вот — остался без завтрака. Одна морока с этими руководящими должностями».

«Форд», который Кармайн считал собственным (на самом деле он принадлежал полицейскому управлению, но имел обычные номера), был оснащен форсированным восьмицилиндровым движком, полицейскими рессорами и амортизаторами. Когда в машину садились все трое, Эйб всегда занимал место за рулем, Кори — рядом с ним, а Кармайн с бумагами разваливался на заднем сиденье. Инструктаж с Кори и Эйбом занял полминуты, поездка с Сидар-стрит до Хага — меньше пяти.

Холломен расположен у береговой линии Коннектикута, его обширная гавань обращена к проливу и Лонг-Айленду. Основанный пуританами в 1632 году, он всегда процветал. И не только благодаря многочисленным предприятиям на окраинах города и берегах реки Пеко.

Немалая часть стопятидесятитысячного населения города имеет отношение к Чаббу — университету из «Лиги плюща», не признающему превосходство даже Гарварда и Принстона. Город и университетский городок — одно неразделимое целое.

Главный кампус Чабба выходит тремя сторонами на центральную лужайку, его строения в раннем колониальном георгианском стиле и готические здания девятнадцатого века соседствуют с современными постройками, с которыми аборигены мирятся лишь потому, что за каждой стоит какое-нибудь августейшее архитектурное имя. Кроме них, есть еще Сайенс-Хилл, расположенный в восточной стороне лужайки: там, в квадратных башнях из темного кирпича и листового стекла, обосновались жрецы естественных наук, а западнее — медицинская школа Чабба.

Медицинским школам свойственно соседствовать с больницами, а больничным районам, особенно в 1965 году, — пользоваться репутацией худших в городе. И в этом Холломен не исключение. Медицинская школа Чабба и городская больница, двенадцатиэтажная громадина, отстроенная в 1950 году, стоят друг напротив друга на Оук-стрит, у южной границы негритянского гетто, прозванного Ямой, потому что раньше здесь было болото. В довершение всех бед в 1960 году нефтяные цистерны из Восточного Холломена перенесли в конец Оук-стрит, на пустырь между шоссе и гаванью.

Центр неврологических исследований Джексона находится там же, на Оук-стрит, напротив жилого корпуса Шейн-драйвер для студентов-медиков: 100 комнат на 100 человек. Рядом — корпус Паркинсона, предназначенный для медицинских исследований.

— А почему Хьюлингса Джексона называют «Хаг»? — спросил Кори, поворачивая машину на земляную дорожку, рассекающую гигантскую автостоянку.

— Наверное, по трем первым буквам имени, — предположил Кармайн.

— Хаг? Несолидно как-то. Почему бы не взять первые четыре буквы? Получилось бы Хью.[1]

— Спроси у профессора Смита, — посоветовал Кармайн, оглядывая местность.

Хаг оказался уменьшенным аналогом Биологического корпуса Берка и Естественнонаучного корпуса Зюсскинда, стоящих по другую сторону Сайленс-Хилла, и представлял собой примитивную приземистую башню из темного кирпича с многочисленными окнами из цельных листов стекла. Ее возвели на трех акрах земли в районе бывших трущоб, которые снесли, чтобы увековечить имя загадочного человека, не имевшего к этому зданию ровным счетом никакого отношения. Да кто он такой, этот Хьюлингс Джексон? Этот вопрос задавал каждый житель Холломена. По справедливости Хаг следовало бы назвать в честь его спонсора — до неприличия богатого Уильяма Парсона, ныне покойного.

За неимением ключа от стоянки Эйбу пришлось парковать машину на Оук-стрит, прямо возле здания, которое, впрочем, выходов на эту улицу не имело. Хрустя гравием, трое полицейских обошли здание с северной стороны и приблизились к стеклянной двери, где их уже ждала необычайно рослая женщина.

«Похоже на детский кубик посреди огромного зала, — думал Кармайн, — здание с длиной стены всего тридцать метров на таком большом участке. А у незнакомки в руках папка с зажимом. Типичный администратор, а не медик.» Кармайн машинально фиксировал в памяти приметы каждого человека, который выплывал ему навстречу из людского моря, поэтому ему было чем заняться в ожидании, пока женщина подойдет ближе: рост — почти метр девяносто, возраст — чуть за тридцать, темно-синий брючный костюм сидит мешком, обувь без каблуков, на шнурках, цвет волос — сероват, нос великоват, подбородок заметно выдается вперед. Даже десять лет назад она не смогла бы претендовать на титул «Мисс Холломен», не то что «Мисс Коннектикут». Но, остановившись перед незнакомкой, Кармайн отметил, что у нее очень чистые, прозрачные глаза цвета льда, а он всегда считал этот оттенок красивым.

— Это сержанты Маршалл и Голдберг. Я лейтенант Кармайн Дельмонико, — коротко представился он.

— Дездемона Дюпре, управляющий директор, — отозвалась она и пригласила всех в тесный вестибюль с двумя лифтами. Но вместо того чтобы нажать кнопку «вверх», Дездемона открыла дверь напротив лифтов, и они очутились в широком коридоре.

— Здесь, на первом этаже, у нас виварий и лаборатории, — сообщила Дездемона с акцентом, который выдавал в ней уроженку другого берега Атлантики. За поворотом оказался еще один коридор. Дездемона указала вперед, на две двери. — Вам туда, в виварий.

— Спасибо, дальше мы справимся сами, — заявил Кармайн. — Пожалуйста, подождите меня у лифтов.

Женщина вскинула брови, но круто повернулась и удалилась, не обронив ни слова.

Толкнув дверь, Кармайн попал в просторную комнату, вдоль стен которой выстроились шкафы и мусорные баки. Высокие стеллажи, заставленные клетками, в которых могла бы поместиться кошка или собака, ровными рядами стояли напротив большого служебного лифта. На других стеллажах разместились пластмассовые коробки, затянутые сверху проволочной сеткой. В комнате стоял свежий смолистый запах, как в сосновом лесу: надо было как следует принюхаться, чтобы различить сквозь него другой, менее приятный.

Сесил Поттер был симпатичным парнем — рослым, стройным, очень опрятным, в отутюженном белом комбинезоне и холщовых бахилах. Кармайн подумал, что Сесил, наверное, часто смеется, но сейчас в его глазах не было и тени улыбки.

В этом году, памятном приказом о басинге[2] и вызванными им беспорядками, Кармайн взял себе за правило учтиво обходиться со всеми чернокожими, с которыми сталкивался по работе или в обществе. Поэтому он пожал руку Сесилу и представился. Кори и Эйб, преданные своему начальнику, в точности повторили его действия.

— Это здесь, — сообщил Сесил, указывая на дверь из нержавейки с рукояткой-замком. — Я ни к чему не прикасался, только дверцу прикрыл. — Поколебавшись, он решился спросить: — Лейтенант, вы не против, если я вернусь к ребятишкам?

— К ребятишкам?

— К обезьянам. Макакам. Слово «резус» вам что-нибудь говорит? Так вот к ним. Они страшно переполошились. Узнали от Джимми, где он побывал, и никак не могут угомониться.

— Джимми?

— Та обезьяна, которую доктор Чандра сунул в холодильник вчера вечером, — видно, решил, что издохла. По правде говоря, это Джимми нашел труп: он изодрал в холодильнике все пакеты, когда очнулся, и чуть не отморозил себе зад. Когда Отис — мой помощник и подручный — открыл холодильник, чтобы опорожнить, Джимми ринулся наружу и поднял крик. А потом Отис нашел это и развопился хуже Джимми. Я пришел, понял, в чем дело, и позвонил профу. А он, видимо, позвонил вам.

— И где сейчас Отис? — спросил Кармайн.

— Насколько я знаю Отиса, домой побежал, к Селесте. Она ему и жена, и мама.

Все трое надели перчатки, Эйб откатил мусорный бак от двери, Кармайн открыл холодильник, а Сесил отправился к обезьянам, заранее прищелкивая языком и воркуя.

Один из больших пакетов по-прежнему лежал в глубине камеры. А в другом, разорванном сверху донизу, они обнаружили нижнюю половину женского туловища. Кармайн сразу обратил внимание на его размеры и отсутствие волос на лобке. У него упало сердце: ребенок, не достигший половой зрелости? О нет, только не это! Даже не попытавшись прикоснуться к находке, он отошел к стене.

— Дождемся Патрика, — решил он.

— Впервые чую такой запах: пахнет смертью, но не гнилью, — заметил Эйб, которому отчаянно хотелось закурить.

— Эйб, сходи разыщи миссис Дюпре — пусть встретит полицейских, а потом может идти к себе, — велел Кармайн, разгадав страдальческое выражение лица подчиненного. — Расставь наших возле всех входов и выходов, в том числе запасных. — Оставшись вдвоем с Кори, он глухо произнес: — Но почему именно здесь?

Патрик О'Доннелл просветил его.

Довольствуясь донельзя скромной должностью судмедэксперта, Патрик посвятил себя патологоанатомии потому, что не любил разговорчивых пациентов. А случаи скоропостижной и загадочной смерти его очень интересовали. Патрик хотел, чтобы полиция Холломена соответствовала требованиям второй половины двадцатого века. Патрик верил в научную судмедэкспертизу и играл активную роль в каждом заинтересовавшем его деле, даже если в нем не фигурировали трупы.

Внешность у него была такой же ирландской, как имя: рыжие волосы с красноватым отливом, ярко-голубые глаза. Никто и не подумал бы, что они с Кармайном двоюродные братья, сыновья сестер итальянского происхождения. Одна вышла замуж за Дельмонико, другая — за О'Доннелла. Десятью годами старше Кармайна, счастливый отец шестерых детей, Патрик ничему и никому не позволял разрушить его крепкую дружбу с двоюродным братом.

— Мне известно немногое, — начал Кармайн и посвятил Патрика в подробности дела. — Так почему именно здесь? — задал он вопрос брату.

— Потому что, если бы Джимми не воскрес, эти коричневые пакеты безо всяких пометок благополучно свалили бы в какой-нибудь бак и увезли в крематорий при виварии, — морщась, растолковал Патрик. — Идеальный способ избавиться от трупа. Пых — и нет ничего, кроме дымка.

Вернувшийся Эйб услышал последние слова и побледнел.

— Ужас! — ахнул он.

Сделав фотографии, Патрик переложил пакет на каталку, в расстегнутый мешок для трупа. Потом осмотрел содержимое, стараясь не ворошить его.

— Лобковых волос нет, — сказал Кармайн. — Патси, если я тебе дорог, скажи, что это не ребенок.

— Волосы были, но их не сбрили, а выщипали, так что половой зрелости она уже достигла. Похоже, нашего убийцу тянуло на детей, но не хватило духу дать волю своим гнусным желаниям. — Патрик взял второй пакет, пострадавший меньше, и поставил его рядом с первым. — Я в морг, тебе же понадобится отчет, и, конечно, как можно скорее. — Его помощник Пол уже приготовился почистить камеру холодильника, а затем снять отпечатки пальцев. — Кстати, Кармайн, одолжи мне Эйба и Кори, а Сесил пусть возвращается к работе. У них, должно быть, и без макак подопытного зверья хватает — вон сколько чистых клеток приготовлено на смену.

— Изучите все вдоль и поперек, ребята, — напутствовал Кармайн брата и помощников, увозящих каталку с жутким грузом.

Дездемона Дюпре — странное имя! — ждала в вестибюле, шурша толстой пачкой бумаг, которую она добавила к папке с зажимом.

— Миссис Дюпре, это доктор Патрик О'Доннелл, — представил брата Кармайн.

Она изменилась в лице.

— Не миссис, а мисс, — отрезала Дюпре. — Так вы идете со мной наверх, лейтенант, или я могу быть свободна? У меня много дел.

— Потом разыщу тебя, Патси, — бросил Кармайн, входя за мисс Дюпре в лифт. — Так вы из… хм… Англии? — спросил он, пока они поднимались.

— Верно.

— Давно в Хаге?

— Пять лет.

Лифт остановился на четвертом, верхнем этаже, хотя на последней кнопке значилось «Крыша». Здесь с внутренней отделкой и планировкой здания можно было познакомиться подробнее. Верхний этаж мало чем отличался от первого: стены, выкрашенные типичной для учреждений краской цвета сливок, отделка под темный дуб, лампы дневного света с пластмассовыми плафонами. Этот коридор, точная копия увиденного на первом этаже, заканчивался дверью и под прямым углом сходился с еще одним коридором.

Мисс Дюпре постучала и, получив разрешение войти, пропустила Кармайна в личные владения профессора Смита, оставшись снаружи.

Кармайн увидел одного из самых привлекательных мужчин, каких он когда-либо встречал. Роберт Мордент Смит, глава фонда Уильяма Парсона, профессор Центра неврологических исследований имени Хьюлингса Джексона, был худощав, среднего роста — не менее метра восьмидесяти, с прекрасной осанкой. Но главным было лицо: прекрасно вылепленное, с черными бровями и ресницами, ярко-синими глазами и высоким лбом под шапкой волнистых волос с проседью. В сочетании с гладкой, без складок и морщинок, кожей эта седина лишь оттеняла совершенство. Улыбка обнажала ровные белые зубы, но прекрасные глаза сегодня не затрагивала. И неудивительно.

— Кофе? — спросил он, указывая Кармайну на массивное дорогое кресло напротив столь же массивного и дорогого письменного стола.

— Да, спасибо. Без сливок и сахара.

Пока профессор заказывал по селектору два черных кофе, его гость осмотрел кабинет — просторное помещение размерами шесть на семь с половиной метров, две стены которого занимали огромные окна. Кабинет располагался в северо-восточном углу здания, и отсюда открывался вид на Яму, общежитие на Шейн-драйвер и автостоянку. Отделка кабинета была дорогой, мебель — из ореха, с плотной ситцевой обивкой, на полу ковер — обюссонский. Впечатляющая коллекция похвальных листов, грамот и дипломов занимала зеленую полосатую стену. Над столом профессора висела картина — похоже, превосходная копия пейзажа Ватто.

— Это не копия, — сообщил профессор, заметив, куда смотрит Кармайн. — Мне предоставили ее на время из коллекции Уильяма Парсона — самого большого и богатого собрания европейской живописи в Америке.

— Ого, — откликнулся Кармайн, вспомнив о дешевой репродукции Ван Гога над своим столом.

Женщина лет тридцати пяти внесла серебряный поднос с термосом, двумя изящными чашечками и блюдцами, двумя хрустальными бокалами и хрустальным графином с ледяной водой. В Хаге умели принимать гостей!

«Элегантная штучка», — думал Кармайн, разглядывая вошедшую: черные волосы высоко подняты и уложены в пышный пучок, лицо широкое, гладкое, довольно плоское, ореховые глаза и прекрасная фигура; тесно облегающий костюм; туфли от «Феррагамо» на плоской подошве. То, что Кармайн знал толк в подобных вещах, объяснялось профессией, в которой было не обойтись без глубокого и всестороннего знания жизни и людской психологии. Таких женщин его мать звала мужеедками, но профессор, по-видимому, не возбуждал у вошедшей ни капли аппетита.

— Мисс Тамара Вилич, мой секретарь, — представил проф.

Ни малейшего интереса к Кармайну Дельмонико! Мисс Вилич улыбнулась, кивнула и незамедлительно удалилась.

— Две уже не юные, но незамужние особы в штате, — заметил Кармайн.

— Да, это редкая находка, — кивнул профессор, явно не спеша перейти к основной цели визита. — У замужних женщин семейные обязанности отнимают время, которое следовало бы уделять работе. А одинокие всецело посвящают себя ей и не возражают, если приходится работать допоздна.

— И энергии для работы у них побольше, это сразу видно, — согласился Кармайн. Он отпил кофе, который оказался мерзким. Ничего другого Кармайн и не ожидал. Он заметил, что профессор выпил воды из запотевшего графина, хотя гостю налил кофе.

— Профессор, вы спускались в виварий? Видели, что там нашли?

Ученый побледнел и решительно покачал головой:

— Нет-нет, разумеется, нет! Сесил позвонил мне, сообщил о находке, и я сразу созвонился с комиссаром Сильвестри. А Сесила попросил никого не впускать в виварий до приезда полиции.

— А вы уже нашли Отиса… как его фамилия?

— Грин, Отис Грин. По-видимому, у него был сердечный приступ. Сейчас он в больнице. Но его кардиолог говорит, что все обошлось, так что через два-три дня Отиса выпишут.

Кармайн отставил кофейную чашку и откинулся на спинку кресла, сложив руки на коленях.

— Профессор, расскажите мне о холодильнике для трупов.

Смит, похоже, слегка растерялся, и было видно, что он пытается взять себя в руки. Кармайн предположил, что тип смелости, которым наделен профессор, годится для убийств. Ему бы командовать комитетами, распределяющими гранты, и застенчивыми учеными. Скольких таких смельчаков он видел в Чаббе!

— Такой холодильник есть в каждом исследовательском учреждении. Если оно невелико, то сотрудники пользуются холодильником, общим для нескольких лабораторий. Мы ученые, и поскольку этика запрещает нам проводить эксперименты на людях, мы выбираем животных. Выбор обусловлен характером исследований: кожа — морские свинки, легкие — кролики, и так далее. Поскольку мы изучаем эпилепсию и умственную отсталость, а следовательно, мозг, то наши подопытные животные — крысы, кошки и приматы. Здесь, в Хаге, макаки. По завершении эксперимента животных умерщвляют — спешу добавить, максимально гуманным образом. Трупы складывают в специальные пакеты и отправляют в холодильник, где они находятся до семи часов утра. Примерно в семь Отис перекладывает содержимое холодильника в бак и везет его по подземному переходу — туннелю, ведущему к корпусу Паркинсона, где находится главный виварий медицинской школы. Крематорий, где сжигают все трупы животных, принадлежит виварию Паркинсона, но его услугами пользуется и больница — отправляет туда ампутированные конечности и тому подобное.

«Его манера говорить настолько официальна, — подумал Кармайн, — как будто он диктует важное письмо».

— Сесил сообщил вам, как были обнаружены человеческие останки? — спросил он.

— Да. — Лицо профессора заострилось.

— Кто имеет доступ к холодильнику?

— Из сотрудников Хага — все, а посторонние вряд ли могут воспользоваться им. Посетителей у нас не много, вход обычно закрыт.

— Почему?

— Дорогой мой лейтенант, мы же на самом краю Оук-стрит и медицинского городка! За нами — Одиннадцатая улица и Яма. Уверяю вас, это более чем сомнительное соседство.

— Я заметил, что вы тоже употребляете название «Хаг», профессор. Почему?

Губы профессора трагически изогнулись.

— Это Фрэнк Уотсон виноват, — процедил он.

— Кто он такой?

— Профессор неврологии из медицинской школы. Когда в 1950 году Хаг открылся, он хотел возглавить его, но наш благодетель, покойный Уильям Парсон, был непреклонен: руководящий пост должен занимать специалист по эпилепсии и умственной отсталости. И поскольку сфера деятельности Уотсона — демиелинизирующие заболевания, он не соответствовал требованиям. Я говорил мистеру Парсону, что надо бы выбрать название попроще, чем Хьюлингс Джексон, но он уже принял решение. О, этому человеку решительности было не занимать! Конечно, сокращение неизбежно должно было появиться, но я думал, что это будет «Хьюлингс» или «Хью». Тут-то Фрэнк Уотсон и отомстил нам. Он объявил название «Хаг» оригинальным и остроумным, и оно прилипло. Намертво!

— Кстати, расскажите мне о Хьюлингсе Джексоне, сэр.

— Основоположник британской неврологии, лейтенант. У его жены обнаружилась медленно растущая опухоль передней части извилины Роландо.

«Ни слова не понимаю, — подумал Кармайн, слушая размеренную речь ученого, — но разве его это волнует? Ничуть».

— У миссис Джексон наблюдались весьма необычные эпилептические судороги, — продолжал профессор. — Они затрагивали только одну половину тела, начинались на одной стороне лица, распространялись вниз по руке и кисти и, наконец, захватывали ногу. Они и по сей день носят название джексоновских. Джексон предположил, что каждой части тела отведено свое неизменное место в коре головного мозга. Но окружающих восхищала в первую очередь неутомимость, с которой он час за часом просиживал у постели умирающей жены и описывал ее судороги вплоть до малейших подробностей. Истинный исследователь.

— По-моему, это черствость, — заметил Кармайн.

— Я предпочитаю называть это преданностью делу, — ледяным тоном заявил Смит.

Кармайн поднялся.

— Без моего разрешения из здания никому не выходить. Это и к вам относится, сэр. У входов стоят полицейские, в том числе и в туннеле. Советую вам никому не рассказывать о том, что здесь произошло.

— Но в здании нет кафетерия! — решительным тоном напомнил профессор. — Где прикажете обедать сотрудникам, которые не прихватили еду с собой?

— Кто-нибудь из полицейских соберет заказы и съездит за едой. — На пути к двери Кармайн обернулся. — Боюсь, нам понадобятся отпечатки пальцев всех, кто здесь находится. Неудобство похуже пропущенного обеда, но, думаю, вы меня поймете.

Кабинет судмедэксперта округа Холломен, а также лаборатория и морг располагались в здании окружного управления.

Войдя в морг, Кармайн увидел на столе два фрагмента женского тела, сложенных вместе на столе для аутопсии.

— Довольно упитанная особа, цветная, возраст — предположительно шестнадцать лет, — сказал Патрик. — Неизвестный выщипал растительность на ее лобке, прежде чем ввести первый из нескольких инструментов — может, фаллоимитатор, а может, и пенис, трудно сказать. Ее многократно подвергли насилию предметами постепенно увеличивающегося размера, но вряд ли смерть наступила по этой причине. В останках так мало крови, что, подозреваю, ее спустили, как спускают кровь скота на бойнях. Ни рук с кистями, ни ног со ступнями, ни головы. Эти два фрагмента были тщательно вымыты. До сих пор я не нашел никаких следов спермы, хотя на половых органах немало следов ушибов и припухлостей, которые надо исследовать под микроскопом. Кстати, ее изнасиловали и анально. Могу поручиться, что сперму не обнаружат нигде. Скорее всего он работал в перчатках и пользовался презервативами. Если вообще кончал.

Кожа девушки, несмотря на обескровленную бледность, имела чудесный оттенок кофе с молоком. Плавные изгибы бедер, тонкая талия, красивая грудь. На других частях тела не было следов насилия — ни ушибов, ни порезов, ни ожогов или укусов. Но поскольку отсутствовали руки и ноги, никто не смог бы определить, была ли она связана и если была, то как.

— Я принял бы ее за ребенка, — сказал Кармайн. — Она совсем маленькая.

— Ростом чуть выше полутора метров. Второе важное обстоятельство: расчленение проводил настоящий профессионал, — продолжал Патрик. — Один взмах какого-то инструмента вроде скальпеля для вскрытий. Ты только посмотри на тазобедренные и плечевые суставы — разняты без применения силы и не повреждены. — Он отложил в стороны два фрагмента торса. — Поперечный разрез выполнен пониже диафрагмы. Кардия желудка лигирована во избежание утечки содержимого, на пищевод тоже наложены лигатуры. Позвоночник дезартикулирован также профессионально, как суставы. Никакого кровотечения из аорты или полой вены. Между тем, — продолжал он, указывая на шею трупа, — горло ей перерезали за несколько часов до того, как отделили голову. Рассечены яремные вены, но не сонные артерии. Кровь должна была вытекать медленно, постепенно, а не резкой струей. Само собой, ее подвесили вверх ногами. Отделяя голову, он наметил разрез между четвертым и пятым шейными позвонками. В итоге у него осталась небольшая часть шеи и целая голова.

— Лучше бы он оставил нам конечности, Патси.

— И я так думаю, но подозреваю, что они побывали в холодильнике вчера, вместе с головой.

Кармайн отозвался с такой убежденностью, что Патрик вздрогнул.

— Нет, вряд ли! Голова все еще у него. С ней он не расстанется.

— Кармайн, так не бывает. А если и случается, то к западу от Скалистых гор, где водятся маньяки. Мы же в Коннектикуте!

— Откуда бы он ни был, голова при нем.

— Я бы сказал, что он работает в Хаге, а если не в Хаге, тогда в медицинской школе, — предположил Патрик.

— Мясник? Работник бойни?

— Возможно.

— Ты сказал про второе важное обстоятельство, Патси. А первое?

— Вот. — Патрик указал на правую ягодицу, где на безупречной коже отчетливо выделялся засохший струп длиной около двух с половиной сантиметров, формой напоминающий сердце. — Поначалу я думал, что он специально вырезал его. Но контур он не намечал — просто сделал один аккуратный взмах ножом вроде того, каким однажды на моих глазах срезали женщине сосок. Вот я и подумал, что здесь у нее было выпуклое родимое пятно, выступающее над поверхностью кожи.

— То, что оскорбляло его взгляд, портило ее совершенство, — задумчиво произнес Кармайн. — Может, он вообще не знал про эту отметину, пока не занялся своим грязным делом. Все зависит от того, знал он ее раньше или подцепил незадолго до смерти. Что скажешь насчет ее расовой принадлежности?

— Ничего, но европеоидной крови в ней больше, чем какой-либо другой. И возможно, примесь негроидной или монголоидной, а может, и той и другой.

— Как по-твоему, она была проституткой или нет?

— Без следов от инъекций на руках сказать трудно, Кармайн. Но у этой девушки… здоровый вид — не знаю, как выразиться иначе. Я бы на твоем месте просмотрел списки пропавших без вести.

— Я как раз собирался, — ответил Кармайн и направился обратно в Хаг.

* * *

«С кого начать, если допрос Отиса Грина придется отложить в лучшем случае до завтра? С Сесила Поттера, конечно», — думал Кармайн.

— Это правда отличная работа, — убежденно говорил Сесил, сидя на стальном стуле с Джимми на коленях и не обращая внимания, что обезьяна деловито копается у него в волосах. Сесил объяснил, что Джимми до сих пор не опомнился после пережитого. Кармайн бы легко мирился с этим диким зрелищем, если бы не половинка теннисного мяча на макушке Джимми. Как объяснил Сесил, она прикрывает вживленный в мозг электронный датчик и ярко-зеленый гнездовой разъем на черепе, посаженный на розовый зубной цемент. Впрочем, половинка мяча Джимми не беспокоила: он вообще не обращал на нее внимания.

— И чем же она так хороша? — спросил Кармайн, прислушиваясь к урчанию в собственном животе. Всех сотрудников Хага уже накормили, а Кармайн пропустил и завтрак, и вот теперь — обед.

— Я сам себе начальник, — объяснил Сесил. — В КП я просто разгребал дерьмо, как все. А в Хаге весь виварий мой. Мне нравится, особенно потому, что здесь есть обезьяны. Доктор Чандра знает, что на Восточном побережье никто лучше меня не умеет обходиться с обезьянами, и доверяет их мне. Меня даже вызывают, когда надо сажать их в кресло для опытов. Они от этого с ума сходят.

— Не любят доктора Чандру? — уточнил Кармайн.

— Любят, конечно, как не любить. А меня обожают.

— Вам случалось опорожнять холодильник, Сесил?

— Иногда. Когда Отис в отпуске, мы берем кого-нибудь из рабочих КП. Вообще Отис редко бывает со мной на этом этаже — у него полно дел на верхних — поменять лампочки, собрать опасные отходы. В виварии я в основном справляюсь сам: помощник мне нужен, чтобы доставлять клетки наверх и спускать вниз. Клетки чистые всю неделю, с понедельника по пятницу.

— Должно быть, выходные животные ненавидят, — в тон ему сказал Кармайн. — Если Отис почти не помогает вам, как же вы успеваете чистить клетки?

— Видите вон ту дверь, лейтенант? Там мойка для клеток. Автоматизированная, как автомойка, только еще лучше. В Хаге есть все, что хочешь.

— Вернемся к холодильнику. Когда вы сами опорожняете его, Сесил, какого размера обычно бывают пакеты? Вас не удивляет, когда они слишком… велики?

Сесил задумался, склонив голову набок, и обезьяна заглянула ему за ухо.

— Да нет, лейтенант, чему тут удивляться, но вы лучше спросите Отиса, он специалист.

— Вы не видели, вчера в холодильник не клал пакеты кто-нибудь из тех, кто обычно этим не занимается?

— Никого не видел. Ученые часто приносят сюда пакеты сами, когда мы с Отисом уже уходим домой. И лаборанты тоже приносят, только когда пакеты маленькие. С крысами. С большими пакетами приходит только миссис Либман из оперблока, но вчера ее не было.

— Спасибо, Сесил, вы нам очень помогли. — Кармайн протянул руку обезьяне: — Пока, Джимми.

Джимми протянул лапу и серьезно пожал пальцы Кармайна. Его большие круглые янтарные глаза казались такими осмысленными, что у Кармайна по спине побежали мурашки. Совсем как человек.

— Хорошо, что вы мужчина, — засмеялся Сесил, пристроив Джимми на бедро и провожая Кармайна до двери.

— Почему?!

— Все шесть моих малышей самцы — ух как они ненавидят женщин! Прямо на дух не переносят.

* * *

Дон Хантер и Билли Хо трудились над каким-то аппаратом Руба Голдберга,[3] собирая его из электронных деталей, плексигласа и резиновой трубочки — насоса, присоединенного к маленькому стеклянному шприцу. Кофе в двух стоящих рядом кружках подернулся пленкой и был холодным даже на вид.

Оба конструктора прошли военную службу — это стало ясно Кармайну, едва он произнес слово «лейтенант». Дон и Билли мгновенно отложили работу и замерли в позе напряженного внимания. Предки Билли были китайцами, профессию инженера-электронщика он освоил в ВВС США. Англичанин Дон, как он сам говорил, «родом с северов», служил в Королевских бронетанковых войсках.

— Что это за штуковина? — спросил Кармайн.

— Насос, который мы включили в цепь так, чтобы он каждые тридцать минут подавал только одну десятую миллилитра, — отрапортовал Билли.

Кармайн забрал кружки.

— Я принесу вам свежего кофе из автомата, который я видел в коридоре, если вы и мне дадите кружку и побольше сахара.

— О, спасибо, лейтенант. Забирайте хоть всю банку.

Кармайн знал: если он не получит дозу сладкого, причем немедленно, внимание начнет рассеиваться. Приторно-сладкий кофе он ненавидел, однако от этого пойла переставал урчать желудок. И потом, за кофе можно было завязать дружескую беседу. Собеседники оказались словоохотливыми и без лишних просьб объяснили, чем они заняты, а также заверили Кармайна, что Хаг — заведение что надо. Билли возился с электроникой, Дон был механиком. Их жизнь была посвящена в основном изобретению и изготовлению приборов, пользоваться которыми нормальным людям и в голову не придет. Так что они для ненормальных ученых.

— Смелости у ученого, конечно, хватает, — объяснял Билли. — И вдобавок мозги размером с Медисон-сквер-гарден и куча «нобелевок», но, Бог ты мой, какими же они бывают тупыми! Знаете, в чем их главная беда?

— Ни за что не догадаюсь, — признался Кармайн.

— Здравого смысла у них нет.

— Наэтатщет Били паав, — подтвердил Дон. По крайней мере так послышалось Кармайну.

Кармайн расстался с двумя собеседниками в твердом убеждении: ни Билли Хо, ни Дон Хантер к преступлению не имеют никакого отношения. Но тот, кто сделал это, недостатком здравого смысла не страдал.

Нейрофизиологи работали на следующем, третьем этаже. Отдел возглавлял доктор Аддисон Форбс, его коллегами были доктор Hyp Чандра и доктор Морис Финч. В распоряжении каждого находилась просторная лаборатория и вместительный кабинет; к комнатам Чандры примыкали операционная и небольшое помещение перед ней.

В лабораторных клетках сидели два десятка крупных котов и несколько сотен крыс. С них Кармайн и начал осмотр. Он заметил, что все до единой клетки безукоризненно чисты, что коты едят и консервированный, и сухой корм, а свои дела они справляют в глубокие лотки, наполненные ароматной кедровой стружкой. Животные выглядели дружелюбными и довольными и совершенно не замечали половинок теннисных мячей на своих макушках. Крысы обитали в глубоких пластмассовых баках, наполненных мелкой стружкой, в которую они ныряли, как дельфины в волны — вверх-вниз, туда-сюда! Похоже, за стальной сеткой, которой были накрыты сверху баки, им было гораздо лучше, чем заключенным, — людям за прутьями решеток.

— Котами занимаются доктор Финч и доктор Чандра. Крысами — только доктор Финч, — пояснил доктор Форбс. Я не провожу опыты с животными — я клиницист. У нас превосходное оборудование, — продолжал он тоном профессионального экскурсовода, сопровождая Кармайна по коридору между виварием и лифтом. — На каждом этаже есть и мужской, и женский туалет, а также кофеварка, которую обслуживает наша мойщица лабораторной посуды Эллодис. Место для баллонов с газами — вот этот стенной шкаф, но кислород подается по трубке, как и водяной газ, и сжатый воздух. Четвертая трубка — вакуум-отсос. Особое внимание уделено заземлению и медным защитным экранам: мы работаем с миллионными долями вольта. Здание оборудовано системами кондиционирования воздуха, очистка ведется постоянно, так как никаких запретов на курение здесь нет.

Форбс прекратил жужжать, его лицо на миг стало удивленным.

— Термостаты уже работают. — Он распахнул дверь. — Наш читальный и конференц-зал. Больше на этом этаже помещений нет. Пройдем ко мне?

С первых же минут Кармайн распознал в Аддисоне Форбсе законченного неврастеника. Форбс щеголял жилистой, подтянутой худобой, которая выдавала в нем энтузиаста активного образа жизни, склонного к вегетарианству. В свои сорок пять он выглядел ровесником профессора, но кинорежиссер, ведущий поиск новой звезды, вряд ли задержал бы на нем взгляд. Лицевой тик и резкая, бессмысленная жестикуляция сопровождали его речь.

— Три года назад я перенес сильнейший коронарный приступ, — сообщил Форбс. — Чудом выжил.

Этим обстоятельством он был явно одержим — частое явление среди докторов медицины, которые, как объяснил однажды Кармайну Патрик, убеждены, что уж они-то никогда не умрут, но, почувствовав дыхание смерти, становятся невыносимыми пациентами.

— Теперь я каждый вечер пробегаю трусцой восемь километров — от Хага до моего дома. Жена привозит меня сюда по утрам и забирает костюм. Две машины нам уже не нужны — приятная экономия. Я питаюсь овощами, фруктами, орехами, иногда ем приготовленную на пару рыбу, когда жене попадается свежая, только что выловленная. Признаюсь честно, я чувствую себя превосходно. — И он похлопал себя по плоскому до впалости животу. — Еще лет пятьдесят прослужит, ха-ха!

«Нет уж, спасибо, — подумал Кармайн, — лучше смерть, чем расставание с жирными и вредными деликатесами из «Мальволио». Но у каждого свой вкус».

— Как часто вы или ваш лаборант уносите трупы животных вниз, в холодильник на первом этаже? — спросил Кармайн.

Форбс растерянно заморгал.

— Лейтенант, я ведь только что объяснил: я клиницист! Я провожу клинические исследования, а не опыты на животных. — Его брови настойчиво рвались в противоположные стороны. — Скажу без ложной скромности: у меня талант назначать пациентам индивидуальные дозы противосудорожных препаратов. В этой сфере распространены злоупотребления — можете себе представить, что получается, когда какой-нибудь наглый терапевтишко берется сам прописывать антиконвульсанты. Обнаружит у незадачливого пациента идиопатию, и давай пичкать беднягу дилантином и фенобарбиталом, а у него пики лобной доли торчат кольями, хоть насаживайся! Я заведую клиникой эпилепсии при больнице Холломена и консультирую еще в нескольких больницах, а также руковожу энцефалографической лабораторией больницы Холломена. Но как вы понимаете, на заурядные ЭЭГ я не размениваюсь. Это занятие для Фрэнка Уотсона и его прихлебателей — неврологов и нейрохирургов. Предмет моего интереса — пики, а не дельта-волны.

Кармайн, взгляд которого начал блуждать еще на середине этого монолога, промычал что-то неопределенное. Потом уточнил:

— Значит, вам никогда, ни при каких обстоятельствах не приходится избавляться от трупов животных?

— Никогда!

Симпатичная лаборантка Форбса, Бетти, подтвердила слова шефа.

— Его исследования имеют непосредственное отношение к уровню противосудорожных препаратов в кровотоке, — объяснила она доступными для понимания словами. — Большинство врачей завышают дозу, поскольку не следят за содержанием препаратов в крови при таких хронических болезнях, как эпилепсия. Кроме того, к доктору обращаются фармацевтические компании с просьбами провести испытания новых препаратов. Он поразительно точно угадывает дозу и состав для конкретного пациента. — Бетти улыбнулась. — Честное слово, он кудесник. Это искусство, а не наука.

Отправляясь на поиски доктора Мориса Финча, Кармайн гадал, не обрушится ли на него снова водопад медицинской абракадабры.

Но оказалось, доктор Финч не из тех, кто забрасывает собеседника научными терминами. Он коротко объяснил, что исследует проникновение ионов кальция и натрия через оболочки нервных клеток во время эпилептических припадков.

— Я работаю с кошками, — сообщил он, — причем подолгу. Животные нисколько не травмированы, они даже ждут экспериментов.

«Добрая душа», — вынес вердикт Кармайн. Конечно, исключать Финча на этом основании из списка подозреваемых он не стал: всем известно, что и среди беспощадных убийц попадаются сентиментальные добряки. Финчу исполнился пятьдесят один год, и он был старше большинства здешних ученых, что подчеркнул профессор. Видимо, наука считалась здесь делом молодых. Набожный иудей Финч вместе с женой Кэтрин жил на птицеферме — Кэтрин разводила кошерных кур. Финч объяснил, что только цыплята не дают ей скучать — обзавестись детьми супругам так и не довелось.

— Значит, вы живете не в Холломене? — уточнил Кармайн.

— У самой границы округа, лейтенант. У нас двадцать акров. Курами занят далеко не весь участок! Я страстный садовод, выращиваю овощи и цветы. Еще у меня есть яблоневый сад и несколько теплиц.

— Доктор Финч, вы относите вниз трупы подопытных животных, или это делает ваша лаборантка — кажется, Патрисия?

— Иногда я, иногда Патти, — ответил Финч, и в его широко расставленных серых глазах не отразилось ни вины, ни беспокойства. — Прошу заметить, что характер моей работы не подразумевает частых умерщвлений подопытных животных. Закончив опыты с котиком, я кастрирую его и стараюсь найти ему хозяев. Понимаете, никакого вреда ему я не причиняю. Но в мозг может попасть инфекция, и тогда животные умирают. Труп отправляется вниз, в холодильник. Обычно отношу животных я — они довольно увесистые.

— И часто у вас умирают кошки, доктор?

— Трудно сказать. Раз в месяц, но, как правило, раз в полгода.

— Вижу, они здесь у вас ухоженные.

— Затраты на каждого кота, — терпеливо растолковал доктор Финч, — составляют минимум двадцать тысяч долларов. На каждого приходится оформлять разные разрешения и другие бумаги, в том числе в Обществе борьбы против жестокого отношения к животным и в Гуманистическом обществе. Плюс стоимость содержания, которое должно быть первоклассным, иначе животное не выживет. Мне нужны здоровые коты. Следовательно, смерть не просто нежелательна — она недопустима.

Затем Кармайн познакомился с третьим исследователем, доктором Нуром Чандрой.

Вот при виде кого у Кармайна захватило дух. Черты лица Чандры явно отливали в патрицианской форме. Его ресницы были настолько длинными и густыми, что казались накладными, брови изгибались идеально ровными дугами, кожа имела благородный оттенок старой слоновой кости. Волнистые иссиня-черные волосы были подстрижены коротко, стрижка сочеталась с европейской одеждой, костюм был сшит из кашемира, викуньи и шелка. В перегруженной памяти Кармайна всплыло: этого человека и его жену считают красивейшей парой во всем Чаббе. Сын какого-то магараджи, обладатель несметных богатств, женат на дочери другого индийского монарха. Супруги живут на участке площадью десять акров возле самой границы округа Холломен вместе с детьми и армией слуг. Дети получают образование дома. Видимо, местная элитарная школа без пансиона недостаточно элитна для них. Или же дети могут набраться там американских веяний. Семья пользуется дипломатической неприкосновенностью, но почему, Кармайн не знал. Значит, предстоял деликатный разговор, а это не его метод!

— Бедный Джимми. — Доктор Чандра произнес эти слова сочувственно, но без тени нежности, которая сквозила в голосе Сесила, когда он говорил о макаке.

— Будьте добры, доктор, расскажите о нем подробнее, — попросил Кармайн, поглядывая на другую обезьяну: беспечно закинув ногу на ногу, она восседала в замысловатом плексигласовом кресле внутри гигантского ящика с распахнутой дверцей. Половинку мяча с головы животного сняли, обнажив розовую массу цемента с посаженным на него ярко-зеленым гнездовым разъемом. Такой же зеленый штекер был воткнут в разъем, толстый витой кабель из множества разноцветных проводков тянулся к панели на стене ящика. Вероятно, эта панель соединяла обезьяну с электронной аппаратурой на полуметровых стеллажах.

— Вчера Сесил позвонил мне и сообщил, что зашел проведать обезьян после обеда и обнаружил, что Джимми умер. — По-английски ученый говорил с экзотическим акцентом. Ничего общего с акцентами мисс Дюпре или Дона Хантера, какими бы разными они ни были. — Я решил посмотреть на него сам, и клянусь вам, лейтенант, — снова «лефтенант», — Джимми был мертв. Ни пульса, ни дыхания, ни сердцебиения, никаких рефлексов, оба зрачка расширены и неподвижны. Сесил спросил, надо ли отправить труп к доктору Шиллеру на вскрытие, но я отказался. Электроды Джимми вживлены не так давно, особой ценности для опытов он не представляет. Я велел Сесилу не трогать его и пообещал, что снова загляну в пять и, если Джимми не придет в себя, сам положу его в холодильник. Что я и сделал.

— А что скажете об этом приятеле? — спросил Кармайн, указывая на обезьяну в ящике. На ее морде застыло такое же выражение, как у Эйба, когда тому нестерпимо хотелось курить.

— Юстас? О, его ценность неизмерима! Правда, Юстас?

Обезьяна перевела взгляд с Кармайна на доктора Чандру и вдруг мерзко осклабилась. Кармайн невольно передернулся.

Лаборант доктора Чандры, молодой парень по имени Хэнк, проводил Кармайна в оперблок.

Соня Либман встретила лейтенанта в предоперационной и представилась операционным лаборантом. Помещение было заставлено стеллажами с хирургическими инструментами, здесь же находились два автоклава и внушительный сейф.

— Для моих учетных препаратов, — объяснила миссис Либман, указывая на сейф. — Там опиаты, пентотал, цианистый калий и прочая гадость. — И она вручила Кармайну пару холщовых бахил.

— Кто знает код? — спросил Кармайн, натягивая их.

— Только я. И он не записан нигде, — твердо заявила она. — Если когда-нибудь меня вынесут отсюда ногами вперед, сейф не открыть без взломщика. То, что знают двое, знают все.

Оперблок выглядел как любая операционная.

— Полной стерильности здесь нет, — сообщила Соня, прислонившись спиной к операционному столу, застеленному чистыми матерчатыми пеленками. Сама Соня была облачена в чистую отутюженную робу и холщовые бахилы. «Привлекательная женщина. Лет сорока, — подумал Кармайн, — стройная и деловая». Темные волосы она собирала на затылке в тугой узел, глаза — черные и умные, и только обрезанные под корень ногти портили изящные руки.

— А я думал, операционная должна быть стерильной, — заметил он.

— Гораздо важнее безупречная чистота, лейтенант. Я знаю операционные, которые стерильнее дохлой лабораторной дрозофилы, но на самом деле в них никто не поддерживает чистоту.

— Значит, вы нейрохирург?

— Нет, я лаборант с дипломом. Нейрохирургия — мужская сфера, женщинам-нейрохирургам живется хуже, чем в аду. Но здесь, в Хаге, я могу заниматься любимым делом и избегать психических травм. Размеры моих пациентов невелики, поэтому без мощной аппаратуры не обойтись. Видите? Это мой цейссовский операционный микроскоп. Таких в нейрохирургии Чабба нет, — удовлетворенно заключила она.

— Кого вы оперируете?

— Обезьян для доктора Чандры. Кошек для него и для доктора Финча. Крыс для нейрохимиков с верхнего этажа и кошек для них же.

— Часто они умирают на столе?

Соня Либман возмутилась:

— Думаете, я совсем безрукая? Ну уж нет! Я умерщвляю животных для нейрохимиков, которым для работы не нужен живой мозг. Но нейрофизиологи ставят опыты на живом мозге. Вот и вся разница.

— И кого же вы… м-м… умерщвляете, миссис Либман?

Только осторожно, Кармайн, еще осторожнее!

— Главным образом крыс, но также провожу децеребрацию по Шеррингтону на кошках.

— Что это? — спросил Кармайн, делая записи в блокноте, но уже сомневаясь, что хочет услышать ответ — очередной поток мудреных подробностей!

— Отделение головного мозга от мозжечка под эфирным наркозом. Инъекцию пентотала в сердце я делаю в тот же момент, когда извлекаю мозг, и — бац! Животное умирает. Мгновенно.

— И вы складываете зверюшек в мешки и уносите в холодильник?

— Да, в дни децеребрации.

— Часто такие случаются?

— По-разному. Когда доктору Понсонби или доктору Полоновски нужен передний мозг кошек — каждые две недели в течение пары месяцев, по три-четыре кошки в день. Доктор Сацума обращается гораздо реже — в год ему нужно кошек шесть, не больше.

— Насколько они крупные, эти кошки без мозга?

— Великаны. Самцы весят килограммов пять — семь.

Так, два этажа отработано, осталось еще два. С подсобными помещениями, лабораториями и отделением нейрофизиологии покончено. Теперь — наверх, познакомиться с персоналом четвертого этажа, потом спуститься вниз, к в нейрохимикам.

Три машинистки оказались обладательницами дипломов по естественным наукам, делопроизводительница могла похвастаться лишь школьным аттестатом — как одиноко, должно быть, она себя чувствовала! Вонни, Дора и Маргарет работали на громоздких пишущих машинках IBM со сферическими головками и могли напечатать «электроэнцефалография» быстрее, чем любой коп — аббревиатуру ДТП. Ловить здесь было некого, и Кармайн оставил их с миром. Делопроизводительница Дениза шмыгала носом и утирала глаза, роясь в открытых ящиках, машинистки строчили как из пулеметов.

Доктор Чарлз Понсонби ждал у лифта. Провожая Кармайна в свой кабинет, он объяснил, что ему пятьдесят четыре года, он ровесник профессора, которого и замещает во время отлучек. Они вместе учились в здешней частной школе, потом поступили на подготовительные курсы в Чабб и там же получили медицинские дипломы. Но после школы медицины их пути разошлись. Понсонби предпочел пройти ординатуру в Чаббе, Смит — при университете Джона Хопкинса. Однако разлука была недолгой: после возвращения Боб Смит возглавил Хаг и предложил Понсонби составить ему компанию. Это случилось в 1950 году, когда обоим было по тридцать лет.

«А ты-то почему застрял дома?» — гадал Кармайн, внимательным взглядом изучая главу отделения нейрохимии. Среднего роста и среднего телосложения, каштановые, с проседью, волосы, водянистые голубые глаза, очки-половинки, оседлавшие длинный костистый нос. Чарлз Понсонби казался типичным представителем рассеянного ученого. Его одежда была неряшливой, даже затрапезной, волосы — всклокоченными, а носки, как заметил Кармайн, непарными: темно-синий на правой ноге, серый — на левой. Ясно, что Понсонби лишен предприимчивости и не понимает, зачем уезжать так далеко от Холломена. Но что-то в его слезящихся глазах говорило: он стал бы совсем другим, если бы куда-нибудь уехал после получения диплома. Эту гипотезу подкрепить было нечем, но интуиция подсказывала Кармайну, что удержало Понсонби дома нечто непреодолимое. Но не жена, потому что он сам довольно равнодушно назвал себя закоренелым холостяком.

Любопытным открытием стали контрасты между кабинетами ученых. Кабинет Форбса потрясал чистотой, в нем не нашлось места ни для плюшевых портьер, ни для картин — только книги и бумаги, повсюду, даже на полу. Финч увлекался комнатными растениями, у него цвела изумительная редкая орхидея, а на фоне стен прекрасно смотрелись перистые папоротники. Чандра предпочитал кожаную мебель в стиле Честерфилда, застекленные книжные шкафы и изысканные шедевры индийского искусства. А доктор Чарлз Понсонби уживался в опрятном кабинете с мерзкими артефактами — высушенные человеческие головы и посмертные маски Бетховена и Вагнера. Стены украсил четырьмя репродукциями знаменитых картин Бокса и Мунка.

— Любите сюрреализм? — оживился Понсонби.

— Я поклонник ориентального искусства, доктор.

— Знаете, лейтенант, я часто думаю, что ошибся в выборе профессии. Меня пленяет психиатрия, особенно психопатология. Взгляните на эту сморщенную голову — кому она принадлежала? Какими видениями порождены эти картины?

Кармайн усмехнулся:

— Меня спрашивать бесполезно. Я всего лишь коп.

«А ты мне не друг», — мысленно закончил он. Это ясно как день.

После кабинета Понсонби показал ему лаборатории, аппаратура в которых была Кармайну знакома: атомно-абсорбционный спектроскоп, масс-спектрометр, газовый хроматограф, большие и малые центрифуги — все то же, чем пользовался в работе Патрик, только поновее и побольше. Здесь тратили деньги не считая.

Кармайн узнал, что мозг кошек превращают в субстанцию, которую Понсонби назвал «мозговым бульоном» — так естественно, что никто бы не уловил и тени шутки. Делают в лаборатории и бульон из крысиных мозгов. А доктор Полоновски ставит опыты с гигантским аксоном ноги омара — не большой клешни, а короткой ножки. Ох и здоровенные эти аксоны! Лаборантке Полоновски, Мэриен, часто приходится по дороге на работу заезжать в рыбный магазин и покупать самых крупных омаров из бассейна.

— И куда же потом деваются омары?

— Их делят между собой те, кто любит омаров, — объяснил Понсонби с таким видом, будто вопрос был неуместным и ответ напрашивался сам собой. — Остальные органы доктору Полоновски не нужны. В сущности, с его стороны — это любезность, он мог бы съедать этих омаров сам. А он отдает их всем по очереди. Кроме доктора Форбса — он вегетарианец — и доктора Финна, который слишком ортодоксален, чтобы есть ракообразных.

— Скажите, доктор Понсонби, местные служащие обращают внимание на пакеты с трупами животных? Если бы вы увидели большой, туго набитый пакет для трупов, что бы вы подумали?

На лице Понсонби отразилось легкое удивление.

— Да я бы вообще не стал о нем думать, лейтенант, потому что вряд ли заметил бы.

Удивительно, но Понсонби не стал распространяться о деталях своей работы — просто сказал, что изучает химические процессы в клетках мозга, связанные с эпилепсией.

— Стало быть, все, с кем я уже беседовал, заняты эпилепсией. А умственной отсталостью? Я думал, в Хаге исследуют и то и другое.

— Увы, несколько лет назад мы лишились генетика, и профессор Смит пока не подобрал ему достойную замену. Всех манит ДНК. Она перспективнее. — Он хихикнул. — Бульон генетиков замешан на бактериях.

Понять, что болезненная обидчивость доктора Уолтера Полоновски не имеет никакого отношения к его польским корням, было просто.

— Это несправедливо, — с места в карьер заявил Полоновски Кармайну.

— Что несправедливо, доктор?

— Разделение труда. Тем, у кого есть диплом доктора медицины, как, например, у меня, Понсонби, Финча и Форбса, приходится вести пациентов в больнице Холломена и тратить драгоценное время на них, а не на исследования. В то время как доктора, но не медики Чандра и Сацума все свое время посвящают научной работе. Стоит ли удивляться тому, что они опережают остальных? Когда я согласился перейти сюда, мне обещали идиопатов с отсталостью. И что же? Мне передали пациентов с синдромом мальабсорбции! — возмущенно заключил Полоновски.

Боже мой, все тот же бред.

— А разве они не умственно отсталые, доктор?

— Ну конечно, только их отсталость имеет вторичную природу по отношению к мальабсорбции! Она не идиопатическая!

— Сэр, а что означает «идиопатический»?

— Заболевание неясной этиологии. То есть причины его неизвестны.

— А-а.

Уолт Полоновски был весьма представительным мужчиной — рослым, хорошо сложенным, с темно-золотистыми волосами и загорелой кожей. По мнению Кармайна, не больничная нагрузка как таковая беспокоила его — его терзали глубинные эмоции вроде любви и ненависти. Этот человек всю жизнь был несчастен, и страдание запечатлелось у него на лице.

Но, как и все остальные, он никогда не обращал внимания на такие приземленные мелочи, как пакеты с трупами животных, а тем более на величину этих пакетов. «Да что я прицепился к этим пакетам? — думал Кармайн. — Потому что какой-то умник воспользовался холодильником, зная, что на пакеты с подопытными животными сотрудники Хага никогда не обращают внимания? А еще вот почему — печенкой чую, что-то здесь нечисто. Что-то не складывается. Да, я точно знаю!»

Миловидная лаборантка Полоновски, Мэриен, сказала Кармайну, что она сама относит вниз пакеты шефа. Она держалась настороженно и как бы оправдывалась, но, как понял Кармайн, пакеты были тут ни при чем. У Мэриен было грустное лицо, а личные дела расстраивают девушек чаще, чем работа. Здешней молодежи, обладающей дипломами и пишущей диссертации, не составляло никакого труда найти работу. Кармайн был готов биться об заклад, что Мэриен частенько приходит в Хаг в темных очках, скрывая, что она проплакала полночи.

Общаться с доктором Хидеки Сацумой после всех остальных было сущим удовольствием. Его английский был безупречен и американизирован; он объяснил, что его отец служил в посольстве Японии в Вашингтоне с тех пор, как после войны были восстановлены дипломатические отношения. Сацума закончил учебу в Америке и получил ученую степень в Джорджтауне.

— Я изучаю нейрохимические процессы ринэнцефалона, — начал он, но увидел на лице Кармайна недоумение и засмеялся. — Иногда его называют «нюхом мозга» — это самое примитивное серое вещество, какое есть у человека. Оно имеет непосредственное отношение к эпилептическим процессам.

Сацума тоже оказался красавцем, словно в Хаг мужчин отбирали по внешним данным. Совершенствуя и без того классические черты лица, он отважился на пластическую операцию, чтобы убрать складки верхнего века, поэтому его блестящие черные глаза уже не казались узкими. Для японца он был довольно высок, двигался с грацией Рудольфа Нуриева, с которым его роднило нечто татарское в облике. Кармайн угадал в нем человека, у которого не бывает мелких оплошностей, — он никогда не спотыкается и ничего не роняет. А еще он умел располагать к себе людей, и это тревожило Кармайна, который в войну служил на Тихом океане и недолюбливал япошек.

— Поймите, лейтенант, — с жаром объяснял Сацума, — все, кто работает в таком месте, как Хаг, не замечают ничего, что не относится напрямую к работе, а в работе у каждого из нас рентгеновское зрение. Коричневый пакет с мертвыми животными заметил бы, если бы он лежал. В противном случае на него не обратил бы внимание никто. И поскольку лаборанты в Хаге работают добросовестно, пакеты с трупами у нас нигде не валяются. Я никогда не отношу их вниз. Это делает мой лаборант.

— Насколько я понимаю, он тоже японец?

— Да. Эйдо помогает мне во всем. Они с женой живут на десятом этаже здания страховой компании «Мускат», а я — в пентхаусе. И это вам прекрасно известно, ведь вы тоже живете в «Мускате».

— Вообще-то я не знал. В пентхаус ведет частный лифт. Но с Эйдо и его женой я встречался. Вы женаты, доктор?

— Что вы! В море слишком много прекрасной рыбы, чтобы я остановил выбор на какой-то одной. Я холостяк.

— Вы встречаетесь с кем-нибудь из здешних сотрудниц?

Черные глаза блеснули — насмешливо, но не гневно.

— Боже мой, ну конечно, нет! Отец давным-давно объяснил мне, что только безмозглые холостяки смешивают работу с удовольствиями.

— Полезный принцип.

— Хотите, я познакомлю вас с доктором Шиллером? — спросил Сацума, почувствовав, что допрос окончен.

— Спасибо, было бы замечательно.

Так-так, еще один претендент на звание короля красоты Хага! Викинг. Курт Шиллер служил в Хаге патологоанатомом. По-английски он изъяснялся с легким немецким акцентом, что, несомненно, и являлось причиной неприязни, проскользнувшей у доктора Мориса Финча при упоминании имени Шиллера. Шиллер оказался рослым, скорее худым, чем стройным, с льняными волосами и тускло-голубыми глазами. Что-то в нем раздражало Кармайна, но явно не национальность: чуткий нос копа унюхал гомосексуальность. «Если Шиллер натурал, значит, нос меня подводит, а мой нос в порядке», — думал Кармайн.

Патологическая лаборатория помещалась там же, где и операционная, только этажом выше, и была побольше — за счет места, которое на нижнем этаже занимали клетки с кошками. Шиллеру помогали два лаборанта — Хэл Джонс, штатный специалист Хага по гистологии, и Том Скинкс, работающий исключительно на Шиллера.

— Иногда мне присылают образцы мозга из больницы, — сообщил патологоанатом, — поскольку я специализируюсь на кортикальной атрофии и мозговой рубцовой ткани. А моя работа связана с рубцеванием гиппокампа и крючка головного мозга…

Кармайн уже научился отключаться, как только начинались многосложные объяснения. Электронщик Билли Хо разглагольствовал о «магнитной мю меньше единицы» так, будто Кармайн был обязан понять его с полуслова. «Все мы говорим на профессиональном жаргоне, даже копы», — со вздохом подумал Кармайн.

Между тем время близилось к шести, и Кармайн зверски проголодался. Но прежде следовало поговорить с остальными и отпустить их по домам, а уж потом спокойно заправиться. На четвертом этаже осталось всего четверо.

Он начал с Хилды Силвермен, заведующей исследовательской библиотекой. Хилда царила в огромной комнате среди стальных стеллажей и выдвижных ящиков с книгами, карточками, бумагами, статьями, распечатками, репринтными копиями, вырезками и увесистыми подшивками.

— Теперь я перевела все архивы в компьютер, — объяснила она, указывая рукой без признаков маникюра в сторону штуковины размером с ресторанный холодильник, с двумя тридцатисантиметровыми бобинами с пленкой, консолью и клавиатурой, как у пишущей машинки. — Настолько стало проще! Никаких тебе перфокарт! Знаете, здесь работать гораздо легче, чем в библиотеке медицинской школы. Там трудятся по старинке. А мы можем узнать о любой опубликованной научной работе. Достаточно ввести ключевые слова вроде «ионы калия» или «припадки», и нам присылают краткое содержание всех существующих статей по этой тематике — с такой же скоростью, с какой телетайп способен печатать их. Есть еще одна причина, по которой я ушла из главной библиотеки и получила в полное распоряжение эту. Лейтенант, Хаг просто купается в деньгах! Только вот с Китом я почти не вижусь, и это нелегко, — со вздохом заключила она.

— С Китом?

— С моим мужем, Китом Кайнтоном. Он нейрохирург, недавно окончил аспирантуру и работает на другом конце Оук-стрит. Раньше мы хотя бы обедали вместе, а теперь не выходит.

— Значит, Силвермен — ваша девичья фамилия?

— Да. Пришлось оставить ее — проще жить, когда во всех твоих документах одна и та же фамилия.

На вид ей было ей лет тридцать пять, но она могла оказаться и моложе; осунувшееся лицо выглядело измученным. Пиджак был мешковатым, юбка — видавшей виды, туфли — обшарпанными. Единственное украшение — обручальное кольцо. Уродливые заколки-невидимки придерживали неудачно подстриженные темно-рыжие волосы; толстые, как донышки бутылок из-под колы, стекла очков уменьшали красивые карие глаза. Лицо нейтрально-миловидное, без косметики.

«Интересно, — задумался Кармайн, — что в библиотекаршах выдает их профессию? Книжная пыль? Чернила для принтера?»

— Я охотно помогла бы вам, — сказала Хилда Силвермен немного погодя, — но я решительно не помню, видела эти пакеты или нет. И на первом этаже почти не бываю — нигде, кроме вестибюля с лифтами.

— У вас есть друзья среди коллег? — спросил Кармайн.

— Соня Либман из оперблока. Больше никого.

— А как же мисс Дюпре и мисс Вилич с вашего этажа?

— Эта парочка? — презрительно переспросил она. — Они слишком заняты собственными распрями, чтобы замечать, что я существую.

Так-так, наконец-то ценная крупица информации!

К кому теперь? К Дюпре. Кармайн решительно постучал в дверь ее кабинета. Она занимала юго-восточную угловую комнату с окнами в двух стенах: одно было обращено к городу, другое смотрело на юг, в туманную гавань. Почему же этот кабинет не взял профессор? Не доверял себе, опасался, что роскошный вид будет отвлекать его? Кармайн решил, что если Бог не наградил мисс Дюпре внешностью, то силы воли, должно быть, ей хватает, чтобы не тратить время, глазея в окна.

Мисс Дюпре поднялась из-за стола, явно наслаждаясь возможностью еще раз взглянуть на Кармайна сверху вниз. «Опасное хобби, дорогая, — подумал Кармайн. — Окоротить можно любого, в том числе и вас. Зато вы очень умны, безупречно организованы и чрезвычайно наблюдательны — это видно по вашим прекрасным глазам».

— Что привело вас в Хаг? — спросил лейтенант, присаживаясь.

— «Грин-карта». Раньше я работала заместителем администратора одного из областных медицинских учреждений в Англии. Я отвечала за работу всех исследовательских лабораторий в больницах и «краснокирпичных университетах» области.

— «Краснокирпичных»?..

— Так называют провинциальные университеты, где учатся студенты из рабочих семей вроде меня. Оксфорд или Кембридж нам не по зубам, но они к «краснокирпичным» и не относятся, хотя их новые корпуса строят из красного кирпича.

— Что в этом здании не входит в сферу вашей компетенции? — спросил Кармайн.

— Почти ничего.

— А коричневые бумажные пакеты для трупов подопытных животных?

— Вашу необъяснимую зацикленность на пакетах для трупов животных заметила не только я, но никто из нас не понимает, при чем тут они, хотя у меня есть некоторые догадки. Почему бы вам не рассказать мне всю правду, лейтенант?

— Мисс Дюпре, пожалуйста, просто отвечайте на мои вопросы.

— Задавайте их.

— Вам случалось заниматься пакетами для трупов животных?

— Разумеется. Как администратор, я замечаю все. Предпоследняя партия пакетов оказалась некачественной, поэтому мне и пришлось заняться этим вопросом, — объяснила мисс Дюпре. — Но при обычных обстоятельствах я их вообще не вижу, особенно если эти пакеты заполнены.

— В каком часу Сесил Поттер и Отис Грин заканчивают работу?

— В три часа дня.

— Об этом кто-нибудь знает?

— Естественно. Время от времени ученые жалуются на это — им иногда кажется, что все должны плясать вокруг них круглые сутки. — Ее блеклые брови взлетели вверх. — Обычно я отвечаю на это, что мистер Поттер и мистер Грин работают в те часы, когда животные особенно нуждаются в уходе. Циркадные ритмы животных устроены так, что внимание им требуется первые три-четыре часа после восхода солнца. В вечернее время они спокойны, при условии, что обеспечены пищей и в клетках у них чисто.

— Отис работает где-нибудь еще, кроме вивария?

— Днем мистер Грин занят на верхних этажах — его прочие обязанности не требуют столь пристального внимания. Он переносит тяжести, чинит осветительные приборы, выбрасывает опасные отходы. Возможно, вас удивит, что лаборантки обращаются к мистеру Грину, когда надо перенести баллоны с газом. Раньше лаборантки справлялись с этим самостоятельно, пока однажды одна из них не выронила баллон и его содержимое вырвалось наружу. Никто не пострадал, но если бы газ не был инертным… — Она скорбно умолкла. — Бывает, что кто-нибудь из ученых работает с радиоактивными веществами. В этом случае требуется выкладывать защитный экран из свинцовых блоков, а они ужасно тяжелые.

— Странно, что в таком научном центре газ идет не по трубам и экраны не подготовлены заранее.

Мисс Дюпре поднялась, вновь возвышаясь над ним.

— У вас есть еще вопросы ко мне, сэр?

— Нет. Спасибо, что уделили мне время.

«Ну и как теперь искать к ней подход, — размышлял Кармайн, шагая по коридору к кабинету Тамары Вилич. — Мне отчаянно не хватает как раз той информации, которой она располагает».

Кабинет секретарши соединялся с кабинетом профессора, — Кармайн сразу же заметил дверь.

— А вы понимаете, — едким тоном начала Тамара Вилич, завидев его, — что причиняете нам неудобства, задерживая нас здесь допоздна? Я опоздала на встречу.

— Издержки власти, — отозвался Кармайн, не присаживаясь. — Между прочим, за сегодняшний день я наслушался столько научной зауми, что не переварить и за несколько месяцев. Так что я тоже вынужден терпеть неудобства, мисс Вилич. Работаю без завтрака, без обеда и до сих пор без ужина.

— Так давайте поскорее закончим! Мне уже пора!

Отчаяние в голосе? Любопытно.

— Вы когда-нибудь обращали внимание на пакеты с трупами животных, мэм?

— Нет. — Она с досадой бросила взгляд на часы.

— Никогда?

— Ни разу!

— В таком случае можете идти на свою встречу, мисс Вилич. Спасибо.

— Я уже опоздала! — отчаянно выкрикнула она. — Безнадежно опоздала!

И тем не менее она удалилась почти бегом, прежде чем Кармайн успел постучаться в дверь профессора.

Тот выглядел более встревоженным, чем утром, — возможно, потому, что события минувшего дня так и не развеяли его беспокойство и не удовлетворили любопытство.

— Мне придется известить правление, — сообщил Смит, предупредив вопрос Кармайна.

— Правление?

— Институт финансируется из частных источников, лейтенант, поэтому находится под пристальным надзором правления. Все мы так или иначе платим за то, что получаем. Щедрость попечителей из правления прямо пропорциональна объему поистине гениальной и ответственной работы, которая выполняется в Хаге. Нашей репутации нет равных. Хаг вносит огромный вклад в науку. А этот… этот единичный случай! Непредвиденное обстоятельство, способное нанести сокрушительный удар по нашей работе.

— По-вашему, убийство — непредвиденное обстоятельство, профессор? Я бы выразился иначе. Но давайте пока не будем об этом. Кто входит в правление?

— Сам Уильям Парсон умер в 1952 году. Он передал управление своей империей двум племянникам, Роджеру-младшему и Генри Парсону. Роджер-младший — председатель правления, Генри — его заместитель. Их сыновья Роджер-третий и Генри-младший тоже входят в правление. Пятый член семьи Парсон, входящий в совет попечителей, — Ричард Спейт, директор «Банка Парсона» и сын сестры Уильяма Парсона. Президент Чабба Моусон Макинтош — директор правления, доктор Уилбур Даулинг — директор по медицинским вопросам. Последний член правления — я, — заключил Смит.

— Следовательно, большинство голосов за Парсонами. Должно быть, они вам шагу не дают ступить.

Смит искренне изумился:

— Нет, что вы! Напротив! Нам предоставлена в буквальном смысле слова полная свобода действий. Уильям Парсон в своем завещании выразился более чем определенно. «Заплатишь орехами — наймешь обезьяну» — его любимая присказка. Поэтому сегодняшнее непредвиденное обстоятельство беспокоит меня, лейтенант. Меня не покидает ощущение, что это страшный сон.

— Профессор, труп существует. Но давайте ненадолго отвлечемся от него. — Кармайн обезоруживающе улыбнулся. — Что происходит между мисс Дюпре и мисс Вилич?

Длинное лицо Смита пошло морщинами.

— Неужели это так заметно?

— Для меня — да.

Незачем подставлять Хилду Силвермен.

— Первые девять лет существования Хага Тамара совмещала обязанности моего секретаря и администратоpa. Затем она вышла замуж. Уверяю вас, о ее муже мне неизвестно ровным счетом ничего — кроме того, что спустя несколько месяцев он бросил Тамару. Но за время их совместной жизни карьера Тамары серьезно пострадала. Правление решило, что администрированием должен заниматься квалифицированный специалист.

— Муж мисс Вилич был… «хагцем»?

— У нас говорят — «хагистом», лейтенант, — сквозь зубы пояснил Смит. — Фрэнк Уотсон подпустил еще одну шпильку: заявил, что если есть «чаббисты», то должны быть и «хагисты». Нет, муж Тамары не был ни «хагистом», ни «чаббистом». — Он тяжело вздохнул. — Если говорить начистоту, он подбил бедняжку на растрату. Мы провели внутреннее расследование и решили ничего не предпринимать.

— Странно, что правление не потребовало уволить ее.

— Этого я никак не мог допустить, лейтенант! Тамара поступила ко мне прямо из колледжа секретарей Керка, другой работы у нее никогда не было. — Снова сокрушенный вздох. — Но когда появилась мисс Дюпре, Тамара, как и следовало ожидать, ополчилась против нее. Досадно. Мисс Дюпре работает безупречно. И если говорить объективно, гораздо лучше, чем Тамара! У нее дипломы администратора в сфере медицины и бухгалтерии.

— Непростая дама. Может, они поладили бы, будь у мисс Дюпре побольше обаяния?

Приманка осталась незамеченной, профессор предпочел сообщить, что в институте мисс Дюпре любят и ценят.

Кармайн взглянул на часы:

— Пора отпустить вас домой, сэр. Спасибо вам за помощь.

— Но неужели вы и вправду считаете, что этот труп имеет хоть какое-то отношение к Хагу и моим подчиненным? — спросил профессор, шагая рядом с Кармайном по коридору.

— По-моему, к Хагу и к вашим подчиненным труп имеет самое прямое отношение. Будьте добры, профессор, отложите заседание правления до следующего понедельника. Изложить ситуацию мистеру Роджеру Парсону-младшему и президенту Макинтошу можете прямо сейчас, но больше никому ни слова. Никаких исключений — ни для жен, ни для коллег.

Благодаря соседству с окружным полицейским управлением заведению «Мальволио» было выгодно работать круглосуточно. Вероятно, потому, что большинство его завсегдатаев носили темно-синюю форму, интерьер был выдержан в тонах веджвудского фарфора, зеленоватую голубизну которого оттеняли гипсовые дивы, гирлянды и завитушки. Кори и Эйб давно разъехались по домам к тому времени, когда Кармайн припарковался у закусочной. Он заказал мясной пирог с подливкой и картофельным пюре, салат с зеленым соусом и два куска яблочной запеканки с мороженым.

Наконец-то набив желудок, он добрался до дома, долго стоял под душем, потом рухнул на постель и забылся крепким сном.

Вернувшись домой, Хилда Силвермен обнаружила, что Рут уже приготовила ужин: нажарила целую сковороду свиных отбивных, не удосужившись срезать с них жир, развела полуфабрикатное картофельное пюре, чего не надо было делать так рано, залила итальянской приправой кочанный салат, он стал клеклым и прозрачным, и припасла на десерт замороженный шоколадный кекс «Сара Ли». «Хорошо еще, что мне незачем беречь фигуру, — подумала Хилда. — Удивительно, как Кит до сих пор не растолстел, ведь он обожает мамулину стряпню. Пожалуй, единственная оставшаяся у него черта плебея. Нет, Хилда, ты несправедлива! Свою мамулю Кит любит ничуть не меньше, чем ее стряпню».

Впрочем, Кит отсутствовал. Его тарелка, укутанная в фольгу, стояла поверх кастрюли с водой на медленном огне, и Рут была готова поддерживать его, во сколько бы сынок ни заявился домой — хоть в два, хоть в три часа ночи.

Хилда недолюбливала свекровь, потому что та гордилась своими плебейскими корнями. Тем не менее у них было нечто общее — точнее, некто по имени Кит. И Кит был для обеих всем. И если Кит не желал, чтобы люди знали о его прошлом, это вполне устраивало его мамулю, которая умерла бы за него с такой же радостью, как и Хилда.

Быт и комфорт Кита и Хилды во многом зависели от Рут: благодаря ей Хилда могла не увольняться с хорошо оплачиваемой работы. Более того, Рут даже нравилось жить в дрянном доме и в дрянном районе — он напоминал ей (и содрогающемуся от этих воспоминаний Киту) давние времена и дом в Дейтоне, штат Огайо. Тамошние жители тоже захламляли дворы сломанными посудомойками и ржавыми автомобилями, и было так же сыро, тоскливо и холодно, как на Грисволд-лейн в Холломене.

Кит и Хилда жили в самой жалкой развалюхе, потому что арендная плата за нее была грошовой и позволяла откладывать большую часть жалованья (ее вклад вдвое превосходил его вклад). Закончив интернатуру и отрабатывая положенный срок после защиты, Кит твердо рассчитывал на прибыльную нейрохирургическую практику, предпочтительно в Нью-Йорке. Влачить жалкое существование в низкооплачиваемой научной сфере — это не для Кита Кайнтона! Мать и жена предпринимали героические усилия, чтобы помочь ему реализоваться. Рут была прирожденной скупердяйкой и в супермаркете раскошеливалась только на просроченные продукты. Хилда экономила даже на примитивной стрижке, не позволяла себе купить и пары симпатичных заколок, мирилась с уродливыми очками. В то же время у Кита была хорошая одежда и автомобиль, а работать без дорогостоящих контактных линз он попросту не мог. Кит должен был иметь все самое лучшее.

Едва Рут и Хилда собрались присесть и перевести дух, в дом ворвался Кит, а вместе с ним — солнце, луна, звезды и все ангелы из рая. Хилда вскочила, обняла его и уткнулась носом в его шею — о, какой он рослый, сильный, чудесный, ее Кит!

— Привет, киска, — сказал Кит, обнимая одной рукой жену и потянувшись чмокнуть в щеку мать. — Привет, ма, что на ужин? Неужто твои коронные отбивные?

— Что же еще, сынок? Садись-ка, я тебя покормлю.

Они расселись за квадратным столиком на кухне.

Кит и Рут жадно поглощали жирное, странное на вкус мясо. Хилда только вяло ковырялась.

— Сегодня у нас было убийство, — глядя на отбивную, сообщила она.

Кит вскинул голову, но был слишком занят ужином, чтобы отозваться, а Рут отложила вилку и вытаращила глаза.

— Уголовщина! — воскликнула она. — Настоящее убийство?

— Во всяком случае, нашли труп. Потому я и вернулась так поздно. Все здание заполнила полиция, никого из нас не пустили даже пообедать. Почему-то всех, кто работает на четвертом этаже, допрашивали в последнюю очередь. А откуда им знать, как в виварии на первом этаже мог очутиться труп? — Хилда возмущенно фыркнула, отделяя жир от своей отбивной.

— В больнице и в медицинской школе сегодня только об этом и говорили, — сказал Кит и подложил себе еще пару отбивных. — Я весь день проторчал в оперблоке, но анестезиолог и операционная сестра только об этом и говорили. Забыли и про раздвоенную аневризму в средней мозговой артерии! А потом явился рентгенолог с известием, что в базилярной артерии еще одна аневризма, так что вся наша работа пошла насмарку.

— А разве на ангиограмме не было видно?

— Базилярная плохо заполнилась, Миссингем просмотрел пленки только к тому времени, когда мы почти закончили, — ездил в Бостон. А его помощник даже собственную задницу обеими руками не найдет, не то что аневризму в незаполненной базилярной артерии! Извини, мамуля, не день был, а кошмар.

Хилда с обожанием смотрела на мужа. Как ей вообще удалось завладеть вниманием Кита Кайнтона? Загадка. Но Хилда была готова вечно благодарить небеса. Он воплощение всех ее мечтаний — рост, вьющиеся светлые волосы, прекрасные зеленые глаза, мощной лепки лицо и мускулистое тело. А какой он обаятельный, красноречивый, какой милый! Не говоря уже о том, что он талантливый нейрохирург, выбравший очень перспективную специализацию — аневризмы мозга. Еще совсем недавно они считались неоперабельными и были, в сущности, смертным приговором, но теперь на вооружении нейрохирургов есть методы охлаждения организма, да и сердце можно остановить на несколько драгоценных минут, необходимых для иссечения аневризмы. Так что будущее Кита обеспечено.

— Ну, давай, рассказывай подробности, — потребовала Рут, возбужденно поблескивая глазами.

— Не могу, Рут, я их не знаю. Полицейские держали языки за зубами, а лейтенант, который беседовал со мной, мог бы преподать урок скрытности католическому священнику. Соня сказала, что он произвел на нее впечатление очень умного и образованного человека, и я готова с ней согласиться.

— Как его фамилия?

— Итальянская какая-то.

— А разве у копов другие бывают? — спросил Кит и засмеялся.

Профессор Боб Смит ужинал с семьей — женой Элизой и сыновьями. Отправив после чая мальчишек делать уроки, он остался за столом.

— Это серьезное осложнение.

— Ты имеешь в виду правление? — спросила Элиза, подливая ему кофе.

— И его тоже, но в первую очередь — работу, дорогая. Знала бы ты, какими вспыльчивыми бывают эти ученые! Из них только Аддисон не стал предъявлять мне претензии. Он благодарен Богу уже за то, что жив. А его соображения по поводу антиконвульсантов устраивают и его, и меня, и, если аппаратура исправна, он всем доволен. Хотя не понимаю, как можно пребывать в эйфории, пробегая трусцой по восемь километров в день. Комплекс Лазаря. — Он усмехнулся, и усмешка преобразила его красивое лицо. — Ух как он разозлился, когда я запретил ему бегать по утрам до работы! Взбесился, но сумел себя обуздать.

Элиза мелодично засмеялась.

— Ни один бегун не догадается, что коллегам неприятен его запах после такого моциона. — Она посерьезнела. — Кому я больше всех сочувствую, так это его несчастной жене.

— Робин? Этому ничтожеству? Но почему?

— Потому что Аддисон Форбс обращается с ней как со служанкой, Боб. Да, можешь мне поверить! Только представь себе, сколько времени она тратит на приготовление ему еды. Ведь у него диета, он вегетарианец. А эта стирка вонючей одежды? От нее житья нет.

— А по-моему, дорогая, это такие мелочи.

— Я тоже так считаю, но Робин… Конечно, умной ее не назовешь, и Аддисон всячески подчеркивает это. Иногда я замечаю, как он исподтишка наблюдает за ней и прямо заходится от злобы — клянусь, он ненавидит ее, ненавидит всем сердцем!

— Такое бывает, когда студенту-медику приходится жениться на медсестре, — сухо заметил Смит. — Интеллектуального равенства между ними нет, и когда он заканчивает учебу, то начинает стыдиться жены.

— Ты такой сноб.

— Просто прагматик. И я прав.

— Ну хорошо, возможно, в твоих словах есть доля истины, но все равно он слишком жесток, — возразила Элиза. — Представь, он даже в собственном доме не дает ей шагу ступить! У них есть симпатичная башенка с балкончиком, откуда видно гавань, так вот Аддисон запрещает жене входить туда! Тоже мне — Синяя Борода!

— Это — доказательство ее неряшливости, а он ведь одержим порядком. Кстати, не забывай: я ведь запрещаю тебе спускаться в подвал.

— Да меня туда и не тянет, но, по-моему, с мальчиками ты слишком строг. Они уже совсем большие и ничего не портят и не ломают. Почему бы не разрешить им бывать в подвале?

Его челюсти сжались, лицо затвердело.

— Я раз и навсегда запретил мальчикам приближаться к подвалу, Элиза.

— Но это несправедливо: пока ты дома, ты оттуда почти не выходишь. Тебе следовало бы уделять нашим сыновьям больше времени, приобщать их к своей причуде.

— Я же просил не называть это причудой!

Она поспешила сменить тему, видя по упрямому выражению лица мужа, что он все равно не станет ее слушать.

— Скажи, Боб, а почему столько шума из-за этого убийства? Ведь оно не может иметь никакого отношения к Хагу.

— Согласен, дорогая, но полиция считает иначе, — скорбно объяснил Смит. — Вообрази, у всех сняли отпечатки пальцев! Хорошо, что у нас исследовательская лаборатория. Краску удалось оттереть ксилолом.

Тон, которым Уолт Полоновски обратился к своей жене, был почти грубым:

— Куда подевался мой пиджак в красную клетку?

На миг она прервала хлопоты на кухне. Мики она держала на бедре, Эстер цеплялась за ее юбку. Во взгляде, обращенном на мужа, смешались презрение и досада.

— Господи, Уолт, да ведь сезон охоты еще не начался! — воскликнула она.

— Он уже не за горами. В эти выходные съезжу в охотничий домик — надо подготовиться. Значит, пиджак мне понадобится. А там, где он висел, его нет.

— Как и тебя, — пробормотала она, усадила Мики на высокий стульчик, Эстер — на обычный стул с высокой подушкой. Потом позвала Стенли и Беллу: — Ужин готов!

Мальчик и девочка вприпрыжку ворвались в комнату. Мама отлично готовит и никогда не заставляет их есть то, что они терпеть не могут — шпинат или морковь, а капусту дает только в салате.

Уолтер уселся в конце длинного стола, Паола села напротив и стала кормить с ложки Мики, поднося пюре к разинутому, как у птенца, ротику, попутно следя за Эстер, которая до сих пор не научилась уверенно держать в руках ложку.

— У меня просто в голове не укладывается твой эгоизм, — заговорила Паола. — Как прекрасно было бы вывезти детей за город в выходные! Так нет! Охотничий домик твой, а нам остается только свистеть в кулак. А вот свистеть, Стенли, тебе никто не разрешал!

— Вот именно: домик мой, — холодно подтвердил он, разделывая вилкой аппетитную лазанью. — Дед завещал его мне, Паола, только мне, и больше никому. Это единственное место, где я могу хоть немного отдохнуть от всего этого кагала!

— То есть от жены и четырех детей?

— Правильно.

— Если ты не хотел четырех детей, Уолт, почему же не завязал с этим раньше? Танго танцуют вдвоем.

— Танго? Что это? — влез в разговор Стенли.

— Сексуальный танец, — бросила его мать.

По непонятной для Стенли причине этот ответ заставил его отца расхохотаться.

— Замолчи! — рявкнула Паола. — Умолкни, Уолт!

Он вытер выступившие слезы, положил в пустую тарелку Стенли еще кусок лазаньи и взял добавки себе.

— В пятницу вечером я уеду в охотничий домик, Паола, и вернусь только рано утром в понедельник. У меня накопилось много работы, а в этом доме, Бог свидетель, спокойно не почитаешь!

— Уолт, если бы ты бросил эту дурацкую науку и занялся выгодной частной практикой, мы могли бы поселиться в просторном доме, где тебе не помешали бы даже двенадцать детей! — В ее огромных карих глазах заблестели злые слезы. — У тебя же безупречная репутация, ты, как никто другой, разбираешься в этих чудных болезнях с фамилиями вместо названий — болезнь Уилсона, Гентингтона и еще какие-то, все даже не упомнить! Я знаю, тебе постоянно предлагают частную практику — в Атланте, Майами, Хьюстоне. Там тепло. Там прислуга обходится дешевле. Там дети могли бы учиться музыке, а я — вернуться в колледж…

Он с силой хватил кулаком по столу. Дети вздрогнули и замерли.

— Паола, откуда тебе известно, что мне предлагают? — спросил он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Она побледнела, но по-прежнему держалась вызывающе.

— Ты же разбрасываешь свои письма, а я нахожу их.

— И суешь в них свой нос. И после этого еще удивляешься, что меня тянет прочь из дома. Моя почта — мое личное дело, ясно? Личное!

Уолт отшвырнул вилку, отодвинул стул и с раздражением вышел из кухни. Вместе с детьми проводив его взглядом, Паола вытерла перепачканное личико Мики и поднялась, чтобы подать мороженое и желе.

Сбоку от холодильника висело старое зеркало. Паола заметила промелькнувшее в нем собственное отражение и чуть не разрыдалась. Восьми лет хватило, чтобы превратить жизнерадостную и хорошенькую девушку с безупречной фигуркой в исхудавшую дурнушку, которая выглядела значительно старше своих лет.

Ах как хорошо ей было с Уолтом. Она кокетничала с ним, она увлекала его! Настоящего врача с дипломом, такого талантливого, что на него вот-вот польется денежный дождь! Она не учла одного: Уолт и не собирался расставаться с наукой. Даже водопроводчикам платят больше! А детей уже четверо. Помешать появлению пятого малыша помог только грех — Паола начала принимать таблетки.

Она понимала, что ссоры разрушают ее семью. Они расстраивают детей, изматывают ее, из-за них Уолт все чаще уезжает в охотничий домик. Этого домика Паола и в глаза не видела. И не надеялась увидеть. Уолт даже не говорил, где он находится.

— Ура, мороженое с помадкой! — возликовал Стенли.

— Помадка вместе с желе — невкусно, — поморщилась капризуля Белла.

Паола считала себя хорошей матерью.

— Хочешь, я положу тебе желе и мороженое в разные тарелки, детка?

Оказавшись наконец в своих апартаментах в пентхаусе самого высокого здания Холломена, доктор Хидеки Сацума с удовольствием чувствовал, как дневное напряжение покидает тело.

Эйдо вернулся домой пораньше, приготовил все по вкусу хозяина, а затем спустился на десять этажей ниже, в свою квартиру, где обитал вместе с женой.

Отделка помещения создавала обманчивое впечатление простоты: темные панели, двери из черного дерева в форме квадратов, старинная трехстворчатая ширма; женщины с бесстрастными лицами, глаза-щелки, пышные прически и бамбуковые зонтики; пьедестал из полированного черного камня, а на нем — безупречный цветок в витой вазе от «Штойбен»; до блеска натертые черные деревянные полы.

Блюдо суши ожидало его на столе из черного лака, в спальне было заботливо разложено свежее кимоно и развернутый футон, над джакузи поднимались струйки пара.

Чистый, насытившийся и умиротворенный, он подошел к стеклянной стене, отделяющей комнаты от дворика, и постоял, наслаждаясь его совершенством. Это сооружение потребовало огромных затрат, но о деньгах Хидеки никогда не задумывался. Ему очень повезло: нашел квартиру с местом для сада на крыше. С наружной стороны стены, обращенные к дворику, были зеркальными, а изнутри — прозрачными, почти незаметными. Сам дворик поражал почти аскетической простотой. Несколько хвойных растений-бонсай, высокий голливудский кипарис, которому придали форму двойной спирали, древний японский клен, десятка два булыжников разной формы и размера, пестрая мраморная галька, уложенная сложным рисунком, ходить по которому не полагалось. Все силы его личной вселенной собрались здесь, чтобы способствовать его процветанию.

Но сегодня, морщась от слабого запаха ксилона, который улавливал его чуткий нос, Хидеки Сацума смотрел на свой дворик и сад и понимал: устои его личной вселенной пошатнулись. Значит, пора переставить кадки, переложить камни и землю, чтобы нейтрализовать действие тревожных обстоятельств. Над этими обстоятельствами у него нет власти, а он к этому не привык. Вот они, вот… Там, где обломки яшмы образуют извилистую розовую струйку… И там, где острый серый камень нацелен, как лезвие, прямо в нежную, как вульва, округлость расколотого красного валуна… И там, где двойная спираль голливудского кипариса устремлена в небо… Все не так, все неправильно, все надо начинать заново.

Хорошо было бы пожить в доме на берегу Кейп-Кода. Но то, что произошло там, невозможно забыть. Да и путь слишком долгий, даже для бордового «феррари». Нет, этот дом предназначен для других целей, и, несмотря на связь со стержнем его вселенной, эпицентр возмущения находится здесь, во внутреннем дворике.

Может быть, подождать до выходных? Нет, ни в коем случае. Хидеки Сацума нажал на кнопку звонка, призывая к себе Эйдо.

Дездемона добралась наконец домой. Она жила на третьем этаже трехквартирного дома на Сикамор-стрит, у самой Ямы. Сначала она приняла горячую ванну, чтобы смыть следы трехкилометровой дороги домой, затем отправилась в кухню и открыла две банки: с ирландским рагу и со сливочным рисовым пудингом. Кулинарки из Дездемоны так и не получилось. Глаза, которые Кармайн нашел прекрасными, не замечали ни пятен на линолеуме, ни отклеившихся обоев — тяга к мещанскому комфорту была ей чужда.

Наконец, облаченная в клетчатый мужской халат, она перешла в гостиную, где ее ждала большая плетеная корзина, стоявшая на высокой тростниковой подставке возле любимого кресла с выпирающими пружинами. Но эта мелочь ее не заботила. Нахмурившись, Дездемона стала перебирать содержимое корзины, но длинного лоскута шелка, на котором она вышивала панно для Чарлза Понсонби, не было. Разве шелк не сверху лежал? Да, она точно это запомнила. В жизни Дездемоны Дюпре не было места хаосу: каждая вещь имела свое постоянное место. Но рукоделия на привычном месте не оказалось. Вместо него она обнаружила пучок вьющихся черных волос. Дездемона извлекла находку, чтобы получше рассмотреть. И тут же увидела панно с вышивкой в кроваво-красных тонах, валяющееся на полу за креслом.

Забыв о волосах, Дездемона подхватила вышивку и расправила ее, выясняя, сильно ли та пострадала. Но вышивка лишь слегка помялась.

Как странно! Как она очутилась на полу?

Внезапно Дездемону осенило, и она поджала губы. Должно быть, в квартире хозяйничал проныра Паркер, домовладелец, живущий этажом ниже. Ну и что прикажете с ним делать? Его жена так мила, да и он тоже производил хорошее впечатление. И потом, где еще можно снять квартиру с полной обстановкой всего за семьдесят долларов в месяц, да еще в безопасном районе? Выбросив пучок волос в кухонное ведро, Дездемона с ногами забралась в массивное кресло, чтобы вновь взяться за вышивку, которую втайне считала лучшей из своих работ. Замысловатый, сложный узор разных оттенков — от розового до почти черного — змеился на фоне бледно-розового шелка.

Нет, но каков мерзавец ее хозяин! Пора устроить ему ловушку.

Рисование изнурило Тамару, ее воображение оказалось не в состоянии создать уродливое, пугающее лицо. Когда-нибудь получится, но не сейчас. Слишком мало времени прошло после сегодняшней катастрофы. Этот наглый коп Дельмонико! Его мерзкая походочка, широченные плечи, из-за которых он казался ниже ростом, толстая шея, на которой любая голова показалась бы карликовой, но только не его! Она просто чудовищна! Но сколько Тамара ни старалась и ни стискивала зубы, придать его лицу сходство со свиным рылом так и не удалось. А ведь именно из-за него она пропустила эту встречу. И кто же он, как не самый уродливый в мире боров.

Она никак не могла заснуть. Что же делать? Читать какой-нибудь грошовый детектив? Плюхнувшись в большое кресло, обитое пурпурной кожей, она потянулась к телефону.

— Дорогой… — начала она, услышав сонный голос.

— Я же говорил тебе: никогда сюда не звони!

В трубке послышались гудки.

Лежа в постели и прижимаясь щекой к пышной груди жены, Сесил пытался все забыть.

Отис прислушивался к ритмичному стуку своего сердца, и слезы катились по его морщинистому лицу. Не будет больше свинцовых блоков, не будет баллонов с газом для симпатичных куколок, не будет клеток, которые надо запихивать в лифт. Проживет ли он на пенсию?

Уэсли был слишком счастлив и возбужден, чтобы уснуть. Как приободрился Мохаммед, выслушав его! Провинциал из Луизианы вдруг вырос в его глазах. Уэсли Леклерку поручили держать Мохаммеда эль-Несра в курсе дел, сообщать ему, как продвигается расследование убийства чернокожей женщины в Хаге. Он добился своего.

Hyp Чандра удалился в коттедж, куда доступ был открыт только ему и его «мальчику для битья» Мисрартуру. Он сел, скрестив ноги и положив на колени руки с обращенными вверх пальцами. Положение каждого было строго выверено. Он не спал, но и не бодрствовал. Просто находился в ином месте, в другом пространстве. И нужно было побороть и изгнать чудовищ, страшных чудовищ.

Морис и Кэтрин Финч корпели над счетами, устроившись за кухонным столом.

— Грибы-грибочки! — ворчала Кэтрин. — Заплатишь втридорога, Мори, вот увидишь, а покупать их никто не будет.

— Милая, зато я буду при деле! Ты же сама сказала: подготовка парника — полезная нагрузка для организма. Я уже столько земли перекопал. Будем выращивать экзотические сорта для самых дорогих магазинов Нью-Йорка.

— Денег угрохаем уйму, — упрямо повторила она.

— Кэти, солить их нам, что ли? Детей у нас нет, зачем дрожать над каждой монетой? Как думаешь, что сделают твои племянники и мои племянницы с этой фермой, если она достанется им? Продадут ее, Кэти, вот так-то! Так давай сперва выжмем из нее все, что можно!

— Ладно, ладно, выращивай свои грибы! Только не говори потом, что я тебя не предупреждала!

Он улыбнулся и пожал ее мозолистую руку.

— Обещаю, я не стану ныть, если дело провалится. Но оно не провалится, можешь мне поверить.

Глава 2

Четверг, 7 октября 1965 г.

Рабочий день Кармайна начался в кабинете комиссара Джона Сильвестри. Коллеги расположились полукругом у стола. Слева от лейтенанта сидели капитан Дэнни Марчиано и сержант Эйб Голдберг, справа — доктор Патрик О'Доннелл и сержант Кори Маршалл.

Уже далеко не в первый раз Кармайн поблагодарил свою счастливую звезду за то, что подчиняется еще двум начальникам.

Смуглый красавец Джон Сильвестри всегда был кабинетным полицейским и втайне надеялся, что через пять лет, уйдя в отставку, сможет с полным правом заявить, что никогда не брал в руки табельное оружие во время уличных перестрелок, а тем более не стрелял из винтовки или дробовика. Что выглядело бы странно, поскольку в армию США он ушел в 1941 году в чине лейтенанта и в 1945 году демобилизовался, получив всевозможные награды, в том числе Почетный орден конгресса. Самой досадной была его привычка не просто курить, а сосать сигары и повсюду разбрасывать мокрые вонючие окурки.

Прекрасно зная, что сигарные окурки больше всего раздражают Дэнни Марчиано, Сильвестри любил подсунуть пепельницу прямо под его брезгливо сморщенный нос. Благодаря примеси североитальянской крови кожа Марчиано была светлой и веснушчатой, глаза — голубыми, а несколько килограммов веса из-за сидячей работы — лишними. Этому славному малому недоставало хитрости и терпения, чтобы подсидеть комиссара.

Эти двое игнорировали политическое давление со стороны городских и окружных властей и за своих товарищей готовы были стоять горой. Все знали, что Кармайн числится у них в любимчиках, но недовольства это обстоятельство не вызывало, поскольку означало лишь одно: Кармайну и впредь будут доставаться щекотливые дела, требующие дипломатичного подхода и умения общаться и с обвинителями, и с обвиняемыми. И потом, второго такого специалиста по расследованию убийств в управлении не было.

Кармайн только что окончил первый курс в Чаббе, когда началась война с Японией. Отложив учебу, он пошел в армию. По чистой случайности его откомандировали в военную полицию, и когда караульная служба осталась позади, Кармайн обнаружил, что любит свою работу: в армии военного времени совершалось не меньше запутанных преступлений, чем на улицах любого города. Когда война закончилась, Кармайн уже был майором и мог претендовать на окончание Чабба по ускоренной программе. Но, получив возможность преподавать английскую литературу или математику, он решил, что ему лучше работать в полиции, и в 1949 году туда устроился. Сильвестри сразу разглядел потенциал подчиненного и перевел его в уголовный отдел, где Кармайн работал и поныне, уже в чине старшего лейтенанта. Собственного отдела убийств в полиции не было — Холломен не считался крупным городом, поэтому дела Кармайну доставались самые разные. Но специализировался он в основном на убийствах и добился высочайшей степени раскрываемости — почти стопроцентной, хотя, разумеется, приговоры бывали не только обвинительными.

Он слушал внимательно, но без напряжения: предстоял любопытный разговор.

— Давай первым, Патси, — велел Сильвестри, которому не нравилось дело Хага уже потому, что широкая огласка ему была обеспечена. Пока «Холломен пост» ограничилась короткой заметкой, но едва станут известны детали, статьи на первой полосе не избежать.

— Могу с уверенностью утверждать, — начал Патрик, — что тот, кто положил расчлененный труп в холодильник вивария в Хаге, не оставил на нем ни отпечатков пальцев, ни волос, ни каких-либо других следов. Погибшей лет шестнадцать-семнадцать, она полукровка. Миниатюрна. На правой ягодице обнаружен струп в форме сердца — родинка, удаленная десять дней назад. Но это была не пигментированная родинка, а гемангиома — опухоль, состоящая из кровеносных сосудов. Убийца воспользовался диатермическими щипцами, чтобы закрыть все сосуды опухоли и вызвать полную коагуляцию. Ему понадобилось несколько часов. Затем он обработал место родинки гелем, способствующим свертыванию крови, и ранка, когда подсохла, стала совсем небольшой и аккуратной. Я нашел следы вещества, которое сначала принял за крем на масляной основе, но ошибся. — Он глубоко вздохнул. — Это был грим, подобранный точно под цвет ее кожи.

Кармайна передернуло.

— Значит, даже после удаления родинки она не выглядела совершенством и он намазал ее гримом. Тип со странностями, Патси!

— Да уж, — согласился Патрик.

— Так он хирург? — спросил Марчиано, стараясь отодвинуться подальше от пепельницы Сильвестри.

— Не обязательно, — вступил в разговор Кармайн. — Вчера я беседовал с одной дамой, которая занимается микрохирургией и работает с подопытными животными из Хага. Так вот, диплома хирурга у нее нет. В любом крупном исследовательском центре вроде медицинской школы Чабба наберется десяток-другой лаборантов, которые способны оперировать не хуже хирурга. Кстати, пока Патси не объяснил, как именно преступник провел коагуляцию кровоточащей родинки, я подозревал и мясников, и работников бойни. Но теперь вижу, что их можно решительно исключить.

— И ты считаешь, что преступник как-то связан с Хагом, — подытожил Сильвестри, посасывая сигару.

— Да.

— Что дальше?

Кармайн поднялся, кивнув Кори и Эйбу.

— Поднимем сведения о пропавших без вести. Возможно, по всему штату. В Холломене вряд ли что-нибудь найдется, разве что убийца долго продержал ее взаперти. Поскольку мы не знаем, как выглядела погибшая, сосредоточим внимание на родинке.

Патрик вышел вместе с ним.

— Это дело с налету не раскрутишь, — предупредил он. — Ублюдок не оставил тебе ни одной зацепки.

— Думаешь, я сам не вижу? Если бы та обезьяна не очнулась, мы даже не узнали бы о преступлении.

Информация о пропавших без вести в Холломене ничего не дала. Кармайн принялся обзванивать другие полицейские управления штата. Выяснилось, что недавно копы нашли труп десятилетней девочки в лесу у Аппалачской тропы — о пропаже этого рослого цветного ребенка заявили родители. Но девочка умерла от остановки сердца, в обстоятельствах ее смерти не было ничего необычного.

Из полиции Норуолка сообщили о пропаже шестнадцатилетней доминиканки Мерседес Альварес. Она исчезла десять дней назад.

— Рост метр пятьдесят, волнистые, но не курчавые темные волосы, темно-карие глаза, довольно миловидное лицо, зрелая фигура, — перечислял полицейский, представившийся лейтенантом Брауном. — Да, и еще большая родинка в форме сердца на правой ягодице.

— Никуда не уходите, я подъеду через полчаса.

Поставив мигалку на крышу «форда», Кармайн помчался по шоссе под вой сирены и преодолел шестьдесят километров за двадцать минут.

Лейтенант Джо Браун оказался почти ровесником Кармайна — ему недавно перевалило за сорок. Как ни странно, он нервничал, впрочем, как и остальные копы, находившиеся поблизости. Кармайн изучил цветной снимок, приложенный к делу, прочитал описание родинки и увидел ее набросок, сделанный чьей-то неумелой рукой.

— Да, это наша находка, — заключил он. — А она милашка! Рассказывайте, Джо, что о ней известно.

— Она училась в старших классах школы Святой Марфы. Хорошие отметки, никаких проблем, в том числе с мальчиками. Эта доминиканская семья живет здесь, в Норуолке, уже двадцать лет; отец собирает дорожную пошлину у заставы, мать — домохозяйка. Шестеро детей — два мальчика и четыре девочки. Мерседес старшая… то есть была старшей. Самому младшему, мальчику, всего три. Они живут в тихом старом районе и ни в чьи дела не суются.

— Кто-нибудь видел, как похитили Мерседес? — спросил Кармайн.

— Никто. Мы из кожи вон лезли, чтобы найти ее, потому что… — он сделал паузу и тревожно нахмурился, — она уже вторая девочка этого типа, пропавшая за последние два месяца. Первая училась в том же классе и была подругой Мерседес, но не слишком близкой, на мой взгляд. После уроков Мерседес занималась музыкой и возвращалась домой к половине пятого. Ее ждали до шести, потом узнали у монахинь, что Мерседес покинула школу в обычное время. После этого мистер Альварес позвонил нам. К тому времени они уже знали про Верину и очень беспокоились.

— Верина — это первая девочка?

— Да, Верина Гаскон. Из семьи креолов с Гваделупы, живущих здесь уже очень давно. Верина исчезла по пути в школу. Обе семьи живут неподалеку от школы Святой Марфы, на расстоянии всего одного квартала, — пешком легко добраться. Мы прочесали весь Норуолк, но девочка как сквозь землю провалилась. И вот теперь вторая…

— Могли кто-нибудь из девочек тайно встречаться с парнем?

— Ни в коем случае, — решительно заявил Браун. — Вы сами поняли бы это, если бы познакомились с их родителями. Это католики старой школы: они очень любят своих детей, но держат в строгости.

— Я познакомлюсь с ними, но попозже, — пообещал Кармайн. — Вы не могли бы организовать опознание Мерседес мистером Альваресом… по родинке? Мы можем показать ему только небольшой фрагмент кожи, но надо предупредить его…

— Понимаю, мне придется сообщить бедняге, что кто-то разделал на куски его дочь, — подхватил Браун. — Господи, какой же дрянной бывает наша работа.

— Священник сможет сопровождать его?

— Попробую договориться. Или монахини, чтобы поддержать в случае необходимости.

Кто-то принес кофе и пончики с желе, и полицейские с жадностью съели по две штуки. Ожидая, когда с каждого дела снимут копии, Кармайн позвонил в Холломен.

Эйб сообщил, что Кори уже в Хаге, а сам он направляется к декану Уилбуру Даулингу, чтобы выяснить, сколько холодильников для трупов животных находится в медицинской школе.

— Есть сообщения о других пропавших, подходящих под описание? — спросил Кармайн, немного приободрившись после еды.

— Да, о троих. Одна из Бриджпорта, вторая из Новой Британии, третья из Хартфорда. Но поскольку родинок у них не было, запрашивать подробности мы не стали. Все исчезновения произошли несколько месяцев назад, — заключил Эйб.

— Ситуация изменилась, Эйб. Звони в Бриджпорт, Хартфорд и Новую Британию — пусть как можно быстрее пришлют нам копии дел.

Когда Кармайн вернулся в управление, Эйб и Кори встали из-за столов и проследовали в его кабинет, где уже лежали папки с делами. К ним добавились еще две, привезенные Кармайном. Он извлек из дел пять цветных фотографий и разложил в ряд. Девочки были похожи, как сестры.

Шестнадцатилетняя Нина Гомес, гватемалка из Хартфорда, исчезла несколько месяцев назад. Сравнительно светлокожая шестнадцатилетняя негритянка Рейчел Симпсон из Бриджпорта — шесть месяцев назад. Шестнадцатилетняя Ванесса Оливаро из Новой Британии была на треть китаянкой, на треть белой и на треть чернокожей. Родители, уроженцы Ямайки, не видели ее уже восемь месяцев.

— Наш убийца предпочитает волнистые, но не курчавые волосы, и очень симпатичные, почти красивые лица определенного типа — с полными, хорошо очерченными губами, широко расставленными большими темными глазами и ямочками на щеках. Кроме того, он выбирает жертвы ростом не более полутора метров, с развитой фигурой и смуглой кожей, — подвел итог Кармайн, перебирая фотографии.

— Вы думаете, их убил один и тот же тип? — недоверчиво переспросил Эйб.

— Разумеется. Посмотрите, в какой среде они выросли. Богобоязненные респектабельные семьи, все, как на подбор, католические — кроме семьи Рейчел Симпсон, отец которой служит в епископальной церкви. Симпсон и Оливаро учились в старших классах местной школы, остальные ходили в католические школы, причем двое — в школу Святой Марфы в Норуолке. И время исчезновения — каждые два месяца одна девушка. Кори, садись на телефон, разузнай обо всех пропавших, соответствующих описанию, ну, скажем, за последние десять лет. Очень важны не только физические приметы, но и их социально-нравственный портрет, потому что я готов поручиться, что все эти девушки отличались… по крайней мере порядочностью, если слово «целомудрие» звучит слишком старомодно. Скорее всего они добровольно участвовали в раздаче бесплатных обедов нищим или безвозмездно работали в какой-нибудь больнице. Никогда не пропускали церковные службы, прилежно делали уроки, носили платья, прикрывающие колени, и никогда не красились — разве что иногда пользовались губной помадой.

— Таких девушек уже почти не существует в этом мире, — заметил Кори, крючконосое лицо которого стало грустным. — Если он похищал по одной каждые два месяца, значит, тратил на поиски уйму времени. Смотрите, как далеко он уезжал — в Норуолк, Бриджпорт, Хартфорд, Новую Британию. А почему нет девушек из Холломена? Правда, здесь убили Мерседес.

— На данный момент мы нашли только пятерых, Кори. Мы не узнаем, как он действует, пока не попробуем пройти по его следам. По крайней мере в Коннектикуте.

Эйб шумно сглотнул, и его лицо с перебитым носом сразу стало бледным и несчастным.

— Но мы же все равно не найдем трупы тех, кого он убил до Мерседес, верно? Он расчленял их и подбрасывал в холодильник, откуда они попадали прямиком в крематорий.

— Скорее всего ты прав, Эйб, — сказал Кармайн, необычная подавленность которого бросалась в глаза его преданным спутникам. Прежде Кармайн брался за дело, двигаясь с грацией и неумолимостью линкора. Нынешнее расследование явно задело его за живое.

— Что еще можно сказать о преступнике, Кармайн? — спросил Кори.

— Что у него есть свои представления о совершенстве. Убитые девушки приближались к нему, но у каждой был какой-то изъян. Как родинка у Мерседес. Возможно, некоторые отшили его, не стесняясь в выражениях, а ему не нравились подобные слова из девственных уст. Добился он того же, что и любой насильник, — заставил жертвы страдать. Поэтому я пока не могу определить, к какой категории отнести его: к убийцам или насильникам. Да, он и тот и другой, но как он мыслил? Была ли в его действиях конкретная цель?

Кармайн поморщился.

— Нам известно, какие девушки ему нравились, а также то, что такие, как он, встречаются сравнительно редко. Даже призраков видят чаще, чем нашего убийцу. В Норуолке, где случилось два похищения, полицейские прочесали весь город, обошли все школы, опросили сотни людей. Копы перебрали всех — от сборщиков пожертвований до мусорщиков, от почтальонов до продавцов, опрашивали мормонов, «Свидетелей Иеговы» и представителей всех миссионерских религиозных групп. Проверяли работников, снимающих показания счетчиков, сотрудников коммунальных и озеленительных организаций, аварийных служб и телефонных компаний. Полицейские даже сформировали мозговой центр и попытались вычислить, каким образом преступник вступал в контакт с жертвами, но так ничего и не добились. Никто не смог вспомнить ни единой полезной детали.

Кори вскочил.

— Пойду звонить, — сказал он.

— Ладно. Рассказывай про Хаг, Эйб, — велел Кармайн.

Эйб извлек блокнот.

— В Хаге работает тридцать человек с профессором Смитом во главе и мойщицей лабораторной посуды Эллодис Миллер, замыкающей цепочку. — Он вынул из папки два листа бумаги и протянул Кармайну: — Вот ваша копия списка с именами, датами рождения, должностями, продолжительностью работы и прочими сведениями, которые могут нам пригодиться. Опыт работы хирургом есть только у Сони Либман из оперблока. У двух иностранцев нет даже медицинских дипломов, а доктор Форбс признался, что может упасть в обморок, увидев обрезание.

Он откашлялся и перевернул страницу.

— В здании бывает немало людей, которые приходят и уходят в разное время, но их хорошо знают в лицо — это специалисты по уходу за животными, торговцы, доктора из школы медицины. У клининговой компании «Майти Брайт» контракт на уборку, которая проводится с полуночи до трех часов утра по понедельникам и пятницам, но опасными отходами компания не занимается. Ликвидация этих отходов — обязанность Отиса Грина. Он прошел особую подготовку и потому получает несколько долларов прибавки. Сомневаюсь, что «Майти Брайт» имеет какое-то отношение к преступлению, так как Сесил Поттер каждый вечер в девять часов возвращается в Хаг и запирает виварий надежнее, чем Форт-Нокс, чтобы уборщики не сунулись туда. Это же его ребятишки, его макаки. Стоит им услышать шум среди ночи, они закатят жуткий скандал.

— Спасибо, Эйб. Про «Майти Брайт» я не знал. — Кармайн благодарно взглянул на подчиненного. — У тебя сложилось какое-нибудь личное впечатление?

— Кофе у них дрянной, — сообщил Эйб, — да еще какой-то умник из нейрохимической лаборатории поставил тарелку с симпатичными конфетками — розовыми, желтыми, зелеными. Только это не конфеты оказались, а упаковочный полистирол.

— А ты и купился.

— Ага, купился.

— Что-нибудь еще?

— Только негативная информация. Мойщицу посуды Эллодис можно исключить — тупа как пробка. Сомнительно, что пакеты сунули в холодильник, пока Сесил и Отис были на дежурстве. Ручаюсь, это сделали позднее.

— А что известно о других холодильниках?

— Я нашел еще несколько, а всего их семь. Но к другим холодильникам подобраться не так легко, как в Хаге, — местных сотрудников там больше, в помещениях постоянно кто-то находится. Представляете, крыс у них — миллионы! Я и живых ненавижу, а уж мертвых и подавно, особенно после сегодняшнего. Словом, я бы ставил на Хаг.

— И я, Эйб.

Остаток дня Кармайн провел за столом, изучая папки с делами, и вскоре запомнил каждое чуть ли не наизусть. Все папки были довольно пухлыми. В каждом случае полиция прилагала к расследованию больше усилий, чем обычно. Исчезновения шестнадцатилетних девушек с дурной репутацией (иногда даже с приводами) мало кого удивляли, но эти пропавшие были совсем другими. «И их ничто не связывало, — думал Кармайн. Была бы связь, мы быстрее вышли бы на убийцу. Но нет трупа — нет и вещественных доказательств убийства. Сколько бы ни было трупов в этом деле, а сколько их было, пока неизвестно, все они попали в крематорий медицинской школы. Это гораздо удобнее, чем сжигать их, скажем, в лесу. В Коннектикуте много лесов, но люди там попадаются чуть ли не на каждом шагу, к тому же нет таких чащоб, как в штате Вашингтон.

Чутье мне подсказывает, что головы жертв преступник сохранил на память, — думал Кармайн. — А если он избавлялся и от голов, значит, снимал девушек на пленку. Цветную, восьмимиллиметровую, возможно, сразу на несколько камер, чтобы во всех ракурсах запечатлеть страдания жертв и собственную власть. Я уверен: он из породы коллекционеров. Стало быть, он хранит или пленки, или головы — в морозильнике или в стеклянных банках с формалином. Сколько у меня было дел, в которых фигурировали такие сувениры? Пять. Но серийных убийц пока не попадалось. Это большая редкость! И потом, во всех предыдущих случаях оставались улики. А этот тип не оставил ни единой. Что он чувствует, когда смотрит записи или разглядывает головы? Ликует? Борется с разочарованием? Возбуждается? Раскаивается? Хотел бы я знать. Но я не знаю».

Отправившись ужинать в «Мальволио», Кармайн, заняв обычное место, понял, что не голоден, но остался, зная, что пропускать ужин нельзя. Расследование только началось и обещает быть затяжным; значит, ему понадобятся силы.

Официантка оказалась новенькой, поэтому пришлось диктовать ей чуть ли не по буквам все меню — от жаркого до рисового пудинга. Девушка была симпатичной. Кармайна она разглядывала, откровенно напрашиваясь на знакомство, но он сделал вид, будто ничего не заметил. И подумал, что официантка напомнила ему Сандру, которая тоже предпочитала первую попавшуюся работу, ожидая, пока подвернется стоящее дело, — она мечтала о карьере актрисы или модели. Тем более что от Холломена до Нью-Йорка рукой подать.

Каким урожайным на события оказался 1950 год! Кармайн стал детективом, построили Хаг и больницу Холломен, а Сандра Толли начала работать в «Мальволио». Кармайна она сразила наповал с первого взгляда. Рослая, прекрасно сложена, с длинными ногами, копной золотистых волос и широко расставленными близорукими глазами на изумительном лице. Сандра разослала портфолио во все нью-йоркские агентства, но позволить себе жить в Нью-Йорке не могла. И потому переселилась в Коннектикут, на расстояние двух часов езды поездом, где могла снять жилье за тридцать долларов в месяц и бесплатно питаться, работая официанткой.

Так продолжалось, пока ее амбиции не отступили при встрече с Кармайном Дельмонико. Не то чтобы он был красавцем, да и ростом не дотягивал даже до метра восьмидесяти, но его лицо, лицо искушенного мужчины, неизменно вызывало у женщин восторг, как и выступающие под одеждой накачанные мышцы. Кармайн и Сандра познакомились под Новый год, через месяц поженились, а через три она забеременела. София, их дочь, родилась в самом конце 1950 года. В те времена Кармайн снимал дом в Восточном Холломене, итальянском квартале города, и рассчитывал, что в окружении его родственников и друзей Сандре будет не так одиноко, даже если он заработается допоздна. Но Сандра выросла на ранчо в Монтане и не понимала образа жизни, характерного для Восточного Холломена. Когда мать Кармайна заходила проведать ее, Сандра считала, что старуха ей не доверяет. Со временем все визиты и приглашения друзей и родных она стала расценивать как проявление недоверия к ней.

До настоящей ссоры дело так и не дошло. Малышка была вылитая мама, что устраивало всех, а итальянцев особенно — их предки не зря ведь рисовали белокурых ангелочков.

Вместе с другими сослуживцами Кармайн стоял в очереди, чтобы заказать три билета в местный театр, куда привозили на обкат премьерные постановки для Бродвея. В конце 1951 года, когда Софии исполнился год, подошла его очередь на бесплатные билеты. Пьеса уже имела успех в Бостоне и Филадельфии, поэтому на нее рвался весь Нью-Йорк. Сандра пришла в восторг, надела свое самое роскошное платье без бретелек — атласное, облегающее тело как вторая кожа и расходящееся веером от колен — и белый норковый палантин, чтобы не замерзнуть под зимним ветром. Она отутюжила смокинг и рубашку Кармайна, купила даже гардению для бутоньерки. Ах как она радовалась! Точно ребенок, предвкушающий поездку в «Диснейленд».

Но вмешалась работа, и Кармайн не смог сопровождать жену в театр. Теперь, вспоминая прошлое, он даже радовался, что не видел ее лица, когда она обо всем узнала, — он позвонил ей с работы. Но Сандра все равно отправилась в театр — одна, в платье без бретелек из атласа цвета цикламена и белом норковом палантине. Когда она рассказывала мужу, как прошел вечер, ему было не в чем упрекнуть ее. Но она умолчала о том, что в фойе театра познакомилась с Майроном Менделем Мандельбаумом и он занял место Кармайна, хотя у него была собственная ложа у самой сцены.

Через неделю, вернувшись домой, Кармайн обнаружил, что Сандра и София исчезли. В краткой записке, которую он нашел на каминной полке, говорилось, что Сандра влюбилась в Майрона и отправилась к нему в Рено поездом. Майрон уже разведен и готов хоть завтра на ней жениться. И даже София пришлась кстати, так как своих детей Майрон иметь не мог.

Для Кармайна случившееся стало громом среди ясного неба. Только теперь он начал понимать, какой несчастной была его жена. Он не предпринял ни единого поступка из тех, что обычно совершают обманутые мужья: не выкрал дочь, не избил Майрона Менделя Мандельбаума, не запил, не махнул рукой на работу. И не потому, что некому было подбодрить его: возмущенные родственники охотно взяли бы на себя его обязанности и не понимали, почему Кармайн запрещает им это. А он просто признался себе, что их брак был мезальянсом, в котором главным было физическое влечение. Сандра жаждала блеска, славы, роскоши — жизни, которую он не мог ей дать. Ему платили неплохие, но отнюдь не баснословные деньги, и он был слишком влюблен в свою работу, чтобы окружать вниманием жену. Кармайн признавал, что Сандре и Софии во многих отношениях будет гораздо лучше в Калифорнии. Но как же больно было думать о них! В этом он не признался никому, даже догадливому Патрику. Просто похоронил воспоминания поглубже.

Каждый август он летал в Лос-Анджелес — проведать Софию, которую любил всем сердцем. Но в этом году его встретила не малышка Софи, а точная копия Сандры, которую лимузин каждый день возил в шикарную школу, где купить выпивку, травку, кокаин и ЛСД было гораздо проще, чем сладости. Сандра в вихре голливудских вечеринок тоже подсела на кокаин. Воспитанием ребенка занимался только Майрон. К счастью, София унаследовала отцовскую пытливость и ум, а житейской мудрости набралась, наблюдая, как опускается ее мать. Три недели Кармайн и Майрон убеждали Софию: если она будет держаться подальше от всех этих соблазнов и займется своим образованием, жизнь у нее сложится гораздо удачнее, чем у Сандры. С годами Кармайн даже привязался к мужу Сандры, а благодаря Софии стал считать его почти родственником.

— Надо бы тебе опять жениться, Кармайн, — говорил Майрон, — чтобы наша девочка жила в более здоровой обстановке, чем здесь. Я буду чертовски скучать по ней, но понимаю, что так было бы лучше для нее.

Однако Кармайн так и не нашел Сандре замену. И у него была любовница Антония, вдова из Лайма и дальняя родственница. Натурой она была пылкой, страстной и ничего от него не требовала.

— Мы можем спускать пар, не сводя друг друга с ума, — говорила она. — Тебе не нужны капризы Сандры, а я никогда не найду замену Конуэю. Так что будем созваниваться, когда кому-нибудь из нас одиночество станет невтерпеж.

Эта устраивающая обе стороны договоренность существовала уже шесть лет.

Патрик появился в «Мальволио», когда Кармайн доедал рисовый пудинг — сливочное, сочное, сладкое месиво, щедро сдобренное мускатным орехом и корицей.

— Как там мистер Альварес? — спросил Кармайн.

Патрик пожал плечами.

— Ужасно. Он понял, почему мы показываем ему только родинку, и так рыдал, что я сам едва удержался от слез. Слава Богу, при нем были священник и две монахини. Они чуть ли не на руках его унесли.

— Самое время для виски.

— На него я и рассчитывал.

Кармайн заказал два двойных ирландских виски и долго молчал, пока Патрик не выпил почти половину стакана и пока кровь не вернулась к его бледному лицу.

— Ты не хуже меня знаешь, как ожесточает наша работа, — заговорил Патрик, вертя стакан, — но чаще всего преступления бывают банально гнусными, а жертвы, хотя нам и жаль их, не преследуют нас во сне. Но это! Это не просто охота на ни в чем не повинных людей! Смерть Мерседес потрясла всю ее семью.

— Патси, дело обстоит хуже, чем ты думаешь. — Кармайн быстро огляделся и, убедившись, что их не подслушивают, рассказал о других девушках.

— Серийный убийца?

— Чтоб мне провалиться!

— Он уничтожает тех, кто в нашем обществе меньше всего заслуживает такой кары. Людей, которые никому не доставляют хлопот, не вытягивают деньги из правительства, не звонят и никому не жалуются на лай собак, на вечеринки у соседей, на грубиянов из налоговой. Этих людей мой дед-ирландец назвал бы солью земли, — заключил Патрик и залпом допил виски.

— Я согласился бы с тобой во всем, кроме одного пункта. Все погибшие были смешанной крови, и на это рано или поздно обратят внимание. Семьи погибших уже довольно долго живут в Коннектикуте, но корни у них карибские. Даже семья Рейчел Симпсон из Бриджпорта, как выяснилось, родом с Барбадоса. Значит, мы вполне можем иметь дело с проявлением расовой непримиримости.

Со стуком отставив пустой стакан, Патрик поднялся.

— Я домой, Кармайн. Иначе я застряну здесь и напьюсь.

Кармайн тоже не стал засиживаться. Он расплатился, дал официантке два доллара в память о Сандре и пешком прошел полквартала к дому, где он жил. Его квартира располагалась восемью этажами ниже апартаментов доктора Хидеки Сацумы.

Глава 3

Пятница, 8 октября 1965 г.

«Холломен пост» и другие коннектикутские газеты пестрели сообщениями об убийстве Мерседес Альварес и исчезновении Верины Гаскон. Но ни одному, даже самому пронырливому репортеру не удалось выудить у полиции, действует ли в городе маньяк и какую роль играют в случившемся карибские корни жертв.

На своем столе Кармайн нашел сообщение, что Отиса Грина выписали из больницы, что он дома и рвется сделать заявление. Кроме него, повидаться с Кармайном хотел и Патрик. Эйб уехал в Бриджпорт собирать сведения о Рейчел Симпсон, Кори вел расследование по делу Нины Гомес из Хартфорда и Ванессы Оливаро из Новой Британии. Поскольку Гватемала находится на побережье Карибского моря, «карибской зацепке» придавалось особое значение.

Кармайн решил сначала поговорить с Патриком — стоило лишь подняться на лифте. Патрик сидел за столом, перед разложенными коричневыми бумажными пакетами.

— Тебя, наверное, уже тошнит от них, но мне об этих пакетах известно больше, чем тебе, — заявил Патрик, пока его двоюродный брат наливал себе свежего кофе.

— Выкладывай, — предложил Кармайн и сел.

— Как видишь, формы и размеры пакетов действительно разные. — Патрик взял образец размером тридцать на пятнадцать сантиметров. — В этот влезает шесть стограммовых крыс, в пакет побольше — четыре двухсотпятидесятиграммовые крысы. Для лабораторных исследований редко используются грызуны весом более двухсот пятидесяти граммов, но поскольку крысы продолжают расти до конца жизни, они могут достигать размеров кошки или даже мелкого терьера. Но никому в Хаге такие крупные крысы для опытов не нужны. — Он взял пакет размерами шестьдесят на сорок пять сантиметров. — По неизвестным мне причинам все кошки в Хаге — крупные самцы, кстати, и крысы — тоже самцы. И обезьяны. Вот пакет для кошек. Сегодня утром я успел побывать в Хаге и переговорить с мисс Дюпре, которая занимается всеми закупками и заказами на поставки. Эти пакеты изготовлены по специальному заказу компанией в Орегоне. Они состоят из двух слоев очень прочной коричневой бумаги, разделенных трехмиллиметровой прослойкой из жмыха сахарного тростника. Обрати внимание: снаружи на пакете есть два пластмассовых диска. Сложи верх пакета вдвое, и эти диски окажутся практически рядом. Проволоку, закрепленную на верхнем диске, обвивают восьмеркой вокруг нижнего, чтобы пакет не раскрылся. Точно так же мы запечатываем внутрислужебные конверты, только не проволокой, а ниткой. Труп животного может лежать в пакете семьдесят два часа, прежде чем тот начнет промокать, но ни один труп не хранят в пакетах так долго. Если животное умрет в выходные, его найдут только в понедельник — разумеется, если ученый не заглянет в лабораторию до начала недели. В этом случае он положит труп в мешок и сунет в один из морозильников на своем этаже. В понедельник утром лаборант отнесет его в холодильник вивария, а в крематорий пакет попадет не раньше утра вторника.

Кармайн поднес пакет к носу и сосредоточенно принюхался.

— Чувствую, их пропитывают дезодорантом.

— Правильно, по требованию мисс Дюпре. Надменная стерва!

— Это уж слишком! — закричал профессор встретившись с Кармайном в вестибюле Хага. — Вы читали, что написал в «Холломен пост» этот кретин, противник вивисекции? Мы, ученые, оказывается, садисты! Это вы виноваты, вы раструбили повсюду об убийстве!

Кармайн умел сдерживаться, но сегодня дал волю вспыльчивости.

— Если вспомнить, — саркастически начал он, — что я очутился в Хаге только из-за жестоких убийств ни в чем не повинных девочек, которые страдали так, как ни одно животное в ваших лабораториях, вам следовало бы подумать об этом, а не о противниках вивисекции, сэр! С какой стати вы переворачиваете все с ног на голову?

Смит пошатнулся.

— Убийств? Вы хотите сказать, их было несколько?

Придержи ярость, Кармайн, не дай этому ученому отшельнику повод разозлить тебя!

— Да, именно так! Не одно, не два, а гораздо больше! Вы должны знать об этом, профессор, однако эта информация строго засекречена. Пора вам отнестись к ней со всей серьезностью. Потому что убийство девушки, найденной в Хаге, — это одно из убийств в серии! Слышите? В серии убийств!

— Вы, должно быть, ошиблись!

— Нет, — отрезал Кармайн. — Придите в себя! Противники вивисекции — меньшая из ваших забот, и хватит надоедать мне жалобами!

Если поискать, в Яме можно было найти трехквартирные дома и похуже того, в котором жил Отис. В районе Пятнадцатой улицы, в логове Мохаммеда эль-Несра и его «черной бригады», дома просто разваливались, окна были заколочены фанерой, щели в стенах заткнуты изнутри матрасами. А здесь, на Одиннадцатой улице, дома были ветхими, краска облупилась, домовладельцы о ремонте и не думали, но когда все еще кипящий гневом Кармайн поднялся на второй этаж, в квартиру Грина, то увидел, что и ожидал: чистую комнату, самодельные шторы, чехлы на мебели, покрытые лаком деревянные полы и тряпичные коврики.

Отис лежал на диване. В свои пятьдесят пять лет он был довольно подтянутым, но его кожа обвисла так, что становилось ясно: когда-то он весил килограммов на двадцать больше. Его жена Селеста была настроена по боевому. Она выглядела помоложе Отиса и одевалась с элегантной броскостью, которую Кармайн счел уместной, как только узнал, что Селеста родом из Луизианы. Офранцузившаяся особа. Третьим присутствующим был молодой чернокожий мужчина, манерами похожий на Селесту, но уступавший ей и внешностью, и одеждой. Его представили как Уэсли Леклерка, племянника Селесты, проживающего у Гринов. Взглянув в глаза Уэсли, Кармайн понял, что он никогда не забывает о страданиях, принятых его народом.

Ни жена, ни племянник не собирались покидать комнату, но просить их об этом Кармайну не пришлось: вмешался Отис.

— Оставьте нас, — приказал он.

Оба немедленно вышли. Селеста пообещала Кармайну страшные кары, если ее мужу станет хуже.

— У вас преданные родственники, — заметил Кармайн, присаживаясь на большой пуф из прозрачного полиэтилена в алых розах.

— У меня преданная жена, — поправил Отис и фыркнул. — А с этим парнем хлопот не оберешься. Мечтает прославиться в «черной бригаде», твердит, что нашел пророка Мохаммеда, велит называть его Али или что-то в этом роде. Поиски своих корней — обычное дело для людей, чьих предков продавали в рабство, но, насколько мне известно, Леклерки родом из тех районов Африки, где молились Кинг-Конгу, а не Аллаху. Я живу по старинке, лейтенант, не корчу из себя невесть кого, хожу себе в баптистскую церковь, а Селеста — в католическую. Я черный, который служил в армии белых, но если бы победили немцы и япошки, мне пришлось бы куда тяжелее. Так я понимаю. У меня есть немного денег в банке, и когда я уйду на пенсию, то переберусь в Джорджию и займусь фермерством. Вот где у меня, — он коснулся ребром ладони шеи, — сидят коннектикутские зимы. Но я не о том хотел поговорить с вами, сэр.

— А о чем же, мистер Грин?

— Просто Отис. Хотел все прояснить. Сколько человек знает о том, что труп в холодильнике нашел я?

— Почти никто не знает, и мы скрываем эту информацию.

— Это была девочка?

— Нет. По крайней мере не маленькая. Нам известно, что она выросла в семье доминиканцев и что ей было шестнадцать лет.

— Значит, она черная, а не белая.

— Я бы сказал, ни то ни другое, Отис. Полукровка.

— Лейтенант, но ведь это страшный грех!

— Да, вы правы.

Кармайн сделал паузу, пока Отис что-то неразборчиво бормотал. Дождавшись, когда он успокоится, Кармайн заговорил о пакетах.

— Скажите, Отис, вы обращаете внимание на количество и размеры пакетов в холодильнике?

— Пожалуй, да, — поразмыслив, ответил Отис. — То есть я знаю, когда миссис Либман делает децеребрацию — после этого в холодильнике лежат четыре — шесть пакетов с кошками. А в другие дни там лежат чаще всего пакеты с крысами. Когда умирает макака, пакет получается гораздо больше, но я всегда знаю заранее, что там, потому что Сесил рыдает так, что аж сердце разрывается.

— Значит, когда видите в холодильнике четыре или шесть пакетов с кошками, вы знаете, что миссис Либман проводила децеребрацию.

— Верно, лейтенант.

— Вы можете вспомнить, когда в холодильнике скапливались кошачьи пакеты, а миссис Либман была ни при чем?

Отис изумленно открыл глаза и попытался сесть.

— Отис, вы хотите, чтобы ваша жена убила меня и угодила за решетку? Сейчас же ложитесь!

— Месяцев шесть назад. Шесть пакетов с кошками, а миссис Либман была в отпуске. Помню, я еще гадал, кто ее замещает, но потом меня позвали, и я просто покидал пакеты в бак и увез в крематорий.

Кармайн поднялся.

— Вы очень помогли нам. Спасибо, Отис.

Не успел он выйти за порог, как в комнату вернулись Селеста и Уэсли.

— С тобой все хорошо? — взволнованно спросила Селеста.

— Мне лучше, чем до его прихода, — твердо заявил Отис.

— Какого цвета была кожа у трупа? — допытывался Уэсли. — Коп не говорил?

— Не белого, но и не черного.

— Мулатка, значит?

— Этого он не сказал. Так в Луизиане говорят, Уэс.

— Мулаты не белые, а цветные, — удовлетворенно заключил Уэсли.

— Да хватит тебе делать из мухи слона! — прикрикнул на него Отис.

— Пойду проведаю Мохаммеда, — отозвался Уэсли и подтянул молнию на черной куртке из искусственной кожи, с нарисованным на спине по трафарету белым кулаком.

— Не к Мохаммеду, сынок, а работать, сию же минуту! Социальное пособие тебе не светит, а я держать тебя здесь из милости не стану! — отрезала Селеста. — Давай поторапливайся!

Со вздохом Уэсли взял пропуск в штаб-квартиру Мохаммеда эль-Несра в доме 18 на Пятнадцатой улице, набросил пуховик и погнал свой побитый «де сото» 1953 года к зданию фирмы «Хирургические инструменты Парсона».

Для Кармайна день выдался тяжелым. На столе продолжали скапливаться дела пропавших девочек, похожих на Мерседес. Их было уже шесть: из Уотербери, Холломена, Миддлтауна, Данбери, Меридена и Торрингтона. За почти два года преступник повторился лишь однажды, выбрав жертвы в Норуолке. Все шестнадцатилетние девочки были полукровками, с карибскими корнями, но ни одна не принадлежала к семье недавних эмигрантов. Пуэрто-Рико, Ямайка, Багамы, Тринидад, Мартиника, Куба. Полтора метра ростом, очень хорошенькие, с развитыми формами, на редкость воспитанные. Все новоприбывшие были католичками, но не все учились в католических школах. С парнями не встречались, учились только на «отлично» и пользовались популярностью у одноклассников. И самое важное: ни одна из пропавших девочек не признавалась подругам или родственникам, что у нее появились новые друзья, новые занятия или хотя бы новые знакомые.

В три часа дня Кармайн отправился в Норуолк, где лейтенант Браун организовал для него встречу с семьей Альварес у них дома. Браун поспешно добавил, что сам присутствовать не сможет, и Кармайн понял его. Джо был не в силах снова смотреть в глаза Альваресам.

Хосе Альваресу принадлежал трехквартирный дом. Сам он с женой и детьми жил на нижнем этаже, а квартиры на втором и третьем сдавал. Так жил весь рабочий люд: возмещали арендную плату и оплачивали ипотеку и коммунальные расходы благодаря квартире на втором этаже, а доход, который приносила квартира на третьем, пускали на ремонт и откладывали на черный день. Живя внизу, семья получала в свое распоряжение задний двор, половину гаража на четыре машины и подвал.

Как и все соседние дома, этот был выкрашен в темно-серый цвет. Двойные рамы окон на лето заменялись сетками от насекомых, веранда выходила прямо на тротуар, большой двор был обнесен высокой сетчатой оградой, а гараж располагался позади дома, перпендикулярно к нему, и был обращен к подъездной дорожке. Стоя на улице под кроной высокого дуба и разглядывая дом, Кармайн слышал лай крупной собаки: при таком стороже едва ли кто-то мог вломиться в дом через заднюю веранду.

Священник открыл дверь. Она была отделена от двери, ведущей в квартиры верхних этажей, небольшим коридором. Кармайн улыбнулся ему.

— Сожалею, святой отец, но этот разговор необходим, — начал он. — Меня зовут Кармайн Дельмонико. Как мне здесь представиться — лейтенантом или Кармайном?

Подумав, священник сказал:

— Думаю, лучше лейтенантом. Меня зовут Барт Тезорьеро.

— Вам приходится говорить с прихожанами по-испански?

Отец Тезорьеро открыл внутреннюю дверь.

— Нет, хотя среди моих прихожан немало латиноамериканцев. Это старый район города, все они живут здесь уже давно. Район не криминальный, это уж точно.

В довольно просторной гостиной было многолюдно, но очень тихо. Сам итальянец, Кармайн понял, что родственники Альваресов съехались отовсюду, чтобы помочь им пережить беду. Священник выпроводил на кухню всех, кроме близкой родни. Ему помогала старуха с малышом на руках.

В гостиной остались Хосе Альварес, его жена Кончита, их старший сын Луис и три дочери — Мария, Долорес и Тереза. Отец Тезорьеро усадил Кармайна в лучшее кресло, а сам сел между супругами.

В этом доме любили кружевные салфеточки и кружевные занавески. Портьеры из синтетического бархата, солидная, хотя и не новая мебель, потертые ковры на терракотовых плитках пола. На стенах висели репродукции «Тайной вечери», «Крещение Христа» и «Мадонны Литты», а также многочисленные семейные фотографии в рамках. Повсюду были расставлены вазы с цветами, в каждом букете белела карточка. От удушливого аромата фрезий и жонкилей у Кармайна закружилась голова. Откуда они у флористов в такое время года? В центре каминной полки, перед портретом Мерседес в серебряной рамке, горела свеча в красном стеклянном подсвечнике-бокале.

Входя в дом людей, понесших тяжелую утрату, Кармайн обычно старался представить себе, как они выглядели до трагедии. Но здесь все присутствующие были на редкость хороши собой, у всех кожа имела оттенок кофе с молоком. Немного негритянской крови, немного крови карибских индейцев, но главная — испанская. Родителям было лет под сорок, но сейчас они выглядели пятидесятилетними и сидели, как две тряпичные куклы, погрузившись в призрачный мир своих страшных дум. Кармайна они будто не видели.

— Ты Луис? — обратился он к мальчику с опухшими, красными от слез глазами.

— Да.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— А твоим сестрам? Им сколько?

— Марии двенадцать, Долорес десять, Терезе восемь.

— А младшему брату?

— Франсиско три.

На глаза Луиса снова навернулись слезы — тоскливые, безнадежные. На миг его сестры оторвались от насквозь промокших платков, и Кармайн увидел их глаза — в них было столько молчаливого страдания, что ему стало не по себе. Он понял, что они знают все.

— Луис, ты не мог бы увести сестер на кухню, а потом вернуться на минуту?

Отец семейства наконец-то взглянул на гостя.

— Мистер Альварес, может быть, отложим разговор еще на несколько дней? — мягко спросил Кармайн.

— Нет, — прошептал Хосе Альварес, глаза которого были сухими. — Мы выдержим.

— Вы — может быть, а я? — Луис вернулся, успев утереть слезы.

— Луис, вопросы будут все теми же. Я понимаю, вам задавали их много раз, но память иногда скрывает от нас детали, а затем вдруг выдает их без какой-либо причины, поэтому нам и приходится снова и снова спрашивать об одном и том же. Насколько мне известно, вы с Мерседес учились в разных школах, но мне говорили, что вы были друзьями. На таких миловидных девушек, как Мерседес, многие обращают внимание, это естественно. Она никогда не рассказывала, что с ней пытаются познакомиться? Следят за ней? Наблюдают из автомобиля или, может быть, с противоположной стороны улицы?

— Честное слово, лейтенант, никогда. Многие мальчишки при виде ее присвистывали, но она на них и не глядела.

— А когда она работала в больнице прошлым летом?

— Она рассказывала мне только о пациентках и о том, как добры к ней сестры. Ее никуда не пускали, кроме родильного отделения. Ей там очень понравилось.

Он снова расплакался. Кармайн кивнул в сторону кухни, отпуская его.

— Прошу прощения, — сказал он мистеру Альваресу, когда мальчик ушел.

— Мы понимаем, лейтенант, расспросы — это ваша работа.

— Скажите, сэр, Мерседес была доверчивым ребенком? Она делилась секретами с вами или с матерью?

— Постоянно делилась с нами. Она любила поговорить о своей жизни, которая так нравилась ей. — У Альвареса перехватило горло, и он вцепился в подлокотники кресла. Его глаза стали неподвижными, а мать Мерседес словно смотрела в глубины преисподней. — Лейтенант, нам рассказали, что с ней сделали, но в это почти невозможно поверить. Нам объяснили: дело Мерседес расследуете вы и вам известно, что стало с ней, лучше, чем полицейским Норуолка… — В его голосе послышались умоляющие нотки. — Пожалуйста, скажите мне правду! Ее… моя малышка мучилась?

Кармайн сглотнул, наткнувшись на этот взгляд, как на кол.

— Это известно только Богу, но вряд ли он способен на такую жестокость. Такие убийства совершают не для того, чтобы увидеть страдания жертвы. Скорее всего преступник усыпил Мерседес, чтобы действовать без помех. В одном я могу вас заверить: у Бога и в мыслях не было причинять ей страдания. Если вы верите в него, тогда поверьте и в то, что она не мучилась.

«Да простит мне Бог эту ложь, — думал Кармайн, — но разве я могу сказать правду убитому горем отцу? Вот он сидит, мертвый разумом и духом, а шестнадцать лет любви, заботы, тревог, радостей и мелких огорчений развеялись как дым над трубой крематория. Зачем мне растравлять его раны? Ему еще предстоит собраться с силами и продолжать жить, в нем нуждаются еще пятеро детей и жена, сердце которой не просто разбито — оно перемолото».

— Спасибо вам, — вдруг произнесла миссис Альварес.

— Спасибо, что вытерпели мои расспросы, — отозвался Кармайн.

— Вы безмерно утешили их, — сказал отец Тезорьеро по пути к двери. — Но ведь на самом деле Мерседес мучилась?

— Насколько я понимаю, неописуемо. Трудно заниматься моей работой и верить в Бога, святой отец.

На улице появились два журналиста — один с микрофоном, другой с блокнотом. Заметив Кармайна, оба ринулись к нему.

— Кыш, стервятники! — рявкнул он, забрался в машину и рванул прочь.

Проехав несколько кварталов и убедившись, что репортеры не висят у него на хвосте, Кармайн свернул на обочину и дал волю чувствам. Мучилась ли она? Еще как! Она страшно мучилась, а ее мучитель сделал все возможное, чтобы она не потеряла сознание раньше времени. Последним, что она увидела в жизни, скорее всего была ее собственная кровь, исчезающая в отверстии стока, но об этом ее родные не должны узнать. Этот мир захватывает дьявол. А воины добра проигрывают битву за битвой.

Глава 4

Понедельник, 11 октября 1965 г.

День Колумба не входил в число государственных праздников. И члены правления Центра неврологических исследований имени Хьюлингса Джексона ровно в одиннадцать часов собрались в конференц-зале на четвертом этаже. И хотя его никто не приглашал, Кармайн тем не менее твердо решил присутствовать на заседании. Он прибыл пораньше, наполнил чашечку тонкого фарфора из общественного кофейника, положил на хрупкую фарфоровую тарелку два пончика и уселся в дальнем конце зала, лицом к окну.

Мисс Дездемона Дюпре, войдя в зал и увидев, как Кармайн уписывает за обе щеки угощение, приготовленное для членов правления, назвала его поступок наглостью.

— Знаете, вам очень повезло, — услышала она в ответ. — Если бы архитекторы больницы Холломена не разместили стоянку перед зданием, вид отсюда был бы совсем не тот. А так панорама открыта до самого Лонг-Айленда. Чудесный день, правда? Наступает лучшая пора осени, и если вязы внушают мне чувство скорби, то кленам нет равных в яркости. Их листья — таких разных оттенков, такая гармония спектра…

— Не думала, что вам хватит словарного запаса на такую тираду! — перебила его мисс Дюпре. Ее глаза стали ледяными. — Вы сидите на месте председателя правления и едите то, что приготовлено не для вас! Будьте любезны сейчас же покинуть зал!

В этот момент появился профессор. Заметив лейтенанта Дельмонико, он тяжело вздохнул.

— Боже, о вас я не подумал, — сказал он Кармайну.

— Нравится вам это или нет, профессор, но я должен присутствовать здесь.

Прежде чем профессор успел ответить, вошел Моусон Макинтош из университета Чабба. Он засиял при виде Кармайна и тепло пожал ему руку.

— Кармайн! Я знал, что Сильвестри поручит это дело вам, — заявил Моусон — так обычно звали президента все, кто его знал. — Я несказанно рад. Садитесь здесь, рядом со мной. Только не вздумайте, — добавил он заговорщицким шепотом, — портить себе аппетит пончиками. Рекомендую яблочный кекс.

Мисс Дездемона Дюпре, сдерживая ярость, удалилась, чуть не столкнувшись в дверях с деканом Даулингом и профессором неврологии Фрэнком Уотсоном — тем самым, который ввел в обращение злополучные названия «Хаг» и «хагисты».

Макинтош, которого Кармайн хорошо знал по нескольким щекотливым внутренним делам Чабба был настоящим американцем. Рослый, всегда элегантно одетый и подтянутый, с шапкой густых волос, золотисто-каштановый оттенок которых с возрастом превратился в медный. Американский аристократ до мозга костей! Когда он появлялся в обществе президента США Линдона Джонсона, тот выглядел рядом с Моусоном довольно бледно, несмотря на свой рост. Впрочем, августейшие особы с такой родословной, как у Макинтоша, предпочитали управлять большим университетом, а не разнузданной шайкой скандалистов в конгрессе.

Декан Уилбур Даулинг с виду был типичным психиатром: неряшливо одет в твид и фланель, розовый галстук-бабочка в красный горошек. Он носил кустистую каштановую бородку, чтобы хоть как-то компенсировать полное отсутствие волос на голове, и смотрел на мир сквозь бифокальные очки в роговой оправе.

Кармайн видел Фрэнка Уотсона всего несколько раз, и тот неизменно напоминал ему злодея Бориса из «Приключений Рокки и Буллвинкля». Уотсон носил черные костюмы, верхнюю губу на его длинном тонком лице украшали черные усики альфонса, прилизанные черные волосы и вечная ухмылка довершали сходство с Борисом. Да, Фрэнк Уотсон был из тех людей, которые в любой момент могли брызнуть ядом. Но разве он входит в правление Хага?

Оказалось, нет. Уотсон закончил разговор с деканом и ускользнул. «Любопытный тип, — подумал Кармайн. Надо бы его прощупать».

Пятеро Парсонов явились одновременно и не стали протестовать против присутствия Кармайна после того, как Моусон представил его, рассыпавшись в похвалах.

— Если кто-нибудь и способен разобраться в этом возмутительном преступлении, так только Кармайн Дельмонико, — заключил Макинтош.

— В таком случае, — отозвался Роджер Парсон-младший, занимая место в конце стола, — предлагаю всем оказать содействие лейтенанту Дельмонико. Разумеется, после того как он введет нас в курс дела и объяснит, что намерен предпринять.

Парсоны были настолько похожи, что любой принял бы их за близких родственников; даже тридцать лет разницы между тремя старшими и двумя младшими членами клана не играли роли. Все — чуть выше среднего роста, худощавые, сутулые, с длинными шеями, крючконосые, с выдающимися скулами, опущенными уголками губ и жидкими волосами неопределенного коричневатого цвета. Глаза у всех — серовато-голубые. Если Моусон производил впечатление царственного магната, то Парсоны — нищих ученых.

Часть выходных Кармайн потратил, собирая сведения о членах правления и империи Парсона. Ее основатель Уильям Парсон (дядя нынешнего главы правления) начинал с производства деталей машин, постепенно расширяя свои владения, пока не стал выпускать буквально все — двигатели, турбины, хирургические инструменты, пишущие машинки и снаряды. «Банк Парсона» появился как раз вовремя, усилив империю. Уильям Парсон женился довольно поздно, его жена родила сына, Уильяма-младшего, который оказался умственно отсталым эпилептиком. Сын Парсона умер в 1945 году, в возрасте семнадцати лет, его мать — в 1946 году. Уильям Парсон остался один. Его сестра Юджиния вышла замуж и родила единственного ребенка— Ричарда Спейта, нынешнего главу «Банка Парсона» и члена правления Хага.

Брат Уильяма Парсона, Роджер, с юных лет пристрастился к выпивке. В 1943 году он бежал в Калифорнию, прихватив значительную долю капитала компании и бросив жену с двумя сыновьями. Инцидент замяли, потерю пережили, а оба сына Роджера оказались преданными, надежными и на удивление способными наследниками Уильяма. Их сыновья были скроены по той же мерке. В итоге компания «Парсон продактс» уже не первое десятилетие входила в число выгодных «голубых фишек». Депрессии? Чушь! Люди не перестанут водить автомобили, которым нужны двигатели; компания «Турбины Парсона» выпускала дизельные турбины и генераторы задолго до появления реактивных самолетов; девушки как стучали по клавишам пишущих машинок, так и продолжают стучать; хирургических операций проводится все больше, а страны воюют друг с другом, и им нужны пулеметы, гаубицы и минометы всевозможных калибров, выпускаемых компаниями Парсона.

Кармайн выяснил, что паршивая овца семейства, Роджер, в Калифорнии вдруг протрезвел, основал сеть ресторанов «Ребрышки от Роджера», женился на старлетке и жил припеваючи, пока не испустил дух верхом на шлюхе в каком-то убогом мотеле.

Хаг был обязан своим появлением желанию Уильяма Парсона — тот хотел оставить хоть какую-то память о покойном сыне. Естественно, руководство университета Чабба рассчитывало возглавить институт и управлять им, но это не входило в намерения Парсона. Он хотел сотрудничать с Чаббом, но не передавать ему бразды правления. Руководство Чабба сдалось, только когда ему был предъявлен ужасающий по своей сути ультиматум. Уильям Парсон заявил: если понадобится, основанный им исследовательский центр будет присоединен к самому незначительному, не входящему в «Лигу плюща» провинциальному учебному заведению штата. Услышав это обещание от такого преданного «чаббиста», как Уильям Парсон, Чабб понял, что проиграл. Впрочем, свой кусок пирога он так или иначе не упустил: за право присоединения Хага университет ежегодно получал почти двадцать пять процентов бюджета.

Кармайн узнал также, что правление собирается раз в три месяца. Четыре Парсона и кузен Спейт приезжают из Нью-Йорка в лимузине и останавливаются в люксах отеля «Кливленд» напротив театра, где проводят вечер после собрания. Моусон всегда устраивает в честь попечителей ужин, надеясь уговорить Парсонов финансировать строительство здания, где когда-нибудь разместится коллекция произведений искусства, принадлежавших Уильяму Парсону. Эта богатейшая коллекция Америки отошла Чаббу согласно завещанию Уильяма Парсона, но дату ее передачи знали только наследники, а те до сих пор не решились расстаться ни с одним наброском Леонардо.

Заметив, что профессор протянул руку, чтобы включить громоздкий катушечный магнитофон, Кармайн поспешил остановить его:

— Прошу прощения, профессор, собрание абсолютно конфиденциальное.

— Но… но протокол! Я думал, если уж мисс Вилич нельзя присутствовать, она сможет составить протокол по магнитофонной записи.

— Никакого протокола, — решительно заявил Кармайн. — Все сказанное здесь не должно покинуть пределы этой комнаты.

— Ясно, — резким тоном произнес Роджер Парсон-младший. — Продолжайте, лейтенант Дельмонико.

Когда Кармайн умолк, изложив происшедшее во всех подробностях, в конференц-зале воцарилась такая тишина, что легкий шум ветра за окнами показался мощным ревом. Слушатели сидели бледные, подавленные, с вытянутыми лицами. Кармайн впервые видел Макинтоша выбитым из колеи, хотя встречался с ним не раз. Но полностью смысл его речи дошел, вероятно, только до декана Даулинга, психиатра, специализирующегося на органических психозах.

— Не может быть, чтобы это сделал кто-то из Хага, — пробормотал Роджер Парсон-младший, промокая губы салфеткой.

— Это еще предстоит выяснить, — отозвался Кармайн. — У нас нет конкретных подозреваемых, а это значит, что все сотрудники Хага под подозрением. Кстати, мы не можем исключить и персонал медицинской школы.

— Кармайн, неужели вы и вправду считаете, что по меньшей мере десять из пропавших девочек были кремированы? — спросил Моусон.

— Да, сэр, считаю.

— Но ведь у вас нет никаких доказательств.

— Вы правы, нет. На эту мысль наводит логика, но она подтверждается всеми известными нам фактами: если бы не прихоть случая, Мерседес Альварес была бы кремирована и исчезла без следа еще в прошлую среду.

— Отвратительно… — прошептал Ричард Спейт.

— Это Шиллер! — выкрикнул Роджер Парсон-третий. — По возрасту он вполне мог быть нацистом! — И он в ярости обернулся к профессору: — Я же запретил вам брать на работу немцев!

Роджер Парсон-младший громко застучал по столу.

— Довольно, Роджер! Доктор Шиллер слишком молод, чтобы быть нацистом; правлению незачем строить подобные догадки. Я считаю, что профессор Смит нуждается в поддержке, а не в упреках. — По-прежнему раздраженный неожиданной вспышкой сына, он повернулся к Кармайну: — Лейтенант Дельмонико, я чрезвычайно признателен вам за откровенность, хоть она и сурова. Я призываю всех присутствующих молчать об этой трагедии. Впрочем, — страдальческим тоном добавил он, — полагаю, какие-то сведения все равно просочатся в прессу.

— Подобное неизбежно, мистер Парсон, рано или поздно это все равно случится. Расследование проводится в масштабе штата. С каждым днем о нем узнает все больше людей.

— И ФБР? — утончил Генри Парсон-младший.

— Пока еще нет, сэр. Грань между пропажей без вести и похищением очень тонка, но у родных пропавших девочек никто не требовал выкупа, поэтому сведения о деле пока не выходят за пределы Коннектикута. Уверяю вас, мы обратимся за помощью к любым организациям, которые смогут ее оказать, — пообещал Кармайн.

— Кто руководит расследованием? — спросил Макинтош.

— За неимением лучшего, сэр, в настоящий момент — я, но положение может измениться. Как видите, в деле замешано много разных полицейских управлений.

— Вам нужна помощь, Кармайн?

— Да, сэр.

— Тогда я созвонюсь с губернатором, — решил Моусон, уверенный в своем могуществе. Почему бы и нет?

— Поможет ли следствию предложение награды от «Парсон продактс»? — спросил Ричард Спейт. — Скажем, полмиллиона? Миллион?

Кармайн опешил.

— Нет, мистер Спейт, ни в коей мере! Во-первых, это привлечет внимание прессы к Хагу, во-вторых, огромные вознаграждения только осложняют полиции задачу. За вознаграждением охотятся проходимцы всех мастей. Зацепку оно может и не дать, а полиция впустую потратит время и силы на изучение десятков тысяч ложных показаний. Если расследование зайдет в тупик, возможно, нам поможет какая-то сумма, но не более двадцати пяти тысяч. Поверьте мне на слово, этого более чем достаточно.

— В таком случае, — вмешался Роджер Парсон-младший, вставая и направляясь за кофе, — предлагаю сделать перерыв — до тех пор, пока лейтенант Дельмонико не сможет сообщить нам новые сведения. Профессор Смит, вы и ваши подчиненные должны оказывать всестороннюю поддержку лейтенанту. — Он попытался наполнить чашку из кофейника, не сумел и возмутился: — Кофе нет! Мне нужен кофе!

Пока профессор рассыпался в извинениях и объяснял, что мисс Вилич обычно делает кофе ближе к концу заседания, Кармайн включил кофеварку и взял яблочный кекс. Моусон не обманул: вкус был изумительный.

Тем же днем в кабинет к Кармайну ворвался комиссар Джон Сильвестри с известием, пришедшим из Хартфорда: в Холломене будет создана особая следственная группа, так как его полицейские лаборатории — лучшие во всем штате. Главой особой группы назначен лейтенант Кармайн Дельмонико.

— Бюджет неограничен, — добавил Сильвестри. Он стал еще больше походить на огромного черного кота. — Плюс право привлекать к следствию любого полицейского на территории штата.

«Спасибо, Моусон, — мысленно произнес Кармайн. — Я получил почти неограниченную свободу действий, но готов поставить свой полицейский жетон, что пресса обо всем пронюхает раньше, чем я выйду из кабинета. Стоит только чиновникам подключиться к делу, и языки заработают без устали. А что касается губернатора… Серийные убийства, в особенности граждан, достойных уважения, лишь прибавляют политической одиозности».

Сильвестри он сказал:

— Я лично побываю во всех полицейских управлениях штата и введу их в курс дела, а пока будет лучше, если в состав особой группы войдем только мы с Патриком, Эйб и Кори.

Глава 5

Среда, 20 октября 1965 г.

Прошло две недели. Шумиха, поднятая газетами, телевидением и радио, постепенно начала утихать. В прессу не просочилось ни единого упоминания о кремации, что несказанно удивляло членов особой группы. Очевидно, подействовало давление свыше: влиятельные политики нажали на все кнопки, чтобы не допустить распространения этих кошмарных подробностей. Зато «карибский фактор» муссировался без зазрения совести. Количество жертв достигло одиннадцати, первой из них предположительно стала Розита Эсперанса, пропавшая в январе 1964 года. Ранее подобных случаев не было зафиксировано ни в штате, ни за его пределами. И конечно, в прессе убийца сразу же получил прозвище — Коннектикутский Монстр.

Сотрудникам Хага пришлось в эти дни туго. Они находились под постоянным прицелом подозрительных взглядов, слышали фразы, оборванные на полуслове, избегали обсуждения вопросов, не выходящих из головы каждого «хагиста». Было только одно утешение: полицейские перестали посещать институт; даже лейтенант Дельмонико, который в течение восьми дней прочесывал этаж за этажом.

Трещины в структуре Хага в основном возникли в окружении доктора Курта Шиллера и разбегались от него во все стороны.

— Не подходите ко мне, фашист! — кричал доктор Финч Шиллеру, когда тот приходил с профессиональными вопросами.

— Да можете оскорблять меня сколько угодно, — с негодованием отзывался Шиллер, — здесь, среди американских евреев, я даже ответить вам не смею!

— Будь моя воля, вас бы давно депортировали! — зверел Финч.

— Нельзя винить целую нацию в преступлениях, совершенных немногими, — твердил Шиллер, побелев и стиснув кулаки.

— Это еще почему? Вы все виноваты!

Вмешавшийся Чарлз Понсонби брал Шиллера за локоть и уводил к себе.

— Но я же ничего не сделал, ровным счетом ничего! — горячился Шиллер. — Откуда вообще известно, что труп расчленили, чтобы кремировать? Это же сплетни, досужая болтовня! Я ни в чем не виноват!

— Дорогой мой Курт, реакция Мори вполне понятна, — объяснял Чарлз. — Его родственники сгорели в печах Освенцима, поэтому сама мысль о кремации внушает ему ужас. Вместе с тем я понимаю, как нелегко приходится вам. Лучшее, что вы можете предпринять, — не попадаться ему на глаза, пока не утихнет шум. А он обязательно утихнет, так всегда бывает. Потому что вы совершенно правы: это всего лишь сплетни. Полиция ничего не объяснила нам. Выше голову, Курт, будьте мужчиной!

Эти слова оказались последней каплей: услышав их, Шиллер закрыл лицо ладонями и горько зарыдал.

— Сплетни — все равно что чеснок, — пробормотал Понсонби себе под нос, возвращаясь в лабораторию. — Хороший слуга, плохой хозяин.

Раздражение на Шиллере срывал не только Финч. Соня Либман тоже отказывалась находиться с ним рядом, Хилда Силвермен внезапно стала путать его журналы и статьи, Марвин, Бетти и Хэнк теряли его образцы и метили свастиками крыс, мозг которых предназначался для патологических исследований.

Наконец Шиллер явился к профессору с просьбой об отставке, но получил решительный отказ.

— Увы, Курт, принять ваше заявление я не могу, — объявил Смит, волосы которого с каждым днем становились белее. — Полиция пристально следит за нами, мы не можем позволить себе кадровые перестановки. И потом, сейчас ваш уход вызовет лишние подозрения. Стисните зубы и крепитесь, как все мы.

— Как мне все уже осточертело, — сказал профессор Тамаре, после того как безутешный Шиллер ушел. — Ох, Тамара, за что нам такое?

— Если бы я знала, Боб, то попыталась бы все исправить, — отозвалась она, помогая ему устроиться в кресле поудобнее. Потом принесла статью доктора Нура Чандры — ту самую, в которой бесстрастно и со всеми клиническими подробностями был описан припадок Юстаса.

Вернувшись в свой кабинет, Тамара застала там Дездемону Дюпре, которая бесцеремонно рылась в заваленном бумагами столе Тамары!

— Мои платежные ведомости не у вас, Вилич?

Уголок абсолютно секретного рукописного документа выглядывал из-под кипы с расшифровками для шефа. Тамара подскочила к столу и оттолкнула Дездемону.

— Как вы смеете рыться в моих бумагах, Дюпре!

— Мне просто стало интересно, как вы можете работать в таком хаосе, — насмешливо протянула Дездемона. — Неудивительно, что с административными обязанностями вы не справились. Вам не под силу организовать даже вечеринку в пивной.

— Убирайтесь вон! Если вы не можете подцепить хоть какого-нибудь завалящего мужчину, не срывайте зло на окружающих!

Почти невидимые брови Дездемоны приподнялись.

— Есть на свете вещи и похуже неведения, — с улыбкой заметила она, — но, к счастью, многие мужчины мечтают покорить Эверест. — Она увидела, как пальцы Тамары с ярко-красными ногтями судорожно запихнули подальше злополучный документ. — Любовная записочка? — поинтересовалась Дездемона.

— Идите вы!.. Ваших ведомостей здесь нет.

Дездемона ушла, по-прежнему улыбаясь. Телефон в ее комнате зазвонил, когда она открывала дверь.

— Мисс Дюпре слушает, — схватила она трубку.

— О, отлично. Рад застать вас на работе, — произнес еще один ненавистный ей голос.

— Я всегда на работе, лейтенант Дельмонико, — сухо откликнулась она. — Чему обязана такой честью?

— Вы не согласитесь поужинать со мной?

Несмотря на шок, Дездемона не совершила ошибки и не сочла приглашение лестным. Стало быть, лорд главный палач в тупике?

— Это зависит от ряда причин, — настороженно ответила она.

— Каких?

— От количества возможных последствий, лейтенант.

— Ну, пока вы занимаетесь подсчетами, может быть, будете звать меня Кармайном? А я вас — Дездемоной?

— Имена предназначены для друзей, а ваше приглашение я расцениваю как вызов на допрос.

— Значит ли это, что я вправе звать вас Дездемоной?

— Не вправе, но можете звать.

— Отлично! Итак, как насчет ужина, Дездемона?

Она откинулась на спину стула и смежила веки, вспоминая, какое впечатление на нее произвела спокойная властность этого человека.

— Хорошо, пусть будет ужин.

— Когда?

— Сегодня, если вы не заняты, Кармайн.

— Великолепно. Какую кухню предпочитаете?

— Самую простую — старую добрую шанхайскую.

— Меня вполне устраивает. Я заеду за вами в семь.

Ну разумеется, этот мерзавец знает, кто где живет!

— Нет, благодарю. Лучше встретимся на месте. Куда мы идем?

— В «Синий фазан» на Сидар-стрит. Знаете это заведение?

— Да. Там и встретимся — в семь.

Он повесил трубку, не добавив ни слова. Сразу после этого разговора в дверях появился доктор Чарлз Понсонби, и Дездемоне пришлось решать его проблемы. Оставшись одна, она принялась обдумывать план — не обольщения, а поединка. Да, легкая словесная пикировка с выпадами и отражениями была бы очень кстати! Как ей недостает таких развлечений! Здесь, в Холломене, она как в изгнании и занята только пополнением банковского счета, чтобы поскорее покинуть эту огромную чужую страну, вернуться на родину и вновь окунуться в привычную жизнь. Деньги не самое главное, но если их нет вообще, любое существование покажется гнетущим. Дездемона мечтала о квартирке в зеленом районе Стрэнда с видом на Темзу, о работе консультанта в нескольких частных клиниках Лондона. Правда, Лондон она знала так же плохо, как и Холломен, но последний считала чужбиной, а первый — центром Вселенной. Пять лет, еще пять лет, а потом — прощай, Хаг и Америка. С отличными рекомендациями она без труда найдет работу. Вдобавок ее будет поддерживать внушительная сумма на банковском счету. Вот и все, что ей нужно от Америки. «Можно вывезти англичанку из Англии, — думала она, — но невозможно вытравить Англию из англичанки».

На работу и с работы она всегда ходила пешком — эта физическая нагрузка устраивала ее, путешественницу по натуре. Кое-кто из коллег считал подобные прогулки опасными, но Дездемона ничуть не боялась, хотя ее путь пролегал через Яму. Со своим ростом, спортивной походкой, уверенным видом и отсутствием бумажника она вряд ли могла стать жертвой. И потом, за пять лет она наизусть изучила всех, кто попадался ей по дороге, и хотя ни с кем так и не познакомилась, многих приветствовала дружелюбным взмахом руки.

С дубов уже осыпались листья. Сворачивая на Двенадцатую улицу, чтобы пройти еще квартал и выйти на Сикамор, Дездемона утопала ногами в опавшей листве, которую еще не успели убрать. А вот и он! Сиамский кот, который всегда запрыгивал на столбик ограды, чтобы поздороваться с ней. Дездемона остановилась, чтобы приласкать его. За ее спиной смолкли чьи-то шаги, их звук продлился всего долю секунды после того, как утихли ее собственные. От неожиданности Дездемона обернулась, по спине побежали мурашки. Только этого ей не хватало после пяти лет мирной жизни! Но поблизости никого не было, разве что преследователь спрятался за ближайшим дубом. Дездемона двинулась дальше, постоянно прислушиваясь, и, пройдя шагов двадцать, внезапно остановилась. Шорох за спиной опять задержался на полсекунды. На лбу Дездемоны выступила испарина, но она продолжала идти как ни в чем не бывало, свернула на Сикамор-стрит и, к собственному удивлению, последний квартал до дома преодолела почти бегом.

Просто смех, Дездемона Дюпре! Смешно и глупо. Это был ветер, крыса, птица, какое-нибудь мелкое и незаметное существо.

Поднявшись на тридцать две ступеньки, она дышала так тяжело, словно бежала или лестница стала длиннее. Первым делом она заглянула в корзину для шитья, но к ней никто не прикасался. Вышивка лежала на своем месте.

Элиза Смит приготовила на ужин любимое блюдо Боба — свиные ребрышки с салатом и горячим хлебом. Ее заботило душевное состояние супруга. С тех пор как произошло убийство, он стал мрачным, раздражительным, критиковал то, чего обычно не замечал, порой настолько погружался в свои мысли, что не видел и не слышал ничего вокруг. Элиза всегда знала об этой стороне натуры мужа, но поскольку у него была и блестящая карьера, и эти причуды в подвале, и прекрасная семья, она не сомневалась, что раздражительность никогда не будет доминировать в его характере. Трагедию с Нэнси он пережил — поначалу, конечно, было нелегко, потом стало полегче. А что может быть хуже?

Газеты и телевидение уже перестали трезвонить о Коннектикутском Монстре. Но Бобби и Сэм в своей престижной частной школе просто купались в лучах славы и гордились, что их отец работает там, где нашли труп. Они не понимали, почему дома им запрещают даже заикаться об этом.

— Пап, как думаешь, кто это сделал? — в очередной раз спросил Бобби.

— Не смей, Бобби, — одернула его мать.

— По-моему, Шиллер, — заявил Сэм, обгладывая ребрышко. — Зуб даю, он был нацистом. С виду — вылитый фашист.

— Тихо, Сэм! И вообще хватит об этом, — потребовала Элиза.

— Слушайтесь маму, мальчики. С меня довольно, — сказал профессор, почти не притронувшись к еде.

Разговор на время прекратился: мальчики жевали оставшиеся ребрышки, хрустели румяной хлебной корочкой и выжидательно поглядывали на отца.

— Па-ап, ну пожалуйста! Скажи, кого ты подозреваешь, — снова заканючил Бобби.

— Шиллер-киллер! Шиллер-киллер! — запел Сэм. — Ахтунг! Зиг хайль! Ихь хабе айн тигр в майн танк!

Роберт Мордент Смит положил обе ладони на стол, оттолкнулся и поднялся на ноги, а затем указал на пустой угол просторной комнаты. Бобби икнул, Сэм захныкал, но оба покорно поднялись и направились туда, куда указал отец, на ходу закатывая штанины выше колен. Смит взял длинный хлыст с размочаленным концом с обычного места — выступа панели, повернулся к мальчикам и ударил по икре Бобби. Он всегда наказывал Бобби первым, потому что Сэм так боялся хлыста, что мучился сильнее, видя, как вздрагивает Бобби. От первого удара на коже вспухли красные полосы, за ним последовало еще пять, но Бобби продолжал хранить мужественное молчание. Сэм уже подвывал от ужаса. Еще шесть ударов по другой икре Бобби — и наступила его очередь. Несмотря на вопли, удары были такими же хлесткими и жгучими, как те, что получил Бобби. С точки зрения отца, Сэм был трусом. Девчонкой.

— Отправляйтесь в постель и порадуйтесь тому, что живы. Не забывайте, что такое везение выпадает не каждому. И чтобы впредь без этих глупостей, слышите?

— Ну Сэм еще куда ни шло, — сказала Элиза, когда мальчики удалились, — ему всего двенадцать. Но напрасно ты бьешь четырнадцатилетнего Боба. Он уже сейчас крепче тебя. Когда-нибудь он тебе отомстит.

Вместо ответа Смит направился к подвальной двери, с ключами от которой не расставался.

— И незачем так старательно запираться! — крикнула ему вслед из столовой Элиза. — А если что-нибудь случится и ты мне срочно понадобишься?

— Так позови!

— Ну да, конечно, — пробормотала она, унося остатки ужина на кухню. — В таком грохоте ты и не услышишь. Попомни мои слова, Боб Смит: когда-нибудь мальчики тебе отомстят.

Пассажи фортепианного концерта Сен-Санса вырывались из двух гигантских динамиков, установленных по обе стороны от арки, перед кухней. Пока Клэр Понсонби чистила в старой мраморной раковине креветки, ее брат открыл духовку, надел рукавицы-прихватки и вытащил терракотовую посудину для запеканок. Ее крышку окутывал тонкий лист пресного теста, чтобы не испарились драгоценные соки. Водрузив посудину на мраморный кухонный стол, прослуживший уже триста лет, Чарлз приступил к утомительному занятию: начал очищать крышку от теста.

— Сегодня у меня родился удачный афоризм, — сказал он, не выпуская нож. — Сплетни — как чеснок: хороший слуга, но плохой хозяин.

— В самый раз для нашего меню, но неужели в Хаге так много сплетничают, Чарлз? В конце концов, никто ничего не знает.

— Да, никто не знает, попали ли в крематорий другие части тела, но все только и делают, что строят догадки. — Он хихикнул. — Главный герой сплетен — Курт Шиллер, который, вообрази, бегает жаловаться ко мне! Декоративный тевтон, вороватый недотепа… м-м, пальчики оближешь.

— Аромат божественный, — согласилась Клэр, с улыбкой оборачиваясь к нему. — Давно мы не ели тушеной говядины.

— Но сначала — креветки с чесночным маслом, — сказал Чарлз. — Ты закончила?

— Очищаю последнюю. Идеальная музыка для идеального ужина. Сен-Санс такой удивительный. Растопить масло, или ты сам справишься? Толченый чеснок уже готов. Вон там, в блюдце.

— Я сам, а ты пока накрой на стол, — решил Чарлз, бросая кубик сливочного масла на сковороду. Вскоре масло закипело и чеснок подрумянился. — Лимон! Про лимонный сок ты забыла?

— Чарлз, ты что, ослеп? Он прямо перед тобой.

Каждый раз, слыша хрипловатый голос Клэр, большая собака, которая лежала в углу кухни, положив голову на лапы, поднимала голову, стучала по полу хвостом и шевелила светлыми бровями, словно аккомпанируя музыке речи.

Доверив креветки умелым рукам Чарлза и накрыв на стол, Клэр вынула из ящика кухонного стола большую миску, наполненную консервированным собачьим кормом.

— Бидди, вот и твой ужин, лапочка моя. — Она прошла через кухню и поставила миску перед лапами собаки. Мгновенно вскочив, Бидди принялась жадно глотать еду. — Это из-за родства с лабрадорами ты такая обжора, — заметила Клэр. — Жаль, что кровь овчарки не умаляет твой аппетит. Удовольствия, — почти мурлыкающим голосом добавила она, — неизмеримо приятнее, если растягивать их.

— Абсолютно согласен, — откликнулся Чарлз. — Поэтому не будем торопиться.

Брат и сестра сели друг против друга за деревянный стол и приступили к неспешному процессу поглощения еды, прерывая его лишь на время, когда требовалось перевернуть или сменить пластинку. Сегодня в кухне звучал Сен-Санс, завтра, возможно, зазвучит Моцарт или Сати — смотря что будет в меню. Выбирать музыку, как и вино, надо уметь.

— Полагаю, ты идешь на выставку Босха, Чарлз?

— Да, и никакие силы меня не удержат. Не могу дождаться, когда наконец увижу подлинники, а не репродукции! Разве могут они сравниться с оригиналом? С его жутким юмором — сознательным или неосознанным. Почему-то мне никак не удается раскусить Босха! Может, он был шизофреником? Или его вдохновение питали галлюциногенные грибы? Или его просто воспитали так, что он видел не только наш мир, но и потусторонний? Их представления о жизни и смерти, награде и наказании разительно отличались от нынешних — в этом я уверен. Его демоны прямо-таки источают злорадство, когда подвергают беспомощных людей адским пыткам. — Он усмехнулся. — Конечно, в аду никому и не положено быть счастливым. О, Клэр, Босх — поистине гений! А его полотна, его полотна!..

— Кому ты это объясняешь? — сухо прервала она.

Бидди подошла и положила голову на колени Клэр.

Длинные тонкие пальцы стали ритмично почесывать собаку за ушами. Та зажмурилась от удовольствия.

— Когда ты вернешься, мы придумаем босховское меню, — со смехом заговорила Клэр. — Гуакамоле, обильно приправленный чили, курятина тандури, шоколадный торт по-дьявольски… Шостакович, Стравинский и немного Мусоргского… И бутылка старого шамбертена…

— Кстати, о музыке: пластинку заедает. Ты не принесешь мясо? — спросил Чарлз и вышел в соседнюю столовую, которой никогда не пользовались.

Клэр хлопотала на кухне, Чарлз наблюдал за ней, сидя на диване. Сначала она сняла с плиты кастрюлю с мелким молодым картофелем, слила воду над раковиной, выложила картофель в миску и смазала маслом. Мясо она разделила на две порции, положила их на старые фарфоровые тарелки и поставила каждую точно между ножом и вилкой. Последним на стол было перенесено блюдо бланшированной стручковой фасоли. Ни один прибор не звякнул, не стукнула тарелка: Клэр Понсонби накрывала на стол точными и плавными движениями. Тем временем пес, зная, что посреди кухни ему не место, вернулся на свой коврик и снова положил морду на лапы.

— Какие у тебя планы на завтра? — спросил Чарлз, когда опустевшие тарелки сменил густой, как патока, кофе в изящных чашечках и оба с наслаждением вдохнули аромат некрепких сигар.

— Утром поведу Бидди на большую прогулку. Потом мы вместе прослушаем сообщение о субатомных частицах в лектории Зюсскинда. Туда и обратно мы поедем в такси — я уже заказала.

— И совершенно напрасно! — взвился Чарлз, водянистые глаза которого высохли от досады. — Бесчувственным кретинам, которые водят такси, все едино — что собака-поводырь, что любая другая псина! Хочешь, чтобы Бидди обделалась в такси?

Протянув руку, Клэр безошибочно нашла его ладонь, не шаря и не промахиваясь.

— Заказать такси заранее — это совсем не трудно, — примирительно произнесла она.

Меню ужина в доме Форбсов было совсем другим.

Робин Форбс предприняла очередную попытку приготовить ореховый рулет так, чтобы он не крошился под ножом. Результат эксперимента она полила клюквенным соусом, о чем и сообщила Аддисону.

— Он немного оттенит вкус, дорогой.

Аддисон с подозрением попробовал рулет и в ужасе оставил тарелку.

— Он же сладкий! — воскликнул он. — Сладкий!

— Дорогой, немного сахара инфаркт не вызовет! — едва не расплакалась Робин, в отчаянии стиснув руки. — Ты врач, а я простая медсестра без диплома, но даже медсестрам известно, что сахар — необходимое организму топливо! Все, что ты ешь и что не образует новые ткани, превращается в глюкозу сразу же или в глюкоген позднее. Ты слишком жесток к себе, Аддисон! Даже двадцатилетние звезды футбола так не тренируются.

— Благодарю за лекцию, — язвительно произнес Аддисон, старательно и упрямо соскребая клюквенный соус с рулета. Затем он положил в свою большую тарелку ворох латука, помидоры, огурцы, сельдерей и перец. Без приправы, даже без уксуса.

— Сегодня утром я разговаривала с Робертой и Робиной, — оживленно начала она, боясь, как бы Аддисон не заметил, что у нее на тарелке лежит мясной рулет из магазина, а скромная порция салата сдобрена сливочным итальянским соусом.

— Роберту приняли в нейрохирургию? — проявил Аддисон слабое подобие интереса.

Робин приуныла.

— Нет, дорогой, ей отказали. Говорит, потому, что она женщина.

— И правильно сделали. Нейрохирургу не обойтись без мужской выносливости.

Развивать эту тему было бесполезно, и Робин сменила ее.

— Зато муж Робины получил большое повышение, — жизнерадостно объявила она. — Теперь они смогут купить тот дом в Уэстчестере, который давно облюбовали.

— Молодец этот, как бишь его… — рассеянно отозвался Аддисон: в башенке ждала работа.

— Аддисон, это же твой зять! Его зовут Каллум Кристи. — Вздохнув, она попробовала завязать светскую беседу: — Днем был повторный показ «Камо грядеши?» — я смотрела. Господи, зачем надо было так издеваться над бедными христианами? Львы таскают оторванные человеческие руки… брр!

— Я знаю множество христиан, которых я охотно бросил бы на съедение львам. Роб, ты живешь как слепая шесть дней в неделю, а в воскресенье идешь в церковь и улаживаешь свои делишки с Богом. Ха! Я горжусь тем, что отвечаю за свои грехи, какими бы ужасными они ни были, — процедил он сквозь зубы.

Робин улыбнулась:

— Ой, перестань, Аддисон! Вот еще глупости!

С салатом было покончено; Аддисон Форбс отложил нож и вилку и уже в который раз задумался о том, как его угораздило еще студентом жениться на пустоголовой медсестричке. Впрочем, ответ он знал, но предпочитал не думать о нем: ему не хватало денег, чтобы закончить учебу, она была от него без ума, и они разделили на двоих жалованье медсестры. Он планировал обзавестись семьей не раньше, чем закончит ординатуру, но глупая женщина забеременела прежде, чем он успел получить диплом. Вот и пришлось разрываться между практикой и дочерьми-близнецами, названными по настоянию матери Робертой и Робиной. Близнецы были однояйцевыми, но Роберта унаследовала его склонность к медицине, а бесшабашная Робина стала преуспевающей моделью. Позже вышла за подающего надежды брокера.

С годами антипатия Аддисона к жене не рассеялась — напротив, окрепла настолько, что он видеть ее не мог и втайне мечтал о ее медленной и мучительной смерти.

— Робина, лучше бы ты, — заговорил он, вставая из-за стола, — записалась на какие-нибудь курсы в колледже Западного Холломена, вместо того чтобы жевать попкорн в киношках. Или попивать — как известно, это основное занятие всех женщин средних лет, у которых ни к чему нет способностей. О курсах медсестер даже не мечтай — математика тебе не по зубам. Теперь, когда наши дочери покинули материнскую заводь ради жизни на просторах океана, твоя заводь превратилась в болото.

Все их трапезы заканчивались одинаково: Аддисон поднимался по винтовой лестнице к себе в башенку, а Робина пронзительно кричала ему вслед:

— Да я скорее умру, чем сунусь с пылесосом в твою дурацкую берлогу! Ради Бога, хотя бы оставляй дверь открытой!

Сверху донеслось:

— Ты слишком любопытна, дорогая. Нет уж, спасибо.

Промокнув глаза салфеткой, Робин перемешала итальянскую приправу в своем салате и полила мясной рулет клюквенным соусом. Потом вскочила, бросилась к холодильнику и вытащила из-за консервных банок контейнер с картофельным салатом. Ужасно, что Аддисон навязывает ей свой жесткий режим, но Робин знала, почему он так поступает: он не вынесет унижения, если даст себе поблажку при виде настоящей еды.

Кармайн Дельмонико стоял, прислонившись к сапфирово-синему, с золотыми перьями, фазану, нарисованному на ресторанной витрине, и небрежно держал под мышкой большой коричневый пакет. Он равнодушно проводил взглядом ярко-красный «корвет» и вдруг с изумлением заметил, что машина аккуратно подъехала к тротуару, дверца открылась и появились длинные ноги мисс Дездемоны Дюпре.

— Ого! — присвистнул Кармайн. — Ни за что бы не подумал, что вы ездите на такой машине.

— Со временем его цена только вырастет, поэтому я ничего не потеряю, когда решу продать его, — объяснила Дездемона. — Идемте? Я умираю с голоду.

— Я думаю, мы поедим у меня. — Кармайн пошел к тротуару. — Здесь полно студентов из Чабба, а мое лицо в последние дни всем примелькалось благодаря «Холломен пост». И потом, не хочется заставлять бедолаг бегать в туалет, чтобы украдкой хлебнуть запрещенного спиртного.

— Коннектикутские законы о спиртном безнадежно устарели, — заявила Дездемона, шагая рядом с ним. — Студенты имеют право погибнуть на войне, а вот выпить — ни в коем случае.

— Возражений от меня вы не дождетесь, но я не думал, что вы так легко смиритесь с тем, что наши планы изменились.

— Дорогой мой Кармайн, мне тридцать два, я уже старовата, чтобы по-девчоночьи жеманиться, когда мужчина приглашает меня к себе на квартиру — или в дом? Далеко нам идти?

— Нет, близко, за углом. Я живу на двенадцатом этаже здания страховой компании «Мускат». Десять этажей занимают конторы, десять — жилые помещения. Доктор Сацума поселился в пентхаусе, а мне на такие апартаменты не хватило средств. Поэтому жилье у меня скромное.

— Скромность не то качество, которое у меня ассоциируется с вами, — заметила Дездемона, первой входя в мраморный вестибюль.

— Что мне в вас нравится, Дездемона, — сказал Кармайн, пока они поднимались в лифте, — так это манера изъясняться. Поначалу я думал, что вы надо мной издеваетесь, а теперь понимаю, что вам от природы присуща этакая… пафосность.

— Если нежелание пользоваться жаргоном называется пафосностью, тогда да, пафосности у меня хоть отбавляй.

Кармайн пропустил ее вперед при выходе из лифта, выудил из кармана ключ, отпер дверь и щелкнул выключателем.

Дездемона шагнула в комнату, и у нее перехватило дыхание. Стены и потолок были тускло-красными, пол покрывал ковер такого же цвета, освещение было тщательно продумано. По периметру комнаты располагались лампы дневного света, спрятанные за карнизами. Они освещали эффектные образцы ориентального искусства: трехстворчатую ширму с тиграми на фоне позолоченных квадратов, свиток, на котором изящными штрихами был нарисован спящий старик, мирно привалившийся к тигру, тигры с тигрятами и тигрица, воспитывающая отпрыска. Этот зверинец разбавляли несколько картин с неземной красоты горными вершинами, написанные на белой эмали и искусно вставленные в резные черные рамы. Четыре мягких китайских стула-бочонка были расставлены вокруг стола от «Лалик» — с морозным рисунком, напоминающим страусиные перья, который окружал центральный элемент из прозрачного стекла толщиной в три сантиметра. На столе стоял небольшой подсвечник от «Лалик» в том же стиле. Безупречная сервировка: два прибора, тонкий гладкий хрусталь по соседству с тонким фарфором без рисунка. Четыре красных китайских кресла составляли живописную группу рядом с приземистой храмовой собакой из керамики, голову которой прикрывал стеклянный лист. На фоне красных стен отчетливо выделялись черные лакированные шкафы. Как ни странно, этот оттенок красного не раздражал и не казался слишком ярким. Он был просто насыщенным и великолепным.

— О боги! — тихо произнесла Дездемона. — Теперь вам осталось только признаться, что вы пишете высокоинтеллектуальную поэзию и лелеете тысячу тайных скорбей.

Он рассмеялся и унес пакет на кухню — белую и безукоризненно, даже пугающе, чистую. Кухню перфекциониста.

— Не дождетесь, — заявил он, раскладывая еду по тарелкам. — Я простой итальянский коп из Холломена, которому хотя бы дома хочется видеть вокруг себя красоту. Белого вина или красного?

— Пива, если есть. Китайскую еду я обычно запиваю пивом. Знаете, я ожидала увидеть совсем другую квартиру, — призналась Дездемона, помогая Кармайну переносить тарелки. Остальную посуду забрал он, как заправский официант.

Он отодвинул стул, помог гостье сесть и сел сам.

— Ешьте, — предложил он. — Я взял понемногу всего, что есть в меню.

Оба были голодны, поэтому накинулись на еду, ловко орудуя палочками.

«Откуда во мне этот снобизм? — думала Дездемона. — Но нам, англичанам, свойственно быть снобами — всем, кроме уроженцев улицы Коронации. Почему мы забываем, что итальянцы правили миром задолго до нас и гораздо успешнее? Им мы обязаны Ренессансом, они обогатили мир искусством и литературой, изобрели арочные перекрытия, в конце концов. Даже этот итальянский коп из Холломена держится с достоинством римского императора, так почему бы ему не иметь изысканный вкус?»

— Зеленый чай, черный или кофе? — спросил Кармайн из кухни, загружая посудомоечную машину.

— Еще пива, пожалуйста.

— А что вы ожидали увидеть, Дездемона? — спросил он из глубин кресла, поставив на голову собаки свою чашку с зеленым чаем.

— Ну прежде всего — миссис Дельмонико, потом — качественную итальянскую кожу и консервативную цветовую гамму. А если бы меня позвали в холостяцкую берлогу полицейского — разномастную мебель с распродаж. Вы женаты? Спрашиваю исключительно из вежливости.

— Был женат, довольно давно. Моей дочери почти пятнадцать.

— Странно, что у вас хватает средств не только выплачивать алименты, но и покупать «Лалик».

— Никаких алиментов, — усмехнулся он. — Моя бывшая бросила меня и выскочила за человека, который может купить Чабб целиком. Они с моей дочерью живут в Лос-Анджелесе — в особняке, похожем на дворец Хэмптон-Корт.

— Вы поколесили по свету.

— Случалось, в том числе и по работе. Я занимаюсь разными делами, а в Чаббе много приезжих; иногда ниточки тянутся в Европу, на Ближний Восток, в Азию. Этот стол и подсвечник я увидел в витрине парижского магазина и отдал все до последнего цента, чтобы купить их. Китайские вещицы я приобрел в Гонконге и Макао, пока служил в Японии после войны. В оккупационных войсках. Китайцы в то время были настолько бедны, что отдали их мне за бесценок.

— Значит, вы нажились на их нищете.

— Нарисованными тиграми сыт не будешь. Обе стороны получили то, что хотели. — Эти слова прозвучали не резко, но с укоризной. — Все эти вещи сгорели бы в первую холодную зиму. Иной раз я с ужасом думаю о том, сколько сокровищ было сожжено за те годы, когда японцы обращались с китайцами как со скотом, приготовленным на убой. А я ценю то, что мне досталось, и забочусь об этих вещах. И потом, это мелочи по сравнению с произведениями искусства, которые британцы вывезли из Греции, а французы — из Италии, — с оттенком злорадства заключил он.

— Ваша правда. — Она отставила бутылку. — Итак, обратимся к фактам, лейтенант. Что вы надеетесь выпытать у меня в обмен на ужин?

— Возможно, ничего, но кто знает? Я не стану расспрашивать вас о том, чего не могу узнать сам, но если вы согласитесь мне помочь, это избавит меня от лишних визитов в Хаг. Ваше положение в любом случае выгоднее, вероятно, благодаря росту, и я прекрасно сознаю свое место — оно на целых десять сантиметров ниже.

— Своим ростом я горжусь. — Дездемона поджала губы.

— И правильно делаете. Многие мечтают покорить Эверест.

Она расхохоталась.

— Именно так я и сказала сегодня Тамаре Вилич! — Успокоившись, она пристально посмотрела собеседнику в глаза. — Но вы же не из таких, верно?

— Само собой. Я предпочитаю упражняться в тренажерном зале управления.

— В таком случае задавайте вопросы.

— Каков ежегодный бюджет Хага?

— Три миллиона долларов. Миллион уходит на выплаты жалованья и прочих денежных вознаграждений, миллион — на текущие расходы и оборудование, три четверти миллиона — университету Чабба, четверть остается в резерве.

Он присвистнул.

— Вот это да! Откуда у Парсонов такие деньжищи?

— Из трастового фонда с капиталом сто пятьдесят миллионов долларов. Это означает, что мы никогда не растратим даже процентов с этого капитала. Уилбур Даулинг стремится расширить Хаг, дополнить его психиатрическим отделением, специализирующимся на органических психозах. Критериям Хага оно не соответствует, но эти критерии можно изменить вполне законным способом и тем самым не нарушить волю спонсора.

— Но почему Уильям Парсон не пускал эти деньги в оборот?

— Думаю, он был скептиком по натуре и считал, что со временем деньги неизбежно обесценятся. Видите ли, этот одинокий человек полагал, что только Хаг придает смысл его существованию.

— Будет ли связано расширение Хага с проблемами помимо денежных?

— Определенно. Парсоны неприязненно относятся к Даулингу, а Макинтош — «чаббист» до мозга костей, считающий, что наука и медицина должны всецело принадлежать государственным учебным заведениям. Он терпит частные институты потому, что федеральное правительство выделяет средства на научные и медицинские исследования и Чаббу из них достаются немалые суммы. Не только Хаг приносит университету деньги.

— Значит, камни преткновения — Моусон и Парсоны. Все опять упирается в конкретных людей, верно? — Кармайн подлил себе в чашку теплого чая из чайника, который не успел еще остыть в простеганной корзинке.

— Люди есть люди.

— Сколько Хаг тратит на основную аппаратуру и оборудование?

— В этом году было потрачено больше, чем обычно. Доктору Шиллеру купили электронный микроскоп, который стоит почти миллион.

— Ах да — доктор Шиллер! — Кармайн вытянул перед собой ноги. — Я слышал, кое-кто из «хагистов» настолько досаждает ему, что сегодня днем он попытался уволиться.

— Откуда вы узнали? — встрепенулась Дездемона и выпрямилась.

— Птичка напела.

Со звоном поставив на стол стакан, Дездемона вскочила.

— Вот и кормите свою птичку, а не меня! — выпалила она.

Кармайн не шелохнулся.

— Дездемона, успокойтесь и сядьте.

По привычке она осталась стоять, возвышаясь над ним и пристально глядя ему в глаза — не темно-карие, как она мимоходом отметила, а скорее янтарные, отражающие цвет красных стен комнаты. Этот человек точно знал, какие чувства она испытывает, и даже не думал терзаться угрызениями совести. И эта позиция вполне уместна — она признавала ее: Кармайну нужно только одно — выследить Коннектикутского Монстра. Дездемона Дюпре — пешка в его игре, пешка, которую он может позволить себе потерять. Она села.

— Так-то лучше, — улыбнулся он. — Какого мнения вы о докторе Курте Шиллере?

— Как о человеке или как об ученом?

— И то и другое.

— Как ученый он признанный во всем мире специалист по структуре лимбической системы, поэтому Смит и переманил его из Франкфурта. — Она улыбнулась, что делала нечасто; улыбка преобразила лицо дурнушки, и оно неожиданно стало обаятельным. — Как человек он мне нравится. Бедняга трудится, невзирая на множество помех помимо национальности.

— Например, гомосексуализм?

— Опять птичка?

— Большинство мужчин способны определить это и без птички, Дездемона.

— Верно. Женщин легче обмануть: они склонны расценивать обходительного и мягкосердечного мужчину как достойного кандидата в мужья. Многие из таких мужчин предпочитают себе подобных, но жены узнают об этом только после рождения нескольких детей. Так было с двумя моими друзьями. Курт приятен в обращении, но отношений с женщинами не поддерживает и продолжить свой род не стремится. Как и все ученые, он живет работой, поэтому, думаю, даже его гомосексуальные связи недолговечны. А если у него и есть постоянный партнер, видятся они редко.

— Вы объективны, — заметил Кармайн.

— Потому что я лицо незаинтересованное. Честно говоря, я считаю, что Курт перебрался в Америку, чтобы начать все заново, поэтому он и выбрал место работы с таким расчетом, чтобы быть поближе к гомосексуалистам Нью-Йорка. Об одном он забыл, а может, не знал: сколько евреев среди американских медиков. Прошло двадцать лет с тех пор, как кончилась война и стали известны ужасы концлагерей, но воспоминания еще слишком свежи и болезненны.

— Полагаю, и для вас тоже.

— О, я помню главным образом распределение продуктов и одежды по карточкам — по сравнению с концлагерями это чепуха. Да, были бомбежки и обстрелы, но не под Линкольном, где я жила. — Она пожала плечами. — Так или иначе, Курт Шиллер мне нравится, и до того, как стало известно о преступлении, многие относились к нему хорошо — в том числе Мори Финч, Соня Либман, Хилда Силвермен и лаборанты. Помню, Мори как-то сказал: когда узнал, что на должность патологоанатома пригласили Курта, он боролся с собой и наконец понял, что не ему бросать первый камень в немца, который по возрасту просто не мог быть причастен к холокосту. — Она бросила взгляд на свои часы — дешевый «Таймекс». — Мне пора, Кармайн, спасибо вам. Еда меня не разочаровала, обстановка роскошная, а общество… ну, общество вполне сносное.

— Достаточно сносное, чтобы повторить ужин в следующую среду? — осведомился Кармайн, подавая Дездемоне руку.

Она поднялась так легко, словно весила вполовину меньше своих восьмидесяти килограммов.

— Можно и повторить.

Вместе с ней Кармайн спустился в лифте и настоял на том, чтобы проводить ее до автомобиля.

«Интересная женщина, — думал он, глядя вслед отъезжающей машине. — Комплексует из-за роста, но стоит ей разговориться, и она забывает, что похожа на колокольню. Одевается в дешевое барахло, стрижется сама, украшений у нее явно нет. Что это — скаредность или полное безразличие к своей внешности? Думаю, ни то ни другое. Не удивлюсь, если выяснится, что она любит пешие походы. Так и вижу ее в прочных ботинках на Аппалачской тропе — этакий женский вариант Тома Бомбадила. Друг к другу нас ничуть не тянет, оно и к лучшему. Поскольку я готов поручиться своими китайскими картинами, что мисс Дездемона Дюпре не Коннектикутский Монстр, самым логичным решением будет привлечь эту «хагистку» на свою сторону».

Удачный выдался вечер.

Глава 6

Среда, 17 ноября 1965 г.

— Мы в тупике, — объявил Кармайн Сильвестри, Марчиано и Патрику. — После похищения Мерседес прошло два месяца, мы прочесали весь Коннектикут. Во всем штате не осталось ни единого заброшенного дома, амбара или сарая, который бы мы не обшарили, ни единого лесного участка, который мы не изучили бы вдоль и поперек. Если преступник намерен продолжать в том же духе, он уже сделал очередной выбор, а нам известно о нем и его следующей жертве не больше, чем в начале расследования.

— Может, следовало осматривать не заброшенные, а жилые дома и сараи возле них, — заметил Марчиано, яростный противник официальных запретов.

— Согласен, — кивнул Сильвестри, — но тебе, Дэнни, известно, что ни один судья при нынешнем положении дел не выдаст нам ордер на такие обыски. Нужны доказательства.

— К тому же мы могли спугнуть убийцу, — предположил Патрик. — Может, он и не ищет новую жертву. Или охотится в другом штате. Коннектикут невелик. Возможно, он живет здесь, а на охоту ездит в Нью-Йорк, Массачусетс или в Род-Айленд.

— Он будет охотиться и дальше, Патси, и не выезжая за пределы Коннектикута. Почему? Да потому что это его территория. Здесь он чувствует себя как рыба в воде. Он здесь не чужой, это его дом. Думаю, здесь он живет долго и знает каждый город и деревню.

— Долго — это сколько? — спросил заинтригованный Патрик.

— Я бы, сказал — лет пять как минимум, если он не домосед.

— Значит, почти все «хагисты» остаются в списке.

— Именно, Патси, все до единого. Финч, Форбс, Понсонби, Смит, Либман, Хилда Силвермен и Тамара Вилич родились и выросли в Коннектикуте. Полоновски живет здесь пятнадцать лет, Чандра — восемь, Сацума — пять. — Кармайн нахмурился. — Поговорим о другом. Джон, пресса нам содействует?

— Охотно, — подтвердил Сильвестри. — Теперь ему будет труднее выбирать девочек определенного типа. На следующей неделе предупреждения будут опубликованы в газетах, прозвучат по радио и телевидению. Будут показаны фотографии девочек и сделан акцент на карибских корнях и католическом вероисповедании.

— А если он переключится на другой тип? — спросил Марчиано.

— Дэнни, психиатры, с которыми я консультировался, уверяли, что этого он не сделает. Все они подтвердили: если он уже выбрал одиннадцать девочек, похожих, как сестры, значит, зациклен на совокупности определенных качеств — цвете кожи, лице, росте, возрасте, происхождении и религии, — разъяснил Кармайн. — Беда в том, что все психиатры имеют дело с пациентами, еще не совершившими ни одного убийства, хотя на счету некоторых множественные изнасилования.

— Кармайн, здесь всем известно, что почти все убийцы туповаты, — задумчиво произнес Патрик, — и даже самые ушлые из них интеллектом не отличаются. Они дьявольски хитры, везучи, даже компетентны в своем деле. Но этот тип на голову выше всех, в том числе и нас. Вот я и задумался: будут ли его действия подчиняться закономерностям, выведенным психиатрами? А если он сам психиатр? Как профессор Смит? Полоновски? Понсонби? Финч? Форбс? Я ознакомился с их личными делами в Чаббе, и оказалось, что у всех стоит пометка ДП — диплом по психиатрии. Они не просто неврологи, а специалисты широкого профиля.

— Черт, — нахмурился Кармайн. — Я же видел эту пометку. Напрасно меня назначили главой особой группы.

— Вклад в работу особых групп вносят все, — успокоил его Сильвестри. — Теперь мы знаем, и что это меняет?

— А убийца может оказаться женщиной? — нахмурился Марчиано.

— Если верить психиатрам — нет, и я склонен согласиться с ними, — твердо заявил Кармайн. — Такие убийцы охотятся на женщин, но к их числу не принадлежат. Возможно, преступник хотел бы стать похожим на этих девочек — кто знает? Мы движемся пока впотьмах.

Дездемона перестала ходить на работу и с работы пешком. Она говорила себе, что поступает глупо, но так и не смогла побороть страх, вспоминая, как за ее спиной шуршали опавшие листья — кто-то преследовал ее, слишком умный, чтобы попасться. При мысли о том, что придется оставлять обожаемый «корвет» на открытой стоянке возле самого гетто, ей становилось дурно, но ничего поделать с собой она не могла. Если машину угонят, она будет молиться о том, чтобы ее нашли в целости и сохранности. Рассказать обо всем Кармайну Дездемона тоже не решалась, хотя и знала, что он не поднимет ее на смех. И поскольку она не имела карибских корней и ее рост значительно превосходил полтора метра, Дездемоне ни на минуту не приходило в голову, что ее преследователь хоть как-то причастен к загадочным убийствам.

Ужиная в гостиной Кармайна, Дездемона думала о том, что он напряжен, как кот, территорию которого узурпировала собака. Нет, резкостей он не допускал, но, как говорят американцы, был весь на нервах.

Впрочем, Дездемона тоже нервничала, выкладывая последние новости.

— Сегодня Курт Шиллер попытался покончить с собой.

— И никто не сообщил мне! — возмутился Кармайн.

— Профессор наверняка позвонит вам завтра, — заверила она, стирая томатный соус с подбородка вздрагивающими пальцами. — Это случилось незадолго до моего ухода.

— Каким образом?

— Кармайн, он же врач. Он сделал коктейль из препаратов, чтобы вызвать сердечную и дыхательную недостаточность, и добавил в него стеметила, чтобы его не стошнило.

— То есть он мертв?!

— Нет. Мори Финч нашел Курта вскоре после того, как тот принял отраву, и поддерживал в нем жизнь, пока его не перевезли в реанимацию больницы Холломена. Ему дали противоядия и промыли желудок, и кризис миновал. Бедняга Мори буквально раздавлен, он во всем винит себя. — Дездемона отложила недоеденный кусок пиццы. — Нет, не могу — аппетит пропал.

— А я привык. — Кармайн взял еще кусок. — Случай с Шиллером — единственный?

— Нет, просто самый трагический. Но по-моему, когда он оправится и вернется к работе, те, кто превратил его жизнь в ад, оставят его в покое. Больше никто не будет метить крыс свастиками — отвратительная, мелочная месть! Какими все-таки разрушительными бывают эмоции.

— Само собой. Эмоции встают на пути здравого смысла.

— А это убийство было эмоциональным?

— Холодным, как дальний космос, и горячим, как центр солнца, — ответил Кармайн. — Преступник — бурлящий котел эмоций, хотя он убежден, что умеет владеть ими.

— А вы, значит, не верите, что он ими управляет?

— Нет. Это эмоции управляют им. Потому он и действует так успешно, что внутреннее и внешнее в нем уравновешено. — Он забрал с тарелки Дездемоны остатки пиццы и положил новый кусок. — Возьмите этот, он еще теплый.

Она попробовала и поперхнулась. Кармайн, нахмурившись, протянул ей бутылку коньяка.

— Моя мама предложила бы выпить граппы, но коньяк гораздо лучше. Выпейте, Дездемона. А потом расскажите, кто еще в Хаге пострадал.

Тепло разошлось по ее телу, вслед за ним нахлынуло чудесное чувство облегчения.

— Профессор, — выговорила она. — Все мы считаем, что он на грани нервного срыва. Издает распоряжения, потом забывает про них, отменяет приказы без какой-либо необходимости, смотрит сквозь пальцы на преступления Тамары Вилич… — Она зажала рот ладонью. — Не в буквальном смысле, само собой. За Тамарой числится немало проступков, но скорее нравственного, чем уголовного свойства. Она с кем-то связалась и теперь боится, что правда всплывет на поверхность. Зная ее, думаю, что избранник не просто запретный плод. Она влюблена в него, но он наверняка поставил условие — либо встречи тайные, либо никаких.

— Значит, он либо занимает высокий пост, либо боится жены. Кто еще пострадал, кроме Смита?

Ее глаза наполнились слезами.

— Господи, Кармайн! Да все мы ощущаем это напряжение! И надеемся, что если, не дай Бог, этот… это чудовище снова совершит преступление, оно не будет иметь никакого отношения к Хагу. Моральный дух настолько упал, что страдает наука. Чандра и Сацума поговаривают об отъезде, а ведь Чандра — наша главная надежда. У Юстаса случился еще один очаговый припадок — даже профессору немного полегчало. Такой материал тянет на «нобелевку».

— Очко в пользу Хага, — сухо поддержал Кармайн. Он вдруг переменился в лице, встал на колени перед ее креслом и взял ее за руки. — Вы что-то скрываете. Это касается вас. Рассказывайте.

Она высвободилась.

— Мне-то чего бояться? — спросила она.

— Это видно — вы стали ездить с работы и на работу на машине. Я постоянно езжу мимо Хага и всякий раз замечаю на стоянке ваш «корвет».

— А, вот вы о чем! Просто ходить пешком стало холодно.

— А птичка напела мне совсем другое.

Она поднялась и отошла к окну.

— Да глупость просто. Воображение разыгралось.

— Каким образом? — спросил он, подойдя к ней.

Он излучал тепло; Дездемона и прежде подобное замечала, и, как ни странно, это ее успокаивало.

— Понимаете… — начала она, но осеклась и зачастила, чтобы выплеснуть слова прежде, чем успеет пожалеть о них: — Каждый вечер по дороге домой меня кто-то преследовал.

Кармайн не засмеялся, но и напрягаться не стал.

— Как вы узнали? Вы заметили кого-то?

— Нет, никого. Это-то и пугает. Я услышала, как кто-то шуршит листьями, потом остановилась, и шаги за спиной затихли, но с опозданием на секунду. Оборачиваюсь — никого!

— Жутко, да?

— Очень.

Он вздохнул, обнял ее, подвел к креслу, усадил и налил еще коньяку.

— Вы не из тех, кто паникует понапрасну, и вряд ли у вас разыгралось воображение. Но и на Монстра не похоже. Свою шикарную машину оставьте в гараже: у моей мамы есть старый «мерс», которым она не пользуется, — вот на нем и будете ездить. На него никто не позарится, а ваш преследователь поймет намек.

— Мне неудобно доставлять вам столько хлопот.

— Никакие это не хлопоты. Пойдемте, я провожу вас домой и подожду, пока вы не войдете. Завтра утром «мерс» будет возле вашего дома.

— В Англии, — заговорила Дездемона, подходя вместе с Кармайном к своему «корвету», — «мерсом» называют «мерседес-бенц».

— А здесь — «меркьюри», — сообщил Кармайн, открывая перед ней дверцу. — Вы выпили две порции коньяка, у вас на хвосте лейтенант полиции, так что ведите машину осторожно.

Удивительная доброта и великодушие. Дездемона отъехала от бордюра в тот момент, когда Кармайн очутился за рулем своего «форда», и по пути домой вдруг заметила, что ее страх развеялся сам собой. Неужели ей требовалась такая малость — сильный мужчина рядом?

Кармайн подождал, пока она поставит «корвет» в гараж, потом проводил ее до двери.

— Теперь я сама доберусь, — сказала Дездемона и протянула руку.

— Ну уж нет. Я же обещал довести вас до двери.

— Здесь беспорядок, — смутилась она, поднимаясь по лестнице.

Но, едва шагнув в комнату, она действительно обнаружила беспорядок, которого не ожидала. Корзинка валялась на полу, все содержимое было рассыпано, а ее новая вышивка — церковное облачение — висела на спинке кресла, разрезанная на ленты.

Дездемона пошатнулась, но устояла.

— Вышивка, моя вышивка! — прошептала она. — Прежде он себе такого не позволял…

— Хотите сказать, такое случалось и раньше?

— Да, по крайней мере дважды. Раньше он рылся в моей корзине, но вышивку не портил. Ох, Кармайн!

— Присядьте. — Он придвинул к ней кресло и взялся за телефон. — Майк? — заговорил он в трубку. — Дельмонико. Мне нужны двое — охранять свидетеля. Вчера, ясно?

Собранный и спокойный, он прошелся по комнате, осмотрел со всех сторон рабочее кресло, ни к чему не прикасаясь. Наконец он присел на подлокотник кресла, в котором замерла Дездемона.

— У вас необычное хобби, — как ни в чем не бывало заметил он.

— Я очень люблю его.

— Должно быть, больно смотреть на погубленную работу. Во время предыдущих визитов неизвестный мог видеть ее?

— Нет, в то время я вышивала панно для Чарлза Понсонби. Очень элегантное, но совсем в другом стиле. Я подарила ему вышивку неделю назад. Он был в восторге.

Больше Кармайн ни о чем не спрашивал, пока за окнами не замелькали мигалки патрульных машин. Он бесшумно поднялся, легонько коснулся ее плеча и вышел — очевидно, раздавать распоряжения.

— Один полицейский будет стоять здесь, наверху, возле ваших дверей, второй — у задней лестницы. Вам ничто не угрожает, — заверил Кармайн, когда вернулся. — Завтра я пригоню «мерс», но сразу отправиться на работу вы не сможете. Ничего в комнате не трогайте до приезда экспертов. Утром они придут сюда и проверят, не наследил ли наш разрушитель.

— Он оставил след, когда побывал здесь в первый раз, — сказала Дездемона.

— Что? — встрепенулся Кармайн, и она поняла, что он не просто удивляется, а спрашивает, каким был этот след. Времени он не терял.

— Пучок коротких черных волос.

Внезапно лицо Кармайна стало бесстрастным.

— Ясно. — И он ушел, как будто не знал, что еще сказать.

Дездемона легла в постель, но уснуть не смогла.

Часть II

Декабрь 1965 г.

Глава 7

Среда, 1 декабря 1965 г.

Школьники толпой высыпали из ворот школы Тревиса: одни направились к своим домам, находящимся неподалеку, в Яме, другие поспешили к школьным автобусам, выстроившимся вдоль Двенадцатой улицы. В прежние времена они бы просто вскочили в любой городской автобус, но с тех пор, как появился Коннектикутский Монстр, учащихся распределили по автобусам, на каждом из которых красовался большой номер. Водителям раздали списки учеников и строго приказали ждать всех подопечных до последнего. Руководство школы Тревиса проявляло такую бдительность, что вычеркивало в списке фамилии отсутствующих в этот день учеников, прежде чем передать его водителю. В школу дети прибегали сами.

Школа Тревиса была одной из самых крупных государственных школ в Холломене. Здесь учились дети из самых разных районов — от Ямы до северных и западных пригородов. Чернокожих среди них было немало, но не подавляющее большинство, и хотя конфликты на расовой почве порой случались, основная масса учеников руководствовалась личными симпатиями и антипатиями. Так что в школе Тревиса учились не только сторонники «черной бригады», но и представители разных конфессий и обществ, а также «неприсоединившиеся», которые неплохо успевали и никому не доставляли хлопот. Любой учитель мог бы подтвердить, что проблемы с гормонами возникают в школе чаще, чем с цветом кожи.

Полиция города держала под строжайшим наблюдением в первую очередь католические школы, но и про школу Тревиса не забывала. Поэтому, когда Франсина Мюррей, шестнадцатилетняя старшеклассница из Ямы, не явилась после уроков в свой автобус, его водитель бросился к патрульной машине, припаркованной у ворот школы. Не прошло и нескольких минут, как вокруг школы началось на первый взгляд хаотичное, но на самом деле упорядоченное движение: люди в форме заходили во все автобусы, спрашивая, нет ли среди пассажиров Франсины Мюррей или ее подружек. Кармайн Дельмонико тоже спешил в школу Тревиса в сопровождении Кори и Эйба.

Он не забыл и про Хаг. Перед отъездом он попросил Марчиано проверить, все ли сотрудники на месте, и выяснить, как они провели день.

— Отправить туда группу мы не можем, поэтому просто позвони мисс Дюпре и попроси фиксировать все перемещения сотрудников — вплоть до походов в сортир. Ей можно доверять, Дэнни, только не болтай лишнего.

Обыскав многочисленные помещения школы — от чердака до спортивного зала, учителя столпились во дворе. Дерек Даймен, пользующийся большим авторитетом чернокожий директор, нервно вышагивал мимо них. Продолжали прибывать патрульные машины. Из других школ сообщили, что больше никто из учеников не пропал. Освободившиеся полицейские подключались к допросам и обыскам, а также сдерживали толпу учеников, сгорающих от любопытства.

— Ее зовут Франсина Мюррей, — сообщил мистер Даймен Кармайну. — Она должна была сесть вон в тот автобус, — он указал в который, — но так и не пришла. На последнем уроке, химии, она присутствовала и, насколько мне известно, покинула класс вместе с подружками. Но где-то по пути они расстались и пошли к разным автобусам… Какой ужас, лейтенант Дельмонико, какой ужас!

— Переживаниями вы не поможете ни нам, ни ей, мистер Даймен, — заметил Кармайн. — Сейчас нам важнее всего узнать, как выглядела Франсина.

— Как все пропавшие девочки. — Даймен чуть не плакал. — Такая симпатичная! Ее все так любят! Она прекрасно учится, никому не доставляет хлопот, служит достойным примером для других учеников…

— У нее есть родственники с карибскими корнями?

— Понятия не имею, — всхлипнул директор и вытер глаза. — А-а, вот почему мы не обратили на это внимание: в «Новостях» было сказано, что пропавшие девочки — латиноамериканки, а она к ним не относится. Она из старой коннектикутской семьи чернокожих, породнившихся с белыми. Такое случается, лейтенант, как бы ни сопротивлялись люди. Боже мой, Боже мой, что же мне теперь делать?

— Мистер Даймен, вы хотите сказать, что у родителей Франсины разный цвет кожи? — уточнил Кармайн.

— Кажется, да. Да, точно.

Эйб и Кори переговорили с патрульными, велели им еще раз осмотреть все автобусы, но прежде найти подруг Франсины и попросить их ответить на несколько вопросов, а потом разъезжаться.

— Вы уверены, что в школе ее нет? — спросил Кармайн сержанта О'Брайана, когда тот вывел своих подчиненных и учителей из огромного здания.

— Лейтенант, я могу поклясться, что в здании пусто. Мы открыли все шкафы, заглянули под каждую парту и в каждую уборную, побывали в столовой, спортивном зале, во всех классах, в актовом зале, на складе, в котельной, на чердаке, в лабораториях, в комнате сторожа — во все углы заглянули, — сообщил О'Брайан, обливаясь потом.

— Кто видел ее последним? — спросил Кармайн у растерянных учителей, среди которых многие плакали.

— После моего урока она вышла из класса вместе с подружками, — ответила учительница химии мисс Корвин. — Я задержалась, чтобы навести порядок. Лучше бы я этого не делала!

— Не вините себя, мэм, вы не могли знать, что все так обернется, — попытался успокоить ее Кармайн и обратился к остальным: — Кто-нибудь еще видел ее?

Никто. И никто, ни одна живая душа не видела возле школы никаких незнакомцев.

«Опять он нас провел, — думал Кармайн, направляясь к стайке перепуганных школьников — близких друзей Франсины Мюррей. — Он отловил ее там, где его никто не заметил. Шестьдесят два дня назад исчезла Мерседес Альварес, мы переполошили весь город, предупредили всю округу, показали по телевидению фотографии девочек, которых он похитил, усилили меры безопасности в школах, бросили все силы на поиски. Мы должны были выследить его! А что же он? Он усыпил нашу бдительность, заставил нас поверить, что зациклен только на девочках с карибскими корнями, а потом переключился на совершенно иную этническую группу. А я еще убеждал Дэнни Марчиано, что этого быть не может. И где случилось новое похищение — в школе Тревиса! В этом муравейнике! Где одних учеников полторы тысячи! Полгорода считает школу Тревиса рассадником бандитов, хулиганов, отбросов общества и забывает, что здесь же учится множество детей из приличных семей, получая неплохое образование».

Лучшей подругой Франсины назвалась негритяночка Кимми Уилсон.

— Она вышла из кабинета химии вместе с нами, сэр, — всхлипывая, говорила Кимми.

— Химией вы занимаетесь все вместе?

— Да, сэр, мы собираемся поступать на курсы медсестер.

— Продолжай, Кимми.

— Я думала, она ушла в туалет. Франсина застудилась в детстве, поэтому часто туда бегает. Я знала об этом, потому и волноваться не стала. Я просто не подумала! — Слезы хлынули градом. — Почему я не пошла вместе с ней?

— Вы ездите домой в одном и том же автобусе, Кимми?

— Да, сэр. — Кимми с трудом подавила рыдания. — Мы живем на Уитни, в Яме, — и она указала на двух плачущих белокожих девочек, — вместе с Шарлин и Роксаной. Мы хватились Франсины, только когда она не отозвалась во время переклички. Водитель всегда ее выкрикивает по списку.

— Вы знаете вашего водителя?

— По имени — нет, но знаем его в лицо.

К пяти часам дня школа Тревиса опустела. Прочесав все окрестности, полицейские продолжили патрулировать город, а тем временем по Яме пронесся слух, что Коннектикутский Монстр нашел очередную жертву. На этот раз не цветную, а чернокожую. Пока Кармайн направлялся к дому Мюрреев, Мохаммед эль-Неср, оповещенный Уэсли Леклерком, уже собирал свой отряд.

На полпути в Яму Кармайн остановился около уличного телефона, чтобы переговорить с Дэнни Марчиано, не раздражаясь из-за помех радиотелефона и не опасаясь, что переговоры перехватят проныры-газетчики.

— В Хаге сегодня все на месте, Дэнни?

— Нет только Сесила Поттера и Отиса Грина, которые уже закончили работу. Оба находились дома, когда им позвонила мисс Дюпре. Она говорит, что все остальные на месте и постоянно на виду.

— Что тебе известно о Мюрреях? Мне удалось разузнать только то, что кто-то из них чернокожий, а кто-то белый.

— Они такие же, как остальные потерпевшие — соль земли, — со вздохом отозвался Марчиано. — Разница лишь в одном: карибской родни у них нет. Они постоянно посещают местную баптистскую церковь, поэтому я созвонился с тамошним священником, неким Леоном Уильямсом, и попросил его сообщить это скорбное известие родным пропавшей девочки. Новости распространяются молниеносно; я боялся, как бы какой-нибудь назойливый сосед не опередил нас.

— Спасибо, Дэнни. Что-нибудь еще?

— Чернокожий в этой семье отец. Он научный сотрудник электротехнической лаборатории в Естественнонаучном корпусе имени Зюсскинда, входит в младший преподавательский состав и, следовательно, зарабатывает неплохо. Мать белая. Она подрабатывает в кафетерии Зюсскинда в обеденные перерывы, поэтому провожает детей в школу и возвращается с работы раньше, чем они приходят после уроков. У них два мальчика младше Франсины, они учатся в средней школе Хиггинса. Преподобный Уильямс сообщил, что девять лет назад, когда Мюррей только поселились на Уитни, о них многие сплетничали, но потом привыкли и теперь относятся к ним как к любым местным. У них много друзей — и белых, и чернокожих.

— Спасибо, Дэнни. До встречи.

Ямой назывался район с довольно смешанным населением, не богатым, но и не бедным. Время от времени здесь вспыхивали межрасовые конфликты, особенно когда прибывали новые семьи белых — налог на имущество здесь был не очень высоким, а цвет кожи не становился серьезной помехой. В этом районе никто никому не подбрасывал письма с угрозами, не убивал домашних питомцев, не разбрасывал мусор и не портил стены граффити.

Как только «форд» свернул на Уитни, к занимающим почти пол-акра кварталам скромных домов, Кармайн почувствовал, что Эйб и Кори напряглись.

— Господи, Кармайн, как мы это допустили? — не выдержал Эйб.

— Все дело в том, что он изменил тактику, Эйб. Он нас перехитрил.

Они остановились возле выкрашенного в желтый цвет дома. Кармайн положил руку на плечо подчиненному.

— Останьтесь здесь, ребята. Если понадобится, я позову, договорились?

В доме Мюрреев его встретил преподобный Леон Уильямс. Кармайн мимоходом подумал, что общение со священниками входит у него в привычку.

Сыновей в комнате не было, откуда-то доносились негромкие звуки телевизора. Сидя на диване рядом, родители старательно пытались сохранять спокойствие. Мать пропавшей девочки цеплялась за руку мужа как за спасительную соломинку.

— У вас нет родственников карибского происхождения, мистер Мюррей? — спросил Кармайн.

— Нет, точно нет. Мюррей жили в Коннектикуте со времен Гражданской войны и воевали на стороне северян. А моя жена родом из Уилкс-Барра.

— У вас есть недавние фотографии Франсины?

Еще одна сестра одиннадцати пропавших девочек.

Все повторялось: Кармайн задавал те же вопросы, что и остальным семьям, — с кем встречалась Франсина, чем занималась, появлялись ли у нее новые друзья или знакомые, замечала ли, что за ней наблюдают или преследуют. И как прежде, ответы ничего не прояснили.

Кармайн провел в доме Мюрреев ровно столько, сколько понадобилось, и ни секундой больше. «Священник утешит родителей Франсины так, как я никогда не смогу, — думал он. — Я вестник беды, возмездия. Вот как они меня воспринимают. Они молятся, чтобы их малышка осталась жива и невредима, но боятся, что молитвами ей уже не помочь. И ждут, когда я, вестник беды, вернусь и сообщу им, что ее больше нет».

После окончания шестичасового выпуска новостей по местному телеканалу выступил комиссар Джон Сильвестри. Он призвал жителей Холломена и Коннектикута оказать полиции содействие в поисках Франсины и сообщать обо всех подозрительных лицах и событиях. Сильвестри умел держаться на публике и выглядел внушительно — львиная грива, чеканный профиль, спокойное достоинство, искренность и прямота. Он не пытался парировать вопросы ведущей, как сделал бы политик, — дальновидностью он превосходил любого из них. Язвительный вопрос ведущей о том, почему это Коннектикутский Монстр до сих пор разгуливает на свободе и даже продолжает похищать юных девушек, ничуть не поколебал спокойствия Сильвестри: рядом с ним даже ведущая выглядела обаятельной волчицей.

— Он умен, — просто ответил Сильвестри. — Очень умен.

— Каким же еще он может быть, — сказала Сурина Чандра мужу, сидя перед гигантским экраном. Они заплатили целое состояние, чтобы провести специальный кабель из Нью-Йорка и переключаться с канала на канал до восьми часов, до самого ужина. Супруги надеялись увидеть хоть какие-нибудь известия из Индии, но такая удача выпадала им редко. Они обнаружили, что в США проблемами Индии практически не интересуются: местным жителям хватает и собственных.

— Да, он такой, — рассеянно отозвался Hyp Чандра, думая о своем — о таком великом триумфе, что от радости хотелось поведать о нем всему миру. Но он ни за что не осмелился бы, не решился бы на такой риск. Пусть пока остается все в секрете. — Несколько дней я буду ночевать у себя в коттедже, — прибавил он, и улыбка изогнула его безупречные губы. — У меня важная работа.

— Разве Монстр может быть умным? — возмущалась Робин. — Куда же это годится — убивать детей? Это глупо и негуманно!

«Интересно, — подумал Аддисон Форбс, — какое определение она дала бы слову «умный», если бы я попросил ее об этом?»

— А я согласен с комиссаром, — заявил он, обнаружив толченый орех под очередным листом латука. — На редкость умный тип этот Монстр. Его поступки омерзительны, но предусмотрительность достойна восхищения. Он обвел вокруг пальца всю полицию, которая, — с горечью продолжал он, — имела наглость приказать Дездемоне Дюпре пасти нас как скот и расспрашивать, где мы были и куда собираемся! В наши ряды затесалась шпионка. Этого я никогда не забуду! Из-за ее дурацких расспросов я не успел закончить записи. Не жди меня. Кстати, сегодня же выброси из морозильника ту кварту мороженого, слышишь?

— Да, он умен, — согласилась Кэтрин Финч, тревожно вглядываясь в глаза Мори: он был сам не свой с тех пор, как фашистский прихвостень чуть не наложил на себя руки. Кэтрин, которой в отличие от Мори жесткости было не занимать, втайне жалела, что попытка не удалась, но Мори, как обычно, винил во всем себя. Никакими уговорами не удавалось избавить беднягу от угрызений совести.

Он не удостоил Кэтрин ответом, только отодвинул тарелку с недоеденной грудинкой и встал.

— Пойду поработаю с грибами, — сказал он и снял со столба фонарь, проходя через веранду.

— Мори, не задерживайся сегодня в темноте! — крикнула вслед Кэтрин.

— Я всегда в темноте, Кэти. Все время.

Семейство Понсонби не видело выступления комиссара Сильвестри по телевизору за неимением такового. Для Клэр голубой экран был навсегда потерян, а Чарлз называл его опиумом для быдла.

Сегодня в доме звучал оркестровый концерт Хиндемита, который обычно включали, когда Чарлзу попадалась особенно удачная бутылочка «Пуйи-Фюме». Ужин был легким: омлет с зеленью и тушенное в сухом белом вермуте филе палтуса. Никаких углеводов, только немного салата с уксусом и маслом грецких орехов да шербет с шампанским на десерт. К такому ужину кофе и сигары не полагались.

— Порой невозможно воспринимать их иначе, чем оскорбление для моего интеллекта, — признался Чарлз, когда Хиндемит вступил в тихую фазу. — Сначала Дездемона Дюпре несла какую-то чушь и требовала подписаться под документом, о котором Боб наверняка ничего не знает, а через час нагрянули толпы полицейских. А я в это время развивал важную мысль, и мне вовсе не хотелось слышать топот в коридоре. Где это я, интересно, пробыл весь день? Каково? Меня так и подмывало послать их ко всем чертям, но я сдержался. Признаться, Дельмонико ловко провернул всю операцию. Сам он не удостоил нас присутствием, но свита явно следовала его указаниям.

— Ну и ну, — безмятежно отозвалась Клэр, держа в тонких пальцах ножку бокала. — И что же, теперь они будут наведываться в Хаг всякий раз, когда похитят очередную девушку?

— Я думаю, да. А ты?

— И я тоже. Каким унылым становится мир. Знаешь, Чарлз, иногда я даже радуюсь своей слепоте.

— Ты всегда странствовала и будешь странствовать во тьме. О чем я порой сожалею. Кстати, поговаривают, что за Дездемоной Дюпре следят. Но какое она может иметь отношение к похищениям — для меня загадка. — Он хихикнул. — Вот уж поистине несносное и никчемное создание!

— Узоры, в которые сплетаются нити, предсказуемы, Чарлз.

— Смотря кто делает предсказания.

Понсонби рассмеялись, пес тявкнул, Хиндемит разразился шквалом звуков.

Остановившись у «Мальволио» в восьмом часу и отпустив Кори и Эйба к многострадальным женам, Кармайн, к своему удивлению, обнаружил припаркованный рядом автомобиль его матери.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, помогая Дездемоне выйти. — Что-нибудь еще случилось?

— Просто решила составить вам компанию. Как здесь кормят? Гамбургеры навынос дают?

— Бургеров тут нет, но перекусить можно. Внутри уютно.

— Сегодня я сделала все возможное, чтобы помочь капитану Марчиано, — сообщила Дездемона, беря руками ломтики картофеля фри (по английской привычке она называла его чипсами), — за полчаса разыскала всех. Они, несмотря на первое декабря, собрались на крыше — там тепло и есть защита от ветра. Они обсуждали Юстаса, все до единого, и, похоже, пробыли там довольно долго.

— Извините, что пришлось обратиться к вам, но я не мог послать ни одного из полицейских, пока оставалась хоть какая-то надежда найти Франсину.

— Ничего, я уже нажаловалась на вас. В самых едких выражениях. — Дездемона взяла еще ломтик картошки. — С тех пор как по институту пронесся слух, что я исполняю поручения полиции, ко мне стали относиться совсем по-другому. Почти все считают, что это я все подстроила.

— Подстроили?

— Да, с корыстными целями. Тамара говорит, я пытаюсь подцепить вас.

Он усмехнулся:

— Слишком запутанный план, Дездемона.

— Жаль только, моя загубленная вышивка в него не укладывается.

— В первый раз он не стал бы ее портить, он слишком умен. Он знал, что вы не заявите в полицию.

Дездемону передернуло.

— Мне кажется, что вы принимаете этого неизвестного за Монстра.

— Да, потому что это отвлекающий маневр.

— Хотите сказать, мне ничто не угрожает?

— Этого я не говорил. Копы останутся на страже.

— Может, он думает, что мне что-то известно?

— Может, да, а может, и нет. Отвлекающий маневр — это создание иллюзий.

— Давайте поедем к вам и посмотрим на комиссара в поздних «Новостях», — предложила Дездемона.

После передачи она улыбнулась.

— Комиссар просто душка. Ловко он отбрил эту задаваку ведущую!

Кармайн вскинул брови.

— При первой же встрече передам комиссару, что вы считаете его душкой. Звучит лестно, но этот ваш душка в одиночку уничтожил немецкое пулеметное гнездо с двенадцатью солдатами и спас целую роту. Не говоря уже обо всем прочем.

— Да, это тоже заметно. Но упоминать обо мне вы вряд ли станете. Вы с комиссаром встретитесь только по важному поводу, если положение резко осложнится. Монстр действительно умен, и это еще слабо сказано.

— У него масса качеств, Дездемона. Он умный, ловкий, возможно, гениальный. Мне известно только, что маска, которую он предъявляет миру, абсолютно правдоподобна. Он никогда не теряет бдительности, иначе это кто-нибудь да заметил бы. Если он женат, его жена ни о чем не подозревает. Да, это еще тот хитрюга.

— Вы тоже не из простаков, Кармайн, но этим ваши достоинства не исчерпываются. У вас бульдожья хватка. Вцепившись во что-нибудь, вы уже не разжимаете челюстей. В конце концов ему надоест таскать вас за собой повсюду.

Ему стало жарко — то ли от коньяка, то ли от похвал; внутренне Кармайн самодовольно улыбнулся и решил держаться соответственно ее характеристике.

Глава 8

Четверг, 2 декабря 1965 г.

На следующий день Франсина Мюррей так и не вернулась, и уже никто, кроме ее родителей, не сомневался в том, что она стала добычей Монстра. В глубине души это понимали и родители, но разве человеческое сердце способно погрузиться в пучину сокрушительной боли, пока жива хотя бы малейшая надежда? Франсина отправилась куда-нибудь в гости с ночевкой, а родителей не предупредила — просто забыла, и все, такое бывает. И они ждали и молились, вопреки всем доводам рассудка надеясь, что произошла ошибка и что Франсина скоро войдет в дом.

Кармайн вернулся в управление к четырем часам. Целый день он опрашивал людей, в том числе и сотрудников Хага, но ему было решительно нечего сказать коллегам. Два месяца работы — и все впустую.

Зазвонил телефон.

— Дельмонико.

— Лейтенант, говорит Дерек Даймен из школы Тревиса. Вы не могли бы приехать к нам как можно скорее?

— Буду у вас через пять минут.

Дерек Даймен производил на Кармайна впечатление учителя, который всегда покидает школу Тревиса последним. Справиться с таким гигантским многоязыким детищем было, должно быть, непросто, но директор как-то ухитрялся ладить со всеми.

Он ждал у дверей главного корпуса школы, но, едва завидев «форд», бросился с крыльца ему навстречу.

— Лейтенант, я пока никому ничего не сказал, только попросил мальчика, который обнаружил это, оставаться на месте.

Они обогнули левый угол корпуса и направились к неприглядному, похожему на сарай строению, пристроенному к кирпичной стене. Соединено оно было с ней коротким коридором с девятью окнами высотой под три метра и металлическими конструкциями, выкрашенными светло-коричневой краской.

В пристройке помещались баскетбольная площадка, трибуны для зрителей, а в дальнем конце — гимнастические снаряды: кони, кольца, подвешенные к потолку, параллельные брусья, перекладины для прыжков в высоту и прыжков с шестом. Во втором спортивном зале, справа от главного, находились бассейн, еще одна баскетбольная площадка, трибуны, а в дальнем конце — место для занятий боксом, борьбой и отсек для тренировок. Там девочки отрабатывали грациозные прыжки, а мальчишки лупили боксерские груши.

Пристройка имела два входа — со двора и из главного корпуса; по короткому коридору в нее можно было попасть прямо из классов; в плохую погоду учеников обязывали пользоваться коридором, а не бегать через двор.

Дерек Даймен провел Кармайна мимо баскетбольных щитов и трибун к гимнастической секции, по обе стороны которой выстроились сооружения, напоминающие большие деревянные рундуки. Кармайн тут же поправил себя: рундуками их называли в армии, а в школе — ящиками. Возле последнего ящика стоял рослый, спортивного вида чернокожий паренек с заплаканным лицом.

— Лейтенант, это Уинслоу Сиэрл. Уинслоу, расскажи о своей находке лейтенанту Дельмонико.

— Вот, — протянул паренек ярко-розовую курточку. — Это Франсины. Здесь ее имя, видите?

Инициалы «Франсина Мюррей» были вышиты на прочной матерчатой петле, с помощью которой курточку вешали на крючок.

— Где ты ее нашел, Уинслоу?

— Вон там, в одном из матов. Только рукав торчал. — Уинслоу поднял крышку ящика и указал на два гимнастических мата: один свернутый, другой раскатанный.

— Как получилось, что ты ее заметил?

— Я занимаюсь прыжками в высоту, лейтенант, только вот челюсть у меня слабая. Когда я приземляюсь на твердое, у меня бывают сотрясения. — Уинслоу говорил с чистым холломенским акцентом, строил фразы правильно — следовательно, получал хорошие отметки по английскому и ни в какую банду не входил.

— У него задатки олимпийского чемпиона и множество предложений из колледжей, — шепнул Даймен Кармайну на ухо. — Он подумывает о Ховарде.

— Пока все понятно, Уинслоу, продолжай, — попросил Кармайн.

— Здесь есть один очень толстый мат, которым я всегда пользуюсь. Тренер Мартин кладет его для меня в один и тот же ящик, но сегодня, когда я пришел потренироваться после уроков, мата на обычном месте не оказалось. Я стал искать его и нашел на дне вот этого ящика. Это показалось мне странным, сэр.

— Почему?

— Обычно, если свернуть маты, все они помещаются в ящики. А сегодня маты лежат как сардинки в банке. И мой толстый мат не был скатан. Его просто сложили пополам и засунули в ящик. Сверху лежал другой мат, из которого торчал рукав куртки Франсины. Мне стало не по себе, я потянул за рукав и вытащил куртку.

На полу вокруг ящика валялось пять раскатанных матов. Кармайн оглядел их, и у него упало сердце.

— И ты, наверное, не помнишь, из какого мата вытащил куртку?

— Помню, сэр. Из того, который до сих пор лежит в ящике, поверх моего мата.

— Уинслоу, старина, — растрогался Кармайн, пожимая пареньку руку, — я буду болеть за тебя, чтобы в шестьдесят восьмом ты выиграл золотую медаль! Спасибо тебе за внимание и рассудительность. А теперь иди домой, только никому не проговорись, ладно?

— Конечно, — кивнул Уинслоу, вытер щеки и ушел походкой крадущегося кота.

— Вся школа горюет, — заметил директор.

— И не без причины. Можно от вас позвонить? Спасибо.

Он попросил позвать Патрика, который, на его счастье, еще не ушел.

— Если сможешь, приезжай сам, а если нет, пришли Пола, Эйба, Кори и все свое снаряжение, Патси. Кажется, у нас ценная находка.

— Вы не могли бы подождать здесь моих коллег, мистер Даймен? — спросил Кармайн, вернувшись к ящику, на опущенной крышке которого лежала куртка Франсины.

— Да, разумеется. — Даймен прокашлялся, переступил с ноги на ногу и глубоко вздохнул. — Лейтенант, я пренебрегу своими обязанностями, если не сообщу вам, что назревают беспорядки.

— Беспорядки?

— Да, расовые. «Черная бригада» развернула активную кампанию, воспользовавшись исчезновением Франсины как поводом. Она не латиноамериканка, во всех анкетах она называет себя чернокожей. Я никогда не запрещаю ученикам самостоятельно определять свою расовую принадлежность. Согласно новой концепции этническую принадлежность определяют представители того или иного народа. — Он криво усмехнулся. — Я совсем растерялся. Дело в том, что мои самые вспыльчивые ученики твердят, что чернокожих девочек убивает белый преступник и что полиция не ловит его потому, что он принадлежит к руководству Хага и обладает политическим влиянием. В моей школе пятьдесят два процента чернокожих и сорок восемь процентов белых, и если я не найду способ справиться со сторонниками «черной бригады», нам грозит беда.

— Господи, только этого нам не хватало! Мистер Даймен, мы из кожи вон лезем, чтобы поймать преступника, можете мне поверить. Мы просто ничего о нем не знаем. Мы не знаем, входит ли он в число сотрудников Хага, в котором, кстати, никто не обладает политическим влиянием! А за предупреждение спасибо, я позабочусь, чтобы в школе организовали охрану. — Он оглянулся на дверь, ведущую в коридор, который соединял спортивный зал с главным корпусом. — Можно, я здесь осмотрюсь? Далеко отсюда кабинет химии? Это обычный класс или лаборатория?

— Обычный класс, он находится чуть дальше по коридору. Есть и химическая лаборатория, но она там же, где и все остальные. Пожалуйста, лейтенант, осматривайте все, что пожелаете. — Даймен сел и обхватил голову руками.

Дверь в коридор была заперта на один оборот, а не на два; запирали ли ее когда-нибудь на оба? Со стороны коридора ее невозможно было открыть без ключа — или кредитки, если она заперта на один оборот. Кармайн вошел в трехметровый коридор и увидел в дальнем его конце дверь туалета для девочек.

«Убийца все знал, — ошеломленно подумал он. — Девочку он поймал неподалеку от туалета, куда она часто бегала, утащил в коридор, а оттуда — в пустой спортивный зал. Скорее всего дверь он отпер заранее. Мало того, он знал, что в зале будет пусто! По средам никто не тренируется, потому что в этот день приводят в порядок напольное покрытие. Вчера мастера не приезжали из-за пропажи Франсины: в здание их просто не пустили. Очутившись в зале, преступник переложил в ящиках маты, запихнул девочку в ближайший ящик и целиком накрыл ее самым толстым матом — тем самым, которого потом хватился Уинслоу. Что он сделал с Франсиной — связал и заткнул рот или вколол какое-нибудь снотворное, действующее несколько часов?

Мы дважды обшарили всю школу, но не нашли девушку. Поняли, что она стала двенадцатой жертвой, и покинули школу раньше, чем патрульная машина, дежурившая у ворот, вернулась на свой пост. Во время поисков кто-то дважды открывал этот ящик и не замечал ничего подозрительного — только скатанные гимнастические маты. Возможно, их даже пытались ворошить и заглядывать внутрь, но Франсина не шевелилась и не издавала никаких звуков. А когда мы уехали, преступник вернулся за девочкой. Поручу работу с дверным замком Кори, он спец в таких делах.

Похоже, мы недооценили его предусмотрительность и умение строить планы, помня о каждой мелочи. Можно подумать, что в промежутках между похищениями он занимается только тем, что тщательно разрабатывает очередное преступление. Неужели он знаком со своими жертвами? Неужели выбирает их заранее, еще до наступления половой зрелости? А вдруг он уже давно все наметил и распланировал, составил таблицу с аккуратными столбцами — имя, дата рождения, адрес, школа, вероисповедание, расовая принадлежность, привычки? Он наверняка наблюдал за девочками — ведь ему было известно, что у Франсины слабый мочевой пузырь. Учитель-почасовик с прекрасной репутацией и лучшими рекомендациями, работающий сразу в нескольких школах? Этой версией надо заняться немедленно».

— Как думаешь, он оставил куртку, чтобы подразнить нас, или Франсина ухитрилась спрятать ее в мат? — спросил Кармайн у Патрика, наблюдая, как Пол бережно укладывает плотную куртку в пакет.

— По-моему, это сделала Франсина, — ответил Патрик. — Он наглец, но, оставив куртку, выдал бы одну из своих хитростей. До сих пор мы были убеждены, что похищенных девочек немедленно увозили с места преступления. Так зачем объяснять нам, что он не всегда поступает подобным образом? По-моему, он старается заставить нас искать один и тот же луч света в одном туннеле. И вот что это значит, Кармайн: нельзя допустить, чтобы новое обстоятельство попало в прессу. Мальчику, который нашел куртку, можно доверять? А директору?

— Да, можно. Но как он заставил ее сидеть тихо в ящике, Патси?

— Одурманил чем-нибудь. Он слишком предусмотрителен, чтобы допустить ошибку, и вряд ли закрывал ей рот, прежде чем спрятать ее в душном, пропахшем потными матами ящике. Следов рвоты мы не нашли, но все люди разные, некоторых выворачивает по любому поводу. Будь у нее во рту кляп, она захлебнулась бы рвотой. Нет, так рисковать он не стал бы. Девочка представляет для него огромную ценность, ее похищение он планировал как минимум два месяца.

— Если мы найдем ее труп…

— Ты считаешь, что найти ее живой нам не светит?

Кармайн смерил кузена взглядом, который Патрик называл презрительно-строгим.

— Нет, живой мы ее не найдем. Мы не знаем, где искать, а там, где хотели бы поискать, не можем. Но когда мы найдем ее труп, — продолжал он, — приготовься изучить всю кожу под микроскопом. Где-то должен быть след укола: преступнику просто не хватило времени выбрать для него такое место на теле, где даже опытный патологоанатом не обнаружил бы крохотную точку. Но скорее всего он воспользовался самой тонкой иглой, к тому же вряд ли труп достанется нам целым.

— Пожалуй, — горько усмехнулся Патрик, — нужно бы взять в Хаге на время цейссовский микроскоп. По сравнению с ним мой — дерьмо.

— При нашем неограниченном бюджете ты мог бы заказать что-нибудь получше. Франсине он уже не поможет, но, думаю, ты найдешь ему применение.

— Что мне в тебе нравится, Кармайн, так это дерзость. Имей в виду, подписывать запросы я не буду — если что, распнут тебя.

— Да пошли они, — огрызнулся Кармайн. — Им не приходится смотреть в глаза несчастным родителям. И отрезанные головы им по ночам не снятся.

Глава 9

Пятница, 10 декабря 1965 г.

После похищения Франсины Мюррей прошло десять дней, но Рут Кайнтон старалась не вспоминать об этом страшном событии.

Даже среди зимы Рут Кайнтон предпочитала развешивать выстиранное белье во дворе, а не пользоваться домашней сушилкой. Нет ничего лучше сладкого и свежего запаха белья, принесенного с мороза. И кроме того, Рут подозревала, что кондиционеры, искусственные ароматизаторы и антистатики, рекламируемые по телевидению, — это часть правительственного заговора. Кожу законопослушных американцев пропитывают всякой химией, чтобы превратить их в зомби. Конгресс то и дело попирает чьи-нибудь права, защищая пьяниц, подонков и бандитов, так почему бы ему не вступить в сговор с производителями кондиционеров и дезодорантов?

Рут развешивала белье как полагается: каждую вещь набрасывала на веревку с нахлестом на уже висящую, чтобы слои ткани получались потолще, скрепляла их вместе одной прищепкой, потом перебрасывала через веревку следующую вещь — так и трудилась, вынимая прищепки изо рта и приготовив запас в кармане передника. Таким образом прищепок требовалось вдвое меньше, белье висело так плотно, что веревки не было видно. Закончив, она подставила длинную, раздвоенную на конце жердь под веревку, чтобы та не провисала. Сегодняшний день хорош, холодно в меру, так что белье не замерзнет. Несмотря на всю любовь к чистоте и свежести, Рут терпеть не могла возню с промороженным намертво бельем.

Развешивая простыни, Рут то и дело посматривала на трех дворняжек с Грисволд-лейн, которые дрались в глубине заднего двора. Рано или поздно они приблизятся к дому, а Рут не хотела, чтобы грязные собачьи лапы испортили ее труд. Она зашла в дом за метлой и решительно направилась к собакам, которые прыгали на берегу ручейка. Никакого проку от этого ручья — из-за него земля долго не промерзает. Вон и собаки заляпаны жирным черным илом.

— Кыш! — крикнула Рут, надвигаясь на дворняжек как ведьма, соскочившая с метлы, которой она грозно размахивала. — А ну пошли прочь, шавки! Кыш!

Собаки скорее резвились, чем дрались, отбирая друг у друга длинную, облепленную лохмотьями мяса и грязью кость, и так увлеклись, что бросили свою добычу, только когда Рут огрела метлой сразу двоих. Они с жалобным визгом отбежали и остановились, ожидая, когда обидчица уйдет. Третий пес, вожак стаи, припал к земле, прижал уши, оскалился и зарычал. Но Рут было не до него: кость оказалась двойной, с болтающейся на конце… человеческой ступней.

Она не завизжала и не упала в обморок. Не выпуская из рук метлу, она вернулась в дом и позвонила в полицию, а затем вернулась к ручью и застыла, охраняя находку, окруженная напуганными, но не собирающимися сдаваться собаками.

Патрик распорядился оцепить всю территорию вокруг ручья и занялся могилой, которую обнаружили всего в десяти метрах от того места, где собаки вырывали друг у друга добычу.

— По-моему, первыми ее нашли еноты, — сообщил Патрик Кармайну, — и еще: я абсолютно уверен, что это Франсина и что ее умышленно зарыли так, чтобы вскоре выкопать. Глубина могилы — меньше полуметра. Восемь из десяти частей тела все еще находятся в ней. Пол нашел правую руку в кустах — должно быть, еноты утащили. Левую голень со ступней обнаружила миссис Кайнтон. Я поручил поиски надежным людям, но голову они вряд ли найдут.

— И я так думаю, — согласился Кармайн. — След опять ведет к Хагу.

— Похоже, да. По-моему, убийца разозлился.

Оставив Патрика, Кармайн направился в дом, где и застал Рут Кайнтон — она была потрясена страшной участью Франсины Мюррей.

— Ох, бедняжечка! Самого бы его скормить собакам, да только такой легкой смерти он не заслужил. Я бы его живьем в масле сварила, вот прямо посадила бы в котел и своими руками развела костер, только чтобы помучился подольше, — заявила она, держась за живот. — Лейтенант, можно, я выпью чайку? От него желудку всегда легче.

— И я не отказался бы от чашечки, мэм.

— Но почему возле нашего дома? — спросила она, доставая кружки. — Ума не приложу.

— Я тоже хотел бы узнать, миссис Кайнтон. И самое главное — выяснить, не видели ли вы чего-нибудь прошлой ночью? Может, слышали шум?

— А это точно было прошлой ночью?

— Почти наверняка, но если вы заметили что-нибудь подозрительное в течение последних девяти дней — расскажите, пожалуйста.

— Нет, ничего, — покачала головой Рут, кладя по пакетику с заваркой в каждую кружку. — Никакого шума я не слышала. Разве что собаки лаяли, так они все время брешут. Ну, у Десмондов была драка — вопли, визг, грохот. Позавчера ночью это было. Обычное дело. Алкаш он. — Подумав, Рут добавила: — И она тоже пьет.

— Скажите, вам случалось просыпаться от шума?

— Да я почти не сплю и никогда не ложусь, пока сын не вернется, — раздуваясь от гордости, объяснила Рут. — Он оперирует мозг в Чаббе, зашивает такие трубочки, которые лопаются, как водопровод.

— Артерии, — машинально подсказал Кармайн: начинал сказываться опыт общения с сотрудниками Хага.

— Точно, артерии. Кит лучше всех умеет чинить их. Я так думаю, это все равно что латать старую велосипедную камеру. Когда я была девчонкой, они часто рвались. Может, так Кит и выучился на врача. А где же еще.

«Не будь я так встревожен и зол, — думал Кармайн, — я влюбился бы в эту женщину. Она неподражаема».

— Кит — муж мисс Силвермен?

— Ага. Они вот уже три года как поженились.

— Насколько я понимаю, доктор Кайнтон часто приходит домой поздно?

— Да каждый день. Операции — они долгие; пока закончишь, несколько часов пройдет. А он жадный до работы, мой Кит. Не то что его отец. Тот и на каторге гонял бы лодыря. Так вот, я всегда жду Кита, чтобы покормить. Не могу уснуть, когда его нет дома.

— Вчера он вернулся поздно? А позавчера?

— Вчера — в половине третьего, позавчера — в половине второго.

— Сильно он шумит, когда приходит?

— Какое там. Шуму от него как от покойника. Но я-то все равно его слышу. Только он заглушит двигатель и выйдет из машины, а я уже на ногах, — объяснила Рут. — Потому что слышу его.

— Не случалось ли вам ошибаться? Например, прошлой ночью вам показалось, что приехал Кит, а он вернулся позже? Или позапрошлой ночью?

— Ни разу. Я слышала только Кита.

Кармайн допил чай, поблагодарил хозяйку и решил закругляться.

— Я был бы признателен, если бы вы не обсуждали случившееся ни с кем, кроме своих близких, миссис Кайнтон, — попросил он. — Я постараюсь заехать и побеседовать с ними в ближайшее время.

Патрик уже закончил обмывать труп, когда вошел Кармайн.

— Тело было сплошь облеплено илом, перегноем и листьями, так что найти на нем след от укола поможет только чудо, — сообщил Патрик. — Я сохранил всю дистиллированную воду, в которой его мыл, и взял пробу воды из ручья. На этот раз повозиться придется подольше, — продолжал он с довольным видом. — Почерк насильника тот же: анальное и вагинальное введение предметов постепенно увеличивающегося размера. Но посмотри сюда: видишь эту прямую ссадину пониже плеч и еще одну, ниже локтей? Ее привязывали чем-то вроде плотной ткани, например парусины, шириной около сорока сантиметров. Следы возникли, когда она сопротивлялась, но высвободиться ей не удалось. Кроме того, теперь мы можем утверждать, что убийцу не интересуют груди. Он расплющил их парусиновой повязкой, спрятал под ней. Значит, она лежала на столе. Почему он не связал ей руки, я не знаю. Ноги тоже были свободны — но это логично, ему требовалось, чтобы они двигались.

— Долго она прожила после похищения, Патси?

— Примерно неделю, но, похоже, ее не кормили. Желудок и кишки пусты. Мерседес кормили кукурузными хлопьями с молоком. От Мерседес остался только торс, но все-таки мне кажется, что ради Франсины преступник отказался от прежних привычек. А может, он к каждой жертве относился по-разному. В отсутствие трупов трудно определить.

— Давно она умерла?

— Максимум тридцать часов назад. А может, еще меньше. Ее зарыли вчера, а не позавчера ночью, я бы сказал — до полуночи. Преступник избавился от нее почти сразу же после смерти, а она наступила от потери крови — это можно утверждать наверняка. Посмотри на ее щиколотки, — указал Патрик.

Кармайн, который до этого старался не смотреть на труп, окаменел.

— След лигатуры, — выдохнул он.

— Но это не значит, что ноги были связаны. Лигатуры наложены не более чем на час. А какая предусмотрительность! Я печенкой чую: на ногах не осталось никаких волокон, ни единой чешуйки. Думаю, он подвесил ее на одножильной проволоке из нержавеющей стали, причем позаботился о том, чтобы она нигде не повредила кожу. Проволока впилась в тело, но целостность кожных покровов не нарушила, нигде не оставила ни царапины, ни ссадины. Все жертвы были миниатюрными и легкими, весили не более сорока килограммов. Как и в случае с Мерседес, убийца перерезал Франсине горло, чтобы дать крови стечь, затем обезглавил.

— А следы спермы есть?

— Вряд ли.

— Ты проверишь, нет ли их в воде?

— Кармайн! А дважды два — четыре?

— Надеюсь. — И он пожал Патрику руку.

* * *

Из лаборатории Кармайн направился в кабинет Сильвестри, следом явился Марчиано. Эйб и Кори по-прежнему работали на Грисволд-лейн, выясняли у соседей, не заметили ли они чего-нибудь подозрительного.

Кармайн ввел Сильвестри и Марчиано в курс дела.

— Вполне возможно, — помолчав, заметил Марчиано, — что преступник не работает в Хаге, но имеет зуб на кого-нибудь из сотрудников или на институт в целом.

— С каждым часом это все очевиднее, Дэнни. Но я хотел бы удостовериться, что все «хагисты» и вправду были на рабочих местах в среду на прошлой неделе, когда пропала Франсина. Нужно двадцать минут, чтобы добраться из Хага до Тревиса и обратно практически бегом. А мисс Дюпре удалось разыскать старших сотрудников Хага только через тридцать минут. Но поскольку все они сидели на крыше, к тому же их всего семеро, тяжело отдувающийся коллега, явившийся после двадцатиминутного отсутствия, привлек бы общее внимание и вызвал бы язвительные комментарии. Правда, доктор Аддисон Форбс не успел бы запыхаться — это я помню. Так или иначе, убийца определенно наводит нас на мысль, что убийства связаны с Хагом. Иначе зачем было зарывать труп возле самого дома Кайнтонов? Преступник хотел, чтобы Франсину нашли практически сразу, потому и не удосужился вырыть глубокую могилу. К трупу Франсины должны были сбежаться все падальщики округи. Убийца зол, но на что или на кого — не знаю.

— Ты не думаешь, что к этому делу причастны Кайнтоны? — спросил Сильвестри.

— С Хилдой и Китом я еще не беседовал, но Рут Кайнтон ничего не скрывает.

— Куда ты теперь?

— Сегодня же проведаю Хилду и Кита, а с остальными «хагистами» поговорю в понедельник. Пусть в выходные поварятся в собственном соку, посмотрят выпуски новостей и послушают заявления представителей полиции по телевидению.

— Значит, завязывать с убийствами он не намерен? — спросил Марчиано.

— Он не может остановиться, Дэнни. Мы должны остановить его.

— А что слышно от психиатров из ФБР и полицейского управления Нью-Йорка? От них есть хоть какая-нибудь польза? — осведомился Сильвестри.

— Все те же песни, Джон. О серийных убийцах мало что известно. Мозговеды несут чушь про ритуалы и мании, но выжать из них хоть что-нибудь полезное невозможно. Они не в состоянии объяснить, как может выглядеть этот тип, сколько ему лет, чем он занимается, как прошло его детство, какое у него образование, — он загадка, тайна… — Кармайн осекся и сглотнул. — Простите, сэр, он меня уже доконал.

— Как и всех нас. В серийных убийцах есть нечто, о чем мы не подозреваем, — сказал Сильвестри. — Слишком многие похожи на нашего, чаще всего попадаются они только в том случае, когда что-то помогает нам поймать их. Этот тип убил десять человек, прежде чем мы узнали о его существовании. — Он достал новую сигару. — Поднажми, Кармайн.

— Стараюсь, — ответил Дельмонико и встал. — Рано или поздно он допустит просчет, который станет для него последним.

— Ох, все это может навредить Киту! — воскликнула Хилда Силвермен и побелела. — А он, как нарочно, получил выгодное предложение! Какая несправедливость!

— Предложение чего? — уточнил Кармайн.

— Стать партнером в частной клинике. Разумеется, ему придется вложить свои средства, но для этого хватит наших накоплений.

Так вот почему они ютятся в этих трущобах! Кармайн перевел взгляд с Хилды на Рут, которая тоже тревожилась за сына. Женщины в этой семье стояли за него горой.

— В котором часу вы вернулись домой вчера вечером, мисс Силвермен?

— В седьмом.

— А когда легли?

— В десять. Как обычно.

— Значит, ждать мужа вы не стали?

— В этом не было необходимости. Его ждет Рут. Видите ли, сейчас в нашей семье главный добытчик — я.

Шум подъехавшей к дому машины словно гальванизировал обеих: они вскочили и бросились к двери, подпрыгивая от нетерпения, точно две баскетболистки под щитом.

«Ничего себе», — отреагировал Кармайн на появление Кита Кайнтона. Не какой-нибудь там лягушонок из Дейтона, а прекрасный принц. Он, несомненно, красив и лицом, и телом, но больше всего Кармайна поразила его одежда: качественная и очень дорогая — от сшитых на заказ габардиновых брюк до желтовато-коричневого кашемирового свитера. Безупречно одетый нейрохирург после трудного дня в операционных, жена и мать которого одеваются на грошовой распродаже «Дешево и сердито».

Отстранив женщин, Кит уставился на Кармайна жесткими серыми глазами и поджал полные губы.

— Это вы вытащили меня из операционной? — недовольно спросил он.

— Я. Лейтенант Кармайн Дельмонико. Сожалею о случившемся, но, думаю, в Чаббе найдется другой нейрохирург, способный вас заменить.

— Само собой, — скривился Кит. — Зачем я вам здесь понадобился?

Выслушав причину, по которой его вызвали с работы, Кит безвольно осел на стул.

— На нашем дворе? — прошептал он. — На нашем?

— На вашем, доктор Кайнтон. В котором часу вы вернулись вчера домой?

— Кажется, в половине третьего.

— Вы не заметили ничего необычного там, где ставили машину? Вы всегда оставляете ее перед домом или ставите в гараж?

— В сильные холода заезжаю в гараж, а сейчас пока оставляю перед домом, — ответил Кит. — Моему «кадиллаку» всего год, заводить его холодным утром — одно удовольствие. — Он уже пришел в себя, и лицо наполнилось прежним самодовольством. — По правде говоря, вчера я вернулся домой без сил, совершенно измотанный.

«Разъезжаешь на новеньком «кадиллаке», а твоя мать и жена мучаются с пятнадцатилетними жестянками. Ну и дерьмо же ты, доктор Кайнтон», — подумал Дельмонико.

— Вы не ответили на мой вопрос, доктор. Вы не заметили ничего необычного, когда вернулись домой вчера ночью?

— Нет, ничего.

— Вы не обратили внимание, была ли прошлая ночь сырой и туманной?

— Нет, не обратил.

— У вас подъездная дорожка без покрытия. На ней не осталось отпечатков шин другой машины?

— Говорю же вам, я ничего не видел! — раздраженно воскликнул он.

— Вы часто работаете допоздна, доктор Кайнтон? Я хотел узнать, действительно ли в Холломене столько пациентов, которым без вашей помощи не обойтись?

— Поскольку во всем штате только в нашем отделении есть оборудование для цереброваскулярных операций, работы у нас более чем достаточно.

— Значит, возвращения домой в два-три часа ночи для вас норма?

Кайнтон пожевал губу и вдруг отвел взгляд. Он явно что-то скрывал.

— Я не всегда задерживаюсь в операционной, — наконец мрачно признался он.

— Если не в операционной, тогда где?

— Я отрабатываю положенное время после защиты, лейтенант. Мне надо готовиться к лекциям, делать подробные записи в историях болезни, проводить учебные обходы в больнице, готовить к работе стажеров-нейрохирургов. — В глаза Кармайну он по-прежнему не смотрел.

— Ваша жена говорит, что вы собираетесь заняться частной нейрохирургической практикой.

— Да, это правда. В одной частной клинике в Нью-Йорке.

— Благодарю, миссис Силвермен и доктор Кайнтон. Возможно, позднее у нас появятся новые вопросы, но на сегодня достаточно.

— Я провожу вас, — вызвалась Рут Кайнтон.

— Провожать меня было не обязательно, — негромко заметил Кармайн, когда они очутились на веранде, за плотно закрытой дверью.

— Хорошо, что хоть двое из нас не дураки. — Она вздохнула и ногой сбросила с крыльца камешек. — Должно быть, Кита мне эльфы подменили — ему не угодишь. Еще в детский сад не ходил, а уж гонору было хоть отбавляй. Но он из сил выбивался, чтобы выучиться, выбиться в люди, — что правда, то правда. За то, что он не сидит сложа руки, я его и люблю. Знаете, Хилда ему пара. С виду не скажешь, но это так.

— Что же будет с вами, если он займется частной практикой? — угрюмо спросил Кармайн.

— А я и не собиралась переселяться с ними! — жизнерадостно отозвалась Рут. — Останусь здесь, на Грисволд-лейн. Они меня без помощи не бросят.

Кармайн нашел бы что возразить, но не стал.

— Спокойной ночи, миссис Кайнтон. Рад был познакомиться с вами.

Всю дорогу до Сидар-стрит Кармайн размышлял о неожиданном открытии: оказывается, убийца иногда прятал похищенных девочек в тайниках, а потом забирал их оттуда. Эта особенность выглядела характернее, чем даже выбор жертвы из другой этнической группы.

— Он не играет с нами в поддавки, — заметил Кармайн в разговоре с Сильвестри, — и не дразнит нас, демонстрируя свою изворотливость. Мне не верится, что его самолюбие нуждается в подобных стимулах. Если какие-то его действия и выглядят попыткой раззадорить нас, то лишь потому, что этого требуют его планы. Например, так получилось, когда он зарыл Франсину на заднем дворе Кайнтонов. С моей точки зрения, в действие вступил механизм психологической защиты. А он, в свою очередь, говорит о том, что убийца все-таки связан с Хагом, что затаил злобу на кого-то из сотрудников и при этом ничуть не тревожится о том, что мы его поймаем.

— Думаю, пора провести обыск в Хаге, — сказал Сильвестри.

— Да, сэр; более того, обыск должен состояться завтра же, в субботу. Но ордер у судьи Дугласа Туэйтса нам не получить.

— Сам знаю, — буркнул Сильвестри. — Который теперь час?

— Шесть, — ответил Кармайн, бросив взгляд на антикварные железнодорожные часы над головой Сильвестри.

— Позвоню Макинтошу, узнаю, не уговорит ли он правление Хага дать нам разрешение на обыск. Конечно, они могут потребовать, чтобы при обыске присутствовали «хагисты». Если соглашаться, кого бы ты выбрал, Кармайн?

— Профессора Смита и мисс Дюпре, — незамедлительно ответил Кармайн.

— Он сделал ей инъекцию демерола, — сообщил Патрик, не дожидаясь вопросов Кармайна. — В вену он ни за что бы не попал — девочка отбивалась, а ему требовалось, чтобы препарат подействовал как можно скорее. Поэтому я первым делом осмотрел ее живот и нашел след. Он рисковал проколоть кишечник или печень, поэтому выбрал подкожную иглу большого диаметра. Это нам и помогло. След от укола иглы двадцать пятого номера за семь дней исчез бы бесследно. А след от иглы восемнадцатого номера сохранился.

— А почему укол в живот действует быстрее внутримышечного?

— Такая инъекция называется парентеральной: препарат смешивается с жидким содержимым брюшной полости. Действует почти также быстро, как при введении в вену. Думаю, он воспользовался быстродействующим опиатом, который вызывает более сильное привыкание, чем героин, поэтому заполучить хотя бы рецепт препарата для перорального приема нелегко. К препарату в виде ампул имеют доступ только медики.

— Как думаешь, какую дозу он ей вкатил?

— Понятия не имею. Следы я нашел в клетках дермы в том месте, куда вошла игла. Но либо он не рассчитал дозу, либо у Франсины была необычная устойчивость к препарату. Если она ухитрилась спрятать куртку, значит, пришла в себя гораздо раньше, чем он рассчитывал.

— Кляпа не было, звуки приглушил мат — самый толстый из всех имеющихся. Возможно, Франсину обмотали скотчем поверх брюк и блузки. Преступник мог сам стащить с нее куртку, — рассуждал Кармайн. — Очнувшись, она поняла, что не может пошевелиться, но скорее всего попыталась высвободить руки. Думаю, Франсина была сильной духом девушкой. Из тех, кого особенно больно терять.

— Как и любую из них, — нахмурился Патрик. — И все-таки преступник должен был заметить розовый рукав, торчащий из черного мата.

— В зале полутемно, он торопился. Может, Франсина ухитрилась передвинуться так, чтобы закрыть собой куртку, или попыталась наброситься на него, едва он поднял крышку ящика.

— Или сделала и то и другое, — заключил Патрик.

— Ты еще не ужинал, Патси?

— Несси сегодня на концерте в Чаббе, придется ужинать в «Мальволио».

— Тогда и я с тобой. Сейчас предупрежу Сильвестри — и пойдем. — Кармайн усмехнулся. — На телефоне он провисит не меньше часа.

— Да хранят меня святые от магнатов, — проворчал Сильвестри, подсаживаясь за их столик. — Ладно, выдалась свободная минутка — можно промочить горло. Кофе и двойной скотч со льдом, — сказал он официантке, которая напоминала Кармайну Сандру.

— Что, настолько все плохо? — посочувствовал Патрик.

— Договориться с Моусоном было легко — он понимает, каково нам приходится, — но Роджер Парсон-младший всю душу мне вымотал. Он решительно отказывается видеть хоть какую-нибудь связь между убийствами и своим драгоценным Хагом.

— И как же ты его уломал, Джон? — спросил Кармайн.

Принесли скотч, Сильвестри сделал глоток и ухмыльнулся.

— Предложил ему подкрепить слова делами. Если Хаг никак не причастен к убийствам, чем скорее мы проведем обыск, тем раньше это подтвердится. Правда, — добавил он все с тем же иезуитским выражением лица, — за разрешение пришлось поплатиться.

— Так я и знал, — устало отозвался Кармайн. — И с чего мне вдруг пришло в голову, что все имеет свою цену?

— С того, что у тебя мозги в порядке, Кармайн. В следующий четверг, в полдень, ты встречаешься с Парсоном у него в офисе, в Нью-Йорке. Он хочет знать все, что известно нам.

— Эта встреча нужна мне сейчас как дырка в голове.

— Плати, Кармайн, плати.

Глава 10

Суббота, 11 декабря 1965 г.

«Развалиться могут даже самые продуманные планы», — размышлял Кармайн. На заправочной станции было совершено вооруженное ограбление, после чего грабители заглянули в два винных магазина, ювелирный и еще на одну заправку. В результате стало ясно, что обыск проводить почти некому. В распоряжении Кармайна остались лишь Кори, Эйб и еще четыре детектива — все новички, нуждающиеся в надзоре. Итак, две группы по три человека. Эйб возглавит одну, Кори — вторую. А сам Кармайн решил курсировать между ними и держать под рукой Пола, на случай если обнаруженные улики потребуют его способностей криминалиста.

Все они прибыли в Хаг к девяти утра и встретились в вестибюле с профессором и Дездемоной: оба получили приказ от правления активно содействовать полиции.

— Мисс Дюпре, вы вместе с сержантом Маршаллом и его подчиненными пройдетесь по этому этажу. Надеюсь, у вас есть ключи от всех запертых помещений? Профессор, вы проведете сержанта Голдберга по следующему этажу. У вас есть ключи? — осведомился Кармайн.

— Да, — обморочно прошептал профессор.

— Сесил в здании, — сообщила Дездемона, ведя Кармайна по северному коридору.

— Из-за обыска?

— Нет, из-за своих ребятишек. Он всегда приходит в выходные по утрам. Я подожду за дверью, вы найдете его в большой комнате. Обезьяны терпеть не могут женщин, — объяснила она.

— Да, Сесил мне говорил. Сходите пока вместе с Кори в электромеханическую лабораторию. Не хватало еще, чтобы Роджер Парсон-младший обвинил нас в какой-нибудь пропаже. Виварием я займусь сам.

— Спасибо, что пришли сами, лейтенант, — сказал Сесил, ничуть не раздраженный вторжением. — Хотите посмотреть, как живут мои ребятишки? Сегодня они в хорошем настроении.

«Если бы мне так жилось, я тоже был бы в хорошем настроении», — подумал Кармайн, входя в тесное помещение, отделенное от обезьянника прочной стальной решеткой.

— Это очень прочная решетка, — объяснил Сесил. — Разъяренная обезьяна способна разломить звено цепи как баранку. Обезьянник казался просторным — здесь было не очень много особей — и напоминал уголок саванны: нагромождение камней, пещерки, кусты, пучки травы, бревен, бетонные деревья с удобными ветками и теплым светом, имитирующим жаркое солнце. Реостаты, соединенные с таймерами, создавали предрассветные сумерки.

— Не слишком это жестоко — лишать их самок? — спросил Кармайн.

Сесил усмехнулся:

— Они обходятся, лейтенант, — совсем как мужчины в тюрьме. Главный самец у них Юстас. Новички сперва достаются Юстасу, который потом передает их Клайду, а тот — следующему. Джимми в этой цепочке последний.

— Что ж, Сесил, спасибо за экскурсию, но, думаю, спрятать здесь девушку невозможно.

— Ваша правда, лейтенант.

— Что именно вы ищете? — спросила Дездемона, когда Кармайн присоединился к группе Кори в электромеханической лаборатории — мечте любого механика.

— Шкаф с приставшим к нему человеческим волосом, обрывок ткани, сломанный ноготь, клочок скотча, пятно крови. То, чего здесь быть не должно.

— Так вот зачем вам лупы и яркие фонари! А я думала, эти методы устарели вместе с Шерлоком Холмсом.

— В таких поисках наши инструменты незаменимы. Все эти люди виртуозно умеют отыскивать улики.

— Мистера Роджера Парсона-младшего это отнюдь не радует.

— Так я и думал. Но мне до него дела нет.

Обыск продолжался — комната за комнатой, шкаф за шкафом, ящик за ящиком. Ничего не найдя на первом этаже, Кори и его команда перешли на третий, Дездемона и Кармайн двинулись следом.

Во время неспешного осмотра третьего этажа Кармайну вдруг подумалось, что при обычных обстоятельствах работать в Хаге приятно; сотрудники попытались даже придать холодной науке художественную раскрепощенность. На стенах и дверях красовались карикатуры, которые счел бы смешными лишь посвященный. Здесь же были портреты, пейзажи и плакаты, на которых в сочных красках изображалось нечто абсолютно невразумительное, сточки зрения Кармайна, но, бесспорно, красивое.

— Кристаллы в поляризованном свете, — пояснила Дездемона. — А также пыльца, пылевые клещи и вирусы под электронным микроскопом.

— Здесь некоторые рабочие места похожи на саквояж Мэри Поппинс.

— Вы о столе Марвина? — кивнула Дездемона на стол, где каждый предмет, от тумбы до книг, был сплошь облеплен розовыми и желтыми клейкими листочками для заметок, напоминающими крылья бабочек. — А вы задумайтесь, Кармайн. Таким людям, как Марвин, приходится проводить большую часть суток на одном месте. Почему же их рабочее место должно быть серым и безликим? Работодателям просто некогда осознать, что серые офисные клетушки снижают производительность, а обстановка, которой придан личный характер, способна ее повысить. Марвин поэт, только и всего.

— Лаборант Понсонби?

— Правильно.

— А Понсонби не возражает? У меня сложилось впечатление, что он не любитель желтого и розового: у него на стенах висят Гойя и Босх.

— Чак пытался было возразить, но профессор его не поддержал. У них необычные отношения, они сложились еще в детстве; подозреваю, даже в то время лидером был профессор. — Она заметила, что Кори присматривается к аппарату из тонких стеклянных трубок на ступенчатой подставке, и воскликнула: — Не трогайте прибор Нательсона! Попробуйте только его испортить, и будете всю жизнь петь в Венском хоре мальчиков.

— Думаю, в нем все равно ничего не спрячешь, — скрывая улыбку, сказал Кармайн. — Загляни лучше в стенной шкаф, Кори.

Они обшарили все стенные шкафы во всех помещениях, от первого этажа до чердака, но ничего не нашли. Пол отправился обследовать операционную, чтобы изучить все поверхности, на которых могла остаться жидкость.

— Но вряд ли я что-нибудь найду, — предупредил Пол перед уходом. — У миссис Либман чистота безупречная, она никогда не забывает протереть даже уголки и низ стола.

— У меня возникает ощущение, — внес свой вклад в атмосферу общего уныния Эйб, — что трупы доставляют в Хаг уже разделанными и упакованными в мешки — просто переносят из багажника чьей-нибудь машины в холодильник вивария.

— Отрицательный результат — тоже результат, — возразил Кармайн. — Неизвестно, какую роль играет Хаг в этом темном деле, но не бойни — это явно.

Глава 11

Понедельник, 13 декабря 1965 г.

Досадная особенность затяжных дел — неуклонное сокращение объемов работ. В воскресенье Кармайну было решительно нечем заняться. Он попытался читать, лениво переключал телеканалы, вышагивал из угла в угол. И так устал отдыхать, что в понедельник прибыл в Хаг к девяти утра с чувством облегчения. И застал у дверей толпу чернокожих с самодельными плакатами «Детоубийцы» и «Расисты». Почти все собравшиеся накинули куртки «черной бригады» поверх военной формы.

Поблизости дежурили две патрульные машины, но пикетчики вели себя организованно, только скандировали лозунги и выбрасывали вверх кулаки жестом, который придумал сам Мохаммед эль-Неср. Кармайн отметил, что лидеры «черной бригады» в пикете не участвовали: собралась мелкая сошка, приманка для тележурналистов. К двери Кармайна пропустили беспрепятственно, разве что проводили нестройными выкриками «Легавый!».

Как и следовало ожидать, все воскресные газеты и телепередачи рассказывали о Франсине Мюррей. Кармайн передал комиссару предостережение Дерека Даймена сразу же, и хотя до сегодняшнего дня тревожные прогнозы ничем не подтверждались, полицейские уже нюхом чуяли неладное. Холломен стал очагом негодования — и по общим, и по частным поводам. О роли Хага в случившемся давно было всем известно, и газеты не собирались щадить Джона Сильвестри и Кармайна: передовицы большинства воскресных газет были посвящены гневному обличению некомпетентных сотрудников полиции.

— Видели? — выпалил профессор Смит, едва Кармайн шагнул в кабинет. — Вы их видели? Демонстрация — здесь, у нас!

— Их трудно не заметить, профессор, — сухо отозвался Кармайн. — Успокойтесь и выслушайте меня. Скажите, мог ли кто-нибудь затаить злобу на Хаг? Например, пациент?

Сегодня великолепная шевелюра ученого осталась немытой, от бритвы ускользнуло столько же щетинок, сколько ей попалось. Явные свидетельства распада личности, или эго, как сказал бы психоаналитик.

— Не знаю, — выдавил Смит с таким видом, будто Кармайн предположил нечто абсурдное.

— Вы сами ведете прием пациентов, сэр?

— Нет, уже несколько лет не веду, разве что изредка консультирую сложные случаи, которые всех ставят в тупик. С тех пор как открылся Хаг, моя задача — быть здесь, в кругу ученых, обсуждать с ними вопросы исследований, рассматривать дилеммы, искать решения, если эксперименты приняли непредвиденный оборот. Я даю советы, иногда предлагаю новые темы для исследований. Наукой, преподавательской деятельностью и чтением я занимаюсь так плотно, что принимать пациентов мне просто некогда.

— Кто же ведет прием? Напомните мне, пожалуйста.

— В первую очередь — Аддисон Форбс, так как он занимается клиническими исследованиями. У доктора Понсонби и доктора Финча есть несколько пациентов, у доктора Полоновски — большая клиника. Он видный специалист по синдрому мальабсорбции.

Кармайна так и подмывало попросить собеседника говорить по-английски, но вместо этого он задал следующий вопрос:

— Значит, вы советуете побеседовать прежде всего с доктором Форбсом?

— Как вам угодно, — отозвался профессор и вызвал Тамару.

«А вот и еще одна «хагистка», по виду которой ясно: с ней что-то происходит, — отметил Кармайн. — Интересно, на что она способна? Тамара — изящная и сексуальная особа, но цвести ей осталось всего несколько лет».

Аддисон Форбс в первый момент растерялся.

— Принимаю пациентов? — переспросил он. — Да я же с самого начала сообщил вам об этом, лейтенант! За неделю я успеваю принять человек тридцать, но не меньше двадцати — это уж точно. Я пользуюсь достаточной известностью, поэтому ко мне приезжают не только со всей страны, но и из-за рубежа.

— Могли кто-нибудь из пациентов затаить злобу на вас или на Хаг, доктор?

— Дорогой мой, — надменно отозвался Форбс, — пациенты редко понимают сущность своих недугов! Им кажется, что лечение способно мгновенно сотворить чудо, и если этого не происходит, они во всем винят врача. Но я стараюсь подчеркнуть в разговоре с каждым пациентом, что являюсь самым обычным врачом, а не кудесником и что улучшений придется ждать.

«Чванный, нетерпимый и высокомерный неврастеник», — поставил диагноз Кармайн, но умолчал о нем. И спросил будто невзначай:

— Вам никогда не угрожал никто из пациентов?

Форбс был шокирован.

— Нет, ни разу! Если вам нужны пациенты, способные на угрозы, обратитесь не к терапевтам, а к хирургам.

— Но в Хаге нет хирургов.

— Стало быть, пациенты никому не угрожают, — последовал непреклонный ответ Форбса.

От доктора Уолтера Полоновски Кармайн узнал, что синдром мальабсорбции — непереносимость пациентом еды, созданной для людей самой природой, а также пристрастие к веществам, которые природа никому не предназначала в пищу.

— Это аминокислоты, фрукты или овощи, свинец, медь, глютен, все виды жиров, — объяснил Полоновски, сжалившись над собеседником. — С каждым новым пациентом список этих веществ растет. К примеру, мед может вызвать анафилактический шок. Но меня интересуют в первую очередь вещества, наносящие ущерб мозгу.

— Вам случалось сталкиваться с недовольством пациентов?

— Полагаю, как любому другому врачу, лейтенант, но наглядных примеров не припомню. Вред моим пациентам бывает нанесен задолго до знакомства со мной.

«Еще один издергавшийся тип», — отметил Кармайн.

Доктор Морис Финч выглядел еще хуже.

— В попытке самоубийства доктора Шиллера виноват я, — убитым голосом признался Финч.

— Сделанного не воротишь, но, так или иначе, в случившемся вы не виноваты, доктор Финч, можете мне поверить. Вы же знаете, у доктора Шиллера было немало проблем. И потом, вы же спасли ему жизнь, — добавил Кармайн. — Вините того, кто подбросил сюда труп Мерседес Альварес. А теперь на время отвлекитесь от доктора Шиллера и попытайтесь вспомнить, не угрожал ли вам кто-нибудь из пациентов. Может, вы слышали, как пациент угрожал всему Хагу?

— Нет, — растерялся Финч. — Нет, никогда.

Тот же ответ Кармайн услышал от доктора Чарлза Понсонби, лицо которого, однако, стало оживленным и заинтересованным.

— А ведь это мысль, — нахмурившись, заметил он. — Обычно о таких случаях люди забывают, и совершенно напрасно. Я подумаю, лейтенант, и постараюсь что-нибудь вспомнить — ради себя и своих коллег. Впрочем, я почти на сто процентов уверен, что со мной ничего подобного не бывало. Слишком уж я безобиден.

Из Хага Кармайн направился пешком по продуваемой жестоким ветром Оук-стрит к медицинской школе Чабба. Выбравшись из лабиринта коридоров и переходов, без которых не обходится ни одно подобное учреждение, он наконец добрел до кафедры неврологии. Там ему предстояло встретиться с профессором Фрэнком Уотсоном.

Тот принял Кармайна сразу же, явно радуясь злоключениям Хага, но при этом не забывая громогласно поносить убийц.

— Я слышал, это вы придумали прозвище Центру Хьюлингса Джексона, профессор, — с почти незаметной улыбкой сказал Кармайн.

Уотсон надулся, как жаба, пригладил тонкие черные усики и вскинул подвижную бровь той же масти.

— Да, я. Вы заметили, что там это прозвище терпеть не могут? Аб-со-лютно не выносят. Особенно Боб Смит.

«А-а, так тебе нравится строить из себя Мефистофеля», — подумал Кармайн.

— Вы не любите Хаг?

— Всеми фибрами ненавижу, — откровенно признался профессор. — Мне, как и всем блестящим ученым из моей команды, приходится бороться за каждый цент, буквально выбивать средства на исследования везде, где только можно. Знаете, лейтенант, сколько нобелевских лауреатов работает в этой медицинской школе? Девять! Вообразите — девять! И среди них нет ни единого «хагиста». Все они на моей стороне, все существуют на нищенские гранты. Боб Смит может позволить себе покупать оборудование, которым пользуются от случая к случаю, а я вынужден даже марлевые тампоны выдавать по счету! Деньги погубили Боба Смита: без них он наверняка сделал бы немало открытий в области неврологии. А сейчас он не работает — он чахнет. Позер.

— Значит, обида настолько сильна? — удивился Кармайн.

— Это не обида, — взъярился Фрэнк Уотсон. — Это невыносимая пытка!

Вернувшись на Сидар-стрит, Кармайн узнал, что на куртке Франсины Мюллер не обнаружено никаких улик, кроме тех, что подтвердили ее нахождение в ящике с матами, которые тоже ничем не помогли. От Сильвестри Кармайн узнал, что в школе Тревиса сегодня все спокойно, зато начались беспорядки в школе Тафта, большинство учеников которой составляли обитатели гетто с Аргайл-авеню. «Чего им всем не хватает, — думал Кармайн, — так это трезвого политического руководства, а у Мохаммеда эль-Несра и его «черной бригады» есть хотя бы одно достоинство: тех, кто притронется к наркотикам, пусть даже к невинной травке, он вышибает из своей организации. Он хочет, чтобы его солдаты были здравомыслящими и целеустремленными. И это хорошо, какими бы ни были его намерения. Слава Богу, в городе есть Сильвестри и мэр: пока «черная бригада» марширует туда-сюда по Пятнадцатой улице, вскинув палки от метел на левое плечо, ее никто не трогает. Вот только какое оружие они прячут за стенами, щели в которых заткнуты матрасами, и сколько там этого оружия? Кто-нибудь в конце концов проболтается, и тогда мы получим ордер на обыск.

А сегодня уже первое декабря… Наш старый знакомый нанесет новый удар в конце января или в начале февраля, а мы так же далеки от него, как Мохаммед эль-Неср — от поддержки основной массы чернокожего населения Холломена, которую ему никак не удается убедить в назревшей необходимости революции».

Он взял трубку и набрал номер.

— Я помню, что сегодня не среда, но можно мне заехать за вами? Сходим в китайский ресторан или еще куда-нибудь, — спросил он Дездемону.

Ей сразу показалось, что он чувствует себя неловко — несмотря на то что он улыбнулся, когда она села в его машину, по дороге шутил, сам сходил в «Синий фазан» и вернулся, нагруженный коробками с провизией.

А потом наступило молчание, которое продолжалось даже после того, как Кармайн переложил еду в белые тарелки и усадил гостью за стол.

— Вы сами усложнили себе задачу, — заметила Дездемона, придвигая тарелку и с наслаждением вдыхая аромат. — Меня бы устроила еда из коробок.

— Это выглядело бы оскорбительно, — возразил он, явно думая о чем-то своем.

Дездемона проголодалась, поэтому больше ни слова не добавила, пока не расправилась с ужином. И только отодвинув пустую тарелку и увидев, как Кармайн потянулся за ней, решительно взяла его за руку.

— Нет, Кармайн, сядьте и объясните, что стряслось.

Он удивленно посмотрел на нее, потом вздохнул и сел. Прежде чем Дездемона успела отдернуть руку, Кармайн накрыл ее ладонью.

— Боюсь, мне придется убрать пост возле вашей квартиры.

— И это все? Кармайн, прошло уже несколько недель. Полицейские извелись от скуки. А вам не приходило в голову, что все дело в моей вышивке для католической церкви? Ведь пострадало только облачение для священника. Возможно, тот, кто рассматривал вышивку для Чарлза Понсонби, что-то заподозрил, но счел ее не слишком религиозной.

— Об этом я уже думал, — признался Кармайн.

— Вот видите. Сейчас я принимаю заказы только на столовое белье — скатерти, салфетки.

— Заказы?

— Да, за работу мне платят. И надо сказать, платят щедро. Состоятельным людям надоели вышивки крестом или ришелье, которые массово производят в тех странах, где есть надомные промыслы. А мои вышивки уникальны. Людям они нравятся, мой счет в банке постоянно пополняется. — Она виновато потупилась. — Да, я не декларирую этот источник дохода — но с какой стати, если я плачу налоги в полном объеме, а голосовать все равно не могу? И вообще, какое дело до налогов вам, полицейскому?

Он поглаживал ее кисть — ему нравилось прикасаться к ее коже. Но внезапно его пальцы замерли.

— Иногда у меня бывают приступы глухоты, — мрачно сказал он. — Что вы сказали? Кажется, что-то насчет голосования?

— Не важно. — Она смущенно отдернула руку. — Мы обсуждаем серьезную проблему, а именно — можно ли оставить меня без охраны. Если честно, я буду только рада. От полицейских меня отделяют прочные двери, но мне все равно не хватает уединения. Так что я только порадуюсь, если вы снимете пост. — Она помедлила и добавила: — Когда это будет?

— Точно не скажу. Когда позволит погода. Не знаю, заметили ли вы, что поднимается ветер, завтра температура упадет ниже нуля. И всех разгонит по домам. — Он поднялся. — Давайте пересядем, устроимся поудобнее, выпьем коньяку и вы посвятите меня в подробности.

— Посвятить вас?..

— Вот именно. Мне нужно кое-что узнать, а расспросить некого, кроме вас.

— О чем расспросить?

— О Хаге.

Она поморщилась, но приняла бокал с коньяком, что Кармайн расценил как согласие.

— Ладно уж, спрашивайте.

— Мне понятно состояние вашего шефа и доктора Финча, но почему так взвинчен Полоновски? Дездемона, я спрашиваю потому, что жду от вас ответов, не имеющих никакого отношения к убийствам. Если я не знаю, почему кто-либо из «хагистов» ведет себя странно, то начинаю подозревать его в убийстве и попусту трачу драгоценное время. Я надеялся, что Франсина избавит вас всех от подозрений, но напрасно. Убийца хитрее городской крысы, он нашел способ быть в двух местах одновременно. Расскажите мне всю подноготную Полоновски.

— Уолт влюблен в свою лаборантку Мэриен, но вместе с тем связан по рукам и ногам браком, в котором давным-давно разочаровался, — сообщила Дездемона, покачивая коньяк в пузатом бокале. — У них четверо детей, оба супруга Полоновски ревностные католики, поэтому о противозачаточных средствах и слышать не желают.

— «Не развязывай меха с вином, пока не вернешься в Афины», — процитировал Кармайн.

— В самую точку! — живо оценила она. — По-моему, бедняга Уолт из тех, чей мех с вином начинает жить своим умом, стоит ему лечь в постель с женой. Ее зовут Паола — милая женщина, ускоренными темпами превращающаяся в мегеру. Она гораздо моложе мужа и убеждена, что только из-за него потеряла молодость и красоту.

— А у него, значит, связь с Мэриен?

— Да, уже несколько месяцев.

— Где же они встречаются? Днем где-нибудь в «Майоре Миноре»? — спросил Кармайн, имея в виду мотель на шоссе 133 — известное пристанище местных прелюбодеев.

— Нет. У него охотничий домик где-то на севере штата.

«Вот это да, — подумал Кармайн. — У него есть охотничий домик, а мы об этом даже не подозреваем. Как удобно».

— Вы не знаете, где именно?

— Увы. Он даже Паоле не говорит.

— Многие знают о его связи?

— Нет, ее тщательно скрывают.

— Откуда же вы узнали?

— Просто однажды застала рыдающую Мэриен в туалете на четвертом этаже. Она думала, что забеременела. А когда я посочувствовала ей и посоветовала купить диафрагму, если она боится принимать таблетки, Мэриен и выложила мне всю историю.

— Она и вправду была беременна?

— Нет. Тревога оказалась ложной.

— Ладно, перейдем к Понсонби. У него на стенах кабинета жуткие картины, не говоря уже о высушенных головах и сатанинских масках. Пытки, чудища, пожирающие детей, вопящие люди…

Ее смех зазвучал так заразительно, что у Кармайна потеплело на душе.

— Ох, Кармайн, это же просто Чак! Он неисправим, а искусство — еще одна грань его снобизма. Мне жаль его.

— Почему?

— Неужели вам никто не сообщил, что у него слепая сестра?

— Дездемона, я подготовился к разговору, поэтому о сестре знаю. Насколько я понимаю, это из-за нее он застрял в Холломене. Но его-то за что жалеть? Ее — понятно.

— Вся его жизнь вращается вокруг нее. Он никогда не был женат, у него нет близких родственников и даже друзей, хотя Смита он знает с детства. Чак живет вдвоем с сестрой в доме, выстроенном еще до Войны за независимость на Понсонби-лейн. Когда-то их семье принадлежала земля — много земли, но обучение Клэр обошлось дорого, не говоря уже про образование Чака, вот их родителям и пришлось затянуть пояса. Они продали почти всю землю. Чак обожает сюрреалистическую живопись и классическую музыку. Клэр не видит картин, но она большая поклонница музыки. Оба гурманы и ценители хорошего вина. Пожалуй, мне жаль его потому, что Чак, рассказывая об их жизни, становится напыщенным и даже восторженным, и это выглядит… странно. Она ему сестра, а не жена, хотя кое-кто из наших циников не прочь позубоскалить о них. По крайней мере в глубине души Чак недоволен тем, что вынужден терпеть Клэр, но слишком предан сестре, чтобы признаться в этом даже самому себе. Нет, он определенно не Монстр — на это ему просто не хватило бы времени и свободы действий.

— Картины у него в кабинете произвели на меня гнетущее впечатление, — виновато признался Кармайн.

— А мне нравится. Живопись мало кого оставляет равнодушным: ее либо любишь, либо нет.

— Ладно, идем дальше. Соня Либман.

— Очень славная женщина, прекрасный специалист. Она замужем за гробовщиком Бенджамином Либманом. Их единственная дочь учится в колледже близ Тусона, готовится поступать в медицинский. Мечтает стать хирургом.

«Гробовщик. Да, плохо я подготовился к разговору», — мысленно произнес Кармайн.

— Бенджамин работает на кого-нибудь или уже на пенсии?

— Боже мой, конечно, нет! У него свое похоронное бюро где-то возле Бриджпорта. — Дездемона задумалась. — Кажется, называется «Комфорт».

«Час от часу не легче. — Кармайн чуть не выругался. — Это же идеальное место для расчленения. Придется завтра же побывать в похоронном бюро "Комфорт"».

— А Сацума и Чандра?

— Ищут новую работу. Ходят слухи, что Hyp Чандра уже получил предложение из Гарварда — тамошнему руководству давно не терпится сравнять счет по «нобелевкам». Хидеки до сих пор колеблется. Его решение как-то связано с гармонией в его саду камней.

Кармайн вздохнул.

— А кого подозреваете вы, Дездемона?

Она заморгала.

— Честное слово, из сотрудников Хага — никого. Я пришла сюда позже всех, но проработала уже пять лет. У большинства ученых есть свои причуды, но умеренные. Они… безобидны. Доктор Финч разговаривает со своими котами так, будто ждет от них ответа, доктор Чандра обращается с макаками как с индийскими раджами, и даже доктор Понсонби, который привязан к своим крысам меньше всех остальных, заботится о них и проявляет интерес к их жизни. Клянусь вам, среди ученых нет ни одного психопата.

— Понсонби не любит своих крыс?

— А что тут такого, Кармайн? Да, доктор Понсонби просто их не любит. Многие люди не выносят крыс, в том числе и я. Большинство ученых привыкают и даже привязываются к ним, но далеко не все. Марвин может взять крысу голыми руками, сделать ей инъекцию, и крыса будет только благодарна за внимание. А доктор Понсонби ловит крыс только рукой в стеганой рукавице-прихватке. Обычные перчатки крысы легко прокусывают — впрочем, они и бетон могут прогрызть!

— Ничего полезного я так и не услышал, Дездемона.

Дробный стук в окно заставил ее вскочить.

— Опять град, ну что же это такое! Пешком не добраться, только на машине. Везите меня домой, Кармайн.

«Так заканчиваются все до единой попытки взять ее за руку, — с внутренним вздохом подумал Кармайн. — Не то чтобы она меня привлекает, просто из кокона независимости силится выбраться удивительно милая женщина».

Глава 12

Четверг, 16 декабря 1965 г.

Поскольку до Дня благодарения снег так и не выпал и в первую половину декабря было немногим холоднее, чем обычно, жители Коннектикута ждали бесснежного Рождества. Но накануне отъезда Кармайна в Нью-Йорк, к Парсонам, начался сильный снегопад. Поезда Кармайн ненавидел, не мог даже представить себе, что просидит два часа в вагоне, провонявшем перегаром и сигаретами, поэтому выехал пораньше на своем «форде» и обнаружил, что шоссе 95 из трехрядного превратилось в двухрядное, но вполне проезжее. К тому времени как он добрался до Манхэттена, в городе расчистили только проспекты — из-за снега убрать машины, оставленные у тротуаров, не удалось. Не зная, где припарковать «форд», Кармайн с черепашьей скоростью двигался по Парк-авеню до поворота на Медисон. К счастью, Роджер Парсон-младший все предусмотрел: едва Кармайн остановился у входа, швейцар в мундире поспешил взять у него ключи и отдать их помощнику. Он сам проводил Кармайна по величественному вестибюлю, отделанному пурпурным левантийским мрамором, к одинокой двери лифта, предназначавшегося для руководства и запиравшегося на замок.

На сорок третьем этаже Кармайна встретили Роджер Парсон-младший и Ричард Спейт, державшийся на полшага позади.

— Спасибо, лейтенант, что не побоялись приехать в такую погоду. Вы на поезде?

— Нет, на машине. Выехать из Коннектикута оказалось проще, чем передвигаться по Манхэттену, — сказал Кармайн, избавляясь от пальто, шарфа и теплой кепки с наушниками.

Парсон с любопытством посмотрел на кепку:

— Это… память о Шерлоке Холмсе?

— Если это шутка, сэр, тогда да. Я купил ее в Лондоне несколько лет назад, когда Джо Маккарти еще не ввел в моду русские шапки. Наушники согревают уши.

Секретарша средних лет унесла одежду, Парсон провел Кармайна в небольшой конференц-зал с шестью креслами вокруг журнального столика и шестью мягкими стульями вокруг большого стола. Паркетный пол устилали персидские ковры, мебель — из клена «птичий глаз», стеклянные дверцы книжных шкафов разделены на ромбы. Роскошная, но деловая обстановка — если не считать картин на стенах.

— Часть коллекции дяди Уильяма, — объяснил Спейт, жестом предлагая Кармайну присесть в кресло. — Рубенс, Веласкес, Пуссен, Вермер, Каналетто, Тициан. Вообще-то вся коллекция принадлежит университету Чабба, но мы намеренно откладываем ее передачу — откровенно говоря, нам просто нравится смотреть на них.

— Вас можно понять, — кивнул Кармайн, опасливо пристраиваясь в пухлом кресле бордовой кожи и гадая, прикасалась ли к этой мебели прежде материя столь же дешевая, как та, из которой сшиты его брюки.

— Насколько мне известно, — начал Роджер Парсон-младший, скрестив стройные ноги, — возле Хага проводятся демонстрации протеста против расизма.

— Да, сэр, когда позволяет погода.

— Почему же вы ничего не предпринимаете?

— Когда я в прошлый раз заглядывал в конституцию, мистер Парсон, в ней разрешалось проведение демонстраций любого рода, в том числе и против расизма, — нейтральным тоном отозвался Кармайн. — Конечно, если начнутся беспорядки, мы отреагируем, но не раньше. Мы считаем, что неразумно действовать силой и тем самым провоцировать эти беспорядки. Безусловно, сотрудникам Хага неудобно, но они беспрепятственно могут проходить в здание и покидать его.

— Тем не менее приходится признать, лейтенант, что за последние два с половиной месяца полиция Холломена не добилась никаких успехов. — Спейт поджал губы. — Убийца ловко водит вас за нос. Может быть, пора обратиться за содействием в ФБР?

— Уверяю вас, сэр, мы регулярно консультируемся с ФБР, но и тамошние специалисты в таком же тупике, как и мы. Мы запросили сведения о преступлениях подобного характера из всех штатов, но этим ничего не добились. Например, за последние две недели мы проверили сотни школьных учителей, но тоже безрезультатно. Без внимания не остается ни одна мелочь, которая могла бы пролить свет на это преступление.

— И все же я не понимаю, — брюзгливо произнес Парсон, — почему преступник до сих пор разгуливает на свободе?! Вы просто обязаны иметь хоть какое-то представление о том, кто он такой!

— Методы работы полиции во многом зависят от сети связей, — объяснил Кармайн, успев за время долгой поездки обдумать все возможные вопросы. — При нормальных обстоятельствах мы имеем круг подозреваемых — будь то убийство, вооруженный грабеж или наркоторговля. Все мы знаем друг друга: и преступники, и копы. Со своей стороны мы ведем расследование по накатанной колее, потому что это самый надежный способ. У следователей, имеющих достаточный опыт, развивается особое чутье, позволяющее понять, кто стоит за тем или иным преступлением. У каждого убийцы свой почерк, свои особенности действий. Почерк есть и у грабителей. Изучая его, мы раскрываем преступления.

— Значит, и у этого убийцы есть почерк, — подхватил Спейт.

— Этого я не говорил, мистер Спейт. Этот убийца — призрак. Он похищает девушек, но не оставляет на месте преступления никаких следов. Его никто и никогда не видел и не слышал. Девушки скорее всего не были знакомы с ним. Как только мы решили, что он выбирает девушек исключительно с карибскими корнями, и постарались защитить всех потенциальных жертв, он переключился на девушку, родители которой — коннектикутский негр и белая женщина из Пенсильвании. По типу жертва походила на предыдущие, но этническая принадлежность иная. Ее похитили из центральной школы города, которую посещает полторы тысячи учеников. Преступник меняет почерк. Поэтому мы не продвинулись ни на шаг. Мы имеем дело не с преступником, а с безликим и безымянным существом.

— Может, он когда-то был осужден за другие преступления? Например, за изнасилование?

— Об этом мы тоже думали, мистер Парсон, и прочесали всю округу частым гребнем. Чутье подсказывает мне, что по своей сути он не только убийца, но и насильник, и, возможно, насилие для него важнее убийства, а жертвы он убивает лишь затем, чтобы они не проболтались. Я лично перерыл сотни дел, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь связь с насильником, который решил повысить ставки. Не найдя никаких совпадений с действиями насильников, которым был вынесен приговор или предъявлено обвинение, я взялся за дела из категории прекращенных — потерпевшие забрали свои заявления, такое часто случается. Я смотрел фотографии девушек, изучал их показания, но ни разу чутье полицейского не подсказало, что я на верном пути. А я убежден, что оно помогло бы мне, наткнись я случайно на преступника.

— Значит, он довольно молод, — сказал Спейт.

— Почему вы так решили, сэр?

— Преступления продолжаются два года. Они настолько ужасны, что симптомы этой мании должны были проявиться раньше, если бы речь шла о человеке средних лет.

— Логично, но вряд ли убийца очень молод, сэр. Он хладнокровен, расчетлив, изобретателен, у него нет ни совести, ни тени сомнений. Все это указывает на зрелый возраст, а не на юность.

— А вдруг этническая принадлежность преступника и жертв совпадают?

— О такой возможности мы тоже думали, мистер Парсон, пока он не похитил негритянку. Один психиатр из ФБР считает, что убийца внешне похож на свои жертвы — например, у них один оттенок кожи, но если такой человек и существовал, мы его не видели и с полицией он дела не имел.

— Лейтенант, вы хотите сказать, что преступник может быть пойман только благодаря применению нетрадиционных методов?

— Да, — невозмутимо подтвердил Кармайн, — это я и пытаюсь объяснить. Нам просто повезет наткнуться на него.

— Ваше мнение доверия не внушает, — сухо заметил Парсон.

— Сэр, мы все равно до него доберемся. Если раньше он и был безмятежен, то эти времена прошли.

— Безмятежен? — изумленно переспросил Спейт. — Ни за что не поверю!

— Почему же? — откликнулся Кармайн. — Чувств в нашем с вами понимании у него нет, мистер Спейт. Он безумен, но умен.

— И скольким еще девочкам предстоит умереть мучительной смертью? — ядовито осведомился Парсон.

Лицо Кармайна исказилось.

— Если бы я мог ответить, я знал бы, кто убийца.

Вошла горничная в форме, катя перед собой тележку, и принялась накрывать большой стол.

— Надеюсь, вы пообедаете с нами, лейтенант? — спросил Роджер Парсон-младший и встал.

— Благодарю, сэр.

— В таком случае садитесь.

Кармайн сел за стол и оглядел посуду фабрики «Ленокс».

— Мы патриоты, — объяснил Спейт, который сидел справа от Кармайна. Парсон устроился слева. Словно взяли гостя в клещи.

— В каком отношении, мистер Спейт?

— Мы пользуемся американской посудой и американским столовым бельем. В сущности, здесь все американское. Все заграничное любил дядя Уильям.

«Все заграничное»… Кармайн подумал, что сам он назвал бы персидские ковры иначе. Не говоря уже о Веласкесе.

За обедом прислуживали дворецкий и горничная. Копченая семга из Новой Шотландии, тосты из ржаного хлеба с маслом, жареная телятина в собственном соку с картофелем по-лионски и паровым шпинатом, сырное ассорти и превосходный кофе. И ни капли спиртного.

— Обед с мартини, — пояснил Ричард Спейт, — это кошмар. Если мне известно, что клиент любит выпить, я стараюсь не встречаться с ним за обедом. Для бизнеса нужна ясная голова.

— Для работы в полиции — тоже, — согласился Кармайн. — В этом отношении комиссар Сильвестри придерживается строгих правил. Спиртное только в нерабочее время, никаких попоек. — Он сидел лицом к прекрасному, как греза, полотну Пуссена. — Изумительно, — сказал он хозяевам.

— Да, для этой комнаты мы выбрали самые умиротворяющие картины. Гойя времен войны висит у меня в кабинете. На обратном пути не упустите случая увидеть нашего единственного Эль Греко — под бронированным стеклом в конце коридора, — сообщил Роджер Парсон.

— У вас когда-нибудь похищали произведения искусства? — В Кармайне взыграло профессиональное любопытство.

— Нет, сюда слишком трудно проникнуть. Возможно, есть и другие цели, более достижимые. Нью-Йорк — город искусств. На досуге я нередко тешусь мыслью, что с удовольствием похитил бы прекрасного Рембрандта из Метрополитен-музея или Пикассо у частного коллекционера с Пятьдесят третьей улицы. Но на самом деле ни то ни другое невозможно.

— Возможно, какие-то уловки знал ваш дядя Уильям.

Ричард Спейт прыснул.

— Еще бы не знать! Конечно, в его времена все было проще. Тогда в Помпеях или Флоренции достаточно было сунуть гиду десятку. Видели бы вы римский мозаичный пол в оранжерее старого особняка в Литч-филде — он великолепен.

«Вот тебе и веселое Рождество, — думал Кармайн, забираясь в заботливо прогретый «форд». — Оба моих сегодняшних собеседника чисты, но если из Метрополитен-музея пропадет Рембрандт, я намекну полиции Нью-Йорка, где его искать. Моусон Макинтош сойдет в могилу, прежде чем эта компания расстанется с коллекцией дядюшки Уильяма, несмотря на весь свой патриотизм».

Глава 13

Пятница, 24 декабря 1965 г.

— Не было заботы! — вздохнула Дездемона и брезгливо принюхалась. — Опять проклятая канализация засорилась.

Минуту она размышляла, стоит ли стучать в дверь домовладельца, но передумала. Его и без того злило постоянное присутствие полиции, он уже намекал, что Дездемоне стоит подыскать себе новое жилье. С засорившейся канализацией она могла примириться, с новым конфликтом — вряд ли.

Дездемона отперла дверь, вышла из комнаты, и вонь фекалий ударила ей в нос. Но она уже не обращала на это внимания. Она не видела ничего, кроме почерневшего, застывшего лица Чарли — полицейского, который обычно дежурил у ее квартиры ночью по четвергам. Он лежал так, будто отчаянно отбивался, ноги и руки были раскинуты, а лицо, лицо… Опухшее, с торчащим языком и выпученными глазами. Дездемоне хотелось завизжать, но так поступила бы самая обычная женщина, а Дездемона потратила полжизни, доказывая, что ничем не уступит мужчине. Схватившись за дверные косяки, она заставила себя устоять на месте, чтобы в ногах прошла дрожь. Слезы навернулись на глаза и потекли по щекам. О, Чарли! Однажды он признался ей, что извелся от скуки, и попросил что-нибудь почитать. Он уже перечитал все детективы, какие были в окружной библиотеке. Но Дездемона могла предложить ему только Агату Кристи, которую Чарли и не понимал, и не любил.

И вот чем все кончилось. Дездемона отцепилась от косяков и повернулась к телефону и вдруг заметила большой лист бумаги, прилепленный к окну, освещавшему верхнюю площадку лестницы. Блестящие черные буквы на ярко-белом фоне, безупречная печать.

Ты гадюка,

подлая сука!

Итальяшке нет дела,

он не Отелло.

Тебе не жить,

жди — и дрожи!

— Кармайн, — спокойно произнесла Дездемона, услышав его голос в трубке. — Вы мне нужны. Чарли мертв. Убит. — Она глубоко вздохнула, набрав побольше воздуха. — Прямо перед моей дверью. Приезжайте, пожалуйста!

— Дверь еще открыта? — так же спокойно спросил он.

— Да.

— Тогда заприте ее, Дездемона, сию же минуту.

Никто из коллег еще не видел, чтобы Кармайн Дельмонико так спешил. Он буквально летел, а Эйб и Кори едва поспевали за его развевающимся пальто и шарфом. Спустя минуту к ним присоединился Патрик О'Доннелл.

— Ого, — сказал дежурный полицейский Ларри Дальо своему подчиненному, — небось опять всплыло какое-нибудь дерьмо.

— В такую холодину — вряд ли, — заметил тот. — Примерзло.

— Его удавили фортепианной струной, — сообщил Патрик. — Бедолага. Пытался отбиваться, но рефлекторно. Удавку накинули ему на шею и затянули петлю, прежде чем он успел опомниться.

— Петлю? — переспросил Кармайн, отвлекшись от поэтического послания.

— Я такое впервые вижу. На одном конце струны петля, на другом — деревянная рукоятка. Суешь рукоятку в петлю, отступаешь на шаг — и тяни себе что есть мочи. Чарли до него даже дотянуться не мог.

— Значит, к нему подкрались совершенно незаметно… Ты сюда взгляни, Патси! Наклеено ровненько, прямо посередине оконного стекла — как он ухитрился его сюда прилепить?

Патрик присмотрелся и ахнул.

— Пол объяснит, когда снимет. — Кармайн распрямил плечи. — Пора стучаться к ней.

— Как она держалась во время разговора?

— Во всяком случае, язык не заплетался. — Он постучал и громко произнес: — Дездемона, это Кармайн! Откройте.

Ее лицо было белым и осунувшимся, руки тряслись, но она пыталась держаться. А у Кармайна не нашлось даже предлога, чтобы притянуть ее к себе и попытаться утешить.

— Опять отвлекающий маневр, — сказала она.

— Да, только он повысил ставки. У вас есть что-нибудь выпить?

— Чай. Я же англичанка, мы коньяком не увлекаемся. Предпочитаем чай. Я завариваю по старинке — листовой, не из пакетиков. Знаете, Холломен — вполне цивилизованный город. Здесь в чайном магазине можно купить все, что угодно. — Она провела гостя в кухню. — Я заварила его, когда услышала сирены.

Никаких кружек: чашечки и блюдца, хрупкие, расписанные вручную. Заварочный чайник накрыт куклой-теплушкой в пестром наряде. Носик и ручка торчали в разные стороны из-под стеганой пышной юбки с оборочками. Молоко, сахар, даже печенье. Возможно, скрупулезное внимание к домашним мелочам дает ей силу. Помогает владеть собой.

— Сначала молоко, — сказала Дездемона, снимая куклу с чайника.

Кармайн не решился объяснить, что пьет чай по-американски — некрепкий, без молока, с кружочком лимона, — поэтому вежливо пригубил обжигающую жидкость.

— Записку видели? — спросила она, немного оттаяв от чая.

— Да. Теперь вам нельзя здесь оставаться.

— Мне никто и не позволит. Дежурства полиции давно уже осточертели домовладельцу. А теперь он будет рвать и метать. Куда же мне деваться?

— Под защиту полиции. Для таких, как вы, есть квартира в том же здании, где живу я.

— Я не могу позволить себе снять ее.

— По программе защиты свидетелей жилье предоставляется бесплатно, Дездемона.

Откуда в ней такое скупердяйство?

— Ясно. В таком случае начну собираться. У меня не много вещей.

— Сначала выпейте еще чаю и ответьте на пару вопросов. Вы ничего не слышали ночью? Виделись с Чарли?

— Нет, ничего не слышала. Сплю я крепко. Чарли зашел поздороваться, когда прибыл на дежурство, — я легла позже, чем обычно, поэтому сразу услышала его. Он часто заходил ко мне за книгами, хотя мой выбор авторов его не устраивал.

— Вчера вы дали ему книгу?

Незачем объяснять Дездемоне, что на дежурстве Чарли вообще не полагалось читать.

— Да, Найо Марш. Его заинтриговало имя, он не знал, как оно произносится. Я подумала, что ему это понравится больше, чем Агата Кристи, — у Марш жертвы чаще всего погибают в лужах экскрементов. — Она передернулась. — Совсем как Чарли.

— Убийца не заходил в квартиру?

— Нет, можете мне поверить — я проверяла. Все на месте, до последней булавки.

— А ведь мог и зайти. Этого я не предусмотрел.

— Пожалуйста, Кармайн, не вините себя.

Он поднялся.

— Скажите, Дездемона, вам случается когда-нибудь визжать?

— Конечно, — серьезно ответила она. — При виде пауков и тараканов.

— Как обычно, полный ноль, — объявил Патрик в кабинете Сильвестри. — Ни отпечатков пальцев, ни волокон, ни остатков тканей. Очевидно, он знал размеры оконного стекла, потому и разместил этот плакат — запиской его не назовешь — точно посередине. Не сдвинул в сторону ни на миллиметр. Прилепил четырьмя комочками пластилина по углам, посадив их чуть левее, чем требовалось, а потом сдвинув в сторону. Оказывается, он оригинал! Шрифт на плакате — переводной «летрасет», полужирный «таймс», сорок восьмой кегль. Бумага настолько тонкая, что сетка пропечаталась на обороте, все буквы до единой ровные. Дешевую бумагу для рисования в пачках можно купить в любом крупном супермаркете. Шрифт он прижимал чем-то округлым и металлическим — ручкой ножа или, возможно, ручкой скальпеля. Не лезвием — предмет был тупым.

— Можно ли определить, насколько велики его ладони, судя по тому, как он прижимал бумагу к пластилину? — спросил Марчиано.

— Нет. Думаю, он прикладывал к бумаге тряпку и давил через нее.

— Чем тебя так удивила удавка, Патси? — со вздохом спросил Кармайн. — Петля с рукояткой — обычная конструкция.

— Смотря какие. Эта рукоятка не из дерева, как мне сначала показалось, а из обточенной человеческой бедренной кости. Точнее, не обточенной, а стершейся от времени, поэтому я датирую ее по углероду. Струна — обычная фортепианная.

— Она врезалась достаточно глубоко, чтобы порвать кожу? — спросил Сильвестри.

— Нет, только пережала дыхательные пути и сонные артерии.

— Он пользовался этой удавкой и раньше.

— Да, опыт у него богатый.

— Но теперь оставил удавку на месте преступления. Значит, этой игрушкой он уже натешился? — спросил Эйб.

— Думаю, да.

— И вы по-прежнему считаете, что случившееся с Дездемоной Дюпре — отвлекающий маневр? — Кори был взволнован сильнее остальных: его жена дружила с женой Чарли.

— Во все остальное верится с трудом! — Кармайн запустил обе пятерни в волосы. — Ведь она не дура — если бы что-то узнала, то рассказала бы мне.

— Так что ты обо всем этом думаешь, Кармайн? — вмешался Сильвестри.

— По-моему, преступник выбрал ее по нескольким причинам. Во-первых, она одиночка — до нее проще добраться. Во-вторых, от остальных жертв она отличается как небо от земли. И пожалуй, самое важное: ему известно, что я обращаюсь к Дездемоне за помощью — единственной из «хагистов». Поэтому в послании она названа гадюкой.

— Кстати, насчет плаката, — поинтересовался Сильвестри.

— О, сэр, это стоит внимания. Синтаксис скорее английский, чем сугубо американский. Расставлены знаки препинания. Словом «итальяшка» американцы пользуются, но оно давно устарело. Чаще нас называют «макаронниками». Свою образованность преступник выдал, назвав меня Отелло, женой которого была Дездемона. — Заметив недоуменное выражение на лице Кори, он объяснил подробнее: — Один подонок по имени Яго сделал ставку на ревность Отелло и на его страсть к Дездемоне. Убедил Отелло, что она ему изменяет. И Отелло задушил ее.

— Он тебя разозлил? — спросил Патрик.

— Скорее не меня, а ее. Но по большому счету он доказал всем нам: если решит действовать, защитить Дездемону мы не сможем.

— Убийца полицейских! — выпалил Кори.

— Детоубийца, — поддержал Марчиано. — Мы должны остановить его, Кармайн.

— Остановим. Я не сдамся, Дэнни, ни за что не сдамся.

Проникнуть в квартиру Дездемоны на десятом этаже здания страховой компании «Мускат» можно было лишь одним способом: позвонив по домофону, а затем нажав десятизначный шифр на специальном замке. Код предполагалось менять ежедневно и ни в коем случае не записывать — это запретили делать даже Дездемоне.

Вечером Кармайн занес ей пакеты с припасами.

— Чай из «Скривнера», колумбийский кофе оттуда же, ржаной хлеб, масло, нарезанная ветчина, кое-какие полуфабрикаты, свежие бублики с изюмом, майонез, пикули, печенье с шоколадными крошками — в общем, что могло вам понравиться, то я и взял, — сообщил он, сгружая пакеты на кухонный стол.

— Я под арестом? — спросила она. — Мне нельзя ходить на работу или на прогулки по выходным?

— Прогулки отменяются, но сегодня мы поедим в «Мальволио» или еще где-нибудь, где захотите. Выходить отсюда вы будете только в сопровождении двух полицейских, читать книги которым строго запрещено, — объяснил Кармайн. — Благодаря двери и кодовому замку мне незачем приставлять к вам охрану, когда вы дома, но, переступив порог квартиры, вы становитесь государственной собственностью.

— Эта роль мне уже ненавистна, — сказала она, снимая пальто с вешалки.

— В таком случае будем надеяться, что играть ее предстоит недолго.

Часть III

Январь — февраль 1966 г.

Глава 14

Суббота, 1 января 1966 г.

Телефонный звонок вырвал Кармайна из глубокого сна незадолго до восьми часов — это случилось в первый день нового года, когда впервые за три месяца он решил дать отдых мозгу и телу. Прошедший год выдался одним из самых мучительных в его жизни, и новый грозил оказаться еще хуже. По этой причине канун Нового года Кармайн провел дома, в полном одиночестве, созерцая по телевизору толпу на Таймс-сквер. Кармайн подумал, что было бы неплохо пригласить в гости Дездемону, живущую с недавних пор двумя этажами ниже, но, подумав, отказался от этой мысли, опасаясь, что Дездемоне уже осточертело его общество. Когда она отправлялась куда-нибудь перекусить, Кармайн сопровождал ее, расплачивался, несмотря на все протесты, которые считал обычным проявлением вежливости. В праздник он лег спать задолго до полуночи и отлично выспался к тому времени, как зазвонил телефон.

— Дельмонико, — сказал он в трубку.

— Это Дэнни, — послышался голос Марчиано. — Кармайн, давай скорее в Новый Лондон. Очередное похищение. На Даблин-роуд. Эйб и Кори уже выехали, Патрик тоже. Копы из Нового Лондона ждут тебя.

Кармайн мгновенно вскочил, обливаясь потом. Но виноват был не термостат: чтобы не сбрасывать одеяло, он всегда спал при температуре не выше десяти градусов.

— Не может быть, — произнес он. — После похищения Франсины и месяца не прошло, новое ожидалось только в конце января.

— Мы не знаем точно, наш ли это убийца: похищение произошло ночью, полиция Нового Лондона сталкивается с таким впервые. Подъезжай и выясни, в чем дело.

Эйб сел за руль, и они помчались к Новому Лондону. Пол и Патрик на пикапе отстали.

— Тридцать дней, всего тридцать дней прошло! — не выдержал Эйб, когда шоссе 95 сменилось улицами Нового Лондона. До тех пор он не проронил ни слова.

— Сверни в Гротон за мостом, — распорядился Кори, державший на коленях развернутую карту, — Кармайн, не может быть, чтобы это сделал тот же самый убийца.

— Спокойно, через несколько минут узнаем.

Найти место преступления оказалось нетрудно: все патрульные машины Нового Лондона съехались туда, выстроившись вдоль тротуаров на Даблин-роуд, застроенной скромными домами на площади в одну пятую акра.

Дом, указанный патрульным, был выкрашен в серый цвет — одноэтажное здание, слишком маленькое, чтобы именоваться особняком в стиле «ранчо». Жилище работающего человека, который гордится собой и своей собственностью. Кармайн с упавшим сердцем понял, что пострадала еще одна респектабельная, уважаемая семья из тех, которые выбирал убийца.

— Тони Димаджо, — представился человек в форме капитана, протягивая Кармайну руку. — Вечером была похищена шестнадцатилетняя чернокожая Маргаретта Бьюли. Мистер Бьюли полагает, что ее утащили через окно спальни, поэтому я не подпускаю ребят к дому — опасаюсь, что затопчут улики. Если это и вправду Монстр, нам он не по зубам. Входите. — Он пропустил Кармайна в дом. — Мать на грани помешательства, но мистер Бьюли держится.

— Я приду, как только отведу доктора О'Доннелла к окну. Спасибо за предусмотрительность, Тони.

Семья оказалась не просто чернокожей: у матери, отца, девочки-подростка и двух мальчиков постарше кожа имела иссиня-черный оттенок.

— Мистер Бьюли? Я лейтенант Дельмонико. Расскажите мне, что случилось.

Кожа отца семейства стала серой, что у чернокожих означает то же, что и смертельная бледность у белых, но он владел собой, понимая, что от него во многом зависит дальнейшая судьба Маргаретты. Его жена, в халате и шлепанцах, сидела как каменная, устремив вперед взгляд остекленевших глаз.

Мистер Бьюли прерывисто вздохнул.

— Мы отпраздновали Новый год, потом легли спать. Все до единого легли — мы привыкли ложиться рано и ночью не просыпались.

— Вы пили перед сном спиртное — например игристое вино?

— Нет, только фруктовый пунш. В нашем доме пить не принято.

Его лицо затуманилось; он умоляюще взглянул на Кармайна.

— Где вы работаете, мистер Бьюли?

— Занимаюсь точной сваркой на заводе электроходов, через пару недель жду повышения. Мы думали после этого перебраться в дом побольше. — Слезы хлынули из его страдальческих глаз, и он умолк.

— Познакомьте меня с вашими детьми, мистер Бьюли.

Он собрался с силами, уверенный, что справится.

— Это Линда, ей четырнадцать. Хэнку одиннадцать, Рею десять. У нас есть еще младший, Теренс. Ему два года, мы укладываем его в нашей спальне. Сейчас Линда отнесла его к соседке, миссис Спинозе. Мы так рассудили: незачем ему знать… видеть… — Он опять осекся, закрыл лицо ладонями и задрожал. — Простите, не могу…

— Не торопитесь, мистер Бьюли.

— Этта — так мы зовем Маргаретту — и Линда занимают одну комнату.

— Одну?

— Да, лейтенант. Встали мы сегодня позже, чем обычно, и когда жена начала готовить завтрак, то позвала девочек помочь. Линда сказала, что Этта в ванной, но оказалось, что там не Этта, а мальчики. И мы начали искать ее, но не нашли. Потом я позвонил в полицию. Почему-то я сразу подумал, что это Монстр. Но ведь это не он, правда? Для него еще слишком рано, да и Этта такая же, как все мы, — чернокожая. Мы не мулаты, а настоящие негры. Ни к чему Монстру наша девочка, лейтенант!

Что тут скажешь? Кармайн повернулся к сестре Этты.

— Ты ведь Линда? — спросил он с улыбкой.

— Да, сэр, — выговорила она сквозь слезы.

— Мне нечем тебя утешить, Линда, но ты сможешь помочь сестре, если ответишь мне.

— Хорошо. — Она вытерла лицо.

— Вы с Эттой вчера легли спать в одно и то же время?

— Да, сэр. В половине первого ночи.

— Ваш папа говорит, что вы все были сонные. Это правда?

— Да, клевали носом, — подтвердила Линда.

— Значит, вы обе улеглись в постель сразу.

— Да, сэр, только молитву прочитали.

— Этта не отказывается читать молитвы?

У Линды мигом высохли глаза, она была явно шокирована.

— Что вы, сэр, никогда!

— Вы с сестрой разговаривали, после того как легли в постель?

— Нет, сэр. Может, она и говорила — я не слышала. Я уснула сразу, едва легла.

— И ночью ты не слышала никакого шума? Не просыпалась и не ходила в туалет?

— Нет, сэр, я спала, пока мама не позвала нас. Сначала меня даже насмешило, что Этта встала раньше меня — она у нас любит поспать. Потом я подумала, что она нарочно не стала будить меня, чтобы первой занять ванную, но когда постучала, оттуда отозвался Хэнк.

У девочки было красивое личико, влажно поблескивающие глаза, нежная кожа, полные губы, способные ввести в искус, — четко очерченные, с изгибом, в котором Кармайну всегда виделось предчувствие трагедии. Губы негритянки, темно-бордового цвета, переходящего в розовый там, где они сходились складочкой. Похожа ли Маргаретта на младшую сестру?

— Линда, а Этта не могла убежать из дома?

Огромные глаза стали еще больше.

— Зачем ей это? — В вопросе Линды заключался ответ.

И вправду, зачем? Она мила, послушна и прелестна, как все другие жертвы. И приучена перед сном читать молитву.

— Какой у Этты рост?

— Метр семьдесят два, сэр.

— У нее хорошая фигура?

— Нет, слишком худая. Этта вечно расстраивается из-за этого — она хочет быть звездой, как Дионн Уорвик, — объяснила Линда, которая тоже обещала вырасти рослой и худощавой.

— Спасибо, Линда. Никто в доме не слышал шум прошлой ночью?

— Нет, никто.

Потом мистер Бьюли принес фотографию, и Кармайн увидел девочку, в точности похожую на Линду. И на всех погибших.

Вошел Патрик с саквояжем.

— Линда, какая комната ваша?

— Вторая дверь справа, сэр. Моя кровать — правая.

— Есть следы проникновения через окно, Патси?

— Ни единого, только защелки на наружных и внутренних рамах открыты. Земля под окном замерзла. Летом там растет трава, но сейчас она давно высохла. Подоконник выглядит так, словно к нему не прикасались с тех пор, как вставили рамы — в октябре или когда убирали сетки от комаров. Я оставил под окном Пола — может, найдет то, чего я не заметил, но вряд ли.

Они вошли в комнату, где едва помещались две кровати, безупречно чистую и ухоженную: розовые стены, плетеный розовый коврик. В изножьях кроватей — два узких шкафа. Над постелью Маргаретты висел большой плакат Дионн Уорвик и еще один, поменьше, с Мэри Белл; на полочке над кроватью Линды сидели плюшевые медведи.

— Девочки спят крепко и спокойно, — отметил Патрик. — Простыни совсем не сбиты. — Он подошел к кровати Маргаретты, наклонился и потянул носом воздуху самой подушки. — Эфир, — заключил он. — Эфир, а не хлороформ.

— Ты уверен? Он же испаряется через несколько секунд.

— Уверен. С таким нюхом, как у меня, можно работать в парфюмерной промышленности. Запах задержался в этой складке, видишь? Вот теперь он улетучился. Наш приятель набросил ей на лицо тряпку, пропитанную эфиром, подхватил жертву и вынес через окно. — Патрик подошел к окну и поднял рукой в перчатке сначала внутреннюю, затем наружную раму. — Ты только послушай — ни звука! Мистер Бьюли заботится о своем доме.

— Или этот тип заранее смазал рамы.

— Нет, держу пари, это заслуга хозяина.

— Слушай, Патси, но каков виртуоз! Девушка ростом метр семьдесят с лишним и весом под пятьдесят килограммов, в трех метрах от нее спит сестра. Если бы Линда проснулась…

— Дети спят крепко, Кармайн. Маргаретта даже не проснулась; судя по состоянию ее постели — никаких следов борьбы не видно. И Линда проспала все на свете. Он управился самое большее за две минуты.

— Остается один вопрос: кто оставил окно незапертым? Или мистер Бьюли редко проверял их, или наш приятель явился в дом заранее и открыл защелки.

— Скорее всего это дело рук преступника. Полагаю, мистер Бьюли запирает окна сразу после начала холодов и отпирает только весной, с началом оттепелей. В доме отличная вентиляция, а в последнее время похолодало настолько, что девочки вряд ли стали бы открывать окно. Здесь на десять градусов холоднее, чем в Холломене.

Вошел Пол, качая головой.

— В таком случае обшарим здесь каждый сантиметр — проверим белье на кровати Маргаретты, особое внимание уделим наволочке. Кармайн, — окликнул Патрик брата, выходящего из комнаты, — если девушка рослая, худая и чернокожая, значит, он перешел на жертвы другого типа. Может, это и не наш Монстр.

— Спорим?

— Тридцать дней, совершенно иной способ похищения, другой тип жертвы — и ты хочешь сказать, что это все тот же убийца?

— Вот именно. Самый важный фактор не изменился: эта девушка так же чиста и непорочна, как остальные. Судя по всему, запугать его нам не удалось. Преступник действует в соответствии с подробным планом, каждое похищение — один из его этапов. Двенадцать девочек за двадцать четыре месяца. Возможно, теперь ему предстоит похитить двенадцать девочек за двенадцать месяцев. Сегодня первый день нового года. Можно предположить, что для его второй дюжины рост и цвет кожи не имеет значения или Маргаретта — первая из жертв нового типа.

Патрик с шумом втянул воздух.

— Думаешь, он и расправляться с ними будет по-новому?

— Если чутье не обманывает меня — да. Но в одном я не сомневаюсь, Патси: это наш давний знакомый. И никто иной.

Кармайн велел Эйбу и Кори вернуться вместе с Патриком, но прежде обойти все дома на Даблин-роуд и выяснить, не заметили ли чего-нибудь соседи. На успех обхода никто не рассчитывал: вечеринки в честь Нового года завершились совсем недавно.

Было половина одиннадцатого, когда «форд» свернул на подъездную дорожку к дому Смита — длинную, извилистую, ведущую к очень большому, обшитому традиционной вагонкой дому на холме, с георгианскими окнами и темно-зелеными ставнями. Дом был не довоенным, но и не новым и стоял на участке площадью пять акров, где сохранился лес; садовников семейство Смит не держало.

Дверь открыла миловидная женщина лет сорока — несомненно, супруга профессора. Кармайн представился, хозяйка пригласила его войти в дом, который внутри выглядел так же традиционно, как и снаружи. Интерьер свидетельствовал о хорошем, но непритязательном вкусе. Безусловно, Смиты могли позволить себе любую обстановку.

— Боб в доме, — уклончиво сказала Элиза. — Не хотите чашечку кофе?

— Спасибо, не откажусь. — Кармайн последовал за хозяйкой на кухню: мебель «состарили» на сто лет, воспроизведя все правдоподобные детали — от червоточин до поблекшей краски.

Пока Элиза наливала гостю кофе, в кухню заглянули два мальчика-подростка. Живостью, свойственной мальчишкам этого возраста, природа их обделила: Кармайн привык, что подростки засыпают его вопросами, считают его профессию престижной и думают, что настоящие убийства гораздо интереснее телевизионных. Но сыновья Смита, которых мать представила как Бобби и Сэма, выглядели скорее пугливыми, чем любопытными. Как только мать отпустила их, они поспешили уйти.

— Бобу нехорошо, — вздохнула Элиза.

— Неудивительно — такой напряженный период.

— Нет, дело не только в этом. Его беда в том, что он не привык к неудачам, лейтенант. Боб жил словно в сказке: респектабельные предки-янки, богатая семья, блестящие успехи в учебе начиная со школы, все, что душе угодно, в том числе и место в правлении фонда Уильяма Парсона. А ведь ему всего сорок пять. Представьте, ему и тридцати не исполнилось, когда он получил это назначение! Сбывалась одна мечта за другой! Непрерывная цепь удач.

— До настоящего момента, — заключил Кармайн, помешивая кофе, аромат которого показался ему затхлым. Сделав глоток, он убедился, что нюх не подвел его.

— Да, — согласилась Элиза.

— В прошлый раз, когда я видел профессора, он был чем-то подавлен.

— Очень, — кивнула она. — Он оживляется, только когда уходит к себе в подвал. Он проведет там и сегодняшний день, и завтрашний.

У появившегося профессора Смита был затравленный вид.

— Лейтенант! Какой неожиданный визит. С Новым годом!

— Увы, сэр, поводов для радости нет. Я только что из Гротона: очередное похищение состоялось на месяц раньше, чем мы ожидали.

Смит осел на ближайший стул, побелев как мел.

— Только не в Хаге, — пробормотал он. — Не в Хаге.

— В Гротоне, профессор.

Элиза резко поднялась и принужденно улыбнулась.

— Боб, покажи лейтенанту свою причуду, — предложила она.

«Вы умница, миссис Смит, — подумал Кармайн. — Вы сразу поняли: я заявился не для того, чтобы поздравить вас с Новым годом, а чтобы получить разрешение осмотреть дом, не имея на то официальной санкции. И поскольку вы не хотите, чтобы муж отказал мне, вы взяли быка за рога, вынудили мужа оказать мне содействие, не роняя достоинства».

— Мою причуду?.. А, причуду! — Смит оживился. — Ну конечно! Хотите посмотреть, лейтенант?

— Охотно.

Чашку с почти не тронутым кофе Кармайн оставил на столе без сожаления.

Дверь, ведущая в подвал, запиралась на несколько замков, установленных профессионалом; Бобу Смиту понадобилось некоторое время, чтобы отпереть их. Деревянная лестница освещалась тускло, у подножия профессор щелкнул выключателем, и все огромное помещение залил ослепительный свет, не дающий тени. Ошеломленный Кармайн уставился на то, что Элиза Смит назвала «причудой».

Почти весь подвал занимал квадратный стол, каждая из сторон которого была более пятнадцати метров.

На его поверхности расположился ландшафт с пологими холмами, лощинами, горным хребтом, несколькими долинами, лесами с крохотными, поразительно похожими на настоящие деревьями, реками, озером на дне вулканического кратера и водопадом среди скал. Здесь же размещались фермы, на равнине раскинулся городок, а другой приютился между двумя холмами. И повсюду поблескивали двойные серебристые рельсы миниатюрной железной дороги. Через реки были переброшены стальные фермы мостов, по озеру курсировал цепной паром, по горным ущельям проходили виадуки с изящными арками. На окраинах городов располагались вокзалы.

А поезда! «Суперчиф» стремительно пронесся через лес и вылетел на высокий подвесной мост. Два дизельных локомотива тащил и составы, груженные углем. Второй состав представлял собой сцепленные цистерны для нефти и других химикатов, третий — товарные вагоны. У одного из вокзалов стоял пригородный поезд.

Кармайн насчитал одиннадцать поездов. Все были приведены в движение, кроме небольшого пригородного, ждущего отправления. Поезда двигались с разной скоростью: «Суперчиф» несся во весь опор, один из грузовых составов едва полз, а цистерн в нем было так много, что понадобилась пара дополнительных дизельных локомотивов. И все это в миниатюре! Кармайн не сомневался, что увидел восьмое чудо света.

— Никогда ничего подобного не видел, — осипнув, произнес он. — Это… неописуемо.

— Я строил эту дорогу с тех пор, как шестнадцать лет назад мы переселились сюда, — объяснил профессор, настроение которого быстро менялось к лучшему. — Все поезда приводит в движение электричество, но я хочу перейти на паровые двигатели.

— Паровые? Хотите сказать, топливом для паровозов служит дерево? Или уголь?

— На самом деле я получаю пар, сжигая спирт, но принцип тот же самый. Это гораздо интереснее, чем просто подключать их к домашней электропроводке.

— Могу поклясться: вы с сыновьями часами просиживаете здесь.

Профессор окаменел, в его глазах появилось выражение, от которого Кармайна охватил озноб: несмотря на то что профессор привык жить как в сказке, под его депрессией и сибаритством скрывалась стальная воля.

— Моим сыновьям запрещено входить сюда, — сказал он. — Когда они были младше и дверь в подвал не запиралась, они устроили здесь разгром. Буквально все разнесли! На ремонт у меня ушло четыре года. Они разбили мне сердце.

На языке Кармайна уже вертелось резонное возражение: с тех пор мальчики повзрослели и теперь наверняка отнесутся к поездам с должной почтительностью, но лезть в семейные дела Смита он не стал.

— Как же вы дотягиваетесь до середины стола? — спросил он, щурясь от яркого света. — Ставите какие-нибудь мостки?

— Нет, лезу под стол. Он состоит из отдельных маленьких частей. Специалист по гидравлике установил здесь систему, благодаря которой я могу поднять нужную секцию и передвинуть ее к краю стола, в удобное для меня место. Впрочем, чистить дорогу приходится гораздо чаще, чем чинить. А когда я перехожу с дизельных на паровые двигатели, просто подвожу поезд к краю — видите?

«Суперчиф» миновал несколько развязок, где остальные поезда притормаживали или сворачивали в сторону, и остановился возле края стола. Кармайн почти услышал лязг колес и шипение тормозов.

— Можно мне взглянуть на вашу гидравлическую систему, профессор?

— Пожалуйста. Вот возьмите, под столом темно. — И профессор подал ему ручной фонарик.

Пространство под столом заполняли поршни, цилиндры и стержни, но сколько Кармайн ни ползал среди них на четвереньках, не нашел ни люка в полу, ни тайников в столе. Пол был бетонным, очень чистым, и увлечение поездами никак не вязалось с пристрастием к юным девушкам.

Вспоминая детство, Кармайн с радостью провел бы остаток дня в гостях у Смита, но едва убедился, что в подвале нет ничего, кроме поездов, он решил уйти. По просьбе Кармайна Элиза провела его по всему дому. Единственным предметом, которого она, по-видимому, стеснялась, оказался хлыст с размочаленным концом, лежащий на стенной панели в гостиной. «Значит, Смит лупит сыновей, притом без жалости. Ну что ж, — рассудил Кармайн, — мой папаша, злобный коротышка, тоже был не прочь вбить мне ума в задние ворота, пока я не вырос и не научился отбиваться. После этого вынести муштру армейских сержантов оказалось проще простого».

От Смитов он отправился к живущим неподалеку Понсонби, но дома никого не застал. В открытом гараже стоял алый «мустанг», а «универсал», который Кармайн часто видел на стоянке возле Хага, отсутствовал. Как ни странно, есть еще в мире люди, которые предпочитают водить кабриолеты с восьмицилиндровыми двигателями! Сначала Дездемона, теперь вот Чарлз Понсонби. Должно быть, сегодня он уехал на «универсале», в котором хватало место и сестре, и ее собаке-поводырю.

Навещать Полоновски Кармайн передумал. Он остановился у телефонной будки и позвонил Марчиано.

— Дэнни, отправь кого-нибудь на север штата, к охотничьему домику Уолтера Полоновски. Если он там с Мэриен, не тревожьте их, но если Уолтер один или его там вообще нет, пусть ребята осмотрятся — главное, чтобы Полоновски не вспомнил про ордер на обыск.

— Что скажешь по поводу гротонского похищения, Кармайн?

— Это определенно наш старый знакомый, но доказать это будет нелегко. Он изменил своим привычкам, будто с нового года решил начать все заново. Поговори с Патриком, как только он вернется. Я объезжаю дома «хагистов»… Да не паникуй ты! Просто проверяю, дома ли они. И если дома, прошу разрешения осмотреть подвалы и чердаки. Дэнни, видел бы ты, что в подвале у Смита! Блеск!

Из той же будки Кармайн попытался дозвониться Финчу, но у того никто не брал трубку. Форбсы пользовались службой передачи сообщений — вероятно, из-за многочисленных пациентов. Воркующим голосом телефонистка известила Кармайна, что доктор Форбс уехал на выходные в Бостон, и назвала его бостонский номер. Звонок Кармайна вызвал у Аддисона Форбса явное раздражение.

— Я только что узнал, что похищена еще одна девушка, — сообщил Форбс, — но я тут ни при чем, лейтенант. Мы с женой привезли нашу дочь Роберту. Ее только что положили в акушерский стационар.

«Подозреваемых все меньше», — подумал Кармайн, повесил трубку и вернулся к «форду».

Уже в Холломене, свернув на Сикамор-стрит, он решил выяснить, как проводит праздники Тамара Вилич.

Разглядев, кто стоит за застекленной дверью, Тамара распахнула ее и предстала перед гостем в неожиданном наряде: струящемся, из прозрачного алого шелка, с высокими разрезами на бедрах, немыслимо сексуальном и не оставляющем никакого простора воображению. «Она из тех женщин, которые не любят носить белье, — понял Кармайн. — Эксгибиционистка».

— Похоже, вам не повредит чашка кофе. Заходите, — с улыбкой пригласила она. Алое одеяние придавало ее хамелеоньим глазам красноватый отблеск.

— У вас уютно, — заметил Кармайн, оглядевшись по сторонам.

— Довольно избитый, и потому неискренний комплимент, — оценила она.

— Считайте, что он был сказан из вежливости.

— Побудьте пока здесь, а я сварю кофе.

Тамара удалилась на кухню, предоставив Кармайну возможность без помех изучить интерьер. Она предпочитала ультра-модерн: ослепительные краски, качественную кожу, хром и стекло вместо дерева. Но на мебель Кармайн почти не обратил внимания: его поразили картины. На самом видном месте красовался триптих. На его левой панели обнаженная особа малинового цвета, с гротескно уродливым лицом стояла на коленях в позе преклонения перед напоминающей фаллос статуэткой. На центральной панели она лежала на спине, широко раскинув руки и сжимая статуэтку в левой руке, на правой — использовала статуэтку в эротических видениях, и ее лицо разлеталось на куски, как от разрывной пули.

Кармайна передернуло от отвращения, и он выбрал место, откуда отвратительная мазня была не видна.

Остальные картины пронизывал скорее дух насилия и гнева, нежели непристойности, однако ни одну из них Кармайн не повесил бы у себя дома. Слабый запах масляной краски и скипидара подсказывал, что автор полотен — Тамара. Но что заставило ее выбрать именно эти сюжеты? Гниющий труп мужчины, повешенного за ноги, почти нечеловеческое, оскаленное и слюнявое лицо, стиснутый кулак, между пальцами сочится кровь… Чарлз Понсонби мог бы одобрить их, но, с точки зрения Кармайна, глаз которого был достаточно наметанным, техника Тамары оставляла желать лучшего. Нет, такой разборчивый знаток, как Чак, не проявил бы к этим полотнам никакого интереса. Они служили лишь одной цели: оскорблять взгляд.

«Либо она больна, либо еще более цинична, чем я предполагал», — подумал Кармайн.

— Нравятся мои работы? — спросила вернувшаяся Тамара.

— Нет. По-моему, это бред.

Запрокинув голову, она весело расхохоталась.

— Вы превратно поняли мои мотивы, лейтенант. Я пишу вещи, спрос на которые есть в определенных кругах. Увы, техникой я владею не так хорошо, как настоящие мастера, вот мне и приходится продавать в основном сюжеты.

— Иными словами, сбывать свои работы за бесценок. Я прав?

— Да. Но надеюсь, когда-нибудь я смогу зарабатывать живописью себе на жизнь. Настоящие деньги приносят литографии, выпущенные ограниченным тиражом, а этой техникой я вообще не владею. Мне надо учиться, но это непозволительная роскошь.

— Все еще расплачиваетесь за растрату в Хаге?

Развернувшись как пружина, она молча скрылась на кухне.

Ее кофе оказался отменным; Кармайн с жадностью опустошил чашку и закусил свежайшим яблочным пирогом.

— Как я понимаю, этот дом принадлежит вам, — взбодрившись, перешел он к делу.

— Выясняете, как мы живем?

— Именно. По долгу службы.

— Тем не менее вам хватает наглости оценивать мои работы. Да, — продолжала она, поглаживая себя по шее длинными изящными пальцами, — это мой дом. Второй этаж я сдаю стажеру из радиологии и его жене-медсестре, верхний — парочке лесбиянок, орнитологов из корпуса Берка. Арендная плата — мой единственный доход с тех пор, как я… слегка оплошала.

— Профессор Смит говорил, что вас подбил на это бывший муж.

Она подалась вперед, поджала под себя ноги и презрительно вздернула губу.

— Говорят, никто не заставит человека сделать то, чего он не хочет сам. Что скажете?

— Что вы потеряли голову от любви к нему.

— Как вы проницательны, лейтенант! Возможно, так все и было, но давным-давно.

— Ваши арендаторы могут пользоваться подвалом? — спросил Кармайн.

Ее сливочно-белые веки опустились, губы слегка изогнулись.

— Нет, я не разрешаю. Подвал мой.

— Ордера у меня нет, но, может быть, вы разрешите мне осмотреть дом?

Под тонкой тканью ее соски мгновенно набухли, точно она вдруг озябла.

— Почему? Что случилось?

— Очередное похищение. Вчера ночью, в Гротоне.

— Думаете, если я пишу такие картины, значит, я психопатка и в подвале у меня рекой льется кровь? Смотрите где хотите, мне плевать, — отрезала она и направилась в комнату — видимо, когда-то служившую второй спальней, а теперь переделанную в студию.

Кармайн воспользовался разрешением, спустился в подвал, но не нашел там ничего, кроме сдохшей в капкане крысы. Если бы Тамара нравилась ему, он убрал бы хвостатый труп, но эта женщина внушала ему неприязнь, и он оставил крысу на прежнем месте.

Спальня Тамары представляла примечательное зрелище: черная кожа, черные атласные простыни, прочная кровать с прутьями, через которые удобно перебрасывать цепочки наручников, шкура зебры на черном ковре — вместе с головой и светящимися глазами из красного стекла. «Готов поклясться, — думал Кармайн, бесшумно расхаживая по комнате, — что это не тебя стегают плеткой, дорогуша. Ты по натуре госпожа. Интересно, кто твои рабы?»

На тумбочке у кровати стояла фотография в узорной серебряной рамке: пожилая чопорная женщина, похожая на Тамару, — вероятно, мать. Кармайн взял снимок, приготовив невозмутимое выражение лица на случай, если неожиданно войдет хозяйка, и быстро вынул фотографию из рамки. Так и есть! Примитивный тайник: в ту же рамку был вставлен снимок Кита Кайнтона — во весь рост, абсолютно голого, великолепно сложенного и возбужденного. Еще тридцать секунд — и фотография строгой мамы вернулась на прежнее место. Неужели так трудно догадаться, что снимки, спрятанные под другими снимками, — древнейший прием из арсенала обманов? «Теперь я знаю про тебя все, Тамара Вилич. Ты бьешь всех, кроме Кита, — это неизбежно отразилось бы на его работе. Значит, вы играете? Ты одеваешь его ребенком и шлепаешь за провинности? Наряжаешься медсестрой и ставишь ему клизму? Наказываешь его, как строгая учительница? Изображаешь проститутку, цепляющую клиента в баре? Ну-ну».

Ехать больше было некуда, пора возвращаться домой. Но, уже поднимаясь в лифте к себе, он остановил кабину на десятом этаже и позвонил в квартиру Дездемоны. Ее голос прозвучал бесстрастно: по вине техники, а не характера.

— Еще одно похищение, — без лишних церемоний сообщил Кармайн, снимая верхнюю одежду.

— Не может быть! Прошел всего месяц!

Он огляделся, заметил рабочую корзинку и очередную скатерть, работа над которой продвигалась быстрее, чем в те дни, когда Дездемона часто выходила из дома.

— Почему вы такая скупая, Дездемона? — выпалил Кармайн, у которого безнадежно испортилось настроение и поэтому хотелось на ком-нибудь сорвать злость. — Почему вы не тратите деньги на себя? К чему эта бережливость? Неужели нельзя купить себе хотя бы приличную одежду?

Она замерла, ее сжатые губы превратились в тонкую белую черту, в глазах появилась печаль, которой Кармайн раньше не замечал, даже после гибели Чарли.

— Я старая дева, поэтому откладываю деньги на старость, — бесстрастно произнесла она, — и не только. Еще пять лет — и я уеду домой, туда, где нет насилия, вооруженных копов и Коннектикутского Монстра. Вот и все.

— Извините, я не имел права спрашивать. Простите меня.

— Не сегодня, и скорее всего — никогда, — отозвалась Дездемона и распахнула дверь. Верхняя одежда Кармайна перелетела через порог и кучей легла на пол. — Всего хорошего, лейтенант Дельмонико.

Глава 15

Вторник, 4 января 1966 г.

Первый рабочий день нового года выдался ветреным и снежным, но погода не помешала неизвестным разрисовать здание Хага граффити — надписи «Убийцы, расисты, свиньи, фашисты», «Холломенский ку-клукс-клан» и свастики красовались на фасаде.

Явившись на службу и увидев, что стало с его исследовательским центром, профессор не выдержал. Его добил не инфаркт: Роберт Мордент Смит лишился силы духа. «Скорая» приехала быстро, бригада медиков справилась со своей задачей, прекрасно понимая, что по приезде в больницу звать на помощь придется не кардиологов, а психиатров. Смит рыдал, стонал, метался, бормотал, нес полнейшую чепуху.

Кармайн лично явился в Хаг, утешаясь, подобно Джону Сильвестри, лишь тем, что зима выдалась суровая, — значит, настоящие расовые волнения начнутся не раньше весны. Только двое чернокожих, невзирая на холод, переминались у здания Хага и потрясали транспарантами, уже изрядно потрепанными ветром. Лицо одного показалось Кармайну знакомым; остановившись у дверей, он присмотрелся. Человек был невысоким, худым, невзрачным, темнокожим, начисто лишенным обаяния. Но где он видел этого негра, где, где? Давним воспоминаниям свойственно всплывать неожиданно: в обширной памяти Кармайна многое хранилось в ожидании какого-нибудь события. Так и есть — племянник жены Отиса Грина. Уэсли Леклерк.

Кармайн направился прямиком к Леклерку и его напарнику, тоже ничем не примечательному, разве что менее решительному, чем Уэсли.

— Ступайте домой, ребята, — дружески посоветовал Кармайн, — иначе придется нам отправить вас по домам или задержать. Только сначала поговорим, мистер Леклерк. Зайдем в вестибюль. Я не собираюсь арестовывать вас, просто хочу поговорить, честное скаутское.

К удивлению Кармайна, Уэсли послушно последовал за ним, а его спутник улепетнул, словно школьник, отпущенный с уроков.

— Ты ведь Уэсли Леклерк? — уточнил Кармайн, когда они вошли в здание и затопали ногами, стряхивая с обуви снег.

— А хоть бы и так, что с того?

— Племянник миссис Грин из Луизианы.

— Ага, и приводы у меня есть, можете не проверять. Я известный нарушитель общественного порядка. Другими словами, беспокойный чернокожий.

— Давно ты в этой организации, Уэс?

— Уже пять лет. Колпаки с колес я не ворую, в вооруженных грабежах не участвую. Только не даю спуска подонкам, которые ненавидят черных.

— Чем ты занимаешься в Холломене? Участвуешь в мирных демонстрациях протеста, носишь куртку «черной бригады», а что еще?

— Делаю всякие медицинские инструменты в компании Парсона.

— Хорошая работа, требует физических и умственных навыков.

По сравнению с рослым Кармайном Уэсли казался задиристым птенцом рядом с боевым петухом.

— Да вам-то какое дело до моей работы? Думаете, это я здесь стены размалевал?

— Не прикидывайся идиотом, Уэс, — устало попросил Кармайн. — Граффити — дело рук детишек из школы Тревиса, а не «черной бригады». А ты думал, мы не знаем? Лучше скажи, зачем ты здесь морозишь задницу в такую погоду. Зрителей сегодня все равно не соберешь.

— А пусть белые знают, что спокойные времена остались позади, мистер хитрый полицейский. Вы не ловите убийцу потому, что не хотите. Можно подумать, вы сами убиваете негритянок.

— Нет, Уэс, не я. — Кармайн прислонился к стене и с нескрываемым сочувствием посмотрел на Уэсли. — Брось ты своего Мохаммеда! Ничего хорошего из этого не выйдет. Лучшей жизни для чернокожих надо добиваться не насилием, что бы там ни говорил Ленин насчет террора. Вспомни, сколько белых терроризировали чернокожих американцев почти двести лет, но разве им удалось сломить негритянский дух? Выучись, Уэс, получи диплом юриста. Этим ты поможешь своим соплеменникам больше, чем Мохаммед эль-Неср.

— Ну да, как же! А деньги где взять?

— Заработать, делая инструменты в компании Парсона. В Холломене есть хорошие вечерние школы, в городе найдется множество людей, готовых помочь.

— Пусть белые заткнут милостыню себе в зад!

— А с чего ты взял, что я говорю о белых? Найдутся покровители и среди чернокожих. Бизнесмены, профессионалы. Не знаю, есть ли такие в Луизиане, но в Коннектикуте их немало, и ни один не похож на дядю Тома. Все трудятся для блага своего народа.

Уэсли Леклерк круто развернулся и пошел прочь, напоследок выбросив в воздух правый кулак.

— Спасибо, хоть кукиш не показал, — усмехнулся Кармайн в удаляющуюся спину Уэсли.

Ковыляя сквозь усилившуюся метель, Уэсли Леклерк вспоминал разговор с лейтенантом Кармайном Дельмонико. «Голова у него варит, да еще как. Он слишком умен и уверен в себе и не оправдывает гонения и дискриминацию; он умеет словом развеять гнев. Но не на этот раз. И не мой гнев. Через Отиса я добываю сведения, которые понадобятся Мохаммеду, когда придет весна. Мохаммед уже относится ко мне уважительнее, чем прежде, — посмотрим, что он скажет, когда узнает, что холломенские легавые по-прежнему вертятся вокруг Хага. Значит, там и надо искать ответ. Дельмонико знает это так же хорошо, как и я. Искать среди богатых белых. Когда все чернокожие Америки встанут под знамена Мохаммеда эль-Несра, все переменится».

— Наш путь труден, — изрек Мохаммед эль-Неср, обращаясь к Али эль-Кади. — Слишком многим черным братьям промыли мозги, они стали падки на главное оружие белых — наркотики и выпивку. Даже теперь, когда Монстр похитил настоящую чернокожую, наши ряды растут медленно.

— Наш народ надо подтолкнуть, — отозвался Али эль-Кади — такое имя выбрал себе Уэсли Леклерк, когда принял ислам.

— Нет, — отрезал Мохаммед, — не наш народ, а «черную бригаду». И не подтолкнуть. Нам нужен мученик, Али. Герой, который подаст пример десяткам тысяч мужчин. — И он похлопал Уэсли-Али по руке. — А пока делай свое дело, работай на совесть. Вербуй наших сторонников в вечерней школе. Подружись с этим неверным, Дельмонико. И вытяни из него все, что сможешь.

Супруги Форбс собирались пробыть в Бостоне до тех пор, пока не расчистят дороги. Ферму Финчей совсем занесло снегом. Уолт Полоновски провел праздничные дни в охотничьем домике, но не один, а в обществе Мэриен. Полицейские, которых направил туда Дэнни Марчиано, не стали оповещать обитателей охотничьего домика о своем присутствии: в намерения Кармайна не входило осложнять и без того нелегкую жизнь «хагистов». Следовательно, тайна Полоновски должна была остаться тайной — по крайней мере пока.

Патрик не нашел в доме на Даблин-роуд абсолютно никаких улик, которые подтвердили бы или опровергли предположение, что Маргаретту похитил Монстр, но продолжал утверждать, что девушку усыпили эфиром.

— Он надевает какой-то защитный костюм, — объяснял Патрик брату, — сделанный из ткани, которая не оставляет волокон, подошва его обуви совершенно гладкая, поэтому мы и не находим следов на земле. Плотно прилегающий капюшон или головной убор полностью закрывает волосы, на руки он надевает перчатки. Очевидно, готовясь к ночному похищению, он оделся во все черное. Может, даже лицо загримировал черным гримом. По моим предположением, костюм резиновый и плотно облегающий тело, вроде водолазного.

— Патси, в них же неудобно двигаться.

— В наше время производят костюмы, не стесняющие движений.

— Да, он может позволить себе самое лучшее — по-моему, денег у него хватает.

Расспросы жителей Гротона, предпринятые Кори и Эйбом, ничего не дали: как всегда, Новый год в районе отмечали бурно.

— Спасибо, ребята, — сказал подчиненным Кармайн.

Никто ни словом не упомянул об очевидном: новые улики появятся в деле, лишь когда будет найден труп Маргаретты.

Вечером Кармайн поднялся в лифте на самый верх здания «Мускат», в пентхаус к доктору Хидеки Сацуме. И принят был радушно.

— У вас красиво, — заметил Кармайн, оглядываясь по сторонам. — Я заходил к вам вчера, доктор, но не застал вас дома.

— Да, я был в своем доме в Кейп-Коде. В Четеме. Услышал прогноз погоды и решил повременить с возвращением.

Значит, у Сацумы есть дом в Четеме? В трех часах езды отсюда на бордовом «феррари». Из Гротона путь еще короче.

— Ваш дворик с садом бесподобен. — Кармайн приник к стеклянной стене комнаты.

— Раньше он был хорош, но теперь равновесие нарушилось. Я пытаюсь восстановить его, лейтенант, но пока не удается. Может, все дело в голливудском кипарисе — это не японское дерево. Я посадил его здесь, думая, что символ Америки придется кстати, и, наверное, ошибся.

— А по-моему, доктор, он служит стержнем для всего сада — рослый, с двойной спиралью. Без такого высокого растения верх стен слишком бросался бы в глаза, да и симметрия пострадала бы.

— В ваших словах есть логика.

«Но ты ее все равно не видишь, — подумал Кармайн. — Что может знать коп о японских садах камней, в которых заключен целый мир?»

— Сэр, вы разрешите осмотреть ваш дом в Кейп-Коде?

— Нет, лейтенант Дельмонико, не разрешу. И если вы хотя бы попытаетесь это сделать, подам в суд.

Так бездарно закончился понедельник.

Во вторник вечером, ровно в шесть, Кармайн стоял перед домом по Понсонби-лейн, рассчитывая застать семейство Понсонби на месте. Заглушив двигатель, он услышал басовитый лай большой собаки. Чарлз Понсонби открыл дверь, придерживая пса за ошейник.

— Впервые вижу такую породу, — признался Кармайн, отряхиваясь на крыльце, прежде чем войти.

— Помесь золотистого лабрадора с немецкой овчаркой, — объяснил Чарлз, вешая его одежду. — Мы окрестили эту породу лабровчаркой, а самого пса — Бидди. Все в порядке, милый, лейтенант свой.

Но собака в этом сомневалась и упорно продолжала следовать за гостем по пятам, не спуская с него настороженных глаз.

— Мы устроились в кухне, готовим бетховенский ужин. Под Третью, Пятую и Седьмую симфонии — у Бетховена нечетные номера мы всегда предпочитаем четным. Проходите. Не возражаете, если мы примем вас на кухне?

— Буду рад присесть где угодно, доктор Понсонби.

— Зовите меня Чаком, а я, ради соблюдения формальностей, буду обращаться к вам по званию. Клэр всегда зовет меня Чарлзом.

Он познакомил Кармайна с домом, построенным два с половиной века назад, — с прогнувшимися балками и выщербленными полами. За более современной столовой располагалась старинная кухня. Здесь и червоточины, и поблекшая краска, и занозистое дерево были подлинными — на зависть миссис Элизе Смит.

— Должно быть, раньше кухня была отделена от дома, — заметил Кармайн, обмениваясь рукопожатиями с женщиной лет под сорок, похожей на брата вплоть до водянистого оттенка глаз.

— Присаживайтесь, лейтенант, — предложила она голосом Лорен Баколл, указывая на виндзорский стул. — Да, кухня помещалась во флигеле. Раньше кухни отделяли от жилых помещений, боясь пожаров. Ведь мог сгореть весь дом. Мыс Чарлзом соединили кухню с домом столовой — ох, сколько головной боли доставил нам этот ремонт!

— Почему? — спросил Кармайн, принимая бокал хереса из рук Чарлза.

— Согласно правилам нам требовалась древесина такой же давности, как в доме, — объяснил Чарлз, усаживаясь напротив Кармайна. — Наконец мне удалось разыскать два старых амбара на севере Нью-Йорка и купить оба. Лишнюю древесину мы сохранили для будущих ремонтов. Отличный, прочный дуб.

Клэр стояла в профиль к Кармайну; умело орудуя ножом с тонким широким лезвием, она резала два толстых куска филе. Чуть ли не с благоговением Кармайн наблюдал, как ее ловкие пальцы подводят нож под сухожилие и срезают его, не задев мясо: даже он не справился бы с этой задачей лучше.

— Вы любите Бетховена? — спросила Клэр.

— Да, очень.

— В таком случае почему бы вам не перекусить с нами? Еды на всех хватит, можете мне поверить, лейтенант, — сказала она, прополаскивая нож под медным краном над мраморной раковиной. — Сначала будет сырное суфле со шпинатом, потом лимонный шербет, чтобы смыть послевкусие, говядина под беарнским соусом с молодым картофелем, тушенном в домашнем бульоне, и зеленым горошком.

— Звучит аппетитно, но времени у меня в обрез. — Кармайн пригубил херес и обнаружил, что тот великолепен.

— Чарлз говорит, пропала еще одна девушка.

— Да, мисс Понсонби.

— Зовите меня Клэр. — Она вздохнула, отложила нож и села за стол, взяв бокал хереса так уверенно, будто видела его.

За пару веков кухня, должно быть, почти не изменилась, только большой дымоход, который раньше был подведен к печи восемнадцатого века с вертелами, крюками и духовкой, теперь служил вытяжкой для массивной плиты. В кухне, по мнению Кармайна, было слишком жарко.

— Плита «Ага»? Не думал, что увижу здесь такую, — сказал он, допивая херес.

— Мы купили ее в Англии много лет назад, когда совершали очередную авантюрную поездку, — объяснил Чарли. — Духовка слаба, чтобы каждый день печь хлеб, зато прекрасно подходит для сдобы и французской выпечки. А зимой на плите мы греем воду.

— Топите мазутом?

— Нет, дровами.

— Не слишком ли дорого выходит? Галлон мазута для отопления стоит всего девять центов. А дрова наверняка гораздо больше.

— Да, если бы мы покупали их, лейтенант, но нам не приходится. У нас двадцать акров леса за парком Слипин-Джайент, дров в лесу всегда хватает. Этот лес — наши последние земельные владения, не считая пяти акров, на которых построен дом. Каждую весну мы осматриваем деревья, вырубаем сушняк, сажаем новые.

«Господи, ну вот опять! — Кармайн приуныл. — У скольких еще «хагистов» обнаружатся тайные убежища? Придется Эйбу и Кори завтра же отправиться в этот лес и прочесать все двадцать акров — не представляю, как они справятся в таком снегу! Морг гробовщика Бенджамина Либмана оказался настолько чистым, что нам даже придраться было не к чему. У Смита в подвале железная дорога, а тут еще этот треклятый лес!..»

После второго бокала хереса Кармайн вспомнил, что сегодня не завтракал и не обедал. Пора было прощаться.

— Клэр, не сочтите за грубость, но вы слепы с рождения?

— О да, — спокойно ответила она. — Я из тех инкубаторских малышей, которым давали дышать чистым кислородом. Так что я жертва невежества.

Прилив жалости заставил Кармайна отвернуться. Он увидел на стене несколько фотографий в рамках, а среди них — старинные дагерротипы в тонах сепии. Лица были отмечены печатью семейного сходства: волевые, резкие черты, дерзкие изломы бровей, густые темные волосы. Отличалась только пожилая женщина на фотографиях недавнего времени, очень похожая на Чарлза и Клэр и пушистыми волосами, и блеклыми глазами, и даже вытянутым печальным лицом. Их мать?

— Моя мама, — сообщила Клэр, демонстрируя поразительную способность угадывать, что происходит в мире зрячих. — Не придавайте значения моей проницательности, лейтенант. В сущности, это жульничество.

— Я так и понял, что это ваша мать. Вы оба похожи скорее на нее, чем на родственников со стороны Понсонби.

— Мамина девичья фамилия — Саннингтон, она из Кливленда. Да, мы и вправду пошли в Саннингтонов. Мама умерла три года назад — что называется, отмучилась. Впала в полный маразм. Но так как она состояла в обществе «Дочери американской революции», о том, чтобы сдать ее в дом престарелых, и речи быть не могло, вот я и ухаживала за ней до печального финала. Правда, власти округа не оставили нас без помощи.

«Так это дом людей, способных претендовать на место в организации «Дочери американской революции», — подумал Кармайн. — Вероятно, Понсонби и его сестра голосуют разве что за прямых потомков Чингисхана».

Он поднялся и ощутил, как закружилась голова: у Понсонби херес подавали не в стопках, а в винных бокалах.

— Благодарю за теплый прием. — Он перевел взгляд на собаку, которая по-прежнему не сводила с него глаз. — Пока, Бидди. Рад был познакомиться с тобой.

— Как тебе славный лейтенант Дельмонико? — спросил Чарлз Понсонби у сестры, вернувшись в кухню.

— Он ничего не упускает, — отозвалась Клэр, вливая взбитые яичные белки в сырный соус.

— Верно. Завтра же наш лес прочешут вдоль и поперек.

— Ты недоволен?

— Ничуть. — Чарлз разровнял суфле в форме и сунул ее в горячую духовку. — Впрочем, мне их даже жаль. Ничто не раздражает так, как бесплодные поиски.

Глава 16

Четверг, 13 января 1966 г.

— Кармайн осунулся, — прошептал Марчиано Патрику.

— Они с Дездемоной не разговаривают.

Комиссар Сильвестри откашлялся.

— Итак, кто отказался давать разрешение на осмотр без санкции?

— В целом все были готовы сотрудничать с нами, — объяснил Кармайн, у которого действительно был изнуренный вид. — Мне разрешили осмотреть все, что я хотел, но я старался, чтобы осмотр проводился в присутствии кого-нибудь из хозяев. Разрешения у Чарлза Понсонби осмотреть его лес я не просил, так как не видел в этом необходимости. Если бы Кори и Эйб нашли в снегу свежие следы или доказательства, что эти следы замели, я бы обратился к Понсонби. Но я готов поручиться, что все двадцать акров девственно-чисты, так зачем тревожить Чака и Клэр попусту?

— Тебе понравилась Клэр Понсонби, — констатировал Сильвестри.

— Да. Удивительная женщина — не жалуется на судьбу, не ноет. — И он сменил тему: — Кстати, отвечаю на предыдущий вопрос: до сих пор мне отказали только иностранцы — Сацума, Чандра и Шиллер. Держу пари, через десять секунд после моего ухода Сацума отправил своего верного пажа Эйдо в Кейп-Код. Чандра — спесивый ублюдок, но как единственного наследника махараджи его можно понять. Даже если мы ухитримся получить ордер, он пожалуется в посольство Индии, а индийцы — на редкость агрессивный и обидчивый народ. Шиллер жалок. Я подозреваю его разве что в хранении коллекции фотографий с обнаженными юношами, но настаивать все равно не стал — из-за попытки самоубийства. Он не бил на жалость, а действительно хотел покончить с собой.

Кармайн сделал паузу и усмехнулся:

— Кстати, о голых юношах: в спальне Тамары Вилич, рядом с наручниками, кожей и плетками, я кое-что нашел. Ни за что не угадаете — снимок нашего амбициозного нейрохирурга Кита Кайнтона, который без одежды затмит любую модель. Говорят, по закону компенсации у мускулистых парней хозяйство мелкое, но Кайнтон — исключение из этого правила. Природа одарила его щедрее, чем порнозвезду.

— И что отсюда следует? — спросил Марчиано, откидываясь на стуле, чтобы оказаться подальше от сигары Сильвестри — неужели обязательно совать ее другим в нос? — Кайнтоны исключены? Или Тамара Вилич?

— Не совсем, Дэнни. — Впрочем, я никогда и не ставил их на первое место в списке подозреваемых. Она пишет тошнотворные картины и предпочитает доминировать в сексе.

— Значит, малыш Кит — любитель порки?

— Видимо, да. Но Тамара, похоже, старается не оставлять следов, чтобы его любящая женушка ничего не заподозрила. Больше всех мне жаль его мать.

— Опять у тебя симпатии, — заметил Сильвестри.

— Причины для беспокойства появятся, когда я окончательно разучусь сочувствовать людям.

— И как же ты намерен поступить теперь? — спросил Марчиано.

— Шантажировать Тамару Кайнтоном.

— Ну, тут ты справишься и раскаиваться не станешь. Ведь она тебе даже не симпатична.

* * *

Тамару он загнал в угол в ее кабинете.

— Под снимком вашей матери я нашел фотографию доктора Кита Кайнтона, — напрямик заявил он, восхищаясь ее выдержкой: Тамара бесстрашно устремила глаза оттенка хаки прямо ему в лицо.

— Секс не убийство, лейтенант, — возразила она. — А когда им занимаются взрослые люди по обоюдному согласию, это вообще не преступление.

— Ваша половая жизнь меня не интересует, мисс Вилич. Я хочу знать только, где вы ею занимаетесь.

— У меня дома, в моей квартире.

— В районе, где половина соседей работает в медицинской школе Чабба или в Естественнонаучном корпусе? Там, где все знают Кайнтона и его машину и рано или поздно заметят ее? Сдается мне, вы где-то прячетесь.

— Ошибаетесь, даже не пытаемся. Я одинока, живу одна, Кит старается проскользнуть незаметно, если приезжает до темноты. Правда, он заявляется ко мне попозже, когда уже темно. Поэтому я и люблю зиму.

— А как же взгляды из-за кружевных занавесок? Из-за вас доктор Кайнтон привязан к Хагу вдвое крепче: там служат и его жена, и любовница. Жена знает?

— Она живет в полном неведении, но вы, думаю, всем раззвоните про нас с Китом, — мрачно предположила Тамара.

— Не раззвоню, мисс Вилич, но поговорю с Китом Кайнтоном — чтобы убедиться, что у вас нет другого места для встреч. Ваши отношения неразрывно связаны с насилием, а для насилия, как правило, требуется надежное убежище.

— Где никто не услышит крики? Лейтенант, мы никогда не заходим так далеко, просто разыгрываем какой-нибудь сценарий, — объяснила она. — Например, строгая учительница и скверный мальчишка, женщина-полицейский с наручником и резиновой дубинкой… и так далее. — Она переменилась в лице и прерывисто вздохнула. — Он меня бросит. Что же мне делать? Что я буду делать, когда он меня бросит?

«Вот живое доказательство тому, какими обманчивыми бывают предположения и впечатления, — думал Кармайн. — Я считал, что она не любит никого, кроме себя, а она влюблена в этого надутого индюка Кита Кайнтона — может, этим и объясняются ее картины. Она отразила свое отношение к любви — обидно, должно быть, ненавидеть любовь! Потому что Тамара знает, что Кит приезжает к ней только за сексом. А любит Хилду — если вообще способен любить».

Тамара догнала его у лифта.

— Если вы поспешите, лейтенант, то застанете доктора Кайнтона в перерыве между операциями, — сообщила она. — В больнице Холломена, на десятом этаже. Пройдите по подземному переходу, так будет быстрее.

Подземный переход, похожий на туннель, был жутковатым, как все туннели; побывав в лабиринте таких убежищ, прорытых японцами на тихоокеанских островах во время войны, Кармайн боялся их — настолько, что с трудом заставил себя спуститься в лондонскую подземку и ходить по переходам между станциями. В туннелях ощущался гнев и скрежет земли, разъяренной вторжением, и они вселяли в Кармайна ужас. Пройдя сотню метров, он повернул на развилке направо, и подземный ход вывел его в подвал больницы, неподалеку от прачечной.

Все операционные располагались на десятом этаже, но доктор Кит Кайнтон, облаченный во все зеленое, с повязкой, болтающейся на шее, ждал посетителя возле лифтов.

— Конфиденциальность! Я настаиваю на конфиденциальности, — шепотом заявил он. — Сюда, скорее!

Он почти втолкнул Кармайна в тесный склад, заставленный коробками с медицинскими принадлежностями. Здесь не было ни стульев, ни подходящей атмосферы, на которую рассчитывал Кармайн.

— Значит, мисс Вилич все вам рассказала? — начал Кайнтон. — Так я и знал; нельзя было оставлять у нее эту чертову фотографию.

— Могли бы просто порвать ее.

— Господи, лейтенант, вы не понимаете! Она захотела взять снимок себе! Тамара просто… потрясающая!

— Еще бы — для человека, склонного к извращениям. Сестра Катетер и ее чудодейственная клизма. Кто сделал первый шаг — вы или она?

— Честное слово, не помню. Мы оба выпили, это было на вечеринке в больнице, Хилда не смогла прийти.

— И долго длится эта связь?

— Два года. С Рождества шестьдесят третьего.

— Где вы встречаетесь?

— У Тамары. Я стараюсь приходить и уходить незаметно.

— И больше нигде? У вас нет загородного дома?

— Нет, только у Тамары.

Внезапно Кайнтон обеими руками вцепился в плечо Кармайна и задрожал. По его лицу покатились слезы.

— Лейтенант! Сэр! Прошу, умоляю, не говорите никому! Я уже почти партнер в нью-йоркской клинике, но если об этом узнают, мне откажут! — всхлипывал он.

Перед глазами Кармайна возникли лица Рут и Хилды, постоянно приносящих жертвы из-за этого большого избалованного ребенка. Он свирепо стряхнул руку Кайнтона.

— Отцепись, эгоист паршивый! Плевать мне на твою драгоценную практику в Нью-Йорке, но так уж вышло, что мне понравились твои мать и жена. Ты их недостоин! Я никому не скажу ни слова, но не надейся, что и мисс Тамара Вилич тебя пожалеет! Попробуй только бросить ее, и каким бы потрясающим ни был ваш извращенный секс, она отомстит — как любая брошенная женщина. Уже на следующий день о вас будет знать вся округа. А также твой профессор, мать, жена и все нью-йоркские партнеры.

Кайнтон обмяк, огляделся в поисках стула, не нашел и устало прислонился к ящику с тампонами.

— Боже, Боже, я погиб!

— Да успокойся ты, Кайнтон! — рявкнул Кармайн. — Еще не все потеряно. Попроси кого-нибудь заменить тебя на следующей операции, отправь жену домой и сам тоже поезжай. Когда останешься с женой и матерью дома, во всем признайся. И на коленях попроси прощения. Поклянись, что больше ничего подобного не повторится. Ничего не утаивай. У тебя же язык подвешен, как у мошенника, ты сумеешь уболтать своих. Но берегись, если впредь ты попробуешь обмануть этих женщин, слышишь? Пока я ни в чем тебя не обвиняю, но если захочу, найду, на чем тебя поймать. Я с тебя глаз не спущу, недаром я столько лет служу в полиции. И последнее. В следующий раз, когда будешь транжирить деньги в «Брукс бразерс», купи матери и жене что-нибудь симпатичное в «Бонвите».

Слушал ли его негодяй? Да, но понял только одно: он еще может спастись.

— С партнерством это мне не поможет.

— Еще как поможет! Главное, что мать и жена будут поддерживать тебя. Против вас троих Тамаре Вилич не выстоять, ей просто никто не поверит.

Смысл его слов наконец дошел до Кайнтона, и он заметно оживился.

— Да-да, теперь я понимаю! Так я и сделаю!

И Кармайн остался один. Кит Кайнтон умчался укреплять свои позиции, даже не поблагодарив советчика.

— Что это вы здесь делаете? — послышался раздраженный женский голос.

Кармайн небрежным жестом предъявил внушительный золотой жетон медсестре, уже готовой вызвать охрану.

— Караю преступников, мэм, — ответил он. — По всей строгости закона.

Заснеженный пейзаж был так прекрасен, что Кармайн поспешно разделся, развернул кресло к огромному окну, обращенному к гавани, и потушил в комнате свет. Ядовито-желтые огни шоссе раздражали его, но снегопад приглушал их, придавал теплый золотистый оттенок. У западного берега гавани вода подернулась льдом, но у причалов по-прежнему плескались черные волны. Ветер гнал их, разбивая отражения. Автомобильная переправа закрылась до мая.

Как же быть с Дездемоной? Все его попытки загладить вину она отвергла, все письма с извинениями вернула нераспечатанными, подсунув под его дверь. Несмотря на все старания, он до сих пор не мог понять, чем так обидел, точнее, глубоко оскорбил ее — да, он переступил черту, но без ссор и примирений жизнь немыслима. Он чем-то уязвил ее гордость, а чем — непонятно. Барьер между американцем и англичанкой оказался слишком высоким, почти непреодолимым. Неужели всему виной его слова о покупке новой одежды? Или она обиделась, что он осмелился критиковать ее? Или заставил ее почувствовать себя неженственной, нелепой или… или…

— Сдаюсь, — наконец произнес он, подпер щеку ладонью. И задумался о Призраке. Так он окрестил Монстра, убедившись, что обычным представлениям о чудовищах тот не соответствует. Он неуловим, как призрак.

Глава 17

Среда, 19 января 1966 г.

— Я на прогулку, дорогая, — известил Морис Финч Кэтрин, поднимаясь из-за стола после завтрака. — Сегодня я не расположен работать, но, может, за время прогулки настроюсь.

— Конечно, прогуляйся, — кивнула жена и взглянула на заоконный термометр. — Пятнадцать градусов ниже нуля, так что оденься потеплее, а если все-таки решишь съездить на работу, на обратном пути прогрей машину.

Кэтрин заметила, что в последнее время ее муж немного оживился, и даже знала почему. Курт Шиллер вернулся в Хаг и заверил Мори, что их конфликт не имел никакого отношения к неудавшемуся самоубийству. Очевидно, любовник на кого-то променял его. Фашистский прихвостень (мнение Кэтрин о Шиллере ни на йоту не изменилось) в подробности не вдавался, но она рассудила, что мужчины, которые любят мужчин, также уязвимы, как мужчины, которые любят женщин: на каждого найдется какая-нибудь шлюшка (кто сказал, что шлюхами бывают только женщины?), которой надоест преданный поклонник и которой захочется новизны, а заодно и увеличения банковского счета.

Глядя в окно, Кэтрин увидела, как Мори ковыляет по замерзшей тропе к яблоневому саду, его любимому уголку. Старые деревья в саду никогда не обрезали, собирать яблоки было неудобно, зато весной яблони стояли в цвету, как в нежной белой пене, так что дыхание захватывало, а осенью были сплошь усыпаны блестящими красными яблочками, точно рождественская елка шарами. Несколько лет назад Мори вдруг захотелось подвязать и обрезать ветки так, чтобы получились арки. Старые деревья протестующе скрипели, но Мори действовал так бережно и аккуратно, что теперь сомкнутые ветви деревьев напоминали сводчатые потолки церкви.

Мори исчез за поворотом, а Кэтрин принялась мыть посуду.

Внезапно раздался пронзительный, полный ужаса вопль. Тарелка выскользнула из рук Кэтрин и разбилась вдребезги. Схватив пальто, Кэтрин побежала на крик, оступилась и заскользила на обледеневшей тропе, но, к счастью, не упала. Опять крик! Не чувствуя семнадцати градусов мороза, Кэтрин припустила еще быстрее.

Мори стоял у стены из грубого камня, окружающей плодовый сад, и смотрел вверх, на что-то блестящее на вершине твердого, как лед, слежавшегося сугроба, который намела недавняя метель.

Кэтрин хватило одного взгляда, чтобы увести мужа в тепло кухни, к уюту и здравому смыслу. Туда, откуда можно позвонить в полицию.

Кармайн и Патрик стояли на том же месте, где недавно в ужасе застыл Мори. Только он мог затоптать другие следы, если бы они здесь были, что оба считали маловероятным.

У Маргаретты Бьюли не было головы. Ее шоколадная кожа резко контрастировала с ослепительной белизной снега, а подошвы и ладони были такими же нежно-розовыми, как ее платье — кружевное, усеянное мелкими блестками. Платье было настолько коротким, что из-под него были видны розовые шелковые штанишки со зловещими бурыми пятнами.

— И здесь все по-другому! — выдохнул Патрик.

— Увидимся в морге, — сказал Кармайн. — Если я останусь здесь, только тебе помешаю.

Он вошел в дом, где супруги Финч сидели за столом, тесно прижавшись друг к другу. Перед ними стояла бутылка кошерного вина «Манишевиц».

— Почему я? — спросил Финч. Его лицо было искажено гримасой.

— Выпейте еще вина, доктор Финч. Если бы нам удалось понять, почему выбрали именно вас, у нас появился бы шанс схватить этого мерзавца. Можно присесть?

— Садитесь, садитесь, — всполошилась Кэтрин, указывая на чистые бокалы. — Выпейте, вам тоже не повредит.

Кармайн не любил сладкие вина, но «Манишевиц» не разочаровал его; отставив бокал, он повернулся к Кэтрин.

— Миссис Финч, вы не слышали сегодня ночью никакого шума? В такой мороз звуки разносятся далеко.

— Ни единого шороха, лейтенант. Вчера Мори, как вернулся домой, сразу понес в теплицу для грибов болотный мох. В десять мы легли и проспали до шести утра.

— Теплица для грибов? — переспросил Кармайн.

— Да вот, хотел проверить, смогу ли я выращивать деликатесные грибы, — объяснил Финч, уже придя в себя. — Грибы — дело тонкое, но я этого не понимал, пока видел их только в лесу.

— Вы не против, если мы проведем на вашей ферме обыск, доктор? Боюсь, это необходимо — ведь здесь была найдена Маргаретта.

— Делайте что хотите, все, что понадобится, только найдите этого живодера! — Финч поднялся с трудом, по-стариковски. — Но я, кажется, понял, почему мы ничего не услышали. Хотите знать, лейтенант?

— Само собой.

Стараясь наступать только на утоптанную почву, Морис Финч провел Кармайна к теплице, а оттуда свернул к большим утепленным сараям, где Кэтрин держала своих кур. На расстоянии почти пятисот метров от дома Финч остановился и кивнул:

— Видите вон ту проселочную дорогу? Она ведет от ворот на шоссе сто тридцать три и заканчивается возле плодового сада. Мы расчистили ее сами, с помощью ковша на нашем грузовике. Из-за ручья, потому что, когда тот разливался, проехать от дома до шоссе сто тридцать три было невозможно. Если Монстр знал о существовании этой дороги, то мог незаметно подъехать чуть ли не к самому дому.

— Благодарю вас, доктор Финч. Возвращайтесь к жене.

Финч безропотно подчинился, а Кармайн разыскал Эйба и Кори и объяснил, где надо искать следы Призрака. Является и вновь исчезает, только что-то уж слишком хорошо он осведомлен. Участок Мориса Финча исчерчен проселочными дорогами, и Призрак, похоже, знает обо всех до единой. «Уместный вопрос вы задали, доктор Финч: «Почему я?» И правда, почему?»

Кармайн решил вернуться в управление до приезда Патрика, который привезет труп Маргаретты. При этом вскрытии он решил присутствовать от начала до конца.

— Она лежала на вершине сугроба, но, подозреваю, закоченела задолго до того, как ее там бросили, — объяснил Патрик, бережно вынимая с помощью Пола длинное тело из мешка. — Земля повсюду замерзла; понадобился бы экскаватор, чтобы вырыть могилу. Но на этот раз преступник не удосужился даже спрятать жертву. Он бросил ее на открытом месте, да еще в броском платье.

Все трое умолкли, глядя на необычный наряд девушки.

— Я редко видел Софию в те годы, когда она любила кружева и блестки, — сказал Кармайн, — но у тебя же дочери, Патси, ты наверняка видел их в праздничных платьях. Это ведь наряд не для девушки, пусть даже молоденькой? По-моему, на нее с трудом напялили детское платьице.

— Да. Когда мы подняли ее, то заметили, что на спине платье не застегнуто. Оно узковато Маргаретте в плечах, но руки у нее тонкие, поэтому спереди оно выглядело прилично.

Пышные рукава-фонарики заканчивались узкими манжетками, талия была завышенной — в самый раз для детской неоформившейся фигуры с небольшим животиком. На десятилетней девочке платье доходило бы до колен, на юной девушке едва прикрывало верх бедер. Нежно-розовое кружево, по мнению Кармайна, было французским, очень дорогим — вышивка по тонкой и прочной канве. Кто-то расшил платье прозрачными блестками, повторяющими узор кружева, в отверстие каждой блестки проникла бы только самая тонкая игла с ниткой. Кропотливая ручная работа наверняка отразилась на цене, многократно повысив ее. Надо бы показать вышивку Дездемоне — она сумеет точно определить ее качество и стоимость.

Кармайн наблюдал, как Патрик и Пол снимают с Маргаретты нелепое платьице, стараясь не порвать его. Одним из достоинств Патрика было почтительное отношение к мертвым. За это Кармайн его особенно ценил, Какими бы омерзительными ни были трупы, как бы ни были они обезображены фекалиями, рвотой или слизью, Патрик обращался с ними как с творениями Господа, созданными с любовью.

Маргаретта осталась в розовых шелковых штанишках, закрывающих тело от талии до верха бедер, — более чем скромном белье. Промежность была запачкана кровью, лобок выщипан.

— Опять наш старый знакомый, — сказал Кармайн. — Уже можно определить причину смерти?

— Она умерла не от потери крови, это точно. Кожа сохранила цвет, на шее сделан единственный разрез, чтобы обезглавить девушку. Никаких лигатур на щиколотках, но, думаю, грудь ей перевязали обычным способом — широкой парусиновой полосой. Возможно, он привязывал ее и за ноги, но это надо подтвердить. — Патрик поджал губы. — Думаю, на этот раз он насиловал ее, пока она не умерла. Снаружи крови почти нет, но живот слишком вздутый — а труп ведь еще не начал разлагаться. Как только она умерла, преступник сунул ее в морозильник и держал там, пока не избавился от трупа.

— В таком случае, — сказал Кармайн, пятясь от стола, — я подожду тебя в кабинете, Патси. Я собирался пробыть здесь до конца вскрытия, но, кажется, не смогу.

В коридоре он столкнулся с Марчиано.

— Ты белый как мел, Кармайн. Завтракал сегодня?

— Нет. Кусок в горло не полезет.

— Еще как полезет. — Он принюхался. — А-а, ты еще и выпил.

— По-твоему, «Манишевиц» — выпивка?

— Нет. Даже Сильвестри назвал бы его виноградным соком. Пойдем, составишь мне компанию в «Мальволио».

Французский тост с кленовым сиропом Кармайн так и не доел, но, когда вернулся в кабинет, чувствовал себя гораздо бодрее. Сегодняшний день обещал душевные муки, не идущие ни в какое сравнение с прежними; Кармайна не покидало предчувствие, что мистер Бьюли непременно захочет увидеть останки дочери, несмотря на все уговоры священника или того, кто взвалит на себя эту нелегкую задачу. Труп обезглавлен, некоторые его части показывать просто нельзя, но отец наверняка знает каждую складочку на ладони Маргаретты, каждый шрамик, оставленный занозой. Радости отцовства, которых Кармайн был лишен. Как это странно — быть отцом ребенка, которого толком не знаешь, который живет вдали от тебя.

Теперь, когда Кармайн уже привык мысленно называть убийцу Призраком, извилины мозга заработали иначе. Кармайн обнаружил, что его мысли приняли иной оборот еще в ту ночь, когда он смотрел сквозь пелену снега на холломенскую гавань. Труп Маргаретты Бьюли в праздничном платье на заледеневшем сугробе натолкнул его на совершенно неожиданный вывод.

До него вдруг дошло: не Призрак, а два Призрака.

Насколько же легче провернуть рискованное похищение вдвоем! Быстрота, бесшумность, незаметность. Их двое: на крючке у одного болтается приманка, другой готов сделать подсечку. Без приманки никак не обойтись, она должна быть такой, чтобы шестнадцатилетняя девочка, чистая как первый снег, клюнула на нее мгновенно, как лосось на муху.

Эфир… эфир! Один показывает приманку, другой молниеносно подскакивает сзади и прижимает к лицу девочки тряпку, пропитанную эфиром, — никакого визга, укусов, крика. Несколько секунд — и девочка отключается, наглотавшись эфира во время борьбы. Вдвоем похитители уносят ее, делают инъекцию, запихивают в машину, увозят в тайное убежище. Эфир… Хаг.

Соня Либман приводила в порядок оперблок после приготовления крысиного «мозгового бульона». При виде Кармайна она помрачнела, но, как тут же выяснилось, дело было не в нем.

— О, лейтенант, я уже слышала! Как там бедняга Мори?

— Ничего. И неудивительно — с такой женой.

— Значит, Хаг по-прежнему на подозрении?

— Или кто-то упорно добивается этого, миссис Либман. — Он сделал паузу, потом продолжал, не видя необходимости что-либо утаивать: — У вас в операционной есть эфир?

— Конечно, но не для анестезии — обычный безводный эфир. Он здесь. — Она провела его в предоперационную и указала на ряд флаконов на полке.

— Он обладает анестезирующим действием? — спросил Кармайн и снял флакон с полки, чтобы осмотреть: размером примерно с большую банку консервированных персиков, но с короткой узкой шейкой и металлической пробкой. Не закрытой, а запаянной. «Должно быть, эта штука настолько летучая, что помешать ей испариться не может даже плотно пригнанная крышка», — рассудил Кармайн.

— Я пользуюсь им как анестетиком при децеребрации кошек.

— То есть когда извлекаете мозг?

— А вы способный ученик, лейтенант. Да.

— Как именно вы даете им эфир, мэм?

Вместо ответа она вытащила из угла емкость из прозрачного плексигласа — высотой сантиметров семьдесят, с плотной крышкой с зажимами.

— Это камера от старого хроматографа, — объяснила Соня. — Я кладу на дно толстое полотенце, опрокидываю на него полную банку эфира, сажаю в камеру кота и закрываю крышку. Обычно я проделываю это за пределами операционной, на площадке пожарной лестницы — там вентиляция лучше. Животное умирает очень быстро, и при этом не успевает пораниться о гладкие стенки.

— Какая разница, успевает оно пораниться или нет, если ему все равно предстоит лишиться мозга? — спросил Кармайн.

Его собеседница мгновенно выпрямилась, как кобра, готовая к атаке.

— То есть как это — какая разница? Вы что, идиот? — прошипела она. — В моей операционной ни одно живое существо не терпит боль! По-вашему, у нас тут косметическая лаборатория? Да я знаю ветеринаров, которым следовало бы поучиться у нас, как надо обходиться с пациентами!

— Простите, миссис Либман, я не хотел вас оскорбить. Невежество виновато, — униженно покаялся Кармайн. — Как вы открываете флаконы? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Вероятно, для этого существует специальный инструмент, — смягчилась она, — но у меня его нет, поэтому я пользуюсь старыми кусачками.

Изогнутые резцы кусачек откусывали все, что оказывалось между ними — например мягкую металлическую пробку флакона с эфиром, что и продемонстрировала Соня Либман. Кармайн отшатнулся от запаха, который вырвался из флакона быстрее джинна.

— Вам не нравится? — удивилась Соня. — А я его обожаю.

— Вы знаете, сколько у вас в запасе флаконов с эфиром?

— Приблизительно. Он не относится к учетным и ценным веществам. Когда я замечаю, что флаконов на полке осталось мало, я просто заказываю еще. Эфир нужен мне для децеребрации, но им также обрабатывают стеклянную лабораторную посуду перед проведением опытов, если важно, чтобы на ней не было никаких остаточных следов.

— Но почему эфиром?

— Потому что его у нас много, но некоторые ученые предпочитают хлороформ. — Она нахмурилась и вдруг поняла: — А-а, ясно, к чему вы клоните! Эфир не задерживается в организме, лейтенант, — точно так же, как не оставляет следов на стеклянной посуде. Несколько вдохов и выдохов — и он выводится из легких и крови. Пентоталом или нембуталом для анестезии я не пользуюсь, потому что они задерживаются в тканях мозга на несколько часов. А эфир улетучивается мгновенно: пу-ф-ф — и нету!

— Но почему вы не пользуетесь анестезирующим газом?

Соня Либман заморгала, словно удивляясь его настойчивости.

— Конечно, я могла бы, но зачем? Пациенты-люди способны помочь врачу, у них нет когтей и клыков. А когда речь идет о животных, гораздо удобнее нембутал или эфирная камера.

— Скажите, эфирная камера часто применяется в исследовательских лабораториях?

Попал! Она отвернулась и принялась сортировать хирургические инструменты.

— Не знаю, — наконец произнесла она ледяным, как воздух за окном, голосом. — Я разработала эту методику сама, а остальное меня не интересует.

Почувствовав, что разговор окончен, Кармайн церемонно удалился, оставив миссис Либман с ее возмущением по поводу непроходимой глупости копов.

— Мерседес и Франсину жестоко изувечили несколькими орудиями, и, насколько я могу судить, с того же самого он начал с Маргареттой, — сообщил Патрик обратившимся в слух Кармайну, Сильвестри, Марчиано, Кори и Эйбу. — Затем он перешел к какому-то новому приспособлению, изорвав в клочья ее внутренности — кишечник, мочевой пузырь, почки, даже до печени достал. Многочисленные огромные рваные раны. Маргаретта умерла от болевого шока, прежде чем успела истечь кровью. В крови у нее обнаружилась небольшая концентрация демерола — значит, из Гротона преступнику предстояло везти Маргаретту довольно долго, на эфир он не стал рассчитывать. Кстати, на наволочке не обнаружено следов эфира.

— А должны были? — спросил Марчиано.

— Нет, но я уловил запах в плотной складке наволочки, когда мы впервые осматривали дом Бьюли.

— Крови было много, когда он обезглавил ее? — спросил Эйб.

— Почти совсем не было. К тому времени она была мертва несколько часов. Из-за ее роста преступнику, видимо, пришлось привязать ее широкими лентами за каждую ногу и поперек груди.

— Если она умерла раньше, чем он рассчитывал, зачем он ждал тринадцать дней, прежде чем избавиться от трупа? Что он с ней делал? — спросил Кори.

— Положил в морозильник — достаточно большой, где труп мог лежать, вытянувшись во весь рост.

— Ее опознали? — спросил Кармайн.

Патрик переменился в лице.

— Да, ее отец. Потрясающее самообладание! У нее обнаружился шрамик на левой руке — укус собаки. Едва отец увидел его, так сразу объявил, что это его дочь. Поблагодарил нас и ушел.

В комнате стало тихо. «Каково пришлось бы мне, окажись на ее месте София, — подумал Кармайн. — Остальным, несомненно, было бы еще тяжелее — у каждого дочери растут на глазах. Даже преисподняя слишком хороша для этого зверя».

— Патси, — нарушил молчание Кармайн, — скажи, их могло быть двое?

— Двое? — непонимающе переспросил Патрик. — Убийц?

— Да.

Сильвестри пожевал сигару, поморщился и уронил ее в мусорную корзину.

— Двое? Ты шутишь?

— Нет, Джон, не шучу. Чем дольше я ломаю голову над похищениями, тем больше убеждаюсь, что в одиночку их не совершить. Следовательно, убийц двое.

— Шаг, который стоит тысячи, Кармайн, — откликнулся Сильвестри. — Два Монстра? Как же они нашли друг друга?

— Не знаю, но, возможно, простейшим способом — например по объявлению в «Нэшнл инкуайрер» — непонятному для всех, но ясному для людей с одинаковыми вкусами. Может оказаться, что они знакомы много лет, даже выросли вместе. Или случайно познакомились на вечеринке с коктейлями.

Эйб и Кори переглянулись и закатили глаза — вероятно, представив, что им придется корпеть над подшивками «Нэшнл инкуайрер» за последние два года.

— Этого дерьма нам за всю жизнь не раскидать, Кармайн, — вздохнул Марчиано.

— Знаю, знаю! Но пока не думайте о том, как они познакомились, — сосредоточьтесь на том, что стало с жертвами. Похоже, их чем-то приманили. Таких девушек вряд ли заинтересовали бы заманчивые предложения незнакомцев, они не согласились бы на кинопробы, не поддались на приманки, которые сработали бы с менее благовоспитанными сверстницами. Но представьте себе, как тяжело было бы провернуть такое похищение в одиночку и без приманки!

Увлекшись, Кармайн подался вперед.

— Вообразите Мерседес: она закрывает крышку фортепиано, прощается с сестрой Терезой и выходит из кабинета музыки. И в полной тишине, там, где нет ни души, Мерседес видит нечто настолько притягательное, что просто не может не подойти ближе. Зрелище должно быть трогательным, возможно, душераздирающим — например голодный котенок или брошенный щенок. Но приманка должна находиться в строго определенном месте, поэтому над зверьком уже стоит один сердобольный прохожий. Мерседес теряет бдительность, и тут один из похитителей наносит удар. Один держит приманку, другой хватает добычу. В случае с Франсиной приманка находилась либо возле туалета, либо в нем. Она видит приманку, не может остаться равнодушной, подходит ближе и попадает в ловушку. Но в школе Тревиса многолюдно, пытаться вынести Франсину сразу слишком рискованно, поэтому ее прячут в ящике, в спортивном зале. Насколько проще справиться с этой задачей, если похитителей двое! В среду в спортивном зале пусто, а кабинет химии находится совсем рядом с туалетами. В трех метрах от Маргаретты спит сестра. Приманка не нужна, но допустит ли убийца, чтобы Линда разрушила его скрупулезные планы? Сообщник, который ранее держал приманку, теперь следит за Линдой и примет меры, стоит ей только пошевелиться. Но Линда крепко спит, и вдвоем они легко выносят рослую девушку из дома через окно — один при этом действует внутри дома, другой снаружи.

— Зачем ты усложняешь себе задачу?

— Затем, что она и вправду сложная, Патси. Если одного убийцы недостаточно, значит, их двое.

— Согласен, — вдруг произнес Сильвестри, — но посторонним незачем знать о версии Кармайна.

— И еще одно, Джон. Наряд Маргаретты. Я хотел бы показать его Дездемоне Дюпре.

— Зачем?

— Она искусно вышивает. На платье нет этикеток, в городе подобной одежды никто не видел, вот я и хочу попытаться выяснить, где искать человека, который сшил его. А это значит, надо определить, сколько такое платье может стоить в магазине или сколько запросила бы за такую работу вышивальщица. Например, Дездемона. Она берет заказы, поэтому должна знать.

— Конечно, как только Пол закончит работу с платьем. Но только если ты уверен, что Дездемона никому не проболтается.

— Я доверяю ей.

Глава 18

Понедельник, 24 января 1966 г.

Логичнее всего было искать частные объявления людей, которым требовались партнеры — от деловых до сексуальных. Журнал «Нэшнл инкуайрер» читали по всей стране и продавали у касс во всех супермаркетах вместе с прочей прессой и жвачкой. Побеседовав с тремя психиатрами, специализировавшимися на убийствах, Кармайн объяснил Эйбу и Кори, по каким ключевым словам следует вести поиск, и отправил их читать частные объявления за период с января 1963-го по июнь 1964 года. Возможно, Призрак нашел себе напарника еще до исчезновения первой девушки или после того как стал убивать и понял, что помощник облегчит ему задачу.

Кармайн уже не сомневался, что приманкой служит нечто вызывающее жалость и сострадание, непреодолимо притягательное для отзывчивой и чувствительной девушки. Но где убийцы прятали свои жертвы? Среди полицейских преобладало мнение, что речь идет об импровизированном помещении, и только Патрик разделял убежденность Кармайна в том, что импровизацией здесь и не пахнет. Настолько осмотрительный и разборчивый преступник был просто обязан иметь идеально оборудованную «лабораторию».

После того как труп Маргаретты Бьюли нашли на ферме одного из «хагистов», остальные сотрудники Хага были вынуждены разрешить полиции осмотреть их владения. Сдались даже Сацума, Чандра и Шиллер. Теплица Мориса Финча действительно оказалась именно местом для выращивания грибов; еще один обыск в похоронном бюро Бенджамина Либмана ничего не дал; в «замке» Аддисона Форбса две круглые комнаты в башне, одна над другой, едва вмещали стеллажи с аккуратными стопками научных материалов; в подвале Смита любой поклонник игрушечных железных дорог рыдал бы от счастья; охотничий домик Уолтера Полоновски представлял собой гнездышко влюбленной парочки с множеством фотографий Мэриен в самых разных позах и широкой кроватью. Паола Полоновски воспользовалась случаем и нагрянула в охотничий домик следом за полицией. В итоге Полоновски переселился туда вместе с Мэриен и заметно повеселел. Холостяцкое убежище Хидеки Сацумы находилось на изгибе Кейп-Кода, в Орлеане; этот шедевр архитектуры не содержал ничего предосудительного, кроме залежей порнографии с многочисленными сценами насилия, но не убийства. Кармайн почти не удивился: за время службы в Японии он узнал о пристрастии местных жителей к непристойным снимкам. Доктор Hyp Чандра оказался довольно сволочным типом, как выразилась бы Дездемона; в своем коттедже он прятал компьютер нового поколения, на котором работал, обходясь без помощи талантов из медицинской школы Чабба, составлявших программы для специфических научных целей и этим зарабатывавших себе на жизнь и учебу. Чандра был настолько уверен в том, что получит Нобелевскую премию, что никого не посвящал в подробности своей работы, в особенности сообразительных и амбициозных студентов-медиков из Чабба. Как выяснилось, лес Понсонби — просто лес: без охотничьих домиков, сараев, амбаров, бункеров и землянок. Самым страшным секретом Курта Шиллера оказалась фотография, на которой он был запечатлен в обществе своего отца и Адольфа Гитлера. Папу, доблестного капитана подводной лодки, фюрер пригласил в гости вместе со светловолосым сыном: Гитлер питал склонность к блондинистым детям бравых отцов. Шиллер-старший сгинул вместе со своей подлодкой, взорванной глубинной бомбой в 1944 году. В то время Курту было десять лет.

Итак, по мнению Сильвестри, Марчиано и всех высших полицейских чинов Коннектикута, помещение, где совершались убийства, не было специально приспособлено для этой цели. В противном случае его кто-нибудь бы заметил.

«Нет, оно никак не может быть импровизированным, — убеждал себя Кармайн. — Предположим, я Призрак. Какое помещение мне нужно? Безукоризненно чистое, вот какое. Где все поверхности можно скрупулезно отскоблить, вымыть, полить из шланга. Значит, не бетон, а кафель, не дерево или камень, а металл. Иными словами, операционная. Два Призрака могли бы оборудовать ее своими силами, если бы умели работать руками; справились бы даже с проводкой. Вот провести в помещение воду они бы не сумели, а без воды в нем никак не обойтись. Нужна подача воды под большим напором, хороший сток, отвод к канализации или отстойнику. Еще Призракам нужна ванна — если не для жертвы, то для себя. Ее, вероятно, они держат привязанной к ложу и обтирают губками».

Пока Эйб и Кори изучали разделы частных объявлений в «Нэшнл инкуайрер», Кармайн выяснял, не приходят ли кому-нибудь из «хагистов» непомерно большие счета за электричество или воду. Увы, состоятельные сотрудники Хага получали воду из артезианских скважин, а не из водопроводов, а за электричество никто из них не платил баснословные суммы. Генератор? Возможно, если удастся приглушить шум. В этих бесплодных поисках Кармайн перезнакомился и с водопроводными компаниями, и со скромными частными мастерами со всего Коннектикута. Все найденные им помещения с водой и электричеством использовались строго по назначению. Кармайн понимал, что речь идет в первую очередь о богатых заказчиках, но ему всегда казалось, что Призраки должны быть состоятельными. Осмотры и расспросы ничего не дали. Отсюда можно было сделать три вывода: во-первых, два Призрака выполнили всю работу водопроводчиков и сантехников самостоятельно, во-вторых, могли нанять мастера и вознаградить так щедро, что он до сих пор держит язык за зубами, а заодно и не платит налоги, и в-третьих, Призраки могли снять или купить помещение, уже пригодное для их нужд, — например ветеринарную клинику или приемную частного врача. Кармайн выяснил, сколько хозяев сменилось в ветеринарных клиниках и врачебных приемных в конце 1963 года, но ни одна из них не внушала подозрений. Как всегда, ничего, абсолютно ничего.

Розовое кружевное платье было расшито блестками; каждую пришлось изучать отдельно на предмет отпечатков пальцев, в том числе и вышивальщицы, поэтому прошло шесть дней, прежде чем Кармайн смог показать находку Дездемоне.

Он нажал кнопку домофона, нервничая и чувствуя себя еще глупее, чем в школе, когда девушка его мечты наконец разрешила сопровождать ее на выпускной бал. Во рту пересохло, сердце выскакивало из груди, недоставало только пресловутого букета цветов.

— Дездемона, это Кармайн. Я по делу. Не открывайте дверь, я наберу код.

— Ну как вы? — спросил он, сняв куртку и поставив коробку с платьем на стол.

Судя по всему, его визит и не обрадовал, и не огорчил Дездемону.

— Ничего, только скука смертная, — призналась она и указала на коробку. — Что это?

— Одна вещь, о которой вы никому не расскажете, потому что я поручился за вас комиссару. Я-то знаю, что вы не проговоритесь, а он — нет. Последнюю жертву, Маргаретту Бьюли, нашли одетой в детское нарядное платье. Мы так и не смогли определить, где его купили или заказали, но поскольку вы знаете толк в рукоделии, наверняка сумеете нас просветить.

Она открыла коробку, вынула платье, встряхнула, подержала на вытянутых руках, перевернула и наконец разложила на столе.

— Насколько я понимаю, последнюю девушку не разделали на куски?

— Нет, только обезглавили.

— В газетах писали, что она была рослой. Это платье ей не по размеру.

— Точно, и все-таки его натянули. В плечах оно оказалось настолько узким, что не застегнулось на спине, отсюда мой первый вопрос: почему на нем пуговицы? Сейчас повсюду застежки-молнии.

— Вот поэтому, — сказала Дездемона, трогая пальцем поблескивающую, как драгоценный камень, пуговку. — Молния испортила бы все впечатление. А пуговицы выглядят нарядно.

— Вы когда-нибудь видели подобные платья?

— Только на сцене, в детстве, но в то время одежду выдавали по карточкам, так что костюмы были бедноватыми. А это платье смотрится слишком вычурно.

— Оно сшито вручную?

— Отчасти, но это не такая сложная работа, как может показаться. Да, на нем множество блесток, но их пришивала мастерица, способная управляться с иглой быстрее, чем вы — съесть тарелку тушеного мяса. Она брала по одной блестке, нанизывала каждую на иглу, один раз обвивала нитку вокруг блестки и уводила через кружево к месту следующей — видите?

Кармайн все понял.

— Некоторые блестки отвалились, потому что оказались недостаточно прочными, но все они пришиты одной и той же ниткой — вот, посмотрите.

— А я думал, блестки осыпались, пока с платьем работал Пол.

— Нет, скорее всего неосторожное обращение, а на экспертизе такое вряд ли возможно.

— Значит, вы считаете, что это платье стоит не так уж дорого?

— Для тех, кто готов заплатить больше сотни долларов за тряпку, которую ребенок наденет только один или два раза, — да. Это прибыльное дело, Кармайн. Каждый, кто шьет и продает такие наряды, знает, как редко их надевают, поэтому и экономит на всем, на чем только может. Подкладка синтетическая, а не шелковая, нижняя юбка — дешевая, но туго накрахмаленная сетка.

— А кружево?

— Французское, но среднего качества. Машинное.

— В таком случае где можно встретить подобные детские наряды — в «Саксе» и «Блумингдейле» в Нью-Йорке? Или, может быть, в коннектикутском «Александере»?

— В каком-нибудь дорогом магазине или универмаге. Я назвала бы это платье шикарным, но безвкусным.

— Как цирковой костюм, — машинально продолжил Кармайн.

— Что, простите?

— Так, к слову пришлось, — он вздохнул. — Вы меня простили?

Ее взгляд оттаял, даже глаза заблестели.

— Да, хоть вы и неисправимы. Но дефицит Кармайна Дельмонико хуже, чем его избыток.

— Значит, в «Мальволио»?

— Да-да, с удовольствием!

— А теперь еще один вопрос, — сказал он за кофе. — Уже поздно, можно поговорить и здесь. О навыках ручной работы.

— Кто в Хаге умеет работать не только головой, но и руками и кто нет?

— Именно.

— Начать с профессора?

— Кстати, как он?

— Заперт в какой-то психушке возле Трамбулла, в Бриджпорте. Думаю, тамошний персонал в восторге от такого пациента. Их обычный контингент — алкоголики, наркоманы плюс пестрое сборище неврастеников. А у бедного шефа самый настоящий острый срыв — бредовые идеи, галлюцинации, потеря связи с реальностью. Что касается его навыков, он умеет практически все.

— Он может провести в дом электричество или воду?

— Но не захочет, Кармайн. Все, что относится к физическому труду, ниже его достоинства. Он терпеть не может пачкать руки.

— А Понсонби?

— Этот и прокладку в кране сменить не сумеет.

— Полоновски?

— Довольно опытный домашний мастер. Ему просто нечем платить плотнику, когда дети ломают двери или сантехнику или когда кто-нибудь из малышей запихивает в унитаз мягкую игрушку.

— Сацума?

Дездемона страдальчески закатила глаза.

— Лейтенант, ну неужели не ясно? Думаете, зачем ему Эйдо? И его жена, которая вкалывает как каторжная? А у Чандры целая армия лакеев в чалмах.

— Форбс?

— Пожалуй, он умеет работать руками. Мне известно, что многое в доме он делает сам. Форбсам так повезло! Когда они купили дом, ипотечные ссуды предоставляли на тридцать лет под два процента. А теперь дом стоит целое состояние — еще бы, вид на набережную, участок в два акра и никаких нефтяных цистерн под боком.

— Да, когда их перенесли в дальний конец Оук-стрит, жители восточного берега вздохнули с облегчением. Финч?

— Сам строит все свои теплицы и оранжереи. Он утверждает, что это не одно и то же. Теперь вот занялся грибами. Но по-моему, Кэтрин умеет работать еще лучше. Само собой, с ее тысячами кур!

— Инженеры Хантер и Хо?

— Если понадобится, построят второй «Эмпайр-стейтбилдинг», да еще и усовершенствуют конструкцию.

— Сесил?

— Надеюсь, это ему не повредит? — нахмурилась она. — Я просто не могу сказать, Кармайн. Навыки у него есть, но, с точки зрения сотрудников, он не просто шестерка, а чернокожая шестерка. Неудивительно, что они нас ненавидят. Мы это заслужили.

— Отис?

— Сейчас он старается не поднимать тяжелого. По-видимому, у него начинается устойчивая сердечная недостаточность, поэтому я пытаюсь выхлопотать ему пенсию у Парсонов. Но лично я сомневаюсь, что в его болезнях виновата тяжелая работа. Наказание Отиса — племянник Селесты, Уэсли. Отис боится, как бы мальчишка не навредил ей. Тем более что Яма и Аргайл-авеню давно уже бурлят.

— То ли еще будет весной, — мрачно предсказал Кармайн. — Благодаря погоде мы выиграли время, но как только потеплеет, здесь такое начнется.

— Муж Анны Донато — сантехник.

— Анна Донато? Напомните, пожалуйста.

— Она следит за всем механическим оборудованием— у нее талант.

— Дамы Кайнтона?

— О Господи, в последние дни на четвертом этаже такое творится! Хилда и Тамара на ножах. К тому, что они кричат друг на друга, все давно привыкли, но однажды они устроили драку — катались по полу, лягались и кусались. Мы впятером еле растащили их. И радовались, что профессор не видит, как низко могут пасть женщины. Надеюсь, Хилда покинет нас раньше, чем вернется шеф. Дражайший миляга Кит стал партнером клиники в Нью-Йорке.

— А как насчет Шиллера?

— Определенно руки не оттуда растут. Даже нож микротома, и то сам не заточит. Впрочем, от него и не требуется. Для этого есть лаборанты.

— Зайдете ко мне выпить коньяку?

Дездемона выскользнула из-за стола.

— А я уж боялась, что никогда не дождусь.

Домой они шли пешком, Кармайн купался в дымке блаженства, как после выпускного бала, когда спутница призналась, что вечер был чудесным, и подставила ему губы. Дездемона свои губы предлагать не собиралась. Обидно. Такие полные и ненакрашенные. Вспомнив, как он пытался оттереть следы кроваво-красной помады, Кармайн рассмеялся.

— Что тут смешного?

— Ничего, ничего.

Глава 19

Понедельник, 24 января 1966 г.

Вечером комиссар Сильвестри созвал тайное совещание, на которое пригласил руководителей следственных групп со всего Коннектикута, работающих по делу Призрака.

— Еще неделя — и будет тридцать дней, — объявил он собравшимся, — а мы до сих пор не знаем, надолго ли Призрак или Призраки изменили почерк — на месяц, на два. А может, просто изменили своим принципам ради Нового года.

В прессе убийцу по-прежнему именовали Монстром, но полицейские стали называть его Призраком или Призраками. Идея Кармайна привилась, многие, подобно лейтенанту Джо Брауну из Норуолка, усмотрели в ней зерно истины.

— Начиная с этого четверга, двадцать седьмого января, и по следующий четверг, третье февраля, наша служба наблюдения будет круглосуточно приставлена ко всем подозреваемым. Даже если мы ничего не добьемся, то по крайней мере сумеем помешать преступнику. Если мы будем знать, что следили за подозреваемым, не спускали с него глаз, значит, в случае пропажи очередной девочки его можно вычеркнуть из списка.

— А если похищений больше не будет? — спросил коп из Стамфорда.

— Тогда мы повторим операцию в конце февраля. Я согласен с Кармайном: все изменилось — промежутки времени между похищениями, ночное похищение, детское платье, обезглавливание — но неизвестно, долго ли преступник намерен придерживаться этого сценария. Сколько бы ни было Призраков, они нас опережают.

— А если опять пропадет девушка, но у всех подозреваемых будет алиби? — осведомился коп из Хартфорда.

— Тогда опять будем думать, но в другом направлении. Включим в список новых подозреваемых, но не станем исключать старых. А теперь послушаем Кармайна.

— Холломен выделяется из общего ряда тем, что здесь живут сразу несколько подозреваемых, — начал Кармайн. — Сотрудники других управлений будут вести наблюдение за известными насильниками и людьми, склонными к насилию. Подозреваемым не были предъявлены обвинения в насилии или изнасиловании. Речь идет о сотрудниках Хага и еще двух подозреваемых — всего их тридцать два. Мы физически не в состоянии держать всех под круглосуточным наблюдением, поэтому я прошу добровольцев из других управлений помочь нам. В команды должны входить опытные специалисты из тех, кто не спит на работе и не витает в облаках. Если вы можете предоставить нам надежных людей, я буду признателен за помощь.

На том и порешили. Двадцать девять «хагистов», профессора Фрэнка Уотсона, Уэсли Леклерка и профессора Роберта Мордента Смита должны были держать под круглосуточным наблюдением люди, умеющие быть внимательными и сосредоточенными.

Большинство холломенских подозреваемых жили либо на шоссе номер 133, либо неподалеку от него, а шоссе было самым обычным: двухрядным, извилистым, почти полностью открытым, без широких обочин, торговых центров с автостоянками, без отдельных стоянок и зон отдыха. Всеми этими благами цивилизации могло похвалиться Бостонское шоссе, а номер 133 петляло между деревнями и поселками. Не составляло труда следить за Тамарой Вилич и Марвином Шульманом, живущими на Сикамор-стрит вблизи центра Холломена, а также за Сесилом и Отисом на Одиннадцатой улице.

Наблюдатели сменялись в низкопробном мотеле «Майор Минор» неподалеку от Понсонби-лейн.

Кармайн, Кори и Эйб дежурили у дома Понсонби в три восьмичасовые смены. Этот дом Кармайн выбрал просто потому, что не надеялся на успех наблюдения за подозреваемыми, а на Понсонби до сих пор обращали меньше внимания, чем на Смитов или Финчей. Наблюдатели отыскали укрытие за кустами рододендрона в пятидесяти метрах от шоссе, со стороны подъездной дорожки к дому. Предварительно Кармайн убедился, что Понсонби-лейн заканчивается глухим тупиком и что у дома Понсонби нет других выходов и подъездных путей.

Проверив все наблюдательные пункты заранее, Кармайн обнаружил, что труднее всего следить за Форбсами — благодаря близости дома к набережной и крутому кустистому склону от Восточной кольцевой дороги до самой воды. Дом высился на скальном карнизе. Непростым объектом оказались и Смиты — из-за дома на холме, густой растительности и вьющейся между деревьями подъездной дорожки. Однако профессор был надежно заперт в Марш-Маноре и находился под охраной полиции. Что касается Финчей, Кармайн вздохнул с облегчением, вспомнив, что вычеркнул их из списка. На ферме Финчей было четверо ворот, выходящих на шоссе, но ни к одним автомобиль со штатскими номерами не мог подъехать незамеченным, а тем более стоять там какое-то время. Полиция Норуолка взяла на себя Курта Шиллера, полиция Торрингтона — Уолтера Полоновски, его любовницу и охотничий домик.

Кармайн предчувствовал, что вся эта грандиозная операция не принесет никаких плодов. Он и сам не знал почему, но помнил, что имеет дело с Призраками, а их можно увидеть лишь в том случае, когда они сами решат показаться на глаза.

Глава 20

Понедельник, 31 января 1966 г.

В предыдущую среду навалило полметра снега, и таять он не собирался — не такое уж редкое явление для января. Температура упала на двадцать градусов ниже нуля, после наступления темноты становилось еще холоднее. Наблюдение за подозреваемыми превратилось в кошмар, полицейские пытались согреться под меховыми шубами, позаимствованными у жен и матерей, меховыми пледами, шкурами, одеялами, натягивали шерстяную одежду, надевали термобелье, ежились под электрическими одеялами, работающими от автомобильных аккумуляторов, не брезговали даже угольными грелками прошлого века — словом, прилагали все усилия, чтобы не закоченеть. Едва столбик термометра опустился ниже нуля, оставлять двигатели работающими стало опасно: густые клубы белого пара из выхлопной трубы выдавали машину, как бы надежно ее ни прятали.

Кармайн дежурил с полуночи до восьми утра, благодаря всех святых за то, что в его бежевом «бьюике» такой теплый, отделанный бархатом салон.

Ночь с воскресенья на понедельник выдалась особенно холодной, температура достигла минус семнадцати градусов Цельсия. Закутавшись в два кашемировых одеяла, Кармайн сидел, опустив стекла ровно настолько, чтобы они не запотевали, и стучал зубами словно кастаньетами. Вечнозеленые рододендроны скрывали его, но еще в четверг, в первую ночь своих сидений, он вдруг вспомнил про Бидди и встревожился: а если пес почует его и залает? Бидди не подняла тревогу ни в первую ночь, ни сегодня. «В такую погоду торчать на улице будет только тот, кто перенес децеребрацию, — думал Кармайн. — Сейчас самое время греться у камина, в теплом воздухе, разгоняемом вентилятором, или хлопотать по дому. Если Призраки и планировали похищение, наверняка мороз заставит их передумать».

Участок Понсонби доставил немало головной боли наблюдателям. Пятиакровый, прямоугольный, он круто спускался от длинного холма, проходящего по его дальней границе; старинный дом стоял у самой дороги, деревья вокруг него были редкими. Гребень холма отделял улицу от заповедника площадью двадцать акров, пожертвованного окружному совету самим Айзеком Понсонби, дедом Чарлза и Клэр. Айзек обожал оленей и осуждал охотников; в его завещании говорилось, что эти двадцать акров леса должны стать оленьим заповедником возле самого города. Окружной совет пренебрег волей покойного, ограничившись установкой табличек «Охота запрещена». Со времен Айзека лес почти не изменился: он был довольно густым, и оленей здесь водилось немало. Лес спускался с гребня холма к Диэр-лейн — короткому тупичку с четырьмя домами по обе стороны от дальнего полукруглого конца, — огибал его и рос дальше, поэтому на улице больше никто ничего не строил. Кармайн был уверен, что Чарлз Понсонби не настолько крепок здоровьем, чтобы разгуливать в двадцатиградусный мороз, тем не менее распорядился установить посты на Диэр-лейн, перекрестке и шоссе. Наблюдатели сообщили, что других припаркованных машин на Диэр-лейн нет.

Такой могла быть арктическая ночь: небо казалось не темным, а с оттенком крапчатого индиго, с причудливой россыпью ослепительных звезд. И ни одного облачка. Блеск! И ни единого звука, кроме перестука зубов, никаких теней за окном. Не мечутся лучи фар, не хрустит под колесами гравий на замерзшей дороге.

Бездельничать Кармайн не любил, поэтому стал обдумывать внезапную мысль, которая возникла в ту же секунду, когда на небосводе сверкнула падающая звезда.

«Рассмотри религиозную сторону вопроса, Кармайн. Вернись назад, к пропаже первой издевочек, Розиты Эсперансы. Десять жертв были католичками. Рейчел Симпсон — дочь священника епископальной церкви. Франсина Мюррей и Маргаретта Бьюли — баптистки. И ни одной протестантки из «белой» церкви. А если приравнять католичек к чернокожим протестанткам? Ну и что это тебе даст, Кармайн? Вывод: похититель — белый фанатик-протестант. Мы упустили из виду значительное преобладание католичек — вероятно, потому, что с них Призраки переключились на Франсину и Маргаретту. Но Маргаретта не вписывается в общую схему. Неужели мы еще не все знаем о семье Бьюли?»

Забыв про холод, он заерзал, с нетерпением ожидая утра, чтобы смениться с бессмысленного дежурства и поговорить с мистером Бьюли.

Его передатчик издал короткий низкий звук — сигнал, что к машине приближается коп. Бросив взгляд на часы, Кармайн обнаружил, что уже почти пять утра — слишком поздно, чтобы предпринимать ночное похищение, если оно и было запланировано. Одно он знал точно: ночью Понсонби не покидали дом.

Патрик сел в машину рядом с Кармайном и с усмешкой извлек из-под одежды термос.

— Лучший кофе из «Мальволио». Я заставил Луиджи сварить полный кофейник, а к тому времени как раз испекли бублики с изюмом.

— Патси, я тебя обожаю.

Пять минут они жевали и прихлебывали молча, затем Кармайн изложил кузену свою новую теорию. Но, к его разочарованию, Патрик оценил ее невысоко.

— Беда в том, что ты уже так вгрызся в это дело, что исчерпал все возможные версии и теперь тебе не остается ничего другого, как искать самые невероятные.

— И все-таки здесь не обошлось без религии и расизма!

— Согласен, но Призракам нет дела до религии. Их интересует лишь то, что в богобоязненных семьях растут подходящие для них девочки.

— Бьюли что-то скрывают, это точно, — пробормотал Кармайн. — В противном случае Маргаретта в общую схему не укладывается.

— Она не укладывается в нее, — терпеливо растолковал Патрик, — потому что твоя гипотеза абсурдна. Вернись к тому, с чего начал! Если ты считаешь Призраков в первую очередь насильниками, а потом убийцами, значит, ты ищешь вовсе не религиозных фанатиков, не преступников, помешанных на людях с определенным цветом кожи и принадлежащих к определенной конфессии. Ты ищешь мужчину или двух мужчин, которые ненавидят всех женщин, но некоторых — особенно. Призракам ненавистно целомудрие в сочетании с юностью, цветом кожи, миловидным личиком и другими характеристиками, неизвестными нам. Ни одна из жертв не была белой — и не будет, могу поручиться. Больше всего девушек такого типа среди католичек, вот и все. Эти дети достаточно наивны для своего возраста, их держат в строгости и окружают любовью. Все это ты и сам знаешь, Кармайн! Семьи похищенных не относятся к числу недавних эмигрантов, а религиозный фанатик выбирал бы их в первую очередь — чтобы сдержать приток чужаков, дать понять: если эмигрируешь сюда, твоих детей изнасилуют и убьют. Решение кроется в известных нам обстоятельствах похищений.

— И все-таки я съезжу к мистеру Бьюли, — заупрямился Кармайн.

— Если надо — поезжай. Но Маргаретта не вписывается в схему потому, что сама схема — плод твоего воображения. Ты слишком долго сражался и пал жертвой усталости.

Оба умолкли; еще два с лишним часа — и дежурство завершится.

Незадолго до семи из передатчика снова послышались звуки: кто-то приказал наблюдателям незаметно покинуть свои посты и собраться в назначенном месте — произошло очередное похищение.

Местом сбора Кармайн выбрал мотель «Майор Минор», где они с Патриком завладели телефоном на стойке портье. Сам хозяин мялся поблизости, изнывая от любопытства. Все номера в его мотеле были забронированы полицией Холломена за баснословную сумму, непомерную еще и потому, что номера пустовали, — об этом знали и постояльцы, и хозяин. Табличка «Мест нет» оправдывала скопление машин на стоянке, и майор не собирался убирать ее, не выяснив, что стряслось.

Пока Кармайн вел переговоры, Патрик наблюдал за майором Минором и от нечего делать гадал, намеренно ли юный Ф. Шарп Минор[4] поступил в Вест-Пойнт, чтобы дослужиться до чина, противоречащего его фамилии, как порой делают люди с «говорящими» именами. В свои пятьдесят с лишним майор обладал мясистым лиловым носом алкоголика со стажем и репутацией кабинетного вояки: главное — заполнить бланки как полагается и сдать бумажную работу вовремя. А потом делай, что душе угодно: хоть выбивай из солдат дурь, хоть кради со склада оружие. Постояльцы являлись в мотель на час-другой в середине дня; стоянка располагалась за зданием, чтобы ни одна жена, проезжающая по шоссе, не заметила машину своего благоверного возле мотеля. Однажды Кармайн сгоряча внес майора Ф. Шарпа Минора в список подозреваемых — на том основании, что во всех номерах имелись тщательно замаскированные «глазки». Престарелый прохиндей избавился от скрытых камер, после того как частный детектив застукал его за съемкой директора компании и его секретарши, но подглядывать за постояльцами майор Минор так и не отучился.

— Норидж, — сообщил Кармайн. — Кори, Эйб и Пол будут здесь через минуту. — Он отошел подальше от майора. — Она из семьи ливанцев, которые живут в Норидже с 1937 года. Ее зовут Фейт Хури.

— Они мусульмане? — спросил ошарашенный Патрик.

— Нет, католики-марониты. Вряд ли поблизости есть маронитская церковь, поэтому они наверняка ходили в обычную католическую.

— Норидж — довольно большой город.

— Да, но они живут чуть ли не на самой окраине. Мистер Хури — управляющий в круглосуточном магазине в Норидже. Его дом стоит в северной части города, почти на полпути к Уиллимантику.

Подъехал Эйб на «форде», за ним — Пол в черном пикапе Патрика.

— Я вообще не понимаю, зачем нам туда тащиться, — заявил Кори, неторопливо ведя «форд»; сирену и мигалку он собирался включить, только удалившись от Понсонби-лейн.

«Реплика отчаявшегося человека, — с внутренним вздохом отметил Кармайн. — В этой битве не только я выбился из сил. Мы уже готовы поверить, что никогда не поймаем Призраков. Это четвертая жертва с тех пор, как мы узнали о существовании преступников, а мы не продвинулись ни на шаг. Кори на самом дне своей ямы, а я не знаю, сколько еще буду падать, пока не достигну дна моей».

— Кори, мы едем туда затем, — терпеливо растолковал он, словно не видел в заявлении подчиненного ничего необычного, — чтобы лично осмотреть место похищения. Эйб, если мы свернем на север, по шоссе номер девяносто один доберемся до Хартфорда, а оттуда на восток, то доедем быстрее — дорога там лучше, чем шоссе номер девяносто один на участке до Нового Лондона.

— Не выйдет, — коротко отозвался Эйб. — Впереди сразу пять трейлеров.

— Хорошо еще, отопление работает, — сказал Кармайн, удобно устраиваясь на любимом заднем сиденье. — Я тут пока вздремну.

Семья Хури жила на извилистой улице неподалеку от реки Шетаккет в очаровательном доме — выступы и пристройки придавали живописный вид всем трем этажам. От дороги дом отделял огромный пруд, замерзший в это время года, как и ручей, соединяющий его со скованной льдом рекой. Пруд расчистили от снега и превратили в каток, и, судя по дощатым причалам, летом здесь катались на каноэ. На ветру сухо шуршали высокие камыши, расстилающиеся вдалеке заснеженные поля золотило солнце. Дом окружали по-зимнему голые березы и ивы, на холме за озерцом высился вековой дуб. Для летних пикников в тени — самое место. Где еще растить детей, если не в этой американской мечте наяву?

Кармайн узнал, что детей в семье семеро и отдельно живет лишь старший, девятнадцатилетний Энтони. Его брату Марку семнадцать, Фейт — шестнадцать, Норе четырнадцать, Эмили двенадцать, Мэтью десять, а младшей Филиппе — восемь.

Семья обезумела от горя, расспросить не удалось никого, даже отца. Почти тридцать лет жизни в Америке не отучили их от свойственной левантийцам бурной реакции на потерю ребенка. Когда Кармайн наконец нашел фотографию Фейт, то сразу понял, что пытался втолковать ему Патрик на Понсонби-лейн. Фейт выглядела как сестра других похищенных — пышноволосая, с огромными темными глазами и сочными губами. Из всех девушек она была самой светлокожей, почти как уроженка Южной Италии или Сицилии со средиземноморской смуглотой.

У Патрика, разыскавшего Кармайна на холодной веранде, был удрученный вид.

— Смерзшийся снег утоптан, они расстелили соломенную циновку от подъездной дорожки до задней веранды — словно дешевый ковер на лестнице, — сообщил он. — Подъездная дорожка расчищена и посыпана солью; если на ней и остались следы шин, местная полиция все затоптала. Заднюю дверь преступники открыли ключом или с помощью набора отмычек — они точно знали, где спит Фейт. У нее отдельная комната, как у всех детей, — на втором этаже, рядом с остальными спальнями. Ее скорее всего застали спящей. Единственные следы борьбы — несколько складок на простыне в изножье кровати. Возможно, она пыталась отбиваться. Фейт вынесли тем же путем, которым проникли в дом, по соломенной циновке добрались прямо до машины, не оставив следов. Насколько мы можем судить, никто ничего не слышал. Фейт хватились, когда она не вышла к завтраку, который мать подает зимой пораньше: по дорогам, заваленным снегом, до Нориджа целый час езды. Дети уезжают из дома вместе с отцом и до уроков остаются у него в магазине, откуда до школы рукой подать.

— Ты сделал за меня всю работу, Патси. Уже узнал, какой у нее рост? Вес?

— И не узнаю, пока не приедет отец Хэнниган с монахинями. Родители на грани помешательства, меня никто не желает слушать. Рвут на себе волосы клочьями.

— А миссис Хури до крови раздирает кожу. Поэтому я здесь, а не там, — со вздохом добавил Кармайн.

— Родные убеждены, что Фейт уже мертва.

— Скажи честно, Патси, неужели нельзя их понять? От нас меньше толку, чем от козла молока, и Кори с Эйбом осознают это. Им тяжело, просто они не подают вида.

Патрик присмотрелся, сощурившись, и вздохнул с облегчением.

— А вот и священник со свитой. Может, хоть теперь в доме станет тише.

Успокоить родителей не удалось, но отец Хэнниган и три монахини сумели ответить на вопросы Кармайна. Рост Фейт не превышал метра пятидесяти пяти, весила она меньше сорока килограммов, имела стройную, но не слишком развитую фигуру. Милая, набожная девочка, училась только на «отлично» по всем предметам, любила естественные науки, мечтала учиться на медицинском. Минувшим летом она записалась в добровольные помощники в больнице Святого Стэна, но родители не разрешили — не хотели, чтобы она с малых лет впрягалась в работу. Старший брат Фейт, Энтони, учился в медицинском колледже при университете Брауна — по-видимому, все дети в семье увлекались естественными науками. Семья была дружной и пользовалась уважением соседей. Их магазин находился в богатом районе Нориджа, его никогда не грабили, в дом ни разу не вламывались, никто не нападал на детей и не досаждал им.

— И мы опять вернулись к непорочности, миловидному личику, возрасту и религии, — подытожил Кармайн, вернувшись в Холломен и явившись к Сильвестри. — Цвет кожи, рост и вес могут быть любыми, но первые три условия остаются неизменными, а в большинстве случаев — и четвертое. В подарок на шестнадцатилетие мать сводила Маргаретту Бьюли в салон красоты, где девочке выпрямили волосы и сделали стрижку под Дионн Уорвик — она готовилась спеть одну из песен Дионн на школьном концерте. Эти сведения меня озадачили, но если вдуматься, ни единого шага к… Как бы это назвать? Утрате непорочности? Ни единого шага Маргаретта не сделала. Тем не менее она не дает мне покоя, Джон. Маргаретта — единственная черная жемчужина в коллекции светлых. Слишком рослая, слишком чернокожая и в целом не соответствующая их критериям.

— А может, Призраки поддались расистским веяниям? Они ведь просто разжигают межрасовые конфликты!

— Тогда почему же на этот раз они не выбрали чернокожую жертву? Недавно в кроссворде в «Таймс» я увидел подсказку «как сажа бела». Шесть букв. Ответ — «провал». Когда я наткнулся на это слово, хохотал до слез. Каждый мой шаг ведет к провалу.

Сильвестри слушал его и думал: «Тебе не повредил бы длинный отпуск на Гавайях, Кармайн. Но не сейчас. Я просто не могу позволить тебе бросить дело. Если ты его не раскроешь, не раскроет никто».

— Пора проводить пресс-конференцию, — сказал Сильвестри. — Сообщить этим стервятникам мне нечего, так что придется каяться. — Он прокашлялся и пожевал размочаленный конец сигары. — Против покаяния губернатор не возражает.

— У Хартфорда мы в опале?

— Пока еще нет. Думаешь, чем я занят целыми днями? Сижу на телефоне, веду переговоры с Хартфордом, так-то.

— Никто из «хагистов» прошлой ночью носа из дому не высунул. Но это не значит, что через тридцать дней я не установлю наблюдение за ними, Джон. Я по-прежнему не сомневаюсь, что Хаг замешан в этом деле и речь идет не просто о мести, — объяснил Кармайн. — Какую долю правды ты собираешься выдать прессе?

— Расскажу обо всем понемножку. О платье Маргаретты — ни полслова. Как и о том, что убийц двое.

Глава 21

Вторник, 1 февраля 1966 г.

Здание холломенского муниципалитета славилось акустикой, поэтому когда мэр десять лет назад перебрался в окружное управление, у муниципалитета осталась лишь одна функция: служить залом для выступлений величайших виртуозов мира и симфонических оркестров.

Рядом с залом, в репетиционной, артисты готовились к выступлениям; расставленные полукругом пюпитры и стулья свидетельствовали о том, что в этом здании может свершиться лишь одно злодейство — надругательство над музыкой. Джон Сильвестри вышел на дирижерское возвышение, одетый в свой лучший мундир, с Почетным орденом конгресса. В сочетании с орденскими планками на груди он ясно давал понять: комиссар — незаурядный человек.

Собралось человек пятьдесят, в основном журналисты из газет и журналов, одна съемочная группа местного канала, один репортер с радио. Крупные ежедневные газеты страны прислали внештатных корреспондентов: дело Коннектикутского Монстра получило широкую огласку, дальновидные редакторы понимали, что полиции нечем похвастаться. Значит, пресс-конференция — удобный повод опубликовать очередную едкую статью о некомпетентности стражей порядка.

Оказавшись перед публикой, Сильвестри действовал хитро — ведь он собирался каяться. Слушая его, Кармайн думал, что еще никогда не слышал таких элегантных извинений, принесенных с явным удовольствием.

— Несмотря на мороз, сотрудники полицейских управлений всего штата держали девяносто шесть подозреваемых под круглосуточным наблюдением с прошлого четверга до известия о похищении Фейт Хури. Тридцать два подозреваемых находились в самом Холломене или его окрестностях. Никто из них не покидал дом, и это значит, что мы нисколько не приблизились к установлению личности Коннектикутского Монстра, которого мы с недавних пор называем Призраком.

— Удачное прозвище, — заметила корреспондент криминальной рубрики «Холломен пост». — У вас есть улики? Хотя бы против кого-нибудь?

— Как раз об этом и речь, миссис Лонгфорд.

— Убийца, то есть Призрак, где-то прячет свои жертвы. Не пора ли перейти к серьезным поискам его убежища? Например, к обыскам зданий?

— Как вам известно, мы не имеем права обыскивать помещения без санкции, мэм. Более того: если бы мы попытались, вы первая выразили бы недовольство.

— При нормальных обстоятельствах — да, но это совсем другое дело.

— А в чем его отличие? В ужасающем характере преступлений? Как частное лицо, я с вами согласен, но как юрист — отнюдь. Полиция — правая рука закона, но в демократическом обществе, таком, как наше, полиция скована теми же законами, за соблюдением которых она следит. У американцев есть конституционные права, которые мы, полицейские, обязаны чтить. Ничем не подкрепленные подозрения — еще не повод врываться в чужой дом и искать улики, которые мы больше нигде не смогли найти. Для этого сначала понадобятся веские доказательства. Мы должны обосновать свое решение, убедительно представить его судье, чтобы получить разрешение на обыск. Одними разговорами без конкретных фактов не убедишь ни одного судью. А конкретных фактов у нас нет, миссис Лонгфорд.

Остальные журналисты охотно предоставили миссис Диане Лонгфорд роль боевого слона: учиненный ею допрос выглядел бесполезным, но не мешал собравшимся принюхиваться к аромату кофе и свежих пончиков, который доносился из глубины зала.

— Почему же у вас нет фактов, комиссар? Ведь это уму непостижимо — столько опытных сотрудников с прошлого октября расследуют убийства и до сих пор не располагают ни единым конкретным фактом! Или вы и впрямь считаете убийцу призраком?

Ее сарказм задел Сильвестри не больше, чем агрессия и обаяние: он упрямо гнул свое.

— Нет, мэм, он не настоящий призрак. Он гораздо коварнее и опаснее. Нашего убийцу можно сравнить с чудовищно сильным представителем семейства кошачьих — например с леопардом. Прекрасно замаскированный, он лежит на ветке дерева на опушке леса и наблюдает, как к нему приближается целое стадо оленей. Для птицы, сидящей на том же дереве, все олени одинаковы. Но леопард воспринимает их иначе, его цель — конкретный выбранный олень, который кажется ему более аппетитным и заманчивым, чем остальные. О, у него дьявольское терпение! Олень проходит под веткой — леопард не шевелится, олень не видит и не чует его, и так продолжается до тех пор, пока под веткой не окажется выбранная леопардом особь. Зверь наносит удар так стремительно, что остальные олени не успевают убежать, а леопард уже взбирается на ветку вместе с беспомощной добычей, у которой сломан хребет.

Сильвестри перевел дух; он завладел вниманием аудитории.

— Да, сравнение не назовешь блестящим, но оно позволяет понять, как соотносятся позиции — наша и Призрака. С нашей точки зрения, он невидим. Как олень не додумывается поднять голову и посмотреть вверх, почувствовать запах леопарда, прежде чем тот унесется с ветром, так и мы ничего не видим и не слышим. Нам просто не приходит в голову присмотреться и принюхаться в правильно выбранном месте — потому что мы понятия не имеем, где это место, где наш враг таится в засаде. Возможно, мы ежедневно встречаемся с ним на улице, может быть, даже вы каждый день видите его, миссис Лонгфорд. Но его лицо и походка заурядны, в нем нет ничего примечательного. На первый взгляд это бродячий котенок, а не леопард. Но под этой маской скрывается Дориан Грей, мистер Хайд, зло в облике Евы, воплощение Сатаны.

— В таком случае как же нам защититься от него?

— Я посоветовал бы усилить бдительность, но бдительность не помешала ему похищать девушек определенного типа даже после того, как мы наводнили весь Коннектикут сводками новостей и предостережениями. Однако мне уже ясно, что мы напугали его, заставили отказаться от похищений средь бела дня. Но теперь он вершит зло ночью. Так что гордиться нечем, ведь мы его не остановили. Мы не заставили его даже затаиться на время. И все-таки луч надежды уже забрезжил. Если нам удастся напугать его и усилить давление, он наверняка допустит хоть какой-нибудь просчет. И я клянусь вам, дамы и джентльмены: от нас этот просчет не ускользнет. Он поможет нам вычислить и леопарда на дереве, и выбранного им оленя.

— Он был в ударе, — сообщил Кармайн Дездемоне вечером. — Корреспондент из АП спросил, не собирается ли комиссар баллотироваться в губернаторы на следующих выборах. «Нет, мистер Долби, — с широкой ухмылкой ответил Сильвестри. — Полицейским живется гораздо веселее — одни призраки чего стоят».

— На него реагируют. Когда я видела его в шестичасовых «Новостях», он напомнил мне потрепанного плюшевого мишку.

— Губернатору он нравится, а это еще важнее. Героев войны не принято считать некомпетентными кретинами.

— Должно быть, он геройствовал уже в летах.

— Точно.

— Что-то вы часто шмыгаете носом, Кармайн. Простуда начинается? — спросила Дездемона и взяла еще один кусок пиццы. Оказалось, помириться с Карманном — это просто здорово.

— Все мы простужены — посидели бы вы с нами в неотапливаемых машинах при минусовой температуре.

— Хорошо еще, за мной следить не пришлось.

— На всякий случай следили и за вами, Дездемона.

— Ничего себе у вас штаты! — Она вздохнула: администратор в ней, как обычно, взял верх. — Говорите, девяносто шесть человек?

— Ага.

— А вы за кем шпионили?

— Не спрашивайте — это секретная информация. А что творится в Хаге после исчезновения Фейт?

— Профессор все еще в психушке. Когда он узнает, что Hyp Чандра получил должность в Гарварде, с ним опять случится припадок. Мы не просто потеряли самую яркую из наших звезд: согласно контракту Нура, обезьяны покидают нас вместе с ним. Насколько я понимаю, Hyp и Сесилу предложил перебраться в Массачусетс; Сесил вне себя от радости — никакой тебе жизни в гетто. Семейство Чандра приобрело шикарное поместье, и там — симпатичный дом для Сесила. За него я рада, а Смита очень жаль.

— Ерунда какая-то. Что это за контракт, по которому можно распоряжаться чужой собственностью? Это все равно что конгрессмену после проигрыша на очередных выборах утащить с собой из кабинета «ремингтон»!

— Когда Hyp только появился в Хаге, у профессора были все основания пренебречь условиями контракта. Он знал, что Hyp никогда не найдет для своих исследований места лучше. Так и было — до тех пор пока не появился этот монстр-убийца.

— Да, но кто мог это предвидеть? У меня обострение паранойи, теперь я во всем усматриваю мотивы. В конце концов, на карту поставлена Нобелевская премия.

— Знаете, — задумчиво начала Дездемона, — меня с самого начала не покидало странное ощущение, что «нобелевки» Нуру Чандра не видать. Слишком уж легко все складывалось. А вызвать эпилептические припадки удалось лишь у одной обезьяны — у Юстаса. А в науке опасно возлагать все надежды на единственную звезду. Что, если склонность к эпилепсии была у Юстаса врожденной и вся стимуляция Нура тут ни при чем? И не такое в жизни случается.

— Вы сообразительнее всех вместе взятых, — с уважением произнес Кармайн.

— Тоже мне сообразительность — знать, что «нобелевку» я никогда не получу!

Они перебрались в мягкие кресла. Обычно Кармайн устраивался по соседству с Дездемоной, но сегодня сел напротив: разумное выражение ее лица поднимало ему настроение.

Вчера он ездил в Гротон, потолковать с Эдвардом Бьюли — таким же нормальным разумным человеком, как Дездемона. Но ни одной загадки так и не прояснил.

— Этта твердо настроилась стать рок-звездой, — сообщил мистер Бьюли. — У нее был красивый голос, она неплохо двигалась.

«Неплохо двигалась». Неужели это и привлекло Призраков?

Кармайн вернулся в настоящее — к благоразумному выражению лица Дездемоны.

— Что еще слышно в Хаге? Есть какие-нибудь перемены? — спросил он.

— Смита замещает Чак Понсонби. Особой приязни к нему я не питаю, но по крайней мере с проблемами он обращается ко мне, а не к Тамаре. Она, похоже, пыталась встретиться с Китом Кайнтоном, но он захлопнул дверь кабинета перед ее носом. Так что лавры победительницы достались Хилде. Она буквально расцвела: черный костюм изящного покроя, алая шелковая блузка, итальянские туфли, новая стрижка, волосы подкрашены, приличный макияж и, представьте себе, контактные линзы вместо очков! Идеальная жена для выдающегося нейрохирурга.

— Значит, к переезду в Нью-Йорк она готова, — улыбнулся Кармайн. — Приятно сознавать, что мне хоть в чем-то удалось достучаться до Кайнтона. — Он поерзал. — А у нас ходят слухи, что Сацума не собирается продлевать договор аренды пентхауса и квартиры Эйдо.

— Скорее всего слухи не лгут. Пока он колеблется, выбирает — Стэнфорд, штат Вашингтон, или Джорджия? И если все-таки переедет, то наверняка в Колумбию.

— Откуда вы знаете?

— Хидеки неисправимый горожанин, а если он поселится в Нью-Йорке, значит, по-прежнему сможет проводить выходные на Кейп-Коде. Добираться будет дольше, но не намного. Он укатил бы в Бостон, если бы Hyp Чандра не опередил его с Массачусетсом. Любой другой университет, кроме Гарварда, был бы значительным понижением ставок. Но почему-то мне кажется, что у Хидеки больше шансов на «нобелевку». Если ученый умеет работать на публику и его фамилия часто мелькает в научной прессе, это еще ничего не значит. — Она легко поднялась. — Пора спать. Спасибо за пиццу, Кармайн.

Так и не придумав достойный ответ, он проводил ее до стальной двери с надежным засовом и кодовым замком, убедился, что она как следует заперлась, и вернулся к себе — как ни странно, подавленный. Весь вечер у него на языке вертелся вопрос: нет ли у него шанса перевести их отношения на более интимный уровень. Но увы, задать его помешала пружинистая сила ее ног и внезапный, но вполне объяснимый уход.

На самом деле авансы Кармайна не были настолько заметны Дездемоне, чтобы гадать, не привиделись ли они ей, и поскольку ее тянуло к нему, она не осмелилась задерживаться в гостях дольше, чем требовалось, чтобы переговорить о делах Хага. Больше всего Дездемона опасалась затяжных пауз, не зная, что с ними делать.

И потом, она страшно устала. После жарких споров она отвоевала свое законное право возобновить воскресные прогулки — при условии, что к стартовой точке ее будут доставлять в патрульной машине, но не преследовать по пятам, а забирать у финишной черты. Поэтому в субботу и воскресенье Дездемона отправилась в поход по северо-западной оконечности штата и теперь мучилась от ломоты во всем теле, отвыкшем от нагрузок. У Аппалачской тропы и зимой было не отнять очарования, но Дездемона не раз пожалела, что не надела ботинки, предназначенные для ходьбы по снегу.

Вернувшись к себе, она долго отмокала в горячей ванне, затем насухо вытерлась и надела привычную ночную одежду — фланелевую мужскую пижаму и толстые шерстяные носки. Не хватало еще включать термостат, чтобы согреться! Дездемона и не подозревала, что Кармайн Дельмонико рассуждает точно так же.

Она уснула сразу же, как только легла, и если и видела сны, то не запомнила их. Но около четырех часов утра ее разбудил необычный звук. Скрип с легким скрежетом.

Рывком усевшись, она поняла, что пробудилась не от звука, а от всплывшего откуда-то из глубины дурного предчувствия. Дверь спальни была открыта в небольшую гостиную, которую затопил мрак. В спальне тоже было темно. Но в тонкой полоске света, просочившейся в квартиру из коридора, мелькнула смутная тень, размерами и формой напоминающая человеческую. Мелькнула — и пропала «Я не одна. Он здесь, внутри, он пришел убить меня».

На стуле возле постели лежала сегодняшняя порция мелкой стирки, до которой у Дездемоны не дошли руки, — чулки, лифчик, трусики, шерстяные перчатки. Беззвучно выскользнув из-под одеяла, она нащупала перчатки, надела их и, стараясь не попасть в полосы отраженного света, метнулась к балкону, раздвижная дверь которого была заперта на засов и стальной стержень, вставленный в полозья. Дездемона наклонилась, выдернула стержень, отперла засов и отодвинула дверь ровно настолько, чтобы выскользнуть на балкон — бетонный карниз, окаймленный перилами высотой чуть выше метра.

Кармайн жил двумя этажами выше с северо-восточной стороны здания компании «Мускат», почти точно напротив квартиры Дездемоны. Чтобы добраться до него, ей предстояло подняться на два этажа вверх и преодолеть десяток квартир на ее этаже. Что сделать сначала — подняться или обойти по балконам свой этаж, пока она не окажется прямо под его квартирой? Нет, Дездемона, сначала вверх! Скорее прочь с этого этажа. Вот только как?

Высота каждого этажа — около трех метров: помещения высотой два метра семьдесят сантиметров плюс толщина бетонных перекрытий вместе с водопроводными и канализационными трубами и кабелями. Слишком высоко…

Свистел ветер, но дверь уже была закрыта, между двойными рамами не осталось ни щелки. Жгучий холод мгновенно пробрался сквозь пижаму, точно она была бумажной. Взмахнув длинными ногами, Дездемона вскочила на балконные перила, замерла на головокружительной высоте десяти этажей над улицей, на пронизывающем ветру, подняла руки и нащупала низ прутьев ограждения верхнего этажа. Есть! Этот трюк был возможен только благодаря высокому росту и юношескому увлечению гимнастикой, но, к счастью, у нее был и рост, и гимнастические навыки. Вцепившись обеими руками в низ прутьев, она сошла с перил своего этажа, повисла в воздухе, несколькими резкими движениями раскачалась, забросила ноги вверх и зацепилась ими за перила верхнего этажа, согнув колени. Резкий мах всем телом — и она уже стояла на чужом балконе, поднявшись на один этаж вверх.

Зуб на зуб не попадал, заледеневшее тело гимнастика согрела на долю секунды. Не передохнув, Дездемона вновь забралась на перила и дотянулась до низа перил следующего этажа. «Давай, Дездемона, действуй, пока не успела испугаться!» Еще несколько движений, рывок — и под ее ногами оказался спасительный балкон на этаже Кармайна.

Осталось всего ничего — пройти по этажу по балконам: легче сказать, чем сделать, так как балконы разделяло почти три метра пустоты. Дездемона решила встать обеими ногами на перила сбоку, собраться с силами и перепрыгнуть на следующий. Сколько таких прыжков ей предстоит? Двенадцать. А ноги уже окоченели, руки в перчатках утратили всякую чувствительность. Но прыгать все-таки пришлось — прыгать и постоянно напоминать себе, что ждет ее внизу, если она струсит. И потом, с чего она взяла, что неизвестный не последует за ней?

Наконец Дездемона спрыгнула с перил на балкон Кармайна и забарабанила в раздвижную дверь.

— Кармайн, Кармайн, впустите меня! — закричала она.

Дверь рывком раздвинулась, на пороге застыл Кармайн в одних трусах. Оценив ситуацию за долю секунды, он втащил гостью в комнату.

Не теряя времени, он сорвал с постели толстое стеганое одеяло и закутал Дездемону.

— Он в моей квартире, — выговорила она.

— Сиди здесь и грейся, — приказал Кармайн, прибавляя температуру в термостате, и исчез, на ходу натягивая брюки.

— Вот, полюбуйтесь, — сказал он Эйбу и Кори через двадцать минут, стоя у распахнутой настежь двери в квартиру Дездемоны.

Прочный стальной засов был перепилен, кучка металлических опилок поблескивала на полу.

— Господи! — ахнул Эйб.

— Придется все начинать с нуля, — мрачно изрек Кармайн. — Если это что-нибудь и доказывает, то лишь одно: наши представления о безопасности — чушь собачья. Чтобы помешать преступнику, мы должны были чем-нибудь перекрыть щель снаружи, но мы этого не сделали. Да, его здесь нет — улетучился в ту же минуту, как только обнаружил, что Дездемона сбежала.

— Но как, черт побери, она проскользнула мимо него? — изумился Кори.

— Выбралась на балкон, поднялась вверх на два этажа, а потом по балконам добралась до моей квартиры. Я услышал, как она колотит в мою балконную дверь.

— В таком случае она едва жива — перила железные, а на улице холод и ветер.

— Ничего ей не сделалось! — гордо возразил Кармайн. — Она надела перчатки, а на ногах у нее были толстые носки.

— Вот чертовка, — благоговейно выговорил Эйб.

— Я возвращаюсь к ней. Проследите здесь за всем, ребята. Обыщите дом от пентхауса до подвалов. Но могу поручиться: его здесь уже нет.

Кармайн застал Дездемону под одеялом.

— Тебе лучше?

— Руки болят, будто выскочили из суставов… Но я все-таки сбежала, Кармайн! Он правда был там? Или мне померещилось?

— Был, только его след давно простыл. Он перепилил засов чем-то вроде алмазной пилки — тонкой, узкой, в руках мастера способной перепилить что угодно. Следовательно, теперь мы знаем, что он мастер. Он не спешил, чтобы ненароком не сломать пилу. Мерзавец! Чихать он хотел на наши меры безопасности. — Кармайн опустился на колени, стащил с Дездемоны промокшие носки и осмотрел ступни. — Здесь все в порядке. Теперь показывай руки. — Руки тоже были целы. — Дездемона, ты чудо!

Мгновенно согревшись, она просияла.

— Комплимент, которым можно дорожить, Кармайн. — И вдруг ее передернуло. — Но как же я перепугалась! Я видела только его тень, когда дверь открылась, но сразу поняла, что он пришел меня убить. Почему? Меня-то за что?

— Может, назло мне. Назло всем копам. Чтобы доказать: если он что-то задумал, его ничто не остановит. Беда в том, что мы привыкли к заурядным преступникам, людям, у которых нет ни мозгов, ни терпения, чтобы перепиливать надежные пятисантиметровые засовы. Какой бы острой ни была пилка, ему понадобилось несколько часов.

Внезапно он притянул ее к себе и прижал к груди.

— Дездемона, Дездемона, я чуть не потерял тебя! Тебе пришлось спасаться бегством, пока я дрых! Господи, если бы тебя не стало, я бы умер!

— Ничего бы со мной не случилось, Кармайн, — вздохнула она, уткнулась головой в его плечо и коснулась губами шеи. — Да, я испугалась, но не думала ни о чем, кроме тебя. Я знала: надо добраться сюда, и я буду в безопасности.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. Но в полной безопасности почувствую себя лишь с тобой в постели, — сообщила Дездемона, поднимая голову. — Кое-где я замерзла так давно, что теперь не скоро оттаю.

Часть IV

Февраль — март 1966 г.

Глава 22

Понедельник, 14 февраля 1966 г.

В середине февраля началась оттепель. Дождь зарядил с пятницы и шел до воскресной ночи. Все низины Коннектикута заполнила замерзающая вода, которой некуда было стекать. Дом Финчей оказался отрезанным от шоссе, как и объяснял Кармайну Морис Финч; ручей за домом Рут Кайнтон разлился, так что ей пришлось вешать белье, обувшись в резиновые сапоги, а доктор Чарлз Понсонби по приезде в Хаг горевал о затопленном винном погребе.

Вынужденный прервать пробежки из-за потопа и страдающий от боли в мышцах ног, Аддисон Форбс в понедельник на рассвете решил пробежаться вокруг Восточного Холломена, а затем по набережной до причала. Возле причала он выстроил когда-то сарай для своей яхты, которую выводил в гавань Холломена лишь изредка, под настроение. В последние три года отдых, с точки зрения Аддисона Форбса, был греховным, если не преступным занятием.

Патрульная машина припарковалась подозрительно близко от крутой подъездной дорожки у дома Форбсов. Сидящие в машине дружески помахали пробегающему мимо Аддисону, который твердо решил завершить пробежку. Обливаясь потом, он свернул с дороги и потрусил вниз по склону, лавируя между кустами. Трехдневный ливень смыл снег, чем и вызвал потоп во всем штате, под спортивными туфлями Форбса скользила напитанная водой почва. Много лет назад он посадил форзиции у подножия холма — как живописно они выглядели, когда с началом весны покрывались желтыми цветами!

Но сейчас, в феврале, живая изгородь напоминала охапку голых прутьев от метлы, поэтому Форбс сразу заметил на земле броское сиреневое пятно и остановился. Не прошло и секунды, как он разглядел торчащие из этого пятна руки и ноги, и сердце предательски заколотилось. Он схватился за грудь, разжал обветренные губы, чтобы закричать, но не смог. Господи, у него шок! Сейчас у него будет еще один приступ — такое зрелище неизбежно спровоцирует его! Схватившись за спинку старой садовой скамьи, которую Робин перетащила сюда, чтобы «понежиться и помечтать», Форбс мелкими шажками обошел вокруг нее, сел и стал ждать боли, привычным жестом сжимая и разжимая левый кулак в предчувствии, что боль вот-вот стрельнет в руку. Он сидел с выпученными глазами и разинутым ртом и ждал. «Я умираю, я умираю…»

Прошло десять минут, боль так и не возникла, грохот сердца стих. Пульс замедлился, как после любой пробежки, и самочувствие было сносным. Сильный спазм прошил его от макушки до пяток, но и он не вызвал боли. Аддисон Форбс повернулся к сиреневому пятну, затем встал и направился к дому ритмичными шагами, чувствуя, как в нем вскипает радость.

— Ее труп у самой воды, — сообщил он, входя в кухню. — Позвони в полицию, Робин.

Она вскрикнула и задрожала, но позвонила, а затем бросилась к нему, пытаясь нащупать пульс.

— Я в порядке, — раздраженно отмахнулся он. — Не суетись, говорю же — я в порядке! Я только что пережил колоссальный шок, но сердце меня не подвело. — Мечтательная улыбка заиграла на его губах. — Есть хочу, готовь завтрак. Яичницу с беконом, тост с изюмом, масла побольше и кофе со сливками! Ну же, Робин, поскорее!

— Нас надули, — объявил Кармайн, стоя у кромки воды рядом с Эйбом и Кори. — Надо же было так промахнуться! Мы следили за всеми дорогами, а про гавань не подумали. Нас опять обвели вокруг пальца — приплыли в лодке.

— До субботнего вечера весь восточный берег покрывал лед, — возразил Эйб. — Значит, они очень спешили. Не может быть, чтобы они с самого начала задумали бросить ее здесь.

— Ну да, не может! Оттепель только облегчила им задачу. Если бы лед не растаял, они прошли бы по нему от улицы, на которой нет наших патрулей. А так они приплыли в весельной лодке, подвели ее к самому берегу и выкинули труп. На берег они не ступали.

— Она насквозь промерзла, — сказал подошедший Патрик. — Сиреневое праздничное платье расшито жемчугом, а не блестками. Такую кружевную ткань я вижу впервые — это не настоящее кружево. Платье сидит лучше, чем на Маргаретте, по длине — как раз. Я еще не переворачивал ее, не знаю, может, пуговицы на спине не застегнуты. Никаких лигатур, чистый разрез на шее. Труп совершенно чистый, если не считать нескольких прилипших листьев.

— Поскольку на берег они не выходили, искать здесь нечего. Ладно, Патси, оставляю тебя здесь. Идем, ребята, — позвал Кармайн Эйба и Кори, — придется обойти все дома у набережной, расспросить, не заметили ли они чего-нибудь прошлой ночью. А ты, Кори, поможешь нам пошире раскинуть сети. Бери полицейский катер, сплавай к танкерам и грузовым судам в гавани. Может, там кому-нибудь надоело сидеть в каюте, он выбрался на палубу подышать свежим воздухом и увидел лодку. Матрос не мог ее не приметить.

— Точное повторение сценария с Маргареттой, — объявил Патрик собравшимся Сильвестри, Марчиано, Кармайну и Эйбу; Кори все еще метался по гавани на полицейском катере. — У Фейт плечи узкие, маленькая грудь, поэтому платье удалось застегнуть. На трупе никаких следов — видимо, его везли, завернув в водонепроницаемый нейлон. Или во что-нибудь более тонкое и гладкое, чем обычный брезент. В любой лодке на дне скапливается вода, но платье абсолютно сухое и чистое.

— Как она умерла? — спросил Марчиано.

— Так же, как Маргаретта. Как только Фейт умерла, ее поместили в морозильник, но не обычный, домашний, — скорее, магазинный, достаточно высокий и настолько широкий, что тела обеих девочек разложили, раскинув им руки и ноги. Обеих одели уже после того, как они стали тверже камня. Трусики на Фейт такие же скромные, как на Маргаретте, но не розовые, а сиреневые. Голые ноги, голые руки. Два пальца левой ноги Фейт искривлены после давнего перелома. Поэтому опознать ее будет легко, если родные возьмут себя в руки.

— Думаешь, оба платья сшил один и тот же человек? — спросил Сильвестри. — Да, они похожи, но при этом совершенно разные.

— По нарядным платьям я не спец. Думаю, пассия Кармайна нам все объяснит, — подмигнул Патрик.

Кармайн вспыхнул. «Неужели у меня все на лбу написано? Но если и так, что с того? Мы в свободной стране, и я надеюсь, что показания Дездемоны нам не понадобятся, чтобы прижать к ногтю этих подонков. Любой юрист, конечно, в два счета докажет мне, что Дездемона — самая серьезная ошибка, которую я допустил в этом деле, но я готов довериться инстинкту, который подсказывает, что она тут ни при чем. Любовь не лишила меня полицейского чутья. Господи, как же я ее люблю! Когда она появилась у меня на балконе, я понял, насколько она мне дорога. Она — луч света в моей жизни…»

— А как насчет розового платья, Кармайн? — спросил Дэнни Марчиано.

— Я объехал все магазины штата, торгующие детской одеждой, но, похоже, стодолларовые нарядные платья жителям Коннектикута не по карману. Странно, если вспомнить, что в Коннектикуте находятся одни из самых богатых районов страны.

— Богатые мамаши девочек ездят на своих «кадиллаках» из одного торгового центра в другой, — сказал Сильвестри. — Они могут и в бостонский «Файлин» сгонять! И на Манхэттен.

— Логично, — усмехнулся Кармайн. — Мы уже изучаем магазины всей округи, от Мэна до Вашингтона. Кто со мной за оладьями с беконом и сиропом?

«По крайней мере к нему вернулся аппетит, — думал Патрик, согласно кивая. — Бог знает, что он нашел в этой долговязой англичанке, но на его бывшую она ни капли не похожа. Во второй раз он не стал выбирать красотку, но чем чаще я ее вижу, тем лучше понимаю: нет, она не дурнушка. И мозги у нее есть, и она умеет ими пользоваться. Этого достаточно, чтобы очаровать такого парня, как Кармайн».

— А Аддисон уже уехал в Хаг! — приветливо прощебетала Робин Форбс вернувшемуся Кармайну.

— У вас счастливый вид, — заметил он.

— Лейтенант, последние три года я прожила, как в аду, — призналась она, легко порхая по кухне. — После сильного сердечного приступа Аддисон пришел к выводу, что он живет дольше, чем ему отпущено. Как же он боялся! Бегал трусцой, не ел ничего, кроме сырых овощей и фруктов; мне приходилось гонять аж на Род-Айленд, чтобы найти рыбу посвежее. Он не сомневался, что любое потрясение убьет его, поэтому избегал малейших волнений. А сегодня утром он нашел эту бедняжку и испытал настоящий шок. Но никакой боли не почувствовал и остался жив. — Ее глаза заискрились, она улыбнулась. — Мы снова живем как прежде!

Не подозревая, что Аддисон Форбс ненавидит свою жену, Кармайн еще раз обошел вокруг дома, думая, что нет худа без добра. Отныне доктор Аддисон Форбс будет радоваться — по крайней мере пока юристы Роджера Парсона-младшего не найдут какой-нибудь сомнительный пункт в завещании дяди Уильяма. Неужели в планы Призраков входило не только убийство красивых девушек, но и уничтожение Хага? И если да, зачем? Может, уничтожая Хаг, они на самом деле вредили профессору Роберту Морденту Смиту? Они почти добились успеха. А как вписывается в эту картину Дездемона? Завтракая с ней, Кармайн подверг ее «допросу с пристрастием», как умеют только в полиции: не видела ли она что-нибудь, впоследствии погребенное в глубинах подсознания, не очутилась ли ненароком в момент похищения одной из девочек на той же улице, не считал ли кто-нибудь ее присутствие в Хаге неуместным, не замечала ли она раньше чего-нибудь необычного? Она терпеливо вынесла вопросы, даже обдумала каждый, но на все до единого ответила отрицательно.

После бесплодных шатаний по Хагу Кармайн на машине отправился в лечебницу, где лежал профессор. Он поехал по автостраде Мерритт, которая вела до самого Нью-Йорка и проходила через Бриджпорт со стороны Трамбулла. Он не надеялся, что ему разрешат повидать Смита, но ему хотелось лично осмотреть Марш-Манор и убедиться в том, что уже узнал от полиции Бриджпорта: сбежать из лечебницы проще простого.

«Да, — решил он, сворачивая к внушительным воротам с ананасами на столбах, — в Марш-Маноре пациентов держит не охрана, а агорафобия. Потому что охраны здесь нет совсем».

Дальше — семейство Чандра. Их поместье находится неподалеку от Уилбур-Кросса, где шоссе тянется среди ферм, амбаров, живописных полей и яблоневых садов. В Хаге увидеться с Нуром Чандра уже не доведется: в прошлую пятницу он вышел на работу в последний раз, как и Сесил.

Дом Чандра напомнил Кармайну поселок на Кейп-Коде — несколько домов, прихотливо разбросанных по территории. Впрочем, здесь, на десятиакровом участке, было попросторнее. Кармайна поразили усилия, затраченные на роскошную жизнь супружеской пары и нескольких детей. Семейству явно некуда было девать деньги. Несомненно, у супругов Чандра был и управляющий, и помощник управляющего, и секретарь, не говоря уже о множестве слуг в чалмах. Весь этот механизм был настолько отлаженным, что Чандре не приходилось даже задумываться о том, как он действует. Пресловутый щелчок пальцами — и любое желание исполняется мгновенно.

— Это чрезвычайно неудобно, — объяснил доктор Hyp Чандра, принявший Кармайна во внушительной библиотеке, — но необходимо, лейтенант. Хаг идеально отвечает моим потребностям, вплоть до такого помощника, как Сесил.

— Зачем же тогда уезжать? — спросил Кармайн.

Чандра брезгливо поморщился.

— Бросьте, любезный, неужели вы сами не видите, что с Хагом покончено? Роберт Смит не вернется; мне сказали, что правление Парсонов уже ищет способы отказаться от финансирования Хага. Так что лучше уйти сейчас, пока еще можно, чем ждать, когда придется перешагивать через трупы. Мне необходимо очутиться как можно дальше от этого Монстра, продолжающего убивать, чтобы на меня не пала тень подозрений. Потому что вы его не ловите, лейтенант.

— Все это звучит разумно и логично, доктор Чандра, но я подозреваю, что истинная причина вашего поспешного отъезда связана с обезьянами. В нынешней неразберихе у вас гораздо больше шансов увезти их с собой, чем после того, как положение Хага привлечет внимание Парсонов не только в связи с завещанием. В сущности, вы увозите принадлежащую Хагу собственность стоимостью почти миллион долларов, что бы там ни значилось в вашем контракте.

— Проницательное замечание, лейтенант! — оценил Чандра. — Именно поэтому я и собираюсь уехать. Как только я увезу с собой макак, можно считать, что моя цель достигнута. Разбираться в этой путанице в юридическом и прочих отношениях было бы ужасно.

— Макаки до сих пор в Хаге?

— Нет, они здесь, во временном помещении. Вместе с Сесилом Поттером.

— Когда вы уезжаете в Массачусетс?

— Переезд уже начался. Я сам с женой и детьми выезжаю в пятницу, Сесил с макаками — завтра.

— Я слышал, вы приобрели неплохое поместье под Бостоном.

— Да. Очень похожее на это.

Вошла Сурина Чандра в алом сари, расшитом блестками и золотыми нитями, на ее руках, шее и в волосах сверкали драгоценности. За ее спиной прятались две девочки лет семи. «Близнецы», — подумал Кармайн, пораженный их прелестью, но в ту же секунду забыл обо всем, уставившись на их одежду. Одинаковые кружевные платьица, усыпанные блестками, накрахмаленные пышные юбки, рукава-фонарики. Оба изумительного зеленоватого оттенка.

Кармайн кое-как выдержал церемонию знакомства. У застенчивых близняшек Лилы и Нуру были огромные черные глаза и туго заплетенные толстые косички, спускающиеся ниже плеч. Как и от матери, от них исходил аромат каких-то восточных благовоний, которые Кармайн недолюбливал — мускусный, тяжелый, тропический. Сияние бриллиантов в мочках ушей малышек затмевало блестки.

— Красивые платья, — похвалил Кармайн, присев на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочками, но не приближаясь к ним.

— Да, просто прелесть, — согласилась Сурина, — В Америке такая детская одежда — редкость. Конечно, нам присылают наряды из дома, но как только мы увидели эти, то сразу же купили.

— Простите за любопытство, миссис Чандра, где вы приобрели эти платья?

— В торговом центре недалеко отсюда. Там есть чудесный магазин для девочек, такого я больше нигде в Коннектикуте не видела.

— Вы не подскажете, что это за торговый центр?

— Ох, боюсь, не смогу. Для меня все они одинаковы, я даже не знаю, где именно он находится.

— Значит, и название магазина вы не помните?

Она засмеялась, сверкнув белоснежными зубами.

— Как же не помнить! Ведь я выросла на книжках Барри и Кеннета Грэма. Магазин называется «Динь-Динь».

И все трое удалились. Близнецы на прощание робко помахали руками.

— Вы понравились моим детям, — заметил Чандра.

Кармайн вежливо улыбнулся.

— Можно воспользоваться вашим телефоном, доктор?

— Конечно, лейтенант. Не буду вам мешать.

«Да, в манерах им не откажешь, пусть даже этика у них другая», — думал Кармайн, трясущейся рукой набирая номер Марчиано.

— Я знаю, откуда взялись платья, — без предисловий выпалил он. — Из «Динь-Динь». «Динь-Динь», два слова. Это магазин в торговом центре возле Бостона, а может, и целая сеть. Приступайте к поискам.

— Магазинов с такими названиями два, — сообщил Марчиано вошедшему Кармайну. — В Бостоне и Уайт-Плейнс, оба в шикарных торговых центрах. Ты уверен, что это именно те?

— Более чем. Две дочери Чандры носят точные копии платья Маргаретты, только зеленые. Остается выяснить, какой из магазинов облюбовали наши Призраки.

— В Уайт-Плейнс. До него ближе, если, конечно, они не живут на границе Массачусетса. Такое тоже возможно.

— В таком случае Эйб завтра съездит в Бостон, а я — в Уайт-Плейнс. Господи, Дэнни, наконец-то у нас есть зацепка!

Глава 23

Вторник, 15 февраля 1966 г.

Магазин «Динь-Динь» в Уайт-Плейнс арендовал помещение в торговом центре, где бутики и мебельные салоны соседствовали с неизбежными гастрономическими отделами, фаст-фудами, аптеками и химчистками.

Здесь же располагалось несколько ресторанов, где посетители чаще обедали, чем ужинали. К торговому центру недавно сделали двухэтажную пристройку, но хозяева магазина «Динь-Динь» продуманно выбрали место на первом этаже, неподалеку от входа.

Разглядывая витрину снаружи, Кармайн отметил, что магазин очень большой и что продают в нем только одежду для девочек. Как раз шла распродажа зимних вещей — никакого дешевого нейлона, только натуральные ткани. В одной из секций под аркой с надписью «Мех для детей» продавали даже настоящие меха. Несмотря на ранний час, вдоль вешалок бродили покупательницы, некоторые — с детьми. И ни одного мужчины. Интересно, часто ли здесь случаются кражи?

Он вошел в магазин с подчеркнуто уверенным видом, чувствуя свое присутствие здесь совершенно неуместным. Видимо, на лбу у него мерцала неоновая вывеска «Коп», потому что покупательницы поспешили отойти, а продавцы сбились в стайку.

— Будьте добры, пригласите управляющего, — попросил он незадачливую продавщицу, не успевшую присоединиться к остальным.

Девушка провела его в глубину зала и постучала в дверь без табличек.

Миссис Жизель Добчик пригласила Кармайна в тесный закуток, заставленный картонными коробками и каталожными шкафами; сейф занимал угол письменного стола, стулу для посетителей не нашлось места. Демонстрация полицейского жетона хозяйку кабинета не удивила и не взволновала, но к этому моменту Кармайн уже понял: миссис Добчик не из тех, кто волнуется по поводу и без него. Эта сорокапятилетняя блондинка была прекрасно одета, щеголяла алым маникюром, но подстригала ногти коротко, чтобы не попортить товар.

— Вам знакома эта вещь, мэм? — спросил Кармайн, вынимая из портфеля нежно-розовое кружевное платье. Следом было извлечено сиреневое платье Фейт. — Или вот эта?

— Их почти наверняка приобрели в «Динь-Динь», — сказала миссис Добчик. Она осмотрела внутренние швы платьев и нахмурилась. — Этикетки спороты, и все-таки платья были куплены здесь. У нас свои секреты пришивания бисера и бус.

— Полагаю, узнать, кто их купил, невозможно?

— Это мог сделать кто угодно, лейтенант. Оба платья десятого размера, то есть предназначены для девочек десяти — двенадцати лет. Девочки старше двенадцати лет предпочитают быть похожими на Аннетт Фуничелло,[5] а не на фею. Мы всегда держим на складе по одному платью каждой модели. Цвет платьев разный, двух одинаковых не найти. Сейчас вы сами убедитесь.

Выйдя следом за миссис Добчик из кабинета, Кармайн попал в большое помещение, где длинные вешалки сгибались под тяжестью нарядных платьев всех цветов радуги, в блестках и оборочках. Кармайн сразу понял, что имела в виду его спутница, говоря, что среди платьев не найти одинаковых. На складе насчитывалось не менее двух тысяч изделий различных цветов и оттенков, от белого до бордового, расшитых блестками, жемчужинками или переливчатым бисером.

— Шесть размеров, на возраст от трех до двенадцати лет, двадцать моделей, двадцать расцветок, — отчеканила миссис Добчик. — Этими платьями мы прославились на всю округу — новые партии расходятся в два счета. — Она засмеялась. — Нельзя же допустить, чтобы на вечеринке встретились две девочки в платьях одного фасона и одного цвета! Одежда из «Динь-Динь» — статусный символ. Спросите любую маму или девочку из округа Уэстчестер. В Коннектикуте нас знают повсюду, покупатели приезжают даже из округов Фэйрфилд и Литчфилд.

— Разрешите забрать мои платья и портфель, миссис Добчик, и пригласить вас на обед. Или на чашку кофе. Здесь я чувствую себя слоном в посудной лавке, никак не могу сосредоточиться.

— Спасибо, с удовольствием устрою себе перерыв, — отозвалась миссис Добчик.

— Знаете, из ваших пояснений я понял, что вы ведете подробный учет товара, — начал Кармайн, потягивая через соломинку шоколадный коктейль — чересчур детский для него напиток.

— О да, приходится. Модели, которые вы мне показали, мы продаем уже несколько лет, они раскуплены в большом количестве. Розовые кружевные платья поступают в продажу пять лет подряд, сиреневые — четыре. Ваши платья настолько потрепаны, что трудно определить, когда они были изготовлены.

— Где их шьют?

Она пощипывала витую булочку, явно наслаждаясь ролью эксперта.

— У нас есть маленькая фабрика в Вустере. Моя сестра управляет филиалом в Бостоне, я — в Уайт-Плейнс, наш брат — фабрикой. Это семейный бизнес, мы его единственные владельцы.

— У вас бывают покупатели-мужчины?

— Изредка, лейтенант, но основная масса посетителей «Динь-Динь» — женщины. Выбрать белье для жен мужчины еще могут, но от покупки праздничных туалетов для дочерей стараются отвертеться.

— Вам случалось в один день продавать два платья одного размера и цвета одной и той же покупательнице? Например, для близнецов?

— Да, но обычно покупателям приходится ждать: второе платье мы доставляем на следующий день. Мамы близнецов делают заказы заранее.

— А что вы можете сказать о покупателях моих платьев — розового кружевного и сиреневого с этой, как ее…

— Вышивкой ришелье, — подсказала миссис Добчик.

— Спасибо, сейчас запишу. Кто-нибудь покупал две модели разных цветов, но одного размера в один и тот же день?

— Только один раз, — ответила она со счастливым вздохом. — Вот это была продажа так продажа! Двенадцать платьев десятого — двенадцатого размера, все разных моделей и цветов.

Волосы у Кармайна встали дыбом.

— Когда это было?

— Кажется, в конце 1963 года. Я могу уточнить.

— Буду признателен, миссис Добчик, но сначала скажите: вы запомнили покупательницу? Как она выглядела?

— Я прекрасно ее помню, — сообщила идеальная свидетельница. — Увы, фамилии не знаю — она расплатилась наличными. Но по возрасту она годилась нашим типичным покупательницам в бабушки, ей было лет пятьдесят пять. Соболья шуба, модная соболья шапочка, подсиненная седина, тщательный, но неброский макияж, крупный нос, голубые глаза, бифокальные очки в элегантной оправе, приятный голос и манеры. Сумочка и туфли в тон, от Шарля Журдана, длинные лайковые перчатки того же благородного темно-коричневого оттенка, что и туфли с сумочкой. Шофер в форме отнес ее покупки в лимузин. Черный «линкольн».

— Похоже, в льготных продовольственных талонах она не нуждается.

— Боже ты мой, ну конечно, нет! Ни до, ни после у нас ни разу не было такой покупки. Каждое платье по сто пятьдесят, всего тысяча восемьсот. Стодолларовые купюры она отсчитывала от увесистой пачки.

— А вы, случайно, не поинтересовались, зачем ей столько платьев одного размера?

— Само собой, спросила — а кто бы на моем месте удержался? Она улыбнулась и объяснила, что представляет одну благотворительную организацию, которая решила отправить платья в сиротский приют в Буффало, в подарок на Рождество.

— И вы ей поверили?

Жизель Добчик усмехнулась:

— Это было несложно, ведь двенадцать платьев одного размера она на самом деле купила.

— Ясно.

Они вернулись в «Динь-Динь», где миссис Добчик подняла записи о продажах. Фамилии щедрой покупательницы не нашлось, в уплату были приняты наличные.

— Вы записали номера купюр, — заметил Кармайн. — Зачем?

— Как раз в то время нас предупредили о хождении фальшивых купюр, вот я и созвонилась с банком, пока девочки упаковывали покупки.

— И купюры оказались настоящими?

— Самыми что ни на есть, но в банке заинтересовались ими, потому что купюры были выпущены в тридцать третьем, сразу после отмены золотого стандарта, а выглядели как новенькие. — Миссис Добчик пожала плечами. — Но мне-то какое дело? Это законное платежное средство. Управляющий в нашем банке решил, что их прятали на черный день.

Кармайн пробежал глазами список из восемнадцати номеров.

— Согласен: номера идут один за другим. Редкое явление, но, увы, для меня бесполезное.

— Расследуете какое-нибудь большое и запутанное дело? — спросила миссис Добчик, провожая его до двери.

— К сожалению, нет, мэм. Очередная подделка стодолларовых купюр.

— …Итак, мы знаем, что Призраки запланировали вторую серию убийств еще до того, как приступили к первой, — объявил Кармайн заинтригованным слушателям. — Платья были приобретены в декабре 1963 года, задолго до похищения самой первой жертвы, Розиты Эсперансы. Призраки выбрали двенадцать девочек, намереваясь похищать их в течение двух лет, по одной каждые два месяца, а двенадцать платьев из «Динь-Динь» лежали и ждали дня, когда они потребуются. Кем бы ни были эти Призраки, они подчиняются не лунному циклу, как считают психиатры, поскольку похищения происходят каждые тридцать дней. Луна над ними не властна. Их цикл — солнечный: двенадцать, двенадцать и еще раз двенадцать.

— Сведения из «Динь-Динь» пригодятся? — спросил Сильвестри.

— Только когда дело дойдет до суда.

— Но сначала надо найти убийц, — напомнил Марчиано. — Как, по-твоему, Кармайн, кто эта бабушка?

— Кто-то из них.

— Но ты же говорил, что женщины не совершают серийные убийства.

— И готов повторить, Дэнни. Но мужчине предстать пожилой дамой гораздо проще, чем молодой: никто не обратит внимания на грубоватую кожу и морщины.

— Реквизит блестящий, — сухо заметил Сильвестри. — Соболья шуба, шофер и лимузин. Может, попробуем поискать машину?

— Завтра отправлю Кори на поиски, Джон, но без особой надежды. Насколько я понимаю, шофер — второй Призрак. Забавно получилось: миссис Добчик запомнила внешность бабушки до последней детали, вплоть до бифокальных очков, а от образа шофера в памяти у нее остались лишь черный костюм, фуражка и кожаные перчатки.

— Напротив, все логично, — возразил Патрик. — Твоя миссис Добчик торгует одеждой, ежедневно сталкивается с богатыми женщинами, а с работающими мужчинами — гораздо реже. Поэтому она и запоминает в первую очередь женщин, разбирается в мехах, наперечет знает французские марки сумочек и туфель. Ручаюсь, старушенция ни на секунду не сняла свои лайковые перчатки, даже когда вертела пачкой сотенных перед носом у продавцов.

— Ты прав, Патси. Деньги она отсчитывала в перчатках.

Сильвестри хмыкнул.

— Значит, к убийцам мы не приблизились ни на шаг.

— В целом — да, Джон, и все-таки это уже шаг вперед. Поскольку Призраки не оставляли улик, мы искали иголку в стоге сена. Сколько жителей в Коннектикуте — три миллиона? Для штата он невелик — ни одного крупного города, десяток средних, сотня мелких. Вот он, наш стог сена. Но я еще в самом начале расследования понял, что эту иголку можно искать разными способами. Даже если сейчас платья из «Динь-Динь» выглядят тупиком, это обманчивое впечатление. На самом деле платья — еще один гвоздь в крышке гроба, очередная улика. Она говорит прежде всего о том, что Призраки подпустили нас поближе.

Кармайн подался вперед, увлеченный идеей.

— Во-первых, убийца уже не один — их двое. Во-вторых, они близки, как братья. Не знаю, какой цвет кожи они предпочитают, но у них есть общее пристрастие — лицо. Не что-нибудь, а именно лицо. Такие лица у чистокровных белых не встретишь, у чернокожих девочек они встречаются редко. Призраки работают как слаженная команда в истинном смысле слова: у каждого свой круг задач, своя сфера компетенции. Мысль о насилии заводит их, но для этого жертва должна быть девственна: вертихвостки их не прельщают. Подозреваю, что убийство совершает Призрак, занимающий подчиненное положение. Он же заметает следы. Головы они хранят только ради лиц, а это значит одно: вместе с Призраками мы найдем и головы всех похищенных, начиная с Розиты Эсперансы. Пока полиция не знала о действиях Призраков, они похищали девочек средь бела дня, но, начиная с Франсины Мюррей, они струсили. Сдается мне, что они стали орудовать из-за полиции, а не потому, что сознательно выбрали новый метод. Ночные похищения менее рискованны, вот и все.

Патрик прищурился, словно разглядывал нечто микроскопическое.

— Лицо… — произнес он. — Впервые слышу, что ты сбрасываешь со счетов остальные критерии. С чего ты взял, что дело именно в лице? Почему не в цвете кожи, вероисповедании, расовой принадлежности, росте, невинности, наконец?

— Патси, ты же знаешь, сколько я размышлял над всеми этими критериями — вместе взятыми и каждым отдельно, и наконец выбрал лицо. До меня вдруг дошло, пока я вел машину. — Он ударил кулаком по своей ладони. — Подсказала Маргаретта Бьюли. Черная жемчужина после десятка кремовых. Что объединяет ее с остальными девочками? Ответ прост: лицо. И ничего, кроме лица. Оно ничем не отличается от остальных лиц.

— А невинность? — вставил Марчиано. — Еще одно сходство.

— Да, само собой разумеющееся. Но отнюдь не невинность побудила нашу парочку похищать тщательно выбранных девочек, а лицо. Призраков не интересуют девочки с иной внешностью, будь они хоть трижды девственницы. — Он умолк и нахмурился.

— Продолжай, Кармайн, — заинтересовался Сильвестри.

— Призраки, а может, кто-то один из них, знают человека с точно таким же лицом. Этого человека они ненавидят больше, чем все человечество, вместе взятое.

Он уронил голову в ладони и взъерошил волосы.

— Так один или оба? Доминирующий — это точно, а подчиняющемуся, возможно, просто предложили поучаствовать в захватывающем приключении — он слуга, он ненавидит того же, кого и доминирующий Призрак. Патси, когда ты сказал мне, что к груди Призраки равнодушны, заполнился еще один пробел в неизвестности. Плоская грудь, выщипанная растительность… И то и другое должно указывать, что обладательница злополучного лица еще не достигла половой зрелости. Но почему они тогда не похищают девочек помладше? Значит, девушку с таким лицом один из Призраков знал с детства и до ранней юности. И ненавидел скорее как женщину, нежели как ребенка. Над этой загадкой я бьюсь до сих пор.

Сильвестри в запале выплюнул сигару.

— Кармайн, похищенных из второй дюжины они даже превратили в детей. Вспомни детские платья!

— Если мы поймем, чьим было это лицо, то узнаем, кто такие Призраки. Всю обратную дорогу из Уайт-Плейнс я мысленно возвращался в дома «хагистов», искал это лицо на фотографиях, но его нигде нет.

— Ты по-прежнему убежден в причастности Хага? — спросил Марчиано.

— Один из убийц определенно «хагист». Второй — нет. Именно он выслеживает жертвы, некоторые похищения он совершил самостоятельно. Но без «хагиста» в этом деле не обошлось, Дэнни. Да, ты можешь возразить, что трупы было проще простого подбросить в холодильник вивария медицинской школы, но где, кроме как в Хаге, можно перетащить из багажника машины в холодильник от двух до десяти увесистых пакетов и остаться незамеченным? Если перевезти меньше пакетов за одну поездку, понадобится больше ездок. Возле медицинской школы днем и ночью клубится народ, а стоянка у Хага огорожена, там замок с карточкой-ключом и в пять часов утра обычно безлюдно. Я заметил, что у задней стены Хага оставляют на цепи вместительную магазинную тележку — в ней ученые перевозят свои книги и бумаги. Я не хочу сказать, что Призраки не могли воспользоваться другими холодильниками — просто думаю, что холодильник Хага наиболее доступен.

— Доступный — значит, предпочтительный, — сказал Сильвестри. — Остановимся на Хаге.

— Молись, чтобы это оказалась не Дездемона, Кармайн, — посоветовал Патрик.

— О, я абсолютно уверен: это не Дездемона.

— Та-ак! — насторожился Патрик. — Ты кого-то подозреваешь!

Кармайн тяжело вздохнул.

— Никого я не подозреваю, и это меня беспокоит сильнее всего. Я ведь должен подозревать хоть кого-нибудь. Меня не покидает ощущение, что я упускаю то, что происходит у меня прямо под носом. Во сне все видится кристально ясно, а проснусь — и все исчезает. Остается шевелить мозгами.

— Поговори с Элизой Смит, — посоветовала Дездемона, положив голову на плечо Кармайна; на следующий день после удачного побега она переселилась к нему. — Знаю, ты скрываешь от меня что-то важное, но, по-моему, ты считаешь, что Призрак — «хагист». Элиза в курсе дел Хага, и хотя она никогда не сует нос куда не следует, ей известно то, о чем другие не подозревают. Профессор иногда советуется с ней, особенно в случае неприятностей с персоналом, — у Тамары истерики, у Уолта Полоновски очередные заскоки, не говоря уже о Курте Шиллере. Элиза специализировалась по психологии, а диссертацию защищала в Чаббе. Я не поклонница психологов, но профессор с большим уважением относится к мнению Элизы. Поезжай к ней и поговори.

— А Смиту когда-нибудь приходилось советоваться с Элизой насчет тебя?

— Разумеется, нет! В каком-то смысле я на другой орбите — и со всеми, и в то же время сама по себе. Меня считают не ученым, а бухгалтером, поэтому профессору до меня нет дела. — Она поерзала и придвинулась ближе. — Я серьезно, Кармайн. Поговори с Элизой Смит. Сам понимаешь, в разговорах иногда бывают такие нюансы, которые могут многое объяснить.

Глава 24

Понедельник, 21 февраля 1966 г.

Последствия оттепели не давали Кармайну встретиться с Элизой Смит еще неделю. Да он и не очень надеялся на помощь миссис Смит, особенно теперь, когда прошел слух, что в Хаг профессор не вернется.

Температура поднялась, ветер утих, заморозки отступили, установилась почти идеальная погода: довольно прохладная, но приятная. Слой льда, сковывающий расовые беспорядки, быстро растаял, волнения начались повсюду.

В Холломене Мохаммед эль-Неср строго запретил бунтовать: в его планы не входил арест и санкции на обыск. Единственная среди группировок «черная бригада» не довольствовалась оружием, украденным из магазинов и частных домов, а располагала внушительным арсеналом. И время пускать этот арсенал в ход еще не пришло. И пока Мохаммед организовывал демонстрации — повсюду, где рассчитывал собрать толпу побольше, чтобы покричать, повыбрасывать в воздух кулаки, пощекотать нервы полиции. Собирались возле зданий муниципалитета и окружного управления, возле администрации Чабба, железнодорожного и автовокзала, официальной резиденции Макинтоша и, конечно, возле Хага. Все плакаты были посвящены Коннектикутскому Монстру, его неуловимости и расовой избирательности.

— В конце концов, — с жаром доказывал Мохаммеду Уэсли-Али, — мы хотим привлечь внимание к проблеме расовой дискриминации. Белых девчонок никто не трогает, но всем цветным грозит опасность — это понимают даже в губернаторских кругах. В каждом промышленном городе Коннектикута черные составляют не меньше восьмидесяти процентов населения — значит, нам везет.

Мохаммед эль-Неср походил на орла, в честь которого был назван, — величественный, гордый, горбоносый, высокого роста и крепкого сложения, со стрижеными волосами, спрятанными под головным убором собственного изобретения — чалма, но с плоским верхом. Поначалу он отпустил было бородку, но затем решил, что это излишество на таком лице. Белый кулак на его куртке был вышит, а не намалеван по трафарету; он носил куртку поверх полевой формы и двигался с уверенностью бывшего военного. Как Питер Шайнберг, он дослужился в армии США до «птички» — звания полковника, то есть и вправду был орлом. Орлом с двумя юридическими степенями.

В доме номер 18 по Пятнадцатой улице его матрасы были набиты книгами — он жадно читал литературу по праву, политике и истории, фанатично изучал Коран и знал, что он прирожденный лидер. Тем не менее он до сих пор не мог найти верный путь для решающего выступления: несмотря на преобладание чернокожего населения в крупных промышленных центрах, страна принадлежала белым, которые жили отнюдь не в больших городах. Сначала Мохаммед хотел пополнить «черную бригаду» чернокожими служащими армии, однако обнаружил, что лишь немногие негры готовы пойти за ним, какие бы чувства втайне они ни питали к белым. После демобилизации — да еще какой почетной! — Мохаммед перебрался в Холломен, рассчитав, что в этом городишке будет легче всколыхнуть население гетто. И что круги от камня, брошенного им в стоячую воду холломенского пруда, разойдутся во все стороны и достигнут крупных центров. Превосходный оратор, он охотно принимал приглашения выступить на митингах в Нью-Йорке, Чикаго, Лос-Анджелесе. Но повсюду местные лидеры пеклись только о своих интересах и ни в грош не ставили Мохаммеда эль-Несра. К пятидесяти двум годам он понял, что ему недостает денег и широкой сети организаций, чтобы сплотить свой народ. Как и многие другие диктаторы, он обнаружил, что люди не хотят идти за ним туда, куда он готов их вести. Народ охотнее следовал за Мартином Лютером Кингом, пацифистом и христианином.

И вот теперь этот тощий оборванец из Луизианы дает ему советы — как он мог допустить такое?

— Я вот о чем думал, — лопотал Уэсли-Али. — Помнишь, о чем мы говорили? Ты еще сказал, что нам нужен мученик. Я думаю об этой идее.

— Хорошо, Али, продолжай. А пока займись своим детищем — Хагом. И Одиннадцатой улицей.

— Как пройдет митинг в следующее воскресенье?

— С блеском. Похоже, мы все-таки соберем пятьдесят тысяч черных братьев на Лужайке. А теперь иди — мне еще речь писать.

Как и было приказано, Уэсли-Али отправился на Одиннадцатую улицу: пустить слух, что сам Мохаммед эль-Неср выступит в следующее воскресенье на холломенской Лужайке. Явка не то чтобы обязательна, но каждый должен уговорить прийти своих друзей и соседей. Мохаммед был блистательным, харизматичным оратором, которого стоило послушать. Любой чернокожей девочке грозит опасность, но Мохаммед эль-Неср знает, что делать.

Однако в дальнем уголке вечно занятого ума Уэсли-Али теплилась мысль, что лучшего мученика, чем сам Мохаммед, не найти. Жаль, что никто из белых не додумается пристрелить Мохаммеда. Но добропорядочный Коннектикут — это не Юг и не Запад: здесь нет ни неонацистов, ни членов ку-клукс-клана, даже воинствующих обывателей — и тех нет. Это рай для всех, кто ценит свободу слова.

Что бы там ни думал Уэсли-Али, Кармайн знал, что в Коннектикуте есть и неонацисты, и куклуксклановцы, и агрессивные обыватели, а еще он помнил, что почти все они способны лишь трепать языками. Но за каждым расистом-фанатиком бдительно присматривали: Кармайн решил, что никому не позволит всадить в Мохаммеда эль-Несра пулю. Пока Мохаммед организовывал митинг, Кармайн соображал, как защитить его: где разместить полицейских снайперов, сколько копов в штатском подослать в толпу, охваченную ненавистью к белым. Не хватало еще, чтобы пуля срезала Мохаммеда эль-Несра на взлете и превратила в мученика.

Но в субботу вечером начался снегопад, февральская буря за ночь намела полуметровые сугробы, а ледяной ветер довершил ее работу — позаботился о том, чтобы митинг на холломенской Лужайке не состоялся. Уже в который раз погода спасла людей.

А у Кармайна наконец выдалось свободное время, чтобы съездить на шоссе номер 133 и выяснить, дома ли миссис Элиза Смит. Она была дома.

— Мальчики ушли в школу разочарованные. Если бы снег не закончился вчера ночью, сегодня уроки бы отменили.

— Им можно посочувствовать, зато мне повезло, миссис Смит.

— Вы о митинге чернокожих?

— Вот именно.

— Бог любит мир, — просто сказала она.

— Почему же не защищает его? — возразил ветеран военной и гражданской службы.

— Потому что он создал нас и удалился куда-то в другое место бесконечной Вселенной. Наверное, создавая нас, он предусмотрел в своем создании особый винтик, делающий нас миролюбивыми существами. Но со временем винтик истерся — и вот результат! Бог даже вернуться не успел, было уже слишком поздно.

— Любопытная теория, — заметил Кармайн.

— Я испекла кексы-«бабочки», — сообщила Элиза, направляясь на кухню. — Хотите попробовать? Я сварю кофе.

«Бабочки» оказались маленькими подрумяненными кексами, с которых Элиза срезала верхушки, заполняла выемки сладкими взбитыми сливками, затем разрезала верхушки пополам и вставляла их в крем под углом, так что получалось два крыла. На вкус кексы были просто изумительными.

— Уберите их, пожалуйста, — взмолился Кармайн, проглотив четыре штуки. — Иначе я не уйду, пока не съем все.

— Как скажете. — Она перенесла кексы на кухонный стол и вернулась на место. — Итак, что привело вас сюда, лейтенант?

— Дездемона Дюпре. Она сказала, что я должен поговорить с вами о сотрудниках Хага, потому что вы знаете их, как никто другой. Так вы просветите меня или выставите за дверь?

— Три месяца назад выставила бы, но с тех пор все изменилось. — Она повертела на столе свою кофейную чашку. — Вы знаете, что Боб не вернется в Хаг?

— Да. Видимо, об этом уже знают все сотрудники центра.

— Это трагедия, лейтенант. Он конченый человек. В нем всегда была темная сторона, и поскольку мы знакомы всю жизнь, я знала и про нее.

— Что вы подразумеваете под темной стороной, миссис Смит?

— Полную депрессию. Зияющую бездну. Так называл ее сам Боб. Первый приступ случился у него после смерти нашей дочери Нэнси. От лейкемии.

— Искренне сожалею.

— И мы тоже. — Она сморгнула слезы. — Нэнси была старшей, умерла в семь лет. Сейчас ей было бы шестнадцать.

— У вас есть ее снимки?

— Множество, но я прячу их — из-за депрессии Боба. Подождите минутку. — Она ушла и вскоре вернулась с цветной фотографией без рамки. Прелестная девочка. Кудрявые светлые волосы, огромные голубые глаза и довольно тонкие материнские губы.

— Спасибо. — Кармайн перевернул снимок и положил на стол. — Насколько я понимаю, от той депрессии ваш муж оправился?

— Да, благодаря Хагу. Он держался на плаву, пока пестовал Хаг. Но на этот раз ничего не вышло. Он окончательно сдался.

— Как же у вас теперь будет с финансами? — спросил Кармайн, не замечая, что с вожделением поглядывает на кексы.

Она встала, чтобы подлить ему кофе, и положила на его тарелку еще два кекса.

— Съешьте. Это приказ. — У нее пересохли губы, и она облизнула их. — Беспокоиться о финансах нам незачем. Обе семьи оставили нам трастовые фонды, так что необходимости самим зарабатывать на жизнь нет. Ужасная перспектива для двух янки! Трудовая этика неискоренима.

— А ваши сыновья?

— Наши трастовые фонды перейдут к ним. У нас славные мальчишки.

— Почему профессор бьет их?

Она не стала ничего отрицать.

— Опять темная сторона. Честное слово, это бывает редко. Только когда они доводят его, как порой делают дети — топчутся на больной мозоли, не желают смириться с отказом.

— Интересно, хочется ли им поиграть вместе с отцом с железной дорогой?

— Мои сыновья, — четко произнесла Элиза, — скорее умрут, чем войдут в подвал. Боб — страшный эгоист.

— Я заметил, — негромко подтвердил Кармайн.

— Он ни с кем не желает делиться своим увлечением, поэтому мальчишки и устроили в подвале погром — Боб говорил вам, что это была катастрофа?

— Да, объяснил, что на ремонт ушло четыре года.

— Неправда. Чтобы такое натворили двое мальчишек, семилетний и пятилетний? Это чепуха, лейтенант! Никакого ремонта не понадобилось, разве что поднять с пола то, что упало. В тот раз Боб немилосердно избил их, мне пришлось отнимать у него хлыст. И я пригрозила: если он когда-нибудь еще так же изобьет мальчишек, я обращусь в полицию. Он понял, что я не шучу. Правда, он по-прежнему колотил их время от времени. Но уже не так яростно. Садистским наказаниям удалось положить конец. Но Боб не упускает случая напомнить сыновьям, что они в подметки не годятся своей сестре. — Она улыбнулась, но изгиб ее губ остался горьким. — Можете мне поверить, лейтенант, святости в Нэнси было не больше, чем в Бобби или Сэме.

— Вам нелегко вспоминать об этом, миссис Смит.

— Пожалуй, но я справляюсь.

Кармайн доел кексы.

— Шедевр, — со вздохом заключил он. — Расскажите мне об Уолтере Полоновски и его жене.

— Они безнадежно запутались. — Элиза покачала головой. — Она считает, что он не одобряет контрацепцию и убежден, что она никогда не согласится предохраняться. В итоге у них родилось четверо детей, которые никому из них не нужны, тем более теперь, когда они слишком хорошо узнали друг друга. Притираться друг к другу нелегко, особенно если жена за считанные месяцы меняется у тебя на глазах — страдает от тошноты, растет вширь, жалуется, трудится. Паола гораздо моложе Уолта — в юности она была такой хорошенькой! Совсем как Мэриен, новое увлечение Уолта. Паоле надо было закрыть рот на замок, когда она узнала о Мэриен, и держать Уолта при себе как кошелек. А теперь ей придется растить четверых детей на крохи алиментов, потому что ей не до работы. Уолт не даст ей ни цента больше, поэтому он продает дом. Но так как ссуда за дом еще не выплачена, доля Паолы смехотворна. Вдобавок Мэриен тоже беременна. Значит, Уолту придется обеспечивать сразу две семьи. У него лишь один выход — частная практика, и это прискорбно. Он действительно талантливый ученый.

— А вы прагматик, миссис Смит.

— Кто-то же в семье должен быть прагматиком.

— Из нескольких источников до меня дошел слух, — начал он медленно, не глядя на собеседницу, — что Хаг скоро прекратит существование, по крайней мере в нынешнем виде.

— Слухи не солгали, в этом я уверена; следовательно, «хагистам» будет проще принять решение. В первую очередь — Уолту Полоновски. Потом — Мори Финчу. Неудавшееся самоубийство Шиллера и найденный труп бедняжки сломили Мори Финча. Не так, как Боба, но все равно сломили. — Она вздохнула. — Но больше всех я сочувствую Чаку Понсонби.

— Почему? — спросил Кармайн, который не ожидал подобного заключения. Как бы ни изменился Хаг, Понсонби вряд ли пострадает — ведь он преемник Смита.

— Блестящим ученым Чака не назовешь. — Тон Элизы был принужденно-нейтральным. — Боб руководил им с самого открытия Хага. Это Боб направлял его и планировал работу, и оба знают об этом. Между ними существовал заговор. Об этом никто не догадывался, кроме меня.

— Но зачем это понадобилось профессору, миссис Смит?

— Давние узы, лейтенант, очень давние. Все мы янки, выросли в одном кругу — Понсонби, Смиты. Куртене — это моя девичья фамилия. Наши семьи дружат уже не в первом поколении. Боб наблюдал, как прихоть судьбы уничтожила Понсонби, и я вместе с ним.

— Прихоть судьбы?

— Лен Понсонби, отец Чака и Клэр, был баснословно богат, как и его предки. Их мать, Айда, родом из Огайо, из денежной семьи. Лена Понсонби убили. Это случилось в 1930 году, вскоре после краха Уолл-стрит. Возле холломенского вокзала его избила до смерти шайка разбушевавшихся бродяг. Вместе с Леном погибли еще два человека. Все списали на Великую депрессию, на «сухой закон» — на что угодно! Виновников так и не нашли. Банковский крах уничтожил деньги Лена, бедняжка Айда осталась буквально без гроша за душой. Чтобы выжить, она продавала земли Понсонби. Отважная женщина!

— Как вы познакомились с Чаком и Клэр? — спросил Кармайн, мысленно изумляясь тому, какими обманчивыми бывают маски.

— Все мы ходили в местную частную школу. Чак и Боб были на четыре класса старше нас с Клэр.

— С Клэр? Но она же слепая!

— Ослепла, когда ей было четырнадцать. В 1939 году, вскоре после начала войны в Европе. У нее всегда было слабое зрение, а потом на обоих глазах одновременно началось отслоение сетчатки из-за пигментозного ретинита. Она ослепла буквально в один миг. Как это все ужасно! Как будто бедной женщине было мало забот с тремя детьми!

— С тремя?

— Да, с двумя мальчиками и Клэр. Чак старший, потом Мортон и, наконец, Клэр. Мортон был умственно отсталым, он никогда не говорил и никого вокруг не замечал. Просветлений у него не случалось, лейтенант. В его мире царила тьма и никогда не включался свет. И он был предрасположен к насилию. Боб говорит, сейчас ему поставили бы диагноз «аутизм». Поэтому в школе Мортон не учился.

— Вы видели его?

— Изредка. Айда Понсонби боялась, что он впадет в бешенство, и запирала его, когда мы приходили поиграть. Мы к ним старались не ходить — чаще Чак и Клэр навещали меня или Боба.

Погруженный в лихорадочную работу мысли, Кармайн с трудом сохранял внешнее спокойствие и старался не упустить ни единой подробности этой невероятной истории, пусть даже не относящейся к делу напрямую. Брат-дебил! Почему в доме Понсонби он не уловил ничего подозрительного? Потому что ничего подобного и не было, абсолютно ничего! Но едва Элиза Смит упомянула о троих детях, он понял. Все начало становиться на свои места. Чак в Хаге, а его безумный братец в другом месте… Почувствовав на себе проницательный взгляд Элизы, Кармайн заставил себя задать резонный вопрос:

— Как выглядит Мортон? Где он сейчас?

— Выглядел, лейтенант. В прошедшем времени. Казалось, все случилось одновременно, хотя между событиями все-таки был промежуток. Несколько дней, почти неделя. Ослепла Клэр, Айда Понсонби отправила ее в школу для слепых в Кливленд, где жили родные Айды. Имелись и другие связи с этой школой — кажется, фонд. В те времена школ для слепых открывали мало. Но едва Клэр уехала в Кливленд, умер Мортон — если не ошибаюсь, от кровоизлияния в мозг. Разумеется, все мы присутствовали на похоронах. Подумать только, какими черствыми в то время были взрослые! Нам пришлось подойти к открытому гробу, подняться на цыпочки и поцеловать Мортона в щеку. Щека была холодной, липкой и сальной. — Ее передернуло. — В тот день я впервые в жизни почувствовала запах смерти. Бедняга наконец-то упокоился с миром. Как он выглядел? Как Чак и Клэр, все они были похожи. Его похоронили на семейном участке старого кладбища в Яме.

Кармайн переживал гибель новорожденной гипотезы. Рассказ Элизы Смит разрушил ее до основания. История Понсонби выглядела правдоподобно и подтверждала давно известный факт: в некоторые семьи по неизвестным причинам беды приходят одна за другой. Предрасположенность к трагедиям.

— Похоже, в семье были наследственные болезни, — заметил он.

— О да. Боб понял это, когда еще учился в медицинской школе и изучал генетику. Слабоумие и слепота передавались по наследству в семье Айды, а не Понсонби. К концу жизни Айда тоже сошла с ума. Кажется, в последний раз я видела ее на похоронах Мортона. После того как Клэр уехала в Кливленд, я не навещала Понсонби.

— Когда Клэр вернулась домой?

— Когда Айда окончательно обезумела. Чака и Боба в армию так и не призвали, военные годы они провели в медицинском колледже, а потом в школе при университете. Клэр прожила в Огайо два года — достаточно, чтобы освоить систему Брайля и управляться с белой тростью, с какими ходят слепые. Одной из первых в городе она завела собаку-поводыря. Бидди — ее четвертый пес.

Кармайн поднялся, опустошенный разочарованием. Только что он был уверен, что дело раскрыто, что он совершил невозможное и нашел Призраков. И тут выяснилось, что к разгадке он так и не приблизился.

— Спасибо, миссис Смит, что вы просветили меня. Может быть, расскажете еще о ком-нибудь из «хагистов»? О Тамаре? — Он затаил дыхание. — О Дездемоне?

— Убийцы из них такие же, как из Чака и Уолта, лейтенант. Тамара из тех несчастных женщин, которым не попадаются приличные мужчины, а Дездемона… — она засмеялась, — англичанка.

— То есть этим все сказано?

— Для меня — да. Ее накрахмалили еще в детстве.

Расставшись с Элизой, он побрел к «форду».

Однако кое-что он мог и должен был предпринять — повидаться, например, с Клэр Понсонби и выяснить, почему она солгала. А заодно присмотреться к ней — увидеть лицо живой, дышащей трагедии. Семья лишилась отца и состояния, когда Клэр было пять лет, в четырнадцать она потеряла зрение, а вместе с ним — свободу, в шестнадцать вернулась домой ухаживать за свихнувшейся матерью. Обслуживать помешанную старуху ей пришлось двадцать один год. Тем не менее Кармайн не уловил в поведении Клэр ни малейшей жалости к себе. Клэр Понсонби — это личность. Но почему она солгала?

Бидди залаяла в тот момент, когда «форд» свернул на подъездную дорожку. Значит, Клэр дома.

— Лейтенант Дельмонико, — поприветствовала она гостя, открыв дверь и придерживая за ошейник Бидди.

— Откуда вы узнали, что это я? — спросил Кармайн.

— По шуму машины. Мотор, должно быть, очень мощный, потому что ревет на холостом ходу. Проходите в кухню.

Не задев ни единого предмета обстановки, она провела гостя в жарко натопленную кухню с плитой «Ага».

Бидди улеглась в углу, не спуская глаз с Кармайна.

— Я ей не нравлюсь, — заметил он.

— Ей вообще мало кто нравится. Чем могу помочь?

— Рассказать правду. Я только что от миссис Элизы Смит, которая сообщила мне, что вы слепы не от рождения. Зачем понадобилась ложь?

Клэр вздохнула и хлопнула себя по бедрам.

— Верно говорят: все тайное станет явным. Я солгала потому, что терпеть не могу расспросы, которые неизбежны, когда я говорю правду. Сразу начинается: что было с вами, когда вы вдруг лишились зрения? Тяжело перенесли удар? Наверное, это самое страшное событие в вашей жизни? Трудно привыкать к слепоте, если раньше был зрячим? И так далее, и тому подобное. Так вот, отвечаю сразу: слепота для меня была смертным приговором, я думала, что умру, это действительно самое страшное, что было в моей жизни. Вы только что разбередили давние раны, лейтенант, и я истекаю кровью. Надеюсь, теперь вы довольны. — И она отвернулась.

— Прошу прощения, но я должен был задать этот вопрос.

— Да, это я прекрасно понимаю! — Обернувшись, она вдруг расцвела улыбкой. — Теперь мой черед извиняться. Давайте все забудем.

— От миссис Смит я также узнал, что у вас с Чарлзом был брат Мортон, который скоропостижно скончался примерно в то же время, когда вы ослепли.

— Ох и разболталась сегодня Элиза! А вы, должно быть, недурны собой — она падка на симпатичных мужчин. Простите меня, язву, но Элиза получила все, о чем мечтала. В отличие от меня.

— Прощаю, мисс Понсонби.

— Вы же звали меня по имени.

— Я обидел вас и лишился этого права.

— Вы спрашивали о Мортоне. Он умер вскоре после того, как меня отослали в Кливленд. Меня не удосужились привезти домой на похороны, а я хотела бы попрощаться с ним. Смерть была настолько внезапной, что в полиции завели дело и провели вскрытие, поэтому меня вполне могли бы привезти домой — похороны пришлось отложить. Несмотря на слабоумие, Мортон был славным. Как это все печально, печально…

«Сваливай отсюда, Кармайн! Ты злоупотребляешь гостеприимством».

— Спасибо, мисс Понсонби. Большое спасибо, и еще раз простите за все.

Значит, вскрытие было… Стало быть, дело о смерти Мортона Понсонби по-прежнему хранится в архиве на Кейтерби-стрит; надо будет послать за ним кого-нибудь.

По пути в Холломен он заехал на старинное кладбище в Яме, все участки которого были заняты еще девяносто лет назад. На кладбище обнаружились десятки могил Понсонби; возраст некоторых был более почтенным, чем у самых древних картин на кухне Понсонби. Под самыми новыми на вид надгробиями покоились Айда Понсонби, скончавшаяся в ноябре 1963 года, Мортон Понсонби, умерший в октябре 1939 года, а также Леонард Понсонби, жизнь которого оборвалась в январе 1930 года. Три трагедии, о которых не узнает ни один историк из будущего, прочитав скупые и малосодержательные эпитафии. Понсонби не выставляли напоказ свои горести. Как и Смиты. Кармайн убедился в этом, разыскав могилу Нэнси. Краткая бесстрастная надпись о причинах смерти умалчивала.

«Что же будет делать Чак Понсонби без Хага и без советов профессора? — гадал Кармайн, вернувшись в машину. — Займется общей практикой? Нет, Чарлз Понсонби для этого не создан. Слишком уж он высокомерен, слишком строг, слишком кичится своей принадлежностью к элите. Возможно даже, что Чаку не видать другой работы по специальности, а если так, ему нет никакого резона разрушать Хаг».

В кабинет Патрика он вошел с хриплым стоном и сразу повалился в кресло, стоящее в углу.

— Ну что там? — спросил Патрик.

— Лучше не спрашивай. Знаешь, что бы мне сейчас не повредило, Патси?

— Без понятия. Что?

— Славная перестрелка на стоянке у Чабба, предпочтительно с автоматами. Или эффектный арест банды, захватившей Первый национальный банк Холломена. Что-нибудь новое и освежающее.

— Слышу голос копа-бездельника, отсидевшего себе зад.

— И ты прав! Это же не расследование, а говорильня — бесконечная, утомительная, никчемная. И никаких тебе перестрелок и ограблений.

— Я так полагаю, набросок, который Джилл Мензис сделала по словесному описанию покупательницы из «Динь-Динь», ничего не дал?

— Абсолютно. — Кармайн вдруг встрепенулся. — Патси, ты топчешь эту грешную землю на десять лет дольше, чем я. Скажи, ты не помнишь убийство у вокзала в 1930 году? Шайка бродяг забила до смерти трех человек или что-то в этом роде. Я почему спрашиваю: один из погибших был отцом Чарлза и Клэр Понсонби. Мало того, потом оказалось, что при крахе фондового рынка он потерял все фамильное состояние.

Патрик задумался, затем покачал головой:

— Нет, не припоминаю: мама бдительно следила, чтобы я не услышал ничего неподходящего для детских ушей. Но дело об убийстве наверняка погребено где-нибудь в архивах. Ты же знаешь Сильвестри: он скомканной салфетки не выкинет, — и его предшественники были такими же.

— Я собирался отправить кого-нибудь на Кейтерби-стрит за другим делом, но так как мне все равно нечем заняться, съезжу посмотрю сам. Трагедии Понсонби заинтриговали меня. А вдруг и они жертвы Призраков?

До нового похищения оставалось чуть больше недели. Февраль — короткий месяц, и, возможно, Призраки перенесут очередное преступление на начало марта. Охваченный нарастающим страхом, Кармайн отправился в архив. В 1950 году, после перестройки больницы Холломена, один из подвальных этажей целиком был отдан под больничные архивы, поэтому все они хранились в одном месте. Джон Сильвестри, ставший комиссаром полиции в 1960 году, яростно отстаивал право полиции хранить любой клочок бумаги, в том числе относящийся к тем временам, когда весь полицейский штат Холломена составлял единственный констебль, а кража лошади каралась смертью через повешение. Когда обанкротилась местная компания, производящая цемент, у Сильвестри нашлись и деньги, и власть, чтобы выкупить ее собственность — три акра земли на Кейтерби-стрит, которые находились в промышленном районе, грязном и криминальном, и потому не считались лакомым кусочком. Эти три акра со всеми строениями выставили на торги с начальной ценой двенадцать тысяч долларов, и полицейское управление Холломена благополучно выкупило их.

На участке стоял огромный склад, где разорившаяся компания хранила грузовики, запчасти и прочую технику. Как только из склада выгребли грязь и привели в порядок территорию вокруг него, все полицейские архивы перевезли в новое помещение и разложили по стальным стеллажам. Самое главное, в здании не протекала крыша, а два больших потолочных вентилятора обеспечивали проветривание и не давали разрастаться плесени.

Два архивариуса уютно устроились в отдельном трейлере, припаркованном у входа в склад. Недипломированная сотрудница архива носилась с метлой по складу и бегала в ближайший магазин за кофе и чем-нибудь вкусненьким, а обладательница диплома писала диссертацию о развитии криминала в Холломене начиная с 1650 года. Ни одну из них не заинтересовал лейтенант, которому взбрело в голову явиться на Кейтерби-стрит лично. Дипломированная дама-архивариус ограничилась тем, что объяснила посетителю, в каком районе склада вести поиски, и снова засела за диссертацию, а ее подчиненная укатила в полицейском пикапе.

Документами 1930 года было заполнено девятнадцать больших коробок, делами 1939 года — почти столько же: за девять лет уровень преступности резко вырос. Кармайн откопал дело Мортона Понсонби в коробке за октябрь 1939 года, затем принялся рыться в коробках за 1930 год в поисках дела Леонарда Понсонби. За все эти годы форма полицейских документов почти не изменилась: все те же листы большого формата в картонных папках — часть листов скреплена, часть просто вложена. В 1930 году в полиции не было ни скоросшивателей, ни, вероятно, персонала, который обрабатывал бы дела, как только они из текущих превращались в закрытые.

Дело нашлось там, где ему и полагалось быть: «Понсонби, Леонард Синклер, бизнесмен, Понсонби-лейн, дом 6, Холломен, Коннектикут. 35 лет. Женат, трое детей».

Кто-то предусмотрительно поставил стол и конторский стул под большое мансардное окно. Кармайн перенес на стол дела обоих Понсонби и тонкую неподписанную папку с подробностями о двух убийствах на вокзале, произошедших в тот же день.

Сначала он просмотрел все документы, которые относились к Мортону Понсонби. Смерть и вправду была настолько внезапной и неожиданной, что врач Понсонби отказался выдать свидетельство о ней. Впрочем, никакого преступного умысла он не подозревал — просто хотел провести вскрытие и убедиться, что ничего не упустил за годы, когда не могло быть и речи даже об осмотрах Мортона Понсонби, не то что о лечении. Типичный протокол вскрытия начинался тривиальным «труп юноши, довольно упитанного и без каких-либо признаков болезни». Но Элиза Смит ошиблась: причиной смерти не было кровоизлияние в мозг. При вскрытии выявить причину смерти не удалось, поэтому патологоанатом приписал ее остановке сердца вследствие вагального торможения. Дотошностью Патси врач не обладал, но провел всевозможные анализы на яды; ничего не обнаружив, он обратил внимание на душевную болезнь в анамнезе. Но в мозгу не оказалось изменений, указывающих на причины психического расстройства. Врач также заметил, что необрезанный пенис умершего необычно велик, а яички опустились в мошонку лишь частично. Похвальное усердие для 1939 года. У Кармайна не осталось никаких сомнений в том, что Мортон Понсонби был не более и не менее чем беспомощной жертвой семейной предрасположенности к трагедиям. А может, из протокола вскрытия следовало сделать вывод, что генетическое наследие Айды Понсонби ее отпрыску не передалось.

Теперь — Леонард Понсонби. Преступление произошло в середине января 1930 года, когда город занесло полуметровыми сугробами — вероятно, зима выдалась холодной, с январскими метелями. Поезд, вышедший из Вашингтона, отошел от Пенсильвания-стейшн в Нью-Йорке с двухчасовым опозданием из-за сильных морозов и снежных лавин, заваливших рельсы. Пассажиры вызвались расчищать пути. В одном вагоне ехала подвыпившая компания безработных — человек двадцать, надеявшихся найти заработок в Бостоне, последнем пункте назначения поезда. Разгоряченные спиртным, злые, агрессивные, разгребать снег они согласились не сразу, да и то лишь для того, чтобы согреться. В Холломене поезд остановился на четверть часа, чтобы транзитные пассажиры успели перекусить в вокзальном буфете, где кормили дешевле, чем в вагоне-ресторане поезда.

И вот что любопытно: Леонард Понсонби, согласно билету, направлялся в Бостон. Тем не менее он вышел и ждал возле состава, на морозе. По словам одного наблюдательного пассажира, старался никому не попадаться на глаза. Прятался? Понсонби не зашел в теплый зал ожидания, но и не вошел в вагон сразу, как только прибыл поезд. Нет, он почему-то остался на заснеженной платформе.

Время близилось к девяти, в тот день бостонский поезд был последним. Пока он выпускал пар после трудного отрезка пути, вокзальный персонал спешно запирал залы ожидания, дамские и мужские комнаты, чтобы уберечь их от бродяг, колесивших по стране в поисках работы или подачек, — впрочем, двадцать пьянчуг сошли с поезда не в Холломене. Где-то между Хартфордом и границей Массачусетса они выскочили на ходу, потому и попали под подозрение, после бесплодного расследования были объявлены виновниками случившегося.

Леонарда Понсонби нашли в снегу, его лицо и голова от побоев превратились в кровавое месиво, обезображены были и лица трупов женщины и девочки, найденных рядом. Понсонби опознали по содержимому его бумажника, а у женщины и девочки не нашли никаких документов и узнать, кто они такие, не смогли. В старом дешевом кошельке неизвестной обнаружили один доллар и девяносто центов мелочью, в сумочке — мятый носовой платок и два печенья, в саквояже — чистое дешевое белье для женщины и ребенка, носки, чулки, два шарфа, детское платьице. Женщина была довольно молодой, ребенок — примерно шестилетним. Понсонби произвел на следователей впечатление состоятельного, хорошо одетого джентльмена, в его бумажнике нашли две тысячи долларов, на галстуке была бриллиантовая булавка, на каждой платиновой запонке — четыре довольно крупных бриллианта. При виде женщины и ребенка в голову приходило лишь одно слово — «нищета».

Подозрительного Кармайна насторожили все три убийства. Мужчина, состоятельный, путешествующий в одиночестве, женщина, похожая на нищенку, и ребенок. Ограбление как мотив убийства отпадает. Несчастных нашли в снегу в морозную ночь, когда им полагалось бы сидеть под крышей и греть руки у камина. В одном Кармайн не сомневался: пьяная орава из поезда не имеет к убийствам никакого отношения.

Напрашивался вопрос: кто из этих троих был убит преднамеренно? Остальные двое — скорее всего свидетели, погибшие потому, что случайно увидели вооруженного тупым предметом злоумышленника. Он и расправился с ними с особой жестокостью, как отмечалось в полицейском протоколе — довольно сухом, кратком и неряшливом.

Фотографий в деле не оказалось. Все сведения о женщине и девочке, предположительно ее дочери или близкой родственнице, уместились в папку, довольно тощую по сравнению с солидным делом Понсонби. Все трое скончались от ударов тупым предметом по голове, всем размозжили черепа и превратили лица в кровавое месиво, но даже самый неопытный детектив догадался бы, что первым пострадал Понсонби, а женщина с девочкой смотрели на убийцу, парализованные ужасом, пока не пришла их очередь — сначала взрослой, потом малышки. Если бы преступник начал с них, Понсонби ввязался бы в драку, на его теле остались бы следы борьбы. Значит, тот, кто вооружился тупым предметом — Кармайн был готов держать пари, что бейсбольной битой, — подкрался по снегу и оглушил Понсонби прежде, чем тот успел опомниться. Еще один призрак!

Когда Кармайн заглянул к архивариусам, оказалось, что они уже заперли трейлер и разошлись по домам — за полчаса до окончания рабочего дня. Пора, давно пора, Джону Сильвестри взять под бдительный надзор полицейские архивы на Кейтерби-стрит. Все три дела Кармайн унес с собой: архивные крысы не хватятся документов, пока он не вернет их. Равнодушные чинуши, непоколебимо убежденные, что до сохранности архива никому нет дела, пока он не сгорел.

По пути в окружное управление Кармайн заглянул в отдел некрологов «Холломен пост» и узнал, что известие об ужасной и скоропостижной смерти Леонарда Понсонби было вынесено на первую полосу. Бессмысленное насилие, за исключением бытовых преступлений, в 1930 году было неслыханным; газеты вопили о беглецах из сумасшедшего дома. За долгие годы «сухого закона» банды гангстеров совершили немало преступлений, но к категории бессмысленного насилия они не относились. Даже после того как версия с побегом была полностью исключена, «Холломен пост» стояла на своем и утверждала, что убийца — маньяк, пациент одной из психиатрических лечебниц штата.

Увлекшись, Кармайн опоздал на встречу с Дездемоной в «Мальволио».

— Извини, — сказал он, садясь напротив. — Зато теперь ты знаешь, каково встречаться с копом. Сотни отмененных встреч, уйма остывших ужинов. Хорошо, что ты не любишь готовить. Самое разумное для нас — питаться где-нибудь вне дома, и лучше «Мальволио» не найти. Здесь без вопросов дают навынос что угодно — от обеда из трех блюд до куска яблочного пирога.

— Мне нравится встречаться с копом, — улыбнулась Дездемона. — Я уже сделала заказ, но попросила Луиджи не подавать его сразу. Кстати, напрасно ты так расщедрился — мог бы изредка разрешать мне оплачивать хотя бы свою половину счета.

— В моей семье мужчину, который позволит женщине расплатиться самой, могут и линчевать.

— Похоже, у тебя наконец-то выдался удачный день.

— Да, с массой находок. Жаль только, что все они не имеют прямого отношения к делу. Но узнавать новое всегда увлекательно. — Он протянул руку и накрыл пальцы Дездемоны. — В том числе и про тебя.

Она пожала его руку.

— В самую точку, Кармайн.

— Несмотря на это безнадежное дело, мне давно не жилось так хорошо, как в последние дни. Это все вы виноваты, прелестная леди.

Никто и никогда еще не называл ее так. Волна смущения и благодарности затопила ее, залила румянцем щеки, заставила потупить глаза.

Шесть лет назад в Линкольне Дездемона думала, что влюблена в прекрасного человека, врача, пока однажды, проходя мимо закрытой двери, не услышала его голос:

— Кто, Безобразная Дездемона? Дорогой мой, дурнушки всегда бывают настолько благодарными, что ради одного этого стоит приударить за ними. Из них получаются отменные матери, и незачем опасаться, что они заведут шашни с молочником. В конце концов, чтобы согреться у камина, незачем любоваться резьбой на каминной полке, так что я женюсь на Дездемоне. По крайней мере наши дети будут умными. И рослыми.

На следующий день она начала готовиться к эмиграции и поклялась, что больше никогда не станет жертвой безжалостного прагматизма.

И вот теперь она жила в квартире Кармайна и принимала как должное, что их чувства взаимны. Но в какой мере слова Кармайна, обращенные к ней, продиктованы его работой, а в какой — его стремлением защитить и потрясением, когда она чуть не погибла? «О, пожалуйста, Кармайн, только не разочаруй меня!»

Глава 25

Пятница, 25 февраля 1966 г.

Тридцатый день после похищения Фейт Хури наступал через неделю. И никто, в том числе и Кармайн, не верил, что на этот раз у полиции больше шансов предотвратить убийство, чем четыре месяца назад.

Все соглашались, что действовать следует как в предыдущий раз: взять под круглосуточное наблюдение всех подозреваемых начиная с понедельника, 28 февраля, и до пятницы, 4 марта. В Холломене насчитывалось тридцать два подозреваемых. За профессором Смитом, охрана которого пребывала в плачевном состоянии, должны были следить четыре группы сотрудников полиции Бриджпорта. Если профессор не наметил себе жертву там же, в Бриджпорте, ему пришлось бы перебираться через реку Хусатоник, направляясь на восток, или обойти шесть дорожных постов наблюдения, направляясь на запад. В этом и заключалось коренное отличие нового плана от примененного месяц назад: наряду с патрульными машинами и полицейскими в форме штат наводнили сотрудники в штатском на неприметных автомобилях. Вдоль всех дорог были установлены посты. На собрании полицейского управления штата было единодушно решено: если Призраки попадутся дорожному посту еще до того, как совершат похищение, значит, так тому и быть. Появление любого из подозреваемых в зоне наблюдения дорожных постов следовало расценивать как сигнал тревоги и усиливать наблюдение. На февраль — март намечались интенсивные поиски убийц, на март — апрель — внедрение новых методов работы полиции и, возможно, работа с новыми подозреваемыми.

На этот раз Кармайн не собирался сам сидеть в засаде; поскольку в начале марта минусовых температур не ожидалось, он решил, что выберет для себя место, где будет поддерживать радиосвязь с остальными пунктами наблюдения. Два похищения подряд, совершенные на востоке штата, могли означать, что на этот раз Призраки появятся на севере, на западе или юго-западе. Полиция Массачусетса, Нью-Йорка и Род-Айленда согласилась ужесточить патрулирование границы с Коннектикутом, да так, чтобы и муха не пролетела. Войну предполагалось встретить во всеоружии.

Мечтая провести вечер с Дездемоной и хоть на время забыть о затянувшемся расследовании, ближе к вечеру Кармайн отвез дела Понсонби обратно на Кейтерби-стрит.

— Вы до сих пор храните личные вещи, приобщенные к делам 1930 года? — спросил он у дипломированной дамы-архивариуса. Ее коллега отсутствовала. Полицейского пикапа тоже не было видно. Только теперь Кармайн сообразил: закрутившись, он забыл сообщить Сильвестри, что творится в архиве.

— Мы обязаны хранить все личные вещи, вплоть до шляпы Пола Ревира,[6] — саркастически отозвалась дама, которую ничуть не заботила ни судьба архивных документов, самовольно унесенных Кармайном, ни собственное отсутствие на рабочем месте в прошлый понедельник.

— Я хочу видеть личные вещи вот этих двух жертв, — продолжал Кармайн, потрясая тонкой папкой перед носом архивариуса.

Дама зевнула, осмотрела маникюр, бросила взгляд на часы.

— Поздно вы спохватились, лейтенант. Уже пять, мы закрываемся. Приходите завтра, в рабочие часы.

Завтра Сильвестри узнает, как работают сотрудники архива. Но почему бы не устроить стерве бессонную ночь, пока не упал дамоклов меч?

— В таком случае, — любезно отозвался он, — рекомендую для разнообразия завтра утром использовать служебную машину по назначению и доставить личные вещи убитых лейтенанту Кармайну Дельмонико в здание окружного управления. Если упомянутые вещи не будут доставлены, место за вашим столом займет моя племянница Джина. Она охотно пойдет на непыльную государственную службу, чтобы без помех учиться. Кстати, она готовится в ФБР, а там женщины проходят строжайший отбор.

Глава 26

Воскресенье, 27февраля 1966 г.

В одиннадцать часов в воскресенье, незадолго до начала наблюдения за подозреваемыми, Кармайн вошел в окружное управление, изводясь от тоски, беспокойства и напряжения.

Тоскливо ему было оттого, что в прошлую пятницу Дездемона объявила: если погода на выходные окажется сносной, она отправится в поход по Аппалачской тропе, к границе Массачусетса. Поскольку объявление было сделано в постели, Кармайна оно застало врасплох. Дездемона и слушать не хотела, чтобы за ней посылали патрульную машину — доставить ее к началу маршрута, а потом забрать в конечной точке. Кармайна беспокоила ее самостоятельность. Он думал о Дездемоне постоянно, и роль, которую она сыграла в расследовании, была тут ни при чем. Если говорить начистоту, он с нетерпением ждал встреч с ней. Может, он просто постарел: когда он познакомился с Сандрой, ему было всего за двадцать, а сейчас ему уже сорок с лишним. На родительском поприще он не преуспел, с ролью мужа тоже пока не справился. Тем не менее он твердо знал: положение любовницы не для Дездемоны. Брак, они должны вступить в брак. Но хочет ли она этого? Кармайн понятия не имел. Судя по запланированному походу, в нем, Кармайне, Дездемона нуждалась меньше, чем он в ней. И при этом она была такой нежной и ни разу не попрекнула его вечной занятостью. «О, Дездемона, не разочаруй меня! Останься со мной, будь со мной всегда!» — молил он.

Из-за побега Дездемоны у Кармайна оказались свободными два дня; Сильвестри запретил ему совать нос в другие дела — только Призраки! Единственное исключение — расовые конфликты, если они все-таки вспыхнут. Чем занят Мохаммед эль-Неср в это прекрасное теплое воскресенье? Во всяком случае, не пикетами и не демонстрациями. Разгадать его бездействие было нетрудно: как и Кармайн, Мохаммед ждал, что на этой неделе Призраки похитят очередную жертву и поднимут новую волну боли и возмущения. Значит, большой митинг намечен на следующее воскресенье. Придется опять отрывать копов отдела. Для полиции — головная боль, но со стороны Мохаммеда — продуманная стратегия.

Приближался тридцатый день.

— Лейтенант Дельмонико? — окликнул его сержант в приемной.

— Если мне не изменяет память, да, — ухмыльнулся Кармайн.

— Сегодня утром я нашел среди почты коробку со старыми вещдоками. Она не подписана — видимо, поэтому вы ее не получили. Этикетку с вашей фамилией я нашел чудом. — Сержант наклонился и извлек из-под длинного стола большую квадратную коробку, какие давно вышли из употребления.

Вещи женщины и девочки, погибших в 1930 году! Он совсем забыл о них, поглощенный организацией наблюдения. Правда, он успел доложить Сильвестри о самоуправстве архивной стервы и ее коллеги.

— Спасибо, Ларри, я у тебя в долгу, — пробормотал он, подхватил коробку и поспешил к себе в кабинет.

Надо же хоть чем-то заняться в воскресное утро, пока любимая отмахивает километр за километром по мокрой листве.

Свидетельства преступления тридцатишестилетней давности почти не имели запаха. Следователи не сохранили одежду погибших — значит, она была в крови, как и обувь. Никому не пришло в голову измерить расстояние между трупами, поэтому Кармайн полагал, что частично эта кровь могла принадлежать «лежавшему поблизости» Леонарду Понсонби. Никто не потрудился зарисовать относительное расположение трупов. Пришлось довольствоваться туманным определением «поблизости».

Кармайн увидел сумочку. По привычке натянув перчатки, он осторожно извлек ее. Самодельная. Вязаная, как у многих женщин в те времена, когда деньги перепадали редко. Две тростниковые ручки и подкладка из грубой холщовой ткани. Никакой застежки. Эта женщина не могла позволить себе даже сумочку из кожи самой примитивной выделки, не говоря уже о дорогой. В жалком кошелечке — серебряный доллар, три четвертака, одна десятицентовая и одна пятицентовая монетки. Кармайн положил кошелек на стол. Мужской коленкоровый носовой платок, чистый, но неглаженый. На самом дне сумочки — крошки, вероятно, от двух печенин. Скорее всего мать украла их в вокзальном кафе, чтобы хоть чем-нибудь накормить дочку в поезде. Вскрытие обнаружило, что у обеих желудки были пустыми.

Саквояж был небольшим и, судя по виду, настолько древним, что помнил, наверное, Гражданскую войну. Поблекший, испещренный проплешинами, даже новым он не блистал элегантностью. Кармайн почтительно открыл его: нет ничего более трогательного, чем безмолвные свидетельства давно угасшей жизни.

Сверху лежали два длинных шерстяных шарфа, связанных вручную и таких пестрых, словно рукодельница собирала для них обрывки ниток где только могла. Но почему шарфы остались в саквояже в морозный вечер? Запасные? Под шарфами — две пары чистых трусов из неотбеленного муслина и еще две пары поменьше, очевидно, детских. Пара длинных вязаных носков и таких же чулок. А на дне, старательно завернутое в рваную папиросную бумагу, — детское платьице.

У Кармайна перехватило дыхание. Детское платьице из бледно-голубого французского кружева, искусно расшитое мелким речным жемчугом. Пышные рукава-фонарики с узенькими манжетами, перламутровые пуговки на спине, шелковая подкладка, под ней — туго накрахмаленная сетка, благодаря которой юбка держала форму, как пачка балерины. Предшественница нарядов из «Динь-Динь», сохранившаяся с 1930 года, — правда, сшитая вручную. Каждая жемчужинка надежно пришита отдельной ниткой, ни одного машинного шва. Сколько же деталей упустили копы 1930 года! На груди слева темными жемчужинками с лиловым отливом было вышито «Эмма».

Кармайн разложил платье на столе да так и застыл перед ним.

Наконец он сел и поставил саквояж к себе на колени, раскрыв пошире, как только позволили заржавевшие челюсти. Обтрепанная подкладка с одной стороны оторвалась; Кармайн сунул в саквояж обе руки и ощупал его. Есть! Там что-то есть!

Фотография, которой не нашли те, кто складывал вещи в коробку. Этот снятый в фотостудии портрет был вставлен в кремовое паспарту с фамилией фотографа. «Студия Мейхью, Виндзор-Локс». Кто-то написал на обратной стороне дату — кажется, 1928 год, но карандашные линии настолько выцвели, что надпись стала почти незаметной.

На снимке женщина сидела на стуле, ребенок — лет четырех — у нее на коленях. Незнакомка была одета гораздо лучше, на ее шее блестела нитка настоящего жемчуга, в ушах — жемчужные сережки. Платье малышки напоминало найденное в саквояже, на груди отчетливо проступало вышитое имя. И у обеих было одно лицо. То самое лицо! Даже черно-белый снимок не вызывал сомнений, что их кожа имела оттенок кофе с молоком; волнистые волосы были иссиня-черными, глаза — очень темными, губы полными. Кармайну, разглядывающему снимок сквозь слезы, эти лица казались изумительно красивыми. Уничтоженные в цвете юности, превращенные в кровавое месиво.

Преступление страсти. Почему никто не понял этого? Ни один убийца не станет тратить силы на лишние удары, если он не одержим ненавистью. Особенно если под его дубиной трещит череп маленькой девочки. Женщина и девочка имели отношение к Леонарду Понсонби. Они оказались у вокзала потому, что он был там, а он — потому, что там были они.

Значит, все-таки Чарлз Понсонби. Хотя он не подходит по возрасту. Как Мортон и Клэр. Скорее безумная Айда — за десять с лишним лет до того, как обезумела. Следовательно, Леонард и мать Эммы были… любовниками? Родственниками? Возможно, и то и другое. Сколько вопросов сразу! Почему Эмма и ее мать так бедствовали в январе 1930 года, если с ними был Леонард с двумя тысячами долларов в бумажнике и щегольскими бриллиантовыми украшениями? Что было с Эммой и ее матерью в промежутке между фотосъемкой в 1928 году в Виндзор-Локсе и нищетой в январе в 1930 года?

«Хватит, Кармайн, хватит! События тридцатого года могут и подождать, события шестьдесят шестого — никак. Чак Понсонби — Призрак, но проделал ли он все в одиночку? Помогала ли Клэр? Какую вообще помощь она способна оказать? Неужели один Призрак из семьи Понсонби, другой — нет? Клэр слепа. Я точно знаю, что слепа! Чак вполне мог творить что угодно втайне, спрятавшись в звуконепроницаемый подвал, и она ничего не подозревала. Да, подвал звуконепроницаемый. Чтобы заглушить крики, Чарлз Понсонби… Холостяк, домосед, не способный к плодотворной научной работе даже ради спасения собственной жизни. Вечно в чьей-то тени — в тени безумной матери, сумасшедшего брата, слепой сестры, преуспевающего друга. Не удосуживающийся надеть одинаковые носки, причесаться, купить новый твидовый пиджак взамен поношенного. Типичный рассеянный профессор, слишком робкий и потому берущий крыс только в толстых рукавицах, ничем не выдающий радикального распада личности под тонким слоем интеллектуального снобизма.

Неужели этот Чарлз Понсонби и есть серийный насильник и убийца, настолько хитроумный, дерзкий и ловкий, что продолжает обводить нас вокруг пальца даже после того, как мы узнали о его существовании? Невозможно поверить. Беда в том, что о серийных убийцах известно лишь одно — все они мужчины. Следовательно, каждого нового убийцу приходится изучать заново, анализировать, исследовать, как под микроскопом. Его возраст, расовая принадлежность, вероисповедание, внешность, тип жертв, который он выбирает, впечатление, которое он производит на окружающих, подробности из детства, происхождение, симпатии и антипатии — тысячи тысяч факторов. О Чарлзе Понсонби с уверенностью можно сказать только то, что в его роду по материнской линии были безумцы и слепые».

Кармайн сложил все вещи в том же порядке, в котором извлек, и вернул коробку сержанту.

— Ларри, сейчас же отнесите ее на охраняемый склад, — велел он. — И никого к ней не подпускайте.

Ларри не успел ответить: Кармайн уже ушел. Он направлялся к дому номер 6 по Понсонби-лейн.

Вопросы теснились у него в голове, кружились как осы над потревоженным гнездом. Как Чарлз Понсонби ухитрился побывать в школе Тревиса и присутствовать на конференции в Хаге? Прошло тридцать драгоценных минут, прежде чем Дездемона нашла его и остальных шестерых на крыше, но все они клялись, что никто не отлучался надолго — разве что выходил в туалет. Как Понсонби улизнул из своего дома в ночь похищения Фейт Хури, несмотря на пристальное наблюдение? Хватит ли содержимого коробки с вещдоками 1930 года, чтобы выбить из судьи Дугласа Туэйтса ордер на обыск? Вопросы множились с каждой минутой.

К шоссе 133 он приблизился с северо-востока, поэтому сначала оказался на Диэр-лейн. С точки зрения муниципалитета, четыре дома в конце улицы могли обойтись и без асфальтированной дороги: последние пятьсот метров Диэр-лейн были засыпаны щебенкой. В конце улица расширялась, в круглом тупике могло разместиться шесть или семь машин. Со всех сторон к улице подступал лес — разумеется, новые насаждения. Двести лет назад здешний лес вырубили, место расчистили под поля, но поскольку почвы Огайо и западных штатов оказались более плодородными, фермерство перестало приносить прибыль коннектикутским янки. Зато доходной отраслью оказалось точное машиностроение со сборочными линиями, детищем Илая Уитни. Леса вновь разрослись — дубы, клены, буки, березы, платаны и редкие сосны. Весной среди деревьев расцветали кизил, рододендрон. И дикие яблони. И олени вернулись туда, где водились раньше.

Под колесами хрустел щебень, подкрепляя мнение Кармайна: наблюдатели, дежурившие на перекрестке Диэр-лейн и шоссе 133 в ночь похищения Фейт Хури, не могли не услышать этот хруст и не увидеть белый пар из выхлопной трубы. Единственными машинами, припаркованными в ту ночь на Диэр-лейн, были полицейские — без опознавательных знаков. И если бы Чаку Понсонби удалось подняться по склону за домом без фонарика, что бы он стал делать дальше? Машину он мог оставить только на шоссе 133, а если у него был напарник, то и тот не смог бы подъехать ближе. Пешие прогулки при минусовых температурах? В холодильнике и то теплее. Так как же он ухитрился всех обмануть?

У Кармайна был принцип: если уж пришлось выйти на прогулку в ясный день, гуляй поближе к подозреваемому, а если гуляешь в лесу — прихвати с собой бинокль, любоваться птичками. С биноклем на шее Кармайн поднялся по лесистому склону к хребту, откуда открывался вид на дом номер шесть. Ноги по щиколотку утопали в мокрых листьях, растаял снег повсюду, кроме затененных мест под редкими валунами и в расщелинах, куда не проникало тепло солнца. Кармайн спугнул нескольких оленей, но те бежали не торопясь: животные знали, что находятся на защищенной территории заповедника. «Славный уголок, — думал Кармайн, — и здесь особенно тихо в это время года». Летом надсадные завывания газонокосилок, голоса и смех любителей готовить еду на свежем воздухе все испортят. Из рапортов полиции он знал, что в заповеднике никто не рискует нарушить границы стоянок, даже тайные любовники; на двадцати акрах заповедника не было ни пивных банок, ни бутылок, ни пластмассового мусора.

С гребня разглядеть дом Понсонби оказалось на удивление легко. С этой стороны склона деревьев было все наперечет: рощица трехствольных желтых берез, прекрасный старый вяз, десять кленов, расположившихся группой — видимо, особенно живописной осенью, и буйная поросль кизила. Вероятно, лес здесь проредили очень давно — нигде не осталось ни пня.

Поднеся бинокль к глазам, Кармайн увидел дом так отчетливо, словно мог достать до него рукой. Чак, вооруженный стамеской и паяльной лампой, стоял на стремянке, счищая со стен дома старую краску. Клэр уютно устроилась в деревянном садовом кресле на задней веранде, Бидди лежала у ее ног. Ветер почти стих, поэтому пес не почуял чужака. Вдруг Чак позвал сестру. Клэр поднялась и обошла вокруг дома, двигаясь так безошибочно, что Кармайн только ахнул. Но ведь он знал, что Клэр слепа.

Откуда в нем взялась эта уверенность? В расследовании Кармайн не оставлял камня на камне, а слепоту Клэр счел камнем на своем пути. Он обратился за помощью к надзирательнице женской тюрьмы, Кэрри Толлбойс, которая в одиночку растила одаренного сына, поэтому охотно бралась за любые подработки. Кэрри обладала курьезным талантом — так правдоподобно играла всевозможные роли, что у людей в ее присутствии невольно развязывался язык. И Кармайн решил подослать ее к офтальмологу Клэр — знаменитому Картеру Холту. Согласно легенде, Кэрри решила пожертвовать небольшую сумму в фонд пигментозного ретинита, которым страдала ее близкая подруга Клэр Понсонби, пока не ослепла. О, врач прекрасно помнил тот день, когда у Клэр обнаружилось двустороннее отслоение сетчатки — большая редкость, на обоих глазах сразу! Его первый сложный случай. И надо же было болезни оказаться неизлечимой. «Но разве, — возразила Кэрри, — сейчас эту болезнь не лечат?» Доктор Холт тяжело вздохнул. Слепота Клэр Понсонби необратима. Он многократно осматривал ее и сам видел ухудшение. Прискорбно!

Кармайн видел, как слепая Клэр что-то с жаром сказала Чаку. Тот спустился со стремянки, взял сестру под руку и повел ее на заднюю веранду. Пес последовал за ними. В доме негромко зазвучала симфония Брамса. Вот оно что: семейство Понсонби пресытилось свежим воздухом. Впрочем… Так и есть: Чак снова вышел, собрал инструменты и унес их вместе со стремянкой в гараж, а потом вернулся в дом. Значит, ему важно, чтобы вещи лежали на своих местах. Педант. Но вот есть ли одержимость?..

Опустив бинокль, Кармайн направился обратно к Диэр-лейн. Идти вниз по скользким прелым листьям оказалось труднее, даже олени не успели протоптать тропы — обычно они появлялись к лету. Задумавшись о противоречиях Чарлза Понсонби, Кармайн заторопился: ему не терпелось вернуться к себе и не спеша обмозговать очередную загадку. А заодно и перекусить в «Мальволио».

Внезапно нога подвернулась, его бросило вперед, он вытянул обе руки, чтобы смягчить падение. Взметнув неряшливые клочья прошлогодних листьев, он упал на живот. Земля под ладонями издала глухой, полый звук. По инерции его потащило вперед, он зашарил руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Руки ушли глубоко в перегной и оставили в нем две борозды. Наконец скольжение замедлилось, Кармайн перекатился на спину и приподнялся; руки жгло, но, к счастью, ссадины были небольшие. Кармайн сел. Странно.

Почему звук был полым? Любопытный от природы, Кармайн принялся раскапывать одну из борозд, оставленных его ладонью, и на глубине пятнадцати сантиметров наткнулся на доску. Лихорадочно отбрасывая листья вместе с землей, он вскоре увидел поверхность старой двери.

Словно прошитый током, Кармайн забросал дверь листьями, разровнял их и уплотнил, вытирая пот со лба и тяжело отдуваясь. Только убедившись, что все следы его падения исчезли, он отполз задним ходом, поднялся и осмотрел странное место. Нет, так не пойдет. Внимательный наблюдатель наверняка заметит, что здесь кто-то разгребал листву. Стащив куртку, Кармайн отошел подальше и набрал в нее листьев. Вытряхнув их на дверь, разровнял, потом курткой, как широкой метлой, замел следы. Вот теперь он не сомневался, что никто ничего не заподозрит. Потом на четвереньках, засыпая листьями свой путь, он дошел почти до стоянки, прежде чем решился выпрямиться. Если повезет, его следы затопчут олени, которые постоянно бродят по округе в поисках корма.

Забравшись в «форд», он понадеялся, что поразительный слух Клэр не настолько хорош, чтобы уловить рычание мотора на Диэр-лейн. На первой передаче, почти не нажимая на педаль, он свернул за угол. Ему не терпелось поделиться новостью с Сильвестри, Марчиано и Патриком, но он решил, что не стоит отрывать их от воскресных дел. Лучше свернуть на северо-восток и вернуться туда, откуда он прибыл. Он подождет.

«Значит, прогулка при минусовой температуре была совсем короткой, малыш Чаки! И светом фонарика ты себя не выдал, потому что пробирался по подземному ходу, выводящему на территорию заповедника. Кто-то — может, ты сам, а может, кто-то задолго до тебя — прорыл ход в толще хребта и сократил расстояние. В Коннектикуте, в сотнях километрах от линии Мейсона-Диксона, туннель вряд ли предназначался для беглых рабов. Держу пари, ты сам прорыл его, малыш Чаки. В ту ночь, когда ты умыкнул Фейт Хури, тебе удалось выбраться отсюда незамеченным, а когда ты вернулся с добычей, мы уже покинули округу. И в этом одна из наших ошибок. Надо было продолжать наблюдение. Но твое возвращение все равно осталось бы незамеченным — ведь мы следили за Понсонби-лейн и за твоим домом, а про потайной ход ни сном ни духом не знали. Так что в тот раз тебе повезло, малыш Чаки. Но на этот раз удача на нашей стороне. Мы знаем, что есть ход».

Кармайн был голоден как волк, к тому же ему требовалось время, чтобы обдумать увиденное, поэтому перед общим сбором он завернул в «Мальволио».

— Только теперь до меня дошел смысл старого выражения, — сказал он, дождавшись последнего из собравшихся, Патрика.

— Какого?

— «Чреватый последствиями» — попросту говоря, беременный ими.

— Перед тобой сразу три опытных акушерки, давай рожай.

И Кармайн изложил слушателям все, что узнал после встречи с Элизой Смит.

— Это ее рассказ так подействовал на меня. Он стал катализатором. А кульминацией явилось падение со склона — это к вопросу о везении! В этом деле мне везло на каждом шагу, — добавил он, глядя на потрясенных слушателей.

— Нет, это не везение, — возразил Патрик, у которого заблестели глаза от волнения. — Это ослиное упрямство и непреклонная решимость, Кармайн. Кому еще хватило бы терпения расследовать дело об убийстве Леонарда Понсонби? Кто додумался бы покопаться в коробке с вещдоками тридцатишестилетней давности? Ты взялся за нераскрытое убийство, потому что являешься одним из очень немногих людей, которых настораживают два удара молнии в одно и то же место.

— Все это прекрасно и замечательно, Патси, но судью Туэйтса вряд ли убедит. Единственную настоящую улику я нашел по чистой случайности — оступился на скользком склоне.

— Нет, Кармайн. Упал ты, может, и случайно, а вот находка была закономерной. Любой другой на твоем месте встал бы, отряхнулся, — Патрик снял мокрый лист с перепачканной куртки Кармайна, — и похромал прочь. Ты нашел дверь потому, что среагировал на неожиданный звук, а не потому, что заметил ее, когда упал. Это не просто совпадение. Ты бы не оказался на склоне, если бы не нашел знакомое нам лицо на снимке 1928 года. Так что прорывом в расследовании мы обязаны тебе!

— Ладно, пусть так! — Кармайн вскинул руки. — Гораздо важнее решить, что нам теперь делать.

В кабинете Сильвестри воцарилась почти осязаемая атмосфера ликования, ни с чем не сравнимой радости и облегчения, которая наступает в момент, когда дело практически раскрыто. Особенно такое, как дело Призраков — мрачное, почти мистическое, чудовищное. Какими бы ни были дальнейшие препятствия — а все присутствующие были людьми опытными и понимали, что без этих препятствий не обойдется, — в конце туннеля забрезжил свет.

— Во-первых, не будем рассчитывать, что судебная система на нашей стороне, — начал Сильвестри, посасывая сигару. — Не хватало еще, чтобы этот гад сорвался с крючка из-за какой-нибудь технической неувязки, из-за которой его адвокаты потом смогут предъявить обвинения полиции. Всем известно, что обычно тухлые яйца достаются нам. Предстоит громкий судебный процесс с оглаской на всю страну. Значит, защищать Понсонби будет не какая-нибудь пара заштатных адвокатишек, даже если у него туго с деньгами. Любой тип с юридическим образованием, знающий, где находится Коннектикут, и имеющий связи в федеральном суде, будет рыть носом землю, лишь бы попасть в команду защитников Понсонби. И не постесняется смешать нас с грязью. Мы не можем позволить себе ни единой ошибки.

— Ты хочешь сказать, Джон, что если мы получим ордер сейчас и проведем обыск в туннеле Понсонби, то найдем там только смотровой кабинет в доме врача? — вмешался Патрик. — Я, как и Кармайн, убежден, что у нашего приятеля не заляпанный кровью, грязный, как скотобойня, чулан, а настоящий оперблок. И если в своей операционной он оставляет столько же следов, сколько на трупах своих жертв, мы не найдем там ничего предосудительного. Ты ведь это имеешь в виду?

— Вот именно, — кивнул Сильвестри.

— Никаких ошибок, — согласился Марчиано. — Ни единой.

— А у нас их всегда хоть отбавляй, — поддержал Кармайн.

В комнате повисло тягостное молчание, воодушевление улетучилось бесследно. Наконец Марчиано не выдержал:

— Если никто больше не решается, тогда скажу я. Надо взять Понсонби с поличным. И если это наш единственный выход, так тому и быть.

— Господи, Дэнни! — воскликнул Кармайн. — Подвергнуть смертельной опасности еще одну девочку? Заставить ее пережить ужасы похищения? На это я не пойду! Я решительно против!

— Да, она перепугается, но останется жива. Мы ведь знаем, кто он, верно? Знаем, как он действует. Мы выследим его, потому что больше ни за кем следить не придется…

— Так нельзя, Дэнни, — перебил Сильвестри. — Мы установим наблюдение за всеми подозреваемыми, как сделали месяц назад. В противном случае он может насторожиться. Без усиленного наблюдения нам не обойтись.

— Ладно, тут я погорячился. Но мы же знаем, что это он, поэтому сможем взять его под особое наблюдение. Стоит ему сделать шаг, как мы последуем за ним. Вместе с ним мы доберемся до дома жертвы, дождемся, когда она будет у него в руках, и схватим его. Поимка с поличным, туннель и операционная — веские основания, чтобы он не ушел из зала суда свободным, — предложил Марчиано.

— Доказательства у нас большей частью косвенные, в том-то и беда, — проворчал Сильвестри. — Понсонби совершил не менее четырнадцати убийств, а мы насчитали лишь четыре трупа. Мы знаем, что первые десять жертв были кремированы, но как это доказать? Думаешь, Понсонби из тех, кто соглашается на чистосердечное признание? Черта с два. Поскольку шестнадцатилетние девочки ежедневно сбегают из дома, обвинение в десяти убийствах нам ему не предъявить. Значит, остаются Мерседес, Франсина, Маргаретта и Фейт, но логические цепочки, которые связывают Понсонби с ними, хрупки, как дутое стекло. Дэнни прав. Наш единственный шанс — поймать его с поличным. Если арестовать его немедленно, он выкрутится.

Они переглянулись, лица у всех были сердитые и растерянные.

— Есть еще одна проблема, — напомнил Кармайн. — Клэр Понсонби.

Комиссар Сильвестри не одобрял сквернословия, но сегодня, несмотря на воскресенье, нарушил свои правила и выразился от души.

— Как думаешь, Кармайн, что ей известно? — спросил Патрик, косясь на комиссара.

— Даже представить себе не могу, Патси, честное слово. Я знаю, что она действительно слепа — так говорит ее офтальмолог. А он не кто-нибудь, а доктор Картер Холт, ныне профессор офтальмологии Чабба. Но я никогда не видел, чтобы слепой человек был настолько ловким и уверенным. Если Клэр и есть та самая приманка для благонравных шестнадцатилетних девочек, готовых помогать всем и каждому, значит, она соучастница насилия и убийств, даже если никогда не ступала в операционную Понсонби. Найдется ли приманка лучше, чем слепая женщина? Однако на слепых многие обращают внимание, поэтому версия представляется мне сомнительной. Насколько быстро она способна передвигаться в незнакомом месте? Как она выбирает цель, если рядом нет Чака? Сегодня мне все утро не давали покоя мысли о Клэр! Я представлял ее у школы Святой Марфы в Норуолке — помните, где весь тротуар в ямах после прошлогоднего ремонта труб? Если бы в одном и том же месте исчезли две девочки, кто-нибудь да заметил бы Клэр. На мой взгляд, ей пришлось бы долго тренироваться, чтобы научиться ходить по неровному тротуару. Словом, я пришел к заключению, что Клэр для Чака — скорее обуза, чем подмога. Она могла придерживать жертву, пока Чак вез ее в свое логово, но и это маловероятно. Ему был необходим зрячий сообщник — например, кто играл роль шофера лимузина?

— Предлагаешь исключить Клэр? — спросил Сильвестри.

— Не полностью, Джон. Пусть пока проходит по делу как невольная пособница похищений.

— Согласен, снимать с нее все подозрения не следует, — кивнул Патрик, — но трудно поверить, что она способна оказать значительную помощь. Это не значит, что она понятия не имеет, чем занимается ее братец.

— Их связывают потрясающе прочные узы. Теперь, когда нам известно, каким было их детство, эти узы обрели смысл. Мать убила их отца, за это я могу поручиться. Значит, Айда Понсонби была психически неуравновешенной задолго до того, как Клэр вернулась домой ухаживать за ней. Они жили как в аду.

— Думаешь, дети знали об убийстве?

— Понятия не имею, Патси. Как Айда вышла из дома в метель? Вероятно, отправилась на машине Леонарда, но расчищали ли в то время дороги? Не помню.

— Главные — наверняка, — подсказал Сильвестри.

— Айда не могла не перепачкаться в крови. Может, дети увидели ее.

— Одни догадки! — фыркнул Марчиано. — Обратимся к фактам, парни.

— Дэнни прав, как всегда. — И Сильвестри в отместку сунул сигарный окурок под нос подчиненному. — Завтра вечером мы возобновляем наблюдение, поэтому все изменения в плане надо утрясти заранее.

— Самое важное изменение, — сказал Кармайн, — в том, что мы с Кори и Эйбом будем следить за подземным ходом в заповеднике.

— А как же собака? — вспомнил Патрик.

— Осложнение. Вряд ли она станет есть мясо со снотворным: собак-поводырей приучают не брать пищу у незнакомых и не поднимать с земли. А поскольку Бидди — стерилизованная сучка, она не побежит искать компанию сородичей. Если она услышит нас, то залает. Но Чак может взять Бидди с собой и оставить охранять вход в туннель во время его отсутствия. В этом случае собака наверняка нас почует.

Патрик рассмеялся:

— Если вы обрызгаетесь скунсовой струей — вряд ли!

Все присутствующие брезгливо скривились.

— Господи, Патси, только не это!

— Не обязательно всем, можно ароматизировать только Эйб и Кори, — с ухмылкой объяснил Патрик. — Даже кого-нибудь одного достаточно.

— Один из нас не будет вонять скунсом, и это буду я, — заявил Кармайн. — Нет, надо поискать другой способ.

— Можем спугнуть Понсонби. О похищении собаки не может быть и речи. Мы ловим не какого-нибудь деревенщину, а доктора медицины, который все продумал заранее. Если пропадет собака, он заподозрит нас, и тогда его похищениям конец, — заметил Патрик. — Козырь у него в рукаве — потайной ход в заповеднике, так что пусть думает, что его тайна до сих пор не раскрыта. Возможно, он устраивает ловушки на подступах к двери — натягивает проволоку, расставляет звонки, которые издают звуки, если наступить на них, включают фонари, подвешенные на деревьях, так что, прежде чем подходить ближе, ради Бога, смотрите под ноги. И конечно, он рассчитывает на собаку. Не знаю, как он это делает. На его месте я подсыпал бы Клэр в вечерний чай дозу секонала.

— А ты хитрюга, Патси! — подмигнул Сильвестри.

— До Кармайна мне далеко, Джон. Признайте, в моих словах есть логика.

— Есть. Но где найти скунсовую струю?

— Да у меня в запасе целый флакон, — почти промурлыкал Патрик.

Кармайн перевел мстительный взгляд на комиссара.

— В таком случае требую включить в бюджет полиции Холломена несколько галлонов томатного сока. Я не стану поливать Эйба и Кори скунсовой струей, не предложив им в качестве компенсации ванну из томатного сока. — Он нахмурился, его лицо стало озабоченным. — А у нас здесь где-нибудь есть ванная или только душ?

— В старой части здания есть большая жестяная ванна. В то время, когда убили Леонарда Понсонби, в этой ванне усмиряли сумасшедших, прежде чем передать их на попечение людям в белых халатах, — сообщил Марчиано.

— Ну хорошо, пусть кто-нибудь отскребет ее и продезинфицирует. А потом наполнит ее томатным соком, потому что купаться в ней предстоит и Эйбу, и Кори. Если вонять будет кто-то один, собака учует того, кто не воняет.

— Годится. — Судя по всему, Сильвестри считал разговор законченным.

— Нет, мы еще не договорили, — разрушил его надежды Кармайн. — Обсудили не все варианты — например, как быть, если Понсонби работает в одиночку или у него есть сообщник, о котором мы ничего не знаем? Если Клэр ни при чем, с чего вдруг мы сразу отказались от мысли, что Призраков двое? Жизнь Понсонби не ограничена Хагом и его домом. Он бывает на выставках, иногда даже берет отгул на день-другой. Отныне мы будем следовать за ним по пятам. Мы приставим к нему лучших людей, Дэнни, самых ловких и искусных. И мужчин, и женщин, умеющих растворяться в толпе, и обойдемся без громоздких раций. Микрофоны новейшей конструкции крепятся на лацкане, шумы в эфире они не ловят, а сами если и шумят, то тише, чем мыши. Наша техника постоянно совершенствуется, но такие мастера, как Билли Хо и Дон Хантер нам не помешали бы. Джон, если Хаг закроется, было бы неплохо переманить их к нам. Пристроим их в отдел к Патси, назовем его экспертно-криминалистическим… Нет, Джон, это я уже слышал! Нет денег — так найди, черт бы их побрал!

— Если Мортон Понсонби жив, значит, нам известен и второй Призрак, — вмешался Марчиано.

— Дэнни, Мортон Понсонби мертв, — терпеливо объяснил Кармайн. — Я видел его могилу, видел отчет о вскрытии. Нет, его не убили, просто он внезапно умер. Никаких следов отравления в организме не нашли, причина смерти осталась неизвестной.

— Может, это еще один удар безумной Айды.

— Вряд ли, Дэнни. Судя по всему, она была миниатюрной, а Мортон Понсонби — здоровым и крепким подростком. Такого подушкой не задушишь. И потом, дыхательные пути были чистыми — ни пуха, ни волокон ткани.

— А вдруг был и четвертый ребенок, — упорствовал Марчиано, — которого Айда не стала регистрировать?

— Нет уж, давай не будем увлекаться! — вскинул руку Кармайн. — Во-первых, от кого она могла родить этого таинственного четвертого ребенка, если Леонард был мертв? От Чака? Опомнись, Дэнни! Детей не утаишь, а Понсонби не просто жители Понсонби-лейн, они ее хозяева! В этих краях они поселились чуть ли не после прибытия «Мейфлауэра». Вспомни Мортона: его давно нет, но люди знают, что он существовал. Хоронить его собралась целая толпа.

— Значит, если и есть второй Призрак, мы его не знаем.

— В настоящий момент — да, — подтвердил Кармайн.

Глава 27

Среда, 2 марта 1966 г.

Вечера понедельника и вторника прошли без инцидентов, если не считать непрекращающейся брани Эйба и Кори. Существование в скунсовых миазмах оказалось мукой, переходящей в пытку, ибо ни один нос не смог бы привыкнуть к этой вони, как привыкал спустя некоторое время к любой другой. Запах скунса не выветривался и не становился привычным, он обладал способностью постоянно раздражать органы обоняния. Только преданность Кармайну заставила полицейских согласиться на такое испытание, но едва их побрызгали, оба об этом горько пожалели. К счастью, в ванну в старом здании окружного управления можно было влезть вдвоем — в противном случае давней дружбе пришел бы конец.

Погода по-прежнему была ясной, температура держалась выше нуля — идеальные условия для похищений. Ни дождя, ни ветра.

Кармайн пытался предвидеть все возможные варианты развития событий. Помимо его самого и Эйба с Кори, спрятавшихся так, чтобы держать под наблюдением дверь в потайной ход, на каждом углу Диэр-лейн стояли машины без полицейских знаков, остальные дежурили перед мотелем «Майор Минор», на том же месте, где прятался Кармайн месяц назад, и на шоссе 133. Последние были расставлены для видимости: Понсонби наверняка ожидал их увидеть, так как заметил месяц назад. Самые засекреченные наблюдатели заняли посты на подъездных дорожках к четырем домам на Диэр-лейн. Теперь машины здесь не ставили; Кармайн предположил, что автомобиль, которым пользуется Понсонби, ждет его где-то довольно далеко, на шоссе. Но у дома Понсонби эта машина не появлялась, а «универсал» и кабриолет «мустанг» уже месяц не покидали своих мест. Может быть, транспорт предоставляет сообщник? В таком случае до места встречи Понсонби добирается на своих двоих.

— Хорошо вам, можете хотя бы заткнуть нос, — жаловался Кармайн, пока поднимался с напарниками по склону, зная, что Понсонби уже выехал из Хага. — Я вынужден нюхать сразу двоих. Как же от вас несет!

— Даже если ртом дышать — не помогает, — забрюзжал Кори. — Все равно чувствуется привкус этой мерзкой дряни! Теперь-то я понимаю, каково приходится собакам.

Призвав на помощь своего коллегу, орнитолога-любителя Пита Эванса, они соорудили укрытие в шести метрах от двери потайного хода, выбрав место, где дверь не заслонял ни один ствол дерева. Все трое лежали плашмя, время от времени разминая затекшие мышцы.

Никаких ловушек возле потайного хода они не обнаружили, не было даже натянутой проволоки. Понсонби старательно скрывал существование потайного хода. Его скрытность представляла особый интерес, словно исходила не от доктора Чарлза Понсонби, а совсем от другого человека. В сущности, Понсонби представлял собой клубок противоречий — боялся брать в руки крыс, но не боялся полиции.

Коротая скучные часы ожидания, Кармайн размышлял о потайном ходе. Кто сделал его? Когда? Прорытый через толщу холма напрямик, он мог иметь длину около трехсот метров, а может, и больше. И даже если туннель совсем тесный и по нему можно передвигаться только ползком, куда девались извлеченные из него почва и мелкие камни? В Коннектикуте ограды сложены из камня, вывезенного фермерами с полей. Сколько тонн почвы и камня пришлось вывезти отсюда? Сто? Двести? Как проветривается потайной ход, потому что должен же как-то поступать туда воздух? Неужели два старых амбара с севера Нью-Йорка стали материалом для подпорок?

Около двух часов ночи послышался слабый шорох, затем еле слышный скрип хорошо смазанных петель, в которые попали песчинки. В лесу было суше, чем в момент падения Кармайна, поэтому сухие листья лавиной посыпались вниз, когда прямо на глазах у спрятавшихся в засаде полицейских дверь потайного хода открылась. Фигура, появившаяся из черного провала, была такой же черной; она замерла, пригнувшись, принюхалась и с отвращением фыркнула, уловив скунсовую вонь. Потом высунулась собака и тут же скрылась. Сегодня сторожить потайной ход Бидди не собиралась. Кармайн услышал, как Понсонби попытался выманить собаку, но та не вышла.

Кармайн заранее условился с напарниками, что он последует за Понсонби, а Кори и Эйб останутся возле входа в туннель. Затаив дыхание, он ждал, когда темная фигура выпрямится во весь рост, — в темноте этой безлунной и беззвездной ночи она была почти не видна. «Во что он одет? — гадал Кармайн. — Даже лица не разглядеть». Черная фигура двигалась легко и бесшумно, почти не шурша листьями. Кармайн тоже оделся в черное, начернил лицо и надел кроссовки, и все-таки не рисковал приближаться к преследуемому слишком близко, хотя и надеялся, что головной убор, закрывающий Понсонби уши, помешает ему услышать шаги за спиной.

Почти бегом Понсонби спустился по склону. Не доходя до стоянки, он направился в сторону шоссе, скрытого за деревьями — с этой стороны лес подходил вплотную. На ровной поверхности разглядеть Понсонби стало еще труднее, Кармайна так и подмывало двинуться наперерез, коротким путем выйти к шоссе, чтобы выиграть время, но скупердяйство муниципалитета не оставило ему выбора. Мешал щебень.

Пот лил с него ручьями, жег глаза; Кармайн то и дело смахивал его со лба, и в одно из таких мгновений, едва прикрыв глаза и снова открыв, он не обнаружил преследуемого там, где ожидал увидеть. Понсонби не мог почувствовать слежку, в этом Кармайн был уверен. Просто исчез. Понсонби оставил незапертой дверь туннеля. Поняв, что за ним следят, он мог бы вернуться туда, но Понсонби определенно улизнул в другом направлении. Просто растворился в темноте.

Кармайн выбрал самое разумное решение: сошел на щебень дороги и со всех ног помчался к неприметному «крайслеру», припаркованному на углу Диэр-лейн, возле самого леса.

— Он вышел, но я его упустил, — задыхаясь, сообщил Кармайн Марчиано и Патрику, забравшись в машину и бесшумно прикрыв дверцу. — И в самом деле Призрак. Он в черном с ног до головы, не издает никаких звуков, а видит в темноте лучше ночной птицы. И должно быть, знает этот лес как свои пять пальцев. Делать нечего, придется ждать, когда он вернется домой с какой-нибудь перепуганной девчушкой. Видит Бог, этого я не хотел!

— Может, сообщим другим постам по радио? — спросил Марчиано.

— Нет, мы ведь понятия не имеем, каким транспортом он пользуется. Может, у него в машине передатчик, который ловит полицейские частоты. Сидите здесь, пока я не свяжусь по рации и не сообщу, что он вошел в туннель. Подождите еще десять минут, а потом вместе с остальными подтягивайтесь к дому. Так будет даже лучше.

Кармайн вышел из машины, углубился в лес, обошел стоянку в тупике и вернулся к укрытию.

— Я его упустил, теперь придется ждать.

— Далеко не уйдет, — приглушенно отозвался Кори. — Слишком поздно он вышел, чтобы выбраться за пределы округа Холломен.

Понсонби вернулся около пяти часов, почти так же незаметно, как ускользнул, но из-за ноши на плече двигался он не так легко и беззвучно. Вместо того чтобы подойти к потайному ходу со стороны Диэр-лейн, он приблизился откуда-то сбоку, свалил свою ношу на землю перед зияющим отверстием, влез в него, а потом утащил за собой ношу. Дверь закрылась, вероятно, с помощью рычага, и в ночи все стихло, если не считать привычных звуков леса.

Кармайн хотел уже нажать кнопку вызова на передатчике и послать Марчиано сигнал, но услышал вдруг новый звук и похолодел. Толкнув в бока своих напарников, он приказал им не шевелиться. Новая фигура спустилась с гребня холма и подошла к двери; собака крутилась рядом, фыркала, чихала, разрываясь между служебным долгом и желанием сбежать от невыносимой вони. Клэр Понсонби. Она принесла большое ведро и грабли. Бидди поскуливала и рвалась с поводка, Клэр удерживала петлю одной рукой, а действовать пыталась другой, поминутно отдавая собаке команды. Сначала она сгребла на дверцу листья, скопившиеся возле нее сбоку, затем высыпала на них листья из ведра и разровняла их граблями. Наконец ей надоело сдерживать собаку. Она отпустила поводок и вслед за Бидди поднялась на гребень.

— Что будем делать? — шепнул Эйб, когда шаги затихли.

— Дадим ей время вернуться домой, а потом свяжемся с остальными, как и собирались.

— Интересно, как она находит дверь в темноте? — спросил Кори.

— Сейчас узнаем. — Кармайн поднялся и подошел к замаскированному входу в туннель. — Думаю, вот как. — Он пнул ногой обрезок водопроводной трубы, видимо, выкрашенный пестро-коричневой краской, хотя в темноте было трудно определить. — Собака знает дорогу до двери, но не может сказать хозяйке, что они на месте. Наступив на трубу, Клэр знает, что она находится возле верхнего края двери. Остальное проще простого. Точнее, было бы просто, но сегодня ей пришлось удерживать собаку и вы видели, что Бидди буквально утащила ее прочь.

— Значит, она и есть второй Призрак, — заключил Эйб.

— Похоже на то. — Кармайн нажал кнопку на передатчике. — Итак, все готовы спуститься в ад? У нас в запасе девять минут до прибытия Марчиано.

— Обидно пускать труды Клэр псу под хвост. — Кори усмехнулся и отгреб листья в сторону.

Туннель оказался достаточно просторным, чтобы ползти по нему на четвереньках, и почти квадратным. Кармайн предположил, что такая форма облегчала укрепление стен и потолка прочными планками. Через каждые пять метров стояли узкие вентиляционные шахты с десятисантиметровыми трубами. Несомненно, каждая такая труба едва выступала над землей, была закрыта решеткой и могла быть обнаружена только тем, кто знал о существовании туннеля. Наступить на нее и пройти мимо было проще простого. Сколько времени потратил строитель! Сколько сил! Наверняка эта работа заняла много лет. Рыть вручную, ставить укрепления вручную, вывозить землю и камни. Чарлзу Понсонби, ведущему сравнительно активную жизнь, на все это не хватило бы времени. Туннель прорыл кто-то другой.

Он казался бесконечным — по подсчетам Кармайна, не менее трехсот метров в длину. Быстрым ползком одолеть его удалось за пять минут. Внезапно Кармайн уперся в дверь, и не хлипкую деревянную, а прочную, стальную, с кодовым замком и рукояткой-колесом, как на герметичных люках кораблей.

— Да это банковский сейф! — воскликнул Эйб.

— Заткнись и не мешай мне думать! — Кармайн уставился на луч своего фонарика, в котором танцевали пылинки, и понял, что ему следовало предвидеть эту находку: для тайных помещений, к которым вел ход, другая дверь не годилась.

— Итак, логично будет предположить, что он внутри и не знает, что происходит снаружи! Если Клэр — второй Призрак, но туннелем не пользуется, значит, у бойни должен быть второй вход. Он в доме, и мы должны найти его. Двигай задницей, Кори! Живо!

Они поспешно проползли через весь туннель в обратном направлении, затем взлетели на гребень холма и спустились по склону к дому Понсонби. Там, как и в соседних домах, горел свет. Жителей улицы разбудил вой сирен, улицу перегородили машины, в том числе и карета «скорой». Бидди скалила зубы и билась в отсеке для собак, Клэр преграждала путь Марчиано.

— Надень на нее наручники и предъяви обвинения, Дэнни, — выдохнул Кармайн, хватаясь за столб веранды. — Клэр замаскировала потайную дверь листьями, значит, она соучастница. Но из туннеля внутрь не попасть — там дверь, как в банковском сейфе. Я оставил Эйба и Кори охранять туннель, отправь туда еще людей и освободи бедняг, пусть хоть искупаются. — Он повернулся к Клэр: очевидно, заинтригованная наручниками, она ощупывала их гибкими, как лапы паука, пальцами везде, где могла дотянуться. — Мисс Понсонби, не усугубляйте свою вину. Будьте добры, останьтесь соучастницей преступления, а не преступницей. Расскажите, где в доме находится вход в камеру пыток. Нам абсолютно точно известно, кто является Коннектикутским Монстром.

Она прерывисто вздохнула и покачала головой:

— Нет-нет, это невозможно! Я не верю, не хочу верить!

— Отвезите ее в город, — велел Марчиано двум детективам, — пусть возьмет с собой собаку. Обращайтесь с ней как положено.

— Дэнни, вы с Патриком идете со мной. — Кармайн наконец-то отдышался и отошел от столба. — Только вы. Не хватало еще, чтобы копы наследили в доме до того, как Пол с Люком осмотрят его. Но найти вторую дверь надо поскорее, пока Чак не успел заняться бедняжкой. Кто она?

— Пока не знаем, — отозвался Марчиано, входя за Кармайном в дом. — Вероятно, ее пока не хватились дома — ведь еще и шести нет. — Он приободрился: — Если повезет, успеем вернуть ее родителям раньше, чем они опомнятся.

Почему он решил, что ход где-то в кухне? Потому что Понсонби буквально жили в ней, это был центр их вселенной. Древний дом напоминал музей, столовая — зал ожидания с концертными динамиками, стереоаппаратурой и коллекцией пластинок.

— Так, — заговорил Кармайн, вводя Марчиано и Патрика в старинную кухню, — начнем отсюда. Ее построили в 1725 году, стены должны быть довольно тонкими. Сталь издает другой звук.

Ничего, ровным счетом ничего. В кухне холодно, потому что плита «Ага» погашена. Но с какой стати? В стенном шкафу они обнаружили газовую плиту и водонагревательную колонку — значит, Понсонби летом плиту не топили, но до лета еще далеко. Почему же не работает «Ага»?

— «Ага» — ключ к разгадке, — объявил Кармайн. — Ищите рядом с ней.

Бойлер за плитой был еще горячим. Пошарив возле него, Патрик нащупал рычаг.

— Есть! Нашел!

Закрыв глаза и мысленно прочитав молитву, Патрик потянул рычаг. Целая плита плавно и бесшумно выдвинулась вперед и сделала пол-оборота вокруг боковой стенки. В выложенной кирпичом нише обнаружилась стальная дверь. Держа наготове револьвер тридцать восьмого калибра, Кармайн повернул ручку, и дверь беззвучно открылась. Внезапно он помедлил и сунул револьвер в кобуру.

— Патси, дай мне фотоаппарат, — попросил он. — Вряд ли он станет стрелять, но если что, Дэнни меня прикроет. А ты жди здесь.

— Кармайн, незачем так рисковать! — встревожился Патрик.

— Дай фотоаппарат, он подействует лучше оружия.

Короткая каменная лестница вела к обычной деревянной двери. Никакого замка — только ручка.

Кармайн повернул ее и шагнул в операционную. И сразу увидел Чарлза Понсонби, склонившегося над каким-то замысловатым ложем, на котором лежала стонущая, ошеломленная девушка, уже раздетая донага и привязанная широкой полосой ткани, которая закрывала грудь и руки от плеч до локтей. Понсонби успел снять костюм, в котором разгуливал в темноте, и стоял совершенно голый, его кожа поблескивала от недавно принятого душа. Напевая, он ощупывал жертву. И явно с нетерпением ждал, когда она придет в себя.

Сработала вспышка фотоаппарата.

— Попался! — рявкнул Кармайн.

Чарлз Понсонби обернулся, разинув рот. В его глазах, ослепленных ярким голубым сиянием вспышки, сквозило изумление.

— Чарлз Понсонби, вы арестованы по подозрению в серийных убийствах. Вы не обязаны отвечать на вопросы и имеете право на защиту. Вы меня понимаете? — спросил Кармайн.

Понсонби поджал губы и гневно сверкнул глазами.

— Советую вам позвонить своему адвокату сразу же, когда окажетесь в полицейском управлении. Вашей сестре тоже понадобится защита.

Дэнни Марчиано заглянул за дверь и принес блестящий черный плащ.

— Он здесь один, — сказал Марчиано, пряча оружие в кобуру, — другой одежды не нашлось. Одевайся, кусок дерьма. — Брезгливо набросив на Понсонби плащ, он вытащил наручники. Стальные браслеты безжалостно лязгнули.

— Можешь спускаться, Патси! — позвал Кармайн.

— Боже! — только и вымолвил Патрик, оглядевшись, но быстро спохватился, помог Кармайну отвязать девочку и вынести ее наверх. Марчиано и Понсонби поднялись следом.

Когда Понсонби втолкнули в зарешеченную полицейскую машину, он словно вспомнил, где находится, широко раскрыл водянисто-голубые глаза, запрокинул голову и разразился хохотом, в котором звучало неподдельное веселье. Лица полицейских, которые охраняли его, остались безучастными.

Девушку увезли на «скорой»; когда она отъезжала, прибыли Пол и Люк и рассеяли толпу жителей, обступивших дом Понсонби. Даже майор Минор был здесь и болтал без умолку.

— Может, все-таки отдашь мне фотоаппарат? — спросил Патрик, когда они с Кармайном вернулись в помещение, которое они окрестили бойней. Пол и Люк сопровождали их.

Все здесь было белым или из нержавеющей серебристо-серой стали. Стены, обшитые нержавейкой, пол, выложенный серой плиткой, стальной потолок с лампами дневного света. Ни земля, ни песок из туннеля не могли просочиться в это стерильное помещение: доступ им преграждала массивная герметичная дверь. Вентиляционные отверстия и легкий шорох свидетельствовали, что бойня оборудована отличными кондиционерами. Ложе на четырех круглых металлических ножках представляло собой стальную панель с резиновым матрасом в резиновом чехле, застеленным белой простыней — не только чистой, но и отутюженной. Концы повязки, которая удерживала жертву, были пропущены через пазы по краям панели и закреплены стержнями диаметром чуть меньше пазов. Здесь же был стерильно чистый стальной операционный стол. И жуткий мясницкий крюк с лебедкой и креплением к потолку над стоком в полу, забранным решеткой. В шкафах с застекленными дверцами хранились хирургические инструменты, препараты, шприцы, банки с эфиром, тампонами, лейкопластырем и бинтами. В одном из шкафов находилась коллекция фаллоимитаторов, среди которых было и орудие, убившее Маргаретту и Фейт. Помимо водяной и паровой моющих установок, в стенном шкафу лежали резиновые чехлы на матрас, простыни, хлопковые одеяла, к стене придвинут большой магазинный морозильник. Открыв его, Кармайн убедился, что внутри безукоризненно чисто.

— Он избавлялся от белья и чехлов после каждой жертвы, — сказал Патрик.

— Ты сюда посмотри, Патси. — Кармайн отдернул занавеску.

Кто-то позвал с лестницы:

— Лейтенант! Мы узнали имя жертвы. Делайс Мартин, из католической школы для девочек «Стелла марис».

— Значит, транспорт ему не понадобился, — сказал Кармайн. — «Стелла марис» в полумиле отсюда. Всю дорогу он нес девочку на плечах.

— И рисковал привлечь к себе внимание, выбрав жертву так близко от Понсонби-лейн, — заметил Патрик.

— С одной стороны — да, с другой — нет. Он знал, что мы следим за всеми «хагистами», так почему должны были обвинить именно его? Ему и в голову не приходило, что мы знаем про туннель. А теперь подойди и посмотри сюда. Видишь?

Кармайн отдернул отутюженную белую атласную занавеску, прикрывавшую альков, облицованный полированным белым мрамором. На столе, похожем на алтарь, стояли два серебряных подсвечника с новыми белыми свечами и большое серебряное блюдо на искусно вышитой скатерти. Жертвенник.

На стене висели четыре полки: на каждой из двух верхних хранилось по шесть голов, на третьей — две, четвертая была пуста. Головы были не заморожены. И не залиты формалином. Их сохранили в прозрачном пластике — как бабочек, продающихся в сувенирных магазинах.

— С волосами ему пришлось потрудиться, — еле выговорил Патрик, сжимая кулаки, чтобы не тряслись руки. — Видишь, совершенства он добивался постепенно. Голову он помещал в зажим макушкой вниз, постепенно заполняя форму пластиком, давая ему застыть. Потом подливал еще. Прорыв случился на седьмой голове — вероятно, он нашел способ делать волосы твердыми, как бетон. Форму он стал заполнять с первого раза. Хотел бы я знать, как он решил проблему анаэробного гниения, но готов поручиться, что он вынимал мозг и, возможно, заполнял черепную коробку формалиновым гелем. Шеи под этими оборками из золотой фольги надежно запечатаны. — Патрик вдруг скорчился и зажал себе рот. — Меня сейчас вырвет.

— Жидкий пластик — баснословно дорогая штука, но я не думал, что он годится для таких экспериментов, — произнес Кармайн. — Тем не менее даже голова Розиты Эсперансы в хорошем состоянии.

— Не важно, что говорится на этот счет в учебниках или в инструкциях производителей. Четырнадцать исключений из правила доказывают, что Чарлз Понсонби мастерски владел этой техникой. И потом, форма размером немногим больше головы. Для нее и литра пластика хватит.

— Да, чтобы сохранить, как бабочек.

Двум экспертам было не до разговоров: все следовало сфотографировать, описать в протоколе и сохранить в качестве вещественных доказательств.

— Заглянем в ванную, — предложил Патрик.

— Он принес Делайс Мартин сюда, — сделал вывод Кармайн, — оставил на кушетке, зашел в ванную и принял душ. Вот во что он был одет во время похищения.

Одеждой Призрака оказался черный резиновый гидрокостюм для погружений на небольшую глубину, тонкий и легкий. Понсонби спорол с него цветные полосы и другую отделку, приглушил блеск резины. Резиновые сапоги без каблуков, с гладкой подошвой стояли рядом с брошенным костюмом, тонкие черные резиновые перчатки были аккуратно сложены на табурете.

— Мягкий и податливый, — заключил Кармайн, сминая сапог. — Ученый из Понсонби так себе, зато убийца феноменальный. — И он поставил сапог на прежнее место.

Они вернулись в операционную, где Пол и Люк уже приступили к фотографированию; им с Патриком предстояла работа в течение нескольких недель.

— Головы — доказательство, которого нам хватит, чтобы предъявить ему обвинение в четырнадцати убийствах, — сказал Кармайн, задергивая штору. — Кстати, странно, что он выставил их напоказ — видно, считал, что его убежище никогда не найдут. Понсонби грозит электрический стул. Или четырнадцать пожизненных приговоров. Надеюсь, наш Призрак умрет в тюрьме, но не раньше, чем ему отомстят сокамерники. А они возненавидят его, в этом можно не сомневаться!

— Хорошо бы, но ты не хуже меня знаешь, что в тюрьме его наверняка изолируют.

— Ты прав, а жаль. Патси, я хочу, чтобы он долго мучился.

Глава 28

Четверг, 3 марта 1966 г.

Уэсли Леклерк в доме тетушки никогда не называл себя Али эль-Кади даже мысленно. Поэтому не кто-нибудь, а Уэсли Леклерк вяло выбрался из постели в шесть утра — так велела тетя Селеста. Развернув молитвенный коврик и совершив намаз, он направился в ванную, на очередной обряд, который он звал «четыре П» — помыть голову, политься водой из душа, побриться и посидеть на толчке.

К митингу все было готово, сам Мохаммед сказал, что Уэсли — образцовый шпион и в компании хирургических инструментов Парсона, и в Хаге. На работе Уэсли перевели с участка по изготовлению зажимов Холстеда на участок, где делали инструменты для микрохирургии, и начальник уже не раз предлагал ему пройти специальную подготовку, чтобы он стал настоящим профессионалом-изобретателем. Федеральное правительство старалось предоставить цветным равные возможности для трудоустройства, поэтому способный чернокожий работник был необходим не только для фирмы — он пополнял статистику, которая сдерживала рвение конгресса. Но все это не имело никакого значения для Уэсли, который горел желанием бороться за права своего народа немедленно, а не в отдаленном будущем, получив бумажонку, подтверждающую, что он принят в Коннектикутскую коллегию адвокатов.

Когда Уэсли вышел на кухню, Отис уже убежал в Хаг. Тетя Селеста полировала ногти, которые старательно отращивала, заостряла, как продолжение тонких длинных пальцев, и покрывала малиновым лаком. Орало радио. Тетя выключила его и подала Уэсли завтрак: апельсиновый сок, кукурузные хлопья и тост из непросеянной муки.

— Поймали Коннектикутского Монстра, — сообщила она, намазывая тост маргарином.

Ложка Уэсли плюхнулась в раскисшие хлопья, брызги разлетелись по столу.

— Что?! — переспросил он, быстро вытирая молоко, чтобы тетя не увидела, что он натворил.

— Минут пятнадцать назад поймали Коннектикутского Монстра. Теперь о нем твердят во всех «Новостях», с самого утра ни одной песни не включили.

— Кто он — «хагист»?

— Пока не сказали.

Он поднялся и включил радиоприемник.

— Значит, надо послушать еще — может, скажут.

— Наверное. — И она снова занялась ногтями.

Уэсли послушал сводку новостей вприкуску с тостом, не веря своим ушам. Имя Монстра не назвали, но сотрудники местной радиостанции знали, что он профессиональный медик, занимающий довольно высокий пост, и что его сообщницей была женщина. Эти двое должны предстать перед судьей Дугласом Туэйтсом в окружном суде Холломена сегодня в девять утра, чтобы выслушать предъявленные обвинения.

— Уэс! Уэс! Да Уэс же!

— А?.. Что, тетя?

— Что с тобой? Смотри не упади в обморок. Одного сердечника в семье более чем достаточно.

— Нет-нет, тетя, со мной все хорошо, честно. — Он чмокнул Селесту в щеку и метнулся в комнату за поношенной курткой, перчатками и вязаной шапочкой. День обещал быть солнечным, но температура — близкой к нулю.

В доме восемнадцать по Пятнадцатой улице он застал Мохаммеда и шестерых его подчиненных в растерянности: за три дня им предстояло заново подготовиться к митингу и извлечь максимальную выгоду из неожиданного поворота событий. Но кто мог подумать, что эти ленивые свиньи так быстро поймают убийцу?

С робкой и виноватой улыбкой Уэсли проскользнул мимо них и вошел в комнату, которую Мохаммед именовал своим «приютом медитации». С точки зрения Уэсли, она больше походила на арсенал: вдоль стен в стойках были расставлены дробовики, ружья и автоматы, пистолеты хранились в металлических шкафах-витринах, унесенных из оружейного магазина. Всюду, где хватало места, высились штабеля ящиков с боеприпасами.

Но несмотря на оружие, а может, и благодаря ему комната была самой тихой в доме, а Уэсли так нуждался сейчас в покое и тишине. Уэсли взял лист картона размером сорок пять на семьдесят пять, отмерил полосу шириной двадцать сантиметров и провел острым ножом «Стенли» по картону. Черные буквы, белый фон. Где-то тут была хоккейная форма избалованного сынка Мохаммеда. Так и валяется с тех пор, как парень убедился, что Аллах не создал его звездой хоккея. Очередным увлечением стали прыжки в высоту — в подражание какому-то чемпиону из школы Тревиса.

— А, Али! Занят? — спросил вошедший Мохаммед.

— Ага. Делаю мученика, Мохаммед.

— Хочешь сказать, превращаешь в мученика меня?

— Нет, пешку, которую не жаль потерять.

— Шутишь?

— С чего вдруг? Где хоккейная форма Абдуллы?

— В соседней комнате. Ты расскажи подробно, Али.

— Сейчас некогда, дел по горло. Но сегодня в девять утра включи шестой канал. — Уэсли выбрал кисть и многозначительно задержал ее над черной краской. — Мохаммед, мне надо остаться одному. Тогда никто не докажет, что ты к этому причастен.

— Конечно, конечно! — Усмехаясь, Мохаммед с шутовскими поклонами попятился из «приюта медитаций».

Когда Кармайн вернулся в управление, его окружила толпа полицейских. Каждый хотел пожать ему руку, похлопать по спине, улыбнуться. Для прессы Чарлз Понсонби по-прежнему оставался Коннектикутским Монстром, но все копы округи знали, кто такой Призрак.

Сильвестри был так счастлив, что встретил Кармайна у дверей, смачно поцеловал и крепко облапил.

— Сынок, сынок! — твердил он, смахивая навернувшиеся слезы. — Ты нас всех спас!

— Да ладно тебе, Джон! Не переигрывай, это дело кончилось само собой, от дряхлости, — смущенно отозвался Кармайн.

— Я представляю тебя к ордену, даже если губернатору придется его изобрести.

— А где Понсонби и Клэр?

— Он в камере, под охраной двух полицейских — повеситься этот урод не успеет, и капсулы с цианидом в заднице у него нет, мы проверили. Его сестра — в пустом кабинете на этом же этаже под охраной двух женщин-полицейских. И собака с ней. В худшем случае сестрица — соучастница преступления. У нас нет никаких доказательств, что она и есть второй Призрак. По крайней мере таких, которые убедят этого старого педанта Дуга Туэйтса. Кармайн, в наших камерах чисто, но они не предназначены для содержания леди, тем более слепой. Думаю, мы правильно поступили, обращаясь с ней так, что не придерутся даже ее адвокаты, если дело дойдет до суда — и если ей будут предъявлены обвинения. А это еще вопрос.

— Понсонби дает показания?

— Ни слова не говорит. Только время от времени смеется, словно воет. Смотрит в никуда, напевает, хихикает.

— Значит, будет притворяться сумасшедшим.

— И без слов ясно. Но согласно правилам Макнотона, сумасшедшие не предусматривают на месте убийства все необходимое вплоть до последней детали.

— А Клэр?

— Заладила, что не верит, будто ее брат — серийный убийца и что сама она не сделала ничего плохого.

— Если Патси и его команда не найдут следов Клэр в бойне или в туннеле, она выкрутится. Слепая женщина вместе с собакой-поводырем принесла ведро с листьями в заповедник, вывалила их и разровняла граблями? Любой хоть сколько-нибудь компетентный юрист докажет: она думала, что несет корм для оленей на то место, где его обычно разбрасывает братец Чак. Остается лишь надеяться на чистосердечное признание.

— Как же, жди! — фыркнул Сильвестри. — Эта парочка не из тех, кто сознается хоть в чем-нибудь. — Он прикрыл один глаз и устремил взгляд второго на Кармайна. — Думаешь, она и есть второй Призрак?

— Честное слово, не знаю, Джон. Это мы не докажем.

— В общем, судья Дуг ждет их обоих к девяти. Я рассчитывал, что обвинение будет предъявлено в узком кругу, без лишнего шума, но Дуг, как обычно, верен себе. Зрелище будет что надо! На Понсонби — один плащ, и он отказывается надеть хоть что-нибудь. Если мы принудим его и он получит хотя бы крохотный синяк или царапину, поднимется крик о жестокости полиции, так что в суд он поедет в плаще. Хватит с нас и того, что Дэнни слишком туго застегнул наручники. Хитрый ублюдок растер себе запястья до крови.

— Насколько я понимаю, к девяти часам у здания суда соберутся все журналисты Холломена и съемочная группа шестого канала, — вздохнул Кармайн.

— А как же иначе? Для маленького городка это настоящая сенсация.

— Мы можем привезти Клэр отдельно?

— Могли бы, если бы Туэйтс пошел нам навстречу, но он отказался. Желает видеть их вместе. Думаю, из любопытства.

— Нет, хочет составить первое впечатление, чтобы понять, насколько виновна Клэр.

— Ты что-нибудь ел, Кармайн?

— Нет.

— Тогда захватим места в «Мальволио», пока они еще есть.

— А как Эйб и Кори? Уже не благоухают?

— Нет, только дуются. Хотели увидеть тот подвал.

— Сочувствую, но им надо было сначала отмыться. Советую тебе выцарапать из губернатора еще два ордена, Джон. И устроить пышную церемонию награждения.

Здание холломенского суда стояло на Сидар-стрит у Лужайки, неподалеку от окружного управления, но о том, чтобы вести Понсонби пешком, не могло быть и речи. Несколько предприимчивых журналистов и фотографов ждали у выхода из управления, когда вывели Понсонби — в полотенце, наброшенном на голову, в наглухо застегнутом плаще, который скрепили булавкой на уровне колен, чтобы ненароком не распахнулся. Едва ступив с крыльца, Понсонби стал отбиваться от конвойных — не для того, чтобы сбежать, а чтобы сбросить полотенце. И он добился своего — уселся в полицейскую машину с непокрытой головой, в сиянии вспышек: никто из фотографов не стал рисковать, снимая обвиняемого при естественном освещении. Машина уже отъезжала, когда из двери показалась Бидди, ведущая Клэр. Как и ее брат, она не позволила прикрыть ей голову. Конвой обращался с ней демонстративно вежливо, в здание суда ее доставили в служебном автомобиле Сильвестри — большом «линкольне».

Народу вокруг здания суда собралось столько, что движение по Сидар-стрит было полностью парализовано; цепь полицейских, держащихся за руки, едва сдерживала натиск толпы. Почти половину этой толпы составляли чернокожие. Внутри оцепления операторы держали камеры наготове, фотографы щелкали затворами, радиокорреспонденты бормотали в микрофоны, ведущие шестого канала вели репортаж в прямом эфире. В толпу журналистов затесался невысокий худощавый негр в мешковатой куртке. Мало-помалу он пробирался вперед, улыбаясь и бормоча извинения, грея руки под курткой.

Когда Чарлза Понсонби вывели из машины, журналисты кинулись к нему. Волной худощавого негра вынесло вперед. Тонкая черная рука высвободилась из-под куртки и нахлобучила на голову странный головной убор, украшенный полосой белого картона с черной надписью «Мы страдали». Все взгляды обратились на негра, но никто не увидел, что в другой руке Уэсли Леклерк сжимает дешевый карманный пистолет. Он всадил в грудь и живот Понсонби четыре пули, прежде чем копы сумели выхватить у него оружие. Но ответные выстрелы так и не прозвучали: Кармайн прыгнул вперед, заслонил Уэсли и взревел:

— Не стрелять!

Эти события показали по телевидению во всех подробностях: от шапки с листом картона до удивленного выражения на лице Чарлза Понсонби и самоубийственной выходки Кармайна. Мохаммед эль-Неср и его приближенные смотрели репортаж, оцепенев от потрясения. Затем Мохаммед обмяк на стуле и восхищенно вскинул руки.

— Уэсли, сынок, благодаря тебе у нас есть мученик! А этот болван Дельмонико спас тебя для суда! Вот это будет процесс!

— Ты хочешь сказать — Али? — недоуменно переспросил Хассан.

— Нет, отныне он Уэсли Леклерк. Он представил дело так, будто выступил от имени всего черного народа, а не только от «черной бригады». По этому пути мы и пойдем.

Все это случилось за две минуты до прибытия машины с Клэр Понсонби, поэтому она не видела гибель брата. Поначалу бурлящая толпа зажала машину, потом полицейские сумели расчистить проезд для «линкольна» и повернуть обратно, к зданию окружного управления.

— Кармайн, ты что, спятил? — Лицо Дэнни Марчиано было пепельно-серым, руки тряслись. — Мои ребята действовали на автопилоте, они самого папу римского могли бы пристрелить!

— Но в меня, как видишь, стрелять не стали. Но что еще важнее, Дэнни, ни одна шальная пуля не задела оператора и Ди Джонс — не представляю, как Холломен выжил бы без ее воскресной рубрики светских сплетен!

— Слушай, я понимаю, зачем ты это сделал, но и они догадываются, можешь мне поверить. Ладно, надо разогнать толпу.

Патрик стоял на коленях возле Чарлза Понсонби. Его голова была запрокинута назад. На худом крючконосом лице застыло возмущенное изумление. Под трупом расплывалась лужица крови.

— Мертв? — спросил Кармайн, наклоняясь.

— Убит на месте. — Патрик провел ладонью по неподвижным и недоверчивым глазам, закрывая их. — По крайней мере он не избежал наказания. Думаю, он попал прямиком в ад.

Уэсли Леклерк стоял между двумя копами, тщедушный и жалкий; все камеры были направлены на него — человека, казнившего Коннектикутского Монстра. Самосуд, но справедливый.

Сильвестри спустился по ступеням суда, утирая лоб.

— Судья рвет и мечет, — сообщил он Кармайну. — Долбаное фиаско! Да уберите вы его отсюда! — прикрикнул он на полицейских, держащих Уэсли. — Везите в полицию, оформляйте арест!

Кармайн влез следом за ним в полицейскую машину, устроился на пятнистом сиденье, глядя в боковое окно. На Уэсли по-прежнему была шапка с картоном. Кармайн сразу же сообщил ему, в каком положении тот находится, — громко, чтобы слышали полицейские с передних сидений. Затем сорвал дурацкую шапчонку, повертел в руках. Пластмассовый хоккейный шлем был искусно переделан и плотно прилегал к ушам. Стоило нажать на самодельные застежки — и шлем продержался бы на голове столько времени, что надпись успели бы прочитать все вокруг.

— Все ясно: ты думал, что в тебя станут стрелять, а шлем при этом слетит с головы, потому и сделал все возможное, чтобы не потерять его. Его не смогли снять, даже когда запихивали тебя в машину. Знаешь, Уэс, у тебя золотые руки.

— Я совершил подвиг, — звенящим голосом произнес Уэсли, — и совершу еще немало!

— Главное, не забудь: все сказанное тобой может быть использовано против тебя.

— Да какое мне дело, лейтенант Дельмонико? Я отомстил за свой народ, убил человека, который насиловал и убивал детей наших женщин. Я герой, меня будут чтить.

— Ох, Уэс, неужели ты не понимаешь, что напрасно пожертвовал собой? Кто подал тебе идею — Джек Руби? Думаешь, я позволю тебе умереть так, как погиб он? У тебя же есть мозги. Если бы ты послушался меня, ты принес бы своему народу настоящую пользу. Но нет, ты не стал ждать. Убить легко, Уэс. Это всякий может. На мой взгляд, коэффициент интеллекта убийцы всего на четыре балла выше, чем у растения. Вероятно, Чарлза Понсонби приговорили бы к пожизненному заключению. Так что ты просто дал ему уйти от суда.

— Кто, говорите, это был? Доктор Чак Понсонби? Так-так. Значит, все-таки «хагист». А вы ничего не поняли, лейтенант. Он просто средство на пути к моей цели. Он дал мне шанс стать мучеником. Какая мне разница, жив он или мертв? Да мне плевать! Если кто и должен пострадать, так это я, и я буду страдать.

Уэсли Леклерка увели в камеру. Сильвестри свирепо жевал сигару.

— Теперь придется смотреть в оба еще за одним, — буркнул он. — Если он покончит с собой, дерьма не оберешься.

— Он умный малый, да еще умеет работать руками, так что даже если отнять у него ремень и все, что можно разодрать на тряпки, он все равно выполнит задуманное. Но по-моему, самоубийство в его планы не входит. Уэсли жаждет только огласки.

Они вошли в лифт.

— Что же нам теперь делать с Клэр Понсонби? — спросил Кармайн.

— Снять обвинения и освободить немедленно. По приказу окружного прокурора. Ведро сухих листьев — недостаточное основание, чтобы удерживать ее под стражей, а тем более в чем-то обвинять. Наше единственное право — запретить ей покидать округ Холломен, по крайней мере на время. — Брыластое лицо комиссара скривилось, как у младенца от колик. — Это дело — геморрой с самого начала и до конца! Сколько прекрасных, добрых, славных девушек погибло, и некому даже ответить за их смерть. Как, черт побери, мне теперь отдать родным их останки?

— По крайней мере все кончено, Джон. Неведение тяжелее любого трагического известия, — ответил Кармайн, когда они вышли из лифта. — Где Клэр?

— Все в том же кабинете.

— Ты не против, если я с ней поговорю?

— Не против? Сделай одолжение. Видеть не могу эту суку!

Она сидела в удобном кресле, Бидди лежала у ее ног, не обращая внимания на двух неловко переминающихся молодых женщин, которым было приказано не спускать с задержанной глаз. А поскольку задержанная была слепа, неусыпное наблюдение казалось бесцеремонным вторжением в ее личное пространство.

— А, лейтенант Дельмонико! — воскликнула Клэр и выпрямилась, услышав, как он вошел.

— На этот раз я пешком, а не на машине с восьмицилиндровым двигателем. Как вы меня узнали, мисс Понсонби?

Она состроила гримаску, которая мгновенно состарила ее, придав хитрый и в то же время жалкий вид, — такие выражения лица вызывали у Кармайна мгновенные озарения, которым он был обязан своей карьерой. Лицо Клэр говорило, что она и есть второй Призрак. «Ах, Патси, Патси, найди мне хоть какой-нибудь след Клэр на бойне! Отыщи снимок или пленку, на которых она участвует в насилии и убийстве наравне с Чаком… Хватит, Кармайн, опомнись! Патси ничего не найдет. Единственное, что они оставляли на память, — головы. Зачем слепому изображение, пусть даже движущееся? С другой стороны, зачем ему голова?»

— Лейтенант, — промурлыкала она, — восьмицилиндровый двигатель вы носите с собой. Он не в машине, а в вас.

— Вам сообщили, что ваш брат Чарлз мертв?

— Да, уже. А еще мне известно, что он не совершал того, в чем его обвиняли. Мой брат — высокоинтеллектуальный, утонченный и бесконечно добрый человек. Этот мужлан Марчиано назвал меня его любовницей — подумать только! К счастью, у меня в отличие от него мозг, а не выгребная яма.

— Мы обязаны принять во внимание все предположения. Но вы свободны, мисс Понсонби. Все обвинения сняты.

— Этого и следовало ожидать. — Она дернула поводок Бидди.

— Где вы остановитесь? Ваш дом — место преступления, обыск в нем продолжается и займет еще некоторое время. Хотите, я позвоню миссис Элизе Смит?

— Ни в коем случае! — фыркнула она. — Если бы не эта сплетница, ничего бы не случилось. Надеюсь, она умрет от рака языка!

— В таком случае куда же вы пойдете?

— Поживу в «Майоре Миноре», а потом вернусь домой. Имейте в виду, я обращусь к адвокатам, которые сумеют отстоять мои интересы как хозяйки дома, поэтому не вздумайте портить вещи. В этом доме не совершалось никаких преступлений.

И она вышла. Победитель получает все, Кармайн. Призрак она или нет, но таких женщин еще поискать.

Он вернулся в дом, где не совершалось никаких преступлений. Подвезти Клэр до мотеля он не предложил: Сильвестри предоставил для этой цели свой «линкольн». Начинался самый печальный период любого расследования — безрадостный, бесславный финал.

К тому времени как в Хаге начался рабочий день, новости о поимке Коннектикутского Монстра успели устареть. Лица собравшихся стали моложе, разгладились морщины, заблестели глаза. Какое облегчение! Наконец-то Хаг вернется к нормальной жизни — судя по всему, Монстр не «хагист».

Дездемона не видела Кармайна с тех пор, как вернулась из похода, и не ожидала увидеть — помнила, что он охотится за Призраком. Но сегодня утром, когда она собиралась выходить, чтобы на полицейской машине добраться до Хага, зазвонил телефон: голос Кармайна звучал почти равнодушно.

— Если не ошибаюсь, в конференц-зале в Хаге есть телевизор, — сказал он. — Включи шестой канал, хорошо?

Он повесил трубку.

Еле передвигая ноги, раздавленная его безличным тоном, Дездемона отперла конференц-зал и нажала на кнопку телевизора — ровно в девять по часам. Сейчас ей было не до зрелищ! Не успев войти в Хаг, она уже знала, что Монстр пойман. Об этом ей сообщал каждый, кто попадался на пути, — как будто ей было мало разговоров в полицейской машине! Теперь придется смотреть, чем занимался по ночам Кармайн. Ужас! Скорее всего он невредим, но три последних дня ее грызло беспокойство, доходящее до отчаяния. Что ей делать, если он не вернется? Зачем она демонстрировала свою независимость и отправилась в поход как раз накануне наблюдения за Призраком? Почему она не забила тревогу, когда в воскресенье вечером он не пришел домой? Гуляя по лесу, она мечтала только об одном: как она обнимет его и признается, что не может без него жить. А Кармайн не пришел. Только эхо гуляло по его кроваво-красной квартире.

Телевизор ожил. Да, вот оно, здание суда, окруженное огромной толпой. Всюду журналисты и полиция. Один оператор шестого канала пристроился на крыше телевизионного фургона и вел панорамные съемки, другой находился в гуще толпы, третий караулил на тротуаре подъезжающую машину. Дездемона увидела в толпе Кармайна рядом с рослым капитаном — Дэнни Марчиано. Комиссар Сильвестри ждал на крыльце суда и выглядел на редкость элегантно в форме со сверкающей серебристой отделкой. А потом из машины вывели доктора Чарлза Понсонби. С бьющимся сердцем Дездемона смотрела на него и чувствовала, как у нее открывается рот. Боже мой, Чарлз Понсонби! «Хагист». Самый давний и лучший друг Боба Смита. На ее глазах рушился Хаг. Смотрят ли этот репортаж Парсоны в Нью-Йорке? Наверняка! Шестой канал — один из филиалов сети телевещания. Отыскали ли Парсоны выгодный им пункт в договоре? Если до сих пор не нашли, то после этой бомбы удвоят усилия.

То, что случилось потом, закончилось, едва начавшись: тощий негр в шапке с транспарантом «Мы страдали», четыре выстрела, упавший Чарлз Понсонби, Кармайн, заслонивший тощего негра, который все еще сжимал в руке пистолет. Когда Кармайн очутился под прицелом окруживших его со всех сторон полицейских, Дездемоне показалось, что она умирает. Не дыша, она ждала, когда прогремят выстрелы. Его крик «Не стрелять!» вывел ее из шока. Кармайн стоял, живой и невредимый, копы убирали оружие и брали под конвой тощего негра, который даже не пытался сопротивляться. Дездемона сидела, дрожа и зажимая рот ладонью, глядя на экран широко раскрытыми глазами. «Кармайн, ты болван! Кретин безмозглый! На этот раз ты уцелел. Но я обречена всегда помнить о том, что я — женщина полицейского».

Кому сказать первому? Нет, лучше всем сразу, причем сейчас же. В Хаге была громкая связь, и Дездемона пригласила всех сотрудников Хага в лекционный зал.

Затем она направилась в кабинет Тамары: надо же кому-то отвечать на телефонные звонки. Бедная Тамаpa! Она сама на себя не похожа с тех пор, как Кит Кайнтон захлопнул дверь у нее перед носом. Даже волосы поредели, утратили блеск и стали неряшливыми. Тамара равнодушно выслушала Дездемону, кивнула и замерла, глядя в пустоту.

Известие о тайной жизни Чарлза Понсонби обрушилось на собравшихся в лекционном зале как удар молнии и вызвало явное недоверие.

Аддисон Форбс был втайне счастлив: теперь, когда нет ни Понсонби, ни Смита, Хаг достанется ему. Зачем правлению искать другую кандидатуру, если он подходит по всем статьям? У него опыт клинической работы, каким мало кто может похвалиться, его слава давно вышла за пределы родины. Правление всегда благоволило к нему. Теперь, в отсутствие Смита и Понсонби, Хаг во главе с профессором Аддисоном Форбсом заживет на славу и разрастется! Кому он нужен, этот чванливый индийский раджа? В мире и без него много потенциальных нобелевских лауреатов.

Уолтер Полоновски слушал краткий и точный отчет Дездемоны вполуха, погрузившись в свою депрессию. Четверо детей от Паолы, скоро родится пятый — от Мэриен. Зная, что свадьба неминуема, Мэриен сбросила шкурку любовницы и показала коготки, достойные жены. Женщины — подколодные змеи, а мужчины — их беспомощные жертвы.

Морис Финч выслушал известие с грустью и умиротворением. Он всегда считал разлуку с медициной сродни смертному приговору, но события последних месяцев доказали, что он ошибался. Его растения — те же пациенты: ловкими и любящими руками он сможет ухаживать за ними, исцелять, помогать им. Да, жизнь с Кэти на ферме казалась ему заманчивой. А к этим капризным грибам он еще найдет подход.

Курт Шиллер не удивился. Он с самого начала недолюбливал Чарлза Понсонби, в котором подозревал скрытого гомосексуалиста: Чак всегда казался ему себе на уме, а искусство, которым он восхищался, говорило о том, какие бездны кошмара скрывает маска благопристойности. Курт часто представлял его в цепях, в коже, корчащегося от боли — скорее пассивным, нежели активным партнером. Подобострастным рабом, готовым на все, лишь бы угодить внушающему ужас господину. «Значит, я ошибся, — заключил Курт. — Чарлз оказался садистом — вспомнить только, что он творил с бедными детьми!» Оставаться в Хаге Курт не собирался. Рекомендации обеспечат ему работу, а его идеи насчет преодоления возбудителями болезней видовых барьеров наверняка заинтересуют главу любого исследовательского центра. Теперь, когда фотография папы рядом с Адольфом Гитлером предана огню, а гомосексуальность самого Курта всем известна, он готов к новой жизни. Но не в Холломене — где-нибудь в Нью-Йорке, среди своих.

— Отис! — позвала Тамара, заглянув в дверь. — Тебя срочно вызывают домой! Ничего не поняла из слов Селесты, но, похоже, дело срочное.

Дон Хантер и Билли Хо взяли Отиса под руки, помогая ему выбраться со своего места.

— Мы его проводим, Дездемона, — сказал Дон. — Мало ли что — сердце у него слабое, может не выдержать.

Сесил Поттер смотрел репортаж по массачусетскому каналу, усадив Джимми к себе на колено.

— Видишь, что там творится, малыш? — спросил он обезьяну. — Ну и ну! Вовремя я оттуда убрался.

Вечером, когда Кармайн открыл дверь квартиры, Дездемона ветром налетела на него и забарабанила по груди Дельмонико кулаками. Она шмыгала носом, лицо было мокрым и красным от слез.

Безмерно благодарный, Кармайн усадил Дездемону на новый диван, который купил недавно, — кресла хороши для беседы, а двум близким людям без дивана не обойтись. Пережидая бурю ее эмоций, он бормотал ласковые слова, покачивал ее в объятиях, потом достал платок и осушил ее слезы.

— Ну так в чем дело? — спросил он, уже зная ответ.

— В тебе! — заикаясь от плача, выпалила она. — Герой нашелся! Тоже мне!

— И не герой вовсе, и…

— Нет, герой! Вздумал тоже лезть под пу… пу… пули! Так бы и прибила!

— И я рад тебя видеть, — засмеялся он. — А теперь вставай, я смешаю нам что-нибудь выпить.

— Я знала, что люблю тебя, — сказала она позднее, немного успокоившись, — но не думала, что придется таким способом узнать, насколько сильно! Кармайн, мне незачем жить в мире, где нет тебя.

— Значит, ты готова стать миссис Кармайн Дельмонико?

— Вот именно.

В его поцелуе смешалось все: любовь, благодарность и нежность, заботливость.

— Я постараюсь быть тебе хорошим мужем, Дездемона, но ты уже видела, чем чревата жизнь копа. В будущем никаких перемен не обещаю, зато будут длинные рабочие дни, вечные отлучки и шальные пули. Но по-моему, ангелы пока меня оберегают. Видишь, я до сих пор цел.

— Главное, заруби себе на носу; будешь геройствовать — дождешься у меня.

— Я голодный, — был ответ. — Китайскую еду будешь?

Она удовлетворенно вздохнула.

— А я только теперь поняла, что мне больше ничто не угрожает. — На последних словах ее голос чуть дрогнул. — Или угрожает?

— Опасность миновала, ручаюсь своей карьерой. Но искать новую квартиру незачем. Отсюда я тебя никуда не отпущу. Грехи останутся с нами.

— Плохо то, что в этом деле слишком много загадок, — признался он позднее, лежа с ней в постели. — Вряд ли Понсонби согласился бы на чистосердечное признание, а теперь вместе с ним умерли последние надежды. Уэсли Леклерк! Вот головная боль на завтра.

— Ты про убийство Леонарда Понсонби? И про женщину и девочку с лицами, как у жертв Чака?

Кармайн рассказал ей все до последней мелочи.

— Да. Кто прорыл подземный ход, как Понсонби сумели оборудовать свою бойню, кто установил всю аппаратуру — от генератора до сейфовой двери? А водопровод? С ним возни не оберешься! Пол бойни на девять метров ниже уровня земли. В большинстве домов в подвалах на глубине трех — пяти метров всегда сыро, а этот сухой, как старая кость. Инженеры из окружного управления заинтересовались тамошней системой отвода грунтовых вод.

— Ты все-таки думаешь, что вторым Призраком была Клэр?

— «Думаю» — не то слово. Интуиция с этой гипотезой согласна, а разум считает, что быть того не может. — Он вздохнул. — Если она и вправду второй Призрак, значит, она вышла сухой из воды.

— Ничего. — Она погладила его по голове. — По крайней мере убийства прекратились. Больше никто не похитит девушек. Клэр одной это не под силу, она женщина и вдобавок слепая. Так что можешь собой гордиться, Кармайн.

— Хочешь сказать — проклинать себя за глупость? В этом деле я ошибался на каждом шагу.

— Только потому, что это преступление нового рода, совершенное преступниками нового поколения, дорогой. А ты — на редкость компетентный полицейский, обладатель развитого интеллекта. Расценивай дело Понсонби как новый опыт. В следующий раз будет легче.

Его передернуло.

— Будь моя воля, Дездемона, не было бы никакого следующего раза. Пусть Призраки останутся единственными и неповторимыми.

Дездемона промолчала и задумалась.

Глава 29

Пятница, 11 марта 1966 г.

Прошло больше недели. Патрик, Пол и Люк осмотрели все помещения под домом Понсонби — от операционного стола до ванной. Последний отчет Патрика и его подчиненных недвусмысленно свидетельствовал о том, что полиции очень повезло: голого Чарлза Понсонби застали склонившимся над обнаженной похищенной девушкой, привязанной к ложу пыток.

— Подвал чист, как леди Макбет. Да, отпечатки Чарлза повсюду, но это же его подвал, почему бы и нет? Но ни крови, никаких органических жидкостей, чешуек кожи или волос — ни грана, ни йоты, ни толики или другой микроскопически малой доли. Что касается Клэр, ее отпечатков нет даже на рычаге за плитой.

Выяснив, каким образом Понсонби проводил обработку помещения, они изумились его фанатизму и скрупулезности. Он сначала обрабатывал помещение струей холодной воды из шланга, закрывая на это время стальную раздвижную дверь, ведущую в альков. Когда все поверхности высыхали, он пускал горячий пар и в довершение протирал всю операционную эфиром. Свои хирургические инструменты, мясницкий крюк и лебедку, а также фаллоимитаторы, он опускал в состав, растворяющий кровь, затем дезинфицировал так же, как все остальное. Мелкие приспособления он также подвергал стерилизации.

Ничего не обнаружив в самой комнате, эксперты попытались высосать из сточных труб воду и проверить, не сохранились ли в ней органические вещества. Обратное промывание ничего не дало — местные инженеры заподозрили, что сточные воды в отстойник не попадали. Понсонби спускали их прямо в подводные речушки, которых было много в окрестностях. Единственную надежду эксперты возлагали на исследование выкопанных труб.

Но как только инженеры приступили к раскопкам в саду — без конкретной цели, чтобы оплакать уже сбежавшее молоко, — Клэр Понсонби восстала против злостного уничтожения ее собственности и подала в суд прошение, в котором напоминала о праве слепой женщины жить в своем доме, пользоваться своей собственностью и не подвергаться унижениям со стороны холломенской полиции и ее союзников. Поскольку никто не сомневался в том, что Чарлз Понсонби — тот самый Коннектикутский Монстр, земляные работы в саду не обещали дополнительных доказательств. Мисс Понсонби добилась своего.

— Этот колодец бездонный, мощность насосов — три лошадиных силы, — зло и раздраженно заявил главный инженер округа. — Поскольку рядом заповедник площадью двадцать акров и жилые участки площадью пять акров, уровень грунтовых вод стоит высоко и их расход ограничен. Никаких органических веществ вы не найдете: этот ублюдок наверняка пропускал по сточным трубам тысячи галлонов после каждого убийства. Все улики покоятся на дне пролива Лонг-Айленд. Ну и что с того? Он мертв. Закрывайте дело, лейтенант, пока эта гадина не подала в суд на вас лично.

— Это настоящая загадка, Патси, — сказал Кармайн кузену.

— Знаю. Сообщил бы лучше что-нибудь новенькое.

— Очевидно, Чак был сильным и выносливым. Но он не производил впечатления спортсмена, а его коллеги из Хага убеждены, что он прокладку в кране сменить не в состоянии. И тем не менее мы нашли прекрасно оборудованный подвал, отделанный дорогими материалами. Кто выложил плиткой пол и теперь не хочет в этом признаться? Кто провел в подвал воду? Никто ведь не сообщал об исчезновении водопроводчика или плиточника с самой войны! — Кармайн скрипнул зубами. — Мы знаем, что эта семья разорена. Клэр и Чак жили на широкую ногу, значит, наверняка тратили все, что зарабатывали, до последнего цента. Но в этот подвал вложено не меньше чем двести тысяч! Но никто даже не признался, что продал им постельное белье или жидкий пластик!

— Помнишь, что сказал инженер? Понсонби мертв, пора закрывать дело. — Патрик потрепал Кармайна по плечу. — Зачем зарабатывать инфаркт из-за мертвеца? Лучше подумай о Дездемоне. Когда свадьба?

— Она ведь тебе не нравится, так, Патси?

Голубые глаза утратили блеск, но Патрик не отвел взгляд.

— Скорее не нравилась — поначалу. Иностранка. Чужая, надменная. Но сейчас она изменилась. Надеюсь, когда-нибудь я даже полюблю ее.

— Ты не одинок: и твоя, и моя мать недовольны. Нет, они с энтузиазмом готовятся к свадьбе, но я же детектив, меня не обманешь. Это маска, а под ней — опасения и неприязнь.

— Мало того, она значительно выше тебя ростом, — засмеялся Патрик. — Мама, тетушки и сестры в панике. Видишь ли, они надеялись, что второй миссис Дельмонико станет милая итальяночка из Восточного Холломена. Но к милым девушкам тебя не тянет независимо от их корней. И, честно говоря, Дездемону я бы сам предпочел Сандре. У Дездемоны хотя бы есть мозги.

— Да, они сохраняются дольше лица и фигуры.

В тот же день дело было официально закрыто. После отчета медицинской экспертизы полиции Холломена пришлось признать, что оснований для обвинения Клэр Понсонби в убийствах нет. Будь у Кармайна время, он обратился бы к Сильвестри с просьбой возобновить расследование по делу об убийстве Леонарда Понсонби, неизвестной женщины и девочки в 1930 году, но преступления не ждут человека, особенно детектива. Через две недели после смерти Чарлза Понсонби Кармайн уже расследовал дело о наркотиках. Здесь он был в своей стихии! И доказательства виновности собирал так ловко, что от правосудия не ушел ни один.

Глава 30

Понедельник, 28 марта 1966 г.

Дамоклов меч обрушился на Центр неврологических исследований имени Хьюлингса Джексона в конце марта.

Когда в десять утра правление собралось в конференц-зале Хага, все его члены были на месте — кроме профессора Роберта Мордента Смита, выписанного из Марш-Манора двумя неделями ранее, но с тех пор не отходившего от своих поездов. Это обстоятельство конфузило Роджера Парсона-младшего, который не понимал, как мог так ошибиться в Бобе Смите.

— Мисс Дюпре, прошу вас, как управляющего директора, занять место за столом, — сухо произнес Парсон и вопросительно уставился на Тамару: — Мисс Вилич, вы в состоянии вести протокол?

Вопрос был уместным, так как мисс Вилич ничем не напоминала женщину, которую привыкло видеть правление. Она отцвела.

— Да, мистер Парсон, — безучастно отозвалась Тамара.

Президент Моусон Макинтош уже знал то, о чем декан Уилбур Даулинг только догадывался, но, несмотря на знания одного и сильные подозрения другого, лица обоих оставались довольными, тела — расслабленными. Хаг переходил к университету Чабба — вместе с солидной суммой, выделенной не только на неврологические исследования.

Примостив очки-половинки на тонкий хрящеватый нос, Роджер Парсон зачитал решение юристов опровергнуть последнюю волю его покойного дяди и аннулировать завещание в той части, которая касалась финансирования Хага. Понадобилось сорок пять минут, чтобы прочесть документ, сухостью превосходящий песок Сахары, но слушатели ловили каждое слово — все, кроме Ричарда Спейта, на которого возложили обязанность позаботиться о самой неприятной стороне дела. Он повернулся лицом к окну и смотрел, как два буксира ведут большой нефтеналивной танкер к причалу у нового нефтехранилища в конце Оук-стрит.

— Разумеется, мы могли бы просто присоединить фонд с капиталом сто пятьдесят миллиардов долларов плюс проценты к нашему имуществу, — добавил Парсон, — но желание Уильяма Парсона было иным — в этом мы, как его племянники и внучатые племянники, абсолютно уверены.

«Ха-ха-ха, — подумал Моусон, — это вы-то не собирались присвоить себе такой лакомый кусочек! Но передумали, когда я пригрозил вам иском от имени Чабба. Самое большее, на что вы можете рассчитывать, — накопившийся процент. Приятное дополнение к капиталам компании Парсонов».

— …Поэтому мы предлагаем половину капитала выделить медицинской школе Чабба с целью финансирования дальнейших исследований Центра Хьюлингса Джексона, в какой бы форме они ни проводились. Здание и участок, на котором оно стоит, отходит университету Чабба. Вторая половина этой суммы предназначена для финансирования основной инфраструктуры университета Чабба и нужд, которые определит правление университета. Разумеется, при условии, что все инфраструктурные элементы будут носить имя Уильяма Парсона.

На лице декана Даулинга отразилось блаженство, лицо Макинтоша осталось абсолютно непроницаемым. Декан Даулинг уже предвкушал преобразование Хага в центр исследований органических психозов. Он даже предпринял попытку уговорить мисс Клэр Понсонби пожертвовать мозг брата для исследований, но получил вежливый отказ. А мозг просто необходимо исследовать. Мозг настоящего психа! Не то чтобы декан рассчитывал найти в нем значительные анатомические изменения, но надеялся выявить атрофию коры предфронтальной доли или какие-либо нарушения в полосатом теле. Или хотя бы астроцитому.

Мысли Моусона Макинтоша вращались вокруг зданий, которым предстояло носить имя Уильяма Парсона. Одно из них должно стать галереей искусств, даже если она простоит пустой до кончины последнего из Парсонов. Только бы этот день поскорее наступил!

— Мисс Дюпре, — продолжал Роджер Парсон-младший, — вам предписывается распространить это официальное письмо, — он положил его на стол, — среди всех сотрудников Центра неврологических исследований имени Хьюлингса Джексона, как штатных, так и внештатных. Центр будет закрыт в пятницу, 29 апреля. Распределением оборудования и мебели ведает декан медицинского факультета — за исключением отдельных предметов, которые будут пожертвованы лаборатории криминалистов в знак нашей благодарности. Один из этих предметов — новый электронный микроскоп. Видите ли, я беседовал с губернатором Коннектикута и узнал от него, в каком плачевном положении находится криминологическая медицина, значение которой трудно переоценить.

«Не может быть, — чуть не застонал декан Даулинг. — Это же мой микроскоп!»

— Президент Макинтош заверил меня, — продолжал нудеть Роджер Парсон-младший, — что все сотрудники, пожелавшие остаться на прежних местах, вправе сделать это. Однако зарплаты и оклады будут пересмотрены в соответствии с финансово-бюджетной политикой медицинских школ. Реорганизованный исследовательский центр возглавит профессор Фрэнк Уотсон. Тем, кто пожелает уволиться, мисс Дюпре подготовит компенсацию в размере годового оклада плюс все пенсионные отчисления.

Он откашлялся и снова поправил очки.

— Из этого правила предусмотрены два исключения. Одно из них — профессор Боб Смит, который, увы, недостаточно здоров, чтобы вернуться к медицинской практике любого рода. Поскольку за шестнадцать лет руководства центром он внес более чем существенный вклад в его развитие, мы предусмотрели для него компенсацию, указанную здесь. — К Дездемоне был пододвинут еще один лист. — Второе исключение — вы сами, мисс Дюпре. К сожалению, должность управляющего директора будет сокращена, и если я правильно понял президента Макинтоша, найти для вас равноценную должность в университете невозможно. Поэтому мы решили выплатить вам компенсацию, указанную здесь. — Третий лист последовал за вторым.

Дездемона бегло просмотрела текст. Компенсация в размере двухлетнего оклада плюс все пенсионные отчисления. Если она выйдет замуж и бросит работу, сбережений ей хватит надолго.

— Тамара, включите кофеварку, — велела она.

— Дают декану Даулингу два года на разграбление центра, — сказала она Кармайну вечером. — Он слишком поглощен психиатрией и почти не интересуется неврологией, поэтому вряд ли сумеет воспользоваться преимуществами хорошо оборудованного исследовательского центра. Его любой ученый обведет вокруг пальца. Скажи Патрику — пусть не тянет с аппаратурой, лучше забрать ее сразу. Пока она еще цела.

— Он будет готов целовать тебе руки и ноги, Дездемона.

— Ни к чему, я тут ни при чем. — Она удовлетворенно вздохнула. — Так или иначе, у твоей невесты появилось приданое. Если ты готов содержать меня и наших детей — а их будет столько, сколько ты захочешь, — на мое приданое мы можем купить приличный дом. Я обожаю твою квартиру, но для семьи она не годится.

— Нет, — он взял ее за руки, — приданое оставь себе — чтобы уехать в Лондон, если передумаешь. Честное слово, денег нам и без него хватит.

— Ну что ж, — отозвалась она, — тогда давай подумаем вот о чем, Кармайн. Прочитав циркуляр Роджера Парсона-младшего, Аддисон Форбс чуть не лопнул от злости. Работать под началом Фрэнка Уотсона? Уж лучше последняя стадия сифилиса! Он объявил, что уезжает с Нуром Чандрой в Гарвард, но, по-моему, в Гарварде и без него неврологов-клиницистов хватает, так что Аддисон зря надеется. Но я вот к чему: мне очень нравится дом Форбсов. Если они соберутся переезжать, то наверняка будут продавать его за большие деньги. У нас есть надежда купить его? Ты снимаешь эту квартиру или она принадлежит тебе?

— Это кондоминиум, квартира моя. Думаю, мы можем позволить себе купить дом Форбсов, если он тебе так нравится. И расположение идеальное — Восточный Холломен, где живет вся моя родня. Постарайся полюбить ее, Дездемона, — умоляюще продолжал он. — Моя первая жена считала, что за ней шпионят, потому что моя мама, мама Патси или кто-нибудь из наших сестер постоянно звонили ей. Но слежка тут ни при чем. Просто в итальянских семьях принято поддерживать родственные отношения.

Казалось, Дездемона ничуть не изменилась, но для Кармайна она была обычной женщиной. Любовь не ослепила его — напротив, открыла ему глаза, научила смотреть.

— Понимаешь, я просто стесняюсь, — призналась она, пожимая его пальцы, — потому и кажется, что я веду себя высокомерно. А полюбить твоих родных я смогу без труда, Кармайн. Есть еще одна причина, почему мне так хочется заполучить дом Форбсов, — башенка. Если Софи когда-нибудь захочет приехать домой — например поступить в местную школу или в Чабб, — в башенке ей как раз хватит места. Судя по твоим рассказам, Софии нужен обычный дом, а не дворец в Хэмптон-Корте. Если ты не наладишь с ней отношения как можно скорее, в следующем году она того и гляди удерет к хиппи в Хейт-Эшбери.

На его глазах заблестели слезы.

— Я тебя не достоин, — прошептал он.

— Чушь! Каждый получает то, что заслужил.

Часть V

Весна — лето 1966 г.

Глава 31

Май — июнь 1966 г.

Уэсли Леклерку было предъявлено обвинение в убийстве Чарлза Понсонби. Настроение общественности, подогреваемой телевидением, изменилось во всем штате. Возмущение, вызванное Коннектикутским Монстром, не угасало, а, напротив, нарастало; он стал свидетельством порочности, упадка нравственности, сумасшествия мира под прессом технологических достижений. Общественность потакала этим тенденциям, позволяла им закрепиться, не замечая, что они порождают новый тип убийц — убийц из числа якобы самых обычных и законопослушных граждан. И численность этих преступников росла.

Желание Уэсли исполнилось: он стал героем. Несмотря на то что его поклонники в основном были чернокожими, среди них насчитывалось немало белых, и все были твердо убеждены, что Уэсли Леклерк способствовал правосудию, невозможному в рамках закона. Характерное для белых отношение к закону уже исчезло в некоторых штатах и исчезало в других, и наблюдать это было тягостно. Семьи некоторых жертв Монстра приглашали в телепередачи и задавали вопросы, которые никак не вязались с нравственностью: «Каково это было — увидеть голову своей дочери в прозрачном пластике? Вы заплакали? Упали в обморок? Какого вы мнения об Уэсли Леклерке?»

Уэсли предъявили обвинение в тяжком преднамеренном убийстве первой степени, и споры велись только о сути этой преднамеренности. Очутившись в центре всеобщего внимания, Уэсли прекрасно понимал: чтобы и дальше привлекать это внимание, он должен предстать перед судом. Признав себя виновным, он появился бы на суде лишь один раз — во время вынесения приговора. Поэтому он не признал своей вины, требовал отменить досудебное освобождение под залог и взять его под стражу. После этого слушания в зале суда к Уэсли обратился солидный белый господин, который представился новым руководителем адвокатской команды Уэсли. За его спиной стояли другие белые адвокаты. К их удивлению, Уэсли отверг их помощь.

— Отвалите и передайте Мохаммеду эль-Несру, что я видел истинный свет, — заявил Уэсли. — Я пойду по пути черной рвани, с юристом, которого мне назначило государство. — Он указал на молодого негра с дипломатом. По его лицу скользнула тень боли, он вздохнул. — Даже если это будет стоить мне десяти лет жизни, я не отступлюсь.

На пути в камеру, после разговора с Кармайном Дельмонико, когда запал немного угас, Уэсли вдруг почувствовал странное волнение. Но оно не имело никакого отношения к словам Кармайна. Оно напрямую относилось к недавнему зрелищу: на расстоянии метра от него из человеческих глаз ушла жизнь. От Чарлза Понсонби осталась пустая оболочка, и Уэсли ужасало то, что он позволил этому злобному духу вселиться в другое тело. Аллах враждовал с Христом и Буддой, и Уэсли начал молиться всем троим.

В него вливалась сила, неслыханная сила.

* * *

Первые сигналы победы прозвучали, когда его отправили на несколько месяцев в Холломенскую окружную тюрьму — до начала суда. Сокамерники встретили его овациями. Его койка в четырехместной камере была завалена подарками — сигаретами, сигарами, зажигалками, журналами, сладостями, одеждой и другим барахлом. Здесь же лежали золотые часы «Ролекс», семь золотых браслетов, девять золотых цепочек на шею, кольцо с большим бриллиантом. И незачем было опасаться, что его изнасилуют в душевой! Даже тюремщики уважительно кивали ему, улыбались, складывали пальцы кружочком — «о'кей!» Когда он попросил молитвенный коврик, ему принесли не какой-нибудь, а ширазский; когда входил в столовую или появлялся во дворе, его приветствовали дружными криками. Его любили все — черные и белые, заключенные и охранники.

Многие люди всех цветов кожи считали, что Уэсли Леклерк вообще не заслуживает обвинений. Редакции всех крупных национальных газет захлестнул поток писем. Телефоны в студии во время радиопередач раскалялись от звонков. Стол губернатора был завален почтой. Окружной прокурор Холломена пытался убедить Уэсли признать себя виновным в убийстве, чтобы ему скостили срок, но новоявленный герой не соглашался. Он твердо решил ждать суда, и дождался.

Суд состоялся в начале июня, за несколько месяцев до намеченного срока: судебные власти решили, что, откладывая рассмотрение дела, только усугубляют ситуацию. Так что пусть суд состоится и все наконец будет кончено!

Никогда еще присяжных не выбирали с такой тщательностью. Восемь чернокожих, четыре белых, шесть женщин и шесть мужчин, несколько состоятельных людей, несколько простых рабочих и двое безработных.

На суде Уэсли объяснил, что не планировал ничего, кроме появления у здания суда в шлеме, не помнил, как стрелял в обвиняемого, и даже не помнил, как взял с собой оружие. То, что его выстрелы были увековечены на пленке, не имело никакого отношения к делу: он всего лишь протестовал против возмутительного отношения к своему народу.

Суд присяжных проголосовал за непреднамеренное убийство и попросил судью о снисхождении. Судья Дуглас Туэйтс, к снисхождению обычно не склонный, приговорил подсудимого к двадцати годам тюремного заключения с разрешением просить о помиловании по прошествии двенадцати из них. На другой вердикт мало кто рассчитывал.

Суд продолжался пять дней и закончился в пятницу, знаменуя разгар весны, повторения которой не желал никто. Демонстрации сменялись беспорядками, поджогами домов, разграблением складов, перестрелками. Несмотря на то что его ученик Али эль-Кади восстал против него, Мохаммед эль-Неср воспользовался шансом и повел «черную бригаду» на войну, которая завершилась полицейским налетом на дом номер 18 по Пятнадцатой улице в Яме, где было обнаружено более тысячи единиц огнестрельного оружия. Полицейские не могли понять, почему Мохаммед не перепрятал свой арсенал заранее, кроме Кармайна, который догадался, что Мохаммед сдает позиции: даже его приближенные начинали переходить на сторону Уэсли Леклерка.

Какой бы ни была судьба «черной бригады», за неделю до суда над Уэсли стало ясно, что городу грозит гигантская демонстрация в поддержку убийцы Монстра и что далеко не все, кто планирует пройти маршем по Холломену, настроены миролюбиво. Осведомители сообщали, что на рассвете в понедельник, в день начала суда над Уэсли, на Лужайке соберутся около ста тысяч чернокожих и семьдесят пять тысяч белых. Они съедутся отовсюду, в том числе из Лос-Анджелеса, Чикаго, Батон-Ружа (родины Уэсли) и Атланты, хотя большинство живет в Нью-Йорке, Коннектикуте и Массачусетсе. Место сбора уже выбрано — ботанический сад в пятнадцати километрах от Холломена. С субботы там собралось несколько тысяч человек. Марш на Лужайке обещал большие неприятности. Перепуганные жители Холломена в ожидании городской войны закрывали витрины, запирали двери и окна нижних этажей.

Рано утром в понедельник губернатор вызвал национальную гвардию, которая с шумом прибыла в Холломен, чтобы занять Лужайку раньше демонстрантов. От грохота бронемашин и грузовиков с массивными шинами сотрясались холломенские дома, а жители города смотрели вслед военным широко раскрытыми глазами.

Но демонстранты так и не прибыли. Почему — никто не знал. Вероятно, их отпугнула предстоящая стычка с военными, а может, многие и не собирались покидать пределы парка. К полудню парк опустел. Суд над Уэсли продолжался, на Лужайке собралось около пяти сотен протестующих, затерявшихся в море национальных гвардейцев. Когда в пятницу был вынесен вердикт, эти пятьсот недовольных разбрелись по домам, смирные как овечки.

В пятницу вечером Леклерка перевели на север штата, в заведение строгого режима, а в следующий понедельник Уэсли подал начальнику тюрьмы прошение. Опытный администратор охотно удовлетворил его просьбу — разрешил готовиться к поступлению в школу права. В конце концов, Уэсли Леклерку всего двадцать пять лет. Если его освободят досрочно по первому прошению, он выйдет из тюрьмы в тридцать семь, и, вероятно, со степенью доктора юриспруденции. Судимость помешает ему вступить в коллегию адвокатов, но знания, которые он успеет получить, гораздо важнее. Он нацелится не куда-нибудь, а в Верховный суд США. Ведь он убийца Монстра, холломенский святой. «Можешь беситься сколько угодно, Мохаммед эль-Неср, твое время все равно истекло. Теперь я лидер!»

Глава 32

Май — июль 1966 г.

Кармайн и Дездемона поженились в начале мая, медовый месяц провели в Лос-Анджелесе, в гостях у Майрона Менделя Мандельбаума: сходство его дома с дворцом в Хэмптон-Корте было настолько разительным, что присутствие новобрачных не стеснило ни Майрона, ни Сандру. Впрочем, гостей развлекал только Майрон; Сандра плавала в волнах забвения. София сразу подружилась с Дездемоной: очевидно, ее подкупила сдержанность и деловитость мачехи. Словом, Дездемона вела себя, как и полагалось ответственному и разумному взрослому человеку.

А дома, в Холломене, дела обстояли не столь благополучно. Как будто Хагу было мало сенсаций и скандалов. Миссис Робин Форбс заявила в полицию, что муж хочет отравить ее. На допросе у двух свежеиспеченных сержантов Эйба Голдберга и Кори Маршалла доктор Аддисон Форбс с возмущением отверг обвинения и предложил взять пробы всех продуктов и напитков в его доме. Когда анализы, в том числе рвотных масс, кала и мочи, дали отрицательные результаты, Форбс упаковал книги и бумаги, уложил вещи в два чемодана и отбыл в Форт-Лодердейл. Там он обзавелся богатой практикой в области гериатрической неврологии; правда, инсульты и старческое слабоумие его никогда не интересовали, но общение с такими больными оказалось предпочтительнее общения с профессором Фрэнком Уотсоном и миссис Робин Форбс, с которой он разводился. Когда юристы Кармайна связались с Форбсом на предмет покупки дома на Ист-Серкл, он продал дом чуть ли не за бесценок — в отместку Робин, запросившей половину суммы. Поразмыслив, какая из дочерей больше нуждается в ней, Робин переселилась в Бостон, к будущей гинекологине Роберте. Робина прислала сестре открытку с соболезнованиями, но Роберта была рада матери — в доме появилась бесплатная экономка.

Все это означало, что в ближайшем будущем Дездемона сможет предложить Софии уютное гнездышко в башне.

— Великолепно, — с трудом скрывая волнение, повторяла она. — В верхней комнате есть терраса, которая может заменить гостиную, к нижней комнате легко пристроить ванную и даже кухонную нишу. Мы с Кармайном считаем, что ты могла бы закончить школу в Холломене, поближе к хорошим университетам. И, кто знает, возможно, к тому времени как ты решишь продолжить учебу, во всех школах при Чаббе будет разрешено учиться лицам обоего пола. Ну как, интересно?

Смышленая девочка подпрыгнула от радости, бросилась на шею Дездемоне и чуть не задушила ее в объятиях.

— Да, да, очень!

Июль уже готовился смениться августом, когда Клэр Понсонби прислала Кармайну письмо, выражая желание повидаться с ним. Оно оказалось полной неожиданностью, но даже Клэр была не в силах испортить Кармайну настроение в этот прекрасный день, наполненный ароматами цветов и пением птиц. Две недели назад из Лос-Анджелеса приехала София, и теперь они с Дездемоной решали, как быть со стенами — красить или оклеить обоями. Слушая разговоры дочери с Дездемоной, Кармайн удивлялся перемене в прежде чопорной жене. Как одиноко, должно быть, ей жилось раньше, когда она отказывала себе во всем, чтобы скопить денег на существование, которое, как теперь понимал Кармайн, никогда не удовлетворило бы ее. Возможно, многое объяснялось ее беременностью, слегка опередившей свадьбу; ребенок должен был родиться в ноябре, и София с нетерпением ждала этого события. Неудивительно, что даже Клэр Понсонби была не в силах лишить Кармайна ощущения благополучия и хотя и позднего, но исполнения всех желаний.

Она ждала его на веранде вместе с собакой. Два кресла были поставлены возле белого тростникового столика, на котором стояли кувшин с лимонадом, два стакана и тарелка печенья.

— Лейтенант, — поприветствовала она, услышав шаги.

— Уже капитан, — поправил он.

— Надо же! «Капитан Дельмонико» — звучит! Присядьте, выпейте лимонаду. Он приготовлен по старому фамильному рецепту.

— Спасибо, я сяду, но от лимонада откажусь.

— Не хотите ничего, приготовленного моими руками, капитан? — любезно уточнила она.

— Откровенно говоря, да.

— Я вас прощаю. Так и быть, тогда просто посидите.

— Зачем вы хотели меня видеть, мисс Понсонби?

— По двум причинам. Во-первых, я переезжаю, и хотя адвокаты объяснили мне, что ничто не помешает мне поселиться где угодно, я сочла своим долгом предупредить вас. «Универсал» Чарлза уже нагружен всем необходимым — я наняла одного студента из Чабба, чтобы он отвез нас с Бидди в Нью-Йорк. «Мустанг» я продала.

— А я думал, вы ни за что не расстанетесь с домом.

— Я поняла, что без милого Чарлза жизнь здесь будет мне в тягость. А потом получила предложение продать этот дом и не смогла отказаться. Вы думали, что никто на него не позарится, тем не менее ошиблись. Майор Минор заплатил мне кругленькую сумму — он намерен превратить дом в музей ужасов. Несколько туристических агентств Нью-Йорка уже согласились предлагать клиентам двухдневные экскурсии. В первый день — неторопливая поездка на автобусе и осмотр очаровательных коннектикутских пейзажей, потом ужин и ночь в мотеле «Майор Минор», где уже заканчивают ремонт и отделку в новом стиле. Во второй день — экскурсия по дому Коннектикутского Монстра, в том числе и по пресловутому подземному ходу. Ожидающие у выхода из туннеля могут покормить оленей. Затем — возвращение в логово Монстра и осмотр четырнадцати копий голов его жертв. Естественно, под запись душераздирающих криков. Майор собирается устроить в нашей старой гостиной столовую на тридцать мест, а прежнюю столовую превратить в кухню. Не может же он заставлять шеф-повара возиться с плитой «Ага», пока ждут посетители! И наконец, отъезд на автобусе обратно в Нью-Йорк, — невозмутимо закончила Клэр. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Боже, какой сарказм! Кармайн слушал ее с ужасом, радуясь, что она не видит его глаз.

— Я думал, в Коннектикутского Монстра вы не верите.

— Не верю. Но меня убедили, что и туннель, и головы, и все прочее существует. В этом случае я не прочь получить выгоду. У меня появится шанс начать все заново где-нибудь подальше от Коннектикута — например в Аризоне или Нью-Мексико.

— Желаю вам удачи. А вторая причина?

— Объяснения, — ответила она тихим голосом — голосом Клэр, которой он когда-то сочувствовал. — Вашу шаблонную полицейскую грубость можно понять, капитан. Вы всегда производили на меня впечатление человека, преданного своему делу — искреннего, даже альтруистичного. Я понимаю, почему меня подозревали в этих кошмарных преступлениях, — ведь вы настаивали, что убийцей был мой брат. Но лично я считаю, что мы с Чарлзом стали жертвой обмана, что кто-то другой устроил… э-э… ремонт у нас в подвале. — Она вздохнула. — Несмотря на все это, я решила, что вы джентльмен и вправе задать мне несколько вопросов, как подобает джентльмену — любезно и конфиденциально.

Кармайн подался вперед, стиснув кулаки.

— Спасибо, мисс Понсонби. Для начала хочу спросить, что вам известно о смерти вашего отца?

— Я ждала этого вопроса. — Она вытянула вперед длинные худые ноги и скрестила их на уровне щиколоток, шевеля одной туфелькой шерсть Бидди. — До Великой депрессии мы были очень богаты и жили прекрасно. Понсонби всегда знали толк в удовольствиях — в хорошей музыке, вкусной еде, драгоценных винах, добротных и красивых вещах. Мама выросла в такой же среде — она родом из Шейкер-Хайтс. Но замуж она вышла не по любви. Моим родителям пришлось пожениться, поскольку они ждали Чарлза. Мама была готова на все, лишь бы заарканить папу, который видеть ее не желал. Но когда оказалось, что деваться ему некуда, он исполнил свой долг. Через шесть месяцев родился Чарлз. Через два года — Мортон, а еще через два — я.

Туфелька замерла; Бидди заскулила, и хозяйка начала вновь поглаживать ее. Выпросив ласку, собака блаженно зажмурилась и положила голову на передние лапы. Клэр продолжила:

— У нас всегда служила экономка — я имею в виду постоянно живущую в доме прислугу, которая справлялась с легкой домашней работой, но не стряпала. Мама любила готовить сама, но терпеть не могла мыть посуду или чистить картошку. По-моему, особым деспотизмом она не отличалась, но в один прекрасный день экономка взяла расчет. И папа привез домой миссис Катон — Луизу Катон. Мама разозлилась. Прямо-таки взбеленилась! Как он посмел посягать на ее права? Но папа умел добиваться своего, как и мама, поэтому миссис Катон осталась у нас. Она оказалась редким сокровищем, что примирило маму с ней. Полагаю, мама с самого начала знала, что миссис Катон — папина любовница, тем не менее довольно долго они сосуществовали мирно. А потом разразился кошмарный — да, кошмарный, иначе не скажешь! — скандал. Мама требовала, чтобы миссис Катон покинула наш дом. Отец заявлял, что она останется.

— У миссис Катон был ребенок? — спросил Кармайн.

— Да, дочка по имени Эмма. На несколько месяцев старше меня, — мечтательно произнесла Клэр и улыбнулась. — Мы играли вместе, садились есть за один и тот же стол. Уже в то время мое зрение начинало портиться, и Эмма служила мне маленьким поводырем. Чарлз и Мортон ненавидели ее. Видите ли, скандал вспыхнул, когда мама узнала, что Эмма — папина дочка, наша сводная сестра. Чарлз нашел свидетельство о рождении.

Она умолкла, продолжая поглаживать Бидди ногой.

— И чем же кончился этот скандал? — напомнил о себе Кармайн.

— Неожиданностью, которой следовало ожидать. На следующий день отец уехал по срочному делу, а миссис Катон вместе с Эммой покинули дом.

— Это случилось, когда погиб ваш отец?

— Дайте-ка вспомнить… мне было почти шесть, когда его убили, — значит, за год до этого. Оба события произошли зимой.

— Долго прожила у вас миссис Катон?

— Восемнадцать месяцев. Она была поразительно хороша собой, а Эмма казалась ее точной копией. Обе смуглые. Метиски, в которых белой крови было больше. Особенно хорош был ее голос — напевный, мелодичный. Жаль, что она произносила только банальщину.

— Значит, ваша мать уволила ее после отъезда отца.

— Да, но, думаю, дело было не только в увольнении. Будь мы в то время немного постарше, я смогла бы рассказать больше. Или если бы я была старшим ребенком в семье — я давно заметила, что мальчишки ненаблюдательны во всем, что касается эмоций. Мама умела запугивать. Она была сильной личностью. Мы часто говорили об этих событиях с Чарлзом и наконец пришли к выводу, что мама пригрозила убить Эмму, если они вдвоем не исчезнут навсегда. И миссис Катон ей поверила.

— Как отреагировал ваш отец, когда вернулся домой?

— Скандалом, криками и дракой. Папа ударил маму и убежал из дома. Он не возвращался долго. Не помню — несколько дней? Недель? Словом, долго. Помню, мама часами вышагивала из угла в угол. Наконец папа вернулся. Он был страшен, маму видеть не желал, а когда она пыталась прикоснуться к нему, отвечал ударом или отталкивал ее. Он ее ненавидел! А еще… он плакал. Как нам казалось, почти постоянно. По-моему, он вернулся домой из-за нас, просто заставил себя.

— Вы думаете, он искал миссис Катон, но не нашел?

Водянисто-голубые глаза смотрели в бесконечность.

— Логичное объяснение. Разводы случались даже в те времена, но папа предпочитал, чтобы миссис Катон была служанкой в нашем доме. Мама — для соблюдения приличий, миссис Катон — для плотских удовольствий. Женившись на мулатке с карибских островов, он потерял бы всякий вес в обществе, а папа дорожил своим социальным статусом. В конце концов, он происходил из семьи холломенских Понсонби.

«Как отчужденно она об этом говорит», — подумал Кармайн.

— Ваша мать знала, что деньги пропали во время биржевого краха?

— Нет, пока не умер папа.

— Это она его убила?

— О да… В тот день они поскандалили — мы слышали голоса. Конечно, мы понимали далеко не все, но сообразили, что папа нашел миссис Катон и Эмму. И решил бросить маму. Он надел свой лучший костюм и укатил на машине. Мама заперла нас троих в спальне Чарлза и уехала на втором автомобиле. Как раз начиналась метель. — Ее голос зазвучал наивно, по-детски, словно пронзительная сила воспоминаний вернула ее в прошлое. — Снежные хлопья кружились в воздухе, как внутри стеклянного шара. Мы ждали целую вечность! Затем услышали, как к дому подъехала мамина машина, и заколотили в дверь. Мама отперла ее, мы вырвались на волю — ох как нам хотелось в туалет! Мальчишки пустили меня первой. Когда я вышла, мама стояла в прихожей, сжимая в правой руке бейсбольную биту. Бита была вся в крови, и мама тоже. Потом из туалета вышли Чарлз и Мортон, увидели маму и потащили в комнаты. Ей помогли раздеться и вымыться, а я так проголодалась, что убежала на кухню. Чарлз и Мортон развели огонь в старом очаге, на месте которого сейчас стоит «Ага», и сожгли и биту, и мамину одежду. С тех пор Мортон изменился навсегда.

— Вы хотите сказать, что до того он был… нормальным?

— Вполне, капитан, только в школу не ходил — мама не отпускала нас из дома до восьми лет. Но после того дня мы не услышали от Мортона ни слова. Только припадки ярости! Мама не боялась никого и ничего — кроме разъяренного Мортона. Бешеного, необузданного.

— К вам приезжала полиция?

— Конечно. И мы сказали, что мама все время была дома с нами, лежала в постели с мигренью. Когда ей сообщили о смерти папы, у нее началась истерика. Пришла мать Боба Смита, покормила нас и посидела с мамой. А через несколько дней мы узнали, что крах биржи разорил нас.

У Кармайна заныли колени: кресло было слишком низким. Он встал и прошелся по веранде, краем глаза успев заметить, что у Клэр Понсонби действительно все готово к отъезду. «Универсал» был под самую крышу забит багажом: сумками, коробками, одинаковыми сундуками тех времен, когда путешествия были неспешными и элегантными. Не желая вновь принимать неудобную позу в кресле, он прислонился к перилам.

— Вы знали, что в ту же ночь погибли миссис Катон и Эмма? — спросил он. — Ваша мать забила бейсбольной битой всех троих.

На лице Клэр застыло выражение неподдельного шока; нога, касающаяся шерсти собаки, дрогнула и замерла. Кармайн налил ей стакан лимонада, размышляя, не поискать ли чего-нибудь покрепче. Но Клэр жадно осушила стакан и сумела взять себя в руки.

— Так вот что с ними стало, — медленно произнесла она. — А мы с Чарлзом гадали все это время. Никто не сообщил нам, кем были те двое, только твердили, что на них напала банда бродяг. Мы думали, что двое погибших были бандитами…

Внезапно она привстала и умоляюще протянула к Кармайну руку:

— Расскажите мне все, капитан! Что случилось? Как?

— Вы не ошиблись, ваш отец действительно сказал вашей матери, что собирается начать новую жизнь. Разумеется, он разыскал миссис Катон и Эмму, но впервые встретился с ними только на вокзале, поэтому женщина с девочкой вели нищенское существование. У них не было ни денег, ни еды. Две тысячи долларов — все, что удалось собрать вашему отцу для новой жизни, — объяснил Кармайн. — Они прятались в снегу, поэтому я не сомневаюсь, что ваша мать и вправду умела запугивать людей. Жаль вашего отца. Стоило ему проболтатья — и погибли три человека.

— Все эти годы я ничего, ничего не знала… Даже не подозревала… — Она устремила взгляд на его лицо, словно могла видеть его, и в ее глазах отразились искренние чувства. — Ирония судьбы, верно?

— Хотите, я налью вам еще лимонаду, мэм?

— Нет, спасибо. Мне уже лучше. — Она подобрала ноги, спрятав их под стул.

— Вы не расскажете мне, как жили потом?

Плечо поднялось вверх, уголки губ опустились.

— Что вы хотите узнать? После случившегося мама очень изменилась.

— И вам никто не помогал?

— Вы имеете в виду посторонних вроде Смитов и Куртене? Мама считала, что они суются не в свое дело. Доза маминой грубости действовала эффективнее касторки. Больше нас никто не тревожил, все оставили нас в покое. Мы выжили, капитан. Да, мы сумели. У нас был небольшой доход, который мама пополняла, продавая землю. Кажется, еще помогали ее родные. Чарлз пошел учиться в местную частную школу, потом и я начала, и мама регулярно вносила плату за обучение.

— А Мортон?

— Кто-то из чиновников местной службы образования зашел к нам, взглянул на Мортона и больше не появлялся. Чарлз всем говорил, что Мортон неадекватен, но только для того, чтобы отвадить любопытных. До того дня как мама убила отца, ничего такого и в помине не было. Да, психиатрия, но совсем иного рода. Но знаете, мы обожали Мортона. Он никогда не злился на нас с Чарлзом — только на маму и посторонних.

— Вас удивила его внезапная смерть?

— Скорее ошеломила. До тех пор я считала худшим в своей жизни 1939 год. Я готовилась к занятиям, читала, и вдруг серая стена упала передо мной — бам! И я ослепла навсегда. После визита ко врачу меня посадили в поезд и увезли в Кливленд. Как только я приехала в школу для слепых, Чарлз сообщил о смерти Мортона. Сказал, что он просто взял и умер! — Она вздрогнула.

— Вы, по-моему, подозревали, что ваша мать была психически неуравновешенной, еще до января 1930 года, но она хорошо скрывала это. Что же случилось в конце 1941 года, что спровоцировало сумасшествие?

Лицо Клэр исказилось.

— Чарлз объявил, что женится. Ему было двадцать лет, он стоял на пороге совершеннолетия. Учился в Чаббе, готовился на медицинский факультет. Там на танцах он познакомился с девушкой, студенткой Смита, и влюбился с первого взгляда. Мама могла помешать ему лишь одним способом — сорвавшись с цепи. И она впала в дикое, неистовое бешенство. Девушка сбежала. Я приехала домой, чтобы ухаживать за мамой, — это продолжалось почти двадцать два года. Но ради Чарлза я была готова и не на такое. Не подумайте, что я рабски подчинялась маме — я научилась управлять ею. Но пока она была жива, мы с Чарлзом не могли дать волю своим пристрастиям к хорошей еде, вину, музыке. Строго между нами, капитан: вы и мама погубили мою жизнь. Три года Чарлз был моим — вот и все, что я могу вспомнить. Три драгоценных года…

Заинтригованный, Кармайн задумался: неужели Дэнни Марчиано был прав и здесь на самом деле инцест?

— Вы, похоже, ненавидели свою мать, — заметил он.

— Я знать ее не желала! Не желала, и все! Можете себе представить, — вдруг яростно выпалила она, — что Чарлз с тринадцати до восемнадцати лет жил в чулане под лестницей? — Ярость улетучилась внезапно, глаза испуганно блеснули, руки взметнулись, как будто хотели остановить язык. — О нет, я не собиралась этого говорить. Просто так получилось. Само собой!

— Лучше высказаться, чем держать все в себе, — отозвался Кармайн. — Продолжайте, что уж теперь.

— Спустя много лет Чарлз признался, что однажды она застала его, когда он мастурбировал. И взбесилась. Она визжала, орала, плевалась, махала кулаками и щипалась — он никогда не посмел бы поднять на нее руку. Я всегда давала сдачи, но Чарлз дрожал перед ней, как кролик перед коброй. Больше она не сказала ему ни слова, и этим разбила ему сердце. Чарлз возвращался из школы или от Боба Смита и шел прямиком в свой чулан — большой, с лампочкой внутри. О, мама обо всем позаботилась! На полу лежал матрас, стоял жесткий стул, столом служила полка. Мама приносила ему еду на подносе, спустя какое-то время забирала посуду. И большую, и малую нужду он справлял в ведро, которое опорожнял и мыл каждое утро. Пока я не уехала в Кливленд, в мои обязанности входило приносить Чарлзу еду, но заговаривать с ним было запрещено.

Кармайн невольно ахнул.

— Но это же нелепо! — воскликнул он. — Чарлз учился в отличной школе, у него были наставники, друзья. Достаточно было кому-нибудь обо всем рассказать, и меры были бы приняты немедленно.

— Чарлз не любил жаловаться. — Клэр вскинула голову. — Он обожал маму и во всем винил папу. От него требовалось только одно — перестать подчиняться маме, бросить ей вызов, но он не смог. Чулан стал наказанием Чарлза за тайный грех, и он предпочел нести это наказание. Когда ему исполнилось восемнадцать, мама выпустила его, но по-прежнему не разговаривала с сыном. — Она пожала плечами. — Таков был Чарлз. Может быть, теперь вы поймете, почему я до сих пор не верю в то, что он способен на ужасные преступления. Чарлз просто не мог никого замучить или изнасиловать, он был слишком пассивным.

Кармайн выпрямился, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, которыми он крепко цеплялся за перила.

— Честное слово, у меня нет ни малейшего желания причинять вам лишнее горе, мисс Понсонби, но поверьте мне: Коннектикутским Монстром был Чарлз. В противном случае майор Минор не стал бы финансировать вашу новую жизнь в Аризоне или Нью-Мексико. — Он направился к крыльцу. — Мне пора. Нет, не вставайте. Спасибо вам за все. У меня наконец-то сложилась общая картина всей трагедии вашей семьи. Значит, их звали Луиза и Эмма Катон? Отлично. Я знаю, где они похоронены. Теперь я установлю на могиле памятник. Придерживалась ли миссис Катон какой-нибудь веры?

— Снова речь закоренелого полицейского, капитан. Конечно — она была католичкой. Полагаю, мне следовало бы пожертвовать деньги на памятник, ведь Эмма приходилась мне сводной сестрой, но уверена, вы поймете меня, если я ничего подобного не сделаю. Arrivederci.[7]

Глава 33

Июль 1966 г.

Капитан Кармайн Дельмонико давно ушел, а Клэр Понсонби все сидела на веранде.

Ее взгляд скользил по деревьям, окружающим дом, — она вспоминала, как Мортон проводил здесь долгие, не заполненные школьными уроками дни. Он рыл подземный ход, зная, что когда-нибудь тот ему пригодится. Его тело приобрело жилистую худобу человека, занимающегося физическим трудом. О, как любил его Чарлз! Даже сильнее, чем маму. Научил его читать и писать, помог обрести широкий кругозор. Чарлз, который понимал неотвратимую целостность братства. Он делился книгами, отважно пытался взять на себя часть работы. Но Чарлз боялся подземного хода — настолько, что не мог подолгу оставаться там. А Мортон чувствовал себя живым только под землей, когда рыл, долбил, вгрызался, вытаскивал землю и камни, которые Чарлз рассыпал среди деревьев.

Так возникла общая цель — «Комната Катон», рай для хирурга на высоте трехсот метров. А Мортон знал, что «Комната Катон» — продолжение туннеля, место, где расцветает страсть под молчаливой тяжестью земли. Мортон, Мортон, свет-тьма. Слепой червяк, незрячий крот во мраке, землекоп с волшебной кнопкой в мозгу, с помощью которой можно включать и отключать зрение. Свет-тьма, свет-тьма, свет-тьма. И раз, и два, свет-тьма.

«Дайте-ка вспомнить… Вон под тем дубом мы зарыли итальянца из Чикаго — после того как он выложил плиткой пол. А тот клен высасывает соки из пухлых останков водопроводчика, которого мы наняли в Сан-Франциско. Плотник из Дулута гниет под вязом — должно быть, последним здоровым вязом в Коннектикуте. Не помню, где мы закопали остальных, но это и не важно. Алчность — превосходный слуга! Тайная работа, оплата наличными, все счастливы. Никто не улыбался счастливее, чем Чарлз, отслюнивая купюры. Никто не улыбался счастливее меня, когда после взмаха кувалдой купюры возвращались в мой карман. Не было в мире никого счастливее нас двоих, изучавших отверстия, каналы, трубы, полости.

Деньги мы могли бы и не отбирать. То, что мы потратили на «Комнату Катон» после бесконечных лет ожидания маминой смерти, — жалкие гроши по сравнению с суммой, которую в январе 1930 года мама привезла с вокзала в двух маленьких элегантных дорожных сундуках. Чтобы папа потерял все свое состояние, когда рухнула биржа? Да ни за что. Он обратил свои вложения в наличные задолго до кризиса. Маленький банковский сейф, дверь которого потом так пригодилась нам, он установил у себя в винном погребе, туда и сложил деньги, пока нанятый им сыщик искал миссис Катон. Спасибо, дорогой капитан Дельмонико, за восполненные пробелы! Теперь я знаю, почему отец опустошил сейф, сложил его содержимое в два дорожных сундука, погрузил их в машину и отправился на вокзал.

Убив отца, мама перенесла сундуки в свою машину, а мы заглянули в них и поспешили украсть, пока в печке пылали ее одежда и бейсбольная бита. Сундуки были надежно спрятаны под землей, а Чарлз начал рыть свой туннель, день за днем вгрызаясь в мамин мозг. Снова и снова он нашептывал ей, что Катон — плод ее воображения, что она не убивала папу, а «Эмма» — всего лишь название книги Джейн Остен. Когда маме требовались деньги, мы выдавали их понемногу, но так и не признались, куда спрятали сундуки. После того как предатель Рузвельт в 1933 году отменил золотой стандарт, мы отвезли маму и сундуки в кливлендский «Саннингтон-банк» и, поскольку банк принадлежал ее родным, без труда обменяли устаревшие купюры на новые. Во времена Депрессии многие предпочитали держать наличные при себе. К тому времени мама уже была беспомощной марионеткой в руках двух скромных мальчиков, едва вступивших в подростковый возраст.

Увезти деньги домой было непросто. Кто-то в банке проболтался. Но Чарлз разработал блестящий план, который нас спас. Когда речь заходила о планах, Чарлзу не было равных. Кто заменит его мне? Кто поймет человека лучше, чем его брат?

После возвращения домой Чарлз продолжал рыть свой туннель в маминой голове, но сосредоточил усилия на деньгах — втолковывал ей, что Рузвельт отнял у нас все, чтобы финансировать заговор, попирающий устои Америки. Да, оба туннеля росли, и кто бы мог определить, какой из них прекраснее? Туннель, ведущий к безумию, или туннель в «Комнату Катон»? Включить. Выключить.

Надеюсь, капитана Дельмонико удовлетворила моя сказка о несчастной любви и неуправляемой ненависти. Жаль, что его женщина оказалась настолько изобретательной. Для нее у меня были припасены особые развлечения — и зеркало, чтобы она разглядела процесс свежевания во всех деталях. С закрытыми глазами долго не проживешь, Дездемона. Включить. Выключить. Но кто знает? Может, еще встретимся. До нее мне не было бы дела, если бы меня не заинтриговал Кармайн Любопытный. Но при всем своем любопытстве пророческим даром он не обладает, иначе задал бы мне вопросы, от которых в его упрямых мозгах повернулся бы тайный ключ.

Какие вопросы? Например, почему им всем было по шестнадцать лет? Ответ — элементарная арифметика. Миссис Катон было двадцать шесть, Эмме шесть, в сумме — тридцать два, но поскольку больше одной Катон нам не требовалось, мы разделили это число пополам — и вот вам шестнадцать! Еще вопрос: как удавалось заманивать паинек в западню? Ответ еще проще: взывая к милосердию. Слепая женщина, плачущая над своей собакой-поводырем, которая сломала ногу. Бидди умеет прекрасно притворяться. И еще вопрос: почему дюжины? Солнечные циклы, лунные циклы, циклы-циклы, мотоциклы… Ответ — глупее не придумаешь. Миссис Катон всегда твердила: «Дюжинами — дешевле!» — с таким видом, будто открывала ослепительную истину. И еще вопрос: почему мы начали так поздно? Ответ в той же паутине, в которую попались Эдип и Орест. Убивать таких, как Катон, и вправду дешевле дюжинами, оптом, но мало у кого поднимется рука на родную мать. И еще вопрос: как могла Клэр участвовать в этом, и если не Клэр, то кто? Ответ — все дело в видимости. Видимость — все, каждый видит то, что ожидает увидеть.

У мамы не было дочерей. Только три мальчика. Включить. Выключить. Но она мечтала о девочке, а мама всегда добивалась своего. И она стала наряжать девочкой последнего из нас — с самого рождения. Люди верят тому, что говорит им зрение. Включить. Выключить. В том числе и вы, капитан Дельмонико. Все мы, братья Понсонби, уродились в маму: из нас получились женоподобные мальчишки. Отцовской мужской красоты нам не перепало. О, как он бахвалился ею перед миссис Катон! Мы с Чарлзом подглядывали за ними через дырку в стене. Включить. Выключить.

Милейший Чарлз никогда не забывал о моих потребностях. После того как Клэр ослепла, нам пришлось бы нелегко — если бы он не надоумил меня нарядиться в одежду Клэр и не отослал в Кливленд. Как только я прибыл туда, Чарлз накрыл резиновой подушкой лицо Клэр и в слепую Клэр превратился крот Мортон. Включить. Выключить.

Наконец-то мрак. Моя истинная стихия. Кроту Мортону пора искать новое место для норы».

Примечания

1

Первые три буквы в слове Hughlings, Hug, читаются как «Хаг» и созвучны слову «объятия», первые четыре буквы, Hugh, — как «Хью» и созвучны распространенному имени. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Приказ о басинге — распоряжение о совместной доставке в школы белых и чернокожих учеников; характерная примета периода борьбы с расовой сегрегацией в США.

3

Руб Голдберг(1883–1970) — американский карикатурист, автор серии рисунков, изображающих «аппараты Голдберга» — сложные, замысловатые машины, предназначенные, как ни парадоксально, для выполнения предельно простых задач.

4

Ф. Шарп Минор (от англ. F. Sharp Minor) — фа-диез минор. В английском языке слова «майор» и «мажор» созвучны.

5

Аннетт Фуничелло (р. 1942) — американская актриса и певица, одна из участниц популярной детской передачи «Мышкетеры».

6

Пол Ревир (1735–1818) — герой Войны за независимость Северной Америки.

7

Arrivederci — до свидания (ит.).

Content

Маккалоу Колин Включить. Выключить

Колин Маккалоу Включить. Выключить

Часть I Октябрь — ноябрь 1965 г.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II Декабрь 1965 г.

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть III Январь — февраль 1966 г.

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть IV Февраль — март 1966 г.

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть V Весна — лето 1966 г.

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания