Инна Туголукова

Непорочное зачатие

Женя оделась и присела к столу. Врач что-то быстро писала в медицинской карте и, не поднимая головы, сказала:

— Вам давно следовало у нас появиться. Современная женщина, а пришли к врачу на четвертом месяце беременности.

— Чьей беременности? — изумилась Женя.

— Ну не моей же! — в свою очередь изумилась врач.

— Вы хотите сказать, что я беременна? — уточнила Женя.

— А почему это вас так удивляет? — начала раздражаться доктор.

— Да потому что я уже больше года не спала с мужчиной! — засмеялась Женя.

— Ну что же, значит, вас можно поздравить. Непорочное зачатие! Такое уже случалось однажды. — Врач закрыла карту и мельком взглянула на обложку.

— Знаете, когда ко мне приходит перепуганная четырнадцатилетняя особа и начинает фантазировать, что ей ребеночка ветром надуло, это еще можно как-то понять. А от вас слышать нечто подобное, мягко говоря, странно. Вы, надеюсь, не собираетесь прерывать беременность?

Не дождавшись ответа, она протянула Жене направления на анализы.

— Жду вас через две недели.

Женя автоматически взяла бумажки, вышла в холл и села на маленький кожаный диванчик у окна.

Сказать, что она была ошеломлена, — значит, не сказать ничего.

Парадокс заключался в том, что после развода с Борисом у нее действительно никого не было. Да и Борис в последние месяцы совместной жизни к ней и пальцем не прикасался.

Эта врач просто безграмотная, невежественная тетка! Надо пойти к толковому специалисту и выяснить, что на самом деле с ней происходит.

«Непорочное зачатие!» «Странно слышать!» Что же тут странного, если ни один мужчина и близко не подходил к ней ни наяву, ни во сне?!

Ни во сне… О, Господи! Кровь ударила в голову, и Женя судорожно прижала ладони к пылающим щекам. Господи, неужели?.. Так значит, это был не сон?..

1

Родилась Женя в семье потомственных строителей. Ее родители, Жанна Александровна и Анатолий Гаврилович Плотниковы, познакомились «на картошке» еще будучи студентами инженерно-строительного института, на третьем курсе поженились, на четвертом произвели на свет ее, Женьку, передали в любящие руки бабушек и дедушек, «прародителей», как они их называли, и вновь вгрызлись в гранит науки.

Они были очень похожи, ее родители: красивые, умные, веселые. С удовольствием учились и так же азартно потом работали. И Женя, кочуя из родительского дома то к одним «прародителям», то к другим, не ощущала перемен: везде витал научный дух, царили книги, кипели веселые споры, шумели дружеские застолья и мягко обволакивала атмосфера любви, свободы и взаимопонимания.

Конечно, были для всего этого и свои объективные предпосылки. Оба «прародителя» имели ученые степени и немалые заслуги в строительном деле, высокие должности, солидные оклады, персональные машины, квартиры в центре Москвы и дачи в ближайшем Подмосковье, так что трамплин для взлета и последующего свободного парения у их потомков был совсем неплохой. И все же духовное начало являлось здесь первичным и более сильным, нежели материальное.

Вопрос о Женином дальнейшем образовании даже не обсуждался: само собой разумелось, что она продолжит династию и пойдет по стопам родителей.

И Женя действительно закончила МИСИ, получила диплом и даже начала работать в научно-исследовательском институте по инженерным изысканиям в строительстве с замысловатой аббревиатурой ПНИИИС, хотя и была у нее совсем другая «пламенная страсть» — прически.

С младых ногтей важнейшим из искусств Женя считала парикмахерское мастерство.

В своих куклах, благо у нее их было множество, она ценила, прежде всего, волосы и могла часами мыть, сушить и укладывать их в замысловатые башни.

Затем всю силу ее любви к парикмахерству испытали на себе ближайшие родственники. Поначалу не обошлось без маленьких жертв: косо выстриженных прядей, пережженных щипцами локонов и даже надрезанного ножницами уха. Но запас любви, терпения, а главное, юмора был столь велик, что вскоре дело пошло на лад, и уже не она, а к ней приставали с просьбами постричь, покрасить, причесать.

Особенно высоко оценили Женькины способности подружки. Вот на их-то многочисленных головах она и набила руку, оттачивая мастерство и реализуя свои самые смелые фантазии.

Собственно, и Борис-то в ее жизни появился благодаря этим самым парикмахерским талантам. Как-то на студенческой вечеринке Женя произнесла вдохновенную речь о главном украшении человека — ухоженных волосах и стильной прическе. Ее оппонентом выступил симпатичный парень с поредевшими раньше времени патлами, затянутыми сзади в куцый хвостик. Он язвительно высмеял ее представления о человеческой значимости, в которых убогая форма уродливо подменяет богатство внутреннего содержания.

Женя не любила мужчин с хвостиками, отвергая любые проявления женственности в представителях сильного пола, и в первую очередь, длинные волосы. Парень завел ее с пол-оборота, и между ними завязалась довольно ядовитая перепалка, в конце которой он, несколько обескураженный ее страстностью, спросил:

— Так вы что же, считаете, измени я прическу, и окружающие начнут воспринимать меня иначе?

— Да, — запальчиво отрезала Женя.

— И сам я буду ощущать себя совсем другим человеком?

— Именно так! — И в ответ на его саркастический смешок добавила: — Я элементарно докажу вам это: постригу, а вы скажете, кто был прав. Только честно. Если, конечно, не боитесь…

Он не испугался.

Эксперимент восторженно поддержали. Тут же неизвестно откуда появилось большое зеркало, ножницы, простыня и даже пульверизатор. Парня усадили на табуретку, и Женя приступила к работе. Ее ловкие руки легко порхали над его склоненной головой, жидкие пряди падали на пол, а хвостатый недоросль на глазах изумленной публики медленно, но верно превращался в импозантного молодого мужчину.

Женя чуть приподняла наполовину остриженную голову, и в зеркале встретилась с ним глазами. Именно в этот момент не знающая промаха стрела Амура и пронзила Женино не искушенное в любви сердце.

С вечеринки они ушли вместе.

2

Борис Мишуткин приехал в Москву из Иванова с направлением от родного строительного управления, куда вернулся после срочной службы в армии и где вот уже без малого тридцать лет трудился его отец — веселый пьяница Андрей Борисович Мишуткин. Мать Бориса, Катерина Михайловна, работала поваром в столовой, помаленьку приворовывала и из последних сил тянула непутевого мужа и троих детей (младшие — двойняшки Вовка и Петька — учились в пятом классе). Андрей Борисович жизнью семьи особо не интересовался, ограничиваясь в воспитательном процессе редким, но тщательным исследованием дневников своих отпрысков с последующей суровой разборкой.

Исчезновения с горизонта старшего сына Андрей Борисович вроде бы и не заметил, поскольку домой ежевечерне прибывал в стабильно сумеречном состоянии: двое пацанов, трое — не велика разница. Катерина же Михайловна по Борьке тосковала, хотя близка с ним, в отличие от двойняшек, никогда не была: словно из другого теста парень — сдержанный, отстраненный какой-то, будто чурается, стыдится родства. Вот уехал в Москву учиться и словно вычеркнул их из жизни — ни письма, ни открыточки — отрезанный ломоть.

Борис же, как и родной папаша, семейными узами особо не тяготился, озабоченный собственной судьбой. Цель, выбранная им, была вполне конкретной — после окончания вуза остаться в Москве, найти высокооплачиваемую работу и забыть нищенское существование в отчем доме как кошмарный сон.

Познакомившись с Женей и поняв, какая золотая рыбка попалась ему на крючок, Борис поразился, сколь простым и приятным оказался путь к достижению его цели: жениться на красивой и богатой москвичке, к тому же по уши в него влюбленной. Да он и сам не остался равнодушным. Все его прежние подружки меркли перед Женей, казавшейся ему существом из другого, высшего мира, о существовании которого он знал из кинофильмов и книг, кои — надо отдать ему должное — поглощал без разбора в огромном количестве.

В семье выбор Жени восторга не вызвал, но, уважая ее чувства, никто ей не сказал ни слова. Сыграли шумную, веселую свадьбу, прямо с которой сладкая парочка укатила на медовый месяц в Крым, а вернулась уже в новую двухкомнатную кооперативную квартиру в Крылатском и зажила беззаботной молодой семьей, опекаемой и оберегаемой многочисленной родней. Родственников Бориса будто и в природе не существовало. Скорей всего, и адреса своего нового он им не сообщил.

Перестройка набирала обороты. Жизнь стремительно менялась, открывая невиданные доселе возможности.

Родители Жени основали свою фирму под названием «Новый дом», где далеко не последнее место занял Борис. Строительный бум нарастал, дела шли хорошо, и фирма процветала, в отличие от Жениного ПНИИИСа.

И Женя неожиданно для всех решила продолжить образование и поступила… на курсы парикмахеров.

В ответ на недоумение и заманчивые предложения влиться в руководящее звено (или — ради Бога! — любое другое) семейной фирмы, Женя проявила завидную стойкость и осталась верна своему истинному, как она считала, призванию.

Ничего особо нового и ценного для себя с курсов Женя не вынесла, но диплом получила и, великодушно приняв от родителей весьма солидную сумму, открыла в самом центре парикмахерский салон. Хождение по многочисленным инстанциям, ремонт и оборудование помещения заняли почти полтора года. Хозяйственные хлопоты отнимали много времени и сил, но Женя тем не менее не пропустила ни одного международного семинара визажистов, съездила на стажировку во Францию и, пройдя нешуточный отбор, успела несколько месяцев поработать в престижном салоне, где одна только стрижка стоила столько, сколько школьная учительница не получала и за месяц.

Теперь Женя могла по праву считать себя мастером высочайшего класса.

Наконец настал долгожданный день, когда она перешагнула порог своего изящного кабинета и приступила к набору мастеров. Самым ее удачным «приобретением» стала, конечно, Татьяна Катышева, с которой она познакомилась и подружилась в престижном салоне.

Татьяна была парикмахером от Бога и привела за собой целую армию клиентов. Женя тоже от отсутствия оных не страдала и своих стародавних почитателей обслуживала всегда сама, несмотря на административную занятость. Так что работа закипела с первого дня.

И в нелегкие эти времена ангелом-хранителем Жени, ее опорой, плечом и жилеткой стала верная Танька.

3

Мать Татьяны, Галина Петровна, невысокая черноволосая и черноглазая кряжистая женщина, умерла несколько лет назад и унесла с собой в могилу тайну Танечкиного происхождения, а может, и сама не знала, кто стал невольным отцом этого чуда природы, ибо особой нравственностью не отличалась и в связях разборчива не была.

Но дочку свою чудесную Галина Петровна боготворила и все свои немногочисленные возможности сложила на алтарь ее разностороннего образования. В результате Танечка неплохо пела, прилично аккомпанируя себе на гитаре, божественно танцевала, сносно болтала по-английски, могла по случаю сочинить остроумный стишок, мастерски рассказать анекдот и поэтому, наверное, автоматически становилась центром любой компании.

Главной же загадкой Танькиного происхождения являлась ее ошеломляющая внешность: была она высокой и стройной красавицей с тяжелыми пепельными волосами, огромными серо-голубыми глазами, опушенными густыми ресницами, нежным голосом и природным изяществом.

Редкая красота, прочные знания и спортивный разряд по волейболу открывали Татьяне двери в любой вуз. Но мать тяжело заболела, и она, окончив ПТУ № 95, стала парикмахером, достигнув в этом, как и во всем, за что бралась, больших успехов и полностью взяв на себя обеспечение семьи и расходы на лекарства и лечение матери.

Яркая внешность неудержимо влекла к Татьяне представителей противоположного пола всех возрастов, национальностей и социального положения.

Любвеобильная Татьяна легко меняла приятелей, оставляя за собой длинный шлейф разбитых сердец и несбывшихся надежд. Но особых проблем мужчины не доставляли ей никогда. Все зло шло от женщин.

Трудно простить такую красоту и такой успех. Даже самые яркие звездочки гасли в сиянии этого великолепного светила. И не было у Таньки ни одной подруги, несмотря на легкий характер, доброжелательность и постоянную готовность прийти на помощь, до тех пор, пока в ее жизни не появилась Женя.

В новой подружке была несомненная порода. «Белая кость», как сразу определила чуткая на такие вещи Татьяна, — изящество и благородство в каждом движении и поступке. И она с первого дня взяла Женю под свое покровительство, помогая войти в сложный коллектив элитного салона.

И самой Жене, и всем членам ее большой семьи Татьяна открыла свое сердце, не избалованное дружеским участием, легко вписалась в их широкий приятельский круг и только Бориса сразу и безоговорочно не приняла.

Она ловила на себе его красноречивые взгляды и знала, что, стоит ей только захотеть, и он, ничтоже сумняшеся, мгновенно откликнется на ее призыв, и еще она знала, что никогда, никогда не пошлет ему этого тайного сигнала. Своим искушенным сердцем она чуяла исходившую от этого мужчины скрытую угрозу для Жени и не ошиблась.

4

О том, что в жизни Бориса появилась другая женщина, Женя догадалась задолго до того, как эти отношения достигли стадии фактической измены. Пока это были только взгляды, мимолетные, будто невзначай, прикосновения, полуулыбки. Но в воздухе уже что-то витало, какие-то неуловимые намеки, неясное томление, и Женя заволновалась, не зная, как вести себя в этой ситуации.

Единственным человеком, которому она доверила свои сомнения, была Татьяна. Они подолгу в мельчайших подробностях обсуждали все нюансы происходящих с Борисом перемен.

А отношения с новой пассией развивались стремительно, и Женя не могла больше делать вид, что ничего не происходит. И лишь одно она знала наверняка: ни в коем случае нельзя демонстрировать Борису свои переживания и навязывать свою любовь, ибо, как подсказывал ей небогатый в этом плане опыт, результат получался прямо противоположным ожидаемому.

Она училась в десятом классе, и на новогодний вечер в школу пригласили музыкальную группу из соседнего вуза.

Ребята отлично играли, кто-то танцевал, а несколько человек, и она в том числе, стояли полукругом и слушали.

За пианино сидел кудрявый парень в больших квадратных очках. Его крупные красивые руки чуть небрежно взлетали над клавишами. Женя смотрела на длинные быстрые пальцы, склоненную голову с высоким чистым лбом и думала, что пианист ей ужасно нравится. Они уже несколько раз встречались глазами, и вдруг он улыбнулся, обнажив полоску белых зубов, и подмигнул смеющимся карим глазом.

Женя зарделась, не сомневаясь уже, что тоже понравилась парню, и гадая, осмелится ли тот с ней познакомиться и как это сделает.

Сделал он все очень просто — подошел к ней в перерыве, представился Сергеем и попросил разрешения проводить после вечера домой. Женя милостиво разрешила.

Жила она рядом со школой, до подъезда они дошли за считанные минуты, расставаться не хотелось, и они долго стояли, болтали обо всем и ни о чем и беспричинно, безудержно хохотали, видимо, просто от полноты и радости жизни.

Стоял довольно ощутимый мороз; снег сыпал и искрился в золотом свечении фонарей, и у Жени безумно замерзли ноги в тонких колготках. Но уходить не хотелось, так было хорошо и легко в этот сказочный, снежный, сверкающий предновогодний вечер.

Потом у нее начались каникулы, а у него продолжалась сессия. Они подолгу болтали по телефону и каждый день встречались. Сергей заполнил собой всю ее жизнь, казалось, не было минуты, чтобы она не вспоминала и не думала о нем. Засыпая, Женя представляла себя в теплом кольце его рук и погружалась в легкие, нежные волны эротических сновидений.

А потом наступил день, когда она, едва дождавшись назначенного часа, бежала через заснеженный двор и вдруг остановилась в нескольких шагах от угла, за которым ждал ее Сергей, и поняла, что ничего уже нет, очарование пропало, и видеть его она больше не хочет.

Женя все же шагнула за тот роковой угол — другим человеком и в другой мир. А Сергей остался прежним и мучился, не понимая, что с ней происходит, искал причину странной метаморфозы. И чем больше досаждал он ей своей любовью, вниманием, заботой, чем настойчивей пытался реанимировать умершее чувство, тем яростнее она его отторгала, пока не только его вид, один звук его голоса, само воспоминание о нем стали ей невыносимы.

Он еще долго старался вернуть ее, так и не поняв, что же все-таки случилось на самом деле. Потом отстал.

Впрочем, все это старо как мир: «Чем меньше женщину мы любим…»

Итак, показывать свои страдания нельзя. А что же можно? И Женя поехала к бабушке Ане, матери отца.

Хранилось в семье смутное воспоминание об одном тайном периоде в жизни деда, Гаврилы Никитича, чреватом большими потрясениями. Но все как-то обошлось, утряслось, рассосалось благодаря мудрым стараниям его жены Анны Вениаминовны.

В семье эта тема была под запретом и никогда не обсуждалась. И вот теперь Женя решила этот запрет нарушить.

5

Не откладывая дела в долгий ящик, она поехала к бабушке.

Анна Вениаминовна единственную внучку обожала и сразу поняла, что у Жени случилось что-то серьезное.

Они сели за большой стол в сумрачной столовой, домработница Катя, тихо шаркая мягкими шлепанцами, подала обед, и Женя начала свой горестный рассказ.

Анна Вениаминовна слушала не перебивая, а когда Женя замолчала, сказала:

— Ну что ж, девочка, у тебя есть три варианта. Либо ты указываешь ему на дверь; либо ставишь перед выбором, и тогда он сам решит, уйти ему или остаться; либо, если хочешь сохранить свою семью во что бы то ни стало, делай вид, что ничего не происходит, создай в доме такую обстановку, чтобы ему хотелось туда вернуться. Это трудно, но возможно. А там уж куда кривая вывезет…

— А ты тогда какой вариант для себя выбрала? — Подперев щеку рукой, Женя внимательно смотрела на бабушку.

Анна Вениаминовна растерялась, не ожидая такого поворота в разговоре. Ни с кем и никогда она не обсуждала то давнее событие. Она взяла тонкую коричневую сигарету, вставила в длинный костяной мундштук, щелкнула зажигалкой.

Женя увидела, как мелко дрожат ее пальцы, обняла пожилую женщину и уткнулась ей сзади в плечо.

— Прости, бабуля. Но мне так тяжело сейчас. И так стыдно, будто я сделала что-то недостойное. Я даже маме ничего не сказала. Только Таньке и тебе. Помоги мне…

Анна Вениаминовна похлопала Женю по руке, затушила сигарету. Домработница Катя, скорбно покачивая головой, убирала посуду. Она помнила ту давнюю историю и дивилась, как причудливо повторяется все в жизни — опять то же самое, только теперь вот с Женькой.

