Михаил Рувимович Хейфец

Путешествие из Дубровлага в Ермак

Цемаху Вайнеру и Наталье. Гессе, переправлявшим рукопись

Напрашивается то, что, чтобы писать без всякой формы: не как статьи, рассуждения и не как художественное, а высказывать, выливать как можешь, то, что сильно чувствуешь.

(Л. Н. Толстой) Почему я пишу лагерные книги?

Почему я пишу лагерные книги?

Чистый националист — человек пылкой страсти, причем страсти несправедливой. Он напоминает влюбленного, которому немилый муж "предмета" сразу воображается вместилищем всех пороков. А зачем ему узнавать подлинные достоинства ее супруга? Какая объективность у нормального человека, если он преисполнен любовью к некоему объекту, которым, увы, обладает другой!

…Мы ходим по лагерному кругу с Борисом Пэнсоном, художником-сионистом из "группы угонщиков самолета" 1970 года. Мой Боря отрицает в ненавистной ему России абсолютно все — даже ее несомненные для мира достоинства. Даже литературу.

Это вообще не настоящая литература, в ней одна проблема — "человек и общество". А истинная проблема искусства — "человек и человек".

Что ж, верно, "литература в России подготовляла политику и заменяла ее", — писал некогда нелюбимый мною политик Лев Троцкий. Вот только неясно, сумеет ли Борис доказать мне, что проблема "человек и человек" есть единственная, что истинно достойна всякого литератора…

Доминанта русской литературы — в ее прямом общественном служении. И потому Пэнсон прав: она многое теряет в изяществе форм, в разнообразии методов обработки материала. Зато этот же фундамент прямого общественного служения делал русскую литературу "ЭТОЙ", как выразился бы старик Гегель — способной выразить специфику национальной души в потоке национальной истории. И именно поэтому интересной остальному человечеству.

Органы, созданные Творцом для постижения диалектики души и ритмов эпох, — Гоголь и Толстой, Маяковский и Пастернак — либо губили себя, либо отрекались от литературы, если из-за артистичности своей природы не могли стать Учителями. Народа ли, человечества — вот это едино… Литература служила инструментом пересоздания мира, а не одним лишь орудием самовыражения личности. Даже великой личности.

Как ни парадоксально, но русскую литературу мир отметил и запомнил прежде всего именно поэтому…

В камере № 204 следизолятора ЛенУКГБ я прочел "Анну Каренину". Я почти физически ощутил муку Льва Толстого от бремени, избытка его художественного таланта. Он описать мог ВСЕ — но зачем, ради какой цели писать? Ибо только поняв эту конечную цель, можешь решить, наконец неизбежную профессиональную задачу: что именно отобрать в текст из фонтанов возникающих в твоем воображении сюжетов?

Но! Если автором выбрана цель внелитературная, общественная — перед ним неизбежно возникнет иная проблема: а зачем облекать эту систему идей в художественные образы? Зачем нужен театр из придуманных автором ролей? И — возникает ощущение, что лжешь и фиглярничаешь, что некоей ужимкой вымысла играешь, чтобы привлечь читателя к правде — по сути-то немудрой и не имеющей отношения к этой игре художеств. С напряженной резью наблюдал я в камере, как вваливаются в "Анну Каренину" новые персонажи — ненужные для главной мысли художника, размазывающие тугую пружину задуманной композиции… После такого романа, понимал я, Толстой неизбежно и должен был попытаться уйти из литературы. Он должен бы ощутить глубокое неудовлетворение художественным качеством того, что рождалось на бумаге.

А рождался, вопреки разочарованиям — великий роман.

Так вот, возвратясь к заглавному вопросу — "Почему я пишу лагерные книги?" — то, вопреки скромным размерам дарования (это — отнюдь не самоуничижение, возможно, напротив — излишняя самоуверенность в иных собственных достоинствах) я являюсь русским по типу творчества писателем. Так сложилась судьба: "на Гоголе замешали, на Толстом испекли, на Солженицыне подрумянили"…

И раз возникло в душе ощущение, что "про мой лагерь" надо написать во имя некоей сегодняшней общественной пользы — я такой опус все равно сработаю. Независимо, люблю я сам про лагеря читать (определенно скажу — не люблю!), хочу ли про это писать (надоело! Ну, сколько можно!). "Надо, Федя, надо…"

Не для успеха у рыжих девушек, не для славы (какая уж слава, замечу в скобках, я ведь пишу этот текст в ссылке, где он обещает лишь новые годы заключения) и тем более не для заработка. Какой заработок, Боже мой!

Просто — неизбежно надо. В 18 веке старина Кант называл это чувство категорическим императивом. Кстати, он был современником Радищева подарившего мне заглавие моего сочинения…

Знаете, здорово хорошо работается, когда чувствуешь, что повинуешься категорическому императиву…

ЧАСТЬ 1. Мордовия — Россия

Глава 1. 18 апреля 1978 года. Лагерь ЖХ 385-19

Партия игры с капитаном Зиненко. Гамбит Хейфеца

Сегодня на заводе получен полный расчет: я больше не сверлильщик. Значит, завтра, за три дня до окончания лагерного четырехлетнего срока, меня отправят на этап- на ссылку.

Вызвали в штаб лагеря к низенькому широкозадому майору с лицом ушибленного дебила — начальнику спецчасти (лагерной канцелярии). Расписываюсь в "Деле". Дело приличное — пальца в четыре толщиной: выговоры, лишение закупки в ларьке, лишение посылок, лишение свиданий с родными и — карцера, карцера, карцера (83 суток карцера)… Обложка не была рассчитана на такое пухлое "Дело", сползла с края, и мне — несказанно повезло: успел искоса прочитать на полях секретного "Направления" адрес будущего получателя: "Павлодарское областное управление МВД".

Итак, я знаю пункт своей ссылки — Павлодарская область Казахстана.

Ходим за пустым бараком по дорожке с лагерным товарищем Сергеем Солдатовым ("Демократическое движение Эстонии", шесть лет строгого режима…). Он вычисляет "политику ссылок". Для самых опасных отведена дальняя округа — Колыма и Якутия (там находятся наши украинские друзья-солагерники Василь Стус и Вячеслав Чорновил). "Норма" — Восточная Сибирь, регион вокруг Байкала: демократы А. Болонкин, Г. Давыдов, М. Ланда, сионист И. Глезер, из литовцев — Ниеле Садунайте…Самая "гуманная" полоса пролегла по Западной Сибири и Казахстану: из знакомых мне- украинская художница Стефа Шабатура, а теперь на два года последую я.

Мы с Сергеем давно высчитали, что я попаду в "мягкую" полосу…

Для себя, по гамбургскому счету, они числят Хейфеца по разряду залетевших случайно. По их выкладкам на зоне ты "озлоблен", потому участвуешь в акциях, но выйдешь на ссылку — пожалуй, разумно испытать тебя жизненными соблазнами: встретишь жену, повидаешь детей, вкусная еда, сладкое вино… Постепенно выпустишь пар, постепенно успокоишься, впряжешься в службу… У них большой опыт, неплохо изучена психология на уровне низших отделов мозга. Вот высшие отделы им вовсе недоступны, — и здесь Сергей удовлетворенно хихикнул.

Контактируя с представителями власти, зэки теряют объективность — они постепенно воспринимают "начальников" как "унтерменшей", как этаких недочеловеков. Мне любопытно наблюдать эволюцию этого феномена как бы со стороны. Вот в начале следственного процесса политзэк относится к противникам как к достойным представителям иной системы идей. Чем дольше длится контакт, тем сильнее охватывает подследственного чувство презрения к "служивым" — и, честно признаюсь, часто несправедливое…

…Иду сдавать вещи на предэтапный обыск. В моих тетрадях есть записи, которые желательно сохранить: естественно, замаскированы, но при небольшом напряжении начальственной подозрительности отнимут безо всяких объяснений. Однако у меня выработан свой способ иммунитета — я подозрительность люблю "закармливать". Варианты обычно такие. Начальству в принципе наплевать, есть ли у меня в вещах нечто действительно опасное или нет — ему ведь важно отчитаться перед гебухой, мол, МВД успешно провело операцию изъятия. Потому стоит самому подготовить сравнительно большой кусок для их добычи, чтоб они его заглотали, утолили служебный аппетит, отчитались — и больше не старались искать то, что находить им вовсе и не следует.

Соображение дополнительное: обыск у меня будет, конечно, проводить капитан МВД Зиненко, наш начальник режима. Мы знакомы давно, с 17-А зоны, где "старички" прозвали гражданина капитана, прошу прощения за грубость, "блядиной". Происхождением капитан — из бедной семьи ("Я с детства ходил в сапогах хуже, чем ваши, Михаил Рувимович"), был красивым хлопцем, но, став начальником, разжирел, особливо в щеках, и обнаглел. Лагерная власть, видимо, воспринимается компенсацией за бедное детство… Внешне похож на помолодевшего гоголевского городничего и внутренне — тоже… Те, кто воспринимает образ городничего как "сатиру", как "типическое обобщение" и пр. — просто не видели российскую глубинку. Впрочем, какая там глубинка! Никита Сергеевич Хрущев на правительственном приеме вырвал сигару изо рта у президента Египта Садата, приговаривая: "Вы не капиталист, чтоб курить сигары"… Такое Гоголь не посмел бы сочинить, постеснялся! Наблюдая за Зиненко, я как раз оценил фигуру гоголевского Сквозника-Дмухановского: абсолютно натуральное соединение угодливости перед высшими Силами с нагловатым хамством по отношению к низшим; это власть, понимаемая исключительно как право разнуздать на людях дикую душонку. Зиненко энергичен, как городничий (являлся к подъему, к шести утра), наивно-циничен, как городничий ("Айрикян ищет в зоне законы, а их и на воле-то нигде нету"… "Советская власть — это и есть лагерная администрация" — запомнившиеся афоризмы "воспитателя").

Мне капитан не опасен, потому что главным объектом его охоты и травли всегда были не евреи, а украинцы. Во Владимирскую крытую тюрьму отправил он страдавшего пороком сердца юного Зоряна Попадюка. После операции, после резекции желудка, бросил в карцер на предельный по уставу срок, на 15 суток, инвалида 2-ой группы поэта Василя Стуса. Евреев Зиненко нормально не любит, но как любой нормальный юдофоб из их рук, похоже, кормился. Боюсь оклеветать — меня земляки от коммерческих дел всегда держали в стороне, но такое ощущение возникало…

Так что ж сделать с моими бумагами, которые отправят пану капитану на досмотр?

А вот что, вот что, пожалуй… Два года назад меня кинули на этап с шедшим на освобождение румынским националистом Валерием Грауром. Помню, Граур ругался на вахте, просматривая вещи — капитан перепутал его письма, рассовал их по неправильным конвертам. Только на первой пересылке (в Потьме) Граур вдруг обнаружил, что как раз с письмами-то у него все в относительном порядке, а что пропало — так это комплект открыток "Виды Армении", подаренный на память другом, лидером армянских националистов Паруйром Айрикяном. То есть, перепутав ему письма, Зиненко просто задурил Грауру мозги, чтобы зэк не успел сразу обнаружить кражу открыток. О, гражданин капитан у нас, оказывается, любит открытки с "видиками"?

…Закладываю в вещи дубли из коллекции ландшафтов Израиля, собранной Борей Пэнсоном. Что-то Зиненко утащит — верю. Зато думать он будет о том, как лучше и дольше скрыть от меня кражу, а не как раскрыть мои малые секреты. В шахматах начало с умышленной жертвой называют — гамбитом…

Бегство от Зиненко

В этом месте рукопись не двигалась с места больше недели. Мой "категорический императив" иссяк — я больше не хотел писать. Понукал себя, стыдил — не помогало. И сдался: вместо насильственного следования плану решил заняться разбором своих внутренних причин — почему мне не пишется?..

И понял. Пустота объекта — причина моей импотенции. Бездуховность зиненкообразных… Какого черта положил я столько сил и времени в зоне на то, чтоб осмыслять эту, прежде недоступную мне сферу жизни — привычки этих типов, их хитрости, их нравы… Все запомнил: и первый внимательный взгляд, каким Зиненко встретил меня на вахте; и горделивую позу "гражданина начальника" на крыльце штаба, когда вокруг него роем спутников возле кассетной боеголовки вилась лагерная сучня; и манеру вербовки меня в стукачи, в которой чувствовалась этакая нахрапистость танкиста, атакующего пехотный окоп. Помню его неуклюжие оправдания: я, мол, в репрессиях против украинцев я не причем, все "органы надзора"… Когда-то накопленные наблюдения казались мне материалом для рукописей. А коснулся его в конкретной писательской работе впервые — и скучно-прескучно стало. Будто пишу про заготовку корма для бурой свиньи.

Вот Лев Толстой полагал, что "вся русская история есть борьба между похотью и совестью отдельных лиц и всего народа русского". Возможно, так и есть, но, узнав Зиненко, я подумал, что великий писатель недооценил огромную массу в глыбе народа (любого народа!), ту, у которой такой борьбы вовсе нет. Потому что совесть как бы изначально ампутирована! Причем они оказывают огромное влияние на историю, в XX веке иногда играют решающую роль ("массовидные оплоты" Гитлера и Сталина). А вот людям искусства такой тип объектов принципиально неинтересен, ибо для наших инструментов — неподатлив. Лишенные конфликта между похотью и совестью в силу полного отсутствия последней, типы становятся мелкодонными, они плоские: даже Солженицын не мог интересно написать Русакова и его дочь в "Раковом корпусе". Писать про них требуется — они определяют судьбы народов. Но скучно-то, скучно как…

И потому, раз уж я начал хитро убегать от "образа Зиненко", убегу еще далее — в историю.

В камере под следствием я много размышлял над отношениями и взаимовлиянием предшественников Зиненко и моих — не только в СССР, но и в глубинах истории, в Российской империи.

Продолжение побега от образа Зиненко: мысли долбанутого

Все сказанное может казаться практикам тюремных отсидок либо придуманным "фальшаком", либо, если правда, мыслями не от мира сего, долбанутого господина. Его, видите ли, взяли в следизолятор ГБ, следствие шло по "семидесятке" (до 12 лет!), а он в камере размышлял об отношениях администрации и интеллигенции в России…

Для нейтрализации подобного впечатления оговорю два важных пункта.

Первый: я не был виновен. Не вообще (вообще-то, честно если признаться, то виновен против законов советской власти я как раз был), а конкретно — по предъявленному обвинению. Конечно, понимал, что не юриспруденция определит мой приговор, а политические интересы властей. Все ж таки я не был полным идиотом… Но тут меня и ожидала жизненная, противоречащая логике и расчетам великая ошибка. Я знал про политический урон, что ощутила "Софья Власьевна" (диссидентский псевдоним Советской власти), предав суду писателей, формально нарушавших советские обычаи и правила. И потому не видел для нее смысла предавать суду писателя, который хотя бы формально советский закон все же не нарушал (до подлинных моих правонарушений КГБ, напоминаю, не добрался, не выследил). Сознавая себя юридически невиновным, я и был относительно спокоен, потому и мог размышлять в камере о вроде посторонних предметах, занимавших меня обычно. Я был тогда не прав, признаю. Был наивен — тоже признаю. Но в своем уме я оставался…

В упомянутом выше словце "обычно" скрыто вот что: меня арестовали как раз в то время, когда я писал роман — "Дорога на эшафот", посвященный судьбе и казни руководителя террористической группы 1887 года Александра Ульянова. И когда я оказался, возможно, в той же самой камере, где некогда сидел мой персонаж (даже надписи сохранились с "ятями"), а в пяти камерах по коридору от моего узилища была камера, отведенная тюремной администрацией для его брата Владимира (Ленина), ну не мог же я вовсе прервать мысленный процесс над созданием неоконченного романа…

Сюжет строился вокруг незримого столкновения двух персонажей, двух Александров — террориста Ульянова самодержца Романова.

Помню, Александр III был представлен мною хорошим человеком — верным слову, добросердечным, исполненным чувства долга перед руководимой державой и, что крайне редко у Больших Господ, осознанием собственной неполноценности и ограниченности. Вот три эпизода, объясняющие читателю, что меня привлекло в герое недописанного романа:

— когда родился сын, будущий Николай II, царь записал в дневнике: "Это самый святой момент в жизни человека"

— в миг коронации Александр III заплакал перед народом — от сознания ответственности, которую Бог возложил на него за этот народ.

— бывало, что обер-прокурор А. Кони кассировал (опротестовывал) приговоры, что суды выносили, согласно высказанному высочайшему мнению. В эти дни министр юстиции трепетал накануне доклада у царя. Но, выслушав его, Александр III говорил: "Что ж, я законов не знаю, а прокурор знает. Пусть будет так, как он говорит".

В 1887 году Александр III, человек мало образованный и неумный в обычном смысле этого слова, но "умный сердцем" (С. Витте), столкнулся с одним из самых благородных и необычайно талантливых юношей России- с Александром Ульяновым. Ценой жизни тот завоевал право, столь редкое и ценимое в России, — быть услышанным на высотах трона.

…Посылая бомбистов к царской карете, Ульянов, оказывается, ощущал себя в чем-то даже защитником монархии: предрекал в послании на "Высочайшее имя" будущую пугачевщину и кровавый разбой, жертвами которого падут самые дорогие люди другого Александра, дети его и внуки. В такой же камере (может, в той же, в моей? Почему не запомнил — или не узнал — ее номера) он обращался к царю: "Остановитесь! Измените путь! Я вижу на нынешней дороге погибель вас и детей ваших…"

Император наложил резолюцию: "Фантазия больного воображения…"

Это историческое непонимание друг друга — с одной стороны, практиков власти, с другой — интеллигентов, казалось мне судьбоносным явлением в России. В переломный день 14 декабря 1825 года власть вдруг поняла, как ей справляться с мыслящей оппозицией: надо расстрелять ее из пушек (мысль А. Белинкова). С того дня преимущества физической силы казались ей настолько очевидными, что российские правительства как правило пренебрегали всеми предостережениями и размышлениями интеллигентов (любых! К братьям Аксаковым или к Достоевскому на высотах трона прислушивались не более, чем к Добролюбову или Салтыкову-Щедрину).

Итак, власть уповала на возможности, как теперь выражаются, "силовых структур". А что интеллигенция? Она составляла проекты, подвергая их испытаниям и проверкам лишь мысленно, на бумаге. В романе о двух Александрах мне хотелось показать пагубность этого параллельного развития — для всех. Лишенная практики государственного строительства, интеллигенция предавалась утопизму, и любой красиво составленный отечественный и особливо иноземный прожект казался ей руководством к немедленному действию. Западные схемы, например, осторожно обкатывались, прилаживались к реальной общественной ситуации в местах своего рождения — и всеобъемлюще воплощались потом на живом теле России. А параллельно и одновременно шла деградация власти. Лишенная моральной поддержки интеллигенции, власть теряла не только новые, плодотворные идеи для возможных расчетов — но без авторитета в кругах интеллектуалов она теряла уважение в кругу подданных, "гипноз власти", который один дает верхам возможность легко осуществлять их намерения. Без уважения в кругах интеллигенции власть, как ни парадоксально, переставала уважать и самое себя; без поддержки "оторванных от жизни бумагомарак" она почему-то видела в себе не устой порядка, а некую камарилью, объединенную идеей добывания "сладкой жизни" для себя и своих. Но защищать "сладкую жизнь" ценой жизни никто не будет — и в миг, когда для защиты правопорядка требовалось призвать защитников "на смертный бой", царь обнаружил, что его не желают защищать даже те, кто без него не мог существовать. Физическая сила вдруг растворилась неизвестно как — как кусок рафинада в горячем чае.

Вот такой роман я писал перед арестом. И вдруг волею судьбы автор попал на тот головной участок, где российские интеллигенты контактировали с государственными дельцами — в следственный кабинет (потом — в судебный зал). Здесь обменивались опытом идеалисты с практиками, здесь мечтателей обучали принципам реальной технологии власти… Итак, я оказался в пункте, который надо было хорошо познать, чтоб написать тот роман.

Интеллигент знакомится с "практикой"

Я впервые изучил "практику", работая со следователем Валерием Карабановым.

Сравнительно молодой (лет, виделось, 30 с небольшим), весьма неглупый, ко мне относился неплохо и понимал достаточно много. И он же, человек, которого я искренно уважал за профессиональные таланты, — вставлял в протоколы фальшивые фразы, облегчавшие ему возможность посадить меня, обманывал со вкусом и удовольствием от игры ("на следствии обманывать немного позволено", — кокетливо объяснял моей жене, удивляясь, что я не пользуюсь тем же приемом). Причем меня более всего занимала его наивная уверенность, что противостоящий интеллигент ничего в этих хитростях разобрать не может (каюсь — я подыгрывал ему в заблуждении, мне было интересно наблюдать и изучать механизм типичной профессиональной работы чекиста, а вот опасностей этой игры я в должной мере как раз не сознавал). Он-то был убежден, что разобраться в его играх я вовсе не могу, потому что "вы, Михаил Рувимович, не знаете практики…"

Валерий Павлович был преисполнен горделивого превосходства: дескать, вот интеллигент "за ним" сидит, писатель, а так оторван от реальной жизни, ну, примитивных вещей и то не знает.

Подчеркиваю: от природы он человек с хорошими задатками, и незлой, а ко мне так вообще относился с явной симпатией ("Вы, Михаил Рувимович, похожи на моего близкого друга, тоже юриста. Он покончил жизнь самоубийством"). На одном из последних допросов признался: "Чего я боюсь? Что в Мордовии вы озлобитесь. Сами понимаете, кто туда поедет работать. Разве способный человек в органах отправится в такую глушь…"

Побывав в зонах и хорошо узнав многих коллег Карабанова по ГБ и с ними там "поработав", я смог проверить суть этих опасений. Нет, Валерий Павлович, столичные коллеги были много хуже мордовских провинциалов…

Мордовские люди — кто они? Во-1-х, "контролеры по надзору" (попросту надзиратели). Обычные колхозники. Вот на ЖХ 385-17-А служил некий седоголовый толстяк-надзиратель. Про него говорили, что был он в прошлом офицер МВД, совершил убийство, за которое его разжаловали в прапорщики. Придирался к зэкам невероятно, въедливо, даже кличку получил — "Зверь". И вдруг в один день переменился: стал покладистым, ленивым, ничего не замечавшим ментом… Причина преображения? Перешел черту пенсионного возраста. Больше не требовалось стараться на постылой службе, силу можно было тратить на приусадебном огороде, на сенокосе…

Конечно, сельский хулиган, драчун или, наоборот, кулак-держиморда оставался на лагерной службе собой… Было б удивительно, если б в тюремно-лагерные кадры шли исключительно хорошие люди! Но правда и то, что вне зоны, с односельчанами, они вели себя хуже, чем с зэками… Меня поразило как раз большое число неплохих людей на этой "собачьей работе".

Оговариваю сразу: людьми неплохими они обнаруживали себя, только оставаясь с нами один-на-один.

Два примера.

В период нашей стодневной "Статусной акции", забастовки с требованием признать за нами международные права политзаключенных, нас почти сто дней держали в карцерах. В ту мягкую эпоху максимальный срок карцерного наказания определялся в 15 суток. Ergo, нам давали некое количество "суток ШИЗО" (по усмотрению начальника), выпускали в зону на несколько часов (иногда сжимавшиеся до 40 минут!) и за "новое нарушение" сразу сажали в карцер на новый срок. Однако бывалые зэки даже и за 40-минутный перерыв успевали чем-то подкрепиться: сварить бульонные кубики, слопать тарелку лапши, кусок "колбасного сыра", иногда поглотить целых сто грамм маргарина. Это служило немалым подспорьем для зэков, которые, кроме обычного карцерного режима (питание в карцерах идет через сутки, а в голодные сутки полагалась только пайка хлеба с кипятком), мы проводили еще серию голодовок протеста, приуроченных к открытию Белградского совещания 35 государств Европы и Америки (по случаю открытия совещания мы торжественно отголодовали четверо суток). Но среди "статусников" имелось трое обитателей "тюрьмы в квадрате", так называемых "помещений камерного типа" (ПКТ), лидеры акции — Паруйр Айрикян, вожак подпольной Национальной Объединенной партии Армении, Владимир Осипов, редактор "самиздатских" журналов русских националистов "Вече" и "Земля", и Вячеслав Чорновил, признанный вожак украинских национал-демократов. Когда у этой троицы завершался срок отсидки в ШИЗО, их переводили не в зону, а в камеру напротив — в тюрьму ПКТ. Условия там получше карцерных (давалась постель на ночь, был радиорепродуктор, разрешалось получить две книги из библиотеки на неделю), но, конечно, возможность насытить живот в ПКТ много скуднее, чем то, что мы, простые карцерники, урывали на зоне.

Потому первая, стихийно сложившаяся задача "большинства" — пронести что-то из еды в карцер, а там, уловив случай, суметь передать запас "пектешникам".

Десятиминутный комический клип можно сделать, изобразив, как я прячу несколько бульонных кубиков "Мэгги" в кальсоны, в потайной карман, кем-то из прежних обладателей этих кальсон вшитый в самое секретное место. А в середине будет пик клипа: меня при входе в карцер раздевают догола, заставляют приседать, внимательно заглядывая в анальное отверстие — не выпадет ли что оттуда? Благополучно пройдя обыск, надеваю кальсоны, но бумажная обертка зашуршала, меня обыскивают вторично и ликующе вынимают кубики из — под члена и прячут на полку в каптерке при входе в карцер. Но — финал! — через два дня всех выводят в баню, и, улучив миг, я, как настоящий вор из немых фильмов, ухитряюсь влезть в каптерку и украсть кубики обратно! А в бане-то нас объединят с троицей "пекатешников"! И снова чудеса ловкости — раздеваясь, я незаметно выложил кубики на полку, под одежду, и — уловил пристальный взгляд надзирателя, высокого худого парня, с источенными до корней передними зубами…

Вернулся я из мыльной, а мое белье сдвинуто с места и кубики открыты… Надзиратель был один — его напарник увел Айрикяна в парикмахерскую комнату — снимать под "ноль" отросшие в ПКТ волосы. Глядя мне прямо в зрачки, мент довольно усмехнулся — мол, не провел ты меня… И тогда я в открытую передал при нем свои кубики Осипову и Чорноволу.

А ведь в надзирательской команде этот парень считался едва ли не самым въедливым, зловредным. Но тогда был один. Без напарника…

Второй случай. Большая Белградская голодовка подорвала мне иммунитет, и небольшой сквозняк в камере привел к острому флюсу. Последовал приказ — направить в амбулаторию, на удаление зубов, к лагерному стоматологу из зэков, сионисту Михаилу Коренблиту. В кабинете врача тоже сидел надзиратель — скверный, трусовато-старательный мальчишка ("молодые хуже стариков" — солженицынский Иван Денисович заметил). Завершив операцию, Коренблит вытащил из тумбочки припасенный бутерброд, глюкозу, еще что-то из еды (врачу, конечно, подкидывали еду благодарные пациенты-вольняшки) и неуверенным и одновременно нагловатым тоном сказал: "Начальник, ругаться не будешь?"

Тот зыркнул на дверь и невнятно бормотнул: "Только по-шустрому".

Он ведь был — один.

Почти каждый из них лучше того, каким заставляют его быть. И видно, что зло не от него, а от той силы, что требует от него зла — как требует она того же и от меня…

Ну, а если взять ступень выше — офицеров МВД?

Да, есть люди порочные, вроде Зиненко, но чаще обычные парни из знакомого мне, маргинального плебса. Вот характерный пример: уже к концу срока в лагерях ввели новые правила — вводился бессрочный карцер и бессрочное ПКТ, обязательность лагерного труда даже для инвалидов 1-й и 2-й групп. Зачитать правила на лагерном митинге решил сам "Хозяин", начальник зоны. Вышел на трибуну, встал боком к собравшимся и минуты три (не преувеличиваю, правда, минуты три!) на трибуне… причесывался. Волосок к волоску подбирал. Вот вам образчик пана начальника… А отрядник, лейтенант Пятаченко, рассказал эпизод, ошеломивший даже на четвертом году запроволочной жизни: на встрече Нового года он играл роль Деда Мороза по ПРИКАЗУ ПО ЗОНЕ, подписанному начальником лагеря. В тот же приказ по его рекомендации была включена жена одного из офицеров на роль Снегурочки — и, Боже мой, какие интриги развернулись в поселке вокруг престижного назначения. Потому наш Пятак и убивался… Тем не менее, среди офицеров МВД есть много по-своему вполне приличных людей. Опять-таки — служба, а не характер толкает этих офицеров на зло.

Тот же Пятаченко, любопытствующий, пытавшийся что-то в жизни понять и "своих" защищать не только карцерами, делился с Борей Пэнсоном своими служебным неудачами. Начинал "Пятак" в бытовой зоне. Там зэки в кооперации с "воспитателями" наладили махинации по доставке в зону продуктов и даже водки — за двойную, понятно, цену в пользу посредников. Ретивый Пятаченко пытался помешать "нарушению закона", и в благодарность он получил резкий втык от "Хозяина", который — что вполне допустимо — либо сам был в доле, либо считал полезным, чтоб его офицеры имели приварок к жалованью, а зэки, дававшие ему план и соответственно продвижение ему по службе, кормились посытнее… "Оттуда меня перевели сюда с характеристикой "идиота", — пожаловался Пятак. Пэнсон изумился: "Гражданин начальник, вы хотели, чтоб голодающие люди, которым удалось вырвать где-то новый кусок хлеба, оставались голодными? Как вам не стыдно!" Обалдел отрядный: с такой позиции он свою службу просто никогда не видел.

Другой случай. Моя мама, семидесятилетняя больная женщина, в законный срок, имея письменное согласие начальника режима, приехала к сыночку на положенное раз в год свидание. Дорога дальняя, несколько суток, три пересадки на железных дорогах, да еще тащила на себе большую поклажу в едой ("вдруг раздобрятся, разрешат сыночка покормить"). А ей просто отказали в свидании… Злодейства не было: она получила письменное согласие режимника, когда запросила, в апреле, он ответил ей, мол, приезжайте в октябре, согласно правилам режима, и позабыл… Он просто позабыл, что 30 октября отмечают День советского политзаключенного. А вдруг в зоне намечена акция, а вдруг я передам что-то на волю? И отменил… В знак протеста против произвола я пошел в штаб — объявить "бессрочный невыход на работу". Объясняю причину акции дежурному капитану, сморщенному, седоголовому, сгорбленному, похожему на грифа, и начинает этот гражданин офицер меня воспитывать:

— Бросьте вы себя мучить, Михаил Рувимович. Правды в этой стране вы все равно никогда не добьетесь.

Вот так. Ни убавить-ни прибавить. Это было со мной лично.

Еще личный пример. Другой дежурный капитан был молодым человеком: он старался выглядеть блюстителем незыблемого закона. Помню, в журнале карцерных дежурств забавные его записи: "Нарушений социалистической законности не обнаружено". Мол, dura lex, sed lex! Когда за три недели до конца срока Вячеслава Чорновола насильно, в наручниках остригли (закон запрещает стричь заключенного без его согласия за три месяца, остающиеся до конца срока заключения. Но Чорноволу мстили начальники, как организатору "Статусной акции"), и я напомнил дежурному, исполнявшему "Операцию "Стрижка" про закон, он рыкнул:

— Что от меня-то вы хотите? Я выполняю приказ, — и жалобно добавил: — Вы можете наконец понять — что я могу?

Итак, вопреки опасениям моего следователя, если меня кто и озлобил, то не мордовские люди. Важная доля моего отвращения к машине, творящей зло, была сформирована раньше — в частности, элегантными, иногда и лощеными господами с Литейного проспекта в Ленинграде.

Как это все произошло?

В здание "Большого дома" я вошел человеком, который — что уж "туфту гнать" — конечно, был совершенно наивным относительно знаменитой "практики". До сорока лет у меня не было никаких контактов с системой юриспруденции. Признаюсь — вообще о системе правосудия я судил тогда по американским фильмам типа крамеровского "Нюрнбергского процесса" — мол, происходит судебное состязание двух сторон, обвинения и защиты, а судьи разбираются на весах закона, кто прав. И как раз незадолго до ареста я прочитал самиздатскую стенограмму процесса ленинградского математика Николая Явора. Этот еврейский "отказник", чем-то крепко насоливший гебухе, был обвинен в "хулиганстве, связанном с особым цинизмом и оскорблением общества" (он, как уверяло следствие, помочился в каком-то дворике, где играли дети, ах… Дело, однако, было сочинено настолько бездарно, что адвокат раздолбал обвиниловку в суде на осколки, и даже Верховный суд, которого не касались личные обиды питерских Держиморд и Ляпкиных-Тяпкиных, постановил: "ограничиться отсиженным"). Я вспомнил дело потому, что в мою память врезалось: на процессе Явора прокурор вообще… отсутствовал. Обвинение против адвоката поддерживал- судья!!! Как он может объективно судить, если сам представляет сторону в процессе? Тогда же прочитал горделивую статью в "Правде", мол, мы достигли таких высот правосудия, что нынче почти половина обвинительных заключений в судах поддерживают прокуроры… Экое торжество правосудия! А как другая половина? — думалось мне.

Не следует переоценивать мою наивность. Разумеется, я понимал, что живу не в Британском королевстве и что судьи — члены компартии и обязаны в судах выполнять рекомендации партийных комитетов. Я не думал так, а точно знал: у меня имелись знакомые судьи. Но это было единственной коррективой, которую я вносил в стандартное представление о судебной системе СССР. То есть я понимал так, что если законные интересы подсудимого вступают в конфликт с намерениями КПСС, то судья несомненно вынесет приговор не согласно закону (или толкованию закона), а по директиве партийных органов. Но вот если конфликта интересов с властью у подсудимого нет, то должен действовать, полагал я, нормальный юридический механизм состязания сторон.

Что ж открылось мне в ЛенУКГБ?

Я увидел, что на самом деле интерес советской власти относительно мало волновал работников ее карательной системы. Судьба благоприятствовала мне, позволила попадать в переделки, каких не появлялось у других политзэков, и я с несомненностью понял, что не только я, но и мои следователи осознавали вредность или уж, по крайней мере, излишность суда надо мной для стратегических задача Кремля. И потому боялись, что московское начальство вдруг да сообразит то же самое- и отменит начатую ими питерскую игру. Не партийные интересы их волновали, даже не ведомственные интересы ГБ… Люди, с которыми я контактировал непосредственно, просто зарабатывали звездочки на погоны, отлично понимая, что работают при этом против так называемой партии и даже против так называемого своего руководства — ибо прибыль от успешного завершения дела могла быть перечислена на их счета, а возможные и понятные им убытки можно списать, скажем, на Брежнева с Андроповым. Вот за это именно я презирал моих следователей с Литейного.

Парадокс карателей

Однажды на допросе у Валерия Карабанова зашла почему-то речь о "наших предшественниках". У моих "новых друзей" постоянно чувствовался комплекс неполноценности из-за своей "родовитости" — от Ежова до Серова. Мне сегодня видится, что следователи искренно думали, будто неприязненное отношение широкой публики к их конторе объяснимо исключительно "эксцессами" бывших хозяев их кабинетов.

— Валерий Павлович, — начал я возражения, — но ведь "предшественники" были исполнителями. На все аресты и все приговоры они получали предписания и санкции парторганов. Они органы системы. Ответственность за содеянное лежит на мозге системы, на партии. Теперь она корчит невинное личико, мол, сама была жертвой злодеев-чекистов. Пожалуйста, продавайте этот товар публике, но я-то диссидент, т. е. инакомыслящий, потому инако мыслю и тут. Я в преступлениях виню не органы, а политический аппарат. А вы как коммунист, конечно, осуждаете органы?

(Конечно, злорадно иронизировал…)

— Да-а-а… — неискренно тянул он. — Думаю, виноваты были органы.

— Но и вы сами на месте "предшественников" делали бы то же! Вот ваш начальник, полковник Леонид Иванович Барков, вызывает вас и Виталия Николаевича и информирует: на важную стройку, скажем, на авиазавод, или танковый, на стратегическую линию связи нужно доставить тысячу зэков по таким-то примерно специальностям. Карабанов и Рябчук, изыщите по вашим оперданным необходимые возможности… Если вы промекаете, мол, в чем же людей обвинять, то Леонид Иванович разъяснит: от вас зависит безопасность родины, рассматривайте арест как мобилизацию, когда желания у граждан никто не спрашивает, а просто посылают их в бой, на смерть, по списку военкомата. А вам даже не на смерть положено посылать, а всего-то на срок… Коммунист должен рассматривать поручение как задание своей партии. Вы щелкнете каблуками и пойдете приказ выполнять…

По-моему, предложенная умственная игра захватила воображение следователя. Валерий Павлович поднял лицо к потолку, явно представляя подобный разговор с шефом.

— Н-нет, — он даже головой затряс. — Без состава преступления, без каких-то доказательств… Не могу.

— Принято, — согласился я. — Но вы работник новой формации — вас учили юриспруденции в университете, знания сидят в голове и душе. А "предшественников" лишили этой юридической подготовки — их сопротивление нарушению закона не могло быть столь серьезным, они закон как следует не знали. Тем более, что требование нарушать закон исходило от законотворческой инстанции, от законодателя!

(Сейчас, припоминая тот разговор, признаю: я был совсем не прав. Совсем. Не понимал исторической ситуации. Или — слишком мало ее знал. В конце концов, гитлеровские палачи были как правило люди с положенным им по рангу образованием: напомню юриста Франка или доктора философии Геббельса. Да и причины террора выглядят в истории намного более страшно и сложно, чем логически обоснованные мною перед следователем оборонные или политические интересы… Есть и частное возражение: мой Карабанов выполнил бы все вообще без вопросов — либо был бы сразу уничтожен — как многие профессионалы из аппарата Ягоды. "Хоть ты и в новой коже, а сердце у тебя все то же", — эта басенная строчка часто вспоминалась мне в беседах с гебистами.)

Работники карательного аппарата не просто выполняли инструкции партии, но они и кормились политическими арестами и казнями. Санкции и решения принимались политическими властями, верно, но готовились они, обкатывались, нередко выпрашивались, а главное — обуславливались наличием непропорционально большого числа карателей. Продвижение в гебистской иерархии чинов и отличий зависело от умения подготовить политические процессы. Чем спокойнее была реальная ситуация в государстве, тем меньше Большие Лорды, распорядители государственных кредитов, нуждались в этой армии тайной полиции. Условием для выживания, тем паче для расширения влияния этой социально-чиновничьей группы становилось обострение напряженности в стране. Социальный парадокс: условием служебного благоденствия обитателей этой касты являлось обострение болезней на теле хозяина… Мое умозаключение относится отнюдь не только к отношениям советской власти с КГБ! Разница, например, между Россией и СССР состояла лишь в том, что, начиная с 60-х гг. XIX века и до 1917 года органы царской политический полиции оказались несвободными в акциях от противодействия контролирующего, независимого от них судебного аппарата, ревизора чистоты и качественности их работы. Потому они вынуждены были тайно поддерживать подлинные революционные организации, провоцировать подлинные революционные акции (Дегаев, Малиновский, Азеф, Серебрякова и пр.). А вот позже, получив через приводной ремень парторганов контроль над судьями, органы ВЧК-КГБ могли более не утруждать себя столь ювелирной провокаторской работой, просто хватали домашних полканов и объявляли их на весь мир ужасными империалистическими волками…

В силу специфики своей работы органы политической полиции не могут не воспитывать из приходящих туда вполне приличных молодых людей самый худший сорт государственных слуг. Объективно там предают всех, включая собственных хозяев.

С такими вот представителями государственной власти сталкивались в их служебных кабинетах идеологически заряженные идеалисты-вольнодумцы.

Когда же и суд, видевшийся неким медиатором, посреднической инстанцией, вставал на сторону тайной полиции, тогда интеллигенты отождествляли всю государственную систему с тайной полицией. Подчеркиваю — были несправедливы, были озлоблены. Но вот что примерно они все думали:

"Подсудимые считали, что они одни тут порядочные люди, суд же, прокуратура и прочие — все какое-то жулье, сброд, с которым им по воле судьбы приходится разговаривать" (Отчет по "Делу о Казанской демонстрации", 1876 г.);

"Это не суд, а пустая комедия или нечто худшее, более отвратительное и позорное, чем дом терпимости: там женщина из-за нужды торгует своим телом, а здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью" (из речи подсудимого И. Мышкина на "Процессе 193-х");

"Я не был пропагандистом. Теперь здесь, на суде, я сделался им. Теперь, господа судьи, если уж меня взяли, то держите крепко, не выпускайте, потому что если выпустите, я буду знать, что делать" (речь неграмотного рабочего Ковалева на "Процессе 50-и").

Почему я подобрал именно эти цитаты? Им исполнилось ровно сто лет к моменту моего заключения — меня посадили в ту же тюрьму, в которой сидели эти люди. "Юбилейные слова…" Они точно фиксировали то же чувство омерзения от контакта с государственной машиной, которую испытывал я, российский интеллигент, сто лет спустя, попадая под каток политической полиции.

Редко полиции доставался настолько благодарный спарринг-партнер в работе, как Михаил Хейфец. Я готов был разумно рассмотреть любую ее позицию во имя объективного познания исторической истины. Например, вполне понял бы гебистов, если б они исповедовали принцип Екатерины II: "Если государь — зло, то зло необходимое, без которого нет ни порядка, ни спокойствия". Это я могу понять — хотя и не соглашусь. Более всего в акции ГБ поразило меня отсутствие как раз государственно объяснимой позиции! Я видел, что если понадобится, они легко и без угрызений совести предадут свою партию, свою державу.

Вот последний штрих в картине: завершив суд и успокоившись, они начали делить конфискат — взятые у меня вещи…

Парадокс караемых

Несколько дополнительных мыслей, возникших в моем мозгу в перерывах между допросами.

Куда направляли меня следователи? Они пробовали сделать из меня нечестного, непорядочного человека. Ты в ловушке, и единственный выход из нее лежит через ложь и хитрость — или через предательство. Ложь под следствием выглядит даже нравственно оправданной! Перед тобой сидит профессиональный обманщик, он лжет с явным рабочим удовольствием — как котенок, играющий со своим хвостом. Он извлекает из своего умения обманывать всю выгоду, которую в жизненной конкуренции дает субъекту аморальность. Он сует тебе под наивный нос так называемые законы, правила игры, по которым вы оба должны вести партию. Но постепенно понимаешь, что для партнера законы — это ловушки, наподобие красных флажков, которыми охотники загоняют волка под выстрел, а для самих-то охотников они — снаряжение, которое после охоты сворачивают в клубок и бросают на дно сумки до новой вылазки в лес. Если обвиняемый хочет выиграть игру, где на кону — годы жизни, научись тоже лгать и прежде всего — потеряй уважение к закону. Сделайся не волком, за шкурой которого они охотятся, но лисой — хитрой и коварной. Тогда появляется шанс… Не хочешь изменить натуре, ну, гибни и, главное: губи других. Не хочешь быть лжецом — станешь предателем. Выбор у тебя невелик.

После суда следователь (тот же Карабанов) вызвал в ГБ мою мать и жену и предложил им "как частное лицо" (sic —!), чтобы я написал прошение о помиловании, в котором признаю себя виновным и раскаюсь. В обмен косвенно обещалось сокращение срока втрое (два года вместо шести: "Михаил Рувимович через год сможет воспитывать своих детей"). "А вы-то сами чего хотите для мужа?" — спросил он жену. "Я хочу, чтоб он остался, как был, порядочным человеком". Реплика взбесила следователя! "Вот вы какая! — шипел он, потея от злости" (так описала визит в ГБ жена в письме в зону — и парадокс системы: письмо ко мне пришло). Это понятно: внутренне принимать "практику", каратели могут только при условии, что она есть жизненная норма, что так все поступают… Исключения — невыносимы. Как раз возмущение Карабанова показало, что — понимал он, что делал, и отвратно все же было… Конечно, когда-нибудь этот молодой старлей дорастет до нормы, все ему стерпится-слюбится… Может, и вообще это был последний плеск затопляемой совести?

Психологический крюк увел меня в сторону от основного сюжета… А вообще-то хотелось сказать вот что. Когда оппозиция из чисто интеллигентской начинала становиться массовой, когда люди толпы заполняли кабинеты, подобные карабановскому — это становилось губительным для сознания общества. Человек массы не мог не принять правил игры, которые ему здесь предлагали: что лгать — нравственно, если это для пользы дела; что закон — ловушка для быдла, для простодушных новичков, а умные люди между собой столкуются… Дуракам же, лохам, все одно — погибать. И групповой интерес важнее иного, включая личный и государственный. И главное — вот и есть она, "практика" (которую, напоминаю, Хейфец "не знает") — в противовес мечтаниям литераторов. Что наконец опытные люди преподают азы технологии власти. Когда люди, думалось мне в камере, сидевшие на моем стуле, выучивались у своих карабановых тому, чем мой учил меня, когда волей революции они пересаживались в кресла "начальников" и натыкались на естественное сопротивление натуральной жизненной материи, на косность истории и инерцию, им неизбежно приходили на ум государственные навыки и этические нормы, которых внушили в этих следственных кабинетах.

Лев Толстой однажды заметил, что революционеры всегда бывают хуже тех, кого свергли. Ему кто-то возразил: вот Вашингтон был же явно лучше британских губернаторов. Верно. Но Вашингтона ведь не учили в следственных кабинетах практике его будущей государственной работы… А вот молодой Коба-Сталин или товарищ Яцек ("железный Феликс"), которым по 6–7 раз преподавали уроки политики и уроки власти в полиции, — у них, возможно, выучка на административную фигуру оказывалась иной…

Так я приобрел новый опыт для будущих исторических сочинений и заодно этим композиционным трюком избавил себя от необходимости описывать капитана МВД Зиненко (вы, небось, о нем и позабыли!). Теперь, используя выигрыш места и времени, делаю скачок в вечер того же дня — в 18 апреля 1978 года — когда мои товарищи по зоне собрались на "отвальную пирушку" — провожают меня на ссылку.

Хитроумный Бабур и святые украинские старики

Почему-то в бараках проводить "отвальные" чаепития запрещено, а на открытом воздухе — дозволено режимом.

Человек непрактичный, я отдал все запасенные на этот вечер продукты тому, кто любит и умеет принимать гостей — зэку Бабуру Шакирову. Невысокий, крепко сколоченный, каждое утро пробегавший кругами вокруг зоны по пять километров, тюрок по внешности, по темпераменту, пантюркист по убеждениям, 30-летний Бабур по-восточному щедр и одновременно хитроумен, гостеприимен и упорен — качества незаменимые для устроителя большого лагерного чаепития.

Бабур — внук президента "самопровозглашенной" Республики Восточный Туркестана. До знакомства с ним я никогда не слышал, что на территории Западного Китая было такое "образование", и Али-хан Тюре считался ее главой. Некогда его люди воевали с Красной армией как исламские повстанцы-басмачи, и когда их движение было разбито, часть басмачей пересекла советско-китайскую границу и объявила на территории разорванного милитаристами Китая свою, исламскую республику. Потом Али-хан вступил в контакты с Кремлем (против Чан Кай-ши) и Сталин подписал с ним соглашение: упорный мусульманин считался неким козырем Москвы в дальневосточных делах.

После победы Мао Цзе-дуна Сталин изъял союзника-мусульманина из китайского обращения в делах, но — не уничтожил. Али-хану выделили в Ташкенте двухэтажный особняк и персональную пенсию. Бабур рассказывал, что пенсию старик-президент принял, а дарованный дом пожертвовал на сирот (на детский дом?).

В Китае осталась семья дочери Али-хана с родившимся там же сыном — нашим Бабуром. После смерти супруги отец Бабура, коммерсант, решил покинуть Китай, уехать в Турцию. А 17-летний Бабур, по завету матери, обожавшей деда, своего отца, отправился совсем в другую сторону, в СССР — отыскивать знаменитого родственника. С компанией однолеток перешел границу, был задержан и предстал перед "судом". Прокурор громыхал: "Наши границы священны, каждый, кто переступает их без должного разрешения, — преступник!", адвокат же просил суд "пощадить несчастных жертв маоистского режима". Юнцы солгали, якобы бежали в СССР от ужасов маоизма… Суд "оправдал" их и распределил по совхозам… В итоге Бабур разыскал в Ташкенте дядю, начальника Главснаба (его дом с бассейном казался Бабуру символом неисчислимого богатства). Родные приняли "китайца" с почетом, по-восточному.

Вскоре выяснилось: учившийся в Китае в медресе Бабур казался сверстникам в деисламизированном Узбекистане светочем национальной образованности. Интерес к исламскому прошлому в республике был огромен. Бабур, внук национального лидера, знавший Коран и арабский язык, филологически одаренный необыкновенно (к моменту нашей встречи говорил на всех тюркских наречиях Союза, пассивно владел английским, немецким, французским — активное владение в зоне невозможно по определению, а вот по-русски он говорил безупречно) произвел на культурный слой молодых земляков немалое впечатление. Он создал и возглавил некую организацию тюрок-"культурников", а в 1968 году был наконец посажен на 12 лет как организатор знаменитого антирусского погрома на стадионе "Пахтакор" (по его словам, они думали использовать рупоры стадиона лишь для пропаганды, и стихийно возникшие хулиганские страсти ошеломили и потрясли самих организаторов беспорядков).

Для меня Бабур служил своего рода моделью для познания психологии восточного человека (я-то собирался в Израиль!). Конечно, в принципе по-восточному скрытен (и честолюбив), но ведь в совместной работе и борьбе долго скрытничать невозможно… А в зоне мы вынужденно стояли плечом к плечу против общего для нас противника.

Кое-какие типовые черточки его характера я отмечу пунктиром, хотя допускаю что экстраполирую слишком решительно…

Первое бросающееся в глаза отличие восточного человека от современного европейца состоит в понимании проблем права. На Западе право есть свод установлений, охраняющий границы бытия каждого — в том числе, существа, неприятного, даже враждебного европейцу. Для незападного — право есть доставление преимуществ мне и людям мне близким. То есть по отношению к врагам или просто чужим употребляются совсем иные законы поведения, чем к друзьям или своим. Люди Запада называют такой подход "готтентотским" ("Я тебя ем — это хорошо, ты меня ешь — это плохо"). Общение с Бабуром научило меня спокойнее относиться к подобной социальной практике.

Прежде всего: это все же система морали, а не аморальности. В отношении к "своим" незападный человек может оказаться более серьезным, чистым, преданным, чем европеец. Просто для незападного человека право и мораль не безличны и всеобщи, как, исходя из своего исторического опыта, склонны считать люди Запада, а напротив — конкретны. Право есть привилегия не всякого, но только достойного! Если достоин — пользуешься преимуществами права, если нет — нет.

Вот почему палестинцы имеют право на родину, а такие же мусульмане — курды — нет. И евреи не имеют такого права… Потому что палестинцы свои. А евреи нет. Надо быть не правым, а своим.

Это не коварство, фальшивость, лживость восточного мира, как склонны судить люди для него чужие. Я бы определил это скорее как — детство нации. Она всегда начинается с принципа кровной близости, с племени. А, взрослея, сплачивается на идеях государственного права. Пока идея кровного союза своих еще выше идей государственного права — перед нами нация-ребенок, с присущим детям своеволием, безрассудством, упрямством и агрессивностью — согласен! — но все же не с аморальностью.

Скажем, сойдясь с Бабуром, я узнал, что резня арабов евреями в Дир-Ясине есть фашизм и беспримерное злодейство, а резня евреев арабами в Гуш-э-Ционе — "на то это война, а как на войне иначе". Он искренен в обоих случаях, возмутится, если кто-то обвинит его в двуличии — ничего подобного. Если бы евреи получали оружие от Кремля, то они "подлая кремлевская агентура", если это делают арабы — "что же нам делать, выхода-то нет!" Повторяю, это не лживость — это логика ребенка (к слову, евреев с такой логикой — миллионы…). Когда имеешь дело с незападными людьми, надо всегда держать в уме эту их особенность.

Другая особенность ребенка известна всякому, кто помнит хотя бы собственное детство, — это культ силы. Сильный у детей выглядит правым.

…В курилке спорят Михаил Коренблит с Бабуром Шакировым. "Евреи — чуждый элемент в нашем регионе, — декларирует Бабур. — Вы принесли к нам европейскую цивилизацию, а мы в этом не нуждаемся. У нас своя вековая культура". По правде признаться, Коренблит возражал не более убедительно. Наконец, Бабур не выдержал: "Мы вас перережем!" и сделал выразительный жест ладонью по горлу. Нос Коренблита вытянулся по-петушиному: "А мы на вас сбросим атомную бомбу!" Это был поразительный пейзаж: из Бабура будто воздух выпустили! В эту секунду он осознал, что уничтожить Израиль можно, только уничтожив весь мусульманский регион…

Я подумал, что в подобном споре никогда бы не додумался до такого аргумента, как сделал Коренблит. А он-то, оказывается, и есть самый убедительный?

И тот же Шакиров говорит: "Израильтяне пробудили наш мир, наш регион. Без них мы бы и до сих пор спали в этом блаженном климате…" И совершенно искренно.

Мне с ним интересно, вдобавок он на все руки мастер — умеет из ничего сделать лагерный пиршественный стол. Чай у него вкусный, как вино!

18 апреля он состоял при "запасах": по указанию местного ГБ к нему на свидание явился знаменитый дядя из Главснаба. На встрече родственников присутствовал мощный, с головой барсука на толстых плечах майор ГБ Трясоумов. Щедрые восточные люди поставили в комнате свиданий совершенно запрещенный коньяк и невозможную закусь, которую бедный мордовский гебист не видел, наверно, глазами лет пять. Майор присел за стол, провел воспитательную беседу с Бабуром, как нужно жить в зоне, чтоб отсюда выйти досрочно, и — сделал ходку внутрь зоны с двумя сумками ташкентских продуктов. Запрятал их в нужном месте (к слову: такая ходка — вполне законная, в компетенции ГБ).

— А если еще ходку, начальник?

— Не наглей! — огрызнулся Трясоумов.

И теперь каждый наш праздник в зоне напоминает восточный пир! Однажды надзиратели застукали-таки нас за бабуровым угощением — как у них затвердели мышцы на щеках! На столе — колбаса!!! Надзиратели видели ее только в московских магазинах, когда кто-то из них ездил в столицу "отовариться"… Да, честолюбив наш лихой Бабурчик!

Кто еще, кроме него, за моим прощальным столом?

На "больничке" лежат Владимир Осипов, редактор русского "патриотического органа "Вече", американский десантник Юрий Храмцов, руководитель Украинской Хельсинкской группы Микола Руденко, британский инженер и "изменник — невозвращенец" Николай Будулак-Шарыгин. Остальной лагерный "верх" здесь. Сергей Солдатов и Борис Пэнсон, и несгибаемый боец Украинской повстанческой армии Петро Саранчук (12 лет каторги при Сталине и 8 лет особого режима при Брежневе) — к нам на строгий его перевели всего за полгода до окончания срока. Солдатов и Саранчук проводили в эти сутки очередную голодовку протеста, но по просьбе товарищей согласились посидеть за общим столом без еды, попить несладкого чая (это разрешено голодовочным уставом).

Среди ветеранов выделялись сроками (27–28 лет в зоне!) двое. Первый — пан Николай Кончаковский, мощный, кряжистый зэк, в прошлом один из сотрудников СБ ("Службы безпеки") УПА. В украинскую армию он вступил в 1939 году, после разгрома первой армии в его жизни — Польской. "Потом тягались с немцами, — рассказывал он, — наших двенадцать тысяч активистов ОУН посадили в Заксенхаузен…" Пришла Советская армия, и основной корпус УПА прорвался через Чехословакию на Запад. А партизаны, в их числе Кончаковский, воевали еще несколько лет. Пана Николая схватили в 1951 году. Приговор — смертная казнь. В камере смертников он спал… в гробу. Такие были у гебистов театральные придумки! Потом в тюрьме появился хромоногий еврей-адвокат, написал кассационную жалобу, и Кончаковскому заменили "вышку" 25-ю годами (примечание 1987 года: поразительно, но я встретил этого адвоката… в Израиле! Опознал по хромоте… — М. Х.). На тринадцатом году срока ему добавили два лагерных года — "за спекуляцию чаем". Чай в зону, действительно, подбрасывали двум бытовичкам. Попавшийся с поличным при передаче "вольняшка" назвал получателем Кончаковского… По чьей рекомендации? Главным доказательством преступления служило как раз отсутствие улик, т, е. то, что чая у Кончаковского вовсе не нашли. Раз нет чаю, значит — что? Правильно, успел продать. По спекулятивной цене. А в нашем пане под этакой медлительностью высверкивает взрывной темперамент Тараса Бульбы: он-таки плюнул в лицо лжесвидетелю на допросе. Срок соответственно увеличился с 25 до 27 лет! "Что я могу для тебя сделать! — не выдержал укора старика земляк-прокурор. — Мне приказали…" Свои 27 лет Кончаковский кончит через полгода после меня. Сидит он за моим столом, пьет за мое здоровье чай, и никому не ведомо, что вернется он в родную Рудню на Львовщине ("как Моисей, — напишет мне в ссылку Саранчук, — 40 лет шел на Родину"), и на 13-й день увезут его в больницу, а через 18 дней после освобождения станет он, как Мартин Лютер Кинг, "свободен, свободен, наконец-то свободен".

— Як жити пан Михаил, — спрашивает. — Бо в зони я чоловик вильный, а там може хто брехать на меня начнет… Где украинцу вильнее жити — в табори але в Украини?

Смеется, шутит, а, вижу, боится. Боится освобождения.

…На десять минут заскочил к столу с дежурства статный, величаво красивый пан Константин Скрипчук. Месяц назад у него кончились первые 25 лет срока, осталась добавка — еще четыре. Когда-то за рост, красоту и отвагу взяли гуцульского паренька в гвардию румынского короля! Потом он воевал в УПА, "был лихим пулеметчиком", как рассказывал мне тот же Саранчук, после ухода армии на Запад вернулся в село, женился, родилось трое детей (четвертая дочка родилась уже после ареста), крестьянствовал на земле, а в 1953-м году вспомнили и про него. Получил бандеровский мужской стандарт — 25 лет… Через три года Хрущев объявил амнистию: тех, кто воевал рядом со Скрипчуком и успел уже отсидеть 10 лет, их отпустили по домам, а его отправили добивать присужденный "четвертак" полностью — в Джезказганские рудники. Жена прислал туда письмо с просьбой — разрешить вторично выйти замуж, и он ей разрешил: "Где ж ей с четырьмя детьми ждать такой сумасшедший срок!", но я вижу — и сегодня, через 20 лет он унижен разводом до живой боли! Тогда и "принял веру" — вступил в Общину свидетелей Иеговы. Вопросов веры не касаюсь (не моя, как говорится, парафия), но по-человечески обращение — это более чем естественный акт: он получил братьев взамен утерянных… И заплатил по счету. В 1958 году ЦК КПСС сделал новый прыжок на верующих, а уж где удобнее творить процессы над "религиозниками", как не в зонах? С "оперданными" просто, и задержание не составляет труда, и оформление на срок элементарно. Обыскали. Нашли в тумбочке переписанную от руки статью из "Башни стражи" (органа иеговистов) и добавили к 25 годам еще четыре. Итого сроку у Скрипчука — 29 лет. Как "рецидивиста" его водворили в камеры "особого режима": это высосало даже и его железное здоровье. Почки… Все равно обязан "вкалывать" в кочегарке, однако как инвалид II группы получил право раз в год полечиться на "больничке".

x x x

Через три месяца, в ссылке я услышал западные радиоголоса. Например, как французская коммунистка Жанетта Вермерш на вопрос телекорреспондента о судьбах диссидентов ответила: "Но у них, в России, такие законы".

Проблема в том, что и советские законы в СССР не исполнялись. Судьба Скрипчука — тому живой пример. СССР подписал (и ратифицировал) Пакт о гражданских правах, согласно которому в Союзе считалась действующей такая элементарная норма: если после совершения правонарушения принят закон, по которому предусматривается меньшая норма наказания, чем раньше, то приговор пересматривается по новому закону. Логика простая и понятная — даже коммунистке: вот мы вдвоем совершили правонарушение, я попал в руки правосудия и получаю срок, скажем, десять лет (по моей статье 58–10), а мой подельник скрылся от правосудия и его достали только после 1958 года, когда за то же деяние (по статье 70-й) дают не более семи лет чистой зоны… Неужели подельнику положен приз в три года срока по сравнению со мной за то, что он скрывался от правосудия? А ведь в казусе тех же Кончаковского и Скрипчука (после 1958 года максимальный срок наказание в СССР считался 15 лет) разница достигала целых десяти лет!

Я несколько раз писал про них обоих во всевозможные инстанции, г-жа Вермерш. И — никакого ответа.

Или вот — чемпион мира по боксу Мохаммед Али, целовавшийся с главным патроном наших зон, с Леонидом Брежневым. Он посмел сказать, что наблюдал "свободу совести" в церквах Москвы, он, отказавшийся идти на фронт во Вьетнам по религиозным соображениям (что бы с ним сделали за это в Союзе!). А я в это время вспоминал старушек-"религиозниц", и "истинно православных Надю Усоеву и Таню Соколову (пять лет за веру), и, конечно, Скрипчука, при мне кончавшего свой 27-й год заключения, господин Мохаммед Али, кончавшего их в кочегарке жилой зоны ЖХ 385-19.

Шпионы

Отдельно за столом сидели шпионы. Их у нас немного.

Первый — это капитан-лейтенант Виталий Лысенко, штурман разведывательного корабля. О сути дела знаю немного — Виталий осторожен на язык, как и подобает профессионалу спецслужбы. Родом он с Полтавы, сын погибшего на фронте солдата. Собственно, в зону Виталий попал не за шпионаж, а, как сам выразился, — "по дружбе". Его приятель, тоже капитан-лейтенант, Константиновский ("если бы вы знали, ребята, в каком месте он служил!") задумал стать агентом "Интеллидженс сервис" (этой детали я не знал в зоне, рассказали в Израиле товарищи, знавшие в тюрьме этого Константиновского — М. Х.) и поделился идеей с Лысенко. Тот отказался. Через некоторое время Константиновский попал под арест (как именно провалился, Виталий сам не знал). На допросе дал показания, что Виталий отказался работать в паре с ним. Лысенко был немедленно арестован по статье "недонесение" (до трех лет). Далее разворачивался обычный сюжет с использованием паразитирования на юридической безграмотности обвиняемого… "Вы говорите, что не соглашались шпионить, да? Почему?" — " Я сказал: подумай о жене и детях. Если тебя возьмут, что с ними будет!" — "А он?" — "Он ответил: ты-то хоть позаботишься тогда о них". — "А вы?" — "Я ответил нормально: ты мой друг, конечно, я твоих не оставлю". Статью переквалифицировали по статье "укрывательство" (до пяти лет. "Если бы вы не обещали позаботиться о его семье, может, он бы не пошел на измену родине"…). "Но неужели вы не пробовали его отговорить?" — "Конечно, пробовал. Я ему сказал: вот ты собираешься связаться с резидентом через машину с дипломатическим номером. Ты сумасшедший, тебя ж сразу схватят". Обвинение переквалифицировали по статье "соучастие в шпионаже" (до десяти лет: "Вы дали ему совет, как не надо ошибочно действовать"). Наш Виталик получил меньше наименьшего — всего восемь лет зоны строгого режима… Жена его оставила ("Как ты мог ничего мне о своих делах не рассказывать!"). От него я, кстати, довольно много узнал об украинских проблемах — информация оказалась ценной, поскольку исходила не от националиста, напротив, от человека, полностью русифицированного… "В детстве мы с ребятами договаривались: с сегодняшнего дня ни слова не говорим по-украински. Так я и позабыл родной язык". Недавно вдруг сказал мне: "Сегодня ночью мне сон приснился на украинском языке. Значит, язык вспомнил…"

Еще шпион, Миша Конкин. Этот заслуживает уже не абзаца, а целого этюда.

Лет ему 30 с гаком, роста выше среднего. Черняв, смугл, черноглаз, широкий лоб, впалые, будто втянутые в полость рта щеки, между ними вырвавшийся вперед нос с горбинкой. Бытовички на зоне уверены, что Миша — еврей, "похож очень" (я и сам так же поначалу думал, но сам Миша упорно отрицал, уверяя меня, что он чистокровный русак. Может быть…). Товаровед по образованию, инспектор какого-то торга, потом попал на работу по специальности в Министерство обороны СССР. Курировал снабжение крупного оптического завода. Работником был отличным, не сомневаюсь. Но кормил Мишу не маршал Гречко: при Мишиных-то привычках это было бы непросто и министру обороны. Ибо помимо основной семьи, о которой будущий шпион заботился со вкусом, размахом и удовольствием (детали в его рассказах: какие обои сумел для кухни достать, как коридор покрасил, какой редкостный сервиз из конфиската сумел для дома раздобыть), он заимел еще холостую квартирку — с какой-то "сирийской" (?), по его словам, мебелью, с баром, забитым импортными бутылками ("больше всего я любил коктейль "Мартини"), и гнездо посещала некая красотка-стюардесса, украшенная алмазным колье и прочими подобными Мишиными дарами. Иногда они путешествовали, снимая по дороге номера в "Интуристе" ("каждую минуту у меня в кармане лежало не меньше двухсот рублей": среднемесячная зарплата по стране составляла тогда примерно 150 рублей брутто).

Свои тысячи Миша добывал подпольным бизнесом: его сферой считался антиквариат. С ориентацией, видимо, на иностранных покупателей.

…Сейчас модны стоны в российских масс-медиа про "утрату наших национальных ценностей" из-за Конкиных: ".Мы все стали беднее после продажи за рубеж произведений нашей старины и искусства". Но ведь Конкины были блохами в шерсти русского медведя — верховного хозяина всех этих стонущих газет. Казна, прежде всего, торговала награбленными в церквах иконами и иными конфискованными (и "реституированными", т. е. награбленными в чужих музеях) произведениями искусства, выручала за них валютные резервы и оплачивала ими гебистских затейников в ста пятидесяти странах! Естественно, громадная мафиозная монополия была недовольна, что в ногах путаются мелкие конкуренты-конкины, сбивая цены, и потому обличала их мощью "Человека и закона". Но эту несчастную жертву подпольного бизнеса пусть жалеет более доверчивый литератор…

Миша Конкин мне нравился. Прежде всего, поразительным трудолюбием. В зоне у станка давал 170–180 % нормы (ему полагалось выплачивать казне огромный иск), а любую свободную минуту тратил на "хобби" — на художественную резьбу по дереву. Я был изначально уверен, что он профессионал — и изумился, узнав что рисовать он впервые в жизни попробовал в тюрьме, а делать скульптуры из дерева — только в зоне. У него был и вкус, и самоотверженная любовь к тому, что он делал.

Лагерное начальство брало себе за бесценок (простая обслуга, та просто крала у него по ночам, когда зэков выводили в жилую зону) Мишины статуэтки, горельефы, шахматные фигурки. Платили ему в лучшем случае пачкой-другой чая, но чаще — административной поблажкой. Например, "разрешением на "неположенную" посылку из дому (право на первую продуктовую пятикилограммовую посылку зэк получает после полсрока: для Конкина это означало — через пять лет после посадки). Ему завидовали в зоне! Ведь отдавая свои чашки, кружки, фигурки ментам, он получал соизволение, чтоб семья, оставшаяся без кормильца, получила право потратить на него часть своих заработков. Экая милость!

По натуре Миша человек мягкий и деликатный. Эти качества, видно, помогали ему устанавливать на воле контакты с клиентурой, где его надежность и порядочность в делах ценились. Он — преуспевал.

Как его взяло "под колпак" ГБ? Что ж, люди бизнеса сравнительно легко колются на допросах — Бог им судья. Видимо, кто-то назвал… Когда выяснилось, что "большие обороты" крутит не рядовой фарцовщик, а уважаемый сотрудник Министерства обороны, у ГБ возник нормальный соблазн: не ограничиться "спекуляцией", но прокрутить дело по 64-й статье ("измена родине"). Это сулило конторе хороший дивиденд.

Операцию "Конкин" разработали Большие Интеллектуалы Контрразведки! Сначала Мише поступило предложение — купить картину одного из учеников Леонардо (небось, из "реституций"?). Цена — 13 тысяч рублей. А параллельно появился покупатель-иностранец, готовый выложить за нее 50 тысяч! За один оборот Мишин оборотный капитал учетверялся. Он пустил его в дело. Но когда "иностранец" пришел с паролем в условленный сквер, он вдруг объявил: "Картина нужна, мы ее возьмем — позже (представляю, с какой злорадной иронией это говорилось! Кино — и только), но сначала мы должны купить у вас некие служебные данные". Его взяли, говоря шахматным языком, в "вилку": отказав, оставался без денег и с картиной школы Леонардо в утешение. Слабое для Миши утешение! Он капитулировал. Какие сведения представил — не знаю, сам Миша считал их важными (по-моему, самым важным было расположение бомбоубежища Министерства обороны). К слову: важность передаваемых врагу сведений не обязательно учитывалась в деле, следователь объяснял Мише: "Если даже вы передали информацию только о количестве мест в кинотеатре "Россия", это уже считается шпионажем. Раз эту информацию у вас запросили, значит, она кому-то нужна. Хотя не засекречена!". Когда Конкин явился на новую встречу — последовал арест, "иностранец" оказался оперативником, словом, все по киносхеме. Орлы-соколы-контрразведчики сами себе шпиона придумали, сами его обезвредили, сами себя наградили — и надеюсь, прославят в нужном фильме! Забавно, однако, что в итоге на суде что-то выиграл сам Конкин… Дела по нелегальному бизнесу подпадают под такие кровавые статьи закона, что он мог если и не расстрел получить, то, по крайней мере, лет 13–15! А шпионаж ему вынуждены были сформулировать так: "Приготовления к покушению на шпионаж" (он ведь в этой ситуации с настоящим иностранцем в обычный, не то что в шпионский контакт не вступал) — и это потянуло на минимум по 64-й, на десять лет строгого режима.

Правда, в его приговоре было три года "дополнительной меры" — ссылки, но тут ГБ не было виновато: прокурор ссылки не просил. Ее добавила по собственной бабьей сути судья, просто надрывавшаяся от зависти при виде вещественных доказательств преступления — драгоценностей, которые Миша дарил своей стюардессе. Что поделаешь! Когда имеем карателя в колготках (этому праву наших женщин завидуют феминистки на пяти материках), приходится мириться с общественными убытками: пылкость, страсть приятны мужчинам, но не за судейским столом, где требуется наоборот объективное спокойствие.

А все-таки как точно рассчитали гебисты "вилку" для сотрудника Минобороны… Нет, мы, зэки, их мастерство недооцениваем. С людьми советской массы они отлично умеют работать. Как высказался Виталий Лысенко: "Правильно, что они глаз с посольств не спускают, не то офицеры все окна забросают информацией".

Беглецы за границу

Рядом со шпионами усадили беглецов за границу.

Недавно прибыл в зону 18-летний Саша Загирняк. Вместе со своим 24-летним "подельником" Геной Шелудько он угонял летом 1977 года самолет "Аэрофлота" в Стокгольм. Компаньоны-угонщики угрожали экипажу учебной, т. е. просверленной гранатой (дыру в ней залили асфальтом). Летчики оказались хитрее воздушных пиратов: приземлились не в Стокгольме, а в Хельсинки, откуда беглецов выдают обратно в Союз. На аэродроме пилоты забаррикадировались в кабине и… уползли через нижний люк, оставив пассажиров на произвол "захватчиков". Не герои… Хорошо хоть пираты вообще оружия не имели, да и в принципе оказались славными от природы парнями. Обыкновенные молодые искатели приключений, наш Саша, если и имел о политике понятие чуть больше овцы, но не намного. Бежал от скуки обыденной жизни и работы. Как делают "хиппи" на Западе. Получил всего восемь лет зоны и уж так был благодарен доброму дяде-следователю… А его неосторожный напарник Гена Шелудько схлопотал себе почти вдвое больше (15 лет), потому что когда прокурор Пономарев, уважаемый "Шкаф" (не шутка по Чехову, настоящее зэковское прозвище), редкостный, по правде сказать, болван, завопил на процессе: "Советская власть дала им все. Она уничтожила безработицу" — Гена неосторожно "венькнул": "Ну и что? Гитлер тоже уничтожил безработицу". Приумножая знания, приумножаешь скорбь свою, Гена!

Забавные детали из рассказов Загирняка. По его словам, пассажиры были довольны приключением: за границей побывали, кока-колу попили… Протестовали двое. Одна — симпатичная девушка с комсомольским значком внушала Саше: "Зачем ты глупостями занимаешься? Пойдем лучше вдвоем вон в тот лесок" (самолет уже стоял на полосе в Хельсинки). Правда, ее решимость пожертвовать своей женской честью ради спасения его комсомольской души снизилась, когда он предложил вместо лесочка использовать свободный отсек в этом же самолете… Вторым героем оказался пожилой человек, кричавший на "угонщиков": "Я не позволю собой распоряжаться. Я — офицер-десантник". Саша удовлетворенно вспоминал, как усмиряла офицера молодежь с авиалайнера: "Папаша, заткни пасть! Ты уже жизнью попользовался, а мы еще жить хотим!" Кончилось пререкание грустно. Чтобы пассажиры не страдали от духоты, угонщики открыли задний люк, и герой-десантник выпрыгнул в него и, видимо, сломал или вывихнул ногу.

"Хожу я возле самолета с гранатой, а он в пяти шагах от меня еле отползает, старый пердун! А если б у меня на самом деле было оружие?.."

Саша Загирняк высок, светловолос, голубоглаз — типичный славянин, только нос с горбинкой. Когда я обратил на эту деталь, он пояснил:

— В милиции сломали. Я приехал к сестре в Ленинград — в ПТУ поступил. Хлопцы из класса попросили: Сашко, подержи на квартире магнитофон, в общаге держать не положено. А на самом деле они маг у какого-то пьяницы позаимствовали на бульваре. Он сделал заявление. Вызвали меня в отделение, завели в пустую комнату вчетвером, стали "пятый угол" показывать. Я упал — они ж здоровущие, мент саданул меня ногой по лицу, вот нос и сломался. Потом на следствии выяснили, что я ни в чем не виноват, отпустили без никаких, — вдруг оживился. — Когда нас из Хельсинки этапировали, я думал, в ГБ-то уж насмерть забьют… Если, думаю, выйду живым — все расскажу, про нас уж наслушался в Финляндии по радио: "Скандал вокруг учебной гранаты"… Только б выжить! Следователь сразу спрашивает: "Вы чего такой напряженный?" Как понял — захохотал: мы, говорит, не ваша е…я милиция, в ГБ правду и без побоев узнают.

Второй "беглец за границу" за "отвальным" столом — Майгонис Равиньш. Ему примерно 23 года… Рассеянный, полуглухой, с большим прямым носом и мечтательными серыми глазами, упрятанными за большими очками, этот латыш похож на интеллигента из старинного водевиля. На самом деле, он вполне пролетарского происхождения, к тому ж — увы! — предки Майга воевали в печально известных полках красных латышских стрелков, лейб-гвардии Ленина и Троцкого. Но Майг по секрету делится, что его бабушка согрешила с хозяином имения, бароном Корфом, и, возможно, крестьянин Равиньш только прикрыл баронские шалости. С одной стороны, Майг огорчен, ибо в качестве правоверного латышского националиста он — пылкий германофоб. С другой, иметь Корфов в родословной — тоже не баран чихнул. Юношей, работая на заводе, прикрепил к заводскому стенду "Наши лучшие люди" портрет погибшего в заключении президента независимой Литвы Ульманиса (это рассказывал Бабуру гебист). Возможно, но все равно этот поступок был типично мальчишеским озорством: до посадки не было у него политических взглядов. Никаких. За границу решил сбежать не из-за политики, а "чтобы мир посмотреть и себя показать". Планом поделился с дневником, забросил его в сумку и отправился в Карелию. Идея была — завербоваться на лесозаготовки и заодно присмотреть дыру в границе. В вагоне к нему подошел погранпост: "Погранзона — ваш пропуск". Майг не слышал никогда о существовании погранзоны! Отвели его на заставу, изъяли дневник, прочитали "задумки" и отправили в Ленинград. А здесь, естественно, предпочли пустить по статье не "за незаконный переход границы" (до 3 лет), а по "измене Родине" (до расстрела включительно) — т. е. припаяв Равиньшу "политику".

— У меня голова ломалась. Спрашивают, а я не понимаю — о чем? Думаю, думаю. Все ночи в камере над политикой думал. Чтоб умное им ответить. Книги стал читать, чтоб понять, о чем они говорят…

Неполитическая суть мышления Майга была настолько ясной даже Ленгорсуду, что дело окончилось невероятным парадоксом: судьи оставили квалификацию дела по "измене", но приговорили всего к 5 годам лагерного срока (вдвое "меньше наименьшего" по этой статье и всего вдвое больше, чем по правильной квалификации — "незаконный переход границы через покушение").

Для Равиньша заключение стало в какой-то степени благом: многому научился. Но кое-чему этот молодой и наивный латыш научил меня самого.

Вот пример. Как-то я рассказал В. Осипову, как после убийства летом 1918 года в Петрограде комиссара по делам печати Володарского плебейские массы возжелали по "парижскому образцу 1792 года" на улицах линчевать "всякую контру". Петроградские лидеры большевиков остановили преступников (решающую роль, видимо, сыграл руководитель ПетроЧК Урицкий, сам, кстати, скоро убитый террористом). И тогда в город на Неве пришла телеграмма из Кремля, от великого гуманиста: "Это невозможно! Инициатива рабочих совершенно правильная…" и далее нечто насчет необходимости развязать массовидный террор (так и сказано! Новое в словаре живого великорусского языка!)

…Майгонис, оказывается, услышал наш разговор с Осиповым и решил меня проверить. Достал в библиотеке томик Ленина, нашел цитату…

— Миша, мы осуждаем: на спецу Валентин Мороз ругается с товарищами! Мороз, однако, сидит второй срок, с администрацией вел себя принципиально. Но за резкие слова к товарищам мы его осуждаем. Но кто такой Мороз по сравнению с этим эвропейцем! — он ткнул крепким пальцем в текст. — Вы читали?

Я-то, конечно, читал… Про "иудушку" Троцкого и "интригана и подлеца" Радека, про "старую бабу" Позерна и "дуру петую, махровую" Чужака и уж конечно — про "штрейкбрехеров революции" Зиновьева и Каменева. И, признаюсь, нисколько это меня не задевало. Во-1-х, наверно, жуткие прохвосты собрались возле т. Ленина, и радовало, что хотя бы он сам знал им цену. А, во-2-х, по сталинским меркам уже и то казалось гуманным, что за руганью не следовал немедленный застенок…

…В романе дю Гара "Семья Тибо" кто-то говорит: "Ленин — диссидент". Так вот, поварившись в диссидентском котле, уверенно могу сказать: о товарищах так выражаются в этой среде уж самые последние прохвосты. Майгонис Равиньш, не окончивший среднюю школу, учил меня чувствовать новые оттенки в истории революции.

"Отвальный пир"

Напряженно радостен был тот вечер. Даже надзиратели, подойдя к нашему столу, улыбались. Для порядка буркнули: "Не задерживайтесь" — и ушли. Тоже люди, да и наряд хороший. Днем вот дежурили другие, и верзила Лоскутов, дебил, алкаш и мечтательный сладострастник, конвоируя меня в ларек (купить продукты на дорогу), интересовался:

— Вернешься к нам, Хейфец?

— Нет, мне сюда дороги больше нет. Только на особый режим… (Рецидивистов-"политиков" сажают на особый, на "спец").

Лоскутов медленно переварил сказанное и одобрительно гыкнул:

— Я же говорю: вернешься. У тебя морда такая.

Какой комплимент, а?!

Как говорится в анекдоте — еще один пустячок, а приятно… Зиненко распорядился продать мне продуктов на дорогу вдвое меньше, чем принято по норме (в общем итоге вышло потом по 10 копеек на день!). Я кайфовал: видать, в печенках засел у гражданина капитана! А ведь личных конфликтов у нас никогда не было — "даже совсем наоборот", как выражались в таких казусах В. Ленин и И. Сталин. Как-то я сунул "в подарок" пану капитану пачку импортных лезвий, изъятых из посылки (зачем они мне в зоне-то?) и все остальное получил нетронутым. А все ж интуитивно, нутром, не любил меня начальник — и за дело, признаю, не любил, за дело!

Тосты, тосты чаем… Рыдает друг, старый бандеровец Алексей Свиридович Степанюк: "Зовсим я один остався. Хведю Дроня увэзли, Артэма Юскевича проводил, теперь вот Михася… Мы сусиди вже десять роцив". Ребята улыбаются: я в этой зоне меньше двух лет, совсем потерял дед память за 23 лагерных года. Степанюк тихо рыдает. Передаю заботу о нем Сергею Солдатову.

Конкин произносит старый грузинский тост: "Чтоб ты умер в 150 лет, и чтоб ты не умер, а чтоб тебя зарезали, и чтоб зарезали из ревности". Серьезен Пэнсон: "Чтобы ты уехал в Израиль!" Тревожится друг-сионист, как бы я не свернул в Штаты… Не боись, Боря!

Вдруг лагерное радио гремит:

— Осужденный (ударение — на первом слоге!) Хейфец — срочно в штаб.

На всякий случай до штаба меня провожает новичок, необычный гость за нашим лагерным столом — "бытовик-политик" Борис Цимбал. Он-то и заменил меня за станком в цеху. В лагерный верх его допустили благодаря рекомендации Саранчука: "Пан Эдик Кузнецов держал его на спецу среди своих". Но все ж…

Сложность в том, что в кармане у меня записка, тайно вытащенная Равиньшем из карцера (он только что кончил "сутки" и угодил за стол прямо из карцерного барака). А вдруг меня зовут на внезапный обыск, а Цимбал провожает, чтоб я по дороге ничего не спрятал?

Все-таки при входе в здание штаба я сумел незаметно для провожатого опустить эту записку в урну для мусора. Вызвали, оказывается, чтоб я присутствовал при обыске моего тряпья. Я отказался — "смотрите сами…" Ничего они смотреть не будут: начальство ихнее уже ушло. Выходя, незаметно извлек записку обратно. Полезный, не раз испытанный мною в зоне краткосрочный тайник — стоящая на виду у всех мусорная урна.

Отступление о бытовике-политике

В тот вечер рассказал мне Боря Цимбал свою историю — весьма типичную, как я понял потом, потолкавшись по бытовым тюрьмам и этапам.

— Рано пошел работать: мама парализованная, денег всегда не хватало. А тут вызывают в военкомат, предлагают идти учиться на шофера III класса. Я уперся: работаю подсобником на стройке, помогаю семье кормиться, деньги очень нужны… Военком объясняет: курсы эти — не по твоему выбору, а по нашему направлению, армии это нужно, значит, прежняя работа будет тебе платить 75 % заработка. Это другой коленкор: конечно, на самом-то деле я хотел получить специальность. Пошел учиться. Прихожу на прежнюю работу за получкой — нет ничего: "Бухгалтерия не начислила". Я — к военкому. Он позвонил, выяснил: помесячных выплат не будет, бухгалтерия сразу начислит зарплату за пять месяцев по окончании курсов. Ладно… Курсы кончились — денег опять не платят. Иду к военкому. Он опять звонит. Со стройки ему отвечают: Цимбал у нас не работал, направления из военкомата на него мы не получали, в отделе кадров про него ничего нет. Я обратился в суд. На суде все свидетели с работы говорят — такой не работал. Суд в иске отказал. Я обиделся и пошел воровать.

Последний глагол Борис вытолкнул из себя смущенно. Значит, вор не совсем натуральный. Он высок, строен, в плечах широк, лицо чистое, симпатичное, карие глаза — с мыслью. Мало похож на "кадрового вора". А ведь за воровство сидел на "особом"! Это значит — уже имел как минимум три-четыре приговора. Мне он понравился еще тем, что хорошо работал у станка, что не слишком свойственно вору, и главное — что не матерился (я скверно переношу мат, и в этом ракурсе — плохой сокамерник).

В день, когда его этапировали к нам со спеца, я как раз вышел с вахты, с последнего свидания с женой. Зиненко лично явился понаблюдать, не выпадет ли чего из моего заднего прохода. (Жена в это время полчаса стояла голая, пока надзирательница, толстая Машка, прощупывала каждый шов в ее белье. Завершила Машка осмотр, приподняв жене груди, сначала правую, потом левую — не подклеено ли что-нибудь снизу.) После чего начальник режима пригласил побеседовать, "почему вы не посещаете политзанятия…" В принципе тема начисто не должна интересовать зону, которую я покидаю через две недели. После меня к Зиненко завели только что прибывшего с этапа новичка, этого самого Цимбала, потом — Сергея Солдатова, тоже "поговорить о политзанятиях". Ох, какой мастер оперативной работы наш пан капитан! Сразу ясно: новичка позвали вербоваться, а мы с Сергеем — это "прикрытие"…

Ну, мы тоже проверили новичка…

— Тебя зачем режимник звал?

— Он у вас что, тронутый? Я еще в барак зайти не успел, он меня вербует…

С тех пор Борис пользовался нашим доверием.

…— Борис, а зачем прорабу и бригадиру показывать в суде, что ты у них не работаешь?

— Комбинация такая: направление из военкомата выкинули, пять месяцев на меня шла зарплата, ее делили, видимо, с кадровиком… Я разозлился: подсчитал примерно, на сколько меня ограбили — и примерно на эту сумму почистил государственный магазин. Рассчитался как бы… И попался. На суде рассказал мою историю. Судья проверил, узнал, что я говорю правду и выдал минимум по статье- два года. Дальше… Колония малолеток — только я прибыл, ребятня уже в побег готовится. Все же "на слабо" идет. Пошел я, конечно. Снова попался, а уж мне восемнадцать отбило, за побег добавили положенные три года — и во взрослую зону.

(Борис с увлечением рассказывал, чем они в той зоне занимались, но я подзабыл этот рассказ. По его словам, нормы установили настолько невыполнимые, что сачковали практически все.)

— … Я решил — чего барахтаться, надо сразу садиться в ШИЗО, все равно этим дело кончится. Меня оттуда в ПКТ перевели. Оно забито — человек пятнадцать сидит. И один из них, старый вор, подсказал ход: мужики, бросайте на зону антисоветские листовки! Явится ГБ, дадут вам новые сроки, кого-то на строгий, кого-то на спец, но это будут не наши, а политические лагеря, а у политиков в зонах — райская жизнь: не работают, только в шахматы играют. Ну, изготовили мы листовки, кинули на "запретку", нас оформили как политиков: кому-то шесть лет добавили, а мне вот семь почему-то. И на спец сразу!..

(А что "почему-то": на спецу начальству здорово нужны рабочие руки, шлифовать хрустальные подвески для люстр.)

Взяли его из дому в 17 лет, вернется в 29. Вряд ли раньше.

…На память он подарил мне красивую кожаную сумку: "На воле может пригодиться". Ее отобрал на последнем шмоне надзиратель — как сам признал, "по личному указанию режимника".

Катынский лесник

В последний вечер в зоне я жадно метался от человечка к человечку — прихватывал информацию, которую не успел добрать для своих книг за четыре прошедших года. Расскажи, расскажи… Гимпутас, литовец, отбывавший 32-й год в зоне (за партизанское движение и постоянные побеги), рассказал, как написал письмо Брежневу — кровью из вены. Клялся в нем, что никогда не отречется от независимой Литвы и католической веры! Успел прочитать текст на собрании заключенных в клубе, пока начальство не успело сообразить, что происходит, и посадить его в карцер. После Гимпутаса отыскал толстомордого и плечистого экс-полицая Олексу Макогона.

— Олекса, есть дело. Не помнишь, как была фамилия у лесника из Катыни?

— Не помню. Надо наших, с Владимира которые, спросить.

…Года три назад мой первый лагерный друг, Дмитро Квецко ("Украинский национальный фронт", Иваново-Франковщина), рассказал: когда сидел во Владимирской тюрьме, там был отделенный от всех таинственный старик. "Никто из зэков не знал его имени. Бывало, раз в году увидят на прогулке"…

Информация про "старика" мне запомнилась. Однажды я рассказал про него Артему Юскевичу (Эстонское демократическое движение), и вдруг в беседу вмешался бригадир, бывший, по его собственному признанию, фельдфебелем-эсэсовцем, Шеститко.

— Тоже мне тайна. Знаю я этого старика. Его потом не так уж и стерегли, срок-то кончался… Нас с ним один раз вместе в баню запустили. Это лесник из Катыни…

(Далее в этом месте рукописи следовало изложение различных версий "катынского преступления", и рассматривались варианты убийства польских офицеров в 1941 году — либо по общей директиве об уничтожении зэков в тюрьмах, если их не успевали эвакуировать от наступающего вермахта — старики рассказывали, что в том году от западной границы до Москвы лежали в тюрьмах целые гекатомбы поспешно расстрелянных зэков, даже подследственных, т. е. формально считавшихся вообще невиновными. Старики видели их своими глазами — на уничтожение трупов у НКВД не хватало времени, и немцы, придя в тот или иной город, устраивали показательные выставки. "Так что, если это было в 41-м, — писал я, — то история была обычная советская, и вмешиваться в наши внутренние дела мы никому не позволим. Но вот из-за некстати подвернувшихся поляков начались неприятности". Все это цитировать в книге сегодня, когда известны протоколы Политбюро ЦК ВКП(б) бессмысленно. Разбиралась, естественно, и версия, оказавшаяся позже верной: о расстреле поляков в 1940 году. Вот по этому поводу я сочинил некое рассуждение, которое, пожалуй, все же стоит процитировать:

"Существует почти каноническая версия об отличии советских лагерей от гитлеровских. Советские были трудовыми, люди там гибли массам, но не столько от казней, сколько от голода и страданий. Поскольку начальство было заинтересовано в получении продукции от лагерных предприятий, у зэков оставался шанс выжить. А в гитлеровских лагерях смерти узников только убивали — таково было их назначение. Ergo, в ССР было немного, но получше!

Но ведь свидетели преступлений ГУЛАГа все вышли только из трудовых лагерей! Таких и у Гитлера приходилось по 10–15 на каждый лагерь смерти…

А из советских лагпунктов смертников не мог никто вырваться — так они были задуманы. Это была тайна высшей категории секретности. Даже в Германии, даже евреи не верили, что устроены специальные места, где их умышленно, без всякого повода, уничтожают. Как сказал будущий нобелевский лауреат Эли Визель своему отцу, когда им, свежим этапникам в Освенцим, кто-то из надзирателей объяснил назначение дымящих на их глазах крематориев: "Папа, этого не может быть. Мы живем в XX веке". Если бы Германия не проиграла войну, про существование Майданека, Треблинки, Штутгофа никто б не узнал! Был бы просто статистика: в концлагерях погибло столько-то миллионов…

Так вот, по аналогии — а где те пункты в СССР, куда точно так же свозили зэков исключительно на истребление? Те, кто получил "десять лет без права переписки"… Где те массовые захоронения, подобные Катыни, в которых захоронены не поляки, а свои граждане, расстрелянные по тому же самому стандарту и образцу?")

… Катынский лагерь был расположен не слишком удачно: в населенной местности. И нашелся свидетель, который видел, кто уничтожал польских офицеров, — местный лесник. Наверно, рассказал об увиденном жене — почему арестовали ее, Шеститко не знал. Почему их не расстреляли, тоже непонятно, их просто изолировали друг от друга, от детей и от остального мира, включая в него политзаключенных Владимирской крытой тюрьмы.

— Старик жаловался, — рассказывал Шеститко, — хоть бы про детей кто сказал, живые ли. А про жену ему сказали: умерла в камере.

…Наутро я нашел Олексу Макогона: старый полицай занимался самым предосудительным для зэка ремеслом в зоне — "боронил запретку", сторожевую полосу вдоль лагерного забора. Увидев меня, остановился, подтер пот ладонью с покатого лба:

— Не-е-е, Михаил. Никто не помнит лесниковой фамилии, Ни к чему нам было. Да и умер он.

— Точно умер?

— Ага. За две недели, говорят, до конца срока, — он сделал жест толстым кривым пальцем книзу и добавил: — Может, его того?

(Уже в Израиле я прочитал в "Русской мысли" фамилию "катынского лесника" — Андреев.)

x x x

Радио объявляет отбой. Последнее — подхожу к Сергею Солдатову.

— Все запомнил? — спрашивает не без командирской суровости. — Смотри.

— Все. Меня знаешь.

— Ну, хоть ты не христианин, а позволь на всякий случай перекрестить на прощанье.

Крестит.

— Это подарок, — протягивает эстонскую авторучку. — Чтоб на воле лучше писалось.

"Лучшие из худших", как сказал Александр II о писателях.

Рукопись делается в ссылке, в городе Ермаке на севере Казахстана. Параллельно с писанием тянется обычная жизнь: служба, чтение, прослушивание иностранных и советских передач. Лагерное прошлое и ссыльное настоящее естественно подверстываются и монтируются в голове.

Как раз в день, когда я писал о судьбе Бори Цимбала, прослушал передачу "Голоса Америки". Инкор беседовал с каким-то московским судьей и оповестил о неизвестном феномене советской жизни: "Мы в Америке наблюдаем постоянно нарушение юридического правопорядка в делах диссидентов. Но рядом с ними существует огромная сфера уголовного права, где в годы правления Брежнева происходил прогресс и укреплялось право."

И мне захотелось поговорить немного как раз не о нас, о диссидентах или о КГБ, а напротив — об обычном правопорядке и о работе простого советского МВД и нормальном, а не политическом судилище.

Западным людям труднее всего, по-моему, дается понимание нормального факта, что люди другой культуры хотят для себя абсолютно того же, что любой европеец: мира: достаточно сытой жизни; справедливости и законности; короче — прав человека. А ведут эти люди себя часто не по-европейски, потому что "мировая деревня" находится, как ей историческим развитием и положено, на низшей ступени культуры, но не на принципиально иной, а на низшей, и все европейские народы прошли эту "восточную" стадию, и, кстати, не так уж давно. Вот неопровержимый пример.

В сюжетном узле романа Р. Стивенсона "Катриона" преступление, что было совершено лишь 200 лет назад в самой "продвинутой" стране тогдашнего мира — в Британском королевстве. Убит террористом в Шотландии чиновник, принадлежащий к могущественному клану Кэмпбеллов. По обвинению в убийстве арестован член соперничающего клана Стюартов. К прокурору, расследующему дело, явился персонаж (главный герой романа), который совершено случайно видел подлинного убийцу, не имеющего к Стюартам отношения. Что делает честный, подчеркиваю, прокурор, положительный персонаж? Он изо всех сил пытается спасти от судебного убийства… свидетеля. И роман завершается победой добра: свидетеля удалось вытащить из петли! А обвиняемого повесили, насчет его судьбы сомнений ни у кого не возникало, кроме этого свидетеля: ведь он был из клана врагов. Причем все знают, что он невиновен в убийстве… Но даже его собственные родственники не сомневаются: его повесят. А как же? Ведь он — из враждебного клана…

Вот эту ситуацию в собственном прошлом начисто забыли на Западе, хотя, напоминаю, даже в Великобритании, родине современного либерализма, еще не прошло с той поры двух веков. Исход любого дела, вовсе не только политического, решают в судах многие факторы: социальные, хозяйственные, родственные, национально-клановые… Только истина по делу в перечень не входит — как не входила она в него два века назад в Великобритании.

И, пожалуйста, не придавайте преувеличенного значения профессиональной и личной морали судейских персон: профессиональная добросовестность есть личное достоинство юриста, но она имеет лишь косвенное отношение к его принципам судопроизводства. К слову, судья в "Катрионе" изображен Стивенсоном безупречно честным человеком. Да что "Катриона"? Вот вам рассказ Паруйра Айрикяна, секретаря Национальной Объединенной партии Армении. "Я, по правде, боялся, что приговорят к вышаку. Гебисты предупредили: "Будешь "выступать" на суде — поменяем "семидесятку" на 64-ю, на "измену Родине" — и расстрел!" Но решился — и сказал последнее слово по-нашему. И вот выходят судьи из совещательной комнаты… Судья-женщина плачет, второй судья бледен, как мел. Председатель начинает читать приговор, запинаясь, почти по слогам. Понимаю. — смертный приговор!" А они — сбросили ему три года со срока, запрошенного от ГБ. Сделали для Паруйра все, что могли! Но как мало могли — плача, осудили его на десять лет.

Поймите ход моих мыслей правильно — и не преувеличивайте. Истина по делу вовсе не исключается из судебных процессов в Союзе. Она только не определяет исход процесса. Если достижению поставленной властями цели истина поможет, ее несомненно используют — так бывает, и часто. Гебисты вообще профессионально совсем не худо подготовленные юристы. Все определяется глубинной связью между подлинной целью дела и истиной.

Вот пример. В зоне нередко обсуждали дело Петера Ментена, в прошлом нидерландского эсэсовца, ныне миллионера… За участие в массовых убийствах евреев на Украине голландский суд осудил его, потом отпустил из-под стражи, потом снова принял дело к производству. Как относиться к делу, учитывая, что основные улики и показания раздобыл КГБ СССР?

По мнению политзэков, логика советских юристов такова: если Ментен действительно виновен и существуют подлинные улики — их найдут и представят судьям. Если он невиновен — КГБ сфабрикует доказательства вины. Руководство определило политическую цель дела: Ментен должен быть осужден. Разговоры о чем-то ином так же излишни в ГБ, как разговоры о невиновности Стюарта в клане Кэмпбеллов… Если истина по делу поможет доказательству "постулированной" виновности — КГБ несомненно использует истину: хватает опыта и умения ее раскопать. Если истина не годится для осуждения Ментена ее на суде не будет… Зэки полувсерьез говорили, что в делах подобного рода советские следственные аргументы нужно рассматривать как показания одного совокупного свидетеля — КГБ СССР. Если они подтверждаются показаниями других свидетелей, им верить в суде можно. Если нет, это показание одного, хотя и коллективного свидетеля. А, как известно, "один свидетель — не свидетель".

…Только сейчас, через столько мостиков и переходов, добрался я до немудреной мысли, которую хотел высказать с самого начала — как только услышал рассуждения американского корреспондента о добродетельных юристах из "обычной, не политической сферы законодательства". Так вот, как ни грустно мне признать, но как профессионалы именно гебисты — лучшие работники советской юридической системы. Как говорил Александр II о писателях-оппозиционерах — "лучшие из худших".

Их преимущество начинается с того, что в следизоляторах нынешнего КГБ подследственных не бьют (это вам не КПЗ обычных отделений милиции! Впрочем, западные полицейские, если судить по фильмам, тоже избивают арестованных в следственных кабинетах). Но куда важнее само отношение к букве закона. В КГБ с буквой считаются. Например, когда понадобилось продлить срок следствия по моему делу, ЛенУКГБ составил бумагу в прокуратуру, что срок просят продлить, дабы следствие смогло разыскать свидетеля по делу — Р. Пименова. Я очень смеялся, читая эту бумагу: неуловимый свидетель Пименов четвертый год отбывал ссылку в Сыктывкаре, отправленный туда именно ЛенУКГБ… Но комедия вокруг буквы закона дает некие преимущества не только следствию, но и обвиняемому. В "обычной же", т. е. бытовой сфере подобными комедиями себя не утруждают: мы — власть, что хотим, то воротим. Однажды я спросил моего следственного "бригадира" майора ГБ Рябчука, почему подпольные бизнесмены рады, когда их дела ведут гебисты, а не обычная прокуратура. Якобы в этом случае сроки выходят меньшие… Он с неудовольствием, но объяснил: "Мы стараемся не посылать в суд сомнительные эпизоды. Вполне хватает бесспорных. А в прокуратуре как делают? Суют в суд что попало — авось, проскочит. Нам этого не нужно".

Позже, сталкиваясь со сферой обычного бытового права, я не переставал дивиться наглой бесцеремонности судов, выраженной этой формулой Рябчука: "Суют, что попало".

Вот пример из близкой мне "издательско-писательской" сферы. Владимир Осипов дал почитать сборник минюста СССР, где анализировались типичные судебные казусы 1976 г. Один из них касался вопроса, в котором я разбирался до тонкостей — в силу профессии.

По типовому договору с писателем после принятия и одобрения рукописи издательство обязано выпустить ее в свет в течение двух лет. Если условие нарушено, писатель должен получить 100 % гонорара.

Естественно, закон в СССР охранял, прежде всего, права государства, а не автора. Например, достаточно было директору издательства прислать в течение двух лет автору письмо в несколько строк, отвергающую уже целиком исполненную работу под любым предлогом ("нас не удовлетворяет художественное качество текста" — попробуй, оспорь, когда о вкусах не спорят!), и все обязательства подписавшей договор государственной стороны считались аннулированными. Однако закон бюрократии требовал, чтоб отказ от договорных обязательств даже и государственной стороны должен быть зафиксирован — хоть в какой-то бумажке. Иначе за бюрократическую небрежность платится "штраф" в форме гонорара автору!

Это — по закону. В практике это правило издательствами не соблюдалось. Если почему-либо принятую и одобренную рукопись не отправляли в типографию (такое случалось нередко) — автор о гонораре и думать не моги, скажи спасибо, если аванс успел получить!

Ленинградцы, по-моему, ни разу не судились: издательств в городе было мало, получишь репутацию "склочника" — вообще никуда не пустят. Но в Москве издательств побольше, и там литераторы обращались в суды по поводу принятых и неоплаченных рукописей.

Так вот, московские судьи систематически отклоняли иски авторов. И в отличие от гебистов, которые, насколько я их знаю, придумали бы какую-нибудь юридическую зацепку, судьи даже не искали фиговых листочков! Писали напрямую: да, по закону вам деньги положено. Но, руководствуясь интересами государства, вводить казну в расходы не следует! Министерство юстиции и Верховный суд как раз и уговаривали в этом сборнике местных судей, что их обязанность — соблюдать закон, а не печься по своему особому разуму об интересах государства.

А вот случай из моей личной практики.

Когда "дело № 15" вкатилось в стадию написания обвинительного заключения, перед Рябчуком и Карабановым предстала неприятная проблема. Во времена действия сталинской 58–10 изготовление, хранение и распространение антисоветской литературы каралось десятью годами — точка! Однако по буквальному смыслу закона к ответственности мог быть привлечен следователь, "распространявший" вещдоки среди своего начальства; судья, знакомивший с ними, например, заседателей; даже и прокурор, что-то цитировавший на процессе… После обвалов массовых репрессий на карателей 30-50-х гг. было решено уточнить формулы закона. Теперь наказанию подлежало только такое "изготовление, хранение и распространение", которое совершалось "с умыслом на подрыв и ослабление советского строя"…

И поди ж ты, мелкое уточнение буквы закона страшно мешало следователям ГБ! Для моих, например, оно значило просто катастрофу подготовленного дела. Главный криминал — мое предисловие к собранию сочинений Бродского — действительно был написан в четко антисоветском духе оспаривать это не смог бы никто, и я тоже… Однако из-за этого оно было забраковано редактором-составителем ("Мишка, нас всех посадят, и культурное начинание будет погублено", — сказал Владимир Марамзин.), предназначалось, следовательно, не для распространения — хранилось в личном архиве автора, свидетели, которые его читали, все показывали, что я спрашивал у них совета, как его "деполитизировать" (выражение следователя), т. е. сделать как-то приемлемым для заказчика — Марамзина. Мне тогда виделось, что подвести такое дело под "подрыв и ослабление" государства невозможно. Я ошибался. В обвинительном заключении был целый лист доказательств "умысла на подрыв". Правда, он не выдерживал даже легкого разбора (например, солидно указывались ссылки на страницы "дела", где ничего подобного обнаружить было невозможно. Это правильный расчет на то, что ссылки постранично никто не проверяет, раз сказано, что нечто там есть — наверно, оно и есть…)

Теперь самое время вроде бы обрушиться с нападками на гебистов — но только не с моей стороны! Напротив: следователи, потому и латали обвинительное заключение фальшивками, что их сознание было сознанием профессионалов-юристов, и они старались хотя бы оформить дело чем-то, похожим на правду. И на том спасибо!

Зато судья мне попался из "сферы обычного права": то был его первый политический процесс. Причем он тоже был относительно неплохой профессионал… На суде я только слегка прикоснулся к обвинительному заключению — и оно развалилось на осколки. Судья дословно переписал его в приговор, но исключил лист с доказательствами "умысла на подрыв", о которых я заговорил на процессе… И взамен Олег Васильевич Карлов вставил супротив гебистских законоподобных фальшивок простую, как блеяние, фразу: "Умысел Хейфеца М. Р. на подрыв и ослабление Советской власти доказывается всеми его действиями". Конец цитаты. Признаюсь, я от радости обалдел! Я дышал, например, или ел, или ходил в кино, или спал с женой — и оказывается, самым фактом своего существования подрывал советскую власть. А?

Но, подумав, я смирился. Судья по сути был прав!

Ибо я родился в годы сталинских пятилеток в бедной по происхождению и абсолютно советской по убеждениям семье. Я воспитан комсомолом и книгами Маркса-Энгельса-Ленина, а также "Кратким курсом истории ВКП(б)". Потом комсорг и целинник (правда, не вступил в КПСС)… Посторонних влияний и то не найти: ни одного знакомого иностранца, способного совратить меня в буржуазную веру, да и диссидентских знакомств практически не было. На сберкнижке обнаружено пять рублей — значит, незаконных доходов не имел. Но и не беден — имел средний заработок (хотя лишь немного поступившись совестью, имел возможности очень значительных поступлений — мне и корысть не пришьешь). В глазах Олега Васильевича само существование такого "оборотня", как я, являлось свидетельством ослабления Советской власти — и мог ли я что-то возразить?

Но все же утверждать, что в Союзе при Брежневе происходило "укрепление сферы обычного правопорядка", когда судья, сочинивший такую формулу, значится в списке самых-самых значительных в городе, а в этом городе население превышало число жителей ста государств планеты (тогдашнего-то Израиля — точно, да и соседней Финляндии, наверно) — тоже, знаете ли, парадокс!

И — пара слов вдогонку.

В ЛенУКГБ у меня похитили мою собственность — пишущую машинку "Электрооптима". Все говорят, что в принципе работники ГБ много честнее в бытовом поведении, чем "стражи правосудия" в обычной бытовой сфере. Скажем, золото и драгоценности у арестованных "делашей" они будто бы как правило не исхищают. Но по пустякам эти — все ж советские — люди воздержаться от краж в доступных им по службе местах не в состоянии. Вот у Юры Бутченко, звукооператора вокально-инструментального ансамбля, возмечтавшего завербоваться в ЦРУ, в Ленинграде магнитофон конфисковали с протоколом и по всем правилам, но модные пленки-записи изъяли у него уже без всяких актов… У Германа Ушакова, "революционера-коммуниста", в том же Питере без протокола исчез на обыске… машинописный экземпляр "В круге первом". А. Солженицына. У Виталия Лысенко совсем смешная кража — растворился без следа после обыска нагрудный значок выпускника Военно-морского училища (попался ему на обыск коллекционер-любитель?). Это все родной Питер, а вот на Украине, у беглеца за границу Карпенка сперли… турецкий галстук. Признаюсь, я с удовольствием коллекционировал информацию: приятно же, когда тебя преследуют такие слуги закона.

А у меня похитили, повторяю, пишущую машинку. Собственно, чисто формально они имели право ее конфисковать: как же, орудие совершения преступления! Но ее почему-то не вписали в приговор на предмет конфискации, как положено по закону. По-моему, собирались вести какие-то игры с моим "перевоспитанием", и машинка должна была играть в этом социальном процессе некую неясную мне роль "покупки". Мне тогда казалось, что, убедившись на суде, что я сволочь и игра не получается, игру-то отменили, а вот вписать машинку в приговор обратно просто забыли — за делами…

Но — что бы им ни мерещилось, а после вступления приговора в законную силу машинка уже не подлежала конфискации! Таков закон. И я подал заявление — отдайте, мол, граждане…

Сразу оговорю: дальнейшее не связано с ГБ, ибо вопрос о судьбе моей машинки политических, либо государственных интересов никак не затрагивал! В камеру приносят постановление того же судьи Карлова: дополнить приговор постановлением о конфискации машинки. Я перехватываю мяч: швыряю ему заявление, что, огласив мне приговор в зале суда, Карлов сам лишил себя права изменить его задним числом. Закон, даже советский, такой привилегии судье не дает!

Противник кроет мое заявление тузом: в тюрьму специально является "Шкаф" — прокурор Пономарев.

— Давно ли изучаете юриспруденцию, Михаил Рувимович?

— В тюрьме начал…

— По вашему заявлению я консультировался с… — названа фамилия университетского профессора. — Вы, оказывается, забыли статью Уголовно-процессуального кодекса No… (сегодня я забыл этот номер.) Она разрешает суду вносить изменения в уже вступивший в законную силу приговор — и именно в одном-единственном случае: в части судьбы вещественных доказательств!

Побил меня, побил полностью юрист-специалист.

Возвращаюсь в камеру, рассказываю о беседе со "Шкафом" соседу, Боре Соколовскому по кличке "ЮК", т. е. "Юный контрабандист".

— Он тебе показал текст статьи закона?

— Нет. Ну, не выдумывает же он закон…

— Это странно, — задумался Боря. — Обычно прокуроры любят сунуть страницу кодекса под нос: смотрите, все по закону… Давай проверим?

Я был очень "юная хунд". Не мог в голову впустить мысль, что старый человек в полковничьем чине станет меня обманывать по такому ничтожному делу, да еще так примитивно… Мы аж поссорились с "ЮК", но он настоял на своем — и попросил у библиотекаря УПК РСФСР.

Да, есть там такая статья! Правду сказал прокурор…

И вдруг Борис заметил ма-а-аленькую звездочку над ее номером.

— Что это?

Оказалось — к статье есть примечание. Изменение приговора после вступления его в законную силу в части вещественных доказательств допускалось только в том случае, "если это изменение не ухудшает положения осужденного".

И началась переброска заявлениями. Конечно, мне не нужна была машинка. Я просил только указать мне статью закона, согласно которой конфискация у меня имущества после оглашения законного приговора не ухудшала моего положения. Издевался, ерник, над беспомощным правосудием. Прокуратура бесилась, а я ее дразнил, унижая обвинением в хищении вещественного доказательства!

Но выпустить из пасти заглотанную добычу, чтоб хотя бы симулировать "соблюдение законности" — это оказалось выше сил наших юристов.

И наконец — заткнулась прокуратура.

А вы говорите по радио о "прогрессе сферы обычного права"!

Dixi. Я кончил и искупил свой грех.

Глава 2. Потьма, ЖХ 385-18

19 апреля 1978 г. Дорога до Потьмы

Без сна

Рассказывают, будто перед освобождением зэки якобы не волнуются. Не знаю: меня ведь не освобождали, а этапировали на ссылку. Ощущение вот какое: когда сроки такие громадные, как в СССР, зэк забывает, что есть на свете не лагерная жизнь… Я своими ушами слышал утверждения, что все сидели, только скрывают. Отсюда склонность в зонам к неимоверным преувеличениям количества обитателей лагерей — меня, например, уверяли, якобы в СССР восемнадцать а то и двадцать миллионов сидельцев, и когда я прикинул — по своей методике подсчета — что на самом деле миллиона три (причем это вкупе с ордами "декабристов"-пятнадцатисуточников), то услышал в ответ разочарованное: "Всего лишь… Пустяки". При таком ощущении жизни зона ощущается нормой, а "воля" — сказкой: в сказке, конечно, приятно побывать, кто спорит, но каждому предстоит проснуться и каждому — вернуться в нормальную жизнь. В лагерь.

ГУЛАГ, по моему ощущению, устроен вредоносно именно профессионально — т. е. как система пенитенциарного воздействия на обитателей. Он отучает зэков от нормальной жизни. Зэк-бытовик, т. е. человек лагерной массы, убежден, что накормить его обязаны (безвкусной "баландой" и отвратной "сечкой", но это вопрос второй, пан профессор!), что жилое место (пусть на нарах) ему должны предоставить, что одежду (робу, бушлат, кирзовые сапоги) непременно выдадут. Да, надоевшая еда, да. бездарная одежда, да, постылое место в бараке — но все положено, выдается, не зарабатывается. Выдается не бесплатно, нет, ты отрабатываешь это вроде бы на производстве, но в зоне-то чувство, что, работая, ты делаешь это для себя совершенно атрофируется. Зэк работает в зоне не для того, чтоб обеспечить свое существование, а исключительно из страха наказания.

Выйдет он на волю, и ему уже трудно вести нормальную жизнь. Трудно работать, если на заводе или в конторе не угрожают карцером. Трудно рассчитывать свои доходы и расходы — без указаний "отрядника". Трудно организовать быт — без лагадминистрации. Не раз я наблюдал, как ветераны ГУЛАГа возвращаются в зоны — примерно как обычные люди выходят из отпуска на работу: немного с тоской, но, честно говоря, не без некоторой же приятности. Старый круг знакомств, устойчивый быт, привычная, а потому как бы домашняя лямка. Потом снова надоест (как надоедает люба работа за год), но тут опять срок кончится — и опять можно в отпуск на волю…

Последнюю ночь в зоне я почти не спал. Не от волнения. Нелагерная жизнь как раз казалась сном, а кто ж будет волноваться, приготовляясь ко сну?

Просто, допуская, что нужные записи будут обнаружены на обыске бумаг, я учил их ночью наизусть. Черепная коробка — единственный абсолютно надежный тайник для вывоза информации из лагеря. К утру все "пункты" были надежно уложены на стеллажах памяти.

"Подельники Николаи" — Гамула и Гуцул

Утро. Последний раз перед построением на развод прощаюсь с товарищами. Целует Пэнсон. Бессвязно и неожиданно трогательно признаваясь в сердечной привязанности, трясет руку "революционер-коммунист" Герман Ушаков…

Среди прощающихся два пожилых украинца, подельники Николай Гамула и Николай Гуцул. Оба "рецидивисты", оба сидят по второму заходу. Гамула — бойкий, черноволосый, с плутовато косящими глазами, любопытный, как муха и любит изобразить дурачка — но на самом деле как раз неглуп и себе на уме. В войну вступил в польскую армию Андерса, но почему-то не уехал с ней в Италию, а был арестован МГБ и получил тогда 10 лет по 58-й статье. Обстоятельств ареста не знаю — но в 1956 году Гамула был реабилитирован, устроился садовником в совхозе, народил троих лукавых, как он сам, мальчишек — и мог бы, кажется, успокоиться, зажить жизнью, как говорится, равномерно-прямолинейной… Но однажды в бане, где подслушек точно не стояло, я услышал, как Гамула снисходительно поучал земляка-полицая Коломийца: "Не каждому дано быть борцом". Ему это, видимо, было дано на долю: лет через пятнадцать после освобождения вступил в кружок любителей "запретного чтива" во главе с Оксаной Попович. Кроме Гамулы, в кружок входил еще Гайдук (его не знаю, он сидит во Владимирской крытке) и нынешний наш сосед по бараку — Гуцул.

Гуцул — потомственный бандеровец: отец и старшие братья погибли в УПА. И сам он сидел под "вышаком", которое "по несовершеннолетию" заменили ему десятью годами. Через несколько лет, отвечая на стандартные вопросы конвоя: "Срок? Статья?" — крикнул: "Гуцул, пятьдесят висьма, десить роцив", и в ответ услышал: "Какие десять? Двадцать пять!" То есть заочно кто-то навесил 15 лет сроку и даже не сообщил: какая разница, все равно ведь в зоне сдохнет… Через 11 с хвостиком лет после ареста попал Гуцул под амнистию 1956 года, а еще через три года пришло сообщение Верховного суда: ему отменили двадцатипятилетний срок и восстановили первый, десятилетний… Он тоже читал запретные книжки у Оксаны Попович.

Гамула — преступник больший: он не только читал, но и изготовлял — перефотографировал "Новый класс" Милована Джиласа. Но срок у него — меньший: учли, видимо, первую десятку, по которой был оправдан, как аванс, и милосердный суд выдал ему всего восемь лет. Пять зоны плюс три ссылки. За написание своей книги Джилас получил много меньше, чем его украинский читатель-почитатель… Впрочем, Гуцул за чтение "Украинского вестника", составленного Вячеславом Чорноволом, получил ту же мерку, что сам составитель — девять лет. (Еще раз вспомнил французскую коммунистку: "У них в СССР такие законы…")

Однажды Гуцул рассказал мне свою историю, и я — загорелся: "Давайте, напишем жалобу! Вы пересидели в первый приговор год с хвостиком, пусть хоть этот "пересиженный" год зачтут в срок второго приговора". Написал от его имени жалобу — и недель через шесть пришел ответ из украинской прокуратуры: лишний, сверх приговора год и месяц за колючей проволокой ему милостиво обещали засчитать в… рабочий стаж при выходе на пенсию (в принципе годы работы на лагерных производствах в трудовой стаж не засчитывают). Экие, прости Господи, гуманисты в юридических органах!

Сейчас он прощался, и на его остриженном черепе кожа собиралась глубокими складками — как всегда, когда волнуется:

— Пане Михайло, на воле про мий рик нэ забувайте, напишить в суд еще…

Что ему ответить?

Напишу. Но когда-то Михаил Коренблит изображал мне в лицах реакцию начальства на полученную жалобу: "Гражданин Гуцул, вы отсидели 11 с лишним лет и после этого читали "Вывид прав Украины"? И еще смеете нас о чем-то просить? Скажите спасибо, гражданин Гуцул, за гуманизм Советской власти, которая вас мгновенно не расстреляла!" Я чувствовал, что визгливо-шутовские выкрики Коренблита — это адекватное, точное отражение чувств Шариковых, что сидят подотделах по очистке страны от кошек…

Контригра Зиненко (ложный цугцванг)

Утренний развод возле большого плаката "Свободу узникам капитала!" (ей-Богу! Именно так. Интересно, кто из лагерных зэков-художников развлекался?). Бригады уходят на завод. Через час вызовут в штаб на личный обыск перед этапом.

…Обшмонали, но — некому отдать мои личные бумаги: из штаба исчезли все сотрудники! "Найти бы кого-нибудь…"… "Конвой опаздывает, он может уехать без вас…" Наконец ангелами-спасителями являются двое: оперативник, кривоногий, с обликом хулигана, и миловидная толстушка-цензорша. Суют поспешно бумаги: "Берите — и скорей на этап! Все цело…" Явно "операция" в стиле родного и любимого капитана Зиненко.

Но я успел-таки перебрать свое имущество. Главное — цело.

То есть, конечно, не хватало половины открыток с видами Израиля. Но эту пешку я умышленно пожертвовал, как помнит читатель, пану капитану.

Из-за чего Зиненко замыслил всю операцию? Видимо, чтоб изъять у меня письма из Израиля в зону на имя Бори Пэнсона и Миши Коренблита. Я действительно повез их с собой как материал для задуманной книги "Израиль глазами мордовских зэков". Заковыка состояла в том, что письма были пропущены цензурой в зону — формально, значит, они были "кошерными", я мог бы протестовать против изъятия- и возражать мне было бы сложно. А раз никого в штабе нет, то протестовать невозможно. Нет у меня ходов! В шахматах положение, когда тебя загоняют в позицию "без хода", называют "цугцвангом".

Но как раз со стороны капитана было б разумно оставить письма мне: тогда, возможно, я сейчас писал бы об Израиле, а не о Зиненко… Но, Господи, до таких ли тонкостей додуматься начальству? Я же торопился как можно скорее вырваться из ворот: мне еще не верилось, неужели они больше не будут рыться в моих бумагах?

Как здесь люди живут?

На "последней тропе" меня сопровождали двое "хранителей": надзиратель Фролкин, "поэт обысков", карапет с блудливыми глазами и смущенной улыбкой, и почти неизвестная девушка из "спецчасти" — некая Вельмакина… Выводят меня, грешного, за вахту…

Претензии к администрации зоны есть? — спрашивает начальник этапного караула.

Нет.

Фамилия? Срок? Статья?…Садись.

Я забросил в "воронок" рюкзак, чемодан — и тут Фролкин усек мелочь, которую именно от него я и скрывал.

При мне находился подарок друзей на Новый год — лаковый медальон, овальный сосновый сучок с выжженной надписью "Мордовия, 1977" и паутиной проволоки над ней. Он по закону подлежал изъятию: во-1-х, сучок сосны принадлежит лагерю, во-2-х, подарки в зонах запрещены инструкцией МВД. Я скрывал дар товарищей любимым способом, позаимствованным у Эдгара По (в "Похищенном письме"). То есть скрываемый предмет должен находиться на самом виду, куда добросовестные сыщики не смотрят. На обороте выжег фамилию "Хейфец" и привязал к чемодану с вещами. Именная бирка! Из моего чемодана даже и замок вынимали — не спрятал ли я в замочном отверстии какой-нибудь криминал, а бирка как была, так осталась привязанной к ручке. Но в последнюю секунду Фролкин углядел ее, потянулся лапой:

А это что?

Тут я впервые ощутил, что срок кончился! Шлепнул ладонью по протянутой руке надзирателя, рявкнул:

— Акт подписан! Ты теперь никто. Пшел вон!

Он замер, как песик, которого хозяин щелкнул по холодному носу.

В этот миг, обернувшись, я заметил у вахты Вельмакину. Последнее воспоминание о зоне.

Она смотрела вслед с тоской — спокойно-усталой, безжизненной. Я, собственно, был не при чем — мы и знакомы не были. Просто отсюда я уезжал, она оставалась. Мое заключение тяжелее, чем ее, но оно все-таки временное. Вот срок кончился, и мир снова мой. А ей оставалось место службы — зона, вечные драки в поселке, пьяные и матерящиеся кавалеры, а в будущем — пьющий муж, осенью — копка картошки лопатой, зимой растапливаемые в русской печке дрова, летом — ручная дойка коровы — и это каждый день, каждый день…

Тогда я не понял ничего — просто зафиксировал мгновенно постаревшее лицо, повянувшую фигуру девушки. Понял же через пять минут, когда в первый (и последний) раз увидел поселок, где она жила.

Обычно в автозаке зэку не видно происходящее снаружи. Входишь в маленький проход сразу за кабиной, там автоматчики, сворачиваешь налево — в камеру без окон (свет поступает через дверь из "караулки"). Между "караулкой" и камерой стена: на самом деле стена состоит из двух камер-"стаканов", каждая примерно 60х60 см. Меня как "особо опасного" всегда возили в "стакане" (в тот раз, хотя ехал я один на весь автозак, тоже посадили в "стакан"). Но какой-то предприимчивый зэчок сумел отогнуть полоску "жалюзи" в малой дверце "стакана" и как раз напротив нее оказалось окно "караулки". В двойную "дырку" я и смог впервые увидеть поселок Лесной — мой "почтовый адрес".

Помню мысль, сверлившую тот момент: "Господи, как по своей-то воле здесь люди живут!" Кое-как слепленные домишки, грязь, неопрятность, свойственные всякому временному жилью; заваленная по ухабам полусгнившим хворостом дорога, связывавшая не только нас, но ведь и их с внешним миром. Бедность, бросающаяся в глаза, серость неизбывной скуки, забившая щелку моего "жалюзи"… Год назад, в Статусную акцию, уполномоченный по зоне капитан КГБ Борода укорял статусников: "Бараки побелены, цветы в зоне всюду посажены, деревья цветут — да разве кто в поселке живет лучше вас?" Тогда воспринималось дурной шуткой начальника, а вот теперь…

Девушка в красивом импортном костюме, с ресницами, подкрашенными тушью по правилам европейской моды — для кого все?

…Дорогу описывать не стану. По ней уже две недели никто не мог проехать вообще (мы ее обновили). Отогнутая пластинка "жалюзи" помогала видеть ухабы заранее, подпрыгивать, пружинить — иначе, наверно, выключился бы… Примерно пятнадцать километров до железнодорожной станции мы одолели за полтора часа.

19 апреля — 22 апреля 1978 года. ЖХ 385-18. Станция Потьма

Ворота ветки

Исток аппендикса зон в Мордовии — пересыльная тюрьма в ЖХ 385-18.

Железнодорожная ветка подходит близко, но не вплотную — к магистрали Москва-Куйбышев. Кроме лагерей, вокруг ветки нет остановок. Примерно тридцать километров торчком она идет на север, в тупик, и на каждом километре — зоны.

Ветка окружена мифами. Якобы именно ее строят герои знаменитого кинобоевика 30-х гг. "Путевка в жизнь" ("Дорога в социализм"). Или — якобы это первое оригинальное строительство эпохи социализма, на открытие приезжал лично Дзержинский… Тоже символично, если только правда.

Пересылка встретила меня сюрпризом: привычную, всегдашнюю нашу камеру "ГП" ("государственные преступники") отдали бытовикам, а "политикам" отвели "стакан" на две персоны.

В нем меня приветствовал знакомый — возвращавшийся на 19-ю зону с дополнительного следствия в Смоленске "военный преступник" Василий Коробкин.

"Советский простой человек"

Вася Коробкин — веснушчатый, рыжеватый (насколько можно разобрать оттенок по коротко остриженному черепу) мужик лет шестидесяти. Лицо скуластое, глаза белесо-голубые, речь медленная, голос тонкий. Этакая "натура" для художника-натуралиста, чтоб писать крестьянина в толпе. Чабано-пастух из бескрайних казахских степей…

Этот последний осколок 19-й зоны неизбежно ассоциируется в моей памяти с персонажами мещанских рассказов Володи Марамзина, о коих следователь Рябчук спрашивал: "А почему герои Марамзина говорят не по-русски?" Попытаюсь ему здесь ответить.

…Одна из пограничных проблем искусства связана с тем, что занимается оно, прежде всего, Духом человека. Хотя количественно мещанские массы преобладают в жизни, в искусстве они заняты на служебных, второстепенных ролях, да и работники искусства стараются зафиксировать внимание на моментах их сдвига, пробуждения масс к Духу (потому люди книжные обычно преувеличивают значение идеалов в реальном земном сообществе — сформированный ими же образ принимают за реальность!)

Не безгранична способность творческого человека к перевоплощению. Человек способен вникнуть в психологию собаки, но психология рыбы остается для него недоступной. Для литераторов психология бездуховного человека по сути есть психология рыбы.

Владимир Марамзин пытался прорвать барьер между собой и объектом. Не без потерь: его игры со словом, выгибание речевых конструкций — не только метод передачи сумеречности, разорванности сознания персонажей, это еще своего рода авторский допинг, тонизирующий укол в стихию собственного таланта, чтоб сохранить для себя интерес к изображаемому предмету.

Я, например, его техникой не владею, и когда повествование доходит до персонажей подобного сорта — маневрирую от изображения в рассуждение. От капитана Зиненко, помните, убегал в размышления о власти, а от Васи Коробкина вот пробую убежать в разбор прозы Владимира Марамзина. Между тем, вовсе избежать таких персонажей нельзя, если хочешь писать не только интересно, как бы по законам "игры", но и как-то полезно. Слишком обширное место занимают они в наших судьбах. Коробкиных в разных обличьях — людей образованных и темных, старых пьяниц и очаровательных трезвенниц — я постоянно вижу вокруг, пока пишу книгу, они наполняют казахский город Ермак, место моей ссылки.

…Вот вчера по телевизору передавали репортаж с новгородского процесса над тремя военными преступниками. В составе батальона карателей расстреляли на льду Волхова 253 человека. Выступали свидетельницы, которые 36 лет назад были девочками. Плакали на суде: "Мама, прошу ее, ляжем. А она отвечает: чего ложиться, доченька, все равно убьют. Я легла и живая осталась, а маму застрелили. Сестра двоюродная, ей года четыре было, все тетке кричала: мама, вставай, мама, мне страшно… Я после выбралась из-под трупов и дошла до деревни. Не выгоняйте меня, говорю, маму у меня убили. А папку еще раньше убили, когда нас из избы они выгоняли…"

Мой сосед, с которым я двое суток отсидел в камере-"стакане", вполне мог быть страдальцем на той скамье подсудимых. Этакий вершитель казней пап и мам — ну как обойти его литературе? Выстрелил — и нет чьей-то жизни. Поленился добить валявшихся среди трупов малых девочек — и через треть века вот выходит свидетельница на суд… Курил Вася непрерывно, вентиляции в камере не было — тяжко пришлось на Потьме. Зато рассказал много о своей жизни — конечно, не о военной, о преступлениях мало говорят в зоне — но про мирную, обычную, ту, что была у него после войны.

Рассказывал о первой жене, в которой познакомился на Волго-Доне: "Немка, отличная баба была, только что ноги мне не мыла". В землянке всегда чистота, вкусное варево, дети ухоженные — трое детей у Васи родилось!

Почему разошлись?

— Блядь оказалась.

Спросил, почему блядь. Оказалось, после завершения стройки семья поселилась в городке, где у Васи заработок был невелик. Он сказал: "Поеду в Свердловск, говорят, там можно заработать". А там тоже заработков не нашел. От мужиков, что варили смолу возле вокзала, узнал про другое "денежное место", уехал туда. Оттуда еще куда-то… Странствовал несколько лет. Когда вернулся к семье, оказалось: за годы жена нашла себе другого мужа. Потому — блядь.

— Так ты ж сам от нее уехал?!

— Я ведь писал ей из Свердловска, что здесь плохо мне, еду место получше искать…

И складки сомнений нет, что все делал правильно.

А в нашу зону он, оказывается, попал вовсе не с воли, а из бытового лагеря, где отбывал срок за неуплату алиментов этой вот, первой жене.

— А с каких сумм мне бляди платить, — не спрашивает, а спокойно объясняет. — Ей же на троих денег давать, так ползарплаты отчислят. А у меня с новой женой шестеро детей.

— Шестеро? Как она их прокормит без тебя?

— В столовой уборщица, прокормит. Вот купить им шмотки, обувку — трудно. Зарплата — слезы.

— Ты ей чего-то переводишь?

— Говорил, чтоб на алименты в зону подавала. Да че там, какой смысл. Ползарплаты на "проволоку" идет, ну, за питание вычтут, по иску возьмут… Но рублей десять кажный месяц посылаю.

("Проволокой" называют особый налог на содержание лагерной администрации в размере половины зарплаты осужденного.)

— Это на шестерых-то! Василий, "проволока" приравнена к налогу. Алименты обязаны вычитать из заработка до уплаты налогов. Твоим могут высылать до пятидесяти рублей!

— Да… Я и не знал, — высказался он вовсе без энтузиазма. Почему-то мне показалось, что постарается поскорее забыть об этом разговоре.

Он не глуп. Просто на своих детей сейчас так же наплевать, как когда-то на чужих. Без экспрессии наплевать, спокойно: как идет, значит, так надо. Коли можно будет не наплевать, так и не наплюем… А што?

Заговорили о последнем вызове — на следствие в Смоленск.

— Замело ГБ одного старичка. Из наших — был мой начальник, взял на службу. Возили меня с ним на очную ставку.

— Он?

— Он. Изменился здорово, тридцать лет все ж прошло, да только все одно — я узнал. А че с ним теперь сделают?

— Старик. Из начальства. В зоне не работник… Вышак.

— Жалко старика.

Жалко, так зачем опознавал?.. Я не спрашивал — бессмысленных разговоров не веду.

Благодарный за нужные показания следователь дал Васе право на получение внеочередной посылки в тюрьму.

— Спасибо Аньке-сибирячке, сразу выслала.

Анька-сибирячка — Васина сестра. Далее следовал рассказ, как когда-то он ездил к сестре в гости.

— Муж ейный — начальник с портфелем. Вечером говорит мне: выпить хочешь? Ясно, хочу, че я не человек, что ли. Ну, говорит, только Аньке не сболтни, щас достанем. Анна, идем с Василием гулять, город ему покажу. Столовка., заходим туда с заднего хода. Заведующая сама нам навстречу выскочила. Во баба! Че вам надо? Сама не понимаешь?! Щас будет. Выносит нам на подносе графин водки и закусь. Хорошо угостила. Зять ее жарил, я сразу допер, потому боялся, что я Анке сболтну. Ну, стоящая у зятя баба. Сиськи — во!

…Больше всего в этом месте опасаюсь, что читатель подумает, будто я обличаю "военного преступника". Во-1-х, как раз среди них я встречал совсем иных людей (другая тема, я уже писал о ней в "Месте и времени"). Во-2-х, вчера таким же Васей выглядел обвинитель, прокурор на новгородском процессе, успевший за три минуты эфирного времени солгать, по моим подсчетам, минимум два раза. И телекомментатор процесса — тоже. Почему я сравниваю обычных советских лжецов на должности с сотрудником гиммлеровской военно-полевой полиции? Да потому что у лжецов на должностях никогда не хватило бы духу сказать "нет" врагу в лагере для военнопленных, где из троих молодых людей двое погибало от голода и болезней (данные, имеющиеся у меня здесь: из пяти миллионов семисот пятидесяти тысяч советских военнопленных, преимущественно солдат-новобранцев, погибло за четыре года войны три миллиона семьсот пятьдесят тысяч). Кто из этих, "нынешних", мог бы умереть за отечество в безвестности, как собака за хозяина, бесславно, не только без благодарности Родины, но наоборот, оплеванным ею, умереть с достоинством ради своих внутренних принципов — люди, которые и жить с достоинством не научены! Все обличители Коробкиных, прокуроры и пропагандисты, следователи и писатели — доведись поменяться с ним местом в тех обстоятельствах — и никто не заметил бы сейчас разницы между нынешним судьей и нынешним подсудимым. Все простые советские люди, воспитанные на лжи и потому бессильные перед Злом.

Может быть, потому я так несдержанно об этом говорю, что узнал, слава Богу, достаточно людей в Союзе, способных с достоинством и жить, и умереть во имя принципов их духовной жизни. Но с годами безмысленная, бездуховная муть все шире разливается по этой стране. Греки когда-то определили самый могущественный народ своего мира, персов, как "людей, которые не умеют говорить "нет"… Сейчас здесь, в Ермаке, я кругом вижу людей, которые "не умеют говорить "нет" — ни начальству, ни подлецу, ни — что главное — самим себе, своей внутренней пошлости и распущенности, что присуща человеку. Это реальность, которая окружила меня после выхода из зоны на волю, она-то и заставляет вспоминать Васю Коробкина…

…В соседней со мной комнате живет разливщик стали на комбинате ферросплавов — 28-летний экс-милиционер, уволенный из МВД за алкоголизм. Устроившись на завод, из первых четырех дней работы пропьянствовал три, снова пьянствует, и уезжал лечиться от алкоголизма, и после этого опять пьет. Троих внучат кормит его пожилая мать.

…Дом напротив. Вдовец, чиновник, владелец немалого приусадебного хозяйства. К слову, в прошлом коллега Васи Коробкина по службе в гехаймефельдполицай, в нынешнем — мой "опекун" от ГБ по месту жительства. Иногда, налакавшись, дядя Вася выходит на промысел — ворует у соседей мясо из кладовок и охапки сена из стогов.

…Еще сосед по квартире — молодой казах. "Условник", получивший за взятку в милиции право жить не в общежитии, а на частной квартире. Укладчик бетона, пропивает приличную получку за два дня ("вмажем флакон, Михаил?") и до следующей получки ходит вечно голодным, ненавидя и завидуя тем, у кого имеются тарелка с едой. Особая примета — склонность ко лжи не для получения выгод, это бы нормально, а исключительно из какого-то своеобразного чувства самоутверждения ("Здорово я ему лапши на уши навешал, Михаил?")

…Другой объект наблюдения — пышнотелая супруга крупного инженера-металлурга. Собирает деньги у подруг на покупку импортных изделий у неких "торгашек", но вещи подругам не отдает, деньги тоже. Коли совсем припрут, всучивает подругам под видом "фирмы" какой-нибудь кемеровский промкомбинат, неаккуратно срезая с него советские наклейки.

Все эти "объекты" и напомнили про Коробкина из гехаймефельдполицай. Не злодеи — злодейство ведь предполагает духовность, только сатанинскую, враждебную добру. Здесь — ничего похожего. На месте совести пустота, как у майора Ковалева на месте носа. Ну, может, у кого-то бугорок остался, не знаю.

Винить ли Советскую власть с ее безрелигиозностью, тотальной ложью, пьянством и пр.?

Но ведь она все-таки насаждает — даже той же ложью! — мораль (хотя и советскую мораль). Для того и коробкиных судит ("вот что бывает с изменниками! Все равно найдем и покараем!"), и снимает все эти бесчисленные фильмы, телепередачи о войне. Победа в войне над гитлеризмом — это единственное чистое дело Советской власти, и она инстинктивно за нее цепляется… Но это — стремление насадить в обществе мораль, а не аморальность!

Да и объективно: рядом со мной живут люди, воспитанные Соввластью, но не лишившиеся совести. Рядом с моим экс-милиционером иногда вижу его брата, старательного рабочего, поступившего в вечерний институт, увлеченного коллекционированием марок (здесь и это — признак определенной духовности). В конце концов, я сам воспитан на "Антидюринге" и "Государстве и революции", безо религии — и не стал же я "коробкиным"…

Думается, обширное сословие возникло в процессе ломки сложившихся обществ (не только в России) — из выломившихся со своих мест людей. Как горьковские босяки, они перемещаются в пространствах., не имеют круга жизненных привязанностей. Вчерашний крестьянин — потом горожанин-рабочий, вчерашняя доярка — секретарша в конторе, модница, вчерашний хулиган — инженер, а инженер наоборот — сегодня рабочий (это не "художественный" перечень, упоминаю их всех без фамилий, но перед глазами реальные соседи по Ермаку). Каждое перемещение из слоя в слой, из региона в регион, из семьи в зону, из лесов в степи (и наоборот) — разрушает стереотипы общественного поведения, выработанного в месте воспитания человека — стереотипы, выработанные общиной, классом, нацией — и усвоенные под названием совести.

Конечно, это "совесть для людей", а не тайный голос души, направляющий наши поступки, который принято обозначать сим словом. Но суть не в терминологии. Выламываясь из своего общественного слоя, миллионы коробкиных теряют какую-никакую, а все же свойственную им культурную традицию и превращаются в "перекати-поля", заполняющие советские города, поселки и…лагеря.

СССР все-таки превратился в современное индустриальное общество и — платит положенную цену.

"Хейфецу на день народження"

Уже перед этапом Коробкин стал мне доказывать, что он невиновен в позорной истории, когда на пересылке рецидивисты пытались "опустить" подброшенного на растерзание украинского национал-демократа Осадчего, а Коробкин, по рассказам, им помогал… Я не успел дослушать защитительной его речи — Васю увели на этап.

Оставшись один, занялся детальной ревизией "обысканных" бумаг: "Тогда считать мы стали раны, товарищей считать…" Что у меня конкретно слямзили?

Выписанные афоризмы Шамфора — ну, афоризмы для Зиненко, что червяк для иртышского чебака (еще в зоне он слямзил у меня афоризмы Ключевского). Капитан думает, что эти "мудрые мысли" написал я, что это — конспекты моих лагерных заметок (не так я прост, пан капитан!). А почему удалили первую страницу (!) из конспекта книги о Кромвеле или конспект статьи о "негритюде"? Потому что национальная тема — она и в Африке национальная тема?.. Изъяты все переводы с украинского языка(вообще все украинское вызывает у Зиненко хрюкающую ненависть). Еще на 17-й зоне он конфисковал с мотивировкой "Антисоветское стихотворение, содержащее клеветнические измышления против советского строя" перевод на украинский язык классического стихотворения Киплинга "If", сделанный Василем Стусом (так точно и было записано — изымали-то у меня…) Впрочем "клеветнической антисоветской", согласно протоколу, была книга Владимира Короленко "История моего современника" — видимо, нестерпимым показался капитану абзац классика о недопустимости подачи прошений о помиловании на Высочайшее имя в среде узников 19 века.

По-настоящему из потерянного я жалел только открытку — стихотворение, подаренное Миколой Руденко на день рождения. Конечно, я помнил его наизусть, а все ж жалко… Ну, стерпим. В привычке терять — наша сила.

Айрикян versus "Дубовлаг"

22 апреля, когда кончился мой официальный лагерный срок, объявляют:

— Хейфец на этап.

На выходе, на внешней стене, ловлю глазом надпись: "Айрикян. Увезли в Ереван 31.III". Значит, Паруйр выиграл совместную партию!

Айрикян — молод, горяч, красив: и ему скучно долго сидеть на одном лагерном месте.(Из его рассказов о первом сроке: "Отсидел на тройке — там вся зона сто метров на пятьдесят. Кончил срок, вышел — не могу смотреть вдаль. Разучился"). Время от времени он устраивает для себя развлекательные перерывы в виде поездок на допросы и "беседы" в Саранское, а то и Ереванское ГБ, а на этапах постоянно ищет "дырки в заборе", чтоб отправить послания и инструкции своей Национальной Объединенной партии.

Месяца три назад его привезли в нашу зону в лагтюрьму и…неожиданно перевели оттуда в лагерную амбулаторию — "подлечиться". Подобная "гуманность" настолько не в духе "товарищей", что все понимали — в прихожей амбулатории установлен "клоп". Что-то им важно узнать (тогда мы ничего не знали о взрыве в московском метро, устроенном армянскими националистами). Посему по сценарию Паруйра я провел с ним возле "клопа" несколько "исповедных" бесед. Долго и нудно упрекал армянских гебистов за их ошибки в предыдущем раунде переговоров с Айрикяном, объясняя, как бы им правильно требовалось проводить беседы. "И вот вам результат" — он едет в Ереван…

(Уже в Ермаке получил письмо от ссыльного члена НОП Размика Маркосяна: "Паруйра в тот раз увезли не в Ереван, а в Москву. Предлагали освободить, но с обязательным выездом за границу, что, как ты знаешь, его не устраивает". Действительно, Паруйр мне говорил: "Человек должен жить на родине: евреи в Израиле, а армяне в Армении. И я — тоже").

Финита ля "Дубровлаг"

На этапе из тюрьмы на станцию — натурально еду в "стакане". В общей камере разместили женщин, даже в "караулке" сидит хорошенькая молодая женщина с грудным ребенком на руках (потом выяснил — младенец чужой, она его взяла подержать на руках). Разговариваем сними через "жалюзи", молодух интересуют "короли" политических зон, и я выступаю агентом по "паблик рилейшнс" Эдуарда Кузнецова (тем успешнее, что никогда его не видел). В караулке москвичка с ребенком держится "королевой" блатных зон, и конвой ею покорен. Когда на станции конвой открыл дверь "караулки", она произнесла с интонацией интеллигентки из анекдотов:

— Извините, пожалуйста, будьте так добры, закройте, еще раз пожалуйста, дверь, нам дует.

Ошеломленный конвой ретировался без звука.

Узнав, что я — "политический", молоденький часовой стал расспрашивать: "Чего вы хотите?" Изложил ему "12 пунктов" Сергея Солдатова и впервые понял правоту теоретиков, разрабатывающих программы. Сам я не верю в исполнимость любых, до жизненного опыта намеченных схем, и по натуре — импровизатор-прагматик, но теперь — из того же жизненного опыта — понял: для пропаганды в массах четкая, логичная, короткая программа незаменима. Ее действительно хочет услышать рядовой человек, утомленный в быту рысканьем за "флаконами" и "пузырями", а в политике рысканьем от Сомали к Эфиопии, от Китая к США, от Хрущева к Брежневу… За полчаса стоянки в ожидании поезда я успел завоевать в солдате конвоя МВД вполне доброжелательного слушателя.

Наконец, прибыл состав со "столыпиным". Нас вывели из автозака на перрон. Дальнейшее — сфера видеоряда, а не словесного изображения. Представьте группу в семь женщин, одна с грудным младенцем на руках, поодаль от них небритый немолодой интеллигент с зэковским деревянным чемоданом и грязным рыжим рюкзаком. Напротив полукругом цепочка из одиннадцати солдат с автоматами "Калашников" наизготовку и…десять (sic! — я сосчитал) собак: две свирепые на вид кавказские овчарки, остальные — обычные восточноевропейские…

А на заднем плане видеоряда — бредут еле волочащие ноги нищенки, будто спрыгнувшие с картин Сурикова.

Команда: "Пошел!"

Тяжело взбираться с моими вещами в вагон. Обычно зэки — с малым мешочком, чтоб удобнее взбираться в автозаки или вагонзаки: едут либо из дома в тюрьму, либо из тюрьмы домой. Ни там — ни там ничего привезенного с собой не требуется (в тюрьме все домашнее "не положено", дома тюремное — не нужно). А я и не домой, и не в тюрьму — потому багажа много.

Ну, вот сейчас почувствовал: лагерь как таковой кончился. "Прощай, любимый лагерь", — как пели мы в пионерах.

Или — до свиданья, "Дубровлаг"?

Глава 3. 22 апреля — 6 мая 1978 г. Рузаевская пересыльная тюрьма — перекресток мордовских зон

Нехорошие мысли о хулиганах

В вагонзаке меня сунули в купе с "бытовиками".

По уставу это делать запрещено, причем сразу по двум пунктам: нельзя соединять особо опасных политиков с идейно неиспорченными грабителями и вдобавок нельзя соединять заключенных и ссыльных. С точки зрения властей, вполне разумная мера: потенциально агитаторов отсекают от обиженной и решительной массы, преимущественно — "пролетарской". Но мест в вагонзаках не хватает, и конвой запихивает политиков в любые свободные ячейки.

Если правозащитник протестует, ему доступно ехать отдельно от уголовников. Неутомимый правозащитник Вячеслав Чорновил протестовал на каждом этапе, требовал, чтоб его нигде не держали больше десяти суток на этапном перегоне — и добился своего. Доехал до Чаппанды без уголовного соседства (только в Якутии его продержали в тюрьме дольше десяти суток — никак не могли качественно установить в его квартире "клопа". Он "обнаружил его мгновенно и устроил жуткий хай ленинским гебистам" (из письма ко мне в ссылку). Но я не правозащитник, а литератор, мне интересны не законы, а живые люди, новые впечатления — и борьбой за чистоту советского уголовного права я на этапах пренебрегал. Если уж честно признаться, была еще причина сдержанности: я физически не могу просить у властей ничего, что способно показаться им "поблажкой", пусть вполне законной. Враг и насильник есть только враг и только насильник. Когда добиваюсь от него "прав", невольно признаю его причастным к понятию права, т. е. признаю пусть неприятным, но государственным мужем, а не обыкновенным пиратом, исхитрившимся украсть Большую казенную печать. Словом, на жалобы в защиту своих личных прав я жалел истратить пасту из шариковой ручки (протесты, конечно, шли по другой графе, их я писал — было дело).

…Все купе в вагонзаке отделены от коридора, где находится охрана, косой металлической решеткой (солдатам мы, наверно, напоминаем зверюшек в зоопарке). Купе обычные вагонные, но второй ряд полок складной доской превращается в сплошную, от стены до стены полку — этакий потолок над нижними сиденьями. На самых верхних, багажных полках тоже, естественно, лежат люди — и в обычное "купе на четверых" вмещается иной раз до 15 человек!

Как зэк с опытом, я, едва вступив в клетку, сунул чемодан вниз, под сиденья и мартышкой взлетел под потолок. Багажная полка — самая удобная: узкая, делить ни с кем не придется, рюкзак — готовая подушка, спать можно лежа — это большая роскошь на этапе!

Через минуту багажную полку напротив занял сосед, парень лет 20-и, с физиономией напористого хулигана. Бывают лица, ясные с первого взгляда. В тот момент, однако, он дергался на полке от бессильной ярости, от желания врезать от бедра в челюсть… А уголках глаз подозрительно что-то посверкивало… Только что его ограбил конвой.

Он ехал на пресловутое "условное освобождение" и вез фигурные авторучки-самоделки, по его словам, сувениры родителям. Отобрали их, разумеется, без акта — авторучки просто перешли в карманы тех, кто в данную минуту сильнее.

…По российской традиции, наверно, я должен посочувствовать ограбленному — тем более, что материл он всех, начиная с лысого пидора (так почему-то обозначал В. И. Ленина) или Героя Малой земли и кончая "е…м прапором", что ходил возле клеток (нижний ряд как раз и уговаривал его купить пронесенный через обыск изящный медальон-самоделку: "Да ты не п…и офицера, он свою долю получит! Всего пачка чая, посмотри сам, какая вещь! А нам зажувать надо" и пр.) Как говорил Дон-Кихот: "Дело странствующих рыцарей помогать обездоленным, принимая в соображение их страдания, а не мерзости". Нормальные писатели в России так поступали.

Но я хорошо помню, о чем размышлял на багажной полке. Вот рядом со мной типичный представитель трудовых масс, миллионами проходящих через гулаговские воспитательные курсы. Каких доказательств искать насчет его антисоветской настроенности?

Но думалось мне, что подобный вывод явится типичной арифметической ошибкой.

Да, если власть ослабеет, хулиган-молодец себя покажет. Станет первым революционистом, обнаружив для мести и агрессивности подходящую идеологическую курточку. Уж он-то обдерет бывших угнетателей — и не машинально, как его самого сегодня солдатики, а с ретивостью установителя правопорядка. Но это — если… А пока советская жизнь твердо впечатала в его вечно "поддатое" сознание: сила сделает что угодно, с кем угодно, когда ей угодно. Власть — прежде всего, сила. И если такая кодла, как власть, захочет принять его, распустеху и алкаша, себе на службу — он с рвением и инициативой кинется ее обслуживать.

По странной ассоциации сосед хулиган вызвал в памяти размышления о Сталине. Уникальный ведь был негодяй, но большой политик… В частности, никогда не забывал реалии этого мира — моих соседей по вагонзакам. И использовал масштабно для решения вопросов не только внутренней, но и мировой политики. Вот к началу войны молодые идеалисты России и всего мира (кроме самой Германии и немногих ее искренних союзников) встали плечом к плечу со Сталиным — фюрер не оставлял иного выбора. Но идеалистов всегда и всюду не хватает для победы. И тогда Сталин мобилизовал гулаговскую уголовную вольницу. Построил мобилизацию по законам их мира, по-блатному: кто не хотел работать на пахана, тех мочили! Кто отступал — тех тоже мочили. Пахан есть пахан, и сила есть сила. И когда озверевшие в зонах урки, прошедшие отбор на выносливость голодом, холодом, научившиеся на этапах и в лагтюрьмах бить первыми, чтобы выжить, и, чтобы выжить, никогда и никого не бояться — когда сотни тысяч блатных гвардейцев Сталина обрушились на вермахт, это сокрушало даже немецких солдат.

Когда молодчики вошли в пределы Германии, пахан лично отпустил пружину воинской дисциплины. Грабежи и насилия в поверженной стране — доля кодле от пахана, положенная ей по воровскому закону. Он сам объяснил это распоряжение наивному югославу Джиласу: "Мы пустили в армию уголовников… Я не вижу большой беды, если солдат побалуется с женщиной".

Кодла до сих пор чтит память своего пахана. В Ермаке, где я живу, десятки шоферов — бывшие бытовики, и их грузовики и автобусы украшены портретами вождя советских народов… Он их понимал, атаман!

Молодцы, проклинающие в ГУЛАГе власть, — это не угроза Советам, а их единственный живой резерв на будущее.

"Химия" и "химики"

"Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых…" Но через час выяснилось, что купе — это лишь шлюз, куда партию рабочего скота загнали на станции наспех. А по дороге конвой залез в дела и принялся сортировать гурты — по режимам.

Меня перевели в полукупе в конце вагона — там возят "политиков". На этот раз, однако, со мной сидело еще трое бытовичков.

Представляюсь: "Михаил, статья 70-я".

Раньше, когда представлялся таким образом через стены полукупе, неизменно спрашивали: "А что это такое?" Сейчас сосед, лет 30-и, с приятными, закругленными чертами лица и соломенного цвета волосами, радостно приветствовал: "О, какая редкая статья! Политик? Приятно познакомиться."

Свои статьи соседи назвали мне без пояснений, как нечто известное каждому. "140-я", — если не ошибаюсь, сказал интеллигентный знаток "политики". "145-я", — объявил мордатый вожак "бытовой" компании. Решаюсь обнаружить свое постыдное невежество в общеизвестных реалиях советской жизни. "Что такое — 140-я?" — "Кража". "А ваша — 145?" — "Разбой", — сказал все-таки со вздохом.

Оба москвичи и оба "химики" ("лица, условно освобожденные из мест заключения с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства"), а в этот вагонзак их поместили как… беглецов с "химии". Были пойманы в Москве, сейчас этапируют обратно в Мордовию. Потому и выглядят так странно: в гражданских костюмах, с длинными волосами, с бородами, совершенно запрещенными в зонах.

Терминологическое отступление для несведущего читателя: что такое — "химия и "химики" на здешнем специфическом жаргоне.

Так хранит народная память один из великих починов Никиты Сергеевича Хрущева. Забыты "царица полей кукуруза" и "елочка" в животноводстве, торфоперегнойные горшочки и органоминеральные компосты, картинная галерея имени Ленина (взамен Третьяковки) и Пантеон (на месте мавзолея)… Но "стройки Большой Химии", видимо, помнятся: там впервые использовали "условное освобождение с обязательным привлечением к труду". Отсюда — "химия" и "химики".

Вопреки, казалось бы очевидности, рабский труд при близком рассмотрении не выгоден Хозяину. Месяцы рабочего времени бесполезно съедаются следствием, судом, этапами на стройку, переобучением на нужную здесь специальность (вопреки инструкции, никто не работает по прежней специальности). Качество труда рабов справедливо оценивал еще Цицерон… МВД этого не замечает, как в первой половине XIX века плантатор-южанин не замечал общественной убыточности труда негров (сам-то он получал прибыль). Но экономист, способный видеть проблемы хозяйства шире счетовода, знает громадные минусы рабской, т. е. по определению консервативной системы. Вот черточки из моей родной зоны ЖХ 385-19: станки довоенных лет выпуска (лишь несколько — 40-х гг.); на рельсах, по которым полупродукты перевозили из цеха в цех, я нашел товарное клеймо: "1889 г.". При мне все-таки смонтировали мостовой кран для выгрузки древесины из вагонов, но он так и стоял без работы — привычнее было разгружать фанеру и бревна вручную по ночам… (Уже в Израиле я познакомился с редактором Краткой Еврейской энциклопедии Нафтали Пратом (в Украине — Анатолием Парташниковым), сидевшим в той же зоне, но лет за 20 до меня. "Что вы выпускали на 19-й?" — спрашиваю его. "ЧГ-11", — отвечает ("часы гиревые — одиннадцатая модель"). "И мы тоже." Вот что такое консерватизм рабской системы!). А ведь наша зона еще и нетипична — в ней исключительно добросовестные рабочие.

…Первую забастовку на моей памяти организовал на швейной фабрике ЖХ 385-17-А Гуннар Родэ. 15 апреля 1975 года он сформулировал требования: "Протест против невыполнимых норм". Когда впоследствии я сам, очень плохой швей-моторист, научился шить "белые рукавицы с одним пальцем", то спокойно завершал "невыполнимую" норму за два часа до конца смены. А настоящие мастера пошива, Зорян Попадюк или Валерий Граур, спокойно могли сделать "невыполнимую" норму до обеда. Но Гуннар Родэ не лгал и не преувеличивал: он не отрывался от машинки с утра и до конца рабочего дня и норму выполнить — не мог. Ибо он делал качественную продукцию. По-советски тяп-ляп наш аккуратный прибалт работать не выучился… Земляк Гуннара, Фрицис Клява, чтоб выполнить норму, приходил в цех по особому разрешению начальника на час раньше развода и вечером подрабатывал на нее же… Зато рукавицы выходили — "хоть сейчас в Монреаль посылай", как шутил бригадир. Правда, кроме прибалтов, мучеников качества, так не работал никто. Мы, "политики", еще считались образцовыми мастерами. Но когда администрация соседней, бытовой зоны, где "бытовички" давали по три нормы, попробовала их продукцию продавать в единственном магазине страны (кажется, в Костроме), оттуда пришло такое количество рекламаций и возмущенных писем от привычных ко всякому провинциальных потребителей, что идею "товарной продукции" начальство абортировало. Рукавицы, перчатки, робы — все по прежнему уходило в соседние и дальние лагеря и приносило "прибыль", и зона ЖХ 385-17 всегда числилась среди передовиков производства. Боюсь, что на этом примере раскрываются успехи не только гулаговских отраслей советской экономики.

Должен оговорить: создание зон рабского труда не являлось следствием чьей-то недальновидной тупости. Когда зоны создавали, в них имелся определенный общественный смысл. Главная задача, поставленная перед администрацией зон. — не экономическая выгода, это побочный эффект, а уничтожение, но с некоторой социальной отдачей идеологически сомнительного человеческого материала. И с этой задачей — справились. Второе: хозяину требовался в огромных количествах ручной, неквалифицированный труд (землекопы, лесорубы, горняки и пр.), чтобы добытое кайлом и пилой сырье экспортировать в Европу, а ввозить оттуда оборудование и продукцию высокоразвитой техники для создания базы промышленности в стране. Третье: основную массу зэков составляли тогда не уголовники, а крестьяне — люди, в силу жизненной привычки трудившиеся всегда добросовестно (вспомните солженицынского Ивана Денисовича, вкалывающего на лагерной стройке изо всех сил — втайне от товарищей… Иначе не умеет, иначе ему невозможно жить… Мое знакомство с Родэ, Клявой и другими "осколками эпох минувших" заставляют верить в жизненность этого, внешне неправдоподобного эпизода.)

Четвертое. Рабские зоны дали возможность Хозяину быстро сосредоточивать нужные массы тружеников в запланированных, хотя непригодных для нормальной жизни, в отдаленных точках запустевшего или неосвоенного, громадного по площади материка.

Но прошли годы, в СССР появились сложные станки, компьютеры — и первостепенное значение неквалифицированного труда незаметно испарилось. Падение общественной нравственности в ходе "раскрестьянивания" страны дает, оказывается, непредусмотренный побочный эффект — продукция ГУЛАГа потеряла последние признаки качества. Неуемные аппетиты силовых структур истощили, казалось бы, неисчерпаемые людские ресурсы: к четырем миллионам военнослужащих мужчин приплюсуйте как минимум два с лишним миллиона мужиков, обитателей ГУЛАГа (ныне ГУИТУ): такая перекачка огромных людских резервов из производительной сферы в армии (пусть в "трудармии") чувствительна даже в СССР.

По подсчетам демографов (их я читал в "Литгазете"), в 1977 г. на 170 невест приходилось примерно 100 женихов. Как после страшной войны… Где женихи? Видимо, в армии и ГУЛАГе. "И вот вам результат": на заводах и фабриках во многих областях не хватает рабочих рук, а в ГУЛАГе напротив не знают, чем занять уже посаженную МВД публику. Не хватает на воле, конечно, рабочих на трудоемких и мало оплачиваемых работах.

Так и возникла идея "условного освобождения"… на стройки Большой химии. Зэков отвозят в нужные Хозяину пункты, освобождают из-под стражи, поселяют в общежитиях (по сути — в те же лагерные бараки) и в направляют на вольнонаемные должности, которые отказываются заполнять обычные работяги. Что выигрывал зэк? Сам себя кормил. То есть мог наесться досыта. Мог встречаться с семьей, с девушками. Мог переписываться без ограничения количества писем. Мог ходить по округе без охранника. Что выиграло начальство? Получало нужные ему кадры, в нужных количествах, в нужной точке СССР, и вроде заинтересованные в заработке (для покрытия своих нормальных нужд) и соответственно в предоставляемой работе. Был у системы дополнительный "побочный" эффект: "химией" можно было соблазнять зэков хорошо поработать в зонах тоже. Деньги-то в зоне никого особо не интересуют, карцер никого особо не пугает (дашь сто процентов при низком качестве — и ты спасен!), а вот если посулить приз за хорошую работу — свободу, пусть даже неполную…

В вагонзаке у меня возникла возможность понаблюдать за эффективностью новой системы (до сих пор только слышал о ней). "Политики" мечтают о "химии", где можно поесть до сыта, наговориться со своими вволю. (но с наших зон за три с лишним моих года освобождено на "химию" восемь человек — шестеро военных преступников, один неудачливый беглец за границу и один "бытовик-политик"). Тем сильнее поразило, что те бытовики., что пользуются "благами химии", ценят их так низко.

Что мне объяснили? "Полуволя хуже неволи". Да, доступны еда и водка, да, есть девки и ножи, но живут-то блатные совместно, в общежитиях, и не в силах в команде удержаться от свершения новых преступлений. Кто не хочет пить и орудовать ножами — тех вынудит атмосфера "хазы", "малины" или как там ее "по фене ботают"? Типичный бытовик совершал новое преступление, попадал на зону, и проведенный на "химии" срок не шел ему в зачет!

Возникла неожиданная зэковская реакция: попав в общежитие, "химики" сразу уходили в побег. Как беглецы мне объяснили в купе, "все равно снова посадят, так хоть успеем погулять". Рассказывали, якобы, побывав на "югах", бытовики иногда сами возвращались к воротам бывшей зоны: спасибо, мол, за отпуск, начальник, а теперь с легкой душой можно законный срок досидеть.

И все-таки, видимо, "химия" настолько выгоднее зон для начальства, что МВД пошло на уступки…

Теперь так, — объяснял мне "разбойник", неформальный лидер компании, — выполнил на "химии" норму — день твой, в срок считают, даже если в побег ушел Все в зачет приговора идет… Да потерпи немного, — успокоил он соседа, совсем юного грабителя, умиравшего от желания помочиться (прошу прощения за физиологию, но ехали-то живые люди в клетке). -. В Рузаевке из общаги сразу машину за нами пришлют…

А вдруг в пересылку?

Должны бы в общагу.

И тут я "врубился", что они уверенно ждут не возвращения в зону после побега, но к себе, в общежитие "условников".

С "химии" сбежал — на "химию" возвращают. Погуляем пару деньков — и можно на Первое мая снова в Москву дернуть…

Вор, оказавшийся в миру парикмахером, только вздохнул: побаивался он неистребимой решительности шефа-"разбойника", но противостоять напору грудастого спутника не умел. Что ж, в побег, значит, в побег…

Разговор переключился на прописку, единственный, кроме "помочиться" вопрос, волновавший простых советских людей.

Ленинград с этого года открыл прописку для зэков, — деликатно включил меня в общую беседу вор-парикмахер (я не стал объяснять разницу между обычным зэком и "особо опасным государственным"), — а нам, москвичам, трудно. После зоны отправляют в Енисейск, поживи, говорят, там год — два, тогда в Москву вернешься. Это если кто холостой, то можно, а у меня в Москве семья…

Тут я сумел вклинить вопрос, меня все же волновавший:

Почему отменили возврат в зону после побега с "химии"…

Так не всем же… В Мордовии, например, только для иногородних отменили. А если ты местный, мордовский, то коли ушел в побег — опять в зону. Наши так думают, что это заселяют мужиками Мордовию. Кто поживет в общежитии в Саранске несколько лет, привыкнет к городу, девушку найдет, работу по душе — и вот, глядишь, и остался в Мордовии. Если ты женился в Мордовии, то разрешают уйти из общежития на квартиру. Мне вот жена пишет: ты, небось, блядуешь в Саранске! Да на фига мне саранские девицы, я без Москвы жить не могу…

А, пожалуй, верно рассуждают "наши" — "химиками" заселяют российскую провинцию. Причем есть тут есть и национальный ракурс проблемы — в Мордовии, например, национальную область разбавляют жителями центра России. Традиционная форма колонизации дальнего края — преступниками.

Из Мордовии делают русскую Австралию?

Рузаевский киномонтаж

Хейфец, на выход, с вещами!

Вызова не ожидал, думал промчат быстро до Казани. Но прошло несколько часов — и вечером 22 апреля меня уже высаживают в Рузаевке.

Станция Рузаевка — распределительное зэкдепо Мордовских зон, ее не миновать. Предупреждали же еще опытные зэки в зоне…

Вечер. Юный грабитель не выдержал, умолил купе и стыдливо мочится в углу. Нам что, нам на выход. А как тем, кого погрузят в Рузаевке?

На платформе ночной автозак. Арестанты за решеткой напоминают карандаши в связке. Удивительна игра тьмы и какого-то зловещего электросвета, просачивающегося через боковое стекло от ворот тюрьмы.

Здесь остались только мы — зэки. "Химиков", действительно, увезли в общежитие.

x x x

Длинный, метров на пятьдесят коридор рузаевской тюрьмы. Десятки солдат и прапорщиков. Перед каждым стоит, повернувшись к нему задом, совершенно голый зэк. Феерическое все же зрелище.

Ночной обыск.

x x x

Рузаевская камера. Живу я, как испанский гранд, — один в восьмиместном трюме. Есть туалет! Есть кран! Неслыханная роскошь. Кто-то даже забыл обмылок. Кто-то забыл обрывок тряпки, могущий служить полотенцем. Это воля, это уже "Хилтон"!

x x x

И бюрократизм на что-нибудь полезен.

Каждый вечер на камеру положена порция чая. Сколько конкретно в камере сидит зэков — того "баландерам" (зэкам из хозяйственной обслуги) знать не положено. Тайна следствия! "Баландер" открыл "кормушку" моей камеры, всунул в нее коленчатую трубу, я подставил бачок — и он бухнул в него чуть не полведра чаю. На восемь обитателей такой камеры!

Господи, какое наслаждение, наконец, одеть на тело отмытое в горячей воде белье! Как славно я постирался тогда в Рузаевке… Вы, бедняги на воле, давно позабыли про такие вот внезапные радости жизни.

x x x

И еще наслаждение зэка, которого "вольняшки" лишены. Рузаевская тюрьма расположена в котловане между холмов. И каждое утро, когда меня выводили на прогулку, на склонах этих холмов паслись коровы. Господи, зрелище, как на Марсе! Вот и грузовик пыхтит по дороге. Грузовики-то я не раз видел за эти годы, но чтоб вот так, просто по дороге, пыля… Матросы Магеллана, наверно, вот так глядели на кастильские соборы после трехлетней кругосветки.

x x x

Вообще — какая у них теперь жизнь на воле? Что изменилось за четыре года?

Пока гуляю по прогулочной камере, часовой на стене, наверху, отвернувшись, болтает с кем-то невидимым:

В шесть утра поехали в Саранск. За мясом. Ну че тут, двадцать кэмэ, успели. В двенадцать я уже с мясом — будет что на Май пожрать. А она? Ворчит, ей, суке, костей много. Да где я ей мясо без костей достану!

Долго в очереди стояли?

Долго. Все инвалиды войны, сволота е…я. То один участник войны без очереди лезет, то другой. Им положено… И бабы беременные, суки, тоже все вперед… Стоишь, дрожишь, хватит ли, а она с пузом — вперед! Я ведь и сам из-за костей там поругался, так продавцы вовсе отпускать товар перестали. Ушли от прилавка, и все. Уж так очередь просила вернуться, не обижаться…

Вернувшись в камеру, записал их разговор для памяти.

x x x

24 апреля — вызов на этап.

На станции колонну зэков ведут куда-то далеко — через пути. Солдаты держатся за кобуры.

Я не выдерживаю: по нервозности могут ударить отставшего, а у меня вещи, мне тяжелее, чем другим: " Перестаньте психовать. Никто же не убежит, неужели сами не видите."

Побежит — так пуля догонит.

Дурак, разуй глаза: все в гражданском платье, в робах никого нет. Люди едут на освобождение — кто ж побежит?

Он поднял на меня глаза, которые ничего не видели: выпуклые пуговицы.

x x x

К слову — о солдатских глазах. Товарищ по зоне, бывший солдатик Миша Карпенок, убежавший в Турцию через южную "неприступную" границу, рассказывал:

Начали турки допрашивать меня про армию. Я отвечаю: про это говорить не буду. Я не изменник, а беглец. Родину люблю, только плохих людей в ней не люблю, оттого ушел. Они поставили меня спиной к стене, приклепали руки над головой (показал — как именно), вроде ничего особого, а постоишь несколько часов — выключаешься. Они обольют водой, и снова стоишь, пока голова на сторону не упадет. Опять отольют. Глаза жестокие, посверкивают. Видно, веками народ пытками занимался и с удовольствием, Ну, не выдержал я пытки, сказал, что буду говорить. В Советской армии, рассказываю, солдаты питаются кашей, вооружены автоматами Калашникова — а что я еще знаю, всего 17 дней служил, даже присяги еще не принял.

Турецкое правительство выдало честного и упрямого Мишу своим коллегам из КГБ, причем в довесок передало заявление о предоставлении политического убежища, адресованное в турецкий МИД — чтоб легче было судить. Он получил свои семь лет.

Когда выдавали нашим, я глянул в глаза солдатам-пограничникам — и все понял. Эти завезут сейчас в темный лес и расстреляют… Глаза-то мне давно знакомые — не глаза, а дырки. Ими, кроме водки, ничего не увидеть. Я от этих глаз и убегал-то… Турки, они пытают — и ненавидят тебя, потому и пытают, а кончили пытать, — могут пожалеть, накормить… Ты для них человек, и к тебе относятся, как к человеку — или плохо, или хорошо, но все по глазам видно. А наши — это ж нелюдь какая-то, вроде к рыбам попал.

Вот такие рыбьи глаза я в тот день и видел у солдат на этапе. И тоже думал: вдруг споткнусь о какую-то рельсу — ведь стрельнет, ненормальный!

x x x

В вагонзак нас не принимают — нет мест. Вообще нет.

Выводят меня одного — к общей зависти.

Хоть этого одного возьми. Особо опасный государственный.

— Пятьдесят шестая?

Шестьдесят вторая.

Это соответственно статьи "Измена родине" и "Антисоветская пропаганда", но не по российскому, а по украинскому уголовному кодексу (на самом деле у меня по-российски — "семидесятая"). Или он украинец или часто возит украинцев… А скорей всего — и то, и другое.

Зачем торопиться, — вмешиваюсь я в их разговор. — Могу остаться в Рузаевке…

Май впереди. Этапов до десятого мая может не быть.

Мне день этапа за трое суток ссылки засчитывают.

И то верно. Значит, назад?

Так я задержался в Рузаевке на 14 суток. Значит увижу Ленинград не в апреле, а в марте 1980 года. Хорошо.

x x x

Люблю одиночку.

Под следствием четыре с половиной месяца сидел один. Читал Шопенгауэра, какое-то сочинение, где он советует проверить собственную значительность одиночеством: если вам будет интересно с самим собой, значит, вы — личность. Что кокетничать — я обрадовался: мне много больше нравилась одиночка, чем камера с соседями.

x x x

Однажды вечером мое рузаевское одиночество было нарушено. Прапор впустил в камеру молодого офицера и запер за нами двери.

Я пришел поговорить с вами о том, что нужно сделать в стране.

Слушаю вопросы.

Ну, я лично думаю, что вообще менять что-либо бессмысленно. Главное зло нашей жизни в насилии, а ведь власть, любая, вовсе не только нынешняя — это аппарат насилия. Хоть вас, хоть меня поставьте наверх — мы будем насильничать. Ничем не лучше нынешних.

(Да, в этом сила идеологической защиты КПСС! Крушение социалистического идеала, очевидное в нынешнем СССР для каждого, вызывает сомнение в любых иных переменах. В 1925 году Зиновьев и Каменев уговаривали коллег по партии не называть строящуюся модель общества "социализмом": "Когда она будет построена, неизбежно наступит разочарование народ обязательно скажет: за это стоило ли бороться? Все делается правильно, иного пути у нас нет, но не будем называть то, что получается, социализмом. Оставим массам светлую мечту". Примерно так… Их заклеймили за крамолу "оппортунистами, не верящими в победу социализма". И правильно! Оппортунисты они, если не сумели придумать дивный термин — "реальный социализм".)

Вы правы, — помню, ответил офицеру. — Попади власть нам с вами, вряд ли сможем стать исключением. Но, возможно, есть шанс не избежать насилия вовсе, а хотя бы уменьшить количество его в обществе. Вы из своего опыта знаете: все-таки начальник начальнику рознь. Разумно попробовать так организовать общество, чтоб в начальники попадали сторонники меньшего количества силовых действий и чтоб они по возможности, но вынуждены были считаться с другими людьми.

Согласен, — отвечает он. — А что конкретно можно придумать?

Интересный вышел разговор, часа на два. Так что полной одиночки у меня в Рузаевке не получилось.

Таков "homo sapiens"

Утром четвертого мая загремели замки моей камеры.

В голову не пришло, что кого-то сажают ко мне соседом. Думал — дергают на этап. Мало ли что сказали ("после праздников"), а вот нашлось место в вагонзаке, и пихнули меня в свободную ячейку.

Это — типовое ощущение зэка — случайность места в мире. Всегда властны перекинуть его в пространстве — неизвестно куда, неизвестно зачем и как надолго — тоже неизвестно. Как дети переносят кукол. (Говоря объективно, это мудрая мера начальства. Уже одно то, что я подсмотрел в спецчасти в зоне конечный пункт прибытия, Павлодар, придавало мне немалую сил на этапах. А для начальства я выгоден именно слабым… Вот Василя Стуса, например, везли за девять тысяч километров, через Тихий океан и Охотское море, и он до самого конца точно не был уверен, что его направляют на Колыму.)

…Наконец, дверь открылась, и какой-то полетной походкой вошел человек в черной одежде. Как сейчас вижу его бледно-одутловатое, тюремное лицо, нос, похожий на сабельный клинок.

И все равно я ничего не понял — так привык к одиночке. Поначалу подумал, что ко мне подсадили бытовика с "особого режима" (в пересыльных тюрьмах иногда путают "бытовиков на особом режиме" с нами: "особо опасными государственными".

Чтобы сразу все поставить на место — who is who- представляюсь:

Хейфец, статья семидесятая.

— Я тоже.

Что тоже?

Тоже эта статья.

Фамилия?

Гаяускас.

Вы Гаяускас!!

И яростно затряс ему руку.

…Балиса Гаяускаса на 19-й зоне хорошо помнили ветераны: он освободился всего четыре года назад. Все были в курсе и его жизни после освобождения: например, Борис Пэнсон рассказывал мне, что "Балис совершает ошибку: женится на совсем молодой женщине. Зачем ему это надо?"

— Вас уже судили?

Уже.

Сколько?

Пятнадцать лет. Десять особого и пять ссылки.

Каунасский суд выдал ему предельный срок, разрешаемый законом — все, что суд мог и все, что умел!

Нет, я, Михаил Хейфец, большой молодец — невзирая на насмешки друзей в зоне, поволок на этап массу барахла. Ничего своего в зоне не оставил. И вот результат: могу угостить неизвестного друга на дороге лагерным лакомством — печеньем с маргарином и повидлом, кусочком сала — последним подарком на этап от деда Алексея Степанюка.

Но Балис Гаяускас неожиданно набрасывается на самое обрыдлое и противное на этапах — на селедку, выданную мне в дорогу в Потьме. Ржавая, прогорклая — надоела она зонах, спасу нет! Балис же уплетает с аппетитом: "На воле селедки вовсе нет (вот еще мне весть со свободы!). Шутят, что ее выдают только зэкам и…министрам…"

Откуда попали в Рузаевку?

С Казани. Там увели в какой-то подвал, под землю, посадили в страшную камеру, — он говорил медленно, равнодушно, совсем без эмоций — в голосе и лице. — Я там совсем не мог есть. Сутки просидел и совсем не ел. Поэтому здесь так хочется…

(Я думаю, что Балиса посадили в Казани в камеру смертников. Вот как в письме в ссылку описал мне такую же камеру член Национальной Объединенной партии Армении Размик Маркосян:

"Спустили три этажа вниз (минус третий этаж) под землю… Открыли камеру, и я ужаснулся. Просил, чтоб позвали кого-нибудь из начальства, чтоб выяснить… Они скрутили мне руки и бросили туда.

Камера два на два метра, без форточки. Вонь. На стене дырка, и такое ощущение, что там и совершаются расстрелы. Все стены, дверь, койка — короче все везде и всюду смазано говном. У меня сразу поднялась температура и появился пот. Сердце рыдало тихо, как вода. Миша, брат мой, признаю, что стал плакать — наверно, от злости и от того, что бессильный и беззащитный. Там же началась рвота и там же потерял сознание".)

За те несколько суток, что мы провели вместе Балис рассказал немного о своей жизни.

Родился в 1928 году. Мальчиком попал в облаву и потом в гитлеровский концлагерь. Конечно, мог бы сочинять про борьбу с нацизмом (кто в силах проверить? А срок налицо), но хвастовство заслугами совершенно не в характере выдержанной, внешне флегматичной натуры.

Я действительно не одобрял то, что делали немцы, особенно бессудные казни — и евреев, и вообще всех невинных людей. Но активно против немцев ничего особенного не делал. Мой арест был достаточно случайным.

После прихода советских войск он, однако, возглавил юношескую организацию Сопротивления в Каунасе.

Листовки. Вообще пропаганда. Ничего особенного не делали.

Только в 1948 году организация юнцов вышла на связь со взрослым Сопротивлением.

— …Но важного ничего сделать не успели. Провал. Всех взяли.

Он отсидел тогдашний стандартный срок борца Сопротивления — 25 лет. От звонка до звонка.

В зоне не пил чаю. Не курил. Берег здоровье. Знал: впереди дело.

Освободился в 1973 году. Приехал в родной Каунас, попал в обычную "вилку постзэка": на работу не берут без прописки, прописки не дают, если не работаешь…

Повезло. Ошибка в милиции. Случайно поставили штамп прописки. А я еще раньше нашел место, где меня хотели взять на работу. Часа через два уже был оформлен… На завтра меня вызвали в отделение, забрали паспорт с пропиской и больше не вернули. Гебист ругался: "Ты нас провел". Потом распорядился: "Ладно, пусть живет в городе, но без прописки". Сейчас мне в обвинительное заключение вставили — "нарушение паспортного режима, проживание без прописки".

Я спросил о женитьбе.

— …Нет. Не успели оформить брак. Только заявление подали, и меня сразу забрали. Обещали, что брак зарегистрируют в зоне, после приговора…

Ой, как мне это не нравится! Сразу вспомнилась мучительная история Вячеслава Чорновола и Атены Пашко, которые тоже не успели пожениться до его посадки. Разумеется, в условиях следствия у опытного зэка имелись возможности добиться от следователя регистрации брака, но гебисты уговаривали Славка: "Зачем вам в паспорте тюремный штамп? Вот прибудете в зону, тогда и…" А когда он прибыл в зону, выяснилось, что издан новый приказ по МВД, запрещавший заключение браков в местах лишения свободы. И шесть лет Вячеслав воевал за право получить свидание, шесть лет нравственный капитан Зиненко объяснял: "Мы не обязаны давать свидание его любовнице". Только в якутской ссылке удалось исправить ошибку: "Поставили мне штамп в удостоверение ссыльного", — написал он мне в Ермак.

Услыхав про историю Чорновола, Гаяускас забеспокоился, но сказал:

Ирене настойчивая. Добьется.

(Уже здесь, в ермаковской ссылке я услыхал по "Немецкой волне", что она добилась официальной регистрации брака, молодчина!)

x x x

За что Балису Гаяускасу, отсидевшему год у Гитлера, 25 лет у Сталина прибавили еще 15 лет при Брежневе (в итоге за жизнь 41 год срока! Фантастика!).

Когда я читал в камере его приговор, то внешне его дела выглядело сборником нелепостей даже по советским, подчеркиваю, меркам. Скажем, каунасский суд посчитал актом антисоветской пропаганды эпизод, в котором Гаяускас дал приятелю почитать книгу "Большевизм", изданную еще до прихода Советов в Литву и хранившуюся в семейной библиотеке отца Балиса. Верю, что суд прав и что в книге действительно имелись факты, "порочащие советский общественный и государственный строй". Но суть в том, что книга была на польском языке, а Балис языком не владеет… То есть пропагандист пользовался языком, которого он не знает. Такие нормы советскому правосудию знакомы, но все же в 30-е годы, не в наше время…

Другой эпизод был связан с книгой на литовском языке по истории католицизма (несколько абзацев там было посвящено преследованиям католической церкви при коммунизме). Господи, а как же памятный памфлет Ярослава Галана — "Плевал я на Папу"? А как же сосед Балиса по мордовским зонам, а в прошлом львовский архиепископ Слипый?

Центральным эпизодом послужили подготовительные заметки Гаяускаса к "Истории борьбы литовского Сопротивления". Но ведь даже в коммунистических странах в наше время судили по результатам, по готовому тексту, а не по выпискам из дел, газет, по коллекции фактов — иначе, например, любого американца-советолога можно сразу и сажать во время посещения Советского Союза…

Обвинений Балису Гаяускасу состряпали настолько неуклюже, что даже советский адвокат сначала опротестовал квалификацию деяний, а перед судьями вообще утверждал полную невиновность своего подзащитного. А ведь по уставу коллегии адвокатов его первой обязанностью является "защита интересов советского общества", отождествляемого в СССР с государством. Только когда интересам державы уже ничто не угрожает, советский адвокат имеет юридически зарегистрированное право заботиться об оправдании клиента. И потому, если советский адвокат взбесился настолько, что опротестовал обвинение, сочиненное в КГБ, значит, даже по меркам советской юстиции, составили его все-таки предельно халтурно.

Запомнился комический по сути эпизод из рассказа Гаяускаса: прокурор, припертый защитником, пояснил суду, что, хотя доказательств у него нет, но он "внутренне убежден в особой опасности подсудимого". Вот тут адвокат окончательно нарушил неписаные нормы советской судебной этики и "брякнул" в полный голос: "Желательно мне выслушать более веские аргументы, обвиняющие моего подзащитного, чем внутренний голос прокурора".

Нет, я буду писать наверх! — с силой вырвалось у Балиса. Это был единственный момент в камере, когда мощная страсть вдруг вырвалась на поверхность души неправдоподобно спокойного моего сокамерника.

И все-таки я был не искренен, если б взялся утверждать, что он был по меркам КГБ не виновен. В действиях Комитета в наше время всегда существует полицейский смысл, даже если в суде они кажутся, скажем… ну так — странными.

Вот пример: совершенно нелепо внешне выглядело мое собственное дело. Я был осужден за статью о Бродском, которая осталась лежать в моем архиве, т. е. не предназначалась для распространения (правду сказать, к моменту моего ареста я уже почти забыл о ней, столько новых гнусных творческих антисоветских замыслов успело закрутиться в моей головушке!). Но если рассматривать мое дело не узко юридически, а общественно-политически, то не могу объективно не признать: у ЛенУКГБ был прямой интерес меня судить. И известный профессор Ефим Эткинд, и неформальный лидер ленинградской школы "молодой прозы" ("горожан") Владимир Марамзин, и аз, многогрешный, — все мы были, конечно, по сути оппозиционными литераторами. И должны были сыграть на задуманной процессе роль своего рода зиц-Солженицыных. На нашем примере всю советскую писательскую общественность как бы предупредили: да, самого главного ГАДА, Солженицына, мы вынуждены отпустить на Запад. Но этот прецедент не распространяется на остальных литераторов — других будем беспощадно сажать, так что — "па-аберегись!" Вот реальный и вполне общественно осмысленный подтекст ленинградского "дела № 15", а Хейфец или другой литератор будет на скамье подсудимых — это оперативно-техническая деталь, решаемая на уровне полковника Леонида Баркова при содействии старшего лейтенанта Карабанова…

Так и в деле Гаяускаса должен был иметься некий полицейский смысл. Но какой же?

Дальнейшее, как говорят, в театральной среде — "в порядке бреда". То есть чистые домыслы.

…Моя информация из зоны: в последние месяцы перед моим освобождением оттуда кто-то на воле наладил четкую систему помощи литовцам-зэкам (иногда ее получали, к слову уж, и люди, вовсе помощи и даже сочувствия не достойные). Кто вспомнил про зэков? "Это не провокация?" — интересовался бывший легионер, осужденный за убийство из засады начальника районной милиции (кстати, по лагерным меркам человек вполне достойный).

Сопоставляю с информацией из камеры: Гаяускас упомянул, что при обыске у Александра Гинзбурга, заведующего Солженицынским фондом в России, был изъят список всех зэков-литовцев в политлагерях Мордовии и Перми. Гаяускаса спрашивали на следствии, не он ли помогает в этих делах Гинзбургу?

Теперь мое умозаключение: главными политическими делами того времени считались в СССР процессы Юрия Орлова, Александра Гинзбурга и Анатолия Щаранского. Задним число ясно, что со свидетелями и уликами дела у Комитета складывались худовато. И вот в КГБ могли предположить, что литовец, отсидевший первые 25 лет и понемногу привыкавший к воле, надумавший, слава Богу, жениться, т. е. очень уязвимый, припертый данными обыска у Гинзбурга, согласится хоть немного помочь следствию против еврея, главной нынешней мишени для Комитета — в обмен на "заботу" о своей личной судьбе. Потому и улики были подобраны хрупкие — их всегда можно было бы перетолковать на "условный приговор", если бы обвиняемый повел себя "правильно"…

Но Балис Гаяускас отказался помогать своим противникам: он не появился в роли свидетеля на процессе Гинзбурга. Вот за это и рассчитались — выложили 15 лет срока за эпизоды, не тянувшие юридически даже на 15 суток.

Я любовался им в камере и гордился человечеством, которое имеет таких людей. Так вот и себя начинаешь уважать: ты тоже принадлежишь к роду Homo sapiens, представитель которого после 25 лет срока спокойно и с достоинством идет на новые 15, ибо верит — на его стороне Правда, на его стороне Бог. Радостно ощущать себя человеком, ибо понимаешь: смог один человек, значит, может и другой человек… Чтоб получить такое знание, стоит пройти этапными путями — во всяком случае, стоит Михаилу Хейфецу.

x x x

У каждой тюрьмы свой устав — как у каждого американского университета. В Рузаевке, я упоминал, устав в принципе приятный. Мне, например, выдали подушку и одеяло (естественно, без простыни или наволочки, но это все ж тюрьма, а не санаторий). Балису почему-то в тех же удобствах отказали. Конечно. я отдал ему свои, вопреки его стеснительным отказам- ведь он-то шел в зону…

Я жалел об одном: в моем чемодане и рюкзаке, сданных в тюремную каптерку, лежала куча теплого белья, носки и прочие шмотки, специально взятые на этап, чтоб одаривать ими товарищей встреченных на дороге… И вот — не могу отдать Балису: местный устав тюрьмы не позволяет пользоваться каптеркой во время этапного в ней сидения (это в принципе тоже хороший пункт — он защищает зэков от ограбления рецидивистами-паханами).

Я пишу об этом, чтоб напомнить: официально нас кормят на 50 копеек в день. Можно приплюсовать сюда 17 копеек "приварка" из лагерного ларька, даруемых за выполнение нормы на 101 %. Правда, следует зато вычесть то, что приходится на долю работников лагерной кухни, снабженцев, администрации зоны — но даже официально это почти в четыре раза меньше, чем тратит сегодня на питание человек на воле.

Когда зэк годами балансирует на грани истощения, несколько лишних сэкономленных калорий могут сохранить ему если не жизнь, то здоровье. Вот почему я был рад, когда сообразил — перед этапом Гаяускаса мог снять со своего тела теплое белье и носки и отдал ему, и еще в придачу какие-то пластмассовые банки ("и веревочка в зоне пригодится…")

На прощанье мы съели подарок, который Гаяускас вез в зону, — литовскую полукопченую колбасу. Не разрешат ведь пронести в зону, "не положено" — и мы уничтожили ее в Рузаевке. Но так грустно было ее есть — будто отнимал у товарищей со "спеца" — у Кузнецова и Федорова, у Мурженко и Шумука…

Горькой запомнилась та колбаса.

Г лава 4. 6 мая — 12 мая 1978 г. На окраине Европы

Опять с бытовиками

Этап Рузаевка- Свердловск оказался ничем не интересен. В купе нас 15 человек, 14 — бытовики. "Столыпин",был забит в "междупраздничные" дни, так что даже в туалет выводили не все купе, а лишь по трое, тех, кто оказывался самым проворным, первым успевал откликнуться на приказ конвоя…

Какой-то здоровяк ехал с моей первой зоны, 17-а, превращенной в "бытовую". Спросил его, как ладит с ворами наш бывший отрядник, лейтенант Улеватый. Угрюмо было отвечено: "Петля для него готова".

А ведь каким мальчишечкой-романтиком прибыл он в нашу зону из офицерского училища… Просился в оперативную часть! Вот пример "Васи Коробкина" из офицеров: хочешь — лепи из него героя войны, хочешь — военного преступника. Зиненко с удовольствием взял на себя функции нужного воспитателя в нужном месте. Валера Граур однажды слышал за дверью, как наш капитан разговаривает с нашим лейтенантом: "Ну что ты, х… м…й, вые…я? У тебя же, м…а, вместо мозгов г…о собачье!" Улеватый только посапывал… Ни с одним зэком, тем паче с зэком-диссидентом, не посмел бы пан капитан говорить таким приятным ему образом, но в разговоре со своим, офицером, позволял себе расслабляться от вечных интеллигентных упражнений. (Мне рассказывал доцент истории ЛГУ М. Коган, в войну служивший в разведотделе у будущего маршала и министра обороны Гречко: "Наш командующий был приличным человеком. Но матерился — жутко. Впрочем, как осуждать? Без этого жаргона ни один офицер не понял бы, что от него командарм требует".)

В два месяца обработал Зиненко Улеватого. Тот вроде обладал лексиконом современного образованного человека: встретит, бывало, тебя, заведет беседу — например, о студенческом движении в Европе, о Кон Бендите и Маркузе, и, не прерывая беседы, сунет руку в твой карман, достанет оттуда твои бумажки, на ходу просмотрит записи и, переводя беседу на новый фильм, положи их в твой карман обратно — если не нашел ничего для опера интересного. Даже у Зиненко для подобных функций имелись надзиратели, все ж таки помнил, что лицо он важное — офицер! Шишка…

Вспомнил я Улеватого в странной связи. Нынче на Западе модно возлагать надежды на "молодое поколение" советских руководителей. Я понимаю: видят говорливых и приятных на вид молодых людей, одетых модно (на Зиненко джинсы сидели, как пачка на балерине, а Улеватый и эмведешную форму подгонял себе точно по фигуре!), начитанных, владеющих языками профессионалов (Улеватый лекции читал нам — по юриспруденции). Невольно логичным кажется, что с этими договориться западным политикам будет проще, чем с дубоватыми стариками. А вот я как раз в этом не уверен: у "ветеранов" имелись хоть "ленинские нормы поведения", а у "образованных" и "модных" в глазах "божья роса", совести же и чести даже меньше, чем у "предшественников"…

За решеткой возник недомерок с погонами сержанта. Лицо — дебила.

— Спрячь часы, — обращается ко мне. — Советую по-доброму.

То, что я ношу на руке часы — признак "особости", "самости": позволено их носить, потому что срок моего тюремного заключения завершен, потому что формально я уже не зэк, а ссыльный…

— А вы мне советов не давайте, — "выступаю" я. — Приказы ваши выполнять обязан, а советы оставьте для своих друзей.

"Выступаю" я потому, что именно он против правил водил в туалет не всю камеру по очереди, а лишь тройку самых проворных — за наш счет облегчал себе дежурство! Вот и нашел я повод потрепать ему в ответ самолюбие. Он это так и понимает, и правильно понимает.

— Да ты кто такой?! Вот выведу сейчас, п….й надаю..

— А вы сначала узнайте, кто я такой!

Он удалился, а камера пришла к выводу, что я птица важная. Кстати, для безопасности часов это важнее любых укрытий. Уже ночью, в полусне, слышу разговор урок внизу: "Где бы монет раздобыть?" — "А если часы?" — "Да ну… За ведро таких пачку чаю не дадут". Ложь: за часы солдат отдаст и пару пачек! Просто уже внесено в их сознание: я — зэк со строгого режима, у своих, возможно, пахан, во всяком случае, держусь хозяином, и кто знает, какая кодла служит этому политику в зонах и где он способен урку достать… Мои часы такого риска не стоили.

К политике "бытовая публика" оказалась равнодушна, за исключением единственной новости — создания "свободного профсоюза": тут они помнили фамилию Клебанова, основателя, и еще какие-то подробности, о которых я сам ничего не знал… Воров-профессоналов все-таки в этой толпе немного, сидит преимущественно рабочая публика, и потому слух о "настоящем профсоюзе" казался ей важнее и "прав человека", и "соглашений в Хельсинки".

Один поделился со мной профессиональным секретом: "Я работал на связи: в вашем поселке Явас. Все телефоны на прослушку поставлены". Пришлось сделать вид, что для меня это новость… Другой все-таки спросил: "Чего же вы, политики, хотите?" Изложил "12 пунктов о России " Сергея Солдатова. Ночью опять услышал разговор: "Политики дурью маются". — "А, может, в этом что и есть? Не с нашими вонючими мозгами разбираться". "Вонючие мозги" запомнились, потому что — удивили.

Когда анализирую тогдашние реакции кажется, что проще всего воспринимались рабочей публикой пункты о необходимости воссоздать "русскую Россию" и отпустить на волю колонии. Это опять же запомнилось потому, что меня лично удивило. Раньше имперская психология представлялась органически присущей русскому массовому сознанию. А вот на практике оказалось, что свойственна она скорее интеллигенции и средним классам, воспитанным на истории Российской империи, а низам надоели не только что колониальные авантюры на пяти материках (эти надоели, по-моему, даже партаппарату!), но и старинная собственность — национальные окраины. "Пусть катятся на х..".

Зато демократия, любимая интеллигентским сознанием (хотя бы как мечтание), вызывала народе вполне осязаемые сомнения. Это тоже запомнилось, потому что разрушало мой собственный стереотип. Наверно, эти люди не поклонники демократии потому, что воспринимают свои мозги как "вонючие", которые, если по-честному, ну зачем они должны заниматься общественными, неинтересными им вовсе делами.

В Казани к купе подошел шеф вагона — прапорщик.

— Воспользовались тем, что я заснул и нагрубили моему помощнику? Вы зачем "выступаете"? Посмотрел ваше дело. Если что надо, вызывайте прямо меня, а ему не грубите.

…После заметно разгрузившей вагон татарской столицы он перевел меня в отдельное купе, где я смог поспать.

На подъезде к Свердловску заметил за решеткой умное кавказское лицо — в форме.

— Армянин? Из Еревана?

Кивнул.

— Про Паруйра Айрикяна слышал? Мой друг. Азата Аршакяна знаешь?

— Да, — совсем тихо.

— Я ассоциированный член их организации…

— Она разгромлена, — он прошептал одними губами.

По правде сказать, я хотел попросить его отправить письмо Ирене Гаяускас, которое ее муж дал мне в дорогу (полный текст приговора). Но передумал:

— Скоро здесь проедет Размик Маркосян, Сделай для него все, что сможешь.

Он кивнул. Он и для меня сделал бы все, но я наивно рассчитывал, что уже через 5–6 дней смогу сам отправлять свои письма.

"По улицам слона водили…"

Четыре часа мы ждали на свердловском вокзале разгрузки гурта с рабочим скотом. А женщины на соседних путях ждали разгрузки часов двенадцать. Если так обращаются со скотом мыслящим, представляю, что творится с бессловесными тварями, которых везут на бойни… А потом удивляются, почему в России не хватает мяса.

Ждать на станции тяжело не только из-за жары и духоты вагона, под завязку набитого людьми. Самое обременительное — вагонные туалеты: на станциях, как известно, ими не положено пользоваться. Лишение почти незаметное для обычных пассажиров, но невыносимое, например, для зэчек, страдающих без унитазов уже свыше полусуток…

Но уж очень велики в этой точке зэчьи грузопотоки. Говорят, что в Свердловск прибывает до тысячи зэков в сутки. Считанными фургонами их предстоит перевезти, обработать, рассортировать по категориям, разместить по камерам — каждый день, и годами, и десятилетиями… Свердловск — аорта, ведущая из населенной людьми России на рудники, прииски, лесоповалы и оборонные объекты Сибири, Казахстана, Якутии, ДВК…

Наконец, усадили меня в положенный "стакан". Конвой проводит перекличку, и мою фамилию так переврали, что я взял и поправил. В ответ слышу злобный мат. Держу марку "политика" — и "выступаю":

— Прошу вас не материться.

— Е…й в рот…

— Прошу вас говорить мне "вы", согласно Уставу караульной службы. Я-то ведь обращаюсь к вам на "вы".

За стеной "стакана" кто-то накалился до истерики.

— Сейчас я ему врежу. Постой, где его дело?

И — тишина. Видимо, залезли в сопроводительный лист.

Наконец, слышу — отпирают камеру. Понимаю, что хотят бить, но как-то не боюсь, — может, от неопытности, от излишней уверенности, что этого таки не будет! Дверь распахивается со скрежетом — хочется добавить, зубовным.

Боже мой, какое личико предстало. Симпатичнейший, простодушнейший деревенский парняга, рыжеватый, курносый, веснушчатый — вылитый Иванушка с иллюстраций к "Сказке о Коньке-Горбунке". На лице вовсе не злость, а то любопытство, с каким Иванушка смотрел на жар-птицыно перо.

Я невольно улыбаюсь, он совсем сбит с толку..

— Слушай, что за статья такая — семидесятая?

— Пропаганда! — говорю значительно.

— Так ты кто?

— Политический.

— Врешь! — и после паузы. — А по нации кто?

— Еврей.

— Врешь!!

— Почему? — весело изумляюсь. Вижу: смотреть на живого еврея ему — все равно что на живого слона.

Вдруг его активно оттирает в бок помощник — чернявый худой армянин, явно из какого-то горного села.

— Где еврей? Хочу посмотреть на еврея!

По-моему, оба не догадываются, что евреи живут в СССР — думают, что меня этапируют прямо из Израиля.

Насмотревшись на чудо, заперли дверь. Слышу иванушкино:

— А ведь я его чуть не отп…л.

— Нет, подумай, настоящий еврей, — все еще восхищается армянин.

— Кого только ни встретишь, — с заметной гордостью ответствует Иванушка. — Служба такая.

Когда прибыли в тюрьму, они сами вынесли мои вещи из автозака.

Гитлер жил, Гитлер жив, Гитлер будет жить

Стены приемного блока Свердловской пересылки исписаны сверху до низу: "Здесь сидели Гитлер и Гиммлер"… "Мюллер ушел на этап" — дата…"Привет нашим от Геринга" плюс свастика… "Бормана увозят в Кузбасс"…

Малолетки играют в фюрера и его команду.

Этот бум начался с "Семнадцати мгновений весны". На экране нельзя было не заметить, с каким удовольствием носят актеры черную элегантную форму, как нравится им щеголять римским приветствием, с каким шиком выговаривали загадочно-манящее — "Герр штандартенфюрер!" Умели коллеги доктора Геббельса находить мастеров, адекватно точно чарующих деталями формы, жеста, фразы массовидное сознание на пяти континентах. Двойные молнии на петлицах, черепа на рукавах, факелы, гусиный шаг, названия — "Мертвая голова", "Викинг"…

Три года назад мой сосед по 17-й зоне рабочий Петр Сартаков рассказывал впервые про гитлеровцев: он с какой-то их группой просидел часа четыре в Лефортово. Гитлеру, по словам Петра: не исполнилось и восемнадцати лет, в его кодле все остальные были того младше. Они, по словам Петра, были детьми довольно высокопоставленных родителей и развлекались убийствами коммунистов. Но, естественно, на "политической платформе" не удержались и "замочили своего школьного учителя физкультуры, который их чем-то достал". Я тогда не поверил Сартакову, думал, что он пересказывает какую-то странную тюремную байку…

Но через год получил независимое подтверждение: вернулся на зону Говик Копоян, агент-связник ЦРУ, и пересказал разговор, свидетелем которого стал он сам. При нем надзиратель открыл кормушку камеры и сказал соседу-зэку:

— Это ты трепался, что "малолеток" по закону не могут расстрелять?

— Почему трепался? Так и есть. Такой закон…

— А гитлеровцев всех расстреляли.

— Малолеток?

— Всех под метелку.

Когда кормушка закрылась, Говик расспросил соседа, что за "гитлеровцы" такие. "Сидела тут компания малолеток. На допросах давали показания только в присутствии своего фюрера. Им вопрос, а они к "Гитлеру": "Мне позволено ответить на это следователю, мой фюрер?". Как же это малолеток расстреляли?"

Только через два этапа, в Целинограде, я узнал в камере от совсем недавних "малолеток", как юридически такой расстрел можно оформить. Оказывается, если "малолетка" участвует в особо тяжком преступлении, суд имеет право, вопреки закону, "лишать малолетства", т. е. выносить приговор несовершеннолетнему как совершеннолетнему. Видимо, московских гитлеровцев действительно расстреляли, а через Свердловск шла какая-то другая группа несовершеннолетних игроков в гестапо и "Орднунг".

Кот, что гуляет сам по себе

Зарегистрировав меня в приемной, отшлюзовали в "бокс" для сидения. Через четверть часа туда ввели нового соседа — пожилого, грузного, явно уставшего с дороги зэка, со смуглой кожей и лиловыми, как сливы, глазами.

Фамилию его не помню, национальность он назвал сам: "Румын". Сидит за веру. "За какую?" — "За обычную, христианскую". — "ИПЦ?" — "Не понял вас." — "Истинно православная церковь?" — "Нет". — "Баптист-инициативник?" — "Нет." Так и не хотел мне сказать… Лишь когда я упомянул имена зэков с нашей зоны — Руссу и Скрипчука — он поверил мне и признался: "Свидетель Иеговы".

— Срок?

— Пять зоны и пять ссылки.

(Его этапировали, как меня, из зоны на ссылку — но в Томскую область.)

— Досрочно не удалось? На "химию"?

— Нас не освобождают. Говорят — отрекись от Бога, тогда выпустим.

— Прямо так вот и требуют — "отрекись от Бога"?

— Нет, не так. Говорят: прими другую веру. В Бога верь, на это запрета нет, но не по-своему, а как у нас разрешается…

Завязался разговор, и, как обычно бывает со всеми встречавшимися в зонах религиозниками, он начинает миссионерствовать: "Вы людына умная, Писание читали, "Башню стражи" читали… Зачем вам эта политика? Почему не приняли веру" и пр.

…В тот раз, общаясь с "религиозником", я, помню, хотел разобраться в истоках той активной неприязни, которую мои предшественники, интеллигенты полутора последних веков, испытывали к его предшественникам, к служителям веры всех культов.

— Я не принял веру, — отвечаю, — потому что не приемлю без оговорок истинность тех догматов, что в ней заложены.

— Но то не человеческое, то Божественное установление.

— Принято! Но то, что составляет не догмат веры в Бога вообще, а вот именно вашей, особенной веры — у нас, евреев, его называют Устной Торой — это плод человеческого размышления над текстами. А он подвержен критике и размышлениям…

Он пытался возразить, и я внес уточнение:

— …уверен, пером Отцов веры — любых культов! — двигало самое лучшее побуждение. Желание одухотворить мир, сделать его более похожим на Божественный проект. И потому они находили самое верное, самое нужное, что в их мире, их современникам надо было сказать о Боге, к вящей славе Божией. Но и самые мудрые и самые святые из них были всего только люди. А человеку свойственно ошибаться, и я не могу некритически принимать его умозаключения или догадки, только потому, что они высказаны были достойными и умными людьми. Так я устроен Богом! Человек не может говорить за Бога. И даже самый святой человек.

— Людына может ошибаться, — соглашается он. — Но в чем наша ошибка?

— Хотя бы в вычислении даты Армагеддона.

(Этим термином иеговисты называют день конца нашего света, последнего сражения Божьего воинства с аггелами тьмы.)

— Но про все даты написано в Библии.

О, теперь я точно знаю, что воспоследует: длинная вереница цитат, с указанием всех ссылок (книга, глава, стих). Религиозники, при всей моей личной симпатии ко многим из них, психологически напоминают знакомых знатоков марксизма-ленинизма: та же любовь к цитатам из классиков, то же преклонение перед авторитетами, та же слепая и интуитивная неприязнь ко всем сомневающимся, те же сноски и ссылки, а, главное, то же стремление представить даже действительно интересную догадку, даже очень глубокое прозрение одного из их кумиров в виде бесспорной аксиомы. Мне видится, что интеллигенты прошлых поколений испытывали к богословам те же чувства, какие у нашего поколения возникают при общении с идейными марксистами.

— Да, — возражаю, — цитаты взяты из писания. Но откуда, например, известно, что библейски "год" есть ваш год?

— Не понял.

— Разве Бог адекватно…

Заметил его взгляд и поправился:

— …точно выражает свои предначертания на человеческом несовершенном языке? У евреев, с которыми он говорил, год вообще лунно-солнечный — сейчас, а какой был тогда, кто знает? Почему ваши наставники считают годом срок оборота Земли вокруг Солнца?

— Год есть год.

Но ему уже неинтересно со мной: религиознику всегда неинтересно говорить с человеком, который рассуждает сам — без опоры на цитаты из классиков. Он ведь может походя разрушить с такими усилиями воздвигнутый бастион Веры. Помню, он попытался отговорить меня от занятий "политикой", ибо нужно спасть лишь душу, услышав Благую весть. Ссылался на поучения Иисуса.

— Но ведь Иисус не велел этого ни вам, ни мне — он приказал это делать Матфею, или Андрею, или Симону… Откуда вам известно, что это — наказ каждому человеку, а не повеление именно этим, его избранным?

…Кстати, слабость его позиции заключалась в том, что, проповедуя уход в Чистый Дух, он лицемерил, причем перед самим собой — т. е. совершал первый грех именно против Духа!

— Зачем вы уверяете власти, что вам нет дела до их грехов, до их политики, что вы заняты только верой? Это неправда — и они это знают! Вы не можете быть равнодушными к воинственно атеистическому государству. Государство ведет захват человеческих душ, увлекает в безбожие всеми методами, доступными административной и идеологической машине. А вы пробуете внушить: "Мы же не против вас…" Не верят они вам — и справедливо не верят. Вот я им в лицо говорю: я враг вашей политики, вашей морали, вашей философии…И они меня уважают за правду и даже задумываются над грешной своей жизнью… Тоже ведь люди! И потому мне положили срок в шесть лет, а вас, который только раздражает их мнимым невмешательством в политику, оформили на червонец. Сказали бы прямо: "Будьте вы прокляты именем Бога!" — все равно червонец — это предельный срок по статье.

В это время его увели. Но я заметил. Что он не был на меня обижен: нравилось и ему, что кто-то делает то, что делаю я.

Немало религиозников встречал я на зонах. На словах они все признавали, что пути Господни неисповедимы и Воля Божья непознаваема. Но практически были убеждены, что именно им — их авторитетам, святым, соборам — она открылась. Именно поползновение смертного ума (пусть великого, нравственного, святого) выдавать свою продукцию за Божественную вызывает в других такой же естественный протест, как претензия открыть все тайны мироздания ключами-отмычками Научного коммунизма — Пролетарского интернационализма.

Помню, однажды осенним вечером, гуляя возле старого барака, я был внезапно поражен мыслью Кальвина относительно Божественного предопределения. Богослов ведь разработал целостное учение о правилах жизни, согласно Воле Божьей, и внезапно догадался — это недоступно все равно познать человеку. Бог может сокрушить самого правоверного, соблюдающего все "мицвот" еврея, и ревностнейшего католика, и безупречного протестанта, и фанатичного до неистовства мусульманина — как сокрушил он Иова. Просто так — потому что ему (и даже не ему, а Сатане!) захотелось поставить опыт — сокрушить для себя, вне связи с поведением или виной данного человека. И он же может возвысить самого жуткого святотатца — Аттилу или Сталина, если тот — бич в Его деснице. Как мог богослов, всю жизнь работавший над "системой", вдруг осознать полное бессилие своих знаний, да еще и признаться в этом миру — непонятно. Это акт величия. Обычные знатоки веры живут по принципу: "Бог знает все, но мы знаем больше".

Это и отводит меня — думаю, навсегда — от любой организованной конфессии.

Неожиданный "сеанс"

В "боксе" меня забыли. Проходили часы, а я сидел и ждал, ждал, ждал… Уже исчезли все зэки, всех, видать, развели по камерам. А когда же меня?

И вдруг в коридоре, за которым я наблюдал в выбитый "глазок, появились девушки из хозобслуги.

Ида Нудель, активистка сионистского Сопротивления, писала мне в Ермак: "Девки-уголовницы — чистые обезьяны с двумя инстинктами: пожрать и поспать с мужиком." Наверно, Ида права, она-то узнала их в этапных камерах, но тогда я любовался ими. Как в кино, подглядывал жизнь: вот тихая девичья беседа, вот прошли парни, и они принимают позы — каждая на свой манер… Вот парни ушли, и начинается поправка локонов и воротничков. Билет на этот неожиданный сеанс помог мне спокойно, без звука: ждать очереди на вывод из "бокса" часов десять подряд.

Помни про партер

Уже стало совсем темно, когда я напомнил о себе стуком в дверь. "Мы про вас забыли! Где же мы сейчас вам камеру найдем!" Пока распорядились отвести в баню, чтобы выиграть время для своих размышлений…

Поглядеть на меня в предбаннике собрался целый пост хозобслуги. Парни работают в тюрьме не по десять часов в день, как мы в зоне, а сколько прикажут. Живут не под открытом небом, а в камерах. Зато освобождаются по "пол-срока" — это и есть расплата с ними "за камеру".

Мужики сообщили последние информашки "Агентства новостей ГУЛАГ": недавно тут проходил новый "политик" — на Пермь; в городе готовят большой процесс — бытовики сожгли свою зону. Из Москвы новость: вроде Щаранскому меняют 64-ю на 190-прим… (Увы — параша!)

— А сколько вас, политиков, в зоне?

— В нашей было человек двести.

Смех: тоже мне зона. "В нашей тюрьме одной хозобслуги человек двести…" Наконец, главный вопрос: "Что вы знаете о свободном профсоюзе?"

…Недавно по радио передавали интервью одного из видных правозащитников, в прошлом ученого секретаря Всесоюзного общества астрофизиков Кронида Любарского. На вопрос журналиста, почему так мало диссидентов в СССР, он ответил: "Диссиденты — это актеры на сцене, за каждым действием которых следят миллионы глаз". Я чувствовал, что ему не поверили — но Любарский был прав.

Позволю себе здесь малое отступление в лагерное прошлое. В награду за "хорошее поведение" на внутрилагерном следствии (я покорно признал на допросе, что сжег рукопись своей книги "Место и время" — как раз в те дни она и миновала лагерный "забор", отправляясь в город Париж) капитан КГБ Мартынов дал мне в камеру почитать британскую коммунистическую "Морнинг стар". В ней члены Британской компартии, еврокоммунисты, советовали руководству КПСС не сажать в тюрьмы диссидентов-одиночек: что могут они сделать без своего "искусственного нимба страдальцев" против великой сверхдержавы мира сего?!

Я поразился: неужели наивные британцы полагали, что обитатели Кремля без них неспособны соорудить такую несложную мыслишку! Уж свои-то интересы они знают куда лучше лондонцев и имеют обширную информацию. Они знают, что за горсточкой советских диссидентов, физически совершенно ничтожной, скрывается сила, разрушавшая империи покрепче советской — сила правды о "реальном социализме". Если не помешать этой ничтожной горсточке рассуждать вслух, завтра эти мысли захватят миллионы зрителей в партере — армейских офицеров, даже гебистов, а, в первую очередь, собственный партаппарат. Кто знает, вдруг среди зрителей найдется рота- аналог "декабристов", и еще неизвестно, найдутся ли полки, готовые защищать Кремль ценой жизни… Выгодно мне поддержать британцев, но со вздохом вынужден признать: политически правы как раз советские руководители. Уж если хозобслуга свердловской тюрьмы так интересуется "свободным профсоюзом…"

x x x

Но пока — вокруг быт ГУЛАГа. Запишу-ка некие штришки на память… Вот пришла новая партия с этапа. Выстроились мужики (примерно 18–22 года) в колонну по одному перед женщиной врачом (лет 30), быстро расстегивают штаны, показывают ей член, делают им перед ее носом круговое движение, и так по конвейеру… Видел бы это автор "Воскресения", Лев Николаевич Толстой!

— Запомнил? — спросил меня понимающе юнец из хозобслуги. — Запиши. Не забудь.

Сколько раз я слышал это на зонах — с первого моего этапа: "Не забудь".

Потом в эту же баню привели партию женщин…

Ночью за мной пришел прапорщик. "Придется до утра посидеть в карцере. Завтра утром для вас что-то найдем". Господи, тоже мне проблема: за спиной 93 суток в карцере, что мне одна лишняя ночь. Длинными-длинными переходами удаляемся в карцерный корпус.

Бычки в загоне

Карцерная камера. Стены, согласно лагерной конституции — "приказу номер сто двадцать", сделаны "под шубу" — оштукатурены с острыми или просто выпуклыми бугорками по всей их плоскости. Ни написать что-либо, ни прислониться к стене нельзя — в том и суть замысла…

Испачканная и дурно пахнущая дыра в углу камеры — здешний туалет. Я человек, ко многому привычный и вообще от природы не слишком брезгливый, но в Свердловске подошел к нему с немалым внутренним усилием.

Присел на карцерное сиденье — малый пенек в противоположном углу. Вдруг откуда-то зовут: "Земеля…". Сосед через дыру спрашивает о чем-то непонятном — с трудом соображаю, что его интересует, нет ли при мне водки или наркотиков. "А как передадим?" — "Мент пронесет." Но у меня нет ничего, кроме хлеба, и интерес ко мне у соседей угасает.

Карцер забит подследственными по громкому делу о поджоге зоны. Спросил — неделикатно — подробности, ответили скупо "Козлы слишком много воли взяли". ("Козлы" на "фене" — это лагерные активисты из зэков; судя по тому, что я знаю, кличка взялась от тех козлов-вожаков на бойне, которые приводят стада овец и коз под ножи мясников, а сами удаляются к следующему стаду — на ту же роль).

Потом между соседями завязался их разговор: судя по голосам — это все мальчишки лет по 18–20 (я так ведь их никого и не увидел…) Естественно, о женщинах (о чем еще говорят мальчишки в своей компании?). Некий юноша прочитал поэму, да-да, настоящую поэму о своей возлюбленной по кличке "Атомная бомба". И в его стихах звучала настоящая лирическая нежность и настоящая вера в будущее счастье с ней… Тут последовал серьезный мужской разбор. Обсуждались женские стати и моральный облик "Атомной бомбы", хорошо знакомые всем собравшимся товарищам. Трудно припомнить мерзость, которую бы они миновали — более остального их занимало ее женоложство. Поклонник защищал любимую: только сегодня по дороге в суд она сумела передать ему что-то очень важное! Как главное доказательство чистоты своей девушки, выкрикивал:

— Валюха, знаете, какая? Она, если кого заразит, повесится!

Но под клещами напора сверстников его голос слабел, и уже петухом пустил он рыдающее:

— Какие мы несчастные! Если и полюбишь кого, так "Атомную бомбу"…

Потом свою поэму зачитал другой трубадур. Очень складно описал автор в рифму все мыслимые позы, какими он за один раз ухитрился совокупиться со своей подругой. Друзья уверенно осудили и это сочинение: за один-то раз и столько поз? Ложь и неправда жизни!

Я по призванию — школьный учитель. Господи, каких скотов выпустят на волю в Россию из этого "воспитательного учреждения"!

Наконец, надзирателю надоело, и он скомандовал: "Отбой!". Спать хотелось просто зверски.

Спасаю свою кровь.

Нар нет — вместо них три сколоченные доски на трехсантиметровых подставках. Стелю под голову бушлат (его не отобрали, поскольку я не карцерник), падаю на настил и тут…

По стене стремительно катится откуда-то с потолка вал багровых клопов. Даже представить себе не мог такого клопиного прилива. Они двигались непобедимыми колоннами, как гвардейцы Наполеона в исторических фильмах.

Давить? На стенах под "шубу?

Вскочил. Они отошли наверх. Насекомые явно знали (опыт, наверно, большой), что зэк никуда не денется. Равно или поздно он рухнет на настил и угостит их своей кровью.

Сел на пенек. Клопы перебрались поближе. Стал ходить из угла в угол. Всю ночь ходил.

…Через две недели Миша Нефедов (зэк-самоубийца, о нем пойдет речь впереди) рассказывал:

— Подумаешь, клопы! Вот в Рязани — там такие вши!! Прибываешь в тюрьму. Тебе врач голову осматривает — нет ли вшей, заходишь в камеру, а они кучами по углам сидят. Уезжаешь из тюрьмы — опять смотрят голову: боятся, что мы их вшей увезем куда-то из Рязани…

Так я и прошагал праздничную ночь с 8 на 9 мая.

Сорванная голодовка

На утро караул отказался отвести меня в другую камеру.

— Мне же обещали, что карцер — на одну ночь…

— Вас обманули.

Простенько…

В День победы вроде бы ничего сделать нельзя — начальства-то нет в тюрьме, все пьют-гуляют. Но у меня имелись свои лагерные наблюдения…

Не знаю почему, но любая тюремная администрация весьма болезненно относится к акциям протеста в "дни Красного календаря". А у меня есть чистый листок из "Англо-русского словаря" и припрятанный стержень от авторучки. Итак, на День победы я вооружен до зубов: пишу заявление об объявлении голодовки протеста.

Конечно, если б меня посадили в карцер с санкции КГБ, заявление не имело б никакого реального смысла… Но я-то протестую против водворения в карцер без предъявления постановления администрации и против антисанитарного состояния места заключения… Это — чистый брак в работе администрации.

Почему-то заявление о голодовке в "день Красного календаря" они не могут попросту выкинуть вон, а обязательно предъявляют прокурору. Почему — не знаю, у них какие-то свои повадки и обычаи. Главное — вручить заявление. Чтоб его приняли… Пока надзиратель открывает кормушку, чтоб передать завтрак, я быстро, рывком, выбрасываю листок в коридор. Старик в ужасе отшатнулся, вздымая худые ладони — такая неприятность в его дежурство! Теперь осталось только ждать.

Через полчаса — спокойно-размеренный голос дежурного офицера (по моим наблюдениям, хорошего воспитателя — он очень толково обращался с молодежной кодлой). Меня переводят в другую камеру: там нет клопов, зато есть… Боже мой, кровать с одеялом. И у окна — радиорепродуктор!

У надзирателя все еще дрожат руки: "Пусть сначала возьмет еду". Конечно, возьму, с удовольствием отпраздную свою микропобеду — баландой!

Как, братцы, хорошо лежать на кровати!

Свердловское чудо

Свердловское чудо — так я обозначаю туалет в камерах тамошней тюрьмы.

Это — большая дыра в полу, перекрытая крест-накрест двумя металлическими полосами.

…Утром 10 мая, после праздника, пришел в карцер грузный начальник режима, подполковник (в карцер начальство обычно часто заходит, в том его преимущество перед обычными камерами). Лениво полюбопытствовал: "Претензии есть?" — "Я не знаю, как пользоваться этим агрегатом," — указал на дыру. "Ах, это… Когда сходите по-тяжелому, зовите надзирателя, он пустит воду".

Так и делается. На металлическом кресте задерживаются экскременты, тогда зовешь надзирателя, он где-то за стеной откручивает кран, и тонкая, как из рукомойника, струя минут пять-семь все это уносит вниз. А ты лежишь напротив и созерцаешь, и обоняешь.

А канализационная труба идет под полом под всеми камерами сразу, так что отходы одной из камер обязательно пройдут под соседними, ароматизируя их через ничем не закрытые отверстия. И камер — много: целый ряд.

Интересно, кто конструировал хозяйство этой тюрьмы?

Обрывки массовой идеологии

Как у всего на свете, у "свердловского чуда", наряду с перечисленными неудобствами, есть великое достоинство: если умеешь превозмогать свое обоняние, то через эту дыру в полу можно свободно переговариваться со всеми соседними камерами.

Со мной, правда, говорили немного — не о чем. Я — как бы существо с иной планеты. Уже после представления друг другу хлопцы с почтением спросили: "У тебя, может, и высшее образование есть?" Вот уж чего я в себе никогда не ценил — своих "корочек", твердой обложки со вкладышем с оценками, дающей право на занятие определенных должностей. Самые пустые, пропавшие годы моей жизни — студенческие, когда курс лекций всегда начинался со "значения трудов т. Сталина по языкознанию (потом — "по экономике") для…" (грамматики русского языка, введения в языкознание, методики преподавания литературы, иностранной литературы, ПВХО — остальное впишите сами, и не ошибетесь. Собственно сами курсы, естественно, тоже подгонялись под это "покрывало"). Впервые в свердловской камере я натолкнулся на слой людей, которые всерьез эти "корочки" уважали и считали их для себя чем-то недостижимым (потом много повстречал таких же в Ермаке).

Но вот что любопытно с позиции традиционной для России пенитенциарной системы. Ребят умышленно изолировали на время судебного следствия в карцера, чтоб они не могли сговориться перед судом — и снабдили их этим идиотским туалетом, через который они постоянно обсуждали ход судебных заседаний. Конечно, я, историк народничества, не мог не вспомнить, как сто лет назад в Санкт-Петербургский дом предварительного заключения (ныне следизолятор Лен УКГБ) привезли со всей империи около двух тысяч участников "хождения в народ" и… снабдили их точно таким же туалетом. Большей частью незнакомых друг с другом, почти не организованных юношей и девушек связали, наконец, это пахнущей сероводородом и аммиаком трубой, продержали возле нее по два — по три года, нескольких уморили до смерти, нескольких довели до сумасшествия — и в конце концов из мирных поклонников "народной мудрости" сами себе и сплотили-сколотили кружки будущих цареубийц.

…Запомнились шутки юных блатарей. Вот возбужденный пацан возвращается из зала суда с известием: "Китайцы пришли" Громовое "ура!" всего карцера. Другой провозгласил: "Да здравствует наша советская родина, е…ь она в ж. у!" — и снова гремит "ура" под тупое молчание надзирателей. Теперь я стал лучше понимать товарища Сталина, который приказывал в 1941 году убивать зэков, которых не успевали эвакуировать. Старики рассказывали, что если не успевали их расстреливать, то просто бросали в закрытое пространство камеры связку ручных гранат.

Общественный педсовет

После прогулки слушал радио и записывал для памяти цитаты из передач о местной свердловской жизни. Я ведь от их "вольного быта" давно отстал, сейчас знакомлюсь, как они, советские люди, без меня на воле эти четыре года прожили…Например, сообщают о новом виде преступления. Конокрадство. Такого, по-моему, со времен Горького в России не слыхивали. Преступники — почему-то малолетки. Лошадей крадут на мясо?..

Вот спортивные новости: прошел в области конкурс на звание лучшего водителя грузовика по грязной и ухабистой из дорог. В подробностях смаковалось, как грузовики натужно буксуют в грязи по самую ось и тонут в воде по кузов. Но все ж герой-победитель довел свой самосвал до финиша!

Хорошо сделана передача — "Общественный педсовет" (я тут же записал несколько цитат). Учителя: "У 70 % наших учеников один или оба родителя пьют регулярно…" "С третьеклассниками приходится выдерживать настоящий бой, они твердят — взрослые все пьют, почему же нам нельзя…" "Дети начинают регулярно пить с 14–16 лет, а ведь это — неизлечимо".

А вот мысли другой стороны "педсовета" — учеников: "Чего мы хотим? Я, например, хочу, чтобы мама принимал моих товарищей как гостей. А еще больше я хочу уйти из дому".

Самое запомнившееся — это финал: слова какого-то учителя: "Наша цель в том, чтобы дети полюбили отца, не говоря уже о матери…"

Лирическое отступление: о воле к истине и фельетонной лжи

Пока писал про "Общественный педсовет", западное радио передало новости — мировые отклики на Гарвардскую речь Солженицына.

Что ж, миру избыточной информации действительно чуждо пуританское отношение к слову россиян — как некогда пышной и цветущей Италии эпохи Ренессанса казался дик и враждебен Савонарола в сердце мира, в прекрасной Флоренции…

В России существует культ общественно сказанного слова (может быть потому, что за него людей преследуют? "Поэт — не тот, кто рифмует, поэт — это совесть народа" (Евтушенко). Да, в конце концов, и Сталин, большой негодяй, но и великий политик определил: "Писатели — инженеры человеческих душ"). Я поминаю к тому, что здесь, в СССР, даже какой-нибудь борзописец, подонок, сочиняя заведомо лживую статейку или заметку, исполнен сознания своей общественной незаурядности. Не просто за деньги гадости делает, не просто за славу… Он — творец общества. Я не раз своими глазами наблюдал в пишущей братии этот фантастический по гротескности, но вполне реальный в этой стране феномен психологии журналиста.

На Западе отношение к общественному слову сформулировал Г. Гессе как "фельетонистическое". Там это просто одна из игр, которыми одаренный специалист может развлекаться… Гессе посчитал принципиальным свойством такой игры — отказ от воли к истине. Подчеркиваю, не от истины (она как раз вполне могла встречаться — и нередко встречается — в общественно сказанных речах или статьях), но, прежде всего, от воли к ней, от желания ее познать, от видения в этом познании профессионального смысла и выигрыша в самой игре!

Таково, во всяком случае, ощущение здешнего слушателя западных радиопередач, причем слушателя, предельно благожелательно к ним настроенного.

…Вот сегодняшняя генеральная тема всех "голосов": это страдания вьетнамских беженцев на плотах. Ей, Богу, мне проще слушать простую, как мычание, ложь советских журналистов, якобы беженцы есть "капиталисты китайской национальности"… Разве не нынешние "сочувственники" положили всю силу, чтоб начался процесс гибели вьетнамцев, лаотян и кхмеров? Разве по счету Бога и совести на руках у каждого из нынешних "ахальщиков" нет сотенки трупов аборигенов юго-восточной Азии?

Пусть те не говорят, что они "не ведали, что творили". Ведали. Я понимаю, что чего-то могла не понимать артистка Джейн Фонда — ей дали роль, она вжилась в нее и не хотела верить, что за кулисами театра неизвестный режиссер на самом деле пытает пленных американцев, чтоб они исполняли при ней роль хора… Или что за стенами театра на самом деле убивают живых людей палачи, вдохновленные ее приездом в Ханой. К ней у меня нет претензий. Но профессиональные политики и журналисты-обозреватели знали, не сомневаюсь, про сотни тысяч трупов в будущих лагерях и тюрьмах и заранее решили сбросить эту карту партнеру по игре. Азиаты же — ну что считать эти желтые головы…

Все знали о пятидесяти тысячах вьетнамцах, погибших в концлагерях Северного Вьетнама до начала войны — разве возможны для них были бы симпатии к любому европейскому правительству, повинному в подобных деяниях? А массовые могильники в Гуэ, где трупы пленных южновьетнамских офицеров нашли с отрубленными головами — разве они не предупредили всех, кто не хотел намеренно ослепнуть, о будущем геноциде в Кампучии, о лодках и плотах в Южно-Вьетнамском море? Зачем же теперь стонать, как Урия Гипп в тюрьме, когда сделано все возможное самими, чтоб это случилось?

Можно ведь сказать правду — мы устали воевать за чужой народ, который сам не хочет себя защищать… Это как раз было бы понятно. Но тогда надо предоставить его своей судьбе и не мешать ему защищать себя так, как он только умеет и может. Я — не против американского ухода из Вьетнама, я — против лицемерной (и высокомерной) лжи, которую нам "вешают на уши", полагаясь на отсутствие у нас всякой памяти и соображения…

Солженицын, как мне видится, потому так болезненно относится к "фельетонности" евро-американской прессы, что знает: она предшествовала и Октябрю 1917 г. в России и — по Г. Гессе — январю 1933 г. в Германии.

…Я не люблю царскую Россию с ее культом империальности, шовинизмом, чертой оседлости и цензом для моего народа и прочим набором отвратительных для меня государственных прелестей. Но вынужден признать: противостоящая царскому режиму либеральная пресса, насколько удалось с ней познакомиться, систематически обманывала российских людей. (Например, в 1916-17 гг. доказывала передовицами и карикатурами, что нехватка хлеба в столицах есть следствие нерасторопности, едва ли не злонамеренной, царских бюрократов — это на третьем-то году войны, расшатавшей хозяйство всех стран Европы. В Германии, например, от болезней, вызванных голодом, умер тогда миллион подданных кайзера).

Конечно, это была "ложь с целью спасения страны", "для воспитания в народе духа святого недовольства" против действительно омерзительной и порочной общественной и политической жизни страны. А еще чаще — просто плавание за модой, тогда антивоенной и направленной против одного из самых преступных человекоубийств в истории человечества: сегодня — провьетконговской, в глубинных инстинктах которой скрывается расовое презрение к "этим азиатам" и еще желание показать себя более умными, чем действительно недалекие политики эпохи Линдона Джонсона…

Как мне видится отсюда., Солженицын видит опасность "фельетонной лжи" в том, что она неизбежно порождает в нормальных людях подсознательную тягу к иной форме восприятия жизни — к идеологии.

Как это смотрится мной?

В 1905 году В, Ленин издевался над европейской прессой с ее фактическим принципом: "Писатель пописывает, читатель почитывает". Взамен был предложен иной вариант: от профессиональной литераторской "воли к истине" отсекалась "истина", но Воля — в противоположность "пописыванью" все ж оставалась. "Литература должна стать колесиком, винтиком общепролетарского дела, литература должна стать партийной" — это я помню наизусть со школы.

Воля — дарованная литератору именем партии! Партия освобождает его от ответственности за истинность сочиненного и произносимого, она принимает ее на себя. И тогда сочиненное литератором произведение обретает стройность, логичность, убедительность… Ведь исчезают сомнения в себе, терзающие подлинного сочинителя! И соблазняют нас, авторов, великим соблазном — нам предлагают роль Учителя жизни для "малых сих", для слабой и сомневающейся, как ты прежде, массы, ты, неуверенный в себе до общения с партией, становишься пророком…

На Западе, по-моему, недооценивают силу такой литературы, несвободной из принципа, из желания существовать несвободной! Наверно, из естественного для свободных людей презрения к невеждам и наглым плутам…Я сужу по отзывам тамошних государственных людей в адрес СССР: Союзу они так легко и бесстыдно льстят потому, что абсолютно естественно его презирают. Так капитана Кука или Миклухо-Маклая не унижала необходимость называть какого-нибудь деревенского старосту с кольцом в носу и татуировкой на голом пузе "Сыном Неба" или "Великим Орлом"… А в СССР всерьез полагают, что их держат за великую державу, как тому старосте в голову не приходило, как на него на самом деле смотрели европейские гости…

Но люди на Западе не правы.

Можно презирать страну, у которой самые большие в мире леса, а бумаги не хватает даже на главную партийную газету. Это как раз бросится в глаза любому поверхностному болтуну. Меньше бросается в глаза, что население бедной и варварской страны жаждет читать газеты, даже партийные, — жаждет информации. У народа "голодное сердце" как выразился когда-то З. Жаботинский, и, по его же мнению, "нация с голодным сердцем" и есть нация, у которой есть будущее.

Легко презирать страну, у которой самые большие в мире поля и самый большой дефицит сельхозпродуктов. Первую нефте- и газодобывающую державу планету, которая остается безнадежным должником западных банкиров… Это просматривается любым дешевым фельетонистом. Но в этой стране живет население, которое привыкло поголовно работать, для которой труд стал таким же естественным элементом быта, как ислам для мусульманина. Страна, воспитавшая сто наций в духе постоянного труда и жадного поглощения знаний (необходимых власти, конечно) — может нанести мощный удар тому, кто ее потенциальную силу недооценит — от излишнего к себе, любимому, уважения…

Когда американские сионисты беседовали в Вене с евреями, покинувшими СССР, они с изумлением осознали, что эти люди, несомненно, стихийные диссиденты, раз уж решили покинуть Союз, — безусловно доверяли фальшивкам советской пропаганды. Ибо фальшивки логично и правдоподобно были построены, и "фельетоном" (анекдотом) почерпнутым в приемной посла западной державы, с ними не справиться.

Снова повторяю — так это смотрится отсюда, из Казахстана. У меня тут нет возможности проверить, правильно ли я понимаю ситуацию и все ли обстоятельства учитываю.

Последний виток галопирующей мысли — и я обещаю вам больше не отвлекаться, вернуться к плавному, по датам, ходу основного повествования. Уязвимым местом этой логичной и в своей логике неопровержимой партийной литературе (волевым образом составленной схемы) является необходимость иногда менять концепцию. Ведь сила партийности в логичности, в неопровержимости, а новая концепция неизбежно в чем-то противоречит старой партийной схеме. Чтобы человеческая память чрезмерно не страдала от противоречий, комплекты старых советских газет (в мое время — с 1917 г. до 1953 г.) выдавались только в центральных библиотеках страны и — по специальному разрешению.

Моя жена считала, что тайна моего ареста крылась в том, что как историк я имел такое разрешение и, более того, запоминал то, что прочитывал в пожухлых от времени номерах "Правды". "Тебя арестовали, — написала она мне в зону, — потому что ты слишком многое успел узнать и не мог этого скрыть".

"Начальник со знаком минус"

12 мая лежу, читаю англо-русский словарь. Все спокойно — с утра меня предупредили, что сегодня этапа не будет.

— Хейфец — на выход.

Как хватило ума спросить у надзирателя: "В другую камеру или на этап?"

— На этап.

Везучий я человек: в моей камере есть туалет, хотя, как описывалось выше, довольно диковинный. Это главное, что требуется зэку перед внезапным этапом.

— До свиданья, — кричу в коридоре, ухожу на этап!

— До свиданья! — дружески бухает изо всех камер.

Пришедший за мной надзиратель, парень лет двадцати, в какой-то полуштатской одежде, совершенно непонятно ощеривается:

— Я тебе покажу — "до свиданья", Снюхался с бандитами, сволочь антисоветская. Вот дам два раза по морде.

Это первый случай со дня ареста, когда ко мне открыто декларируется идеологическая советская неприязнь. Даже гебисты все затронуты скепсисом по отношению к родной Советской власти, а уж сотрудники МВД все подряд мучаются от тех же бед, от которых сатанеют простые советские люди — от нехваток продуктов, от дурно поставленного быта, от произвола начальства и скрытой, но вполне весомой инфляции, обесценивающей их зарплату… В МВД нас считают не врагами, а дураками, которые с голыми ладонями полезли разваливать Вавилонскую башню. И вдруг какой-то молодой мент нападает — на кого?! — за что?! На меня и во имя идеологии?

Взорвался я совершенно искренно.

— Это что тут за патриот объявился? Это не вы, молодой человек, ехали на БАМ и вдруг задержались в Свердловске подработать на дорогу — тюремщиком?

— Вот врежу…

— Да ничего ты мне не посмеешь сделать! Полковники КГБ со мной беседы вели и ничего не добились..

Это выглядит как фантастический сюжет, но из парня действительно будто в один миг выпустили воздух. Упоминание моих бесед с полковниками Комитета сразу вознесло меня на некий недосягаемый уровень, куда дураку рядовому на приступочку входа нет. Я стал тоже большим начальником, хотя и со знаком минус… По инерции он проворчал: "Вот сейчас посажу в плохую камеру" — но посадил в самую лучшую, уж я их проглядел все по прибытии.

Минут через 20 ее дверь отворилась. Конвой прибыл…

— Это ты! — восторженно приветствовал Иванушка.

— Смотри, опять еврей! — восхитился армянин.

Прощай, Европа — привет, Сибирь

На вокзале в Свердловске нас принял новый этапный конвой. Начальник — молодой прапор-украинец, кареглазый и светловолосый. Помощник — сержант, молодой, резко выраженного монголоидного типа.

С молодыми конвоирами идти по этапам плохо: они службы не знают, всего боятся и на всякий случай все запрещают. Сначала долго держали на земле на корточках, хотя нужды в этом не было — ночью вокзал был пуст (на корточки сажают, чтоб уменьшить риск побегов в вокзальной толпе). Потом до утра держали в вагонзаке на путях и соответственно не водили в туалет. Мне-то что, у меня приспособление находилось в карцере, а бедные бытовички грозились разнести вдребезги вагон. Кто-то в соседнем купе жалобно постанывал: "Гражданин начальник… Поглядите мою спину… Видите, в самом низу шрам…У меня удалена почка — мне нельзя без туалета…". Видимо, зэк спустил штаны до пяток и повернулся к начальнику задом — и это явно разжигало страсти остальных… Когда прапор понял, что вагон в самом деле могут разнести и придется отвечать — сдался: "По-легкому — в туалет, а по-тяжелому терпите до утра!" Солдаты всматривались в прорезь в дверях туалета: в какой именно позе находится там зэк?

12 мая- 14 мая 1978 г. Этап Свердловск — Петропавловск-в Казахстане

Новелла о свидетеле обвинения

Ночь на Свердловском вокзале стал как бы камертоном для всего этапного перегона: конвой постоянно угрожал зэкам избиениями. Сосед, старый шофер, стыдил солдата: "Ну, выведешь пацана, изобьешь, знаю, что можешь, а зачем? Самому потом скверно на душе будет". Скоро "химики" — соседи навалились целым купе на прапора:

— Мы едем освобождаться, сам знаешь — "химики". Ты молодой парень, выйдешь в город, шкуру эту зеленую, поганую стащишь, пойдешь выпить — а у кабака мы как раз стоим. Как нам на воле в глаза посмотришь?

— Да ведь служба такая! — вдруг надломился молодой украинец.

— А мы что, не служили? Кому лапшу вешаешь?

— Видишь моего помощника? Ну, этого, желтого?

— Ну?

— Больше тебе ничего не скажу, но если, правда, служил, сам все поймешь…

Однако после этого разговора прапор засел в купе начальства и более к зэкам оттуда не выходил.

Зато без него расхозяйничался сержант. Постоянно суетится: то кому-то запрещает лежать, то напротив орет, чтоб кто-то лег, то "встань", то "подвинься"… Обыскал — по своей охоте — еще раз мои вещи, изъял книжные закладки, сделанные Борисом Пэнсоном: на каждой схема какой-то местности в Израиле, которой был посвящен тот или иной раздел его коллекции открыток: "Заключенным запрещается иметь карты местности. Вдруг убежишь?"

Не выдержал кто-то из соседей. "Слушай, я жил среди вашего брата, среди узбеков. Почему так: в жизни вы люди хорошие, а как нацепите эти гнусные погоны, в свиней сразу превращаетесь.

И вдруг сержант, как гиена, оскалился.:

— А вы, русские, в каких скотов превращаетесь, надевая свои погоны?

Эге, стукнуло мне в голову, а с ним имеет смысл поговорить. Если бы узнать национальность, это будет верный ключ. Нет, он не узбек. Слишком желтая кожа, не тот разрез глаз. Но кто же?

И тут в соседнем купе, вовсе не в связи с сержантом, почему-то произнесли слово "калмык". Я вспомнил лицо бывшего солагерника и понял: "десятка"!

А он как раз подваливает к моей камере, ухмыляется, стервец.

— Расскажи, политик, что тебе не нравится в политике нашей партии?

— А есть время? Быстро не рассказать.

— Есть. Все равно дежурить. Со скуки какой х…и не послушаешь.

— Хорошо, расскажу, только не теорию, а случай, а вы сами решите, что мне не нравится в политике вашей партии.

— Валяй, трепись.

Пацан, мальчишка, а как разговаривает со взрослым…

— Привезли к нам на семнадцатую "а" зону в Мордовии в семьдесят пятом году, числа не помню, было это осенью…

Умышленно, конечно, наворачиваю документальные подробности.

— …калмыка Дорджи Эббеева, осужденного за измену Родине во время войны.

Лицо у моего слушателя неподвижное — как терракотовая маска.

— … Он шахтер в Воркуте, тридцать последних лет рубал уголь в Заполярье. Имел два ордена "Шахтерская слава". История его преступления такая: Дорджи был племянником какого-то знаменитого революционера из калмыков, наркома просвещения в калмыцком коммунистическом правительстве, по словам Дорджи — национального героя своего народа. Дядя, конечно, был расстрелян в 37-м, а через несколько лет в Калмыкию вошла Шестая армия вермахта…

Ни складочки не шевельнется на сержантском лице.

— …немцы провели среди местного населения мобилизацию во вспомогательные части. Молодежи не хватало (Советы тоже ведь до этого проводили мобилизацию призывников), и немцы забрали Дорджи, хотя ему исполнилось всего 17 лет. Узнав про его род, назначили офицером — командиром эскадрона. Три года он воевал с ними вместе и попал в плен. Получил срок — десять лет, отсидел от звонка до звонка, кончил в 55 году и работа л там же на Воркуте — шахтером. Прошло 20 лет — и его снова арестовывают. Два года длится следствие. Открывают новые эпизоды, и его по ним приговаривают к смертной казни. Полгода держат в камере смертников. Ты знаешь, что такое — сидеть в камере смертников?

— Да.

Первые его слова. Сглотнул. И неожиданно — целая фраза:

— Я и сам калмык, между прочим.

— Дорджи не слишком переживал — знал, что нет за ним дел, что тянут на смертный приговор, не делал он такого, за что у нас казнят. И — неосторожно похвастался перед следователями: все равно ваш "вышак" мне заменят на 15 лет, десять из них я уже отсидел по первому заходу, два с половиной года отсидел под следствием по второму, остается сидеть все равно лишь два с половиной года. Как-нибудь пересижу.

И вот вызывают его к начальнику тюрьмы и объявили, что, действительно, заменили высшую меру пятнадцатью годами.

Привозят к нам в зону. И тут он узнает, что ему не собираются брать в зачет те десять лет, что он отсидел уже один раз за то же преступление. То есть хотя закон предусматривает, что предельный срок отсидки — 15 лет, ему фактически определили — двадцать пять! А вот теперь уже я спрошу вас: вы поняли, чем мы, правозащитники, недовольны в политике партии? Не будем спорить о законах, которые уже есть в СССР, не поставим под вопрос ни вину Дорджи, ни то, как велось его следствие — все примем как данность. Так оно есть, и ничего не изменишь. Но почему даже советские законы, которые вы вот сейчас охраняете, нарушаются самой властью самым циничным и наглым образом?!

Сержант замотал головой, будто вокруг нее жужжит надоедливая муха.

— Я и сам думаю, как вы…

Кажется, испугался сказанного и на полусогнутых ногах умчался в служебное купе. До самого конца этапа, до Петропавловска, он не появлялся более в коридоре. И теперь, без него и прапорщика, зэки отдохнули спокойно.

…А ведь всей правды о деле Дорджи Эббева я этому парню не рассказал. Всю правду на свете знают только судьи, гебисты, сам Дорджи и я, потому что мне он доверил написать свою надзорную жалобу в Верховный суд.

Началось все в сорок пятом году, когда Эббев сидел в фильтрационном лагере для военнопленных: двадцатилетнему узнику следователь с самого начала обещал смертную казнь — и сломил его. Дорджи согласился сыграть роль в советской пьесе: его переодели в форму красного командира, он ходил по зоне в сопровождении следователя и указывал ему на своих бывших командиров в калмыцком полку вермахта.

Вот так создавались легенды о всесилии и всезнании МГБ, "у них во всех немецких штабах сидели свои люди", вот и Эббеев оказался на поверку абакумовским соколом, засланным бериевскими орлами в тыл врага. Так ломалось сопротивление обвиняемых на допросах, а Эббеев в "гонорар" получил минимальное наказание по статье закона — десять лет лагерей.

Окончив срок, он время от времени вызвался свидетелем на процессы земляков-калмыков, что не мешало вести добропорядочный образ жизни ударника-шахтера, обладателя льгот и автомобиля (в СССР тогда — признак особой зажиточности) и слыть щедрым покровителем многих земляков, прибывавших в Воркуту.

Однажды он зашел в гости к землячке, которой помогал материально (ее муж все еще отбывал срок). Хозяйки не было дома, и Дорджи увидел на столе распечатанный "зонный" конверт. Он, естественно, сунул в него свой нос и к ужасу прочитал: "Скоро кончится срок, встречусь с… — далее следовал перечень фамилий бывших сослуживцев Эббеева, — и рассчитаемся с Дорджи за его штучки".

Он помчался в местное УКГБ и передал этот листок под расписку дежурному офицеру.

А потом расплата за содеянное: против него самого дали показания калмыки, на которых он свидетельствовал, и он был арестован, осужден на смерть и доставлен к нам в зону…

Я вовсе не считаю, что они дали против него ложные показания — этого я просто не знаю. Причем то, что они показали, вполне могло быть в жизни: основным пунктом обвинения стало описание разгрома польского партизанского отряда, и после боя пленные поляки были, по словам свидетелей, расстреляны по приказу командира эскадрона, т. е. Дорджи.

Излишне объяснять, что все мои политические, общественные, человеческие и прочие симпатии и сочувствие — на стороне польских партизан. И я вдобавок вполне допускаю, что он сделал то, в чем его обвиняют. И все-таки он — не зверь в моих глазах, которого необходимо на долгие годы удалить от общества.

Шла жестокая, кровавая схватка народов. Все понятия морали были извращены у людей. Я точно знаю, что польские партизаны, попади к ним в плен калмык, расстреляли бы его с той же естественностью, с какой он сам мог приказать "вывести их в расход".

Но это лирика. А что касается юриспруденции, о которой я писал в его надзорной жалобе, то Дорджи Эббеев просто отрицал, что "такой факт вообще имел место". Он просил суд поверить, что свидетели заранее сговорились его оклеветать в отместку за показания против них и просил приобщить к делу документ, письмо из зоны, переданный им в УКГБ. А вот тут начались странные штуки нашего Кота-Бегемота: это письмо не нашли зарегистрированным в делах Комитета. Правда, Эббеев запомнил фамилию офицера, которому он передал это письмо, но он, по справке из органов, уволился со службы и отыскать его не имелось никакой возможности. Тогда Эббеев попросил разыскать того следователя, которому он помогал в 45-м году, но и того наши доблестные органы ну никак не могли разыскать…

Запомнились пикантные эпизоды. Например, на суде Эббеев в качестве аргумента защиты указал, что спас жизнь одному партизану, и просил вызвать того свидетелем. Судья дал свидетелю отвод: "Вы его спасли не потому, что он был партизаном, а потому, что он родственник вашей жены". — "А что, партизана не надо спасать, если он родственник жены?" — спросил Эббеев, явно не добавляя этой репликой симпатий в глазах судьи.

Наконец, подсудимый напомнил про свои ордена "за труд под землей", на воспитанных детей и внуков ("у всех образование") и даже на… активную работу в родительском комитете школы.

— Хитрый и опасный враг Эббеев, — подвел черту судья. — Сколько лет и как хитро маскировался!

Вскоре после подачи жалобы его куда-то увезли от нас… А через два года я услышал о калмыке от Петра Саранчука, прибывшего к нам со "спеца" — лагеря особого режима. Там обычно держат помилованных смертников.

— Эббеев на спецу". Гебисты его вербовали в стукачи: мол, мы тебя от спеца спасли, так поработай на нас… Он скинул черный бушлат, попросил — дайте мне полосатую робу, положенную по закону. Да его потому и взяли по второму заходу: думали, прошлое подходящее, снова на них поработает. А он ничего, держится честно, — закончил рассказ о "свидетеле ГБ" Саранчук.

"Я — украинская художница Стефания Шабатура"

За окном вагона вывеска на остановке: "Станция Макушино".

Вводят зэчку удивительного обаяния. Одета в гражданское платье — значит, только что из-под следствия.

— За что? — спрашивает солдат. Она называет номер статьи.

— Хату держала?

"Хатой" или "блатхатой" называют блатной притон. Кивнула.

— Замужем?

— Да.

— Муж будет ждать?

— Будет. Он у меня замечательный парень.

Потому ее и запомнил: неожиданно прозвучала высокая лирика в проституированной блатной команде, странным — сам набор слов. Весь этап солдаты относились к ней с подчеркнутым уважением — на них тоже произвело впечатление.

А я смотрю на макушинский перрон, где стоит наш вагон довольно долго, и мечтаю: а вдруг произойдет чудо! Вдруг случайно на перрон почему — либо выйдет сосланная на эту станцию Стефа Шабатура.

Я видел ее один раз в жизни — 24 марта 1976 года. Возвращался в зону из Саранской тюрьмы, со своего первого "внутрилагерного" следствия. Выгрузили меня из "столыпина", а автозак-"раковая шейка" из-за оттепели и сопровождавшей ее жуткой грязи остановился вдалеке от подножки вагона. И я пошел туда один — конвой поленился сопровождать меня до машины. Никуда не денусь, сам дойду.

Посреди пути, на изгибе дороги, стоит толпа зэков, ожидающих погрузки в поезд. Впереди и отдельно от всех — двое: женщина, с исхудалым лицом, светлыми глазами, на вид молодая, но с седой прядью, пересекающей голову; рядом — молодой парень, пламенно восточного типа, черноглазый и черноволосый, будто его нарочно наваксили до блеска маршальских сапог! Худой, череп будто обтянут кожей, и выделяется орлиный нос. Через год с лишним он станет моим близким другом — Размик Маркосян из Национальной объединенной партии Армении. А тогда он знал уже обо мне — из посланий по зонам Паруйра Айрикяна —, а я его — нет. Он наклоняется к женщине, она окликает меня:

— Вы — Хейфец?

Я встал, будто отдыхаю по дороге, меняю руку, державшую фанерный мой чемодан…

— Да.

— Стус на семнадцатой?

— Да.

— Как он после больницы?

— Неплохо. Мы приняли его, как брата.

— Передайте Василю: у меня отобрали все рисунки, все сделанное. Я — украинская художница Стефания Шабатура. Сегодня девятый день моей голодовки протеста. Меня наказали — на шесть месяцев везут в ПКТ…

В этот момент солдаты закричали, краем глаза я заметил, что они бегут ко мне… Кивнул Стефе на прощанье, поднял чемодан, якобы с трудом, — и потащился к автозаку.

Когда появился на зоне, надзиратель Чекмарев, похожий на голодную уличную кошку, начал обыскивать меня с неслыханным сладострастием. Например, разломал пополам календарик-стереоткрытку (на них мы выменивали продукты у "сучни") — не спрятал ли я что-то внутри?

— Чекмарев, что вы делаете? — обычно я никогда не спорю с "ментовней", не унижаю себя до этого, но тут он явно вышел за пределы принятых норм. — Что вы ищете? Я приехал в зону из следственной тюрьмы КГБ, что я мог оттуда привезти запрещенного в зону?

— Мало ли какие контакты были в дороге, — промурлыкала кошка в ответ. — Сами знаете, какой вы человек.

Эта лесть так меня купила, что я заткнулся и позволил ему доводить шмон до лакового покрытия.

А информация о Стефе Шабатуре уже через десять дней ушла из зоны в Москву.

***

Вот и Россия, наконец, позади. Начинается край моей ссылки — Казахстан. Первая тюрьма по дороге в Петропавловске-Казахстанском. Что ж, посмотрим, каковы республиканские тюрьмы.

…Ночью меня вводят в какую-то трубообразную камеру без окна — высотой она метра три с половиной- четыре, в ширину два с половиной на два. Все нормально — грязно и вонюче, стены под "шубу". Но клопов не вижу.

Голоса соседей:

— Кто?

— Политический, статья семидесятая.

Чей-то хохот из-за стены: "Разве вы не знаете, что в СССР нет политических заключенных".

— Как слышите, есть.

— Да я и сам такой, — поясняет хохочущий. — Три года в Душанбе по сто девяностой прим.

(Это сама мягкая из наших статей — "за клеветнические измышления" до трех лет общего режима).

— Что сделали?

— Листовки по городу распространили. Пять человек.

— Куда этапируют?

— В Коми.

… Начинает расспрашивать про моей дело.

— Мужики, я с этапа, здорово устал. Обговорим утром, ладно?

— Ништяк! — так впервые услышал я это слово, означающее на блатном жаргоне "ничего, сойдет". — Этапа не будет до двадцатого мая. За неделю-то про все потолкуем.

Я тут же быстро соображаю в уме: если продержат здесь до двадцатого мая, я уеду со ссылки уже не в марте, а в феврале 1980 года. Хорошо!

Утро. Подъем.

— Политический? — окликаю вчерашнего собеседника.

— Убыл в шесть утра на этап, — это отозвалась соседняя камера мелодичным баритоном.

Потом из той же камеры доносится песенка о неверной возлюбленной:

"Ты назвала меня своим ласковы мальчиком,

Ну, а себя непоседливым солнечным зайчиком"…

— Новенький, а как тебя зовут?

— Михаилом.

— Михаил, ты знаешь, кто рядом с тобой сидит?

— Ну?

— Смертник. Михаил. Сме-е-ертник!

Г. Ермак, Павлодарской области, Казахстан, лето 1978 года.

Конец первой части.

Content

Михаил Рувимович Хейфец
Путешествие из Дубровлага в Ермак

Почему я пишу лагерные книги?

ЧАСТЬ 1. Мордовия — Россия Глава 1. 18 апреля 1978 года. Лагерь ЖХ 385-19

Глава 2. Потьма, ЖХ 385-18

Глава 3. 22 апреля — 6 мая 1978 г. Рузаевская пересыльная тюрьма — перекресток мордовских зон

Г лава 4. 6 мая — 12 мая 1978 г. На окраине Европы