И Анна Вениаминовна рассказала внучке, как много лет тому назад, когда Жениному отцу, Толеньке, не исполнилось еще и года, уехали они в далекий сибирский город, где Гаврила Никитич возглавил строительство большого металлургического завода. Единственным близким человеком рядом с ней оказалась домработница Катя, в ту пору молодая деревенская женщина, которая помогала ей вести хозяйство и нянчить Толю.

И вот однажды получила она анонимное письмо, из которого узнала то, о чем уже давно судачила вся стройка: у начальника роман с секретаршей — банальная история.

А она-то объясняла себе его постоянное отсутствие горением на работе, а почти полное охлаждение хронической усталостью.

Мир, казавшийся только что таким надежным и счастливым, обрушился, погребая ее под своими обломками. Толенька плакал, а она лежала на кровати, как мертвая, изнемогая от невыносимой боли. И, если бы не Катя, неизвестно, чем могло дело кончиться: не дала ни в Москву уехать, ни вещи Гаврилы Никитича за порог выставить. И такую в ней злость пробудила, мол, неужели позволишь вертихвостке семью свою разрушить и Толеньку без отца оставить?! Да и любила она Гаврилу Никитича, очень любила…

Анна Вениаминовна достала из рукава белоснежный платочек и промокнула глаза. А Женя с грустью подумала, что вот, видимо, не все раны лечит время, и она тоже еще долгие годы будет мучиться этой болью.

А Анна Вениаминовна продолжала между тем свое печальное повествование.

Решили они с Катей показать Гавриле Никитичу, что такое истинное счастье и почему им надо дорожить, в отличие от постыдной и мимолетной греховной связи.

И Гаврила Никитич по-прежнему приходил в уютный, спокойный и сытный дом, где его встречала улыбающаяся жена и смешно топал навстречу маленький сын, радостно гукая и пуская слюни.

А на другой чаше весов были торопливые встречи с требовательной любовницей, недовольной своим унизительным статусом, после которых оставалось легкое чувство гадливости.

Этот ли расклад сыграл свою роль, или страсть угасла так же необъяснимо, как и вспыхнула когда-то, только однажды Гаврила Никитич пришел домой с цветами, поцеловал жене руки, и Анна Вениаминовна поняла: кошмар закончился. И еще она поняла, что муж знает об их с Катей тайном сговоре и благодарен за мудрость, терпение и любовь.

Вслух они об этом не сказали друг другу ни слова.

Анна Вениаминовна замолчала, и две женщины, молодая и старая, еще какое-то время тихо сидели в сгущающихся сумерках, погруженные каждая в свои мысли и воспоминания.

И Женя решила, что и она тоже проявит мудрость, терпение и любовь и тем самым вернет Бориса и сохранит свою маленькую семью. Но не было у нее ни гукающего сына, ни верной единомышленницы Кати, да и легкомысленной любовнице Гаврилы Никитича далеко было до умной и властной подружки Бориса с загадочным именем Зульфия.

6

Зульфия Халилулина была бухгалтером, но профессию свою не любила, поэтому, наверное, и высот особых в ней не достигла, оставаясь на вторых ролях, чем, впрочем, не тяготилась, ибо сфера ее интересов лежала совсем в другой области.

Ее абсолютно не привлекала карьера, а суматошная жизнь деловой женщины казалась нелепой. Она мечтала иметь богатого мужа, красивых детей и большой дом.

А пока Зульфия жила в Кузьминках, в трехкомнатной квартире на последнем этаже обшарпанной пятиэтажки, где помимо нее обитали еще отец с матерью и средний брат с женой и двумя детьми.

Старший, Рафаэль, давно вылетел из родительского гнезда и жил у своей жены Марины, которая работала главным бухгалтером в той самой строительной фирме. Именно по ее протекции в один прекрасный день Зульфия и возникла на пороге «Нового дома».

Это было настоящее мужское царство, и появление невысокой худой девицы с бездонными черными глазами, длинными прямыми волосами цвета воронова крыла, кроваво-красным ртом и такими же яркими ногтями не осталось незамеченным. И Зульфия ловко раскинула сети с крупными ячейками, через которые должна была отсеяться не представляющая интереса мелочь.

Поначалу Бориса она в расчет не приняла, хотя тот ее своим вниманием не обошел. Но был он не в ее вкусе, да еще и женат на хозяйской дочке. Впрочем, подобными сомнениями Зульфия никогда не мучилась и последнему обстоятельству особого значения не придавала — просто лишние ненужные проблемы. А любую заинтересовавшуюся рыбку прикармливала, так, на всякий случай.

Первая обжигающая искра пробежала между ними в день рождения Марины. По этому поводу в бухгалтерии всегда устраивался шумный праздник с цветами и подношениями ото всех других подразделений. Обильный стол был накрыт весь день, а вечером оставались только избранные.

Именно к этому моменту подъезжала обычно любящая свекровь, подвозила восхитительные домашние беляши. На этот раз блюдо подхватила ловкая, услужливая Зульфия, понесла вокруг стола еще горячие ароматные с хрустящей золотой корочкой пирожки.

Борис впился крепкими зубами в пружинящее тесто, театрально закатил глаза. Струйка прозрачного сока побежала по щетинистому в угоду последней моде подбородку. Зульфия быстро поставила блюдо, взяла салфетку и заботливо промокнула лоснящуюся каплю, готовую вот-вот упасть на лацкан дорогого костюма.

Борис перехватил ее руку, той же салфеткой отер жирные от беляша губы и поцеловал тыльную сторону запястья. Зульфия мягко улыбнулась. Гости весело шумели. Разыгранную как по нотам сценку заметила только мать, Наиля Зуфаровна.

Рыбка заглотила наживку. Осталось только мастерски подсечь, чтобы не сорвалась с крючка, и бери ее голыми руками! Зульфия правила любовной игры знала на «отлично», и Борис все глубже увязал в этом сладостном болоте, пребывая в полной и абсолютной уверенности, что это именно он столь удачно штурмует данную крепость и та шаг за шагом сдается на милость победителя.

Но до полной победы дело никак не доходило, и это еще больше распаляло его страсть.

Тем временем Борис возглавил дочернюю фирму, которая занималась строительством коттеджей, и Зульфию взял с собой на новое место. Теперь они были практически неразлучны.

Он перестал завтракать дома, потому что утренним кофе с неизменными тостами, яйцом, маслом и сыром кормила его Зульфия. Она заботилась о его обеде, а он — о ее ужине, как правило, в каком-нибудь маленьком ресторане, где под тихую музыку он рассказывал ей о себе, любимом. Никто и никогда не слушал его с таким вниманием. Это льстило, возвышало в собственных глазах.

Потом он отвозил ее домой и на прощанье целовал, страстно, теряя голову от сумасшедшего желания. Зульфия отрывалась от его губ с тихим стоном и убегала почти в слезах. И он понимал: ей тоже трудно, но овладеть такой девушкой в машине, в чужой постели или, не приведи Господи, в кабинете нельзя, никак нельзя…

Надо было что-то решать, придумать, может быть, купить квартиру и как-то тактично, деликатно сообщить об этом Зульфие, чтобы не испугать, не обидеть. Мысль о разводе с Женей ни разу не пришла ему в голову.

Решение возникло само собой, будто молния озарила, и Борис подивился, как это раньше столь очевидная идея не пришла ему в голову.

Стоял конец мая. После затянувшихся «черемуховых» холодов вернулось наконец долгожданное тепло, и Зульфия за традиционным кофе в его кабинете предложила вдруг съездить в коттеджный городок, посмотреть на месте, как идут дела, а заодно и воздухом подышать. Он попытался было отговорить ее — стройка, грязь, — но она осталась непреклонна.

Они выехали из шумной, душной Москвы, в плотном потоке машин одолели отрезок загородного шоссе, свернули на узкую лесную дорогу и попали в иной мир, где все пело, дышало тенистой прохладой, ласкало глаз и душу.

На берегу небольшого озера прямо среди рыжих прогретых солнцем сосен за высокими красными заборами стояли в ряд дома — один краше другого.

Они прошли по участкам, провожаемые взглядами рабочих, зашли в один из домов с почти уже законченной внутренней отделкой, поднялись на второй этаж.

Зульфия подошла к окну, распахнула створки. В комнату ворвался ветер, заиграл длинными волосами. Она подняла руки, и заходящие лучи солнца высветили ее фигуру под легкой тканью. Широкие рукава затрепетали, как крылья диковинной бабочки. Борис замер, жадно впиваясь глазами в желанное тело.

— Ах, — сказала она мечтательно, — как бы я хотела просыпаться здесь по утрам, бежать босиком по траве к озеру, а потом пить с тобой кофе в тени под соснами. И чтобы никого больше — только ты и я. Представляешь?!

Он представлял. Решение созрело мгновенно, простое как все гениальное.

7

В семье идею Бориса построить загородный дом поддержали. А то что же это получается — сапожник без сапог!

Женя первое время все порывалась съездить посмотреть отведенный под строительство участок, но Борис неизменно отговаривался занятостью, усталостью, непогодой. И Женя перестала надоедать, объясняя упорное сопротивление мужа желанием преподнести ей потрясающий сюрприз — а чем же еще?

Зато Зульфия времени даром не теряла. Пора было укреплять тылы.

Очень кстати от инфаркта умер Андрей Борисович, и Борис засобирался на похороны отца. Женю взять с собой категорически отказался, а вот Зульфию взял, вернее, не смог противостоять ее напору.

Особого горя от ухода беспутного Мишуткина-старшего никто не испытывал, но проводили его по-людски, достойно. После поминок Борис с Зульфией сразу вернулись в Москву.

Он не был дома с тех самых пор, как уехал учиться. Изредка звонил, посылал деньги. К себе не звал и даже с Женей так и не познакомил.

Мать заметно постарела, на старшего своего смотрела с обожанием и все покачивала головой, будто не верила, что этот красивый, богатый, умный мужчина действительно ее сын. На жизнь не жаловалась и с вопросами не приставала.

Братья, здоровые простоватые парни, тоже в душу не лезли, держали дистанцию, как чужие. Оба после армии работали на стройке, спиртным не баловались.

Зульфия, почтительная, молчаливая, весь день черной печальной птицей кружила по дому — все успевала, всем помогала. Ее ловкие руки мыли, резали, подавали, убирали, а мысли витали совсем в иной плоскости.

И уже к концу обратного пути в Москву Борис, как хороший ученик, озвучил Зульфие ее идеи, ловко высказанные и переваренные им, как свои собственные.

Суть благородного плана сводилась к следующему: не пристало матери и братьям Бориса перебиваться с хлеба на квас в голодном и холодном Иванове. Они вполне могут жить в его загородном доме — места хватит. Конечно, не в самом коттедже, а во флигеле. Участок огромный, поставить еще одно строение на пару комнат — без проблем. Мать может вести хозяйство, и готовит она классно. А братья пойдут работать на фирму, да и на участке всегда помогут. Слава Богу, оба пока холостые, а там видно будет.

— Вот дом поставлю, надо это дело как следует обмозговать, — подытожил Борис, гордый своим великодушием.

— Да, — вздохнула Зульфия, — таких сыновей, как ты, поискать. Только что же так долго ждать? Надо им сразу сказать. Все-таки какая перемена в жизни. Пусть готовятся. Вот на девять дней…

— Вряд ли я смогу поехать, — перебил Борис и даже рукой замахал, как бы отметая неуместное предложение. — Дел по горло, ты же знаешь, — бросил он на нее укоризненный взгляд.

— А я одна съезжу, — озарилась Зульфия. — Мне это совсем нетрудно. И маме твоей будет приятно. Она мне очень понравилась… Я ей все и расскажу. Если ты, конечно, не возражаешь… — Она вопросительно взглянула на него.

Борис, конечно, не возражал и ровно через неделю посадил верную подругу на автобус до Иванова, где ее и встретила благодарная до слез Катерина Михайловна.

Она-то хорошо понимала, кому обязана этим внезапным восстановлением родственных связей и грядущими счастливыми переменами в своей судьбе, а главное, в судьбах младших неустроенных сыновей.

Зульфия вновь легко взяла на себя многочисленные поминальные хлопоты. Это потом она станет полновластной хозяйкой, как уже и в глаза, и за глаза называли ее строители коттеджа, а пока у нее совсем другая роль.

Вечером, когда ушли немногочисленные гости, а братья улеглись спать, Зульфия на крохотной чистенькой кухне рассказывала Катерине Михайловне о будущей безоблачной жизни. Та лишних вопросов не задавала, смотрела преданно и светло. И Зульфия понимала: эта не подведет, отслужит, пойдет за нее в огонь и в воду.

8

Время шло, и строить из себя недотрогу больше было нельзя: нелепо и опасно — Борису могла надоесть вся эта затянувшаяся канитель с невинностью. Конечно, полная капитуляция влекла за собой проблемы куда более серьезные — получив желаемое, Борис вряд ли захочет кардинально перестраивать свою жизнь. Зачем ворошить муравейник, если и так все складывается как нельзя лучше.

Впрочем, Зульфия никогда не любила прогнозировать неприятности и боролась с ними по мере поступления. Пришла пора действовать, а там будет видно.

Все произошло под теми самыми соснами, где предполагалось пить утренний кофе. Исходили любовными трелями соловьи, одуряюще пахла сирень, и они накинулись друг на друга как изголодавшиеся, истомившиеся звери.

Зульфие понравилось, и она никак не могла насытиться Борисом, с готовностью отдаваясь теперь уже и в машине, и в кабинете, и на подоконнике в подъезде.

Быстрый секс был острым, но полностью не удовлетворял, оставляя к тому же чувство униженности. Хотелось широкой мягкой постели, долгих неспешных ласк, изобретательной изнуряющей любви.

Как Зульфия и опасалась, Борис безмятежно плыл по течению жизни, не мучась сомнениями, и, похоже, не собирался обременять себя ненужными проблемами.

Своим изощренным умом Зульфия понимала, что Женя знает о ее существовании: не может женщина не знать, не чувствовать, что у нее появилась соперница. Значит, не хочет отпускать, делает вид, что ничего не происходит, и ждет, когда все завершится само собой. И ведь дождется, если она, Зульфия, упустит момент, пока еще чувства остры и желанны.

План был воистину дьявольский. Зульфия все продумала, предусмотрела каждую мелочь: Женя получает тривиальное анонимное письмо, из которого узнает, что у мужа есть любовница, причем не простая, а уже основательно беременная.

Главная фишка заключалась в том, что письмо это она должна прочитать на глазах у Бориса, а значит, деваться им обоим будет уже просто некуда.

План имел одно уязвимое место — он требовал сообщника, надежного и не способного в будущем использовать полученную информацию в своих интересах. Но она и здесь полностью себя обезопасила, доверившись младшей сестре отца — Раиле, которая не предала бы ее и под пыткой.

В назначенный день заговорщицы, прекрасно осведомленные обо всех передвижениях Бориса и уверенные, что Женя уже дома, стояли на лестничной площадке позади лифтов на их этаже, смотрели в окно и тихо переговаривались.

И когда во двор въехал джип Бориса, Раиля позвонила в дверь квартиры и вручила Жене своею рукой написанное «заказное» письмо и «квитанцию», в которой та и расписалась, закрыла дверь и прямо в прихожей вскрыла большой белый конверт, адресованный ей, Мишуткиной Евгении Анатольевне, лично.

Когда Борис вошел в квартиру, она так и стояла с письмом в руках, не в силах оторвать взгляд от сакраментальной фразы: «И вот теперь, когда должен родиться ребенок…»

— Что читаем? — бодро осведомился Борис и осекся, встретившись с ее глазами.

Женя молча протянула ему анонимку, пальцы предательски дрожали, и она сжала руки.

Борис все сразу понял, скомкал бумагу, отшвырнул и шагнул к ней.

— Женя, ну что за ерунда! Разве можно…

Но она прервала его, замахала руками:

— Молчи, молчи! И уходи, Борис, сейчас же, сразу…

Она зажала рот ладонью, чувствуя, что голос начинает срываться на истерические ноты, а из глаз вот-вот брызнут слезы, и отошла к окну.

Борис минуту постоял в раздумье и достал с антресолей две большие дорожные сумки.

Женя невидящими глазами смотрела в окно, слушала, как он ходит по квартире, и думала, что могла бы кинуться к нему, вцепиться, удержать, но нельзя, нельзя, потому что вот появился этот неизвестный ребенок и все перечеркнул, разрушил и переменил.

Борис собрал свои вещи, с хрустом затянул молнии, взглянул на Женину напряженную спину и навсегда ушел из ее жизни.

9

Для всех, кроме Таньки и Анны Вениаминовны, Женин развод был как гром среди ясного неба, хотя внешне ничего не изменилось, имущественных вопросов никто, естественно, не поднимал.

Женя осталась в своей двухкомнатной квартире, а Борис переехал в почти уже готовый загородный дом.

Жизнь продолжалась, но никак не входила в привычную колею, то есть она влачилась вдоль этой самой наезженной колеи, но потеряла смысл и привлекательность.

Женя по-прежнему много работала и почти никогда не оставалась одна, опекаемая и оберегаемая близкими людьми, но все видели, как ей тяжело и одиноко.

Больше всех старалась Татьяна, пыталась вовлечь Женю в круговорот своей веселой жизни, но тоже безуспешно.

Пришло еще одно лето, какое-то уж очень жаркое в этом году. Горели леса, и Москву затянуло серой удушливой мглой.

Подруги сидели в Женином кабинете. Тихо шелестел кондиционер, в запотевших стаканах темнел черешневый сок, и Татьяна рассказывала о своем новом недавно приобретенном приятеле, бывшем кэгэбэшнике, а ныне депутате Государственной Думы с символическим при подобном биографическом раскладе именем — Феликс Прожога.

— Зовет отдохнуть пару недель в доме отдыха. Есть у них один шикарный где-то под Домодедовом, «Бор» называется…

Женя слушала вполуха, погруженная в свои невеселые мысли, как вдруг Танька хлопнула себя ладонью по лбу и возопила так, что Женя аж подпрыгнула в кресле:

— Слушай! Давай поедем вместе! Скажу Прожоге, чтобы взял три путевки. Два года не отдыхали! А там бассейн, сауна, тренажеры, закрытая территория, приличная публика. Соснами подышим. Прожога говорит, там дыма нет… А, Жень?..

И Женя вдруг загорелась этой идеей, воодушевленная Танькиным энтузиазмом. Так вдруг захотелось сменить обстановку, сладко спать, вкусно есть и ни о чем не думать среди чужих, равнодушных к тебе людей.

Но Прожога неожиданно уперся. Он настроился провести две восхитительные недели вдвоем с шикарной любовницей, и присутствие подруги было ему как-то ни к чему.

— Это невозможно, Танюша! — замахал он руками. — Разгар сезона, там все забито. Мне никто не даст три путевки, а по коммерческим ценам это просто нереально…

Татьяна удивленно приподняла бровь, и Прожога досадливо поморщился — последнюю фразу говорить было не надо.

Они сидели на высоком берегу Москвы-реки на толстом пляжном полотенце, предусмотрительно расстеленном Прожогой, и он мягко опрокинул ее на спину. Но она так же мягко отвела его руку, поднялась и печально сказала:

— Ах, какая жалость! А мне так хотелось провести с тобой эти две недели! Значит, не судьба…

— Ну, подожди, Танюша! Ты меня припираешь к стенке, — заволновался Прожога.

Жена с детьми уезжала в Турцию, и лучшего времени было не найти.

— Это действительно сложно, но я же не сказал «нет»…

— А я знаю, что ты у меня можешь все, — замурлыкала Танька, увлекая его на полотенце.

И была она недалека от истины: Феликс Прожога поставленной цели добивался всегда. Правда, цели он перед собой ставил только реальные, но именно это и свидетельствовало о его здравом смысле.

Был он человек непростой и, как это принято говорить, сотканный из противоречий, причем столь контрастных, что еще в школе получил меткое прозвище «черно-белый». И природа, словно в насмешку, желая проиллюстрировать двойственную сущность, рано окрасила его густую черную шевелюру перышками седины.

Его отец, Остап Григорьевич, был партийным чиновником среднего звена, а мать, Галина Тарасовна, преподавала в Медицинской академии им. Сеченова, куда он впоследствии и поступил на фармацевтический факультет, закончил его с красным дипломом и был направлен в НИИ фармакологии. Талантливого общительного парня заметили в компетентных органах, и вскоре он уже трудился над разработкой особых препаратов, имеющих к лекарствам весьма косвенное отношение. Власть, которую эти препараты давали над жизнью и поступками человека, потрясала воображение.

Сменились времена, запахло большими деньгами, и шеф Прожоги одним из первых на постсоциалистическом пространстве создал целую сеть фармакологических фирм и аптек. Феликс был в обойме.

Неутомимая жажда денег разжигает, как известно, страсть куда более сильную — власть. Для начала нужен был свой человек в Госдуме. Им и стал неутомимый и коммуникабельный Феликс Прожога.

Он был отличным приятелем, но никогда не превращался в друга. Охотно приходил на помощь и легко рвал отношения, если человек переставал быть для него интересным. Оставался прекрасным семьянином, не пропуская ни одной юбки. В нем причудливо уживались пытливый ум ученого и холодный цинизм абсолютно равнодушного человека.

Феликс Прожога путевки достал. Все три.

10

Владимир Лаптев родился в Женеве, где в то время работал в торговом представительстве его отец, Владимир Владимирович Лаптев-старший.

Мама, Тамара Дазмировна, так и не окончив филфак МГУ, полностью посвятила себя семье и сыну, нимало этим обстоятельством не тяготясь. Семья жила то в Москве, то вновь надолго уезжала за границу, но всегда и везде на первом месте оставалось воспитание и образование Володи.

Она так много успела в него вложить, что, когда дождливым осенним утром в машину отца на полной скорости врезался самосвал, превратив родителей в кровавое неузнаваемое месиво, Лаптев-младший в свои неполные семнадцать лет являл собой уже вполне сформировавшуюся личность.

Конечно, был брат отца, тбилисская родня матери, друзья семьи, не оставившие его в беде. И все же свою дальнейшую жизнь он построил сам.

Закончил школу, а затем юридический факультет МГУ, работал следователем районной прокуратуры и одновременно учился в заочной аспирантуре. Его кандидатская диссертация «Защита прав и интересов гражданина в уголовном судопроизводстве» была опубликована и вызвала широкий резонанс. Его в равной мере влекли научная стезя и адвокатская практика — он выбрал последнее и стал хорошим адвокатом — умным, грамотным, красноречивым. Репутация порядочного человека и личное обаяние притягивали клиентов. Адвокатская контора «Лаптев и партнеры» процветала.

Последнее дело затянулось почти на год. Он защищал интересы попавшего в крутую переделку родственника большого человека в Кремле, мотался из Норильска в Москву и обратно, устал от этой кочевой жизни и полной бесперспективности затраченных колоссальных усилий.

Теперь надо было тщательно подготовиться к судебным прениям, уйдя на время от административных и бытовых забот, коллег, клиентов, родственников, а главное, женщин, которые, надо сказать, занимали в его жизни немалое место, и не потому, что он был на них чрезмерно падок, отнюдь.

Конечно, он не чурался женщин и всех связанных с ними удовольствий и несомненных прелестей жизни, не однажды увлекался, и увлекался серьезно. Но то ли победы доставались ему слишком легко и ни разу — ни разу! — не встретил он не то что отказа — легкого сопротивления и порой сам не знал, как отбиться от очередной настойчивой претендентки, то ли не везло ему хронически и он пока еще просто не нашел ту единственную, что могла бы покорить или разбить его сердце.

Так или иначе, но был Владимир Лаптев не женат и в ближайшее время менять свою холостяцкую жизнь на семейную не собирался.

А пока высокий кремлевский заказчик предоставил ему прекрасную возможность спокойно поработать, а заодно и отдохнуть, уединившись на пару недель в номере люксе правительственного пансионата «Бор».

Из аэропорта Лаптев, заскочив на пару часов в контору, поехал домой. Квартира встретила тишиной и сумрачной прохладой: кондиционер включен, на окнах спущены жалюзи. Идеальную чистоту поддерживала приходящая дважды в неделю женщина — убирала, стирала и гладила белье, выполняла мелкие поручения. Готовил Володя всегда сам и делал это отменно — мамина школа.

Он принял душ, выпотрошил и вновь собрал дорожную сумку, черкнул пару строк прислуге и поехал в «Бор».

Москва томила в пробках, словно не желая выпускать из своих душных объятий. Запиликал сотовый, он отключил его, врубил джазовую радиоволну, пытаясь настроиться на отдых.

Пансионат нашел не сразу, пришлось немного поблуждать по окрестностям: то ли пропустил нужный поворот, то ли так хитро был он замаскирован. Стараясь унять растущее раздражение, прошел затянувшиеся регистрационные процедуры и захлопнул за собой дверь люкса, когда уже смеркалось.

Хотелось только одного — спать: в Норильске, где он просидел последнюю неделю, стояла уже глубокая ночь.

Окна были плотно закрыты, и последнее, о чем он успел подумать, засыпая: вот ведь какая нелепость — посреди леса дышать кондиционированным воздухом!..

11

Они увидели друг друга сразу, как только Женя вошла в столовую.

Сквозь огромные окна лился солнечный свет, щебет птиц перекрывал тихий гул голосов. Феликс с Татьяной призывно махали ей руками, но среди множества лиц взгляд выхватил именно его. Сердце замерло, а потом вдруг забилось так, что стало трудно дышать.

Женя быстро пошла к своему столику, пытаясь стряхнуть наваждение. Что это она вдруг? Вроде и не красавец какой-то особенный, мужик как мужик. Но что-то в нем явно было, и она все невольно поглядывала в его сторону, пытаясь понять, что же именно так привлекло ее в незнакомце.

Володя тоже смотрел на соседку, забавляясь смущением, которое охватывало ее всякий раз, как они встречались глазами.

А Женя просто диву давалась: впервые после ухода Бориса, а вернее, вообще впервые в своей жизни она так реагировала на мужчину, даже вела себя неестественно — кокетничала с Феликсом, слишком громко смеялась. Что происходит? Она пытается ему понравиться?

Искушенный в этих делах Володя сразу раскусил ее наивные уловки и усмехнулся чуть снисходительно: вот и еще одна дурочка попалась в сети, которые он и не собирался расставлять.

И Женя увидела эту усмешку. Очарование тут же пропало, и больше она в его сторону не посмотрела ни разу.

Он тут же почувствовал в ней эту внезапную перемену и почему то занервничал, теперь уже явно желая возвратить ее внимание.

Танька откровенно наслаждалась, наблюдая за этим спектаклем с того самого момента, как Женя застыла в дверях столовой с раскрытым ртом. «Господи! — молила она незнакомца. — Ну, давай, давай, действуй!»

И только Феликс, не замечая, какие страсти кипят в безмятежной атмосфере столовой, заливался соловьем, польщенный преувеличенным Жениным вниманием. Он чувствовал ее возбуждение, видел, как то и дело вспыхивают нежным румянцем щеки, а глаза загораются мягким светом, и думал: «А она ничего, очень даже ничего. И, кажется, была бы совсем не прочь… Но извини, дорогая, Боливар двоих не выдержит». И он засмеялся, довольный своим успехом и своим остроумием.

А Женю занимала только одна мысль: осмелится ли этот самоуверенный тип с ней познакомиться, и если да, то как он это сделает?

Сделал он это очень просто. Когда официантка подала кофе, он взял свою чашку и подошел к их столику.

— Не позволите к вам присоединиться? А то сижу один и завидую вашей веселой компании…

— О, — вдохновился Феликс, — в нашем полку прибыло!

— Милости просим к нашему шалашу, — вторила довольная Татьяна. — Давайте знакомиться.

— Владимир Лаптев, — представился Володя и, достав из заднего кармана джинсов портмоне, вынул визитную карточку и передал Феликсу.

— Ага, — оживился тот, — а я вас знаю. Как же, как же! И контору вашу знаю. Очень, очень приятно.

Он шустро поднялся, обошел стол и с чувством потряс протянутую руку. Потом похлопал себя по всем карманам и сокрушенно развел руками:

— Оставил визитки в номере, но за мной, за мной. А пока поверьте на слово — депутат Государственной Думы Феликс Прожога.

— Охотно верю, — засмеялся Володя и перевел вопросительный взгляд на женщин.

— А я уже думала, вы про нас и не вспомните, — насмешливо протянула Татьяна.

— Виноват, виноват, — засуетился Феликс и по-хозяйски обнял ее за плечи, как бы сразу давая понять новому знакомому, кто тут у них есть кто. — Татьяна. Прошу любить и жаловать. Парикмахер экстракласса. А это, — сделал он плавное движение рукой в сторону Жени, — ее подружка, Женечка, хозяйка, между прочим, салона и тоже мастер высшего разряда. Так что, если надо постричься-побриться, милости просим!

— Вот это здорово! — Володя провел ладонью по своей коротко остриженной голове. — А то с моей сложной прической может справиться только высококлассный специалист.

Они посмеялись, еще немного поболтали о том о сем и распрощались до обеда.

Женя за все время не произнесла ни слова, будто аршин проглотила. Кляла себя последними словами, но так и не смогла ничего вымолвить. Спасибо Татьяне — старалась за двоих.

12

Володя сидел над разложенными бумагами и думал о Жене. Она напомнила ему маму. Не внешне — они были совсем разными, — а какой-то своей внутренней сущностью. Такие же ясные распахнутые глаза, доверчивые и немного печальные. И вся она какая-то родная. Хочется обнять крепко, прижать к себе, защитить.

Хотя вот же открыла свой престижный салон. Значит, деловая, хваткая, сильная. И сама кого хочешь защитит, и в горящую избу…

«Ну довольно, — прервал он себя. — Приехал сюда работать — работай, а романы будешь по вечерам крутить».

Феликс отправился на разведку, узнать, что приятного и полезного приготовили в пансионате для отдыхающих. А Женя с Татьяной поднялись в номер.

Женя молчала, и Танька взяла инициативу в свои руки.

— Жень, он на тебя точно глаз положил. И мужик что надо. Вот Феликс, при всех своих талантах и способностях, мужчинка. А у этого просто на лбу написано: «Настоящий полковник».

— «Настоящий бабник» у него на лбу написано, — отмахнулась Женя.

— Ну и что?! Что тебе за него замуж выходить? — горячилась Татьяна. — Встряхнись, отвлекись. Поймешь, что, кроме твоего урода Бориса, есть и другие мужики — в сто раз лучше!

— Да я-то понимаю, а вот ты не видишь, что стоит мне только упасть в его объятия, и все — он мне помашет ручкой.

— Да пусть себе машет чем хочет, но две недели-то твои. Вспомнишь, что ты женщина не только деловая, но и любимая. А там видно будет.

— Да в том-то и дело, что ничего там видно уже не будет. А я не хочу на две недели…

— Жень! — наклонилась к ней Татьяна. — Ну я же вижу, что он тебе понравился. Ты же даже варежку раскрыла, когда его увидела. Может, это любовь с первого взгляда, а ты прям как гимназистка…

В дверь постучали, и в комнату ворвался возбужденный Феликс.

— Всем на выход! — весело скомандовал он. — Девочки, вас ждут сто двадцать четыре удовольствия! — И он стал загибать пальцы с ухоженными ногтями: — Бассейн и сауна, теннисные корты, тренажерный зал, массаж, боулинг и бильярд, ресторан, бары и пивнушки, лес, река, закрытый пляж и лодочная станция. Что еще требуется для счастья?

— Библиотека, — улыбнулась Женя.

— Женечка, о такой библиотеке, как здесь, можно только мечтать! Но начнем мы с пляжа. Жду внизу через пятнадцать минут.

Когда в назначенное время из дверей лифта в фойе ступили две сногсшибательные красотки в ярких топах, коротеньких шортах, стильных солнцезащитных очках и соломенных шляпах с широкими полями, Феликс восхищенно присвистнул.

А это оказалась неплохая идея — приехать сюда втроем: такой эскорт сделает честь кому угодно, и никто не скажет, что он отдыхает с любовницей.

Расположились в кружевной тени подступающих к самой воде деревьев. Воздух был напоен густым сосновым ароматом, звенел восхитительной какофонией из детского гомона, смеха, всплесков воды, ударов по мячу, негромкой музыки.

Они много купались, дурачились в прохладной чистой реке и, несмотря на жару, нагуляли зверский аппетит. Когда, приняв холодный душ, возбужденная троица вломилась в столовую, Володя уже ждал их за столиком. Он встал и галантно отодвинул для Жени стул. Но она торопливо обогнула столик, села напротив и тут же поняла, какую совершила ошибку — вся перед ним как на ладони. И Лаптев не преминул воспользоваться возможностью беззастенчиво рассматривать ее весь обед.

Но Женя больше не краснела, встречаясь с ним глазами, держалась непринужденно. И чем спокойнее она себя вела, тем сильнее возрастала его заинтересованность.

Сама того не сознавая, Женя воспользовалась дальновидной тактикой Зульфии. Но у той был тонкий и хитрый расчет — завлечь Бориса во что бы то ни стало. А Женя просто пыталась защититься от неожиданно нахлынувшего чувства, испугавшего ее своей силой.

Ей казалось, что она еще не готова к новым отношениям. Хотя с чего она решила, что Лаптев стремится завязать с ней долгосрочные отношения?! Он, похоже, на них и не способен. Есть такие люди — прекрасные во всех своих проявлениях, но генетически не расположенные к семейной жизни, многолюбы. Вот как Татьяна. Что ее может изменить? Большая любовь? А есть она, такая любовь, если каждая последующая кажется сильнее предыдущей? А она боится нового предательства, новой боли.

Женя так погрузилась в свои мысли, что Володе пришлось дважды повторить свой вопрос:

— Так как же, Женя, принимаете вы мое предложение?

— Ой, простите, задумалась о своем, о девичьем, — смущенно засмеялась она. — Какое предложение?

— Я приглашаю вас поужинать сегодня в ресторане.

— Меня? — растерялась она.

— А вы хотите, чтобы это был ужин на двоих? — В глазах у Лаптева зажглись веселые искорки.

— Нет, ну, если мы лишние на этом празднике жизни, мы можем поесть и в столовой, — с ходу включился в игру Феликс.

— А я так хотела надеть свое новое платье, — вздохнула Татьяна.

— И ты, Брут? — Женя шутливо погрозила ей кулаком. — Кажется, я оказалась в меньшинстве. Но учтите, так легко я не сдамся.

— Ну, так ведь это было бы и неинтересно, — как бы между прочим заметил Володя.

Она вскинула голову и с вызовом посмотрела ему в глаза:

— А вы любите, чтобы было интересно.

— А вы нет, — парировал он.

— Боюсь, что у нас с вами разные интересы, — высокомерно заметила Женя.

— Я докажу вам, что это не так, — пообещал Лаптев.

13

Ресторан располагался над столовой. Надо было только подняться по лестнице на второй ярус. Здесь царил полумрак, мерцали свечи, звучала тихая музыка.

Они сделали заказ, и за столом повисла та самая первоначальная пауза, которая традиционно сопутствует почти каждому застолью.

Женя была в летних шелковых брюках, и вдруг почувствовала, как через легкую ткань кто-то нежно погладил ее ногу. Кто-то! Ясное дело кто!

Она резко отодвинулась и с негодованием посмотрела на Володю. Тот одарил ее чарующей улыбкой. Его руки спокойно лежали на столе. И вновь она ощутила мягкое плавное прикосновение.

«Боже! — ужаснулась Женя. — Неужели этот идиот снял ботинок и оглаживает меня своим гнусным носком?» А вслух холодно сказала, сверля его взглядом:

— Если вы сейчас же не прекратите, я немедленно уйду отсюда, но по физиономии отхлестать успею.

Володя, который в этот момент как раз собирался ослабить узел галстука, замер с поднятой рукой. Татьяна и Феликс изумленно уставились на Женю.

— Извините, — наконец обрел Лаптев дар речи. — Никак не думал…

— А вы думайте. Выработайте в себе такую полезную привычку! — кипятилась Женя.

— Жень, ты что, с печки упала? — Татьяна не могла понять, что происходит.

— Да он гладит меня под столом… — зашипела Женя.

— Я?! — Изумление Лаптева было таким неподдельным, что Женя перевела пылающий взгляд на Феликса.

«Ну конечно! И как это я сразу не догадалась, что только этот придурок и способен на подобные пошлости!»

Феликс, пригвожденный к месту перекрестными взглядами своих спутников, глупо захихикал:

— Да вот они ручки-то!

— Да ты меня ногой своей дурацкой гладишь!

— Я?! — в свою очередь изумился Феликс. — Ногой?!! — И даже заглянул под стол, дабы убедиться, не посмела ли его нога и в самом деле без ведома хозяина решиться на подобную дерзость. И захохотал так, что они даже подпрыгнули от неожиданности, уставившись на его согбенную, вздрагивающую от конвульсивных сотрясений спину.

Наконец он разогнулся, держа в поднятой руке извивающуюся гладкую кошечку. Тут уж они все полегли от смеха.

Испуганная таким безудержным весельем кошка издала отчаянный вопль, вырвалась на свободу и стремительно ретировалась, возмущенная столь неадекватной реакцией на свой дружеский порыв.

Женя смущенно отбивалась от шуточек, которые тут же посыпались на нее со всех сторон. Официантка принесла шампанское, Володя перехватил у нее бутылку, с шумом открыл и разлил пенящийся напиток.

— Предлагаю выпить на брудершафт! — поднял он бокал. — А то я среди вас как белая ворона.

Троекратно расцеловавшись с Феликсом и Татьяной, Лаптев повернулся к Жене. Та хотела было отвергнуть глупую затею, но сдержалась — и так уже всех повеселила. Они скрестили руки, отпили шампанское, Лаптев поставил бокал на стол, провел пальцами по ее щеке, чуть приподнял подбородок и коснулся губ поцелуем, гораздо более долгим, чем того требовал обычай.

Горячая волна зародилась где-то в кончиках пальцев и мгновенно захлестнула Женю, перехватив дыхание. Она отстранилась, хватая ртом воздух, заливаясь густым румянцем, и встретилась с его смеющимися глазами.

Женя поджала губы и опустилась на стул. Но тональность вечеру была уже задана, и он покатился своим чередом, весело и беззаботно.

Они пили кофе, когда Татьяна, подмигнув Феликсу, нарочито капризно протянула:

— Хочу танцевать!

— Отличная идея! — оживился Лаптев.

— Да здесь никто не танцует! — запротестовала Женя, испепеляя взглядом Таньку, которая старательно не смотрела в ее сторону.

— Как это никто? — включился Феликс. А мы, что же, не в счет? — Он подал Татьяне руку, и та ее с готовностью приняла.

Официантка, увидев танцующих, сделала музыку чуть громче. Щемящая латино-американская мелодия сорвала с места еще одну пару.

Лаптев накрыл ладонью Женины пальцы, чуть сжал их и потянул за собой. Она поднялась, понимая, что не надо бы этого делать, но он уже обвил ее руками и привлек к себе так близко, что она коснулась щекой его щеки. Женя попыталась отстраниться, но он не позволил ей этого сделать и шепнул в самые губы:

— Под такую музыку хорошо зачинать детей, правда?

И пока она, ошеломленная, пыталась найти подходящий ответ, Лаптев снова поцеловал ее. И время остановилось…

Женя все же сумела стряхнуть оцепенение, но к этому моменту он как ни в чем не бывало говорил уже о чем-то другом, нейтральном, и больше не сделал ни одной попытки ни смутить, ни соблазнить ее.

Это была первая ночь, когда Женя, засыпая, не вспомнила о Борисе.

14

На следующее утро за завтраком Феликс объявил, что теперь его очередь веселить компанию, а посему он снял на вечер сауну, куда они и отправятся все вместе париться, пить травяные настои с медом и плавать в бассейне.

— Ну, уж это точно без меня, — решительно заявила Женя. — Я еще только в баню с мужиками не ходила.

— Женечка, ну не будь ханжой! — взмолился Феликс. — Не ломай компанию…

— Просто у Жени богатое воображение, — улыбнулся Лаптев. — Она уже видит наши обнаженные тела, сплетенные в свальном грехе.

— Да! — нервно дернулась Женя в его сторону. — А ты, по-видимому, собираешься париться в спортивном костюме?

— Вовсе нет. Просто там две парные, две моечные, а в общий зал мы выйдем в простынях.

— Ну, можно было бы с этого и начать, — не сдавалась Женя.

— Но это ведь само собой разумеется. Кто же мог подумать, что у тебя в этой области накоплен совершенно иной опыт…

— По-моему, я заказывала это яйцо «в мешочек», — задумчиво проговорила Женя, ловко прицеливаясь Лаптеву в лоб.

— Сдаюсь, сдаюсь! — засмеялся тот, закрываясь руками. — Но придет же в голову: «в бане, с мужиками…»

— Еще одно слово… — зловеще предостерегла Женя, многообещающе помахивая яйцом.

Тонкая скорлупа хрустнула, и тягучее желтое содержимое побежало по ее пальцам, стекая на белоснежную скатерть.

— Ты смотри, действительно «в мешочек», — удивился Лаптев.

Танька с Феликсом дружно фыркнули; и Жене ничего не оставалось, как присоединиться к общему веселью.

Сауна располагалась на территории бассейна, который по вечерам не работал, и все огромное помещение оказалось в их полном распоряжении.

Компанию встретила веселая румяная толстушка, все рассказала-показала и предложила свои услуги.

— Спасибо, милая, мы сами управимся, — отказался Феликс, окидывая довольным взглядом красиво накрытый стол.

— Ну, тогда легкого пару. Веники замочены, напитки в холодильнике, чай в самоваре. А еще чего понадобится — позвоните, я принесу. — Она кивнула на телефон и выплыла, мягко прикрыв за собой дверь.

— Та-а-ак! — довольно протянул Феликс, потирая руки. — Командовать парадом буду я!

Страстный любитель попариться, он до тонкостей знал и высоко ценил это ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Ну, это ты у себя в мужицком отделении командуй, а мы уж сами как-нибудь разберемся, — охладила его пыл Татьяна.

— Ну, что ж, — легко принял отставку Феликс, — значит, девочки налево, мальчики направо.

Через час они уже сидели в шезлонгах вокруг низкого стола, замотанные в белоснежные простыни.

Лаптев смотрел на Женю — чистое раскрасневшееся лицо без косметики, ясные глаза с мокрыми стрелками длинных ресниц, изумительная линия плеч — и ему так хотелось прижать ее к себе, запустить руку в густые влажные волосы и целовать эти глаза, губы, высокую стройную шею, что сводило скулы.

Женя тоже поглядывала на Лаптева, чувствуя, как все ее истомленное, исхлестанное душистым веником тело жаждет этого мужчину. И он видел это, чувствовал, но не знал, как разрушить стену, которую она с таким непонятным и бессмысленным упорством возвела между ними.

Не похожа она на тех барышень, главной целью которых являлось замужество во что бы то ни стало. Тогда почему отталкивает его, сдерживает свой порыв, такой естественный и нормальный — быть с мужчиной? Ведь оба они свободны…

Его размышления прервал Феликс.

— Внимание, внимание! — возвестил он. — Сюрпризы еще не кончились. Представьте, мои дорогие, что мы, знатные патриции и великолепные гетеры, возлежим на роскошном пиру. А чтобы создать соответствующую атмосферу…

Он перекинул через плечо конец простыни на манер римской тоги, принял величественную позу и воздел руки.

— Как иногда багрянцем залиты

В начале утра области востока,

А небеса прекрасны и чисты,

И солнца лик, поднявшись невысоко,

Настолько застлан мягкостью паров,

Что на него спокойно смотрит око, —

Так в легкой туче ангельских цветов…

В венке олив, под белым покрывалом… [1]

Лаптев и Женя, приоткрыв рты, изумленно воззрились на вдохновенного оратора, а Татьяна, быстро протянув руку, вдруг дернула его за край простыни, и Феликс предстал перед ними во всей своей ослепительной наготе.

Мгновение царила немая сцена, взорванная затем гомерическим хохотом «гетер» и второго «патриция». А Феликс, выйдя из столбняка, присел и, прикрывая рукой пах, суетливо кинулся подбирать простыню. Но Татьяна ловко подтягивала ее к себе, и он все никак не мог ухватить за кончик.

Женя уже не могла смеяться — подвывала, хватая воздух сведенным судорогой ртом.

Но не родился еще человек, способный обескуражить Феликса Прожогу!

Он оставил бесплодные попытки поймать простыню, раскованной походкой фотомодели прошел к стоящему в углу искусственному цветку, оторвал листик, плюнул на него, прихлопнул к своим могучим чреслам и принял позу культуриста, играя накаченными мышцами.

— Нет такого фигового листка, который мог бы прикрыть мощь настоящего мужчины, — гордо возвестил он.

И посрамленная толпа ответила ему аплодисментами и криками восторга…

15

Дни шли за днями, и Лаптев все меньше времени уделял своим юридическим проблемам. Собственно, особой необходимости в этом и не было: он так глубоко влез в дело и так долго им занимался, что серьезной подготовки к предстоящим судебным прениям не требовалось.

Теперь они подолгу бродили с Женей по тенистым лесным тропинкам и говорили, говорили, говорили. Между ними оказалось удивительно много общего. Они любили одни и те же книги, фильмы, спектакли. Испытывали схожие чувства, пристрастия и неприязни. Будто две равные половинки одного целого, идеально дополняющие друг друга.

— А что ты больше всего любишь из еды? — спрашивала Женя.

— Да я всеяден.

— Ну а все-таки.

— Картошку с селедкой, — усмехался Лаптев.

— М-м, — мечтательно жмурилась она. — Рассыпчатая картошечка в мундире, жирная селедочка, лучок колечками с маслом и немного уксуса — объеденье!

— И кусочек сала из морозилки…

— И квашеная капустка…

— И бородинский хлебушек…

И они весело смеялись, лукаво поглядывая друг на друга.

Они спешили рассказать о себе как можно больше, словно боялись, что другой такой возможности уже не будет.

Впервые после гибели родителей Володя заговорил о своих тогдашних переживаниях. Женя слушала, склонив голову, не перебивая, не задавая вопросов. Когда Лаптев замолчал, они обнялись и немного постояли, словно подпитывая друг друга энергией жизни.

И только ему Женя рассказала о самом трагическом событии в своей жизни — уходе Бориса. Даже с Танькой она не была столь откровенной.

«Почему я так обнажаю душу перед этим незнакомым, чужим человеком? — дивилась Женя. — В ответ на его доверчивость? Или мы просто как случайные попутчики в поезде дальнего следования — знаем, что скоро расстанемся навсегда. Навсегда. И не придется потом ни краснеть, ни жалеть о своем чистосердечии…»

Прошла неделя, началась вторая, и каждый новый день казался короче предыдущего.

Женя гнала мысли о стремительно надвигающейся разлуке, считая ее неизбежной. Убеждала себя, что легко его забудет: с глаз долой — из сердца вон. Но понимала, что это не так. Будет помнить, и страдать, и жалеть о своем глупом упрямстве.

Может, и правда, глупом? Если расставание неизбежно, пусть останутся хотя бы воспоминания. Но ведь тогда будет еще больнее, еще горше…

Татьяна несколько раз порывалась заговорить с ней об этом. Но Женя резко пресекала все ее попытки, уходила от разговора. Что нового она могла услышать?

Он весь перед ней как открытая книга. И ведет себя теперь совсем иначе: не лезет с поцелуями, не задает вопросов. Понимает, что с ней происходит.

А что с ней, собственно, происходит? Сама-то она может объяснить?

Вот появился в ее жизни человек и сразу занял огромное место. Почему? Никто не знает: занял и все.

И этот человек позвал ее:

— Иди ко мне. Нам хорошо вместе. Мы проведем две чудесные недели, а потом легко расстанемся, без обязательств, упреков и обид, унося в душе воспоминания. Как Феликс и Татьяна.

А она, Женя, так не хочет.

Но ведь все ее существо тянется к нему. И уж себе-то она может признаться, что любит. Ведь любит?

Вот оно! Потому и не может на две недели. Не ущемленная гордость, не самолюбие, а эта отвергнутая любовь держит ее, не пускает.

Но ведь сейчас она слышит совсем другой голос:

— Все изменилось, Женя. Для меня это уже не флирт. Загляни в мои глаза. Разве ты не видишь, что все теперь иначе?..

Или она только хочет это услышать? Сама себе не верит?

Верит — не верит, но выйти из этого тупика уже не может. Ну вот не может и все тут!

Лаптев тоже анализировал ситуацию. И делал это весьма основательно: препарировал и разложил по полочкам все возможные варианты. Не зря же его еще в школе прозвали «Лапоть Башковитый»…

Одного он не мог понять: почему Женя возвела между ними эту неодолимую преграду? Они ходят вдоль нее, каждый со своей стороны, жаждут друг друга, а прорваться не могут.

«Слиться в экстазе», — усмехнулся Лаптев.

Чего она боится? Или чего-то хочет добиться этим своим упорством-упрямством?

Но не похожа Женя на дальновидную расчетливую дрянь, абсолютно бесхитростная, открытая.

Он вдруг представил ее хлопочущей в фартучке на его кухне и улыбнулся. А вот она выходит из ванной, и он несет ее на руках в спальню… Володя тряхнул головой, отгоняя наваждение.

«Ну что, Лаптев? Привык, что бабы стараются затащить тебя в постель. И вдруг неувязочка…»

Но почему, почему?..

16

Даже Феликс, обычно занятый исключительно собой, заметил, что происходит.

Татьяна досадливо отмахивалась от его назойливых вопросов. Но когда Феликс чего-то не понимал, он шел до конца, до полной ясности.

— Ну, не знаю я, что происходит! — отбивалась Татьяна.

Уж с кем, с кем, только не с Феликсом будет она обсуждать Женькины сумасбродства.

Оставался Володя.

Лаптев был Феликсу весьма симпатичен. Кроме того, пренебрегать столь полезным знакомством не стоило.

Да и элементарная мужская солидарность требовала помочь мужику, страдающему от бабьей дури. А в том, что это была именно бабья дурь, Феликс Прожога не сомневался ни минуты.

* * *

Все проходит… И до конца недолгого отпуска осталось всего два дня — пятница и суббота. В воскресенье после завтрака они уезжали.

Постепенно нарастающее противостояние достигло, казалось, своего апогея. И природа, будто откликаясь на разлитое в воздухе напряжение, пролилась вдруг дождями. И шли эти дожди как раз два последних дня — пятницу и субботу. А может, это были слезы по несостоявшейся, а такой реальной, такой желанной любви.

И в эти дни они почти не виделись, словно готовились уже к надвигающейся неотвратимой разлуке.

Женя все время что-то делала: ходила на массаж, до изнеможения занималась в тренажерном зале, плавала в бассейне, читала…

— Женька!.. — предприняла Татьяна еще одну отчаянную попытку образумить подругу.

Но та замахала руками и стремительно выскочила из комнаты.

«Она уже и сама не рада, — грустно думала Татьяна. — Загнала себя в угол — хочет выбраться, да не может».

Предпоследний ужин прошел вяло и даже как-то скованно. Они перебрасывались незначительными фразами, и только Феликс поначалу безуспешно старался расшевелить компанию, но быстро выдохся и замолк, поняв бесплодность своих усилий.

Сразу после кофе Татьяна с Женей распрощались, Лаптев тоже было поднялся, но Феликс удержал его, предложив партию в бильярд.

Они спустились в бар, сыграли пару партий, но без особой охоты, без азарта, и сели за столик в углу с бутылкой виски.

Разговор, поначалу круживший вокруг общих нейтральных тем, постепенно и естественно свелся к предмету, более всего занимавшему Лаптева и весьма любопытному Прожоге, — к странному Жениному упорству.

И вот ведь Володя никогда не был болтлив и Феликс не являлся тем человеком, которому он решился бы открыть душу, но то ли слишком у него наболело, то ли вторая бутылка виски стала тому виной — а вот, подижь ты, открыл.

— Ведь мы живем в одном городе, — говорил Володя. — А ощущение такое, что прощаемся навсегда: уедем отсюда и все — конец!

— Да все бабы — шалавы. Вот моя Танька…

— Да не шалава она, в том-то и дело. Я понять хочу…

— И понимать нечего. Все ясно как Божий день: она тебя распалила, ты теперь за ней как телок на веревочке пойдешь.

— Нет, ты подожди, ты послушай. Тут совсем другое. Она сама мучается, но переступить через что-то не может. Надо только понять, через что.

— Да что она из себя целку-то строит?! Замужем была…

— Не в этом дело. Она боится чего-то.

— А чего ей бояться? Залететь, что ли? Так сейчас последняя дура деревенская знает, как предохраняться и куда бежать в случае чего, а она вроде на дуру не похожа.

— Опять не то! Она боится быть обманутой…

— Во! — Феликс торжествующе упер палец Лаптеву в грудь. — Вот ты и попал в десятку!

— В смысле?.. — не понял Лаптев.

— А в чем обман? Ты что, ей жениться обещал, если она под тебя ляжет?

— Да не обещал я ей ничего! Не в этом дело…

— А в чем, в чем дело?! Чего она тогда боится? Что если даст, то уже точно не женишься? А вот распалит — может, что и обломится!

— А-а-а… — Лаптев взмахнул рукой, решительно отметая нелепое это предположение, и высокий стакан с остатками виски вдребезги разбился, сметенный на пол этим гневным жестом.

— Все путем! Все нормально, — успокоил Прожога повернувшегося на шум бармена и попросил заменить стакан.

Разлили остатки, выпили. Немного помолчали.

— Она предательства боится, — проникновенно поведал озаренный внезапно открывшейся истиной Лаптев.

— А в чем, в чем предательство?! — пьяно изумился Прожога, с готовностью пускаясь по второму кругу.

— А я тебе объясню, если ты не понимаешь… — Лаптев потянулся согнутым пальцем к голове собутыльника, но передумал и постучал по своей.

— Ну, объясни. Ведь ты мне друг? — заволновался Прожога.

— Друг! Я твой друг! — с энтузиазмом заверил его Лаптев.

— А Феликс Прожога друзей в беде не бросает. Ты понял? Нет такой бабы, под которую прогнется Феликс Прожога! — Он грозно свел брови и заиграл желваками.

«Вылитый Ельцин»… — умилился Лаптев.

— В общем, так. Завтра… Завтра!.. — поднял палец Прожога. — Будет твоя. Сама к тебе приползет. Ты мне веришь?..

— Да! — широко мотнул головой Володя, давно уже потерявший нить разговора.

17

Наступила суббота. И за завтраком Феликс объявил честной компании, что сразу после ужина приглашает всех к себе в номер на прощальную вечеринку.

День тянулся бесконечно, как обычно замедляется время перед чем-то важным и желанным. А Женя подсознательно ждала от этой последней встречи разрешения той мучительной ситуации, в которую сама себя загнала.

Но что должно для этого произойти, она не знала. Как следует вести себя Володе, чтобы она поверила и доверилась ему? И разве сейчас она ему не верит? Верит! Найдет он слова, которые помогут ей выбраться из ловушки? Или она уже до такой степени его заморочила, что он и пытаться не станет? Тогда как скрыть свое разочарование? Свое отчаяние…

Прежде всего, надо выглядеть на миллион долларов. А значит, что-то делать. Делать! А не предаваться унылым размышлениям! И Женя резко повернулась к подруге:

— Ну что, Танька, покажем мужикам небо в алмазах?

Та только ахнула и быстро затрясла головой, мол, конечно, покажем, что ж не показать…

Для начала нагулялись в лесу под мелким дождичком, чтобы кожа и волосы напитались живительной влагой. И Женя много говорила, была весела и возбуждена, как человек, решивший наконец для себя давно мучивший его вопрос.

Танька слушала, молчала, боясь разрушить хрупкий мостик, который строила для своего отступления Женя.

Попили зеленого чаю, повалялись в постелях, подремали под шум дождя.

Пришла пора собираться на ужин.

Татьяна, накладывая перед зеркалом макияж, наблюдала краем глаза за Женей. Та стояла перед гардеробом, задумчиво перебирая вешалки с нарядами. Сняла свое любимое легкое темно-вишневое платье на тоненьких бретельках, подержала в руках, бросила на постель и сказала:

— Нет, не могу! Хотела бы, но не могу…

— Но почему? Почему?! Что опять случилось?.. — взвилась Татьяна.

— Да в том-то и дело, что ничего не случилось!

— Ну, Жень, это уже клиника!

— Ты не понимаешь!

— А ты не объясняешь!

— Танька, он оставит меня в любом случае. А если это сделаю я сама, будет не так унизительно.

— Откуда такая уверенность?

— Я это чувствую…

— Ты не оставляешь себе шанса. Это уже фобия какая-то! Ты что, дура, уродина, бомжиха безработная?! Почему ты думаешь, что он тебя оставит?

— Мы с тобой как два осла — ходим по бесконечному кругу за морковкой, — примирительно улыбнулась Женя, натягивая все же отвергнутое было платье.

— За морковкой она ходит, — ворчала Танька. — Да тебе это морковку только что в рот не суют, а ты от нее шарахаешься, как черт от ладана.

— Ты сама-то поняла, что сказала? — фыркнула Женя.

Они расхохотались и такими вот, веселыми, красивыми, возбужденными, возникли в дверях столовой и пошли через зал к своему столику, провожаемые многочисленными взглядами.

После ужина Феликс попросил компанию немного подождать в холле, а, когда пригласил в номер, там уже мерцали свечи, звучала тихая музыка и даже курились восточные благовония, источая легкий волнующий аромат.

— О! — только и могли вымолвить восхищенные гости, награждая хозяина бурными аплодисментами.

— Сегодня мы пьем шампанское! — провозгласил Феликс, широким жестом приглашая гостей располагаться на диване и креслах просторной гостиной своего люкса.

Он прошел на маленькую встроенную кухню, где уже стояли приготовленные бокалы, разлил шампанское и в бокал, предназначенный Жене, всыпал тщательно отмеренную дозу белого порошка без запаха и вкуса. Немного постоял, ожидая, когда утихнет бурная реакция, и понес угощение в комнату.

Прожога протянул Жене ее бокал, и она засмотрелась на причудливо переплетающиеся нити пузырьков, неудержимо стремящихся вверх и выпрыгивающих на поверхность, создавая легкое шипящее облачко.

— Первый бокал до дна! — скомандовал Феликс, по-гусарски оттопыривая локоть.

Все послушно выпили, и Женя засмеялась, прикрываясь ладошкой, когда в нос ударили быстрые щекотные пузырьки.

Они пили шампанское, ели фрукты, грызли орешки. Настроение было прекрасным и с каждой минутой становилось все лучше.

«Боже мой! — думала Женя. — Что это я себе нарисовала, напридумывала? Всех измучила. Чудесных, близких людей. Таньку, Феликса, а главное, Володю!»

Она смотрела на него, и лицо ее светилось такой любовью, таким несказанным счастьем, что все замерли, завороженные.

Первым очнулся Феликс.

— А что это мы, братцы, не танцуем? — воскликнул он, и все вздрогнули, будто застигнутые у замочной скважины. — Давайте, давайте! Володя, Женя! Пойдем, Танюша.

Он подхватил Татьяну и увлек в дальний угол гостиной.

— Я ничего не понимаю! — зашептала Танька. — С нее будто чары упали!

— Да она с ним играет, как кошка с мышкой. Ох, и актрисы вы, бабы! А я уж чуть было не поверил!..

— Нет, Филя, это не про Женьку, — перебила его Татьяна. — Такое впечатление, что она захмелела с первой рюмки!

— Знаешь, Танюша, пусть они сами эту загадку разгадывают. А мы пойдем-ка к вам в номер. У нас с тобой есть дела поинтересней…

Он взял со столика брелок с ключами, нарочито погремел ими, привлекая внимание Володи, подмигнул ему и показал глазами на Женю.

— До завтра! — произнес со значением Прожога и, обняв Татьяну за плечи, повел ее к выходу.

18

«Люблю его! — думала Женя, и душа ее ликовала. — И как это мне на ум пришло — скрывать свои чувства?! Надо быть естественной, открытой, а иначе как же людям понять друг друга? А он понимает, что я люблю, что я счастлива?..»

Володя не верил своим глазам. Женя, в последнее время такая сдержанная и холодная, смотрела на него с восторгом и обожанием. Зрачки ее расширились, и глаза казались бездонными. И волнующая их глубина манила и обещала так много, что Лаптев на секунду зажмурился.

Он протянул руку, и Женя с готовностью приняла ее. Она, будто Золушка на балу, оказалась вдруг в мире материализовавшихся желаний.

И этот мир с каждой минутой все меньше походил на реальность с ее страхами, условностями и правилами игры.

Здесь не было ни тормозов, ни контроля. Дозволялось все: говори что хочешь и делай что нравится.

И Женя, как узник, вырвавшийся из темницы, поспешила воспользоваться этой неожиданной, долгожданной, этой сладкой свободой.

— Женька! — шептал ей Володя. — Не могу поверить! Почему ты так долго…

Но Женя не слышала его. Она обхватила ладонями Володины щеки и припала к его губам. У него перехватило дыхание, и он резко прижал ее к себе.

— Как только я увидел тебя… В тот первый день, помнишь?.. — хрипло говорил Лаптев. — Я сразу понял: это моя женщина…

Но она снова закрывала ему рот поцелуем, и он готов был до бесконечности продлевать этот сладостный плен, но все же вырывался из него, чтобы коснуться губами ее дрожащих век, скользнуть по стройной шее вниз, к впадинке между ключицами, так, чтобы она запрокинула голову. И тогда Лаптев запускал руку в ароматный шелк ее волос, охватывал пальцами затылок и вновь впивался в губы.

Они не могли оторваться друг от друга.

Его ласки становились все смелее. Он целовал ее обнаженные плечи, постепенно сдвигая мешающие тонкие бретельки. И вдруг легкое платье бордовым облачком соскользнуло к ее ногам, и она осталась перед ним в одних крошечных кружевных трусиках.

Но Женю нисколько не смутила неожиданная нагота, она вновь шагнула к нему, обвила руками, прижимаясь прохладной упругой грудью.

Мерцали свечи, струились благовония, шуршал нескончаемый дождь за окном, и любимая женщина, вчера еще неприступная и холодная, ластилась к нему, как большая теплая кошка.

Лаптев чуть приподнял за подбородок ее голову, пытаясь заглянуть в глаза и понять, может ли идти до конца, хочет ли она близости?

Но глаза ее были закрыты, лицо светилось блаженством, а губы шептали:

— Володя, Володя, Володя…

Он почувствовал, как слабеет ее тело, подхватил Женю на руки, понес в спальню и осторожно положил на предусмотрительно разобранную Феликсом широкую двуспальную кровать.

В спальне царил полумрак, но он видел ее закрытые глаза, чуть улыбающиеся губы, волосы, рассыпавшиеся по подушке, все ее раскинувшееся на белой простыне тело и залюбовался открывшейся прекрасной картинкой.

Но Женя, оказавшись вне кольца его больших теплых рук, заволновалась, тревожно свела брови и вновь тихо позвала:

— Володя…

Он быстро скинул с себя одежду и лег рядом, обнял ее, прижал к себе.

И Женя вновь поплыла по волнам своего чудесного сна, где все было радость и блаженство, глубже и глубже погружаясь в его пучину, но не теряя волшебного ощущения счастья.

А Лаптев ласкал ее послушное тело, и, когда наступил наконец момент истины, оглушающий до звона в ушах, подивился на мгновение ее полной индиферентности, но остановиться уже не мог.

И только потом, отдышавшись и окончательно придя в себя, он понял, что Женя спит. Спит! И улыбается во сне трогательной детской улыбкой…

Он попробовал разбудить ее, но все его попытки остались тщетными. И только тогда его озарила догадка.

«Не может быть!» — ужаснулся Лаптев, чувствуя себя последним дураком, подопытным кроликом, полным идиотом. Или мерзавцем?..

«Но я же не знал! Ведь в голову не могло прийти!..» — пытался он себя оправдать.

Но другой голос, насмешливый и беспощадный, не позволял ему этого.

«Разве ты не видел, что она ведет себя странно? — обличал этот голос. — Видел! Но предпочел отмести все сомнения, потому что так тебе было удобно! Ты хотел ее взять во что бы то ни стало. Ты проиграл, Лаптев. Получил только тело…»

— Будь ты проклят, Прожога! — Он скрежетал зубами от слепой ярости, накрывшей его тяжелой душной волной.

Володя быстро оделся и бросился к номеру Татьяны и Жени, все еще надеясь в глубине души, что этот бред не может быть правдой, но знал — знал! — это не так.

19

Лаптев барабанил в дверь, пока на пороге не возник полуодетый сонный Прожога.

Володя схватил его за лямки майки, собирая ее в комок у горла, вытащил в коридор и шарахнул спиной о стену.

— Говори, что ты ей подсыпал!.. — яростно захрипел он, почти отрывая противника от пола.

— Сбавь обороты, приятель! — Прожога резко высвободился и перехватил его руки. — Пойдем в холл. Там поговорим…

Он зашагал по коридору, и Лаптев двинулся за ним следом, сжимая кулаки от еле сдерживаемого гнева.

В холле Прожога повернулся к нему, и они встали друг перед другом, как бойцовые петухи, изготовившиеся к смертельному поединку.

— Я жду объяснений, — вновь потребовал Лаптев.

— Ну ты дурачком-то не прикидывайся, — усмехнулся Прожога. — Чистеньким хочешь остаться? Как говорится, и на елку влезть, и жопу не ободрать?

— Я не знал!.. — задохнулся от возмущения Лаптев.

— Да все ты знал! — перебил его Феликс. — И что ты, собственно, так кипятишься? Она сделала только то, чего сама хотела. Немного химии — и каждый получил, о чем мечтал.

Лаптев угрюмо молчал.

— А если ты такой щепетильный… — Прожога похлопал его по плечу. — Завтра она не вспомнит ничего. Ни-че-го! Понял?

Володя развернулся, но Прожога ловко ушел от удара, вновь перехватив его руку.

— Не попадайся больше на моем пути. Убью… — Голос Лаптева дрожал от ярости.

— Да пошел ты!..

Они резко оттолкнулись друг от друга и ушли каждый в свою сторону.

Лаптев собрал вещи и уехал в Москву.

А Феликс отправился в свой номер, вылил в раковину остатки шампанского и, прихватив в гостиной Женино платье, которое так и лежало на ковре, прошел в спальню.

Обнаженная Женя безмятежно спала. Он окинул ее оценивающим взглядом, хмыкнул, ловко натянул на безвольное тело трусики и платье, подхватил на руки и понес к Татьяне.

Та изумленно уставилась на него, когда он ввалился в номер со своей тяжелой ношей и опустил Женю на кровать.

— Уф-ф! — повел плечами Прожога и упал в кресло.

— Что это значит? — обрела Татьяна дар речи. — А где Володя?

— Напилась твоя подружка и вырубилась. А он психанул.

— Ну ты подумай! — сокрушенно покачала головой Танька. — Я заметила, что она как-то сразу захмелела. Не ела что ли ничего? А я-то надеялась, что все у них заладится, и вот на тебе!

— Пить меньше надо и не строить из себя английскую королеву, — раздраженно бросил Феликс, поднимаясь из кресла. — Ладно. Спать пора, а то сами будем завтра как с похмелья.

Он помахал рукой и направился к выходу.

— Да-а, — зевнула Татьяна. — Утро вечера мудреней. Спокойной ночи! — Она выключила свет и свернулась калачиком.

Проснулись они поздно. В окно сквозь планки жалюзи рвались лучики солнца. Звенел разноголосый птичий базар.

— Ой, Танька! — сладко потянулась Женя. — Как пришла сюда — ничего не помню. Будто выключили меня. Но зато какой сон мне приснился… — Она мечтательно зажмурилась и без всякого логического перехода закончила: — Наверное, я все-таки полная дура!

— Да уж, — саркастически усмехнулась Татьяна. — То ли Бог тебя бережет, то ли черт попутал.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Женя.

— Ну вот не помнишь-то ты ничего почему?

— Почему? — переспросила Женя, все еще пребывая во власти своего чудесного сна.

— «Почему-у», — передразнила Танька. — Потому что выпила шампанского и отключилась. А кавалер твой поскучал-поскучал и ушел не солоно хлебавши.

— Ой, как неудобно! — ахнула Женя. — И что это у меня все как-то нелепо получается? Воистину черт попутал.

Она расстроено запустила пальцы в гриву растрепанных волос и поникла. Потом решительно тряхнула головой и весело сказала:

— Я попрошу у него прощения за завтраком. Публично! — Она засмеялась. — И знаешь, Танька, все теперь будет по-другому. Вот увидишь…

Женя взглянула на часы и пулей вылетела из постели.

— Боже! Мы опаздываем! Скорей, а то завтрак кончится.

Они быстро умылись, смеясь и отпихивая друг друга, и побежали в столовую. Но за столиком у окна их ждал один только Феликс.

— Привет! — еще издали помахала ему рукой Женя. — А где Володя?

— Он уехал, — сказал Феликс, отводя глаза. — Еще ночью.

20

«Вот и отдохнули», — думала Татьяна, поглядывая в огромное зеркало на Женю, которая стригла клиентку и даже перебрасывалась с ней короткими фразами, но мыслями — и это было видно — витала совсем в иных сферах.

Она осунулась, побледнела, под глазами залегли глубокие тени. И вся как-то поникла, увяла.

«Называется, отвлекла подругу, развеяла! — корила себя Татьяна. — А на самом деле добила ее окончательно. Но кто же знал, кто знал! И ведь не поймешь, кто из них больше виноват, — размышляла она, ловко работая ножницами. — Неужели Женька оказалась права и Лаптев просто бабник, не способный на серьезные отношения? Не обломилось ему — плюнул и уехал. Или это она все испортила — сама себя перехитрила?..»

Так или иначе, но случилось то, что случилось. И Женя, день за днем прокручивая в памяти минувшие две недели, винила во всем только себя одну — все больше и больше.

Тоска по Лаптеву росла, убивая остальные желания и потребности души и тела. Она как робот выполняла свою работу и все, чего требовали от нее обстоятельства жизни, почти ничего не ела и являла собой воплощенную скорбь.

Она думала только о нем, помнила каждую черточку его дорогого лица, каждое слово, каждый жест. Но самым бесценным, самым мучительным воспоминанием был тот дивный сон, который мог бы стать явью, если бы не ее глупость, нелепая гордыня, если бы, если бы, если бы…

Но мысль о том, чтобы найти Лаптева, ни разу не пришла ей в голову: он уехал и тем самым обрубил все концы. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал.

Татьяна поехала к Жанне Александровне, все ей рассказала, стараясь сохранить объективность.

— Бедная моя Женька! — вздохнула та. — Из огня да в полымя.

И отправилась к дочке в надежде, что найдет слова, способные ее утешить.

Но Женя пока еще не могла говорить о своей новой потере — так было больно, а мать не решилась задать вопроса.

И только в октябре, второй уже раз не дождавшись «тех самых дней», Женя забеспокоилась и поведала о своих проблемах подруге.

— Может, ты беременна? — осторожно спросила Танька, сверля ее пытливым взглядом.

— Ну, разве что от Святого Духа, — засмеялась Женя.

— Нет, Жень, действительно ничего не было? — не отступала та.

— Ты сама знаешь, что ничего, — начала сердиться Женя.

— Ну, а что же это тогда такое? — недоуменно развела руками Танька.

— Меня еще и по утрам подташнивает, — подразнила ее Женя, — голова кружится и грудь болит…

— А ты вообще перестань есть, — завелась Татьяна. — Тогда хоть отойдешь без мучений. Без тошноты…

— Я тоже думаю, что это результат стресса, — примирительно сказала Женя. — Пора взять себя в руки. А то что же мне теперь — умереть во цвете лет и в полной распущенности?

— Уф-ф-ф! — шумно выдохнула Татьяна. — Будем считать, что кризис миновал и больной пошел на поправку.

Женя засмеялась (впервые за эти два месяца!) и предложила отметить сие замечательное событие.

Но когда и ноябрь не принес никаких изменений ни в состоянии, ни в самочувствии, Женя всерьез забеспокоилась и засобиралась в консультацию, дабы выяснить, что же все-таки с ней происходит.

Она гнала от себя мысли о возможных роковых заболеваниях, но то, что услышала, ей и в голову не могло прийти!

Прямо из консультации она поехала к Татьяне и, едва та открыла дверь, прямо с порога объявила:

— Танька, я беременна!

— От Святого Духа? — глупо улыбаясь, спросила подруга.

— Уже четвертый месяц… — Губы у Жени задрожали, и она прикрыла их рукой.

Они молча смотрели друг на друга несколько мгновений, потом обнялись и заплакали.

21

Лаптев третий месяц сидел в Норильске. Судебное разбирательство занимало практически весь день, а вот вечера оставались свободными и доставляли массу ненужных проблем.

За день он уставал от бесконечной говорильни, неподвижного многочасового сидения, бумажных завалов и неослабевающего накала страстей. Читать не хотелось, телевизор смотреть — тем более.

Можно было бы пообщаться с братьями-адвокатами, но на всех этих тусовках неизменно присутствовала Марина, а значит, дорога туда была ему заказана.

Марина Стингер. Поначалу Лаптев решил, что Стингер — это фамилия. Оказалось — кличка. И он подивился, как точно она отражает суть этой женщины. Марина безошибочно находила любую цель, правда в отличие от своего смертоносного прототипа не всегда ее уничтожала.

Она не потрясала воображения ни лицом, ни фигурой, но стоило ей переступить порог, как в воздухе начинали потрескивать электрические разряды и все мужчины, как стрелки компаса, моментально реагировали на нее.

Она являла собой гипертрофированный портрет классической адвокатессы — хваткая, наглая, шикарно одетая, с вызывающе дорогими украшениями на пальцах, шее и в ушах.

Когда она брала слово, ее громкий, резкий голос так плотно заполнял пространство, что всем хотелось немедленно заткнуть этот бурный фонтан, кроме подзащитных, которых она подавляла, подчиняла и завораживала своей бешеной энергией.

Она лихо водила машину, обладала холодным умом шахматиста и жесткой мужской логикой, у нее был стальной характер и несгибаемая сила воли. Характеристики, свойственные скорее ракете, нежели женщине.

Все, за что бралась, она делала страстно и весело, доводя до блестящего финала. У нее был изумительной красоты сад, дом, из которого не хотелось уходить, образцово-показательная прислуга, потрясающие вечеринки и связи на всех уровнях.

И даже проигрывая дело, Марина Стингер оставалась на высоте — белая птица, разбившая грудь о неодолимую преграду, воздвигнутую продажными судьями и иже с ними.

И только одна слабость была у этой железной леди — она не могла обойтись без мужчины. О, как она хотела выйти замуж! Какой замечательной женой могла бы стать! Какой великолепной матерью! Как она мечтала о ребенке!

Но никто и никогда не предлагал ей руки и сердца. И чем сильней возрастал ее яростный натиск, тем стремительней ретировались возможные претенденты.

А начиналось все прекрасно: почти никто из избранников не отвергал ее любовного призыва. Но когда она, каждый раз заново потрясенная силой волшебного соединения, говорила своим резким, хорошо поставленным голосом: «Все было великолепно, милый! Я подарю тебе мальчика!» — потенциального отца как ветром сдувало.

Странно, что эта умная женщина была столь слепа и наивна там, где и особой хитрости-то не требовалось, а просто элементарная женская мудрость.

Лаптев понравился Марине, что называется, с первого взгляда, и она сразу пошла на приступ, абсолютно не сомневаясь, что победа будет за нею. Вот эта наглая уверенность раздражала и отвращала его больше всего.

«Может быть, Женя почувствовала во мне нечто подобное? И замкнулась…» — думал Лаптев.

Он часто вспоминал о ней, пытаясь разобраться в той нелепой ситуации, не оправдывая себя, стараясь сохранить объективность.

Будучи юристом, он знал, что под любую, даже ошибочную версию можно найти факты, стопроцентно подтверждающие ее правильность. А что же тогда истина? Что в данном случае можно принять безоговорочно?

Если верить Прожоге, человек под воздействием этого препарата раскрывает свои истинные чувства и намерения. Но то, как Женя к нему относится, он знает и сам. Вопрос в другом: почему она старается подавить в себе эти чувства? Почему не позволяет себе довериться ему?

А вот теперь — стоп! Теперь главное: что его-то мучает во всей этой истории — уязвленное самолюбие, злость на отведенную ему роль пешки или утраченная возможность? Может быть, он встретил наконец свою женщину и не смог ее удержать? Может быть…

«Но дело-то не в этом! — обрывал себя Лаптев. — Дело в том, что, несмотря на свои истинные чувства, она не хочет развития наших отношений. И неважно, по какой причине. Важно, что не хочет — это ее сознательный выбор!»

— Но ты мог бы побороться за свою (и ее — ты это знаешь!) любовь, — вступал в полемику его вечный внутренний оппонент.

— Конечно, — усмехался Лаптев, — И поборолся бы, пошел до конца. Но после того, что случилось, не могу. Нет, не могу! Права не имею…

22

Татьяна отключила телефон, погасила верхний свет, оставив только торшер, с ногами забралась в свое любимое кожаное кресло и сказала Жене:

— Ну, давай рассказывай. Все как на духу.

Женя помолчала, вздохнула.

— Помнишь, я тебе говорила, что мне приснился чудесный сон?

— В день отъезда?

— Да. Так вот, это был не сон. Но если бы не ребенок, я бы и сейчас думала, что все это мне только приснилось.

— Ты прямо сразу «поплыла», после первого бокала. А Лаптев, значит, этим воспользовался?

— Да нет. Если все было, как мне кажется, то я сама его спровоцировала. То есть не то что спровоцировала, а… Даже не знаю, как сказать…

— Да ладно, Жень. Я все понимаю. Я же все видела. А когда ты отключилась, в какой момент?

— Когда мы были в постели. Но я не отключилась, я как будто утонула в счастье… Слушай, Танька! Но ведь нельзя же допустить, чтобы ребенок родился от пьяных родителей?

— Да какие же вы были пьяные?! Лаптев выпил пару бокалов шампанского. Что это для него? А ты и того меньше. Вы же не алкоголики.

— С чего же я тогда?..

— Так бывает. Я читала. Наверное, у тебя был эмоциональный срыв. Ты же себя до ручки довела своими терзаниями на пустом месте.

— И оказалась права.

— В чем права?

— Ну как в чем, Тань?! Как только он добился желаемого, он тут же исчез!

— Что-то тут не так. Не похож он на такого человека…

— Похож-не похож! — перебила Женя. — А я с самого начала знала, что этим кончится. Тебя послушала: давай, вперед, будет что вспомнить! Вот и получила воспоминание на всю жизнь.

— Ну вот! Я во всем виновата!

— Да никто ни в чем не виноват. Но знаешь, мне тогда тоже показалось, что я себе все сама придумала…

— Жень, а может, сообщить ему о ребенке? Мне кажется…

— Нет, нет, нет! Он уже сделал свой выбор, ты что, не понимаешь? Кажется ей…

— Но ты же его любишь…

Женя молчала.

— А что ты скажешь родителям? — не унималась Татьяна.

— Вот это вопрос… Скажу, что решила завести ребенка.

— «Завести» она решила…

— Ну, в смысле родить…

— Ну, если в этом смысле…

— Тань, чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты была счастлива! — закричала Татьяна. — А что ты скажешь ребенку, когда он спросит: «Кто мой папа?»

— Скажу, что его папа был летчик-испытатель, — горько усмехнулась Женя.

Татьяна выбралась из кресла, прошла на кухню и вернулась с двумя чашками дымящегося кофе.

— А может, мне тоже родить ребеночка? — задумчиво спросила она.

Женя даже рот приоткрыла от изумления.

— От Феликса? — только и смогла вымолвить.

— А-а-а, — отмахнулась Татьяна. — Феликса уже Митькой звали.

— Да что ты? — ахнула Женя. — Вы расстались?

— Расстались сразу же после «Бора». А лучше бы и совсем не встречались с этим Прожогой.

— Что же ты мне ничего не сказала?

— Да ты вспомни, какая ты была! Мне еще тебя своими проблемами грузить не хватало!

Татьяна глотнула обжигающий напиток, поморщилась и вдруг неожиданно для себя самой сказала:

— Завидую я тебе, Женька!

— Мне?! — поперхнулась Женя. — И чему же ты завидуешь? Муж от меня ушел, любимый сбежал, и сама я — мать-одиночка!

— Ты любишь! Умеешь любить, понимаешь? А меня как будто Бог убил. И все вроде при мне, и мужики липнут как мухи на мед. Иногда думаю: вот оно! Ан не тут-то было — все не то. Наверное, так никогда и не узнаю, что это за штука — настоящая любовь.

— Да ты что, Танька, с печки упала? Ты что себя хоронишь? У тебя вся жизнь впереди, прости за банальность. Ты лучше кавалеров меняй пореже, а то они перед тобой так быстро мелькают, что ты разглядеть не успеваешь, настоящий это или так, постричься пришел.

— «Такая уж она была», — вяло отшутилась Татьяна.

— Да не такая ты, и все у тебя будет, вот увидишь, — горячо уверила Женя и вдруг оживилась: — Слушай, я давно хотела тебя спросить, что это за мужик к тебе все время ходит, здоровый такой, в джинсах, очень коротко стрижется?

— Понятия не имею. По виду вылитый «конь».

— Конь? Какой конь?

— Ну, как там у «братков»? «Бык»!

— А почему ты решила, что он «браток»? У него лицо хорошее, и смотрит он на тебя как на икону, с благоговением.

— С вожделением он на меня смотрит и молчит, как пень. Я видела, он на джипе приезжает. А кто у нас на джипах ездит? Он или охранник, или шофер. Возит какого-нибудь «авторитета».

— Ну что за глупости! Может быть, он артист или ученый…

— Да какой ученый, — засмеялась Танька. — У него на лбу четыре класса образования написано!..

23

Семейный совет решили собрать на даче. Женя гнала от себя мысли о том, как сообщит родным свою важную новость, понимая, что все равно все пойдет не так, как она задумает и захочет. А значит, пусть будет как будет. Как получится.

В пятницу, освободившись пораньше, она отправилась в родительский офис, чтобы оттуда всем вместе на машине отца поехать на дачу.

Стояла удивительно теплая для конца ноября погода, с неба сеялся то ли снежок, то ли мелкий дождичек и приятно щекотал лицо.

Женя медленно брела по пустынной улице, думая все о том же: подарит ли ей судьба еще одну встречу с Володей? Узнает ли он когда-нибудь, что у него есть ребенок? И неужели он действительно уехал так поспешно оттого, что ему нечего было больше желать?..

У самого офиса она буквально влетела в упругий живот встречного мужчины, пробормотала извинение и шагнула в сторону. Он качнулся вслед за нею. Она в другую — он туда же. Так они еще немного потанцевали, пока Женя возмущенно не подняла глаза и ахнула: перед ней стоял смеющийся Борис. Пальто нараспашку, на темных волосах поблескивают капельки дождя.

— Идет и, как всегда, ничего вокруг себя не видит, — заговорил он, как будто они только вчера расстались и были просто хорошо знакомы друг с другом.

— Здравствуй, Борис, — сдержанно проговорила Женя.

— Ты куда? К отцу? — продолжал тот, нимало не смущенный ее холодностью.

— Да. Поедем сегодня на дачу…

— Вот это правильно! — еще больше оживился Борис. — Я теперь все время за городом живу. Такой дом себе отгрохал — ты бы видела! Сауна, бассейн, бильярд, зимний сад. Красота! А летом вообще как в раю. У меня же пацаны родились, близнецы! Классные ребята! Но похожи друг на друга как две капли воды. Зулька и то не всегда их различает.

— Поздравляю, — вежливо улыбнулась Женя.

Она смотрела на него, располневшего, шумного, довольного жизнью, и ничто — ничто! — не отзывалось в ее сердце ни печалью, ни болью, ни гневом. Это было ее прошлое, от которого в душе остались одни воспоминания. Борис вдруг спохватился и заботливо поинтересовался;

— Ну а ты как живешь, Женечка?

— Спасибо, — поблагодарила Женя, — хорошо живу.

— А вот выглядишь неважно, — по-отечески попенял ей бывший супруг. — Осунулась, побледнела, круги под глазами. Надо побольше бывать на свежем воздухе, заняться спортом. Вот Зулька у меня…

«Да он полный идиот!» — подумала Женя, а вслух сказала:

— Это от токсикоза. Вообще-то я выгляжу неплохо.

— От токсикоза? — поперхнулся Борис. — Ты что, беременна? Ты замуж вышла?

— Еще как вышла! — со значением проговорила Женя. — Ну все, пока! А то меня родители ждут.

Она помахала рукой и скрылась в дверях офиса, а он так и остался стоять возле своего джипа, глядя ей вслед с глупой улыбкой.

Теперь она освободилась от него окончательно.

Вечером на даче Женя никому не стала морочить голову своими проблемами.

После ужина собрались у камина, как делали это тысячу раз, сколько она себя помнила: старики, еще бодрые, крепкие, родители и она, Женя. Потрескивали дрова, тихо постукивали по стеклу ветки разросшейся сирени, мерцал экран телевизора. Смотрели новости, перебрасываясь редкими фразами, и просто отдыхали, наслаждаясь близостью друг друга.

Вопросов Жене никто не задавал, хотя все знали, что она собирается сообщить им что-то важное. И Женя ловила на себе эти быстрые тревожные взгляды самых дорогих ее сердцу людей.

Она рано ушла в свою комнату, сославшись на усталость. Открыла форточку, впуская холодный густой воздух, нырнула под теплое одеяло, открыла книгу. Как она любила этот волшебный час перед сном, когда можно отгородиться от всего мира световым кругом торшера и читать, читать, пока не начнут слипаться глаза.

Но сегодня читать не хотелось. Женя выключила свет и свернулась калачиком, вслушиваясь в глубокую тишину, нарушаемую изредка порывом ветра, шлепком оборвавшейся с крыши капли и тихими скрипами и шорохами большого деревянного дома, который жил своей ночной таинственной жизнью.

Утро наступило морозное, ясное. Деревья и кусты, каждая веточка, каждая былинка опушились белоснежным нарядом, и долгожданное осеннее — уже почти зимнее — солнце зажгло этот дивный убор мириадами сверкающих искр.

И на фоне этой царственной красоты и сияния, на залитой светом террасе во время позднего завтрака, когда весь мир казался исполненным праздника и покоя, Женя сообщила родным, что ждет ребенка. И ошеломляющая эта новость так и была воспринята — как праздник и великая Божья благодать.

И только Анна Вениаминовна осторожно спросила:

— Женечка, а кто же отец?

— Очень хороший, красивый, умный и достойный человек. Но о ребенке он ничего не знает и не узнает никогда, — спокойно ответила Женя.

24

Приближался Новый год, и Москва оделась в яркий елочный наряд. Все вокруг сверкало, и в воздухе разлилось сказочное ожидание чуда.

Женя украшала елку, и время от времени наклонялась и вдыхала терпкий лесной аромат. Она посмотрела в окно, забранное морозной узорчатой рамкой, и увидела, как к дверям салона подъехал огромный черный джип и из него вышел безмолвный Танькин обожатель в потертых джинсах.

«А мне он нравится, — подумала Женя. — У него лицо хорошее и глаза, и… вообще».

Она подошла к стойке администратора одновременно с посетителем и сказала:

— Здравствуйте! Как ваша фамилия?

— Ильин, — ответил тот неожиданно низким приятным голосом. — Я записан к Карташовой на двенадцать.

— Проходите, пожалуйста, — приветливо повела рукой Женя и подумала, что, наверное, он и правда водитель — усталый, слегка помятый, и машина вся заляпана грязью — отвез шефа, а сам в парикмахерскую…

Николай Ильин был потомственным дворянином Бог знает в каком колене. Сразу после Октябрьской революции его семья выехала в Германию и там осела, бережно сохраняя традиции и уклад русской жизни. И дед, и отец, и сам он, Николенька, родились в Майнце. Младший Ильин получил два высших образования в Германии и Англии, в обеих странах имел свои процветающие фирмы, работающие в сфере высоких технологий, а с некоторых пор утвердился и в России, в Санкт-Петербурге.

Он выкупил старый двухэтажный особняк своих предков и отреставрировал его, оборудовав на первом этаже офис, а на втором — холостяцкую квартиру.

В Москве приходилось бывать часто. И в один из таких визитов, направляясь к припаркованной неподалеку машине, он увидел через огромное ярко освещенное окно парикмахерского салона девушку своей мечты и остолбенел — так она была прекрасна.

Оправившись от шока, Ильин решительно распахнул двери салона и направился к стойке администратора.

— Я записан на восемнадцать часов к этому мастеру, — указал он на Татьяну.

— К Карташовой? Как ваша фамилия?

— Ильин.

— Странно, но вас нет в журнале, — удивилась администратор.

— Этого не может быть! Я сам звонил… Мне просто необходимо сегодня быть в форме. Это для меня очень важно, — загорячился Ильин.

— Да вы не волнуйтесь. Она вас пострижет. У нее на сегодня все равно больше никого нет. Вы подождите, сейчас она закончит. Хотите чашечку кофе?

— Хочу, — сказал Николенька неожиданно севшим голосом и откашлялся.

Но голос так и отказался ему служить, и на вопрос Татьяны «что будем делать?» он ответил так невнятно и невразумительно, что она, с сожалением запустив руки в его густую шевелюру и приводя его тем самым в состояние полного анабиоза, взяла машинку и — желание клиента закон! — обрила его почти «под ноль».

С тех самых пор Ильин носил эту короткую стрижку и раз в две недели приезжал из Питера в Москву на прием к своему мастеру Татьяне Карташовой.

За все это время, кроме «здравствуйте» и «спасибо», он, пожалуй, не произнес ни одного слова. Но на сей раз Ильин собирался нарушить затянувшееся молчание.

— Как обычно? — спросила Татьяна, возложив руки на его слегка обросшую голову и завораживая его одним этим легким прикосновением.

Но Ильин заставил себя стряхнуть наваждение.

— Не совсем, — хрипло ответил он. — Сегодня я хотел бы пригласить вас в театр.

Они встретились в зеркале глазами.

— В Мариинку. На «Щелкунчика», — решительно закончил Ильин.

— В Мариинку? — удивилась Татьяна. — А почему не в «Ла Скала»?

— О, — сказал Николенька. — Вы только скажите, какой спектакль вас интересует!

— Нет, нет, — мягко погасила она его порыв. — Я давно мечтала посмотреть именно «Щелкунчика».

— Представление состоится в субботу, — сообщил Ильин. — Если это не нарушит ваших планов, мы могли бы выехать уже сегодня. В воскресенье вечером я привезу вас обратно.

— Пожалуй, я смогла бы выкроить эти три дня в своем расписании, — раздумчиво проговорила Танька и оглянулась на Женю, которая крутилась поблизости с елочными игрушками, стараясь не пропустить ни слова. Та энергично затрясла головой.

— Я очень рад, — поклонился в зеркало Ильин. — Куда и в котором часу я могу за вами заехать?

— Я буду ждать вас здесь в пятнадцать часов, — сказала Татьяна, убирая наконец ладони с его головы.

— Благодарю вас. Постараюсь быть точным. — Ильин встал, поцеловал ей руку, еще раз поклонился и вышел из салона.

Они смотрели через окно, как он подошел к своей замызганной машине, сел за руль и уехал.

— А что же клиент-то не постригся? Передумал? — прозвучал в тишине удивленный голос администратора.

25

Собирали Таньку всем салоном, хотя никто и, прежде всего, она сама, не мог бы объяснить, почему этот человек привел всех в такое сильное возбуждение. И как это Танька — Танька! — сразу и безоговорочно приняла его в общем-то дерзкое предложение? Но факт оставался фактом — предложение Татьяна приняла, все сочли ее решение единственно верным, и теперь надо было не ударить в грязь лицом. А времени оставалось в обрез — два с половиной часа.

— Так, — сказала Женя. — Главное, не суетиться. Домой ты уже не успеешь. Соберем все деньги, какие есть, — и в бутик. Купим что-нибудь элегантное для театра. А поедешь прямо так.

Она с удовлетворением оглядела подругу: узкие кожаные брючки, туго обтягивающие стройные бедра, малиновый джемпер — то, что надо.

— Потом массаж, волосы, лицо, легкий обед и вперед на Питер! — Она уже натягивала на себя дубленку.

— Жень! — тихо остановила ее Татьяна. — Мы что все, с ума сошли? Я даже имени его не знаю. Может, он меня в первом же лесочке прикончит. Ты вообще понимаешь, что происходит? Я согласилась уехать на три дня с человеком, который никому из нас не известен! А если он сексуальный маньяк?

— Господи, действительно! — растерялась Женя. — Посмотри на наших: он будто околдовал всех. Я ничего не понимаю, но… но у меня нет ощущения опасности. Он мне нравится!

— А мне нет! — запальчиво ответила Татьяна. — Он совершенно не в моем вкусе. — Она зашнуровала ботинки, выпрямилась и накинула полушубок. — Ну, что ты копаешься? Время-то идет!

— Так ты же говоришь…

— Жень, я, наверное, самая последняя дура, но я поеду.

К назначенному сроку путешественница была полностью экипирована и приведена в боевую готовность: легкий макияж, роскошная грива пепельных волос, отличный маникюр. И волнение, окрасившее румянцем щеки и зажегшее огонь в глубине серых глаз.

Ровно в пятнадцать часов к салону подкатил отмытый до блеска джип, и в дверях возник виновник переполоха. И в полной тишине, в перекрестье устремленных на него любопытных глаз обратился к Жене, безошибочно угадав в ней первое лицо:

— Прошу простить мне мою оплошность. Позвольте представиться: Николай Петрович Ильин. Вот моя визитная карточка.

— Женя, Евгения Анатольевна… — ответила Женя и почувствовала, как дрогнули ее колени, как бы намереваясь сложиться в книксен.

«О, Господи!» — подумала она, взяла кусочек белого картона, пробежала глазами по строчкам и невольно покачала головой — вот тебе и водитель…

Ильин между тем, отвесив общий поклон и пропустив свою Прекрасную Даму вперед, распахнул перед ней сначала дверь салона, затем джипа, помог взобраться на высокое сиденье и рванул с места так, что взвизгнули колеса. Словно боялся, что его неожиданное, невероятное счастье одумается в последний момент и улизнет из машины.

За все время они не обменялись ни словом и даже, кажется, ни разу не посмотрели друг на друга.

Джип растворился в потоке машин, и все ожили, заговорили, передавая из рук в руки визитку и обсуждая происшедшее на их глазах чудо. А в том, что это было именно чудо, никто не сомневался. И ощущение чего-то волшебного, таинственного, светлого и прекрасного витало в салоне до конца этого дня, волнуя, пробуждая надежды и воспоминания.

И Женя, выйдя вечером на улицу, пошла совсем в другую сторону. В тот дальний переулок, где, она знала, располагался офис адвокатской конторы «Лаптев и партнеры».

И вечер был продолжением чудесного дня: опять подморозило и спорый снежок сказочно преображал слякотный город, не таял и приятно хрустел под ногами.

Витрины лучились огнями, и стояли под елками румяные Деды Морозы с мешками, полными подарков, надежд и обещаний.

«Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?»

«Тепло, дедушка. Тепло, миленький…»

«Зачем я туда иду? — думала Женя. — Чтобы посмотреть на него, издали увидеть? Станет еще хуже, еще тяжелей…»

Но ноги сами несли ее в заветном направлении: И, будто по заказу, едва ступив в этот старый тихий московский переулок, Женя увидела Володю.

Он стоял возле своего офиса в короткой темной дубленке и разговаривал с высоким очень толстым мужчиной. Тот что-то оживленно рассказывал, энергично жестикулируя, и Володя заразительно смеялся.

Женя медленно шла по противоположному тротуару, уже не видя его, слыша только голос и этот веселый смех. Дойдя до перекрестка, она завернула за угол, постояла там немного и двинулась обратно.

Мужчины прощались — пожав друг другу руки, направились каждый к своему автомобилю. И толстяк крикнул:

— Значит, завтра в три. Можешь прихватить с собой даму.

— Буду непременно, — пообещал Лаптев, сел в машину и укатил в свою насыщенную радостями жизнь.

А Женя пошла в свою — полную печалей, раздумий и ответственности за маленькое, зародившееся в ней существо. И в этот момент, будто стараясь утешить и ободрить, крошечный человечек, живущий у нее под сердцем, вдруг мягко толкнулся то ли кулачком, то ли пяточкой.

Женя замерла, прислушиваясь — не почудилось ли. Нет, не почудилось! Вот еще, и еще… И она, приговаривая что-то нежное, тихое, заспешила домой, придерживая ладонью свое маленькое сокровище.

26

В воскресенье Татьяна так и не объявилась, но в понедельник на работу пришла. На вопросы отвечала рассеянно, мол, все в порядке, все хорошо. Улыбалась каким-то своим потаенным мыслям, смотрела отрешенно, сквозь собеседника.

Любопытствующие постепенно отстали. И только Женя не лезла с расспросами, ждала, когда подруга сама захочет рассказать о своем путешествии.

Но Татьяна на работе откровенничать не стала, отложила разговор до вечера. И только уже дома у Жени, расположившись на уютной кухне, за ужином и бутылочкой вина поведала о своих приключениях.

— Ну, Женька, слушай. Все тебе расскажу без утайки, шаг за шагом, и уж тогда будем думать, что мне дальше делать.

Женя, задвигая пиццу в разогретую духовку, обожгла палец, охнула, сунула его в рот и только энергично покивала, мол, я вся внимание.

— До Питера пилили часов семь, с полным комфортом, под тихую музыку.

— Ну вы же говорили о чем-то?

— Говорили, конечно, но знаешь, как таксист с пассажиром. Даже не помню о чем. А я все на руки его смотрела. У него такие красивые руки, изящные и в то же время сильные, мужские. Ты никогда не замечала? По тому, как мужчина машину ведет, и вообще как держится за рулем, можно точный его портрет составить.

— И что же ты себе нарисовала?

— Спокойный, надежный, уверенный в себе человек. Корректный, воспитанный, культурный…

— Ой, Танька, чует мое сердце…

— Ты подожди, то ли еще будет…

— Что же вы, ни разу не останавливались?

— Останавливались, конечно, пообедали в какой-то симпатичной придорожной избушке. Но чувствовали себя оба скованно. Хотя он неплохой собеседник и рассказчик, но поначалу было все же как-то неловко, понимаешь?

— Было бы странно, если бы вы с первой минуты уболтали друг друга до умопомрачения.

— Да. В Питер приехали уже часов в десять, в полной темноте. Привез он меня в двухэтажный дом прямо на берегу канала: мостики, фонари, вода плещется — райский уголок. Поднялись на второй этаж. Везде горит свет. Стол накрыт на двоих. Красотища! И нет никого, как в сказке «Аленький цветочек», помнишь? Только мой сердечный друг, вот он, рядом, и на чудище лесное совсем не похож.

Женя достала из духовки румяную пиццу, разрезала пополам, положила на тарелки. Разлила по бокалам красное сухое вино. А Татьяна между тем продолжала:

— Если, говорит, хотите, Танечка, примите душ, а потом прошу вас со мной отужинать. Ну, я в порядок себя быстренько привела и дай, думаю, переоденусь. Костюм оставила для театра, а надела черное платье безрукавное. И как в воду глядела! Вышла, увидела его и чуть челюсть не потеряла…

— Господи, что?..

— Женька! Стоит красавец в черном смокинге, белоснежной рубашке и бабочке! Бабочке! Ты поняла? Это он к ужину со мной переоделся. Подошел, руку мне поцеловал и смотрит как на Мадонну. А я словно аршин проглотила. Проводил меня к столу, стул отодвинул. Я, говорит, понимаю необычность ситуации и неловкость, которую вы сейчас испытываете. Позвольте, говорит, я первый расскажу вам о себе, а потом вы, если, конечно, сочтете это возможным. Я, говорит, хочу, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь, я не причиню вам ни малейшего зла. Просто постараемся ближе узнать друг друга.

— Ой, Танька, так не бывает!

— Подожди, это еще только присказка, — многообещающе произнесла Татьяна. — Слушай дальше. За ужином он мне рассказал, что его семья живет в Германии, сам он занимается компьютерами и хочет создать в России сеть своих предприятий. Сейчас вот открывает офис в Москве. О детстве своем говорил очень трогательно. Ну я ему о себе рассказала. Представились, в общем, друг другу. А времени уже двенадцать. Вы, говорит, устали, спать пора. Ну, думаю, началось. А он мне ручку поцеловал и пожелал спокойной ночи.

— А сам где спал?

— Понятия не имею. А утром постучал в дверь и спрашивает: вам, мол, завтрак в постель подать или вы в столовой предпочитаете? Я, конечно, выбрала столовую. И знаешь, утром все было уже иначе: такое ощущение, будто мы сто лет знакомы — легко и просто.

— И у него тоже?

— Мне показалось, что да. Весь день мы с ним гуляли, на пароходике катались, пообедали в ресторане. И разговаривали, разговаривали — как будто встретились после долгой разлуки. Смеялись много. А вечером пошли в театр. Ну, сама знаешь, какое состояние после «Щелкунчика»…

— И так и остались на «вы»?

— Нет, он за обедом предложил перейти на «ты», но без всяких брудершафтов.

— Ну продолжай, продолжай…

— Вернулись из театра — стол накрыт. Кто там у него хозяйничает, не знаю, никого не видела. А времени опять двенадцать. Я как струна натянутая. А он мне ручку поцеловал и пожелал спокойной ночи…

— А ты хотела, чтобы он остался?

— Да, теперь уже хотела. А кто бы не остался, скажи?

— А в воскресенье?

— А в воскресенье куда ходили — ничего не помню. Больше друг на друга смотрели. А вечером протягивает он мне коробочку вот эту…

Татьяна взяла свою сумку и достала оттуда бархатный белоснежный футляр, открыла его, и Женя ахнула — на атласной подушечке лежало изумительной красоты кольцо.

— Так он что же, — шепотом спросила она, — предложил тебе стать его невестой?

— Он предложил мне стать его женой.

— А ты?

— А я рот открыла от изумления. А он говорит: «Нет, нет, Танечка, ты мне сейчас ничего не отвечай. Ты подумай, все взвесь. Я приеду через две недели. И тогда мы поговорим». Он боялся, что я ему откажу.

— А ты не откажешь?

— Нет…

Они помолчали.

— А потом?.. — нарушила тишину Женя.

— Проводил меня на вокзал.

— И не поцеловал на прощанье?

— Поцеловал. Руку… Знаешь, если он не приедет через две недели, я умру…

— Ты не умрешь, Танька, — торжественно сказала Женя. — Ты будешь жить долго и счастливо!

27

Время остановилось. Казалось, миновала вечность, а прошла всего одна неделя. И Татьяна почти физически ощущала, как секунды медленно перетекают из настоящего в прошлое, складываясь там в часы и дни.

Она стригла клиентку, женщину лет пятидесяти, и та, видимо убаюканная тихой музыкой и приятными манипуляциями со своими волосами, уснула, уронив голову на грудь и приоткрыв рот.

Татьяна усмехнулась. Однажды стоматолог спросил ее во время приема:

— Вы спите?

Она открыла глаза и удивилась:

— А разве это возможно?

— Да, — сказал он. — При нынешней технике частенько засыпают.

Ну, а уж в парикмахерской сам Бог велел…

Стараясь не потревожить клиентку, Татьяна переместилась на кресле в другую сторону, взяла фен и взглянула в зеркало: в салон входил Николай. Он натолкнулся на ее взгляд и остановился, словно пытаясь прочесть в ее глазах свой приговор.

Татьяна выронила фен, и тот взорвался пластмассовыми осколками, ударившись о мраморную плитку пола. И этот резкий звук мгновенно оживил картинку! Клиентка открыла глаза и торопливо вытерла струйку слюны на подбородке, непонимающе озираясь по сторонам. Все вздрогнули и, как подсолнухи к солнцу, обернулись на шум и больше уже не отворачивались, с жадным любопытством вбирая разворачивающуюся на их глазах сцену.

А Татьяна, легко вспорхнув с кресла, побежала к Ильину и упала в его объятия, запустив руки в теплую глубину распахнутой дубленки.

А он, уже все понимая, сжимал ее плечи и говорил севшим от волнения голосом:

— Танечка! Я не мог ждать еще одну неделю. Не знаю, как прожил эти дни без тебя. Как я вообще мог тебя отпустить?! Болван я этакий…

Татьяна подняла на него сияющие глаза, и Ильин сбился, запнулся и… припал к ее губам. И зал взорвался аплодисментами и приветственными возгласами!

На поднявшийся гвалт вышла встревоженная Женя и тут же окунулась в волны всеобщего восторга.

Ильин, оторвавшись наконец от Татьяны, сказал, пытаясь перекрыть шум:

— Пожалуйста, минуточку! Одну минуту! — И, поцеловав Татьяне руку, торопливо вышел из салона.

Они смотрели в окно, как он подошел к своей машине, достал оттуда огромный букет роскошных алых роз и корзинку с фруктами и шампанским и вернулся в зал, встреченный новой волной бурного одобрения.

Кто-то принял у него из рук корзинку, кто-то помог снять дубленку, и он, протянув Татьяне цветы, взволнованно объявил:

— Сегодня очень важный день в моей жизни. Со мной моя невеста, и я счастлив, что все вы готовы разделить с нами эту радость…

Чуть позже Ильин ушел, условившись с Татьяной встретиться в ресторане и пригласив на ужин Женю, и жизнь в салоне вернулась в свою будничную колею.

Цветы в огромной вазе установили в зале, и кто-то восхищенно заметил:

— А розы-то без шипов. Все предусмотрел! Вот это мужик, я понимаю…

* * *

Вечером они сидели за столиком в «Будапеште», и у Татьяны на пальце поблескивало кольцо, подаренное Ильиным.

— Если это не нарушает твоих планов и если вы, Женя, не возражаете, — сказал он, — я хотел бы пригласить тебя, Танечка, на Рождество в Майнц и познакомить со своей семьей. Сегодня я звонил туда и сообщил о нашей помолвке. Они очень рады и ждут…

— Я не только не возражаю, но и всячески это приветствую, — засмеялась Женя.

— Отлично! — обрадовался Ильин и сжал Татьянину руку. — У тебя есть заграничный паспорт?

— Нет! — огорчилась Татьяна.

— Ну, не расстраивайся, я все устрою. Времени, конечно, в обрез, но что-нибудь придумаем. — Он обернулся к Жене. — А у вас, Женя?

— У меня есть.

— Замечательно! — улыбнулся Ильин. — Вы же самый близкий человек для Тани. И без вас наша свадьба будет считаться недействительной.

— А когда вы планируете сыграть свадьбу? — спросила Женя.

— Я думаю, летом. Может быть, в июле, а, Танюша?

Подруги переглянулись.

— В июле, — улыбнулась Женя, — мой ребеночек будет уже, наверное, держать головку. Но вряд ли отпустит меня в Германию…

— У вас есть ребеночек? — удивился Ильин.

— Пока еще не совсем. Наполовину, — похлопала себя Женя по животу. — Но в июле будет уже наверняка.

— Вы беременны! — догадался Ильин.

— Ну, перед лицом такой несокрушимой проницательности остается только снять шляпу, — засмеялась Татьяна.

— А я почему-то решил, что вы не замужем, — огорчился Ильин. — Надо было пригласить вашего мужа. Но это можно исправить… — достал он сотовый.

— Вы все правильно решили, — остановила его Женя. — Я действительно не замужем.

— О! — смутился Ильин. — Простите мне мою бестактность!..

— Все в порядке, — успокоила его Женя. — Все нормально. — И подумала: «Вот так теперь и будет. Словно для того, чтобы родить ребенка, надо обязательно выйти замуж! Ну и пусть…»

Но настроение все же испортилось. Она старалась не показывать вида, но все поняли — и Таня, и Ильин, который ругал себя последними словами за невольную оплошность.

— Придется вам сыграть свою свадьбу дважды: сначала в Германии, а потом в России, — пытаясь исправить положение, бодрым голосом заявила Женя.

— Точно! Да! Отличная идея! Так мы и сделаем! — радостно загомонили жених с невестой.

Тут им как раз подали металлические судочки с кусочками курицы, залитыми обжигающим ярко-красным соусом. Они дружно взялись за приборы, но блюдо оказалось таким горячим, острым и, главное, костлявым, что полакомиться им было не так-то просто.

— Курица, плавающая в собственной крови, — раздраженно бросил Ильин, отодвигая тарелку.

Танька фыркнула, вслед за ней Женя, и атмосфера сама собой разрядилась, став опять простой и легкой.

— А где вы будете жить после свадьбы? — задала Женя давно мучивший ее вопрос и устремила на Ильина тревожный взгляд, боясь услышать: в Майнце, в Санкт-Петербурге. Не хотелось даже думать о том, что их с Таней пути так далеко разойдутся.

— Я сейчас работаю над одним проектом, — сказал Ильин, — и если он осуществится, а я в этом почти не сомневаюсь, то основная моя деятельность будет проходить в Москве. Конечно, мне в любом случае придется много ездить. Но вообще, мы можем жить там, где захочет Танюша.

— А Танюша захочет остаться в Москве, — улыбнулась Танька. — Здесь моя подруга, моя работа. Здесь мама похоронена.

28

Проводив Женю до подъезда, Николай вернулся к машине, сел за руль и оборотился к Татьяне. Она опустила глаза, боясь, что он прочитает в них то, о чем она сейчас думает.

— Таня! — тихо позвал Ильин.

Она обожгла его взглядом, и у него мгновенно пересохло во рту. Но он должен был услышать это от нее.

— Ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой? — спросил он.

Татьяна отрицательно покачала головой.

Но неугомонный Ильин решил расставить все точки над «i».

— Ты хочешь поехать ко мне в отель?

— Да, — сказала она и энергично кивнула, чтобы у него не осталось на этот счет никаких сомнений.

Ильин повернул ключ зажигания, и джип рванул с места.

Они ехали молча, и Татьяна чувствовала себя так, будто то, что должно было сейчас между ними произойти, случится впервые в ее жизни. Да так оно, наверное, и было, потому что на сей раз ее ждал не просто секс, не обычное удовлетворение естественной физиологической потребности. Она любила этого человека, любила уже давно, задолго до того, как узнала, кто он и какой он. Видела, как Ильин смотрел на нее, понимала, что это ее мужчина, и злилась, что он молчит и каждый раз уходит, не зовя ее за собой.

И сейчас ее мучило сомнение, правильно ли она поступает, демонстрируя свою готовность безоговорочно принадлежать ему, не умея скрыть яростное желание. Она каждой клеточкой своего естества ощущала: с ним происходит то же, что и с ней. Но он — совсем другое дело.

«Да почему другое? Господи, о чем я думаю? Что за бред!» И продолжала рисовать себе картинки.

Вот они заходят в его номер, изнемогая от неловкости, и Ильин предлагает ей первой принять душ. Вот она, как последняя овца, плетется в ванную, потом ложится в постель и ждет его, глядя в потолок. Наконец появляется Ильин, скидывает тапочки, и они сливаются в экстазе?

Татьяна резко развернулась к Николаю, схватила его за рукав, так что джип заложил крутой вираж, и закричала:

— Коля! Вези меня домой!

— Боже мой! Таня! Что случилось?! — обалдел Ильин, ударив по тормозам под возмущенные гудки немногочисленных, к счастью, в это позднее время машин.

Джип притормозил у обочины, и они какое-то время сидели неподвижно, оправляясь от своих потрясений.

— Ты больше не хочешь ехать со мной в отель? — наконец спросил Ильин.

Татьяна умоляюще смотрела на него, не находя слов для объяснения своего неожиданного отказа.

— Я даже не знаю твоего адреса… — удрученно сказал Николай.

— Поезжай прямо, я скажу, где свернуть, — тихо ответила Татьяна.

В подъезде, как всегда, не было света, и лифт тоже не работал. Ильин пошел провожать невесту, неодобрительно поглядывая по сторонам.

Они медленно поднимались по лестнице на ее пятый этаж: она впереди, он сзади.

— Объясни мне, что случилось? Почему ты так внезапно изменила решение? Как будто тебя укусила муха… Или… Как надо правильно сказать?

— Надо спросить: какая муха тебя укусила?

— Ну и какая муха тебя укусила?

— Ты понимаешь, — полуобернулась к нему Татьяна, — я представила себе, как это все неловко будет между нами, и ужаснулась!

— Не понимаю…

— Не понимаешь?! Да мы чуть все не испортили, чуть все не разрушили своими собственными руками! Я как подумала…

— Русские женщины слишком много думают! — горько усмехнулся Ильин. — Там, где надо, а еще больше, где не надо.

— И где же это можно не думать? — язвительно поинтересовалась Татьяна.

— Да там, где следует полагаться на сердце, а не на голову! — возвысил голос Ильин и отметил: «Кажется, мы начинаем ссориться!»

— Вот именно! Вот именно на сердце! — возликовала Татьяна. — Это ты сказал! — уперла она в него свой палец. — Все должно быть стихийно! Сти-хий-но! Понимаешь?

Она почти полностью к нему развернулась, вглядываясь в темноте в его лицо, и это, конечно, было ее ошибкой. Нельзя столь яростно спорить на темной лестнице, одновременно продолжая движение, да еще задом наперед. Произошло то, что неминуемо должно было произойти: высокий каблук соскользнул с покатой ступеньки, Татьяна с диким криком рухнула Ильину под ноги, ловко подсекла его, обрушивая на себя, и они нелепо задергались, пытаясь сначала замедлить падение, а потом расцепиться и встать.

— И почему это говорят: «скатился вниз по лестнице»? — недоумевал Ильин, помогая невесте подняться. — По-моему, этот плавный глагол здесь не совсем уместен.

— Он здесь совсем не уместен, — раздраженно бросила Танька, постанывая от боли.

Поддерживая друг друга, они одолели злополучный лестничный пролет. Подъезд мирно спал и видел сны. Как говорится, «дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь», и никто не озаботится, что же это за крики и шум нарушили ночную тишину.

На темной лестничной площадке Татьяна немного повозилась с замком и наконец-то включила в прихожей свет.

— Ну вот, — усмехнулся Ильин, невольно зажмурившись, — все, как ты и хотела — стихийно!

Он открыл глаза, фыркнул и захохотал, не в силах вымолвить ни слова.

Татьяна грозно уставилась на него, не представляя, как сейчас выглядит: волосы всклокочены, губная помада размазана по подбородку, шарф висит почти до пола, сквозь разодранные черные колготки кровоточит на коленке внушительная ссадина, а под глазом наливается приличный фингал.

— В чем дело? — недоуменно спросила она.

Ильин согнулся пополам.

— Ба-ба Я… Яга! Баба Яга-а-а… — лепетал он.

— Да ты на себя-то посмотри! — злорадно закричала невеста, пытаясь подтащить его к зеркалу.

Но Ильин, задыхаясь от смеха, перехватывал ее руки и с места не сдвигался.

— Ах так! — возопила Танька. — Ну, сейчас ты у меня посмеешься!..

Но он уже не смеялся. Он целовал ее губы, ее подбитый глаз, все ее перемазанное помадой лицо. Разматывал бесконечный шарф, стягивал полушубок и черные драные колготки и осторожно слизывал кровь с разбитой коленки…

Это уже потом они пошли в душ, после всего, что случилось между ними. Стихийно. Как она и хотела…

29

Пора было ехать к Жене. Она простыла, сидела дома, и Татьяна, вернувшись из Германии, еще с ней не встречалась.

В Майнце она зашла в магазин для будущих мам, почти два часа провела в этом царстве нежности и красоты и ушла, нагруженная множеством пакетов. Теперь эти пакеты выстроились шеренгой в прихожей, и Танька еще раз проверила, не забыла ли чего из подарков.

Здесь были очаровательные детские вещички, каждая из которых являла собой маленькое произведение искусства. Разные необходимые малышам штучки и прибамбасы, совсем не обязательные, но до того прелестные, что пройти мимо не было никакой возможности. И наряды для самой Жени: смешные пузатые комбинезоны, специальные колготки, свитера для бегемотиков и удобная обувь.

Татьяна, со знанием дела прохаживаясь среди вешалок и полок, мысленно примеряла на себя все эти замечательные одежки и жмурилась от удовольствия и предвкушения будущей чудесной жизни.

А сколько всего надо было рассказать подруге! Она даже завела небольшой блокнотик, куда старательно заносила свои впечатления — этакие коротенькие путевые заметки, — чтобы ничего не забыть, не упустить ни одной мелочи, каждая из которые представлялась ей чрезвычайно значительной.

Таня проверила, на месте ли блокнотик, и с удовольствием представила, как она, уютно устроившись в кресле, подробно и обстоятельно расскажет Жене свою рождественскую сказку, заново переживая все впечатления, открытия, знакомства и подарки. Но самое главное, самое важное и необходимое — она сможет снова и снова говорить о своем любимом, своем потрясающем, своем единственном мужчине, снова и снова вспоминая и осмысливая каждое слово, улыбку, движение, взгляд…

Танька зажмурилась, счастливо вздохнула и облачилась в новую короткую серую шубку из щипаной норки.

Она выбралась из подъезда со своими многочисленными пакетами и направилась к проезжей части, чтобы поймать «тачку». Для нее это было парой пустяков — стоило поднять руку, и машины, от скромных «шестерок» до навороченных крутых иномарок, тормозили, как перед милицейским жезлом.

Танька аккуратно пристроила пакеты в снежок у обочины, откинула на спину пепельную прядь и небрежно взмахнула затянутой в тонкую кожаную перчатку рукой.

Черная сверкающая БМВ, замигав левым поворотником, резко сбросила скорость и бесшумно причалила к ее ногам в высоких изящных сапожках. Боковое стекло медленно поехало вниз, и Татьяна, наклонившись, чтобы назвать адрес, заглянула в глубь салона и вдруг закричала, как сумасшедшая:

— Володя! Лаптев! Боже мой, Володя! Это ты? Это ты!

Тот, не узнав ее в первый момент в этом новом для себя зимнем обличии, заулыбался, вышел из машины и раскрыл объятия:

— Танюша! Вот так встреча! Глазам своим не верю. Воистину мир тесен. Рад, очень рад!

— А уж я-то как рада, ты и представить себе не можешь, — со значением сказала Танька.

Лаптев, не услышав подтекста, радушно распахнул перед ней дверцу.

— Ну, давай садись. Куда тебе ехать?

— Сейчас, сейчас, — заторопилась Татьяна, собирая свои пакеты, отряхивая их от налипшего снега и с помощью Лаптева загружая на заднее сиденье.

Наконец они и сами уселись, и машина мягко тронулась с места.

— Так куда прикажете вас доставить, — повернул он к ней улыбающееся лицо.

— Вообще-то я еду в Кунцево, к Жене, — медленно ответила Танька, пристально глядя ему в глаза.

Лаптев отвернулся к дороге, на скулах заиграли желваки.

А Танька, чувствуя, как внутри у нее нарастает противная мелкая дрожь, лихорадочно думала: «Говорить ему — не говорить? И что скажет Женя? Имею ли я право? Ведь это ее жизнь. А если она сочтет меня предательницей?..» И все же решила: «Скажу. Это шанс. Шанс! Может быть, единственный. Да какое там „может быть“! В том-то и дело, что единственный. А она его любит, любит, я знаю. И страдает. И ведь ребенок! Ребенок! Ну что мы теряем? Ну, пошлет он меня подальше — и черт с ним! Даже говорить ей ничего не стану: как не было его, так и не будет. А вдруг получится?! Господи, помоги…»

— Слушай, — решительно начала Татьяна, — такая встреча, а мы с тобой молчим, как немые. Давай остановимся, поговорим. Ты никуда не торопишься? А может, посидим где-нибудь, кофе попьем, а? — И она просительно подалась к нему, уже мечтая, чтобы этот судьбоносный, как ей казалось, разговор, действительно состоялся, гоня от себя мысли, что Лаптев, может быть, женился сто раз, влюбился в другую женщину, о Жене забыл и думать, а мысль о ребенке его только испугает или разозлит…

— С удовольствием, — легко согласился Володя. — Вот, по-моему, неплохое местечко. — И он припарковался у маленького итальянского кафе.

Они вошли в пустой затемненный зал и сели за столик в углу. Тут же появился официант, зажег свечу в замысловатом узорчатом подсвечнике, вручил меню в роскошных кожаных переплетах и бесшумно удалился.

Заполняя пространство, поплыли тихие звуки нежной знакомой мелодии.

— Ты не хочешь что-нибудь перекусить, — осведомился Лаптев.

— Нет, спасибо, только кофе и пирожное.

— Немного коньяка?

— Ты же за рулем…

— Ничего. По пятьдесят граммов, чисто символически, за встречу.

— Ну давай, — согласилась Татьяна. И поднялась. — Пойду помою руки.

Она быстро прошла в туалетную комнату, достала сотовый и набрала номер Жени.

— Привет! Это я, — бодрым голосом сказала Танька. — Извини меня, я задержусь. Не знаю даже, на сколько. Так получилось, не сердись, ладно? Но я обязательно приеду, обязательно! Ты жди меня, Жень. Целую. Пока…

Она возвращалась к их столику под хмурым взглядом Володи. Видно было, что он тоже нервничает, будто заражаясь Танькиным волнением и слыша поступь Судьбы в перестуке ее каблучков по мраморным плиткам пола.

Они сделали заказ и настороженно воззрились друг на друга.

— Ну, рассказывай, как живешь, — первым нарушил молчание Лаптев.

— Хорошо живу, — улыбнулась Татьяна. — Замуж вот собираюсь.

— Уж не за Прожогу ли? — вскинулся Володя.

— Да не приведи Господи! — отмахнулась Танька. — Совсем другой человек. Очень хороший. Замечательный!..

И по тому, как она это произнесла, Лаптев понял, что действительно замечательного человека встретила она на своем пути и полюбила.

— Очень рад за тебя, — искренне сказал он. — Желаю счастья!

Появился официант. Ловко составил с подноса чашечки с дымящимся кофе, пирожные, разлил коньяк.

Лаптев поднял бокал.

— Ну, за твою семейную жизнь.

— Спасибо, — поблагодарила Татьяна и, помедлив, спросила: — Ну а ты еще не женился?

— Нет, — засмеялся Лаптев. — Я старый холостяк. Меня голыми руками не возьмешь.

— Да, — согласилась Татьяна, — ты крепкий орешек. А… что же ты про Женю ничего не спросишь?

— Да, да, — оживился Лаптев. — Как ее дела? Замуж пока не вышла?

— Пока не вышла.

— Что же так?

— Не зовет никто. Да и не до того ей сейчас.

— А чем же она так сильно занята? Парикмахерскую новую открывает?..

— Она ждет ребенка, — перебила его Татьяна.

— Ребенка… — осекся Лаптев. — А… от кого? Если, конечно, не секрет…

— Да какие уж теперь секреты. От тебя! — И Татьяна впилась глазами в его лицо, пытаясь по первой реакции понять, каким же будет истинное отношение этого человека к услышанной новости.

— От меня… — как эхо повторил Лаптев и прикрыл глаза. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Татьяна вздохнула: этого, точно, голыми руками не возьмешь.

— Скажи, Володя, почему ты так поспешно тогда уехал? — торопливо заговорила она. — Извини, это, конечно, не мое дело, но… Объясни, я ничего не понимаю. Словно сбежал. Но ведь это на тебя не похоже! После того, что между вами было…

— Да в том-то все и дело! — Лаптев хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки, и подался к Татьяне. — Ты что думаешь, я не видел, как она ко мне относится? Видел! Но я видел и другое: она давила в себе это и совершенно однозначно дала мне понять: мои чувства ей не нужны. А в тот злосчастный вечер, когда она… потеряла контроль над своим разумом, я, как последний подлец, воспользовался ее состоянием. Вот потому и уехал…

— Господи! Да она выпила-то всего бокал шампанского! И захмелела! Подумаешь…

— Таня! — резко перебил Лаптев. — Ты спросила — я ответил. Давай закроем тему! Я принял информацию и пока не знаю, что с ней делать. Не знаю! Это ты понимаешь?

Татьяна набрала полную грудь воздуха, шумно выдохнула и сказала:

— Может быть, я сейчас буду метать бисер и поступлю как предательница, а может, наоборот… Но я расскажу тебе Женькину версию.

Лаптев молчал. Танька выдержала паузу и продолжила:

— Наверное, она влюбилась в тебя, как говорится, с первого взгляда. Но почему-то решила, что стоит ей уступить, и ты тут же помашешь ручкой. И еще ее возмущала твоя уверенность, что она у тебя в кармане, и ты даже не попытался этого скрыть. Потом-то она уже начала сомневаться, правильно ли поступает, но ты же знаешь: чем дальше загоняешь себя в угол, тем труднее оттуда выбраться. И еще она говорила, что, если сумеет… устоять, ей будет не так больно и не так унизительно, когда ты ее оставишь.

Лаптев хотел что-то возразить, но Татьяна подняла руку, призывая его к молчанию.

— А в тот последний вечер Женя все переиграла, решила, что сама себя запутала, все придумала, измучила вас обоих. И она пошла сдаваться, понимаешь? Вот это был ее сознательный выбор! И, наверное, переволновалась, в таком была сильном эмоциональном напряжении, что дурацкий бокал шампанского вот так убийственно на нее подействовал!

— И как же она оценивает все произошедшее постфактум? — глухо спросил Лаптев.

— Говорит, что сама все испортила: оттолкнула тебя, и ты ушел. Опьянела не ко времени, — грустно усмехнулась Татьяна. — Не хочет верить, что все ее первоначальные теории оказались верны. Что она тебя правильно вычислила… Вот так, Володя: у каждого своя правда.

— А ты как считаешь? — мрачно осведомился Лаптев.

— Не знаю, Володя! — честно призналась Татьяна. — Ты мне очень симпатичен, я даже думать не хочу, что ты это все просчитал и исполнил. Но мужская душа — потемки, особенно в этих отношениях…

И тогда Лаптев произнес загадочную фразу, казалось бы не имеющую к происходящему ни малейшего отношения:

— Мы словно на разных языках друг с другом говорим, и только подлец понимает все с полуслова…

30

В квартире было так тихо, что чудилось, будто Женя живет не в большом шумном городе, а в маленькой глухой деревеньке, затерявшейся среди бескрайних полей и лесов.

Смеркалось. Женя уютно устроилась на диване, включила бра, укутала ноги теплым пледом и взяла томик своей любимой Улицкой. Но читать не хотелось. Ребенок мягко толкнулся, еще раз, еще…

Она встала и, кутаясь в шаль, подошла к окну.

Снег густо сыпал в свете уличных фонарей, покрывая все поверхности толстым белым одеялом. Ни машин, ни людей…

Сейчас приедет Татьяна. Они сядут на кухне, будут пить чай с маминым пирогом и говорить о Танькином счастье и ее, Жениной, будущей жизни. А какая может быть жизнь у матери-одиночки?.. Женя вздохнула и плотнее завернулась в теплую шаль.

Неужели в ее судьбе ничего уже не случится? Ни любимого мужчины, ни семьи. Наверное, каждому выпадает только один настоящий шанс. Вот и ей выпал, а она его упустила. Оттолкнула своими руками. И зачем? Почему? Что за глупая гордыня? Ведь видела же, что любит! И сама любила… Чего боялась? А теперь и не нужен никто другой, да только вот этого, единственного, не найти, не вернуть…

От горьких мыслей Женю отвлекла разлившаяся по квартире трель звонка. Танька! Она пошла в прихожую и распахнула дверь.

На пороге стоял Лаптев с огромной охапкой нежных белых цветов.

Женя ахнула и попятилась, чувствуя, как запылали щеки и бешено забилось сердце.

Лаптев шагнул к ней и вдруг опустился на колени, склонив голову и роняя к ее ногам белые цветы.

И она, неожиданно для себя самой, рванулась к нему, обняла эту повинную голову и прижала к своему уже заметному, толстенькому животу.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Данте Алигьери «Божественная комедия».

Content

Инна Туголукова
Непорочное зачатие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания