А. М. Буровский

«Прогрессоры» Сталина и Гитлера. Даешь Шамбалу!

В книге использованы стихи Льва Озерова, Вадима Степанцова, Николая Гумилева, Павла Когана, Иосифа Сталина, Бориса Лапина, Сергея Гультова, Арсения Несмелова, а также и свои собственные. И безымянные народные частушки.

Все персонажи книги злонамеренно выдуманы автором. Всякая попытка увидеть в них настоящих исторических деятелей преследуется по закону.

Автор благодарит своих друзей — Владимира Горшенина и Дмитрия Степанова-Шидловского — за помощь в работе над книгой.

Говорят погибшие. Без точек

И без запятых. Почти без слов.

Из концлагерей. Из одиночек

Из горящих яростно домов.

Говорят погибшие. Тетради.

Письма. Завещанья. Дневники.

На кирпичной на шершавой глади

Росчерк торопящейся руки.

На промозглых нарах железякой,

На стекле осколками стекла,

Струйкой крови на полу барака

Расписалась жизнь — пока была.

Л. Озеров

Если человек не готов рисковать жизнью ради своих убеждений, то либо эти убеждения, либо этот человек ничего не стоят.

Эзра Паунд

Пролог

Бледное небо слабо желтело на востоке — там, где обозначилась шоколадно-коричневая, низкая земля Палестины. Море было еще темно-маслянистое, таинственное. Только за кормой сверкали бесчисленными пузырями легкие убегающие струи. В жемчужно-прозрачном свете раннего утра море катило к незнакомой земле низкие, еле заметные волночки.

Пожилой монах из России вглядывался в берег Палестины, стараясь рассмотреть пляжи, домики, невнятные серые деревья. Палестину он знал только по описаниям и книгам. А теперь в этой стране ему предстояло дожить все, что отпущено.

— Не беспокойтесь, не первый раз возим, к самому монастырю доставим!

Это, конечно, был Васенька: самый молодой матрос. Наверное, не было у Васеньки отца или это на корабле сильно не хватало ему компании мужчины постарше, но факт: всю дорогу вел он с пожилым, солидным монахом долгие «умные» беседы — и о божественном, и просто о жизни.

— Ну мы понятно… А вам что в такое время не спится? Сошли бы с борта, когда уже совсем день…

— В такое время, Васенька, еще летают сны-мучители над грешными людьми и ангелы-хранители беседуют с детьми. Самое время делать дела, пока людей нет; а когда все проснутся — монаху пора уже быть в монастыре, не в миру…

Пока говорили, солнце выкатилось из-за земли: по-южному быстро, легко, заливая серо-жемчужное мерцающее небо ровной голубой и тоже прозрачной глазурью. Мир словно вспыхнул: море стало сияюще-синим, серые пляжи — золотыми, домики — белыми. На фоне темно-зеленых кипарисов, серебристо-зеленых олив задумчиво курились, двигались полосы тумана. Мотор стукнул в последний раз, замолчал. Ни ветерка, ни звука: только булькала вода за бортом, да зашипел песок, в который уперся нос катера.

Прибоя не было… так, легкое дыхание моря, легкие низкие волночки. Плеск моря казался слышнее голосов.

— Кипр видели?

Это опять кричал матрос Вася.

— Вы же мне еще в море показывали!

— То в море… А вон видите? Такая коричневая глыба…

Монах напряг зрение… Нет, глыбы не было… Разве что странная коричневая полоска, как мазок на ясной сини моря.

— Это и есть?

— Оно самое!

Падал на песок трап, говорили матросы, метрах в ста у шаланды перекликались ранние местные рыбаки. Странно, но все равно было тихо; в свете раннего-раннего утра как будто растаяли все звуки.

Кто не видел утренней Кореи,

Тот не знает вечной тишины.

Нам не слышны ваши батареи,

Нам не слышен грубый рык войны.

Сколько ваши пушки ни старались,

Наши уши были как во сне.

Ваши брань и крики затерялись

В утренней, великой тишине.

Стихи были не монаха, и он порой об этом жалел. Господь судил ему борьбу со многими своими грехами, одним из них порой бывала зависть: почему не он придумал что-то хорошее?!

Монах благословил Васеньку, попрощался с капитаном, сошел на берег по скрипучему шаткому трапу Гулко ударило сердце: он здесь! Монах опустился на колени, поцеловал Святую Землю. Равнодушно галдели матросы. Что-то по-своему галдели рыбаки на непонятном монаху языке. Мальчишки то ли помогали им, то ли мешали. Они тоже галдели странными, как бы и неземными голосами.

Равнодушно плескалось море, набегало на берег мелкими прозрачными волночками. Вода была пронзительно-голубая, суетились в воде какие-то мелкие жизни. За несколько суток пути море изрядно надоело, да еще к югу от Турции день и ночь сильно поболтало. Монах с удовольствием чувствовал под ногами твердую землю, вдыхал воздух: еще не согретый, прохладно-вкусный. Прямо перед ним вырастал красивый белый город, чем-то неуловимо напоминавший ему Крым. Торчали колокольни монастыря в стороне, и где-то возле монастыря должна быть остановка автобуса. Очень чувствовался юг — уже по разным оттенкам зеленого на всех деревьях, этому разнообразию зелени.

Пора идти! Солнце взошло, его предупреждали: скоро станет по-настоящему жарко. Монах еще раз махнул Васеньке, и все, и Васенька проваливался в прошлое, как и весь катер, как и весь путь сюда. Без прошлого ничего нет, но и прошлого тоже уже нет. Монах целенаправленно двинулся по дороге к белой стене монастыря. Стена маячила перед скоплением городских домиков, в конце пляжа: от силы метров четыреста. А монах привык долго гулять один; вес чемодана почти не ощущался в натренированной руке.

Как ему и говорили, остановка автобуса вот она, возле самой стены белого камня. Расписание написано и на немецком, и на русском, первый автобус на Иерусалим должен был подойти через 20 минут.

В тени белой-белой стены, под акацией, словно ждал человек в полосатом талесе. Он не мог ждать, потому что в Палестине монаха ждали только несколько единоверцев в небольшом православном монастыре. И все же монаху показалось, что он откуда-то знает этого словно подстерегавшего его человека… чужого человека в чужой им обоим стране. Человек, впрочем, был занят: увлеченно сидел за мольбертом. Да-да! Именно что увлеченно он сидел на раскладном стуле, какой носят многие художники. Человек склонялся и отодвигался, деловито добавлял что-то из палитры с красками на край холста, пробовал, смешивал. Губы у него вытянулись в трубочку, смешно и трогательно.

Монаху стало интересно, что рисует этот человек, хотя было и очень неловко подглядывать. А человек вдруг поднял глаза…И гулко ударило сердце. Да! Монах совершенно точно знал этого человека! Человек в талесе робко улыбнулся… Он и тянулся к монаху, и как будто боялся его.

— Шолом алейхем…

— Алейхем шолом, незнакомец! Guten Tag! Что вы рисуете?

— Я… рисовайт… Смотрите!

Дальше человек отвечал по-немецки. И монах вздрогнул, потому что окончательно узнал этого, в талесе. Из глубины памяти наплыло: рев мощных двигателей, шаг катящихся друг на друга могучих машин, движется пулеметная лента, огонь лижет черное отверстие ствола…

— Не надо об этом… — Голос человека в талесе вывел монаха из транса. — Не надо вспоминать, как мы могли уничтожить все, что нам дорого.

— Вы узнали меня?!

— Конечно, я узнал вас, мой дорогой друг. Иосиф бен Виссарион, вы могли стать императором у русских, но сделали выбор разумнее.

— Я не сам по себе его сделал… Не я, Иосиф бен Виссарион, так порешил, — невольно усмехнулся монах, прокатывая на языке свое новое имя.

— Мне тоже помогли, и вот я написал эту картину…

Человек в талесе махнул рукой, и пожилой монах Иосиф склонился над холстом. И был на холсте голубой берег моря, край рыжей и бурой земли, маленький кораблик на переломе моря и суши. От кораблика шел человек в одежде монаха- шел прямо к бившему в лицо, слепящему солнцу. На картине было видно, какое море громадное и синее, какая суша твердая и прочная. Почему-то чувствовалось, что именно тут суша кончается, словно бы на берегу — конец света. От этого одинокого человека, идущего встреч солнцу, исходило тревожное ощущение перемены, непокоя, перелома. Очень хорошая картина.

— Разве ваша вера не запрещает изображать людей?

— Нельзя изображать лицо… — серьезно ответил человек в талесе. — И я его, как видите, не изобразил.

— Вы нарисовали так, что и без лица все стало ясно.

Человек довольно ухмыльнулся. Монаха тянуло к этому человеку… Он когда-то странно любил его судорожной, нервной любовью… Это потом его научили, как монаха, не привязываться ни к кому слишком сильно, не принимать ничего слишком близко.

— Нас Провидение свело тут, на краю земли…

— Не на краю… Тут центр земли. Мы встретились на Святой Земле, и в этом проявилась воля Й'ахве.

— Воля Божья, — согласно кивнул монах. И продолжал: — Я хочу видеть вас, но вам же нельзя в монастырь…

— Моя вера позволяет в монастырь… Это монахи при виде меня могут испугаться, будто увидели черта. Лучше приходите сюда вы… Приходите, и мы обязательно поговорим о делах великих и удивительных…

— …которые делали мы сами…

— … и которые творили другие — нашими руками и не нашими. Иосиф бен Виссарион, мне часто снятся эти времена и снитесь вы… Мы были участниками великих событий, но я рад, что получилось именно так… Что я сейчас не диктатор полумира, а раввин и помогаю выполнять волю Й'ахве. И еще я рисую картины… их выставляют и в Европе.

— Вряд ли я позволил бы вам властвовать в своей половине мира, — усмехнулся монах. Улыбка получилась нехорошей. — Приятно, что теперь я тоже служу Богу, и надеюсь, Он простит мне сотворенное зло… Сотворенное вольно и невольно. И еще я пишу стихи… Вроде не очень плохие стихи, у меня уже вышло два сборника.

— Я читал ваше… Писать стихи у вас получается лучше, чем устраивать войны.

— Войны я тоже совсем неплохо устраивал, вспомнить страшно. Да, я хочу видеть вас, я приеду.

— Вот он, мой домик, с синей крышей… И грушевое дерево у входа. Я тут встречаю иногда тех, кто приезжает в Палестину — паломником или насовсем.

— Я — насовсем.

— Вот и приходите. Забудете синий дом и грушу, не страшно: спросите Ада Шикля. Евреи в Палестине упрощают имена, как в Америке; под этим именем меня тут все знают. Мы сядем под грушевым деревом, в саду. Мы будем есть груши и виноград, а потом выпьем немного… Я сам делаю неплохое вино. И слышите? Уже гудит автобус, вам пора. До свидания, Иосиф бен Виссарион.

— Монастырского вина и я вам привезу. Это лучшее в мире вино, и под него мы поговорим, как дошли до жизни такой. До свидания, Адольф Алоизьевич.

— Вот именно: как мы дошли до жизни такой. И как дошли до нее все остальные.

Монах чуть подумал, склонив голову, и перекрестил еврея в талесе: он хотел, чтобы тот тоже попал в рай. Он боялся, что крестное знамение еврею не понравится, но человек в талесе улыбнулся. Пока монах пересекал площадь, художник что-то бормотал, делая движения руками. А потом монах сел в автобус… Он уехал в монастырь, в котором ему предстояло жить.

С тех пор он больше никогда не видел своего давнего знакомого. Старые знакомые никогда не сидели за столиком под грушевым деревом, не ели винограда и не пили вина, сделанного руками человека в талесе, с хорошим немецким языком. Последняя встреча этих людей состоялась как случайная встреча на берегу пляжа в северном пригороде Яффы, который назван «Холмом весны», Тель-Авивом.

Из сказанного не следует, что со старыми знакомыми случилось что-то плохое или что они расхотели встречаться. Знакомцы не успели встретиться потому, что примерно спустя месяц оба умерли самой естественной смертью. При жизни их называли разными именами, но все же Иосифу Джугашвили повезло больше: его имя осталось и на могиле, и на обложках сборников его стихов.

А вот по поводу Ада Шикля наивные еврейские люди думали, что фамилия эта происходит от названия весовой и денежной единицы — шекеля. Что у него есть и другая фамилия, они не знали, и многие никак не связывали это имя с картинами, выставленными во многих странах мира; с картинами Адольфа Алоизьевича Гитлера.

Часть I

КОМСОМОЛЕЦ

Конец спокойной жизни Пети Каца

Свои первые двадцать два года Петя прожил в мире понятном и предсказуемом. Петя любил папу и дедушку, товарища Сталина и Советскую власть. Петя был влюблен в восточные языки и во второкурсницу Таню. Петя уважал законы, правила уличного движения и университетское начальство. Петя не любил эксплуататорские классы, буржуазных поджигателей войны и кодлу из соседнего двора. Справедливости ради надо сказать, что Петя не боялся ни империалистов, ни драки с соседним двором: он хорошо стрелял, неутомимо бегал на лыжах, знал радиодело.

Петя был счастлив, потому что родился в самой замечательной на свете Стране Советов, потому что он хорошо учился в школе, а в университете его собирались оставить на кафедре.

Жизнь Пете омрачали только мысли о неизбежности войны, холодность Тани и вечные болезни — причем даже не свои, а дедушки.

В общем, жизнь у Пети была хорошая, правильная, и никак она не могла кончиться так странно. Но она кончилась, и Петя даже точно знал, когда: его первая жизнь кончилась четвертого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Это произошло в половине восьмого вечера. Петя и место тоже знал: подворотня за булочной, рядом с трамвайной остановкой.

В этот вечер Петя соскочил с трамвая и вдруг понял, что идти домой ему совершенно не хочется. Слушаться внутреннего голоска стоило, потому что, если появлялся этот противный внутренний голосок и что-то подсказывал Пете, он обязательно оказывался прав. В десять лет внутренний голосок сказал Пете, что не надо лезть в пруд… над ним смеялись и дразнили трусом… А он панически боялся войти в воду, и все. А потом в пруду всплыл утопленник. Так и всплыл, посреди купающихся, и все мальчишки не только перепугались, но заболели, потому что купались в этой воде и даже набирали ее в рот.

В тринадцать лет внутренний голос сказал, что не надо выбегать на дорогу. Петя не выбежал и остался жив, а пьяный шофер промчался в метре от него на вихляющем грузовике.

Были и еще другие случаи. И все-таки, несмотря на явную полезность «голоска», Петя боялся таких «наплывов». Ведь вместе с «наплывами» в его разумную жизнь вторгалось что-то необъяснимое. А этого Петя не любил. В этот вечер он с полминуты хмурился, неласково смотрел на темно-синее небо. Первые яркие звездочки высыпали над острыми старинными крышами, весело перекликался народ на остановке, звенел подъезжающий трамвай. Под эти звуки Пете все сильнее хотелось сесть на трамвай. Но еще сильнее захотелось переломить утробное нежелание идти домой коротким путем. Он что — старая бабка на паперти?! Стоит тут и мнется возле остановки, боится, неизвестно чего! Вот плакат по ветру колышется, подсвеченный лампочкой. «Жить стало лучше, жить стало веселее». Плакат — коммунистически идейный, это слова товарища Сталина… А он киснет, подворотни боится! Комсомолец еще называется, строитель нового мира…

Петя сильнее нахмурился, закурил папиросу и двинулся навстречу своей судьбе. Шаги странно, тревожно отдавались под сводами низкой подворотни. Как и следовало думать, никого. И во дворе-колодце никого, только играет музыка да перекликаются голоса за освещенными окнами. Как ни глупо, Петя постоял во дворе, глядя в пройденную подворотню. Обычнейший проход между улицей и двором-колодцем, классика для Ленинграда. В этом проходе было пусто. Ему показалось, что во втором проходе раздался какой-то странный звук, вроде звона натянутой струны.

Нахмурившись еще сильнее, Петя сжал в кармане набитый мелочью кошелек: какой-никакой, а кастет. Он раза два применял этот способ, и далеко не без успеха. Против друзей, в честной схватке, так делать нельзя, тут все решают мужество и сила. А потом победитель подает побежденному руку, и они остаются лучшими друзьями.

Вот шпана дерется, как звери, нападают в темноте по трое на одного, разрывая рты, выдавливая глаза. С ними интеллигентные мальчики тоже дрались без малейших рыцарских чувств и без всякой пощады.

Нахмуренный, напряженный, Петя шагнул в темноту перехода… Да, в темноту! Ступив под гулкие своды подворотни, Петя сразу понял, что лампочка под потолком разбита и именно ее высокий чистый звон только что слышался во дворе. Шагнув со света, Петя не сразу заметил вертикальную фигуру у стены. Остановился, и тут же «фигура» оторвалась от шершавого камня, молча шагнула навстречу. Сердце заколотилось. Странно, но Петя рассердился не на себя, что не послушался Голоса, а на сам Голос. И на эту морду — за то, что ее испугался. Потому что хоть с двумя, даже с тремя уличными поганцами ему доводилось справляться.

Петя считал себя сильным и ловким, его было не напугать несколькими синяками. Выплыви из темноты расхлябанные тела, тупые морды с торчащими в пастях «бычками», Петя шагнул бы вперед, двинул в челюсть кулаком с зажатым в нем кошельком. Но этот вел себя слишком необычно… Даже странно.

Он не приближался к Пете, не пытался ни заговорить, ни напасть. Просто стоял, и все. Что-то в непривычном молчании, в подтянутой, ловкой позе незнакомца сразу отличало его от обычной питерской шпаны.

…Второго Петя заметил только краем глаза, на какую-то долю мгновения: высокий, неприятно-бесшумный силуэт справа и сзади. Петю рванули за воротник с дикой силой, он остро почувствовал лопатками шершавый склизкий камень этой глухой подворотни. И сильнейшая боль в правом боку под ребрами! Не вздохнуть.

Сползая вдоль стены, Петя разевал рот в диком крике, но с отбитой печенью даже не прохрипишь. Кажется, где-то недалеко кричала женщина… Петя был в этом не уверен. Двое подошли; свет со двора упал на умные волевые лица.

В лицо ударил вдруг луч сильного фонаря, Петя невольно зажмурился. Как сквозь сон, в распадающемся на части сознании навсегда отпечатались слова, сказанные не по-русски. Петя слышал и понял эти слова: «Яволь, герр капитан, эр шон берайт!»{1}

Услышав это, Петя полуоткрыл глаза, прищурился. В руке одного из стоящих тускло блеснул длинный узкий нож, больше похожий на штык. Петя понял, что его сейчас убьют, и вдруг второй наклонился, нажал холодными стальными пальцами там, где кончались челюсти, начиналась шея. Рот у Пети как-то сам собой, непроизвольно открылся, в рот хлынуло что-то жгучее. Петя непроизвольно проглотил, задохнулся, а водку продолжали вливать.

И вдруг появились еще люди! Кричала женщина. Теперь Петя точно слышал: кричала женщина. Кто-то кричал «Стой!» и «Стоять!». Кто-то бежал, шаги резонировали, отдавались эхом в узости темной подворотни. Выстрел ударил, как взрыв; опять кричала женщина.

Петя начал поворачивать голову, возвращались зрение и слух. Кто-то лежал совсем рядом с ним, на расстоянии протянутой руки. Вокруг головы лежащего растекалось темное пятно. В конце подворотни, на той улице, еще громыхнули выстрелы — уже не в подворотне, потому и не такие громкие, тупо-сухие. Кто-то азартно вопил «Держи!», кто-то стрелял, а деловитый пожилой дядька в милицейской форме поднимал Петю. Рукав гимнастерки у него был мокрый, дядька морщился, но тащил Петю вверх. Петя задыхался, накатила боль в боку… Извернувшись всем телом, Петя перевернулся, вырвавшись из рук дядьки, упал на живот, и его сильно, мучительно вырвало, под конец — отвратительно горькой желчью.

Дядька, тянувший только что Петю, никуда не ушел. Он все топтался вокруг, все спрашивал, может ли Петя встать. Другой человек в форме сидел у противоположной стены, привалившись спиной к этой промозглой стене; обеими руками он держался за согнутую ногу. Время от времени сидящий отчаянно охал.

Рядом стояла и беспрерывно тараторила плотная низенькая тетка в халате, с полотенцем через плечо: что она сразу шпану чует, а они прошли, она увидела, хорошо, что у свекра юбилей, все тут, она говорит мужикам, что вот они болтают, а кому-то опять морду бить будут, а вот тут вообще людей режут, когда ж это кончится, жить невозможно, вот ведь ужас…

Самый спокойный в подворотне был человек, вокруг головы которого продолжала растекаться черная лужа.

Петя подтянул под себя руки и встал. Его шатнуло, и наконец стоявший рядом в форме сделал что-то полезное: поддержал Петю.

— Стоять можете?

— Уже могу… — Петя почти улыбнулся и тут же полез за носовым платком: утереть губы. Наверное, времени прошло совсем немного, потому что на улице, за подворотней, все еще азартно орали и ловили кого-то. Ну зачем его поили водкой?! Петю замутило от спиртного на пустой желудок… Опять потянуло на рвоту.

Петя смотрел на лежащего. Черная лужа все расползалась вокруг умного жесткого лица. Поползла вниз челюсть, раскрылись губы.

— Ер мусс нихт лебен{2}… — внятно произнес лежащий человек. И повторил тише: — Ер мусс нихт… — Человек вдруг очень по-домашнему, как-то уютно зевнул. — …нихт лебен…

И человек замолчал с открытыми глазами, отвесив нижнюю челюсть. Петя не сразу понял, что он умер. А лужа продолжала растекаться.

Возвращались люди в форме, возбужденные, взволнованные. Они махали руками, рассказывали друг другу детали необычной операции. Они уже любили Петю просто потому, что несколько минут назад его спасли. Петю хлопали по плечу и кричали, что он родился в рубашке. Пете что-то рассказывали, о чем-то расспрашивали, Пете вынесли рюмку водки и кусок пирога с морковкой. Пете кричали, что пить нельзя, пока его не осмотрит врач. Петя прислушался к себе… В голове шумело, но не сильно, а тошнить перестало. Он прислонился к стене, еще раз почувствовал, какая она шершавая и холодная… Петя выцедил рюмку и тоскливо подумал, что теперь будет слушаться Голоса. Но Голос давно уже молчал.

Потом было отделение милиции, был протокол, и тут в первый раз Петя понял, до какой степени влип во что-то непонятное и темное.

Знает ли он этого человека? Нет… Не знает. Посмотрите еще раз. Нет, не знает, никогда не встречал. А других участников бандитского нападения? Их он тоже не знает, никогда не встречал… да, уверен. А тогда зачем они напали на него? Нет, не из-за денег! У него ничего не просили, ничего не хотели взять. И у самих нападавших не было ни копейки… по крайней мере у этого, убитого. Кстати, и документов у него не было. Нет, не беглый — вон какой сытый и здоровый. Хотя денег и документов при убитом не было, зато был очень интересный нож…

Нож и правда оказался странный — сантиметров двадцати пяти в длину, бритвенной остроты, шириной от силы сантиметра три у рукояти. Нож заострялся как штык. Петя ходил по грибы и ягоды, не раз бывал в зимних походах. Он понимал, что такой нож не годится ни разделывать тушу, ни открывать банку, ни колоть лучинку… Он предназначен только для убийства.

А еще вот фонарик какой интересный! Петя и правда не видал ничего подобного в своей жизни… А ему объясняли: это армейский фонарик. Из гражданских такие выдают только членам охотничьих кооперативов. Что, Петя и дальше будет утверждать, что на него напал обычный уголовник? Что у Пети просто хотели вытрясти несколько медяков на выпивку?

Ах, он ничего не утверждает! Так и запишем. А что это такое говорил умиравший?

— Он не должен жить… — перевел Петя. Человек еще раньше говорил и другое: «Господин капитан, он уже готов!» Но было совершенно невозможно повторить эти слова: при ярком электрическом свете, на допросе, такие слова выглядели совершеннейшим бредом. Тем более что ясно: не мог же говорить такие слова мелкий уголовник, промышляющий в подворотне.

— Как интересно! А кто именно не должен жить?!

— Откуда я знаю… — мямлил Петя, сам в тоске от всех этих странностей. — Наверно, это я не должен жить…

— А может быть, и кто-то другой… — проницательно усмехался следователь. Грустно смотрел на Петю, грустно сопел срочно вызванный участковый.

— Я вам всегда верил, товарищ Кац… — говорил участковый, и получалось, что участковый-то всегда Пете верил, а вот Петя каким-то непостижимым образом подвел участкового… Хотя и совершенно непонятно, как именно.

Следователь колотил по клавишам разболтанной машинки, нервно курил, задавал новые вопросы и снова курил, совал в пепельницу бычок и опять колотил по стучащим, западающим клавишам. Следователь работал под плакатом «Уважай время!». Участковый молча сидел, молча слушал, кивал и сопел.

А вообще вокруг кипела работа: кого-то волокли по коридору, а он вопил — «Да я-то тут при чем?!». В другом углу бабка крестилась на стоящий в углу сейф и на батарею центрального отопления. Бабка клялась Богом, что «не брала этого задрипанного халата, а трусов так вообще от роду никаких не видела». Кто-то орал, что «это все Колькины дела, нечего на меня вешать!» А кто-то другой все эти вопли старательно записывал, даже язык высунул от напряжения.

Петю осматривал врач, говорил, что ничего, просто ушиб, что до свадьбы заживет и что он посоветует хорошие пилюли, просто на всякий случай. Врач тоже работал — изучал Петю и лечил. Участковый только наблюдал.

Петя читал протокол, расписывался — он тоже по-своему работал. Участковый и за этим наблюдал.

— Хотите правду, гражданин Кац? Я вам не верю.

Так сказал следователь, когда Петя уже все подписал. Следователь откинулся на спинку жесткого стула, блаженно потянулся, закинув руки за голову… Ладный дядька в форме, смертельно уставший сидеть перед утыканной окурками пепельницей и раздолбанной казенной пишмашинкой.

— Почему не верите?! Я рассказывал правду!

— Может быть… но в вашей правде нет ответов на многие интересные вопросы. Никто вас грабить не собирался, не врите.

— Я же не знаю, что именно им было надо! Это они напали!

Следователь опять рассматривал Петю, как будто Петя сделался вдруг бессмертной картиной из Эрмитажа. Потом он так же рассматривал Петин паспорт…

— Может быть, им как раз мой паспорт был нужен!

Следователь перевел взгляд на Петю — задумчивый такой, оценивающий. Взгляд сделался чуть более теплым.

— А что? Это уже версия… Реальная…

В тоне следователя пробилась даже какая-то нотка уважения.

Уже почти в одиннадцать часов начал работать не Петя, не врач и не следователь, а как раз участковый: проводил Петю домой. Он вяло отмахнулся от всяких «сам дойду», они вместе пошли по уже засыпающему городу. Участковый молчал до подъезда — маленький, потертый и настырный. Уже перед подъездом участковый длинно вздохнул и тихо, но внятно произнес: он рассчитывает, что Петр Исаакович все же объяснит, какие отношения связывают его с компанией из подворотни.

— Ничто не связывает.

— Петр Исаакович, Петр Исаакович… Таких случайностей не бывает. Понимаю, что вы не все хотите рассказать. Но вы же сами понимаете: вы приговорены. Вас не убили на этот раз — убьют потом.

— Кто?!

— Вы же сами не хотите нам рассказывать, кто. И не так важно, что именно вы не поделили, чем вы так наступили на хвост вашим… знакомым. Важно, что в другой раз вас зарежут.

— Так прямо и зарежут?!

— Ну, застрелят. Хотя скорее зарежут. Вам зачем в рот водку лили? Чтобы сошло за пьяную драку. Напились вы, устроили поножовщину, вам же и не повезло. Понимаете, только мы можем вас спасти. Никто больше этим заниматься не будет.

Участковый выжидательно замолчал. Петя тоже молчал.

— Ну, идите…

Петя попрощался, протянул руку… Участковый уже уходил: маленький, нахохленный, упрямый. Он уходил, ни разу не обернувшись, не подав Пете руки. Петя понимал — всегда они с участковым и вообще с милицией были по одну сторону окопов… А теперь вдруг оказались по разную. Очень страшное открытие для советского человека в тридцать седьмом.

Квартиру, конечно, давно закрыли на цепочку и засов: баба Кира, старая страшная ведьма, скандалистка и самогонщица, смертельно боялась ограблений. Квартира мирно спала: самая обычная для Ленинграда коммунальная квартира на Мойке. В этой квартире из восьми комнат только две занимали Кацы, а в остальной квартире кого только не было! Сейчас, конечно, все спали, и первые, кто рано ложился, — это пролетарий Запечкин, с женой и сыном. Сын женился и получил вторую комнату. Оба они с отцом редко были трезвы, но по утрам честно уходили на работу. Спал и служащий Коленитюк, всегда одинокий, нечистоплотный и несчастный: ему тоже завтра на работу. Спал и военный инженер Зайцев, тоже с женой и двумя дочками ненамного младше Пети.

Кроме Кацев, могли не спать девочки: они по ночам читали при настольной лампе. Пролетарии ругались из-за этого с Зайцевыми: требовали, чтобы они платили за сожженное дочками электричество. И, конечно, могла не спать баба Кира — она вообще непонятно когда спала.

Но открыл дед! Это здорово, что открыл любимый старый дед. У деда прямо лицо задрожало от радости:

— Наконец-то! Мы совсем думали, тебя опять на сборы…

Прошлым летом Петю и правда увезли на сборы Осоавиахима. Увезли срочно, он не успел забежать домой, а порученец с первого курса поленился, сообщил только на другой день.

Никого и никогда не было у Пети ближе и родней странной мужской семьи, в которой (как грустно шутил папа) женщины не выживали. Маму Петя не помнил, бабушку помнил, но смутно. Об отце и о нем, Пете, всегда заботился дед. «За маму и за бабушку», — говорил папа.

Дед и сейчас помчался греть чайник, доставал из буфета колбасу, масло… Папа уже лежал в постели: ему тоже завтра рано на работу, как всем. При виде Пети папа тут же вылез, накинул облезлый халат. Оказалось, Петя и правда хочет есть. Петя давно знал — папе и деду всегда лучше рассказывать правду. Глотая чай, Петя шепотом рассказывал о своих приключениях. Почему шепотом? Потому что в коммунальной квартире по ночам всегда говорят шепотом. Дед вполголоса орал, проклиная на идиш костный мозг, печень и семя негодяев, которые напали на внука. А вот папа… Папа закурил папиросу, и глаза у него стали словно бы оловянные. Тихо, склоняя голову то на одно, то на другое плечо, папа стал задавать вопросы. Следователь торопился, нервничал, папа был каменно спокоен — но вопросы-то были те же самые.

Дедушка хватался за сердце, сдавленно кричал: «Яхве! Яхве! Яхве!» Он морщился, невольно повышал голос и сам же прикладывал палец к губам.

Папа голоса не повысил, но дед верил каждому слову внука, и ему было все ясно. А вот папа не очень верил, что Петя сказал ему все. Папа совершенно ничего не понимал: кто и зачем напал на Петю. Петя — тоже.

— Потому что, сынок, это ведь вовсе никакие не уголовники. И говорят по-немецки…

— Когда я сел, один из них еще сказал по-немецки, что я «готов».

— А потом посветил фонариком и понял, что надо добивать, — неприятно усмехнулся папа. — Кстати, а как твоя печень?

— Еще болит…

Бок вздулся, внутри сильно болело. Папа засуетился, где-то у него лежала на такие случаи припасенная левомициновая мазь. А дедушка, как всегда, стал с папой яростно ссориться:

— Левомицин?! Что такое левомицин?! Мазать надо гусиным жиром!

— Папа, не выдумывай, ничего нет хорошего в твоих гусях.

— В моих?! Мальчишка, ты сказал отцу «в моих»?!

— Ну не в моих же…

— Гусь — это еда! Гусь — это шкварки! Гусь — это перина! Гусь — это спасение!

— Гусь — это клопы…

— Какую ерунду ты несешь!

— Разве нет? Подушка набита гусиным пухом, а из нее лезут клопы… светлый образ местечка…

— Гусь — это способ лечиться!

— Все равно нет тут никакого гусиного жира. Сынок, наклонись немного, смажу бок.

— Нет гусиного жира?! Конечно нет! А не надо было ехать в Ленинград! Я говорил, что ничего хорошего не получится из Ленинграда!

— Ага, надо было подыхать с голоду в твоей Касриловке.

— Не смей называть так Шепетовку! В ней не зашибали людей в подворотнях. Это в Ленинграде такая мода — убивать в подворотнях живых людей!

Петя знал — Касриловку придумал писатель Шолом-Алейхем. Смешную и нелепую Касриловку, пародию на еврейское местечко. Папа ругает Шепетовку Касриловкой потому, что терпеть не может сельской жизни. Папа любит машины, работу турбин и движение. А дед любит гусей, огород, неторопливые беседы с соседями. Он не хотел уезжать из Шепетовки.

— Сынок… — тихо позвал папа Петю. — Сегодня у меня на работе взяли Бориса Моисеевича… За что — не говорят, но знаю точно — это очень порядочный человек. Очень приличный.

Папа помолчал, раскуривая папиросу. Лицо у него было строгое и в то же время грустное.

— Сынок, а давай ты уедешь из Ленинграда на несколько дней? У нас есть дальний родственник в Белоруссии. Мы никогда не виделись, но он тебя примет. Денег я дам… Посиди там.

Несколько минут Петя переваривал… Надо же… Как же испугался за него отец, если предлагает такое!

— У меня ведь экзамен послезавтра. А если оставят на кафедре?

Помолчали.

— То, что случилось, — намного важнее экзамена. Я очень не хочу тебя потерять.

— Я подумаю.

Произнося эти слова, Петя с удивлением понял, что готов послушаться папу. Он и на самом деле подумает. Что-то слишком уж странное и страшное начало происходить в его жизни.

Петя еще не знал, что на раздумья времени не будет. Время на раздумье было поздним вечером, когда папа заговорил о бегстве… Этого времени было совсем немного. Если бы Петя решился бежать и вышел бы из квартиры под утро, часов в пять или в шесть, он успел бы на утренний поезд. Тогда у него тоже были бы приключения, но совершенно другие.

Но Петя тянул… хотел подумать… Петю слишком интересовали отвлеченные вещи, чтобы он умел быстро принимать решения, касающиеся лично его. А утром, уже в семь утра, в дверь квартиры ударил звонок: решительный такой звонок, хозяйский. В семь часов утра квартира как раз приводила себя в порядок, чтобы разойтись по местам службы. Орало радио, рассказывая о достижениях строителей коровников на Украине и о подвигах пограничников: задержали еще нескольких шпионов. Открыла жена Запечкина и расплылась: бравый военный поднес руку к краю фуражки, спокойно-деловито выяснил, кто тут Кац. Он подал повестку, велел расписаться…

Петю вызвали на Гороховую улицу, в НКВД. Явиться срочно, в 9 часов… кабинет… фамилия ответственного работника…

Папа как раз уходил на работу, лицо у него сделалось очень грустное. Он крепко обнял Петю на прощание.

Потом, задним числом, Петя думал, что он начал меняться сразу после истории в подворотне. Например, он стал наблюдательнее, стал замечать то, на что еще сутки назад нипочем не обратил бы внимания. Только благодаря этому среди идущих по набережной Мойки Петя сразу заметил странного человека. Странный человек шел, словно привязанный за ниточку к Пете. Был он просто одет, в кепке самого пролетарского вида. Петя остановился, делая вид, что у него погасла папироса. И странный человек тут же остановился, уткнулся носом в витрину булочной.

Петя прошел метров сто и повернулся назад. Человек снова сунулся к витрине парикмахерской. Петя решительно направился к человеку, но рассмотреть успел немногое… Главным его впечатлением остались умные недобрые глаза. А человек быстро, почти бегом, пошел назад. Не догонять же его?

Сердце у Пети колотилось, но получалось — он сумел прекратить слежку за собой! Наивен был Петя, неумел. Он не знал, что чаще всего слежку ведут два человека — один топорно, его нетрудно заметить. А другой следит осторожно, и его редко раскрывают. Обнаружив шпиона, Петя и понятия не имел, что за ним идет еще один.

У фасада Главного управления государственной безопасности НКВД СССР кипела жизнь. Висел знакомый плакат про «время уважай!». Все время кто-то входил и выходил, в форме и в штатском. Дежурный при входе показал, куда идти. Это вам была не милиция… Высокие потолки старинного здания, широкие коридоры с фотографиями на стенах, огромный портрет товарища Сталина, идеальная чистота, холеные крепкие люди.

В коридоре, куда он свернул, стулья у стен — но нет ни одного человека. На стук коротко ответили: «Войдите!» В кабинете тоже висели фотографии, и не только фотографии Сталина, как везде; висели фотографии незнакомых Пете людей в военной форме. Хозяин подал руку, представился:

— Майор государственной безопасности Чаниани.

И коротко велел:

— Садитесь. Рассказывайте.

Петя присел на стул перед красивым большим столом с огромной пепельницей. Стол был завален бумагами.

— Что рассказывать?

— Все. С самого начала.

— На меня вчера напали.

— Это мы уже знаем. Кто напал?

Петя рассказал историю, которую уже хорошо знает читатель. Хозяин внимательно слушал, попыхивая папиросой, временами делал записи — совсем короткие. Петя закончил рассказ тем, как участковый его проводил. Беседу с участковым у подъезда он, естественно, не передал. Повисло молчание. Чаниани наблюдал за Петей холодными черными глазами без всякого выражения. Странные были глаза — словно озера без дна.

— Вы понимаете, почему остались живы? — спросил Чаниани — тоже без всякого выражения. Как граммофон произнес.

— Они не успели… Там же был юбилей у милиционеров, и женщина заметила, как за мной кто-то торопливо вошел в арку.

— Да, и поэтому тоже. Но главное — когда убили бандита, держащего фонарик, второй сразу остался в темноте. Он стал стрелять в милицию, но и тогда пулял вслепую. Это называется «по направлению»… Вы же охотились?

— Да. Стрелял рябчиков.

— Тогда должны понимать, что при пулевой стрельбе по направлению стрелять неэффективно. И тем не менее оставшийся в живых бандит сразу ранил двух человек, — неплохая подготовка, я бы сказал. А вот почему он больше не стрелял, как вы думаете?

— Я же не знаю, кто стрелял… Вся подворотня гудела.

— Стреляли милиционеры. Поразительно неэффективно стреляли — ни одного попадания.

— Они же убили одного!

— С нескольких шагов, да еще в держащего сильный фонарь! — презрительно фыркнул Чаниани. — Причем в голову! Я считаю это случайным попаданием! Потому что после этого они стреляли больше десяти раз, и без малейшего результата! А «результат» единственного попадания у них безобразный, потому что допросить покойника, как вы понимаете, нет ни малейшей возможности. По ногам надо было стрелять!

Чаниани говорил все раздраженней. Он встал и прошелся по кабинету, нервно курил.

— Но это мелочи… — Чаниани остановился, ткнул рдеющей папиросой в сторону Пети. — Вы мне другое объясните. Объясните мне, чем вы так заинтересовали немецкую разведку?!

Нельзя сказать, что Петя так уж совсем не догадывался, кто его чуть не прикончил. И все же боялся додумывать… слишком страшно было подумать то, что говорил Чаниани, и сердце его совсем упало.

— Почему сразу «разведку»? — Петя сам чувствовал, каким противным просительным голосом заговорил. Чаниани остановился, неподвижно за ним наблюдая. — Может, им и правда мой паспорт был нужен?!

— Паспорт?! — Чаниани фыркнул, как разъяренный буйвол. — Вы просто повторяете слова какого-то осла из ментовки. Настоящий бандит закажет паспорт любому щипачу, и он вам через сутки притащит паспорт — целенький, чистенький и без всяких мокрых дел позади.

— Щипач — это такой карманник?

— Карманник и есть. Вы дадите карманнику двести рублей, и мелкий воришка будет счастлив. Зачем убивать кого-то за паспорт? Это глупо. А почему убегавший больше не стрелял? Не думали?

— Я и не знал, что он не стрелял…

— Так знайте. А не стрелял он потому, что сразу оторвался, ему больше не нужно было палить. Очень хладнокровный человек. Если такие вас пытались убить — значит, за дело. Рассказывайте.

— Да не знаю я их! Правда — не знаю!!

— Вы врете.

Пете пришел в голову как будто надежнейший ход:

— Если расскажу, что знаю, тогда и совру. А я не хочу вам врать, вот и говорю правду: не знаю.

— Именно этих можете и не знать. А кого знаете из германской разведки?

— Почему разведки?! Ну почему не бандиты?!

Петя даже руки прижал к груди для убедительности.

— Почему именно разведка? Потому, что вы еще не видели своего убийцы. Вы много видели бандитов, у которых на левом плече вытатуирована буква «В»? И это вовсе не русская «вэ»! Это латинская «бэ», группа крови. Вы много видели бандитов с такими татуировками?

— Я вообще бандитов не видел…

Петя понимал: да, если такая татуировка, то занялась им именно разведка. А Чаниани дожимал:

— Что бандитов не видели… верно, вы везде характеризуетесь положительно. Не были, не участвовали, не знакомы… Так ведь вот такие всякой разведке и нужны — чистенькие, ни в чем не замаранные.

Сердце у Пети скатилось вниз. Даже его «незамаранность» — это для «органов» признак едва ли не вины.

— Посидите, подумайте.

С полчаса Петя сидел, тупо глядя в пространство. Смотрел на фотографии… На портрет Сталина… Чаниани что-то читал, бешено фыркал, писал. Яростно отбросил перо ручки, вставил другое железное перо, сунул в чернильницу…

— Не надумали все рассказать?

— Я все рассказал. Правда, все…

Петя был сам себе противен, так просительно опять прозвучал голос.

— Ладно… Выпишу вам пропуск. Но сильно подозреваю — скоро вы сами ко мне попроситесь.

Чаниани замолчал, с улыбкой наблюдая за Петей. Он явно ждал вопроса, и Петя спросил:

— Почему?

— А потому, что никуда вы не денетесь — придется выбирать между двумя разведками. Если вы не разоружитесь перед органами, вас непременно убьют немцы. Вас поймали… вливали в вас водку — чтобы убийство сошло за результат пьяной разборки. Но убить вас можно и без этого…

Чаниани достал из ящика стола памятный Пете нож, держал его между пальцами двух рук, показывая Пете длину и форму оружия…

— Вот такой нож воткнуть вам в бок можно и в ста метрах от дверей НКВД. Не страшно сейчас выходить?

Поразительно, но Чаниани говорил то же самое, что и участковый! Отпустив эту парфянскую стрелу, он даже заулыбался — на этот раз вполне по-человечески. Стоит ли говорить, что Петя покидал здание «органов» в неком смятении чувств? Он сам уже понимал — ведь достанут. Но и этим «сдаваться»… Не с чем ведь! Они хотят признаний в том, что Петя и не думал совершать. Может, и правда уехать? Залечь там, где никто не достанет — ни германцы, ни госбезопасность, ни милиция?! Мелькнула в сознании сцена — сельская дорога… почерневшие от дождей избы… Гладь пруда морщит легким ветерком… Да, но и там есть участковый… Разве что дать денег щипачу, сделать «ксиву», поменяв имя и место рождения… Пускай ищут! А он с полгодика поработает в сельской школе…

Мечтать мешало только то, что не было у Пети знакомых щипачей. И людей, которые могли бы сделать ему «ксиву», тоже не было. Мечта оставалась мечтой, не перетекала в конкретные планы. К осуществлению мечты надо было основательно готовиться… А времени ведь не было ни часа.

Прямо из ГУГБ Петя пошел на Васильевский остров, в университет. Ему хватило ума проверять, не следят ли за ним. Уже вторая половина дня, кончились уроки в школах; целый пионерский отряд маршировал впереди.

«Та-та-та-та!» — красиво пел горн.

«Бум! Бум-бум-бум!» — отвечал ему барабан.

Как хорошо, как определенно было в жизни у этих подростков! Петя пристроился к ним — на виду у множества глаз.

Из университета домой Петю провожала целая компания… Жаль, Тани в этой компании не было. Ко всему прочему Петя в этот день еще и поссорился с Таней… причем на удивление глупо. Таня вредничала, конечно, требовала внимания. Не мог же Петя попросту сказать ей, что сейчас ему не до свиданий, не до того, чтобы вести ее куда-то? Таня ныла, что они нигде не бывают, даже не ходят гулять. А он уклончиво бормотал, что сейчас совершенно нет времени. В конце концов Таня кинулась по коридору, бросив через плечо: «Больше мне не звони!» Петя сам удивился, как мало занимала его ссора. То есть занимала, конечно, но как-то не встала она на первое место в его жизни. Еще несколько дней назад он бы просто с ума сошел, кинулся бы за Татьяной, стал бы судорожно звонить через каждые полчаса… Сейчас он больше думал о том, как бы собрать побольше провожатых.

А в квартире витал странный дух. Привычно орала черная тарелка радио на стене, привычно воняло сбежавшими щами, но люди вели себя иначе. Служащий Коленитюк встретился еще в коридоре. Как встретился, так сделал скорбное лицо, мгновенно ввинтился в дверь между висящими на стене велосипедом и детской ванной — в свою комнату.

Военный Зайцев при виде Пети сделал сухое лицо и тоже быстро ушел к себе. Даже не очень проницательному Пете было ясно — не хочет сказать обычного «здравия желаю». Его дочки всегда тепло беседовали с Петей, а младшая с ним безобразно кокетничала. «Драть некому», — ворчала всегда баба Кира. Теперь они так же мгновенно исчезли. Поторопилась из кухни и жена Запечного-старшего, утащила в комнату явно недоготовленный гуляш. Не будь всех «чудес» последних суток, Петя недоумевал бы. Теперь ему все стало очень ясно.

И еще один урок преподнесла Пете жизнь в этот вечер: подтверждение правоты и мудрости папы… Когда-то папа сказал: «Рабочие все же лучше нас… У интеллигенции всякие расчеты, условности… врут друг другу все время, лицемерят… А пролетарий тебе прямо скажет, нравишься ты ему или нет. И в беде поможет, не спрашивая, что ему за это отломится».

Вот и пролетарий Запечкин-младший, воровато озираясь, поманил Петю рукой. Был он небритый, в мятой засаленной рубахе, с ленивым и глупым лицом. Пролетарий говорил, распространяя ароматы вчерашнего перегара водки и свежевыпитого сегодня портвейна. Но, закуривая на лестничной площадке, пролетарий сипло прошептал, чтобы Петя берегся: приходил участковый, расспрашивал о Пете, о всяком разном. Особенно же интересовался, нет ли у Пети оружия и не ходят ли к нему какие-то странные люди. Петя так растрогался, что похлопал Запечного по плечу (потом, по врожденной брезгливости, старался незаметно оттереть руку).

Растрогаться-то Петя растрогался, но разумно рассудил, что бабка Кира — тоже пролетарский элемент, и зашел еще к ней — спросить самогончика. По сравнению с ароматами в комнате бабки Запечкин издавал просто райское благоухание.

— Да бери, бери… Тут по твою душу приходили. Участковый был, и еще один с ним, оттудова же.

— Расспрашивали?

— Не говори! Судом мне грозились, уголовное дело сварганить сулили, если показаниев не дам. А какие, говорю, я могу дать показания, если к нему и правда не ходит никто, кроме студентов? Если ни оружия я у тебя не видала, ни лихих людей в твоей компании?

Когда Петя выходил из зловонной комнаты самогонщицы, бабка Кира его перекрестила.

Папа и дед знали, что Петей «интересовались органы», но самих их никто не расспрашивал. Петя уже чувствовал, что все это означает для него: круг сужается. Его родственникам не верят, не берут их в игру. Папа опять печально вздыхал и намекал, что просидеть пару месяцев подальше от Ленинграда было бы очень разумно. Петя и сам склонялся к такому мнению… Несмотря на подписку о невыезде.

— Сдам завтра экзамен… Тогда.

— Завтра же и уезжай.

Но этого «завтра» не было ни у кого.

На перекрестии прицела

Выходя на улицу, Петя уже привычно проверил — нет ли на набережной Мойки всяких подозрительных людей. Вроде не было! Он зашагал к Дворцовой площади и мостам, часто оглядываясь, или смотрел в зеркальные стекла витрин: вроде и не обернулся, а видно, идут ли за тобой. Никто не шел.

Вовсю лезли из земли травы во всех парках и палисадниках. Птицы чертили высокое яркое небо. Уже на Университетской набережной, близ университета, Пете помахала рукой незнакомая девушка. Незнакомка стояла на самом краю тротуара, призывно махала: мол, подойди! Петя подошел и улыбнулся… Лицо у девушки вблизи оказалось незнакомое и напряженное, Петя ничего не понимал. Почему-то ему очень не хотелось подходить к девушке ближе и очень хотелось оглянуться. Он только собирался спросить, зачем его звали, но не успел. Мелькнула какая-то тень… Петя был настороже, он повернулся всем телом к движению, и только поэтому предназначенное ему шило прошло мимо.

Какое-то мгновение Петя тупо смотрел на невыразительное лицо человека, который только случайно его не убил. «Этого не может быть! Со мной так не может… не бывает…» — билось в висках. Парень не повторял удара, он сунул шило, в карман пиджака и опрометью кинулся бежать. Несостоявшийся убийца мгновенно смешался с толпой, Петя тут же потерял его из виду, да и не узнал бы при встрече. Обернулся… Девушки тоже нигде не было.

Круто развернувшись еще раз, Петя направился к университету — благо близко. А вокруг сияло майское утро тысяча девятьсот тридцать седьмого года от Воплощения Христа, сияющие небеса отражались в водах Невы, делали их такими же красивыми и яркими.

Перед входом в университет Петя еще раз обернулся на празднично сияющий мир, и будто что-то кольнуло сердце. Голос ему все утро говорил, что выходить из дому опасно, но Петя и так это знал. Знал безо всякого Голоса. А теперь, когда он в безопасности, Голос явственно сообщал Пете, что не так просто будет вернуться из-под сводов университета в этот сияющий мир. Защемило сердце, потому что дом, дед и папа вдруг отодвинулись куда-то. Голос ясно говорил, что дом Петя увидит не скоро…

Но что теперь-то можно было изменить?! Оставалось делать, что должно, и больше не слушаться Голоса. Правда, вот перед подворотней Петя тоже Голос не послушал… Окончательно запутавшись, Петя тоскливо вздохнул и быстро нырнул в гулкую высокую прохладу.

В коридоре встретились Пете девушки с младших курсов, хорошо знавшие Таню. Петя поздоровался; он хотел было передать Тане привет, попросить через подружек, чтобы она подержала за него кулачки. Есть такой смешной обычай: если кто-то сдает экзамен, держать стиснутые кулачки и думать про этого сдающего. Тогда он хорошо и быстро сдаст экзамен.

Петя вовремя вспомнил, что с Таней они вчера поссорились.

Парень вошел на кафедру, там уже сидел профессор Арнольдов. Как всегда, в черной паре, как всегда, в очках и, как всегда, с таким видом, словно живет тут же, на кафедре. Он серьезно, строго кивнул Пете и помахал рукой: пошли. Спустились на первый этаж, куда-то свернули… В этом коридоре без окон Петя никогда еще не был. Тускло горели электрические лампочки, до конца не разгоняли вокруг мрака. Коридор кончался дверью. Обыкновенной деревянной дверью, со стеклом. За дверью была площадка и лестница, внизу снова пошел коридор. Старые вытертые ковры ловили звук В конце коридора была опять дверь — но уже без стекла посередине, очень массивная дверь. Возле этой-то двери и остановился профессор Арнольдов. Остановился и встал спиной к стене, пропуская Петю к двери.

— Мне туда? — начал было Петя.

Арнольдов впервые улыбнулся — очень слабо, кончиками губ. Он прижал палец к губам, как на плакате «Не болтай!», другой рукой махнул в сторону двери. Пете вдруг перехватило горло. Так перехватило только раз за всю его жизнь, когда он уже бросил тряпичную гранату, а надо было выпрыгнуть из окопа, упасть на землю между гусениц танка. Упасть, вжаться в землю и дать танку промчаться над собой. Петя был уверен, что сумеет, но он знал и другое: у танкиста свои задачи, он едет сам по себе. Если Петя упадет неровно, если одежда зацепится за что-то, может случиться всякое. Так вот и здесь…

Петя выпрямился, встретился с глазами профессора. Черные умные глаза были серьезными, строгими и добрыми — одновременно.

Петя кивнул, улыбнулся… Арнольдов смотрел так же ласково и строго. И тогда Петя толкнул дверь… Не поддалась. Парню пришлось с силой потянуть дверь на себя, чтобы войти в слабо освещенную комнату. Он плотно прикрыл дверь за собой, как учили. Комната небольшая, квадратная; конечно, без окон. Лампочка под светлым абажуром, мягкий, довольно слабый свет. В противоположной стене — такая же глухая дверь, в которую Петя вошел. В третьей стене — маленькое окошко странной формы: полукруглое, высоко расположено, на уровне головы. За окошком стыла чернота. Возле четвертой стены — диван без спинки, с зеленой бархатной обивкой. Обивка потертая, как и ковер на полу.

Петя знал, как должен вести себя в этой комнате. Он сел на диван, инстинктивно стараясь не производить лишнего шума. Сел. Ковер непревзойденно гасил звуки. Царила глухая тишина, какую не просто нарушить. Петя знал, что начинать говорить все-таки надо, и он нарушил тишину, произнес по-тибетски вполголоса:

— Здравствуй, старик.

Его голос прозвучал странно, надтреснуто. Петя сам бы не поверил такому неуверенному голосу. Но прозвучало громко, в комнате редкая акустика.

— С чего ты взял, будто я старик? — отозвались через черное окошко.

— Потому что ты почтенный старый Наимудрейший. Ты могуч, от тебя зависит, поверят мне или нет.

— Но почему Наимудрейший? Тогда — вождь!

Голос старый, надтреснутый, злобный.

— У меня нет вождей, я не из племени голоков, — почтительно продолжал Петя по-тибетски. — Мне не нравится страна голоков, там сплошные камни и лед, а я люблю теплые долины. Я живу в городе Чжэнцо.

— Ты не можешь жить в городе Чжэнцо! Такого города не существует.

— Он существует, старик. Если пойти от города Шицзэ вверх по реке Тонг, через три дня ты придешь в город Чжэнцо. Я Чуй из города Чжэнцо.

— И что я увижу по пути? Где я там буду ночевать?

— Первый день ты будешь идти широкой долиной, все время вверх. Ты будешь видеть везде дома, обработанные поля и абрикосовые рощи. Только к концу дня станет меньше абрикосовых рощ, а поля будут уже не везде…

Петя хорошо помнил фотографии. На всех них на фоне бешено мчащейся реки были отдельные домики, редкие стебли на заваленных камнями полях, а выше, на неимоверную высоту, шли скалистые обрывы, постепенно переходящие в вершины. И это ведь еще одно из самых благодатных местечек Тибета…

— Где ты будешь там ночевать?

— Мы с отцом останавливались у крестьян… Там всякий даст пристанище путнику.

— Как звали крестьян?

Странный голос. Громкий, но как будто человек шепчет. Громкий шелестящий шепот, как и не голос человека. Голос, лишенный всяких красок Страшный голос.

— Мы всегда жили у старого Пурчэна. У него жена Шиць и дочка Тричам. Пурчэн варил много пива.

— Тебе не повезло, шпион! Я хорошо знаю Пурчэна! Он никогда не варил пива, так и знай!

— Ты мог знать одного Пурчэна, я знал другого. Пурчэн с реки Тонг всегда варил пиво, отец любил у него останавливаться.

Интересно, если самому Пурчэну показать этот диалог, что он скажет? Петя знал, что у Пурчэна одно ухо длиннее другого, но понятия не имел, есть ли у него чувство юмора. На дальнейшее зарубка: если уж заниматься такими шпионскими делами, делать себе «легенду», всегда надо узнавать побольше и про характер человека.

— Где располагался его дом?

— Дом Пурчэна лежал на острове… Маленький остров между двух окатанных глыб камня, и на нем — сразу дом, стена почти поднимается из воды.

— А как вы залезали в этот дом?

— Пурчэн опускал нам бревно, и мы поднимались по бревну.

— Врешь! Ты все забыл, со стен в Тибете спускают лестницу!

— Ха!!! Ты сам все забыл, Наимудрейший! В Тибете нет лестниц, там вместо лестниц делают насечки на бревнах и по этим насечкам поднимаются!

Пете показалось, что так продолжалось очень долго. «Старик» в своей каморке сыпал вопросами:

— Если ты встанешь возле дома лицом к реке, что ты увидишь?

— И что делал твой отец в этом городе?

— Как зовут главного святого города Чжэнцо, где расположен его главный храм?

Петя вспотел от напряжения, от спертого воздуха этой комнаты. Между лопатками потекла струйка. Одно хорошо — он знал все ответы на вопросы, он отвечал, он все знал.

И вдруг:

— Ха! Ты все равно никакой не тибетец! Ты житель России, вот ты кто! У тебя акцент! Ты не умеешь говорить, как тибетец!

— Я говорю лучше тебя, — настаивал Петя. — Я даже знаю стихи по-тибетски! Хочешь, я тебе их прочитаю?

— Ты не сдашь экзамен! — ликовали, захлебывались за стенкой. — Ты европеец! Ты провалился, парень! Ты подставился!

Петя невольно вскочил. Этот полукрик-полушепот, мертвый голос из отверстия в стене заставил его сделать шаг… И тут же парень отшатнулся назад! Он чуть не подошел к окошку, разделявшему его и тибетца. Если бы он подошел, сидящий там мог бы увидеть его лицо. Он сразу понял бы — никакой он не Чуй из Чжэнцо. Он знал бы, кто из его собеседников — европеец. А нужно, чтобы человек за стеной считал бы его настоящим Чуем из Тибета.

— Ты зря орешь на меня, старик. Я Чуй! Чуй, и мне было приятно говорить с тобой про мою родину, на своем языке.

За стенкой молчали. Кажется, Петя слышал сорванное дыхание… но, может быть, ему только казалось.

— До свидания, Старик Мы еще встретимся.

Молчание. Тогда Петя толкнул дверь и опять оказался в коридоре. Ему говорили — не меньше двадцати-тридцати фраз. Он сказал намного больше, уже хватит. Он пошел по тому же коридору, где проходил минут двадцать назад. Дверь на лестничную площадку заперта! Плеснулась мутная, темная паника, пока Петя не вспомнил: вот она, черная кнопка. Он нажал кнопку и стал ждать.

Было неуютно в этом мертво молчащем коридоре, где ковер погашал звуки шагов. Хорошо, скоро пришел незнакомый Пете человек, отомкнул дверь. Человек привел Петю на очень привычное место — на кафедру. Тут все было простое и понятное: книги в шкапах, столы и стулья, исписанные листы на столах… Привычный, понятный ему мир. После полутора суток сплошного сюрреализма это было особенно приятно.

Что? Ах да! Какой он невежливый: это Мария Ивановна предлагает ему напиться чаю. Петя мотает головой: пить не хочется. И вообще ничего не хочется, он совершенно выжат, как лимон.

По коридору бегали, смеялись, какая-то легкомысленная молодежь заглядывала на кафедру. Петя едва не проворонил шаркающий звук шагов профессора. Зашел Арнольдов: с широкой, довольной улыбкой. Если бы ничего и не сказал, Пете все стало бы ясно от этой довольной улыбки.

— Петр Исаакович! Вы сдали экзамен, поздравляю.

— Спасибо… Спасибо, профессор!

— Мария Иванна, а вы нам не сделаете чаю?

Мария Ивановна тоже улыбалась: довольно и немножко гордо, словно это она сдала экзамен.

— Теперь хотите чаю?

— Теперь хочу!

Арнольдов легко, весело рассказывал, что испытатель назвал европейцем второго из четырех. Петя был третьим. Значит, его испытатель считал настоящим тибетцем Чуем!

— Или считал меня не таким подозрительным, как второй.

— В любом случае экзамен вы сдали… Поздравляю!

— Теперь вы меня возьмете лаборантом?!

Петя ляпнул и испугался: очень уж нахально получилось.

— Не возьму! — помотал головой Арнольдов. — Я вас возьму сразу ассистентом.

У Пети даже стало тепло в животе от удовольствия.

— Вы ведь знаете… — Арнольдов замешкался. — Вы ведь знаете, что нужен человек…

Действительно, Петрова недавно забрали. Кто думал — за длинный язык, кто полагал — за низкопоклонство перед старой буржуазной интеллигенцией… Точно никто ничего не знал, и вообще говорить на эту тему считалось глубоко неприличным. И вообще поминать «врагов народа» было совершенно неприлично, то-то Арнольдов и замешкался.

— Я знаю, — легко сказал Петя. Благодарный Арнольдов кивнул.

Опять говорили о приятном, понятном: о подготовке ассистентов, о том, что прикомандированные из «республик» не знают русского языка, а надо их как-то учить. Что надо будет Пете съездить в Улан-Удэ, в Монголию, попрактиковаться в бурятском языке, да и вообще узнать страну, народ.

Было еще совсем рано; настенные часы показали 12.

— Когда-то в это время на Петропавловской крепости стреляла пушка, — сказала Мария Ивановна, проследив Петин взгляд. — Пушку потом отменили.

Петя невнятно промычал… Неосторожное замечание про пушку можно было понять и так, что Мария Ивановна осуждает, что коммунисты отменили старый обычай стрелять из пушки в 12 часов дня. Но, с другой стороны, ее слова — признак доверия.

Петя охотно позвонил бы, сказал своим, что сдал экзамен, все в порядке. Но отец сейчас на заводе, его нельзя отрывать, а деду позвонить никак нельзя: дома у них нет телефона. Он пойдет домой и там будет встречать папу, когда папа вернется с работы. А потом зайдет к соседям и позвонит от них, наконец, Тане. Потому что, хотя она все время ссорится с Петей, он будет к девушке великодушен, он поведет ее гулять и в Эрмитаж.

Бежать? Но зачем бежать, если его берут на кафедру? Того, кто убегает от «органов» и прячется в Белоруссии, вполне могут на кафедре и не оставить. Он же ничего не сделал плохого! Его хотят убить, но Петя же ни в чем не виноват!

— Завтра же зайдите на кафедру, Петр Исаакович. Надо вам входить в курс новых дел.

Так Петя Кац сдал важный экзамен и совсем было собрался остаться на кафедре тибетского языка и страноведения. Как и многие люди до него, Петя совершенно забыл мудрую поговорку: «Если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Ну, и другую поговорку он не принял всерьез: не убил плохого человека…

Первый плохой человек

Не успев выйти с кафедры, Петя встретил начальника Первого отдела, Пеликанова. Пеликанов словно бы ждал Петю. А может, и правда поджидал?! Когда речь идет о Пеликанове, никогда ничего нельзя знать.

У Пеликанова высокий желтый череп и лицо, покрытое морщинами. Пеликанов, когда пишет, держит голову низко, и кажется — у него морщины даже на макушке. Или там и правда есть морщины?

Забытое племя пелукбаков верило, что плохих людей надо убивать. Если их все время убивать, то мир постепенно станет лучше без их злой воли и злых дел. «Благодари богов, если ты встретишь только одного плохого человека за все утро», — гласила печальная мудрость забытого племени. «Если ты встретил плохого человека, убей его», — продолжала другая.

Мрачная мудрость не спасла племя, давно перебитое тибетцами. От пыльной мудрости веяло скукой и жестокостью.

Первоотделец улыбался… Это была скверная улыбка.

— Пройдемте со мной, Петр Исаакович.

До сих пор глава Первого отдела никогда не говорил с Петей, даже как бы его не замечал. Проходил и смотрел куда-то вбок. А вот теперь он смотрел и улыбался. Что ему нужно от Пети?! Петр вошел в Первый отдел… Первый отдел разгораживала стойка, и посетители должны были стоять перед ней. По другую сторону стойки, под портретом Сталина, сидел неприметный человек, курил и писал. При виде вошедших он сделал вдруг понимающее лицо, потушил папиросу и вышел. Петя видел, что, вставая, человек сунул в карман кителя револьвер.

А на место этого человечка сел первоотделец Пеликанов. Он зашел за стойку и сел, теперь Петя стоял в Первом отделе, перед стойкой. А начальник Первого отдела Пеликанов сидел позади стойки, писал. Петя знал, что Пеликанов — очень плохой человек, но убивать его совсем не хотелось. Было скучно. Первоотделец все писал и писал.

— Рассказывайте! — гавкнул Пеликанов.

— О чем?

— Все с начала.

Петя едва поймал смешок: второй раз за сутки с ним говорили именно так!

— Про детство надо?

— С начала.

— Родился я в Севастополе, в тыща девятьсот пятнадцатом, в семье ремесленника, Исаака Иосифовича Каца. В Ленинграде живу с 1920 года, когда сюда приехал папа.

— Имя, отчество, фамилия отца?

— Кац Исаак Иосифович, из мещан, тыща восемьсот восьмидесятого года рождения.

— Чем занимался отец до семнадцатого года?

— Работал на винокурном производстве.

— Понятно, народ спаивал.

Спокойно, на органы нельзя сердиться.

— Отец научился производить разные спирта, теперь он работает на заводе.

— В каких партиях отец состоял?

— Ни в каких, кроме партии большевиков.

— Братья отца? Сестры? Родители?

— Отец единственный ребенок у деда, близких родственников у нас нет.

— Почему вы не пошли в инженеры, как отец?

— Мне нравились восточные языки… И вообще языки.

Петя подумал и пафосно добавил, специально для первоотдельца:

— Я считал, что принесу больше пользы Родине и партии, если изучу много языков.

Пеликанов раздраженно дернул плечом:

— И много языков вы изучили?

— Тибетский, монгольский… Китайский — хуже. Из европейских — немецкий, английский — хуже.

— Вы, я вижу, «ворошиловский стрелок».

Петя невольно покосился на отворот своего пиджака: на нем красовался значок. Только пожал плечами:

— Да.

— Хоть знаете, откуда пошел значок «ворошиловский стрелок»? — Задавая этот вопрос, Пеликанов ухмыльнулся особенно гадостно.

— Климент Ефремович Ворошилов был на зачетных командирских стрельбах летом тысяча девятьсот тридцать второго года. Стрелки после стрельбы выстроились у своих мишеней, они докладывали наркому свои результаты. А у одной, совершенно чистой, мишени командир посетовал — у него плохой револьвер. Тогда Климент Ефремович взял у этого командира оружие и сам отошел на рубеж для стрельбы. Семью выстрелами из «плохого» револьвера он выбил пятьдесят девять очков. Тогда Климент Ефремович вернул командиру оружие со словами: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки». После этого началось всенародное движение за всеобщую стрелковую грамотность.

— Историю эту вы знаете… А никогда не думали, что она бросает тень на качество командира Красной Армии? Неужели у этого командира мишень была совершенно чистая?! Вы повторяете клевету!

— Рассказ об этом случае был напечатан в окружной газете, а потом во всесоюзных газетах…

— Враги есть везде, товарищ Кац! Везде, в том числе и в газетах. И всех их мы выведем на чистую воду, имейте это в виду!

Пеликанов ткнул в Петю папиросой:

— А вы до сих пор ни одного врага народа не вывели на чистую воду! Почему?

— Ну… Я не имел дела с врагами… Не доводилось…

— Врете! Вы начинали учиться у Букреева: его взяли как врага народа, создателя контрреволюционного центра. На него написали сообщения другие товарищи, а вы не писали сообщений. Почему вы не сотрудничали с органами?

Особист откинулся на спинку стула, жадно затянулся папиросой. Спокойно… Только спокойно, как бы ни колотилось в груди сердце.

— А меня никто не спрашивал и не звал сотрудничать с органами. Может, я бы и пошел.

— Ждете особого приглашения? — прищурился Пеликанов. — И еще считаете себя комсомольцем? Ну-ну… Вот другие не ждут ничего, когда надо помочь органам! Многие ваши товарищи по группе… по курсу… многие заходят ко мне. Это вас я в первый раз вижу в этой комнате.

Пеликанов говорил, и рожа у него делалась совершенно торжествующей. Он чуть ли не кричал: «Попался, гад!»

— Я проявлял бдительность вместе со всеми… Как все.

— Нет, — затряс головой Пеликанов, опять зажег новую папиросу. — Нет. В изучении языков вы проявили активность намного большую, чем остальные ваши соученики. Вот вас и в ассистенты берут. Всех — не берут, а вас — берут. А вот в помощи органам вы проявили намного меньшую активность, чем все. Совершенно неизвестно еще, достойны ли вы занять должность ассистента на кафедре, будете ли вы хорошим советским специалистом.

Пеликанов подчеркнул именно слово «советским». В комнатке повисло молчание. Петя (сухо во рту, колотится сердце…) начал было бормотать, что он успешно поможет… он еще докажет… А Пеликан уже спрашивает про другое:

— А почему вы, товарищ Кац, ничего не рассказываете, как вы мешали переизбранию секретаря комсомола вашего курса, товарища Чебрикова?

Петя сам понимал, как хрипло звучит его голос:

— Я не мешал… Меня друзья попросили помочь избрать Колю… Колю Севастьянова…

— Товарищи? Кто именно? Когда и о чем просил?

— Мы собирались… у Васи… Собирались и решили поддержать Колю. Нам Коля больше нравился… всем…

— Собрались… Кто? Сам Николай Севастьянов там был?

— Коли не было… Были Вася Нефедов… Алеша Дорофеев… Саша Алекшин… Мила Сотникова…

— И все были за избрание Коли? Против мнения партийных товарищей?!

— Все… Поэтому я и выступал…

— Ну вот теперь вы молодец, товарищ Кац. А то все думают: как это избрали не того секретаря, которого выбрали старшие, опытные товарищи. А тут, выходит, целый заговор. Вот сколько народу собралось… И никто не посоветовался…

Пеликанов назидательно поднял прокуренный палец.

— Заметьте, никто, ни один человек в этой компании не посоветовался со старшими товарищами. И с компетентными органами тоже никто не посоветовался.

— Мы думали сами… Разве мы сами не можем?.. Мы ничего плохого не хотели…

По лицу Пеликанова разлилось выражение прямо-таки сусальной святости.

— Неужели вы будете рассказывать сказки, что в этой компании не велись антисоветские разговоры?

— Нет, конечно!

— А вот у меня другие сведения!

Пеликанов сунул очередной «бычок» в уже полную с краями пепельницу, торжествующе ткнул в сторону Пети новой, еще не зажженной папиросой:

— И если верить этим сведениям, вы очень даже участвовали в этих разговорах, товарищ Кац!

«Так он же просто играет со мной, скотина!» — вспыхнуло вдруг в голове Пети. И, усмехнувшись почти нахально, Петя бросает:

— А я вот антисоветских разговоров не припомню. У нас компания нормальных советских людей.

С четверть минуты Пеликанов изучал Петю, склонив к плечу голову. «Неужели так удобно?!» — думал Петя.

— Петр Исаакович… Товарищ Кац… А ведь вы неправильно понимаете… и политику партии вы неправильно понимаете, и своих товарищей тоже. Думаете, на вас сигналов не было? Были!!! — рявкнул вдруг в полный голос Пеликанов и рванул кулаком по столу. — Были на вас сигналы!! От Василия Нефедова? Были! От Александра Алекшина? Были!

С этими словами Пеликанов бросал на стол перед собой какие-то бумаги, отпечатанные на машинке.

— И обратите внимание, органы до сих пор не приняли никаких мер. А почему? Почему, а? Вы не задумывались, товарищ Кац?

Петя пожал плечами… Он сам знал, что вид у него самый жалкий.

— Да потому, что органы вам верят… все еще верят! А вот вы, я вижу, совершенно не верите органам.

«Яхве! Яхве! Яхве!» — подумал Петя, в точности как дедушка. Вот сейчас он и начнет разговор о том самом проклятом нападении… Но Пеликанов заговорил о другом… Он сделал эффектную паузу, опять раскурил папиросу.

— Я верю… верю органам! — жалко пискнул Петя.

— Но ваши друзья пишут о вас, а вы ничего нам не пишете. Поставьте себя на наше место и сделайте выводы.

Пеликанов замолчал, занялся какими-то бумагами. Сидел, ковырялся, писал. Да и что ему? Он-то наверняка выйдет из той комнаты. А Петя? То есть выйдет, конечно, но куда?! Нахлынул душный ужас, с потной шеей и затылком, со струйками пота вдоль позвоночника и помутнением сознания, с идиотской жалостью к себе. Мало того, что его сейчас заберут… Где-то ведь есть еще и Чаниани… Как только его заберут, им займется еще и Чаниани…

— Я напишу все, что вы скажете.

Петя сам не узнавал своего голоса в раздавшемся здесь сиплом карканье. Пеликанов вскинул голову:

— Я ничего вам не собираюсь говорить. Если вы что-то напишете, то только то, что сами считаете нужным.

— Бумага…

— Вот, берите сколько нужно. И чернила… Да сядьте! Сядьте вот тут, за стойку, тут будет удобно писать.

Петя как сомнамбула потянул на себя дверцу… Вошел… Теперь Петя сидел перед стопкой бумаги, совершенно не зная, что писать. Антисоветские разговоры? Но ведь и правда никто не вел этих самых… антисоветских… Никому это не было нужно… Подставить… Но кого?! Мальчик с хорошим воображением и гибкой психикой, Петя представил себе, что обвинил Васю в попытке застрелить Кирова… Нет, это полная глупость… А! Вася оправдывал убийц Кирова… И вот Васю забирают, Вася в органах с недоумением рассказывает, что это все Петя придумал. А остальные ребята с той вечеринки? Они дружно пожимают плечами и подтверждают слова Васи. И смотрят на него, Петю… Петя вспотел еще сильнее, живо представляя эти взгляды.

Пока Петя думал, с занесенного было пера упала капля — как раз туда, где должны были появиться описания преступных речей. И зазвонил телефон! Что удивило Петю, Пеликанов говорил о Пете совершенно открыто:

— Да… сидит у меня, все в порядке… Думаю, проблемы не будет… Нужна будет группа, я скажу.

«Это он про меня говорит! — с ужасом выдохнул Петя, буквально плавая в собственном поту. — Будет надо, вызовет целую группу!» Пот тек по позвоночнику, по животу; пот пахнул не как обычно, а неприятно, как-то обреченно, кисло. На собственном опыте Петя познавал, что такое «ледяной пот». И как пахнет смертный ужас.

— Я выйду ненадолго, — самым светским образом сообщил Пеликанов. — А вы пока подумайте еще.

Он аккуратно запер бумаги в сейф, так же аккуратно запер Петю и ушел с самым непроницаемым лицом. А Петя стал читать стихи, аккуратно пришпиленные кнопкой к стене. Перед самим стихотворением сообщалось, что Первое мая — не только великий пролетарский праздник, но день рождения несгибаемого борца с троцкистско-бухаринско-зиновьевскими выродками, верного сталинца Николая Ивановича Ежова.

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов, зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов.

Когда засияли октябрьские зори,

Дворец штурмовал он с отвагой во взоре.

Сверкая булатом, он смело ведет

В атаки одетый в шинели народ.

Он бьется, учась у великих батыров,

Таких, как Серго, Ворошилов и Киров.

С бойцами он ласков, с врагами суров,

В боях закаленный, отважный Ежов.

Когда над степями поднялся восход

И плечи расправил казахский народ,

Когда чабаны против баев восстали,

Прислали Ежова нам Ленин и Сталин.

Приехал Ежов и, развеяв туман,

На битву за счастье поднял Казахстан.

И вторит народ, собираясь вокруг:

— Привет тебе, Сталина преданный друг!

А враг насторожен, озлоблен и лют.

Прислушайся: ночью злодеи ползут.

Ползут по оврагам, несут изуверы

Наганы и бомбы, бациллы холеры…

Но ты их встречаешь, силен и суров,

Испытанный в пламени битвы Ежов.

Враги нашей жизни, враги миллионов,

Ползли к нам троцкистские банды шпионов,

Бухаринцы, хитрые змеи болот,

Националистов озлобленный сброд.

Они ликовали, неся нам оковы,

Но звери попались в капканы Ежова.

Великого Сталина преданный друг,

Ежов разорвал их предательский круг.

Раскрыта змеиная вражья порода

Глазами Ежова — глазами народа.

Всех змей ядовитых Ежов подстерег

И выкурил гадов из нор и берлог.

Разгромлена вся скорпионья порода

Руками Ежова — руками народа.

И Ленина орден, горящий огнем,

Был дан тебе, сталинский верный нарком.

Ты — меч, обнаженный спокойно и грозно,

Огонь, опаливший змеиные гнезда,

Ты — пуля для всех скорпионов и змей,

Ты — око страны, что алмаза ясней.

Седой летописец, свидетель эпохи,

Вбирающий все ликованья и вздохи,

Сто лет доживающий, древний

Джамбул Услышал в степи нарастающий гул.

Мильонноголосое звонкое слово

Летит от народов к батыру Ежову:

— Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя!

«Это же мы — «ядовитые змеи» и «скорпионья порода»! — задыхался от ужаса Петя. — Это же нас выкуривает Пеликанов! Мы — звери, которые попали в его капканы!»

Полной дуростью оказывалось все, что Петя пытался писать. Он напишет, припишет друзьям «антисоветские речи». А потом их так же посадят, скажут каждому, что другие уже донесли, и они тоже напишут, какие антисоветские речи вел Петя. Всех их посадят как врагов народа, а Пеликанов перевыполнит план по арестам.

Позже Петя даже немного гордился, что так ничего и не написал. Хотя понимал — гордиться нечем, просто Пеликанов большой дурак. Тогда же Пеликанов вернулся нескоро, довольный и сытый. Аккуратно, деловито отомкнул сейф, так же деловито выдернул у Пети единственный почти чистый лист бумаги.

— Не написали? Так я и думал. Скрываете своих соратников… Похвально! Очень по-белогвардейски. К тому же осмелюсь напомнить: ухаживаете за дочерью сомнительного специалиста… Было дело? Или осмелитесь отрицать?

— Профессор Бурдуков — не враг народа!

— Пока не выведен на чистую воду, так точнее. Еще точнее — пока что профессор Бурдуков ничего не сделал, но мы к нему очень присматриваемся! Очень! А вы ухлестываете за его дочкой. Подобное, как я понимаю, к подобному тянется.

— Я и не отрицаю, что ухаживаю за Татьяной… Но Бурдуков вовсе не враг!

— Не отрицаете? Это хорошо, хоть здесь правду сказали. Похвально-с. Только вражеское кубло все же на вашем курсе есть, и вам это кубло распрекрасно известно. И в другом месте тоже ошибочка вышла. Продолжаете утверждать, что вы Кац? Петр Исаакович Кац?

— Да. Конечно, утверждаю, это я.

— А вот и нет! — обрадовался Пеликанов. — Вот и нет, вы вовсе даже и не сын гражданина Каца.

— Вы ошибаетесь… Я сын!

— Да помолчите вы… — Пеликанов даже повысил голос, ладонью хлопнул по столу. — Органы знают.

Петя дико смотрел на Пеликанова. Тот даже ухмылялся эдак злобно и вместе с тем победно: вот я знаю, а ты вовсе и не знаешь.

— Никакой вы не сын Исаака Иосифовича Каца… — напряженно, с ударением произнес Пеликанов, внимательно глядя на Петю. — И вот как раз это обстоятельство вы совершенно напрасно скрыли от органов.

Незнакомец

Нельзя сказать, что Пете захотелось убить Пеликанова. Захотелось со всего размаха двинуть ему, как говорили в школе, «с разворота в глаз». Или пнуть в бок, целя носком сапога в печенку. Давно хотелось, но тут захотелось так сильно, что даже стало трудно с собой справиться. Так они с Пеликановым и меряли друг друга взглядом, когда вдруг открылась дверь, обычнейшая дверь позади Пеликанова: дверь в другую комнату Первого отдела, где хранятся всякие важные документы.

Петя как-то и не думал, что кто-то может сидеть в комнате, пока он беседует с Пеликановым… Но вот дверь открылась, и вышел из двери такой незаметный, неприметный человек лет тридцати пяти — сорока. Очень обычный человек, с очень обычным, невыразительным лицом. Петя не уверен, что смог бы узнать на улице этого неприметного человека. Много таких пролетарских лиц, лиц умных деревенских мужиков, попадается на улицах, в магазинах, пивнушках, трамваях… словом — решительно везде.

А вместе с тем незнакомец Пете понравился. Чувствовался в нем ум, и чувствовалась в нем сила. Сила была в жилистой фигуре, крупных кистях рук с набрякшими венами. В энергичной сторожкой походке. Человек двигался, стоял, прислонившись к косяку двери, даже разминал папиросу как сильный, опасный зверь… В нем неизвестно почему очень угадывалась способность быть смертельно опасным.

С первого взгляда Пете напоминал он ягуара. Почему ягуара? Непонятно… Наверное, потому, что Петя знал: леопард — самый мелкий из крупных хищных кошек. А этот стоящий человек никак не мог быть самым мелким… Как-то с ним это совсем не сочеталось. Человек улыбался Пете… Не широко — одним уголком рта, но улыбался. Вид у человека был такой, словно Петя ему тоже нравился.

При появлении человека Пеликанов вскочил, уронив что-то со стола, вытянулся по стойке «смирно».

— Погуляйте пока, — небрежно бросил человек Пеликанов даже засопел от спешки, выматываясь из кабинета.

— Впрочем, мы тоже уйдем, — сообщил незнакомец Пете Кацу. — И скажи-ка, а не пора тебе обедать?

— Еще не знаю… — разлепил губы Петя. — Вы кто?

— Зови меня товарищ Васильев, ладно? А обедать нам и правда пора. Пошли, Петя, пора поговорить с тобой серьезно.

После всех событий и чудес последних дней Петю трудно было удивить. Тем более «товарищ Васильев» внешне был приятнее даже Арнольдова, не говоря о Пеликанове, милицейском следователе и Чаниани. Не говоря о том, что речи вел приятнее и тембр голоса у него был нормальный, мужской, а не визгливый мяв, как у Пеликанова.

Но куда он ухитрился угодить?! Чего от него нужно всем этим людям?! Петя никак не мог понять.

— Давай, товарищ Кац, сядем вот тут…

Из тесной комнатки Первого отдела вела дверь в другую комнатку, побольше, со шкапами и большим кожаным диваном. Здесь тоже висел портрет Сталина и плакат, изображавший мордатого парня с безумным выражением лица. Парень прижимал к груди красную книжечку и возводил очи горе. Под изображением помещены были вирши такого содержания:

Кто бед и тревог не боится,

Кто сердцем дорогу нашел,

Кто к нашей победе стремится —

Такие идут в комсомол.

Еще в этой комнатке стоял небольшой удобный столик; за этот-то стол присел Петя, подчиняясь руководящему жесту «товарища Васильева». Васильев что-то приказал по телефону, сел напротив.

— Скажи правду, товарищ Кац: боишься меня?

— Не боюсь… Мне просто непонятно, зачем все…

Петя немного приврал: он чувствовал, что товарищ Васильев чем-то отличается от всех Петиных знакомых. Петя не боялся… Голос не заставлял насторожиться насчет Васильева… Но что Васильев отличался — это точно.

— Зачем ты нам? Объясню. А меня не боишься ты напрасно; постепенно поймешь, почему. А Пеликанова боишься?

— Опасаюсь…

— И зря. Пеликанов — так, мелкая гнида. Он не сам по себе, ты не думай: ему велели тебя прихватить.

— Чаниани?!

— А что? Для Пеликанова даже Чаниани — царь и бог. Чаниани тебе не верит, потому что не знает ничего. А я знаю, и я тебе верю.

Трудно описать, каких размеров камень упал с Петиной головы. Из органов… верит… ему!

— Вы знаете, я попал в историю…

— Знаю. И в какую историю ты попал, знаю, и почему попал, тоже знаю. И тех, кто тебя убить хотел, знаю. Они и правда германцы.

— Меня еще два раза пытались убить… Раз — шли за мной… следили. А сегодня утром пытались ткнуть шилом.

— Рассказывай.

Петя рассказал во всех подробностях. Васильев задавал короткие вопросы, например: а сколько метров было до следившего за ним человека, когда он заметил Петю и побежал? А девушка у обочины — она была светлая или темненькая? Сколько ей может быть лет? Петя честно старался отвечать и закончил вопросом:

— Зачем же все-таки им меня убивать? Если они и правда из германской разведки?

— Это я тебе расскажу. Будь готов — тебя еще много раз будут пытаться убить. Или пока мы своей цели не достигнем, или они.

— А почему Чаниани мне не верит?!

— Потому что у него информации нет. Будь я на его месте, ты и для меня был бы самый подозрительный тип. Если такие люди, как разведка, убивают кого-то посреди Ленинграда, они многим рискуют. Если решились — значит, есть на то веские причины.

— Но вы же верите…

— Верю, потому что у меня информация есть. А теперь давай про тебя, товарищ Кац. Если ты, Петя, меня не устроишь, я тебя, конечно, отдам Пеликанову. Даже не специально отдам, а просто отступлюсь — и разбирайтесь сами. Тогда придется тебе его бояться. Но вообще-то Пеликанов потому и злобствует, что ты его и умнее, и сильнее. Если будешь слушать меня и учиться, многого сможешь достигнуть. Знаешь, в чем Пеликанов все-таки прав?

— В чем же?

— А в том, что Исаак Кац — твой приемный отец. Ты вообще что самое раннее помнишь?

— Самое раннее?..

— Да. Ты себя, скажем, четырехлетнего помнишь?

— Нет…

— Вот видишь? Человек должен себя в четыре года помнить, а ты не помнишь. Значит, есть на то причины. А пятилетнего себя помнишь?

— Пожалуй… Но не себя помню, а деда. Глядя на деда, я впервые захотел знать иностранные языки.

— Как так?

— Дед молился на древнееврейском… У него был полосатый талес… Это такой молитвенный платок…

— Я знаю, что такое талес.

— Так вот, на дедушке талес, и он говорит на непонятном никому языке… Мне было так интересно, что даже в животе сделалось холодно. Я потом деда спрашивал, он учил.

— Но древнееврейского все-таки ты толком не знаешь?

— Несколько десятков слов, понимаю молитвы.

— Еще что помнишь?

— Из пяти лет? Как собираем грибы… Дед палкой отодвигает траву, а я рву и складываю грибы в корзинку.

— Крым помнишь?

— Нет, Крым не помню… Разве море… Море немного я помню. Я там купался — потому, наверное, запомнил.

— Помнишь, как сидел в море?

— Ну да… Вокруг оно колыхается… поднимается — и сразу вниз… я его ладошкой мерить пытался…

— А кто тебя ждал на берегу?

— Не помню… Я помню только море.

— А отца в Крыму — помнишь?

— Отца не помню.

— А не можешь ты помнить отца в Крыму, — веско сообщил ему «Васильев». — Хорошо, что не врешь.

— Почему не могу?

— А потому, — так же веско произнес в этом месте Васильев, — что с этим человеком, со своим будущим отцом, ты и познакомился в Крыму… Но вы сразу оттуда уехали. Вспомни, когда ты первый раз увидел отца. Это было в Севастополе.

Петя напряг память… Что-то было в этой истории… Что-то важное, но очень страшное, очень… Такое страшное, такой жутью пахнувшее, что Петя даже благодарен был своему мозгу, не вспомнившему этого ужаса. Хотел вспомнить — но был рад, что забыл. Какой-то кошмар жил позади, и пусть бы он, как думал Петя, там бы навсегда и оставался.

Петя помотал головой с жалкой улыбкой. Если Васильев и был разочарован — он очень умело это скрыл.

— Знаешь, в чем преимущество органов? Есть такая английская поговорка: «Называть кошку кошкой». Не слыхал?

— Не-ет…

— А жаль, с этой поговоркой познакомиться тебе еще придется. Интеллигенция — она выдумывает и сама своих выдумок боится. Вроде пока о чем-то не скажешь — чего-то и не существует. Дикари вот боятся называть медведя: а то заговоришь про него, он и придет. А у нас бояться нельзя, у нас называют вещи своими именами. Например, что твой отец — вовсе и не отец.

— А кто мой отец?

— Пока ты знать этого не заслужил, — развел руками Васильев. — Дальше посмотрю на твое поведение, товарищ Кац.

Вошел парень в форме НКВД, вскинул ладонь под козырек.

— Вольно. Неси еду, парень, и шанцевый инструмент.

— Извините?..

— Ну, чем копают в тарелках? Вилки, ложки…

Тот же парень и еще один внесли подносы с едой, расставляли на столе судки, тарелки, от них сильно запахло по всей комнате. Петя невольно сглотнул слюну: время-то бежало к четырем пополудни. И это было не просто что-то, лишь бы что-нибудь перекусить, не обед из университетской столовой. Настоящий ресторанный обед с жирным наваристым борщом, толстым бифштексом в полтарелки, сыром, бужениной и оливками. Отдельно подали тарелку с фруктами. Петя первый раз в жизни видел такую сервировку. А парни расставили, будто все это обычное дело, откозыряли и пропали.

— Ты водку пьешь?

— Если немного.

— А много я тебе и не дам. Сегодня нам еще работать и работать, Петр.

Васильев ловко разлил водку по рюмкам.

— Ну, за встречу и за то, что ты ко мне попал.

Водка на голодный желудок сразу ударила в мозг.

Стали ватными ноги, появился легкий звон в ушах. Все предметы, и Васильев тоже, как бы отодвинулись и в то же время стали более объемными, красочными, интересными. Петя расчувствовался:

— Я еще за то хочу выпить, что вы мне верите.

А вот Васильев не расчувствовался:

— Ты больше сметаны в борщ клади, не экономь. Времени у нас мало, можно сказать, совсем нет. Так что ты лучше, пока кушаешь, расскажи мне, что ты знаешь про Шамбалу.

Петя чуть не подавился коркой:

— Про Шамбалу?!

— А чего ты так вскинулся? Выполняй приказ, излагай.

Не иначе, придала Пете храбрости водка…

— Товарищ Васильев! А почему вы приказываете? Я зачислен в ваш отряд?

Под острым взглядом быстрых смородиновых глазок Петя смешался, но все же закончил:

— Я ведь просто не понимаю, что происходит. Может, вы мне объясните?

Васильев задумчиво положил кусок буженины на хлеб.

— Ч-черт… Вот судьбы мира решаю, а толком не знаю до сих пор, рукой или вилкой надо брать эту вот колбасу… А ты знаешь?

Петя ошарашенно помотал головой.

— А надо знать… Тебе узнать придется, если вернемся. Значит, так… Давай сейчас про Шамбалу, это главное. А потом я тебе объясню, кто ты, куда призван и почему. Договорились?

Петя всмотрелся в глаза Васильева, пытаясь понять этого человека. Ничего он не увидел в этих глазах ни про Васильева, ни про себя, ни про свою с Васильевым судьбу. Темные, как черная смородина, глаза Васильева отражали ум, решительность и жестокость. Да, этот человек чем-то отличался от всех виденных Петей людей! Петя подумал, что лучше всегда быть на стороне человека с такими глазами. И что его вредно сердить.

— Договорились… Первоначально Шамбала — это мифическая страна… что-то вроде страны блаженных. Где она находится, в древности указывали в разных местах. Чаще всего считают, что когда-то так называли страну мертвых — по представлениям первобытных народов, в Страну Мертвых можно прийти или приехать так же, как в любую другую страну. Потом появилось представление, что в Страну Мертвых так просто не ходят: чтобы туда попасть, нужно совершать сложные ритуалы, и находится она не на Земле. А о Шамбале продолжали рассказывать, как о стране, где живут великие мудрецы.

В индусской «Махабхарате» рассказывается, что в Шамбале родится одно из воплощений бога Вишну…

К удивлению Пети, Васильев слушал очень внимательно, даже начал медленней жевать.

— Первые упоминания о Шамбале встречаются в тексте Калачакра-Тантры. Мистики на Востоке считают, что буддистский святой Атиша, или Адиша, принес Калачакру прямо из Шамбалы, в тысяча двадцать седьмом году.

— А на самом деле как было?

— Точно этого никто не знает, но тексты известны с одиннадцатого века…

— У нас тогда правил Ярослав Мудрый? Все правильно?

— Да. Рассказывают, что Калачакра сохранилась со времен Будды Гаутамы… С шестого века до нашей эры. У нас тогда ничего не было, потому что еще не было России.

— А что было?

— Были Древняя Греция, Афины и Спарта. В Афинах в это время устанавливалась демократия, а персидские цари собирались завоевать Грецию… Или чуть позже? Да, точно! По легенде, Будда жил еще до первой Греко-персидской войны, примерно с 563 по 483 год до нашей эры… А первая Греко-персидская война началась в 499 году до нашей эры — Будда тогда был уже стар…

— Значит, наука Будду признает?

— Не все его признают… Но многие считают, что Будда Гаутама жил на свете. Что это сын правителя королевства Шакья, принц Сиддхартха Гаутама. Он жил очень спокойно и счастливо, его оберегали от всех бед и тревог. Но однажды он поехал кататься и в один день увидел рожающую женщину, умирающего старика, калеку под деревом и мудрого старца, размышляющего о смысле жизни.

— Именно этих и увидел?

— По другой версии, Будда увидел в один день старого калеку, больного человека, разлагающийся труп и мудрого отшельника. Тогда он понял правду жизни: что мучения, болезни и смерть неизбежны, что бедных больше, чем богатых, и что даже удовольствия богатых в конечном счете все равно превращаются в прах.

— …И тогда Будда в возрасте двадцати девяти лет ушел в отшельники, чтобы создать свое учение, — подхватил Васильев. — Давай о Будде потом… Пока просто скажи, через сколько лет после него жил Александр Македонский?

Петя немного посчитал.

— Получается, примерно через двести лет после Будды.

— Так Калачакру принес Будда?

— Это легенда… Если ей верить, то Калачакра и принесена из Шамбалы, а в самой Шамбале еще, может, много чего лежит, связанное с Буддой. Мы не знаем. Говорят, например, что после смерти труп Будды Гаутамы сожгли, а пепел разделили на восемь частей, и эти части лежат в специально возведенных ступах. Но говорят еще, что часть праха Будды лежит как раз в Шамбале. И потому Шамбала до сих пор — страна святых.

— Другие версии есть?

— Про святых?! Наука не признает святых…

— Про Шамбалу версии есть?

— Их много… Рассказывают, например, что Шамбала была царством в Средней Азии. Ее царь Сучандра побывал в Южной Индии, чтобы приобрести знания, и даже сделался бессмертным. В девятом веке в Среднюю Азию вторглись мусульмане. И тогда царство Шамбалы сделалось невидимым для человеческих глаз. То ли ушло под землю, то ли вообще в параллельное пространство. С тех пор только чистые сердцем, святые люди могут найти дорогу в Шамбалу. Примерно так же во время монгольского нашествия на Русь город Китеж ушел под воду озера Светлояр… И только хорошие люди могут увидеть его в озере…

Товарищ Васильев! Неужели вас интересуют старые восточные сказки?!

— Сперва доскажи… Доскажи, где находится Шамбала и что это такое.

— Пожалуйста… — пожал плечами Петя. Он попросил взглядом разрешения, Васильев кивнул, и Петя налил еще водки.

— Шамбалу обычно помещают в Тибете… Искали ее и в Монголии, и в Средней Азии, но чаще всего ищут в Тибете. Восточные мистики ждут, что при двадцать пятом царе Шамбалы Ригдэн Джапо произойдет великая битва между силами Добра и Зла… В христианской мифологии такая битва называется Армагеддон. Есть множество буддистских икон, где Ригдэн Джапо сокрушает врагов Учения. Это такой символ победы мудрости над невежеством, общего духа над эгоизмом, ума над глупостью… в общем, всего хорошего над всем плохим. Ригдэн Джапо победит, и наступит новая эпоха жизни человечества. Такое идеальное время, когда все у всех будет хорошо…

— Тебе это коммунизм не напоминает?

— Учение о новой эпохе?

— Да. Шамбала и ее цари — это как партия. Битва Ригдэн Джапо — как мировая революция, после которой будет коммунизм. Похоже, а?!

— Может, и похоже… Только очень уж все тут мистическое. И у других народов есть такие Шамбалы: китайцы верят в Западное Царство богини Гуаньинь, где все бессмертны и счастливы, у русских староверов есть поверье, что где-то в Азии лежит страна Беловодье… Они даже искали Беловодье, и, конечно же, не нашли!

Васильев задумчиво ждал.

— Очень неопределенное все… Даже вот цари Шамбалы — то их двадцать пять, то тридцать два. А есть ведь и вообще совершенно другие понимания Шамбалы… Например, что Шамбала — это состояние души, путь соединения человека с Богом. Найти Шамбалу — значит достичь просветления… А что такое это просветление? И как я должен воссоединяться с Богом?

— Верно! Наворочено тут много. Но, может, что-то и было… Было, а у разных народов сохранились смутные слухи про Шамбалу? Как сумели, так и поняли, а суть одна? Может быть такое, а, наука?

— Не знаю… Может и быть, только я в это не верю.

— А Бадмаев верил? Как ты думаешь?

— Петр Александрович?! Это живая легенда… Никто точно не знает, во что он верил и во что не верил.

— И даже сколько он жил, никто наверняка не знает, верно?

— Ну-у… Да…

— А Цибиков? Он в Шамбалу верил?

— Гомбожаб Цэбэкович — тоже живая легенда… Я учился по его учебникам.

— Если я скажу, что оба они верили в Шамбалу? Тогда как?

Васильев впился глазами в лицо Пети. Ему явно был важен ответ.

— Если такие авторитетные люди… Может, за этим что и стоит… Только понять бы еще, что.

— А как ты думаешь, если Шамбала есть, может она поддержать коммунистов?

Петя окончательно перестал понимать, что происходит. Не только от водки шумела и кружилась голова.

— А зачем коммунистам нужна Шамбала?

Васильев долго смотрел на Петю поверх блюда с полусъеденными фруктами.

— Неужели ты сам не понимаешь? Если мы сможем передавать информацию мгновенно и на любое расстояние — у кого будет преимущество? У нас или у наших врагов? Отдал товарищ Сталин приказ, и его тут же узнали все красные командиры… хоть в Монголии, а хоть и в Париже.

Это информацию… А если можно перемещать войска — тоже мгновенно? Империалисты ничего и не подозревают — а Красная Армия уже в Лондоне и в Париже. Представляешь? Прямо по Пикадилли, посреди Лондона, вдруг маршируют красноармейцы. Возникли из ничего — и пошли.

— Тогда можно и уничтожать целые вражеские армии…

— Верно! Только зачем уничтожать? Вышел в море английский флот — и исчез! Все думают, что он погиб, Англия в трауре… Если даже и погиб — уже великое дело. Но их флот вовсе и не погиб, он у нас в плену! Он стоит в параллельном пространстве, а мы пропаганду проводим, агитацию. А потом флот — р-раз! И опять появился у берегов Англии… под красным знаменем. А?!

От этих перспектив тоже кружилась голова и сладко щипало в носу.

— Значит, задача — найти Шамбалу и раскрыть ее тайны…

— Раскрыть или любым другим способом использовать… Если не захотят отдать нам — пусть используют как наши союзники. С Шамбалой весь мир будет наш… И даже внутри сэсээра Шамбала может пригодиться. Вот сейчас бы мне твои мысли читать, а?! И вообще любому начальнику?! Ни одной ошибки в работе с кадрами не сделаешь. А в работе следователя?! Приводят врага в кабинет — следователь на него посмотрел и даже не спрашивает ни о чем, сразу же все в протокол написал. Это же золотое дно, Шамбала…

Петя понимал — Васильеву лучше поддакивать. Вон как глаза у него вспыхнули, как подался вперед, и даже голос охрип. Но привык, привык Петя анализировать, думать, понимать.

— Весь мир будет наш, но получается — у Шамбалы и так весь мир есть. Мы ей зачем?!

— Для построения коммунизма, товарищ Кац… Для построения коммунизма во всем мире. Шамбала сохранила мечту всего человечества, а мы ее пронесем и осуществим! Везде, по всему миру…

— Идею я, кажется, понял… Хотя извините, товарищ Васильев, если не всю и не совсем…

— Еще поймешь. Теперь дошло, зачем нам нужен человек, который по-тибетски говорит, как тибетец?

— Да… Но можно ведь и других найти, не хуже. Хотя бы того, кто меня сегодня экзаменовал.

— Знаешь, как его зовут? Пурчэн… Ты придумал имя, которым его самого зовут… То-то он взвился — решил, ты по Тибету его знаешь…

Васильев широко заулыбался.

— Так вот Пурчэн — это старый никчемный дурак. Он запойный пьяница; вот мы тут сидим, а твой экзаменатор уже валяется с бутылкой сивухи. И другие тибетцы не лучше… Нужны такие, как Бадмаев, да их нет.

Постучав, зашли люди в форме НКВД, забрали тарелки и «шанцевый инструмент».

— Куришь?

— Немного. Иногда.

— А я курю. Приучился, когда чистили Казань… Три дня ходил в мокрой форме: рукава все в крови. Знаешь, как сделаться бесстрашным?

— Как?

Васильев затянулся папиросой.

— Ты про Блюмкина слышал?

— Троцкист?!

— А ты не нервничай. Он не только троцкист, он еще работник каких мало. Очень нам не хватает таких… Я думаю, был бы сейчас жив Симха Гершевич, он же Яков Григорьевич Блюмкин, он бы вел советский отряд на Шамбалу. Он, а не я. Ты что слышал о Блюмкине?

— Что и все… Что это агент Троцкого, расстрелян «за измену революционной чекистской армии».

— И все?!

— Он работал на Востоке… Знал языки, это он в тысяча девятьсот восемнадцатом убил германского посла Мирбаха.

— А что он с тыща девятьсот двадцать третьего по тыща девятьсот двадцать девятый работал в иностранном отделе ОГПУ? Что это был наш резидент в Палестине, Внутренней Монголии, Тибете, Китае? Что его жизнь и до этого тоже больше всего похожа была на авантюрный роман? Ты Дюма читал?

— Кто же его не читал?! — невольно заулыбался Петя. — В четырнадцать лет прочитал.

— Я не читал! — отрезал Васильев. — Прочитал уже взрослым… А читал знаешь зачем?

Петя замотал головой.

— А затем! — веско обронил товарищ Васильев. — Затем, что без знания Дюма ходишь со своим пролетарским происхождением как дурак, не понимаешь половины, о чем говорят подчиненные. Те, которые Дюма в четырнадцать лет прочитали.

Так вот — никакому герою Дюма за Блюмкиным было бы не угнаться… Это раз. Жизнь — феерия, просто приключенческий роман. Блюмкин знал, кроме иврита, еще турецкий, арабский, китайский, монгольский. Он мог изображать китайца, которого арабы воспитали в Палестине, и он говорит на турецком языке с арабским и китайским акцентом… Ты бы так смог?

— Сейчас — точно нет…

— Это ты ответил хорошо. Учиться будешь — все освоишь. А вот Блюмкин в Афганистане искал связей с исмаилитами. Слыхал про такую секту?

— Как не слыхать… Исмаилиты почитают своего лидера Ага-хана живым богом. Всех, кто узнает их тайны, исмаилиты убивают. Говорят, они и людей в жертву приносят.

— Все верно, приносят… Так вот, Яков Григорьевич шел в Индию с караваном исмаилитов. Арестовали его не исмаилиты, а англичане! Блюмкин бежал из их тюрьмы, а по дороге прихватил с собой секретные карты и документы английского агента. Ты бы мог так?

— Скорее всего, нет…

— Потом Яков Григорьевич работал под видом монгола, буддистского монаха. Тогда в Тибет шла экспедиция Кольки Бубиха… Ты с этим сокровищем еще познакомишься… Блюмкин должен был попасть в Лхасу и там поднять восстание против Далай-ламы… Колька Бубих сам вроде знал монгольский, хоть и плохо. Он в дневнике чуть ли не каждый день записывал, какой этот лама ученый и умный. Уже когда вернулись в Россию, «лама» вдруг заговорил по-русски… Бубих чуть в обморок не грохнулся!

— Товарищ Васильев, а ведь вы не любите Бубиха…

— Сам полюбуешься! — отрезал Васильев. — Так вот — меня Блюмкин многому научил. И тебя научил бы, хотя ты вот университет закончил, а он учился на ходу, языки осваивал без всяких мудреных экзаменов. Троцкист… Да, на том и погорел. Вернулся из Турции, после встречи с Троцким стал вербовать свою любовницу. А та и донесла… Между прочим, вот тебе мой совет — никогда не доверяй женщинам. Блюмкин вот однажды доверился… А бежать за границу не сумел, повязали его. Перед смертью Яков Григорьевич пел «Интернационал» и кричал: «Да здравствует товарищ Троцкий!»

— Вот восхищаетесь вы Блюмкиным, товарищ Васильев. А ведь он и правда был троцкист…

— В этом я его не одобряю… Хотя и Троцкий… Но это тебе рано знать… Главное — помни, что я Троцкого не одобряю! Но Блюмкин был профессионал… Какой диверсант погиб! А мне был учитель и пример… Он меня и научил, как стать бесстрашным. Знаешь, что надо сделать для этого?

— Что же?

— Надо выпить полный стакан человеческой крови. После этого ничего не страшно, никакая холера не берет. Вот посмотришь.

— Все равно до конца не пойму, зачем я вам.

— Одну причину я назвал… Вторая в том, что ты — человек надежный. И с рацией, и со стволом в руках — надежный. Я ж читал докладные на тебя, проверял. И как сотрудник ты надежный. За тебя вон как принялись— а ты еще и сдаваться не хотел. С одной стороны, вел ты себя глупо. После твоего приключения в подворотне нужно или сдаваться «органам», или бежать. А ты ходил и, получается, ждал, когда прикончат.

— Отец советовал сбежать и спрятаться.

— Правильно советовал. Но, понимаешь, информации и у него правильной тоже не было. Если б была, он бы тебя силой отправил от Ленинграда подальше. Собрал бы друзей и силой увез бы, прямо в тот самый вечер. Вот тебе другая сторона дела: у кого информация, тот и сильнее. Информации ни у тебя, ни у твоего отчима, ни у Чаниани не было… Вот все вы и бултыхаетесь, как рыбки на берегу. А есть еще и третья сторона! — жизнерадостно рявкнул Васильев. — Проверенный ты теперь. Вел ты себя по-дурацки. Если б не я, ты б уже в камере сидел. Но уж теперь всем и тебе самому тоже про себя много что понятно. Чаниани тебя прямо в пасть Пеликанову пихнул: хотел, чтобы ты начал своих сдавать, а там и беспомощным стал бы. Уязвимым. А ты и не выдал никого. Молодец! Хотя и соблазн был… Верно?

— Вам и Шамбала не нужна… Вы что, мысли читаете?!

— Твои — читаю! — захохотал Васильев. — У тебя на лице они написаны. Вот чему научиться придется, — так это делать лицо таким… Непроницаемым…

Васильев сделал вдруг такое «непроницаемое» лицо, что Петя не выдержал, засмеялся.

— Лучше я буду учиться делать лицо, как у вас… чтобы оно оживленное, а все равно ничего прочитать было бы нельзя.

— Вот это правильно, хвалю, — очень серьезно произнес Васильев. — Самое лучшее — уметь молчать о том, о чем не надо говорить. А обо всем остальном трепаться сколько угодно. Пусть все видят: ты ничего не скрываешь…

А с тобой главное что? Тебя прижали — а ты вел себя хорошо. Это тебе большой плюс. В такие дела, какое мы затеваем, если брать человека — сто раз надо проверить. А ты, получается, проверенный, и не сомневайся, еще не раз тебя сам проверять буду.

— Значит, если бы я написал донос на друзей, вы бы меня с собой не взяли?

— Если бы написал половинчато и потом ругался бы с Пеликановым, торговался, то взял бы, но уже, прости, не с тем доверием. Вот если бы написал про речи преступные своих друзей, потом бы и дальше их валил, тогда я бы вообще к себе тебя не взял бы. Потому что тогда ты и не надежен, и труслив, и даже просто глуп. Только дурак не поймет, что Пеликанов твоими руками сначала твоих друзей сожрет, а потом и за тебя примется.

— Но они ж на меня написали!

— А давай проверим, что они тут на тебя написали?

К удивлению Пети, Васильев подошел к сейфу Пеликанова, стал копаться в замке чем-то маленьким, блестящим, что он достал из кармана.

— Ага!

Замок щелкнул, дверца начала открываться… Василев вывалил бумаги Пеликана на стол, стал копаться…

— Эти бумаги?

— Вроде эти…

— На, смотри! И делай выводы, товарищ Кац.

Да, это были те самые, написанные от руки и напечатанные на машинке бумаги, которые держал, которыми махал в воздухе Пеликанов. Только никакие это были не заявления, не описания чьих-то антисоветских речей. Перед Петей валялись докладные записки — кто-то скучно докладывал начальству, что средства на наружную слежку израсходованы и что результатов не дали. Петя по два раза тупо прочитал обе бумаги. Васильев откровенно хохотал:

— Убедился? На пушку тебя брали… На арапа!

— И если бы я написал…

Пете перехватило горло от отчаяния — в такую бездну он невольно заглянул.

— Все верно: если бы ты написал, ребят можно было бы шантажировать уже легко. И быстро бы вы все, мои милые, друг в друга тыкать пальцами стали бы, друг друга валить. А это Пеликанову — просто счастье. Ну что? Закрыли вопрос?

— Закрыли… Только с Пеликановым я бы все равно хотел встретиться…

— Если вернемся, хочешь, его тебе отдам?

— И делать с ним смогу, что захочу?

— Хоть на кусочки порежь. Связываться не стоит, не твой масштаб, но хочешь — пожалуйста. А есть и еще одна причина, по которой я тебя решил брать к себе. Говорить?

— Конечно.

— Дело вот в чем… — Васильев опять посерьезнел. — Дело в том, что твой настоящий отец и твоя настоящая семья — ясновидцы. Плохие, может быть, но ясновидцы. Вот ты сегодня утром не чувствовал ничего?

— Когда заходил в университет, было странное чувство, что в эту дверь больше не выйду и домой не скоро попаду.

— И не выйдешь, мы уйдем через другой выход. Так что чувство вовсе и не странное. А еще не было предчувствий?

— У меня они бывают… Я называю это Голосом…

— Подробнее!

Петя рассказал про Голос — как он не раз спасал Петю в самых разных случаях. Васильев слушал с великим вниманием. Он и не думал смеяться.

— Это великий дар, товарищ Кац… — произнес он почти что расслабленно. — Только тебя учили, что все это ерунда, слушать такие переживания совершенно не надо… Учили ведь?

— Внутренние голоса — это же мистика какая-то… А эмоции — так это ж такое что-то… дамское…

— Вот-вот. А я тебя попрошу наоборот: как только что-то почувствуешь — сразу ко мне! Договорились?

— Конечно… Так, значит, будем искать Шамбалу…

— Уже ищем. Ты уже член отряда, мы в походе.

— Постойте… Надо же приготовиться… взять снаряжение… Одежду… Рюкзак…

— Все тебе дадут, не сомневайся. Сейчас уже вечер. Мы с тобой едем на вокзал, прямо сейчас едем в Москву. В Москве — на поезд, уже со всей экспедицией. Вник?

У Пети закружилась голова…

— Прямо сейчас?

— А что тянуть? Сразу скажу — никакого выбора у тебя нет. Теперь вся твоя жизнь зависит только от одного: от того, как мы проведем операцию. Вернемся, выполнив задание, — все, что только хочешь, твое будет. Кровь Пеликанова? На здоровье. Квартира? Да любая. Должность? Называй, какая только нравится. Самое главное — я назову тебе твое настоящее имя. Все зависит только от тебя.

— Мне только надо сообщить домой…

— Зачем?

— Чтобы не искали, не волновались. Отец или нет, Исаак Иосифович мне был хорошим отцом… Иосиф Бенцианович — хорошим дедом…

— А вот этого как раз совсем нельзя.

— Почему?!

— Да потому, что ни к чему рассказывать о любых наших делах. Ни папе, ни дедушке не надо. И знать, куда мы отправились, им тоже совершенно не обязательно. Ты что думаешь, никому наши дела не интересны? Шамбалу ищут и немцы… Как ищут! Как ищут!

— Мои никому ничего не скажут…

— Втереться к ним в доверие… Применить некоторые средства допроса… Не спорь, я сто раз проверял: не рассказывают ровно того, чего сами не знают.

— Но меня ж будут искать! В милицию заявят, в розыск подадут… Тот самый шум, информация…

— Нет, Петя, искать тебя никто не будет. Ты ведь уже покойник, Петя. Тебя нет.

Васильев говорил спокойно, веско. Из черной папки достал он газету… Газету «Ленинградская правда», и была эта газета странным образом, датирована завтрашним числом. И была в газете заметка, что после сданного экзамена на Университетской набережной Невы попал под тяжелый грузовик выпускник Восточного отделения филологического факультета Петр Исаакович Кац. Что грузовик так искалечил студента, что только по документам Каца и опознали.

— Петя… — тихо, человечно позвал Васильев. — Вот сейчас мы сидим, а твоим уже сообщили о твоей смерти. Завтра в университете поставят гроб… Закрытый гроб, потому что ты ведь изуродован. И после всех положенных процедур тебя похоронят. Когда вернемся — сможешь объявиться, но не раньше.

Петя молча сидел. Внутри у него опять сделалось пусто.

— Ну, пошли?

Тут опять что-то случилось: распахнулась дверь в Первый отдел. Именно что распахнулась, ее не открыли, а решительным жестом отшвырнули. Шаги трех как минимум людей: открытые, уверенные, шумные.

— Сиди на месте… — чуть слышно шепнул Васильев, а сам стремительно переместился, встал за дверью. В руке у него словно каким-то волшебством оказался маленький пистолетик с несоразмерно длинным толстым стволом.

Вошли трое в форме НКВД.

— Товарищ Кац?

— Это я.

Петя продолжал сидеть. Он чувствовал, что нет опасности, и чувствовал, что ему двигаться не надо. И еще ему казалось, что он понимает Васильева.

— Где товарищ Васильев?

— Васильев вышел пописать.

Один из трех неуверенно улыбнулся, а стоящий впереди, главный, рассердился:

— Вы врете! Отсюда никто не выходил!

Петя вытянул ноги, потянулся.

— Васильев вышел в окно.

Выглядело это крайне глупо, но главный мотнул головой. Один из пришедших вернулся во вторую комнату, осмотрел забранное массивной решеткой окно. Петя не выдержал и засмеялся. У главного заходили желваки на скулах.

— Встать!

— Не хочу, — Петя замотал головой. Впервые Голос говорил ему не бежать, не прятаться. Голос говорил Пете, что он сильнее этих вооруженных людей. А Петя теперь слушался Голоса.

Глаза у главаря сделались бешеные. Он шагнул к самому столу, его люди шагнули за ним.

— Встать! Гнида. Контра проклятая. Встать! — напряженно, вполголоса выговаривал главный.

— А вот счас Васильев придет, вам всем покажет, — продолжал веселиться Петя.

Опять же — действовала не водка. Просто Петя чувствовал, что ведет себя правильно.

— Встать!!! — заревел, как буйвол, старший.

Петя пропустил момент, когда вдруг дважды прошелестело. Головы у двоих, стоявших позади, дернулись. Их словно толкнуло сзади; люди в форме подались вперед, налетели на третьего, главного. Главного кинуло на стол, почти на Петю. Двое стоявших сзади продолжали падать; они рухнули с отвратительным стуком, по разные стороны стола.

Главный выпрямлялся, тащил из кармана оружие, уже почти вытащил, когда по комнате в третий раз промчался странный шелест. Голова у главного дернулась, он на мгновение замер в странной позе — вставал, да так до конца и не встал. Не меняя этой неустойчивой позы, он начал падать… Так и падал, не выпрямившись, назад. Трепещущее тело повалилось на стол, подергиваясь, перекатилось. Оскаленное лицо с дырой во лбу оказалось возле правого локтя Пети. А из дыры вдруг фонтаном рванула кровь. Сантиметров двадцать высотой, этот фонтан хлынул, растекаясь, заливал Петин пиджак и рубашку. На боку стало мокро, в ноздри ударил тревожный стальной запах. Петя вскочил, попятился… споткнулся о что-то тяжелое, но и податливое, мягкое. Снова шарахнулся. Кровь продолжала заливать стол и диван.

— Ну что ты так рванул? Вроде трупов уже повидал. Лучше посмотри, штука хорошая.

Васильев показывал пистолет с толстым стволом… Нет! Это на ствол было накручено что-то.

— Между прочим, немецкая работа, — немецкий РР 7,65 с глушителем. Мы и тебе такой заведем, товарищ Кац. Кровь замой, товарищ Кац, хотя бы на пиджаке. Замывай быстрее, и пошли.

Петя не мог отойти от морока. В комнатке валялись три убитых в упор в головы трупа, стоял стальной, тревожный запах крови. Кровь продолжала заливать пол; чтобы не стоять в луже, Петя был вынужден подвинуться.

— Товарищ Васильев… Это ж свои…

Петя указал рукой на форму:

— «Свои!» Зачем они пришли, помнишь?

— За мной…

— И за тобой, и за мной. Убивать нас они пришли… эти «свои». Вот в чем ты молодец, ты очень хорошо себя вел. Помог мне просто замечательно. Было бы у нас время, прямо сейчас дал бы тебе выпить стакан крови. Сам догадался, что их морочить надо, или Голос услышал?

— И то и другое…

Васильев кивнул, и тут Голос прозвучал внутри Пети еще раз…

— Товарищ Васильев… Может, это полная блажь, но только наружу мне не хочется… Голос мне не советует.

— Блажь не блажь, а все может быть. Пойдем-ка!

Вышли из Первого отдела, и товарищ Васильев, старясь не шуметь, подвел Петю к окну. К самому обычному окну первого этажа, с видом на внутренний двор. Тихий вечер, деревья еще голые, стоит машина: «черный ворон», выкрашенный в черный цвет «газик». В машине — шофер, рядом стоит молодой человек в штатском, рука в кармане. В стороне прохаживаются еще двое.

— Все в порядке? — Петя спрашивал с огромным облегчением.

— В машине люди мои… Но ты посмотри внимательней и скажи — куда тебе особенно не хочется.

Петя всмотрелся, напрягая воображение. Двор как двор… Принадлежащее университету и при том мало посещаемое место. Открытое, светлое, ни в какое сравнение не идущее с подворотней место! Но, как ни странно, в этом пространстве и правда оказались места, куда ему особенно не хотелось. Очень не хотелось ему, например, заворачивать за угол здания. И садиться в машину не хотелось. А вот место с другой стороны здания было «чистым».

— Значит, засада за углом. Чтобы мы поехали и прямо на поджидающих. Дорога-то единственная, и куда она выводит?

— К воротам…

— А сперва заворачивает за угол. Верно? Тут всех сразу и положить. Та-ак…

Васильев завозился, доставая из внутренних карманов приличных размеров пистолет.

— Бери.

Руку Пети сразу оттянуло.

— Тоже иностранный… «Маузер». Пользоваться умеешь?

— Нас на сборах учили.

— Значит, так: если кого-то завалишь — молодец. Но это не обязательно. Если просто заставишь противника залечь, напугаешь — уже хорошо. А палит эта штука очень громко. Ну, пошли.

Что-то плыло как сквозь балдахин папиросного дыма. Что-то причудливо менялось. Голос, дурацкая блажь, оборачивался спасителем. Восточная мистика — необходимейшей частью народно-хозяйственных планов. Папа был вовсе не папа. Живой Петя оказывался покойником. Вечернее здание университета оборачивалось полем боя. Торцы зданий — местами засад. В коридорах следовало подумать о секторах обстрела, в аудиториях — о путях отхода, точках минирования и доступности для метания гранат. Петя шел по коридору родного университета с револьвером и собирался применить его против засады. Надо же…

Вот для Васильева все было понятно и привычно. Васильев явно не испытывал желания помотать головой. Васильев энергично шагал по коридору, по-хозяйски вошел в аудиторию… Очень деловито, не потратив лишней минуты, Васильев отворил окно… мягко так, придерживая рукой. И махнул Пете — вперед! Петя считал, что он спрыгнул на мягкую землю бесшумно, но Васильев покачал головой. Сам он спустился с высоты в полтора метра, как призрак, придерживаясь за подоконник левой рукой: в правой опять был небольшой пистолет с огромным толстым стволищем.

Смеркалось, только мягко мерцало небо на закате, над Петроградской стороной. Горели уличные фонари. Тихо-тихо двигались поделыцики вдоль фасада здания… Петя почти перестал бояться — все внимание сосредоточивалось на том, чтобы не издать ни единого звука. Стараясь двигаться так же тихо, по кивку Васильева вылетел за угол. И сразу увидел! Прямоугольная яма, ближе к другому углу торца, метрах в десяти. Яма — световой колодец, для глухого подвального окна. Из этой ямы торчали как минимум два силуэта, еще темнее вечернего двора.

Васильев не вел переговоров: его пистолет издал уже знакомый громкий шелест, второй… Одновременно со вторым «шелестом» один из «силуэтов» выпрыгнул из ямы, словно подброшенный пружиной. Мгновение — и он, повернувшись в невероятном прыжке, уже стоял лицом к стрелявшему. Но Петя не зевал, он вел стволом, перехватил тяжелое оружие второй рукой. Пистолет громыхнул гулко и страшно, эхо заметалось между зданий, где-то залаяли собаки. Человек рухнул навзничь, словно его сильно толкнули.

Петя замешкался… Он просто не знал, что надо делать дальше. А Васильев уже стоял над ямой, над лежащим человеком, тихо звал:

— Макаров! Дмитриенко!

Из-за угла вылетали эти двое — тоже бесшумно, как тени. Ничего не объясняя, Васильев показал рукой. Двое спрятали пистолеты, потянули из ямы лежащего лицом на земле. Перед ямой лежало нечто, у чего сразу угадывался ствол. Длинный, совсем не пистолетный. А Васильев махнул Пете: «Помогай!» Они вдвоем начали поднимать, как думал Петя, убитого им человека. Раненый застонал, вся правая половина груди у него была залита темным, тревожно и жутко пахло кровью.

— Ти-хо! — раздельно и страшно произнес Васильев. Как ни странно, человек замолчал.

Все было сделано мгновенно: труп, пулемет и трое людей сидели позади сидений. На втором сиденье Васильев и Петя сжимали между собой хрипящего раненого, шофер вел.

На улице к ним кинулись двое, и Петя уже полез за пистолетом. Тянул ствол и дико думал: «Привыкаю». Оказалось — это были два милиционера, патруль, вовсе не нужно стрелять.

— Товарищи! Вы слышали стрельбу?

— Мы и стреляли. Враг уничтожен, товарищи, переходите к своей дальнейшей службе.

— Да вы сами кто будете?!

— Старший майор госбезопасности Васильев!

Васильев произнес это так, словно лязгнули гусеницы танка. Он не дал в руки удостоверения, просто показал его открытым. Милиционеров как взрывом отнесло от машины.

— Теперь, товарищ Кац, нам в городе нечего делать: разве этого вот допросить.

«Этот вот» тяжело дышал, все сильнее хрипел. Кровь пропитала уже и брюки, заляпала сиденье и пол. В этой залитой человеческой кровью машине Петя и начал путь в Шамбалу. Как ни был Петя напряжен, как ни сложно было у него на душе, все-таки Петя был очень молод, обучаем, легко приспосабливался ко всему. Пете все еще хотелось иногда помотать головой… Казалось, что стоит помотать, — и исчезнет кошмар последних дней; он опять окажется дома, расскажет, как сдавал экзамен, а дед побежит ставить чайник…

А одновременно Петя входил во вкус своей новой жизни — и увлекательной, и страшной. К тому же он не так много ездил на машинах, чтобы не получать удовольствие.

Город уже давно спал. Даже странно было на фоне пустых улиц, черных окон, что вдруг зазвенел, металлически завыл на поворотах трамвай. Раза два проносились по улицам машины: «ЗиС» и еще такой же «черный воронок», как у «Васильева».

— Куда мы едем?

— Отвыкни задавать вопросы, товарищ Кац. Все узнаешь.

Машина проехала мимо огромного здания на Литейном, 4. Уже три года здесь было здание НКВД…

— Знаешь, кто это здание построил?

— Папа говорил, что Нил Троцкий…

— Не Нил! Ной Абрамович Троцкий… Ему сто раз предлагали менять фамилию. Обещали даже назвать его именем улицу, если станет Троицким или Тромским. А он всякий раз отвечал: «Это ведь Лейба Бронштейн взял себе псевдоним «Троцкий», а не я, вот пусть он и меняет!»

Петя даже поджался от таких разговоров.

— А какой еще дом построил Ной Троцкий?

— Дом культуры на Васильевском.

— Верно. А еще он построил мясокомбинат — такой же, как здание НКВД, в том же стиле… в стиле конструктивизма. По этому поводу слышал я такую эпиграмму:

Его наследие богато!

Во славу классовых идей

Воздвиг два мясокомбината:

Там били скот, а тут — людей.

Петя окончательно обалдел, сник Васильев откровенно хохотал:

— Привыкай не бояться, товарищ Кац. В органах кошку называют кошкой. Теперь тебе тоже можно.

Как ни удивительно, расположение духа у Васильева было замечательное, он откровенно радовался жизни. Мчались по ночной дороге, мимо молчащих, темных пригородов.

— Товарищ Васильев… У меня все равно вопросы на понимание есть. Ну, допустим, у меня Голос есть… И зачем немецкой разведке меня убивать? То в подворотне… то шилом…

— Тот, кто тебя шилом колол, скорее всего местный… В подворотне другое дело, и следил за тобой человек оттуда… Специальную подготовку получивший.

— Чего они ко мне прицепились?!

— Так это же ясно — им тоже надо в Шамбалу. Таких, как ты, немного — у кого внутренний Голос такой силы. Что с тобой делать? Или вербовать, или убить. Как ты сам думаешь, завербовать тебя германская разведка могла бы?

— Не… Я не пойду к ним вербоваться…

— Не в том дело, кто к кому пойдет. А в том, можно человека к себе привлечь или нельзя. На вражескую разведку работать любителей мало… Это обычно или внутренний враг, созревший до измены человек. Или так себе, мелкая сволочь. Чтобы завербовать, надо запутать его в чем-то, чтобы можно было шантажировать или деньгами прельстить… Тебя, товарищ Кац, деньгами легко подкупить? А в грязных делишках с женщинами или с картежной игрой — легко запутать?

— Нет! — засмеялся, замотал головой Петя. — Я и в карты не играю, и к деньгам как-то так… спокоен я.

— Вот видишь? Изменять ты не собираешься, купить тебя почти что невозможно, шантажировать трудно. А если ты не будешь работать на германскую разведку, ты на кого работать станешь?

— Ни на кого…

— Как же! Вот ты сейчас на меня работаешь… На НКВД, на советскую Родину. Вот тебе и объяснение всего — прикинули в германской разведке, что к чему, и поняли — работать на них ты не будешь. То есть, может, что-то придумать и можно, чтобы завербовать, но очень уж долго получится. И ненадежно… Потому что нужен ты не как крыса, которая по мелочам что-то стащит или своим подгадит. А нужен ты как полноценный сотрудник. При таком раскладе тебя самое разумное убить, чтобы ты нам не достался. Ты ведь сила, товарищ Кац, и каких высот достигнешь — это пока даже не известно. Зачем же тебя врагу отдавать? Неразумно.

Васильев говорил просто, весело, а Пете в очередной раз хотелось помотать головой, стряхнуть тяжелый морок этих дней. И вместе с тем появлялось понимание своей ценности, даже какая-то гордость. Из-за него две разведки сцепились… надо же! Страшно… А вместе с тем даже почетно.

— Завербовать меня нельзя, лучше убить, чтобы врагу не достался… Так?

— Так! Завербовать тебя германцы не рассчитывают, а ценность твоя велика. Потому все их покушения рассматривай как комплимент, товарищ Кац.

— Ничего себе комплимент…

— А меня всякий раз как пытаются убить, я это считаю как правительственную награду. И тебе советую так относиться.

Пока говорили, пока Петя «переваривал» комплимент, машина остановилась на берегу неизвестной Пете речушки, вдали от жилья и в полной тьме. «Ворона» загнали прямо в чашу прибрежного тальника. Потащили сучащего ногами, переставшего даже стонать пленника. Стоять он не мог, в свете мощного фонаря (Петя невольно вспомнил подворотню) взгляда почти не фиксировал. Васильев безнадежно махнул рукой, и тут же один из его людей потянул из ножен длинный, нехорошо отсвечивающий в луче фонарика нож.

Шофер, не спрашивая, с ведром направился к речке. Двое, тоже ни о чем не спрашивая, тащили труп. В общем, опять все были при деле, как в милиции.

— Не спеши…

Васильев покопался в машине, вышел с чем-то тускло блеснувшим в полусвете и с бутылкой в другой руке. Он что-то сказал сотруднику, и тот наклонился над лежащим. Петя думал, нож входит в человека бесшумно. А было мерзкое сырое чавканье, как при разделке мяса или туши. Лежащий не издал ни звука, он только еще сильнее вытянулся на земле.

— Вот так бы и он тебя… Если бы мы с тобой хуже умели стрелять, — так бросил через плечо Пете Васильев.

Он что-то делал, наклонившись над покойником, а потом подошел с бутылкой и стаканом в руках. Стакан на две трети заполнен темным.

— Ну что? Причащать тебя буду к строителям коммунизма. Как полагается — человеческой кровью. Пей до дна… А запьешь вот этим… водки хлебнешь.

Плыла нереальная, невероятная ночь. Знобило, трудно сказать, от чего больше: от этой нереальности, от промозглой речной сырости, от жути всего происходящего. Чувствуя, словно все происходит и не с ним, Петя принял теплый стакан.

— Не жди, опрокидывай разом.

Петя послушно пил вязкое, солоноватое, густое. В рот бил возбуждающий, тревожный запах, похожий на запах морской воды, только без привкуса йода. В животе разливалось тепло.

Васильев почти грубо отобрал пустой стакан, сунул бутылку. Петя влил в себя, проглотил немного водки… Тепло растекалось по членам, словно бы растворяло в себе первое тепло, кровяное. Петя пил еще, пока не перестали обжигать рот жгучие тревожные глотки.

Так же грубо, как раньше стакан, Васильев отобрал у него бутылку.

— Поздравляю. Теперь ты, получается, в братство вступил. В наше братство.

И бросил своим людям:

— Переодеть!

Мгновенно нашлась тужурка со знаками различия НКВД, какая-то старая рубашка. Петя избавился от заляпанного кровью пиджака, от рубашки со ржавыми пятнами, их унесли туда, где слышались сырые звуки ударов лопаты по земле. Туда же утащили второй труп.

— Ну что, товарищ Кац? — повернулся к нему опять закуривший Васильев. — Испытания ты проходишь славно. Этот, во дворе, которого ты застрелил, — первый в твоей жизни. Верно?

— Верно. Никогда не убивал.

— Уже убивал. Убил и его же крови выпил полный стакан. А вот руки у тебя вроде дрожат. Страшно?

— Страшно… И непонятно все.

— Что ж непонятного?

— Получается, мы своих уложили, из НКВД… И тех троих, в Первом отделе… И этих вот, во дворе…

— Они для нас еще опаснее немцев были, хоть и не понимали, что происходит. Пеликанов-то куда побежал? Он к Чаниани побежал. А тот решил, болван, что я тебя решил освободить, вот и послал арестовывать: тебя уж точно, а может быть, и нас обоих.

— Если свои, то можно объяснить…

— Им?! Объяснить?! У них приказ… А с Чаниани мы бы сколько провозились? Даже если бы он меня выслушал и честно справки стал бы наводить? Звонить по телефонам, которые я бы ему дал?

Даже если бы мы назавтра вышли — то и тогда плохо, потому что получается — я себя арестовать дал и свое задание раскрыл. И тебя, получается, раскрыл. Стоило тебя в покойники переводить, если тут же всему миру сообщать: «У меня в отряде теперь службу несет ясновидящий Кац!» А? Стоило?! А вот так, когда нас арестовать не смогли, — это прокол Чаниани. Это он нас не смог задержать.

Васильев говорил легко, весело, и Петя понимал — все для него просто и понятно, всему своя цена. Списанные сегодня человеческие жизни — обыденка, часть повседневной работы.

— А во дворе? Посреди Ленинграда — с пулеметом?!

— Подумай сам: ну кому надо моих людей отпускать? Они уедут и доложат — взяли шефа. Меня начальство не похвалит, конечно, но и Чаниани, получается, операцию провел очень хреновую: кого-то выпустил. Недоработка! А так получается что? Если я и уйду от тех троих, то меня из пулемета положат. На кого спишется? На германцев, конечно!

Еще прикинь: а если бы Чаниани сунул нас в камеру «до выяснения»? Если мои люди ушли, недолго я там просижу. А так — буду сидеть, пока Чаниани решит мне поверить и проверять начнет… Если даже и начнет — это срыв сроков… Наших сроков, товарищ Кац. У нас свое задание, и опять же пришлось бы задание засветить, что само по себе недопустимо, и к тому же все сроки исполнения задания нарушить…

И еще выходит так, товарищ Кац, что ты мне жизнь спас сегодня… Это ты понимаешь?

— Сперва вы мне, товарищ Васильев… — заулыбался Петя.

— Вытри рот, еще кровью запачкан. Сперва я тебя вытащил, верно. А потом ты своим Голосом сообразил, где засада. Иначе вполне я мог на эту засаду и нарваться. Соображаешь?

Петя кивнул. Он навсегда запомнил этот поздний вечер, почти ночь. Чавканье лопат, сияние звезд наверху, отражение звезд на речной ряби. Пробивает дрожь: отходит чувство опасности, похмелье, холодная сырость, туман. И кружится, кружится голова. От водки, от напряжения, от человеческой крови.

Облеченный высшим доверием

Для Пети 11 часов вечера были уже очень поздним временем. Васильев же оставался весел и бодр, и на все у него были ответы. И ответы были, и билеты, и документы для Пети.

Кому-то предстояло вообще всю ночь гнать машину в Москву.

— А мы, товарищ Кац, поедем поездом, нам надо выспаться немного.

Петя боялся, что выспаться и не получится после таких приключений, и ошибся: провалился мгновенно. Никаких сновидений! Много позже приходили по ночам и провокация Пеликанова, и блеск шила в руке стертого лицом человека, и громоподобный выстрел из «маузера», падающий вдоль университетской стены человек, чавканье о землю лопат… Но это потом, именно в эту ночь Петя спал сном младенца.

Мелькнула Москва… Именно что мелькнула, поманила собой и пропала, храня все то же ощущение нереальности. Тем более самой Москвы они не видели. Видели вокзал, встречающую их машину, крепких дядек из НКВД. Прямо в машине товарищ Васильев познакомил с Иваном и Каганом. Ни под каким видом не советовал Пете Васильев не то что интересоваться — даже думать, кто такие остальные члены экспедиции. Каган и Иван, да и все.

Каган, правда, сразу сказал, что из Москвы и что фамилия его — от древних хазарских царей. У них в семье часто рождаются дети с темными родимыми пятнами-метками, как у татар, — наверное, в них много хазарской крови.

Бурят Иван о себе ничего не рассказывал, даже такого. Улыбнулся плоским азиатским лицом, на котором ничегошеньки не отражалось. Может, он и был тоже из Москвы, это осталось неизвестным. При знакомстве с Иваном что-то сразу толкнуло Петю в сердце. Парень ничего плохого не делал, но Голос властно говорил Петру: от Ивана лучше держаться подальше…

Был Кремль, и было сложное мельтешение, непонятное, подчиненное своим законам. Был человек, уже после всех проверок и обысков задумчиво спросивший:

— А если мы вас не выпустим?

Петя не знал, что отвечать, просто замер. И правильно: товарищ Васильев молча оттер спросившего плечом, после чего все прошли.

Был человек, который предупредил: первыми вопросов не задавать, товарища Сталина называть только товарищем Сталиным. Никакого Иосифа Виссарионовича.

Был кабинет, в который вошел человек во френче, с невероятно узнаваемым рябым лицом. Человек хорошо усмехнулся, сказал:

— А! Это и есть наши «покойники»?!

Васильев, почтительно согнувшись, что-то тихо докладывал Сталину. Тот кивнул, вполголоса произнес уже остальной группе:

— Вам уже объяснили все необходимое… Но вы можете задавать любые вопросы.

По напряженному лицу Васильева понимал Петя, что не надо задавать этих вопросов. Глядя в равнодушно-усталое, спокойно-рябое лицо, Петя понимал, что в упор не видит Сталин этих мелких исполнителей. Что, как только они уйдут, сразу забудет о них. Помолчали. Плыли облака в кремлевском высоком окне.

— Ко всему сказанному товарищем Васильевым добавлю одно, — негромко, четко произнес Вождь и Учитель, — по исполнении задания вы все награждаетесь высшими орденами Советского Союза. Автоматически. По факту исполнения.

И все, и дальше был уже только поезд. Спецвагон — такой же, как все купейные вагоны, но устроенный по-другому: только четыре купе, а остальное пространство — большая комната с длинным общим столом. «Кают-компания» — тут же окрестил ее Васильев. Из спецвагона нельзя выходить ни на перрон, ни в другие вагоны. Во время стоянок надо задергивать шторы. У Пети купе на двоих с Иваном. И рюкзак у каждого, полностью собранный в дорогу.

В рюкзаке Пети оказалось все необходимое, даже лучше, чем он взял бы с собой из дому. Ведь что взял бы с собой в поездку Петя? Обмылок, старый помазок, сто раз уже использованную бритву. Здесь лежал целый кусок мыла, дорогой и хороший, новый станок, целая пачка новых лезвий. И все остальное такое же, от нового белья и полотенец до крепкой тужурки плотного казенного сукна. И шоколад «Кола», сразу несколько плиток. Очень хороший, дорогой шоколад.

Не успел поезд тронуться, принесли обед из ресторана. Общался с официантами Васильев, остальные сидели в купе, вышли только к накрытому столу. Через час опять все отправились в купе, официанты собрали посуду под бдительными взглядами Васильева.

Кроме Васильева и трех парней, с ними в отдельном купе ехал пожилой человек с глазами недоброго волшебника, с нелепой длинной бородой. Пегая бородища вечно съезжала куда-то набок, в ней накапливалось меню за ближайшие несколько дней. Пахло от деда, как из гнезда канюка. Васильев представил: Николай Николаевич Бубих, знаменитый художник и «наш верный товарищ». Будет вешать на уши лабуду — можно не слушать; в карты с ним не садиться. Если будет кормить чем-то — не есть. Будет поить чаем — не пить.

Бубих ханжески заводил глаза, махал руками и слезливо орал, что через него космос шлет знаки человечеству, Великие Учителя дарят человечеству энергию, но Петя Васильеву верил больше. И дальше дурак Бубих тоже все время путался под ногами.

Только тронулся поезд, Петя разговорился с Иваном о том, чем отличается бурятский язык от монгольского. И тут же начало вонять, в двери появилась косматая нечистая растительность: волосья из бороды Бубиха. Первые фразы он прослушал, и видно было — совершенно ничего не понимал. Посидел, моргал реденькими веками, щурил подслеповатые глазки, стирал влагу с уголков вялого рта. А потом вдруг, ни к селу ни к городу, заговорил о смене космических эпох, про энергетические центры и космические излучения, про великих учителей из Шамбалы, махариш, передавших ему послание из космоса, про чакры и энергетические точки. И, конечно же, про Будду Гаутаму.

Иван, человек на редкость мирный, сразу же отвернулся к стенке.

— Вы невежа, молодой человек! — укоризненно качал головой Бубих. — Не таким, как вы, откроются яшмовые ворота нефритового западного царства!

— Я выполняю приказ, — преспокойно ответил Иван. — А ворота западного царства — это образ, который вы сперли в китайских легендах. И не стыдно вам: такой большой…

После этого Иван немедленно заснул. Это у него было на уровне своего рода таланта: моментально засыпать в любое время и в любом месте.

— Чего ты его пускаешь? — серьезно спросил потом Петю Иван. — Гони в шею…

— Может, он знает про Шамбалу…

— Что знает — уже доложил, а остальное — религиозный предрассудок.

— Стариков не надо обижать.

— Почтение к старикам — еще один религиозный предрассудок.

В результате Иван выспался, а Петя, вежливый мальчик, полночи напролет вынужден был слушать демагогическую ахинею про психическую энергию, истинную и ложную духовность, про гипноз, телепатию, медиумизм, психизм, излечение посредством наложения рук… но главным образом, конечно, про неизбежное наступление Нового Золотого века после такого же неизбежного пришествия Будды Гаутамы с юга.

Послушать Бубиха, в истории вообще никого, кроме Будды Гаутамы, отродясь не было, потому что воплощениями Будды оказывались и Наполеон, и Ленин, и почему-то еще Николай I. Коммунисты так вообще оказывались стихийными сторонниками Будды и подданными Шамбалы, потому что именно Шамбала и есть «краеугольное понятие» всего мира. Пока коммунисты этого не понимают, но потом, разумеется, поймут.

Петя разговаривал с Каганом — и Бубих смертельно надоедал юношам, потому что Каган знал многое, интересовавшее Петю, — в том числе про Тибет. Скажем, он прекрасно знал дороги… Хотя и уверял, что едет в Тибет первый раз. Да и просто нравился умный, интеллигентный Каган Пете, хотелось ему с Каганом говорить. А тут опять приперся Бубих, начал нести околесицу.

Очень он тягостен был Пете, мешая нормально общаться. К тому же Каган писал стихи… Хорошие стихи, очень лиричные. Бубих пытался и в них встревать, доводя парней до озверения. Ведь поколение это было романтичное, любившее песни, стихи, путешествия и приключения.

В первый же вечер — поезд еще не пересек и Волги — Каган спел под гитару песню на собственные стихи… Песня называлась «Бригантина».

Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись дня…

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непохожих,

За презревших грошевой уют.

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристою,

Самою заветною мечтой,

Флибустьеры и авантюристы

По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза.

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса.

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют,

И, звеня бокалами, мы тоже

Запеваем песенку свою.

Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

Тихо, красиво пел Каган. Как и все, Петя еще лет в тринадцать прочитал «Остров сокровищ». Он до сих пор любил эту книгу. От песен Кагана раскрывалось пространство и время, где-то хлопали паруса бригантин, сладко щипало в носу, и одно только немного удивляло Петю: странный выбор героев повести… Ну почему Каган хочет выпить вина не со сквайром Трелони и доктором Ливси, а с Сильвером и капитаном Флинтом.

В детстве Петя переболел воспалением легких, по ночам снились кошмары; в них Черный Пес и Сильвер гонялись за ним прямо по квартире. Прыгая на одной ноге, сверкая бешеными глазами, Сильвер настигал в коридоре, около поворота на кухню. Ругаясь по-английски, он втыкал костыль в стену перед самым лицом, мешая бежать. Совсем близко оказывалось бледное, как рыбье брюхо, жестокое лицо с искривленными тонкими губами. Бездонные глаза без зрачков прищуривались, рука с ножом взлетала вверх… Мальчик просыпался, плавая в поту от ужаса и от болезни, долго лежал с бухающим сердцем, отходил от кошмара… Ни при какой погоде не пошел бы Петя плавать по флибустьерскому синему морю в одной компании с Сильвером. И не стал бы сочинять про него песни.

Еще больше Пете нравилось, когда Каган читал ему свои стихи… Особенно нравилось Пете про Звезду:

Светлая моя звезда,

Боль моя старинная.

Гарь приносят поезда

Дальнюю, полынную.

От чужих твоих степей,

Где теперь начало

Всех начал моих и дней

И тоски причалы.

Сколько писем нес сентябрь,

Сколько ярких писем…

Ладно — раньше, но хотя б

Сейчас поторопиться.

В поле темень, в поле жуть —

Осень над Россией.

Поднимаюсь. Подхожу

К окнам темно-синим.

Темень. Глухо. Темень. Тишь.

Старая тревога.

Научи меня нести

Мужество в дороге.

Научи меня всегда

Цель видать сквозь дали.

Утоли, моя звезда,

Все мои печали.

Темень. Глухо.

Поезда

Гарь несут полынную.

Родина моя. Звезда.

Боль моя старинная.

Васильев тоже слушал Кагана. Хорошо слушал, открыто; он часто курил под эти стихи.

— Всем хороши, но закуриваешься от них. Слишком душевно.

— Почему слишком?

— А нельзя большевику быть слишком нежным… Нельзя свои чувства растравлять, от этого силы лишаешься. Стихи хорошие, но если б я тебя не знал, еще подумал бы — брать тебя с собой или не брать.

— У меня есть и про коммунизм…

— Читай!

Сидя с ногами на полке, раскачиваясь, обхватив коленку, читал Каган и вот это:

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда звенела и дымилась,

На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова —

Сажень косая, твердый шаг —

И верную найдут основу,

Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,

Как жили мы, как впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах.

Мы были всякими. Но, мучась,

Мы понимали: в наши дни

Нам выпала такая участь,

Что пусть завидуют они.

— Эка! — задумался Васильев. Папироса в его руке погасла. — И мы ж это во весь мир несем… А ты про Россию стихи пишешь… про гарь полынную.

— Я еще и это пишу, — тихо отозвался Каган и опять читал тихо, задумчиво:

Но людям Родины единой,

Едва ли им дано понять,

Какая иногда рутина

Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я — патриот. Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох как пес от ностальгии

В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

И с этими стихами тоже получалось непросто… Для Пети Россия была сама по себе, без кокосов, Ганга или Японии, а Земшарная республика советов — сама по себе. У Пети они мало сочетались, а у Кагана вот очень даже сочетались, получается. Видимо, и для Васильева сочетались, потому что, помолчав, Васильев негромко произнес — еле слышно из-за стука колес:

— Тебе когда-нибудь на грудь орден повесят. Не за подвиги, а за стихи.

Наблюдая за Васильевым, Петя убеждался: умен, тонок, стихи хорошо чувствует. Учитывая, что за человек — видимо, умеет быть разным. И каким разным! Несмотря на предупреждение, Петя не боялся Васильева, но все больше уважал и понимал: будет надо, Васильев его из боя на руках вынесет. А будет надо, этими же голыми руками скрутит голову. От Васильева пахло человеческой кровью, сильно пахло. Но и подвигом пахло.

На звон гитары, на голос Кагана никогда не приходил Иван. Чем-то зловещим несло от этого человека. Голос предупреждал: с ним надо быть всегда настороже. Он или спал, или работал. Петя заметил — Иван охотно отвечает на вопросы, рассказывает интереснейшие вещи, но никогда не начинает разговор первым. Поэтому чаще всего парни сидели в купе Кагана.

Но только сядут, заговорят — и почти сразу прибегал Бубих. Был он фантастически бестактен… Немедленно, едва Каган закрывал рот, начинал трепать свое обычное: что он передает человечеству учение Великих Мудрецов — тайное мистическое искусство слияния с Высшими Силами, искусство обретения Себя в Сущем и Божественного в Себе. Это уникальный сплав человеческих поисков и мудрости Высших Откровений, синтез всех мировых религий, источник Высшего Вдохновения, всех эзотерических учений, океан знаний, океан мысли, океан космического сознания, океан любви. И во главе всего этого идет бледный от любви ко всем, страждущий Будда Гаутама.

Что приятно: Васильева Бубих боялся. Под нехорошим, недобрым взглядом Васильева он быстро тушевался и исчезал. Только однажды Бубих осмелился похвастаться, что преодолел в себе и в мире грозные удушающие силы и принес из самых высоких надземных сфер Учение, которое остановит разрушение людей лемурами, ляжет основанием Нового Мира, новой великой и прекрасной ступени человеческой эволюции.

Васильев молча уставился на болтуна: не грозно, а скорей соболезнующе.

— Не надоело трепаться?

— Великое Учение основано на огненном поклонении Шамбале! Оно откроет ворота обнищавшему, замученному человечеству в Новый Огненный век!

— Якову Григорьевичу ты уже ворота открыл? Или как?

Бубих переменился в лице… Какое-то мгновение он жалко, робко всматривался в лицо Васильева… И потом быстро молча вышел. С тех пор Бубих, похоже, охотно не встречался бы с Васильевым и за общим столом, да выхода у него не было. Совсем не болтать про Будду Гаутаму Бубих по-прежнему был не в состоянии, но все-таки стал осторожнее. А Каган сочинил непристойную песенку, совершенно не в своем стиле, но смешную:

Кто разрушил стены Трои,

Разорил гнездо Приама?

Это пакостный вредитель,

Это Будда Гаутама.

Не Парис и не ахейцы

Виноваты были тама,

Всей петрушкой верховодил

Мрачный Будда Гаутама.

Петя охотно подхватывал:

Где какая ни случится

Историческая драма —

Всюду Будда Гаутама,

Страшный Будда Гаутама.

Но берется Гаутама

И за мелкие делишки:

Из моей библиотеки

Он украл почти все книжки.

Кто нахаркал мне в ботинки?

Почему в дерьме пижама?

Это скорый на поминки

Гадкий Будда Гаутама.

Бубих злился и не появлялся… ближайшие час или два.

Ребята радостно орали эту песню — специалисты высшего класса, разведчики, диверсанты, преобразователи мира… Все же они были очень молоды. Заглянул Васильев, послушал, попросил спеть с самого начала. Весело сложил брови «домиком», физиономия у него сделалась праздничная. Ребятам же сказал с деланой строгостью, что вот они не знают, как попасть в Лхасу, а вот Бубих это знает, и ничего тут не поделаешь. Так что черт с ним, с Гаутамой, пусть болтает.

Только не надо думать, что путешествие совершалось под звон гитары, в неком сладостном безделье. В первый же вечер Васильев спросил у парней:

— А как у вас с общей физической подготовкой?

— Регулярно делаю физическую зарядку… Ходил в походы… В том числе в зимние… Хронических заболеваний нет, — так отвечал Петя, и почти такие же ответы дали двое других.

— Умеете укладывать рюкзак?

— Да, нас учили.

— Тогда все из рюкзаков вон! И складывайте по-новому, проверю.

И проверял, давая очень дельные советы.

— Ноги не натирали?

— Нет…

— Не натирал…

— А я первый раз неправильно намотал портянки, стер ногу…

— Сильно стер?

— Не особенно…

— Надевайте сапоги. Приду — проверю.

И проверял, как намотали, не сотрут ли ноги в дороге. Закуривал и снова спрашивал:

— Сумеете запрячь телегу?

— Да.

— А верховую лошадь?

— Тоже да.

Лошади в поезде не было, и пришлось подробно объяснять, показывая руками: вот так надо навьючивать вьюк. А Васильев не успокаивался:

— По стрелковому оружию у вас что? Для начала собрать-разобрать?

После ужина ребята собирали-разбирали пистолеты и револьверы, изучали винтовку. Уже почти ночью Васильев повесил в кают-компании наволочку, нарисовал на ней мелками круги и стал учить парней стрелять из пистолета с глушителем.

— Шуметь не будем, а тренироваться необходимо! — говорил он.

Наверное, тренироваться и правда было необходимо, но, кроме всего прочего, Васильев очень любил учить молодежь своему делу. Он с таким вкусом этим занимался, что и ребята невольно сами увлекались.

Второй день пути ознаменовался двумя важными событиями. Во-первых, во время завтрака их всех попытались убить. Петя как-то уже начал привыкать, что его все время кто-то хочет убить… Наверное, потому ничего не предчувствовал, Голос молчал, и потом Васильев его еще и отругал за «потерю бдительности». А какая тут бдительность, если все разошлись по купе, официант понес пустые тарелки, и оказалось — вовсе это не официант, а переодетый диверсант?

Васильев, несмотря на огромный опыт, тоже ничего не предчувствовал. «Официант» поставил себе тарелки на поднос, а потом хладнокровно извлек из-под фартука огромный армейский пистолет ТТ-33. Впрочем, хладнокровно или нет — уже невозможно узнать: спрашивать не у кого.

Потом Васильев орал, что нельзя быть таким же кретином, как этот: нечего тянуть резину, достал оружие — сразу стреляй! А этот «раздолбай хренов» поднимал пистолет с глушителем слишком медленно. Почему? Опять же, спрашивать не у кого.

Главное, Васильев вдруг обнаружил красно-коричневую махину с черным отверстием дула, чуть ли не упиравшуюся ему в лоб. Вот Васильев не тянул ни секунды: сократил дистанцию и вцепился в кисть с оружием. Он одновременно блокировал курок, чтобы не выстрелить, и выкручивал руку, а потом, через доли секунды, рычагом через руку бросил врага. За стуком колес никто и не услышал бы даже выстрела из пистолета с глушителем, но Васильев орал оглушительно.

Пете казалось, что он прибежал мгновенно, быстрее нельзя, но, когда он оказался в «кают-компании», «официант» корчился и выл под тяжестью Васильева и Кагана. Петя вцепился мертвой хваткой в валявшийся пистолет… Оказалось, не это нужно.

— Бомбы ищи! — орал Васильев. Петя обалдел от этого вопля… Где искать-то? И почему именно бомбы?! Но прав, прав оказался Васильев! Из кармана клеенчатого фартука «официанта» со стуком сыпались тяжелые цилиндры.

Васильев с Каганом ловко скрутили «официанта» лицом вниз, стянув руки почти локоть к локтю, брюки и трусы спустили до колена, и ноги тоже связали. Никаких документов, вообще ничего, кроме пистолета и бомб, с ним не было.

Осмотрев бомбу, Васильев все четыре покидал в открытое окно, приговаривая, что такие бомбы взрываются по радиосигналу.

— Передать километраж! — рявкнул Васильев.

Пете не надо было разъяснять, кому и о чем передать… Рация его неплохо слушалась. Осталось дождаться, пока мелькнет в окне километровый столб… А пока Петя ждал, пока передавал сообщение, Васильев с Каганом обрабатывали «официанта»: доламывали ему руку, потом вставляли нож на полсантиметра… на сантиметр…

Петя доложил об отправке радиограммы, и тотчас ему велели «учиться, как это делается». А если «нервы интеллигентные слишком», он знает, где водка. Петя и правда выпил немного, но смотрел и принимал участие: он уже понял, что в мире, куда он попал, нужно уметь и пытать.

«Официант» держался героически — только выл и причитал, что им всем головы поотрезают, если они сунутся к его хозяину. Васильев на угрозы не поддавался. Он методично пинал страшно распухшую сине-зеленую руку, от чего «официант» временами терял сознание. Тогда Иван поливал его водой из туалета: специально принес полведра. Петя видел, что Иван как-то оживился, порозовел. Вот у Кагана и Васильева лица были другие — скорее деловито-напряженные. На лице Васильева был азарт — азарт преследования, не пытки.

Петя тоже понимал, что это вопрос жизни — узнать, кто именно их собирался взорвать. Васильев кинул мимоходом, что, если бы взорвались эти четыре бомбы, от вагона просто ничего бы не осталось. Кровавые ошметки всех пятерых людей отряда уже давно валялись бы на рельсах.

Петя не мог бы потом сказать, сколько времени прошло в тихом ужасе, на заляпанном кровью полу, под вскрикивания и вой обреченного человека. И вдруг «официант» четко сказал: хозяин в четвертом вагоне. Позже Васильев объяснил: агент должен держаться определенное время. Если терпит дольше — молодец, но по прошествии времени — пусть «колется». Тогда на Петю эти внезапные четкие слова произвели сильнейшее впечатление.

— Четвертом — по номеру? Или четвертом, если считать от нашего?

— Отсюда.

— Иван — на месте, остальные — за мной!

Трое людей изо всех сил бежали по вагону. Они очень спешили, эти люди, они распугали весь тихий едущий народ в трех вагонах… Но не успели. За 2–3 минуты до их появления тихий командировочный человек зазвал проводника в тамбур, приставил к его голове пистолет и велел открыть дверь вагона. После чего спрыгнул на полном ходу и мгновенно исчез в лесной чаще. Васильев вылетел в тамбур, когда проводник на подламывающихся со страху ногах двигался к распахнутой двери — запереть. Ведь двери вагона полагается быть запертой на ходу. Васильев оценил обстановку и преследовать «хозяина» не стал. Проводник запер дрожащими руками дверь в вагон, а потом долго отвечал на вопросы Васильева: кто таков этот командировочный, куда ехал, зачем и почему.

А что мог сказать проводник? Сел на станции такой-то… Билет вот, дотуда-то{3}… Чай брал… Бутерброды свои… Незаметный такой… тихий… Рядом с ним еще один такой ехал… тоже тихий…

А вещи? Чемодан был… Коричневый такой… Так он чемодан вперед кинул, потом сам прыгал…

— Веди в купе!

— Пожалуйста…

И конечно, ничего даже похожего на следы, совершенно никаких свидетельств, что за люди тут ехали. Вот разве что нашли настоящего официанта. Кто-то умелый и сильный задушил парня обрезком веревки и втиснул еще гибкий свежий труп в узкое пространство рундука. На лице официанта так и застыло какое-то обиженное выражение: парень не думал, что с ним так поступят.

— Рисковые люди… И точнейший расчет! — говорил потом юношам Васильев. А тут он велел проводнику позвать директора вагона-ресторана: пусть опознает труп в рундуке. Парней сразу погнал обратно: чем меньше народу их будет видеть, тем лучше. Поговорил с директором, дал инструкции: шума не поднимать, парня снести по-тихому на первой же станции, в саване. Сердечный приступ у него случился. Все понятно?!

Потом Васильев прошел с проводником, показал ему «официанта», пришедшего с бомбами. Как показывал — тоже надо было поучиться. Васильев оставил проводника в тамбуре, в вагон не пустил. А диверсанту всунул приличных размеров кляп, и Каган с Петей почти что вынесли бедолагу.

— Этот?

— Да… Этот ехал…

— Ехал на том самом месте?

— Да… на том…

После чего проводник был отпущен, а Васильев велел Кагану опустить верхнюю створку самого последнего окна в самом дальнем конце вагона. Не вынимая кляпа, Васильев повалил вражеского диверсанта, наступил ему на спину, а руками вдруг сильно повернул ему голову. Так сильно, что синее лицо с выпученными глазами начало смотреть в противоположную сторону. Тело вздрогнуло, словно бы надулось… и опало. Васильев даже не говорил, он просто махнул парням рукой. Петя с Каганом вытолкнули труп прямо в окно. Так и выталкивали: с головой, повернутой на 180 градусов, с еще сочащейся из ранок от ножей кровью. Пете казалось, что он слышал звук удара трупа о полотно. Скорее всего, ему все-таки только казалось.

Васильев был очень недоволен. Петя думал, что причина — троих членов отряда, и Васильева в том числе, все-таки видели пассажиры.

— Вы опять нас всех спасли, товарищ Васильев, — говорил Петя. — Меня так вы уже спасаете третий раз.

— Помяни мое слово, товарищ Кац, этот должок ты отдашь быстро, — пожал плечами Васильев. — У меня твоего Голоса нет, но я и без него отлично вижу.

Петя и не догадывался, до чего прав старший товарищ.

— А что видели пассажиры, кого не надо, это в сравнении с главным полная мелочь, — говорил Васильев очень серьезно.

— Что же главное?

— А что противник знает, где мы. Мы едем себе, горя не знаем, — а они, получается, знают, где мы. И задание у группы было убить не одного тебя, товарищ Кац. Скажу даже, что после твоего присоединения к группе убивать тебя одного и смысла большого не имеет. Враг знает, где мы, и сразу во всех нас целится.

— Может, надо пересесть на другой поезд?

— Во-первых, в этом поезде у немецкой разведки наверняка есть и глаза, и уши. Она нас держит на мушке, и приключения у нас еще будут, помяни мое слово…

Петя только кивнул.

— Во-вторых, пересаживаться в другой поезд у нас приказа не было. А мы солдаты, товарищ Кац, мы если перейдем — то по приказу.

Тем и завершилось первое событие того дня: тяжелым ожиданием новых нехороших приключений. Ну и, конечно же, долгими тренировками: как надо брать вооруженного противника.

Получалось, что, если нет нужды брать живым, после броска через руку надо его добить ударом ребром ладони по шее сверху. Так учил Васильева его инструктор Спиридонов.

— Но Спиридонов кого обучает? Спецгруппы ГПУ он обучает и внешней разведки. А есть еще школа Ощепкова. Тот, правда, больше занимается ментами и массовым спортом, но тоже неплохо бы уметь. По Ощепкову, надо, перехватив руку с оружием и нагнув ее к полу, вынудить врага сделать выстрел в пол, после чего нанести удар пальцами по глазам и делать бросок через бедро, с приземлением оппонента на шею. Тогда врагу наступает тот же алее, что и в предыдущем варианте, но другим путем.

Оба варианта не раз отрабатывали друг с другом.

Второе же событие дня состояло в том, что сразу после обеда Васильев зазвал Петю к себе в купе и там вручил ему папочку. Велел читать здесь же, у себя в купе, никому не давать, выписок не делать, а потом сказать, что он по этому поводу думает.

В папке было много машинописных страниц разного размера, по-разному сложенных, порой истертых. Были гладкие и разлинованные, как в тетрадках, сшитые и отдельные. На некоторых документах строки ползли косо вниз, иногда налегали друг на друга; буквы пропечатывались плохо, особенно если вместо первого экземпляра клали второй или третий. Но были это такие документы, за которые много отдали бы заинтересованные лица в разных странах. И уж, конечно, об этих делах и этих людях ничего не говорилось ни в каких учебных документах и программах Восточного факультета… и вообще ни одного факультета.

О Петре Александровиче Бадмаеве ходили легенды, которые никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Вроде бы были даже свидетели того, как Бадмаев проходил сквозь стены; как он внезапно появлялся там, где его совершенно не ждали. Правда, «свидетели» на прямые вопросы не отвечали, но кто знает — может, они просто опасались? И не только ответственности за распространение заведомо лживых слухов мистического содержания, но и осуждения коллег: позитивистский ученый не мог верить, что кто-то проходит сквозь стены. Тем более одним из «свидетелей» был бывший охранник из царского дворца; по его словам, однажды Бадмаев буквально ворвался, идя сквозь стены, на заседание Государственного совета. Одни почти что верили, другие цедили: «Врет буржуй». Вот и поди, разбери…

В папочке же содержались не слухи… В папочке были строгие факты, почти без анализа. Иногда мелькали дежурные слова про «буржуазный национализм» и про «режим Николая Кровавого», но все же редко, не вопреки смыслу. И фактов все равно было больше.

Одним из фактов было то, что никто не знает настоящего возраста Бадмаева. «Брокгауз и Ефрон» называл годом его рождения 1849-й справочник «Весь Петербург» — 1851-й но никаких документов, подтверждающих это, не существовало. И опровергающих — тоже.

Выписка из следственного дела ЧК… в ней указано, что Бадмаев родился в 1810 году. Приложение к справке: в церковных книгах должен сообщаться возраст крещеного, но там возраст вовсе не указан.

10 августа 1919 года Петр Бадмаев писал на имя председателя ЧК: «Я, 109 лет старик, потому только, что имею большое имя, популярное в народе, — сижу в заключении без всякой вины и причины уже два месяца». 109 лет? Так он и правда родился в 1810-м?

Показания дочери Бадмаева в 1907 году: «Когда я родилась, отцу было сто лет».

Так он родился в 1807-м?!

Справка врачей: они не берутся установить возраст Бадмаева. Ему может быть и 50, и 60, и 100 лет. Физиология на уровне крепкого, физически развитого дядьки 50–60 лет. Прекрасная мускулатура, выносливый, с отличной памятью.

Неизвестно происхождение Бадмаева. Этим интересовался уже духовный отец Бадмаева, наследник престола — будущий Александр III. Будущий император не раз подолгу беседовал с Бадмаевым в Аничковом дворце и как-то поинтересовался, до какого колена он знает свой род. До какого колена у бурят принято изучать свою родословную?

— У бурят принято знать до девятого, Ваше Высочество, но я учил до одиннадцатого, потому что в одиннадцатом колене род наш происходит от Чингисхана.

Так ответил Бадмаев. Петя посчитал… Чингисхан умер 25 августа 1227 года. До 1807-го — ровно 580 лет. Одиннадцать поколений? Обычно поколение считают в двадцать пять лет. Одиннадцать? Значит, никак не больше 300 лет… Удивительные поколения в роду Бадмаева, ненормально длинные какие-то…

Никто не знал и настоящее имя удивительного старика. Петя привык считать, что до крещения в православие Петра Александровича звали Жамсараном: так было в лечебных трактатах. Но появлялся он и под другими именами. Если верить рассказам Бадмаева, то он сын Засогола Батмы, ведущего свой род от отца Темучжина, который сделался Чингисханом. Батма — по-монгольски цветок лотоса — имя любимой дочери самого Чингисхана.

Якобы у Засогола было 7 сыновей, и Жамсаран из них младший… А старший сын, Цультим, вроде как бы стал лекарем… Но при том некоторые считают, что Цультим, или Сультим, — это второе имя Жамсарана.

Якобы с русскими познакомил Цультима Бадмаева бурятский совет старейшин, когда в 1854 году в Забайкалье разразилось моровое поветрие — тиф. Генерал-губернатором Восточной Сибири был тогда образованнейший человек, граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский… Впрочем, титул графа Амурского ему пожаловали позже, в 1858-м.

А тогда граф Муравьев, генерал-губернатор, велел найти самого сведущего в медицинской науке Тибета местного врача-бурята, который мог бы бороться с эпидемией. Тогда буряты и назвали, как один, Цультима, или Сультима, Бадмаева… Говорил он по-русски еще плохо, но вполне понятно. Губернатору сказал, что, кроме его усилий, нужна рота солдат: чтобы люди не разбегались из района бедствия, не разносили болезнь. «Лекарства — моя, солдата — ваша, кордон держать», — так сказал Бадмаев… Он действительно сумел остановить эпидемию, а на вопрос о награде похлопал себя по плечам — попросил офицерские погоны.

По Высочайшему повелению Медицинский Департамент Военного министерства 16 января 1862 года сообщил Бадмаеву, что он «награжден чином, с правом носить военный мундир и в служебном отношении пользоваться правами, присвоенными военным врачам».

Вскоре Бадмаев уже в Петербурге — владелец аптеки, лекарский помощник в Николаевском военном госпитале, известный лекарь. Крещен в православие… но все это опять по словам, нет никаких документов!

Дальше опять не понятно… По одним документам, Цультим — это старший брат Жамсарана Бадмаева. По другим — это его отец. По третьим — это и есть Жамсаран, только почему-то с другим именем. У Пети голова кружилась от этого полчища Бадмаевых. Если Цультим в 1854-м уже был известнейшим лекарем… то сколько же ему лет? И кто тогда с золотой медалью окончил гимназию в Иркутске?! Кстати, никаких сведений об этом окончании гимназии. Опять никаких документов.

Что как будто бы достоверно известно: в 1871 году Жамсаран поступил на Восточный факультет и в 1875 году окончил его с отличием по монгольско-маньчжурскому разряду. Об этом документы есть, но диплом Бадмаева словно растворился в воздухе. Одновременно он с отличием окончил Медико-хирургическую академию. Но и медицинского диплома у него нет. Вот в деле выписка о том, что Петр Бадмаев прослушал курс лекций и должен получить диплом… Вот протокол допроса, вот пространная записка о том, что выпускник Медицинской академии должен был давать клятву, что лечить будет лишь известными европейской науке средствами. А Бадмаев лечил тибетскими травами и пропагандировал в Петербурге тибетскую медицину. Потому и не взял диплома, как говорят. Вопрос только — а где сам диплом? На худой конец, где показания тех, кто видел диплом? Диплом, оставшийся в Академии? Нет ничего… Растворился в воздухе диплом.

Дальше еще непонятнее. Вроде Жамсаран помогал своему брату в аптеке тибетских лекарственных трав в Санкт-Петербурге. Одни знали двух братьев в аптеке. Другие были уверены — там владеет аптекой и лечит только один человек. Раздваивался он, что ли?! Причем ясности насчет двух и одного никакой — никто вроде не видел обоих братьев одновременно. Но вроде бы они все-таки были разные, два в одном. В 1873 году Сультим-Цультим официально умирает… То есть брат уже точно один… Или перестал раздваиваться? Пес их обоих знает или его одного.

Дальнейшее такое же: известно и в то же время совершенно неизвестно. Известного много: еще буддистом Жамсаран часто бывал в православном храме Святого Пантелеймона Целителя. Вот и его объяснения: «Я был буддистом-ламаистом, глубоко верующим и убежденным, знал шаманизм и шаманов, веру моих предков. Я оставил буддизм, не презирая и не унижая их взгляды, но только потому, что в мой разум, в мои чувства проникло учение Христа Спасителя с такой ясностью, что это учение Христа Спасителя озарило все мое существо».

Настоятель храма Пантелеймона Целителя сам привез Бадмаева в Аничков дворец, где он впервые встретился с будущим крестным отцом — наследником престола, будущим Александром III Александровичем. Как говаривал с улыбкой сам император, «потомок Рюрика окрестил потомка Чингисхана».

Имя Бадмаев выбрал в честь своего русского кумира — Петра I. Отчество традиционно давалось по имени крестного отца. Жамсаран (Сультим? Цультим?) Бадма стал Петром Александровичем Бадмаевым. Похоже, что переход в православие был искренним: Бадмаев сохранял очень близкие отношения с отцом Иоанном Кронштадтским, для всех серьезных дел просил его благословения.

Иоанн Кронштадтский лично приезжал освящать знаменитый петербургский дом Бадмаева на Ярославском шоссе, под номером 65. Когда отец Иоанн получил несколько ударов ножом, именно Бадмаев лечил знаменитого русского священника.

Что характерно, и к буддизму Бадмаев относится покровительственно. У него постоянно бывают монголы и буряты, они свободно исполняют в его доме свои религиозные обряды. Когда в Петербурге закладывают буддийский храм, дацан, Бадмаев дает денег на строительство.

Православный Петр Бадмаев то ли начинает (если он — не Сультим), то ли продолжает (если он Сультим) лечить тибетскими методами. Диплома у него нет, он диплома не взял — и все равно у него есть своя частная практика.

Европейский врач должен осматривать больного, выслушивать, ощупывать, посылать на анализы, на рентген. Иначе он не может и не должен ставить диагноза. Тибетская медицина учит расспрашивать больного об его ощущениях после еды, его настроении, наклонностях, а самое главное — учит измерениям пульса. Даже многих «пульсов» одновременно: этих «пульсов», измеряемых в разных местах, тибетская медицина знает множество, и каждый отдельный пульс изучается по нескольким параметрам.

Для опытного тибетского врача достаточно взглянуть на больного, взять его за запястье, а потом за предплечье, чтобы по цвету кожи, выражению глаз, голосу, пульсации поставить диагноз. Европейский врач может диагностировать воспаление аппендикса, увеличение печени, появление опухоли, только когда аппендикс воспалится, печень увеличится, опухоль начнет развиваться, и от этого набухнут лимфатические узлы.

А хороший тибетский врач может предсказать появление этой болезни за год, а то и за два. Если пациент поверит врачу, изменит образ жизни, даже образ мыслей, он сможет предотвратить развитие болезни, даже ее появление.

Если пациент начинал с изложения своих жалоб, Петр Бадмаев встречал его фразой: «Подождите! Вначале я попробую определить то, чем вы страдаете, а если ошибусь, поправьте меня…» Он всматривался в лицо пациента, слушал его голос, прощупывал все пульсы и сам начинал говорить, чем страдает больной. Чаще всего пациент бывал поражен точностью диагноза. Приходили к нему и люди, изначально сомневавшиеся в полезности тибетской медицины. Но к концу приема такой чаще всего уже начинал безоговорочно верить в доктора. А ведь вера во врача и безусловное послушание врачу — важнейшие требования в медицине Тибета. Иначе не будет излечения!

Лечил Бадмаев травами, порошками собственного изготовления. Часть трав привозили ему из Монголии и Тибета. Часть он выращивал сам, на своей земле — на участке на Поклонной горе… Вот справка: на месте, которое именовалось Поклонной горой, сейчас находится железнодорожная станция Удельная.

Тибетские лекарства отличаются тем, что они не имеют противопоказаний и не вызывают никаких побочных явлений. Они полностью исключают применение химикатов. В их состав входят главным образом травы, произрастающие в Агинской степи Монголии, Тибете, а также плоды деревьев, минералы. Назначение этих лекарств состоит не в том, чтобы убить какие-то вредоносные микробы, а в том, чтобы помочь организму самому перебороть болезнь.

«Интересно, — задумался Петя, — а верил ли Бадмаев в само существование микробов? Считал же профессор Пфеффенкофферн, что микробов выдумал французик Пастер специально, чтобы вредить немцам… Так и умер уже в 1899-м или 1900-м году, свято уверенный — никаких микробов не существует!»

Бадмаев никогда не сказал ни слова ни в пользу, ни против существования микробов. И не пытался истребить каких-то забравшихся в человека врагов. Петр Бадмаев считал: лекарствами могут быть и яблоко, и стакан чистой воды. Больше того: лекарством служит само окружающее нас пространство… нужно только уметь в нем правильно расположиться. Сиди, стой, лежи там, где надо, — станешь здоров.

Статья в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, вышедшая в 1891 году, утверждала, что Петр Бадмаев родился в 1849 году. Она рассказывала, что он «лечит все болезни какими-то особыми, им самим изготовленными порошками, а также травами; несмотря на насмешки врачей, к Бадмаеву стекается огромное количество больных». Причем с обеспеченных людей Бадмаев за лечение брал довольно значительные по тем временам суммы, от 5 до 25 рублей, с бедняков же брал копейки, а иногда не брал и ничего.

По отзывам пациентов, половине больных от бадмаевского лечения становилось лучше, половине — хуже.

По мере того как росла его слава, Бадмаева стали приглашать во дворец, обычно к одной из великих княжон, дочерей царя. Иногда во время посещения доктора появлялся император Николай II, которого Петр Александрович знал еще в юном возрасте. Он пользовал членов царской семьи, министров, а позже — большевистских комиссаров. Лечил он и цесаревича Алексея, а вот с Григорием Распутиным все время ссорился.

Гонораров с царской семьи Бадмаев не брал, но получил в подарок от царицы икону Казанской Божией Матери в окладе с бриллиантами.

Смелый человек, Бадмаев считал возможным обращаться с письмами и к Николаю II. В частности, он жаловался царю на притеснения бурят при министре внутренних дел Плеве: министр запретил бурятам вести кочевой образ жизни. И отстоял право бурят кочевать по Агинской степи! Отстоял, несмотря на то что Плеве ругался и грозил выслать его в Архангельск. По свидетельству секретаря Бадмаева, некого Вишневского, Петр Александрович в ответ на эту угрозу отослал министру письмо, в котором была фраза: «Что касается Архангельска, то я поеду туда лишь вместе с Вами». Вообще, по отзывам тех, кто лично знал Бадмаева, он был очень смелый, крайне независимый человек.

В 1916 году он поссорился даже с всесильным (и психически неуравновешенным) министром внутренних дел Александром Дмитриевичем Протопоповым. Бадмаев выгнал его из своего дома на Поклонной. Но вскоре узнал, что Протопопов болен тяжелой наследственной болезнью, от него отказались европейские врачи. И на другой день послал к Протопопову жену со словами: «Передайте мои извинения моему пациенту. Может снова приехать. Министра я могу ругать, а больного — не вправе…»

Эта часть жизни Бадмаева, жизнь врача, хорошо документирована, тут все понятно…

Параллельно с медициной Бадмаев создал торговый дом «П. А. Бадмаев и К°», действовавший в 1893–1897 годах в Забайкалье. Целью торгового дома была торговля с бурятами. В здании торгового дома «П. А. Бадмаев и К°» в Чите в 1895 году издавалась первая частная газета Забайкалья «Жизнь на восточной окраине».

Газета издавалась на монгольском и русском языках без контроля цензуры. Благодаря покупке в Читу торговым домом Бадмаева чистокровных английских скаковых лошадей была улучшена местная порода лошадей. В 1909 году Бадмаев организовал «Первое Забайкальское горно-промышленное товарищество» по разработке золотых приисков.

И тут все ясно: русский интеллигент бурятского происхождения сделал карьеру, а сделав, развивал, как мог, свой народ и ту часть Российской империи, которую считал своей родиной, страной людей его крови.

Но была еще третья часть жизни Бадмаева, и с ней все обстояло не так просто…

Не успев выйти из университета, Бадмаев поступает на службу в Азиатский департамент министерства иностранных дел с 8-м чином по Табели о рангах: чином коллежского асессора. Вскоре он отправляется в двухлетнюю экспедицию на Восток…

Официально о целях экспедиции мало что известно. Неофициально говорили, что целью Бадмаева было добыть подлинные рукописи книги «Жуд-Ши» — главного руководства по изучению врачебной науки Тибета. У него позже и впрямь были удивительные древние манускрипты, которые следовало читать на тибетском языке сверху вниз. Трактат «Жуд-Ши» Бадмаев перевел, за что удостоился новых научных степеней.

Вот только вопрос — а где он эту книгу взял?

И второй вопрос: в одной ли «Жуд-Ши» тут дело?

Можно задать и третий вопрос, думал Петя, почему толком ничего не известно, где бывал Бадмаев в Монголии и Тибете? Где бывал в Китае, известно… но стоит ему попасть в Центральную Азию, и тут же Бадмаев исчезает. Никаких документов. Нет даже свидетельств очевидцев. Где был и что делал — неведомо.

Еще несколько загадочных поездок, и в 1893-м Бадмаев написал и подал императору Александру III памятную записку «О задачах русской политики на азиатском Востоке».

Таланты дипломата и политика определяются его умением предсказывать события. Если политик ошибается менее чем в 50 % случаев — уже прекрасно. Если ошибается лишь в 25–30 % случаев — он гений. Бадмаев не ошибался никогда. Вообще никогда. Он предсказал падение Маньчжурской династии Цинь в Китае в 1893 году. Само же падение династии произошло в 1911 году. Бадмаев предсказал, что после падения Китай распадется, от него отделятся Монголия и Тибет. Это и произошло, а в самом Китае образовалось 8 различных правительств.

Бадмаев утверждал: надо как можно скорее сделать Китай частью Российской империи. Он писал, что в Китае нет навыка самоуправления, страна привыкла к диктатуре и будет подчиняться любому центральному правительству. Китайцы встретят русских с покорностью, если не с благодарностью. Ведь русские не унижают китайцев, как это делают англичане и даже французы.

При Александре III строилась Транссибирская железная дорога. В момент подачи доклада императору дорога дошла до Челябинска. В 1899 году она достигла Красноярска. С 1июля 1903 года началось регулярное сообщение между столицей Российской империи, Санкт-Петербургом, и тихоокеанскими портами России — Владивостоком и Дальним. А от Читы начиналась ветка на юг, в Китай — Трансманьчжурская магистраль.

Справедливо говорилось, что Транссиб необходим для быстрого экономического роста дальневосточной окраины империи и для ее связи с центром.

Бадмаев и тут идет дальше! В своем докладе императору он предлагает соединять Центр России не только с Тихоокеанским побережьем, но и с Тибетом. Для этого нужно от Иркутска или Читы бросить на юг железную дорогу к городу Ланчжоу-фу. Этот город — ключ к Тибету — лежал в 1500 верстах от границ Российской империи.

«Ланчжоу-фу — ключ в Тибет, Китай и Монголию. Вся торговля Китая попадет в наши руки, — писал Бадмаев. — Европейцы не в состоянии с нами конкурировать… С проведением этой линии начнется финансово-экономическое могущество России».

Кроме того, Тибет — ключ к Индии со стороны Азии. Владея Тибетом, Россия всегда будет держать Британскую Индию под угрозой. Если Тибет захватит Англия, то через Центральную Азию и Монголию Англия будет иметь влияние, с одной стороны, на наш Туркестан, а с другой — на Маньчжурию, и будет возбуждать против России весь буддийский мир.

Перспективы, описанные в докладе, заинтересовали министра финансов Витте. В сопроводительной записке к докладу тот пишет императору, что взгляды Бадмаева представляются ему «весьма серьезными» и «устанавливающими новую точку зрения в практических вопросах политики… По своему географическому положению Тибет с точки зрения интересов России имеет важное политическое значение. Значение это особенно увеличилось в последнее время ввиду настойчивых стремлений англичан проникнуть в эту страну и подчинить ее своему политическому влиянию».

Император наложил на письмо резолюцию: «Все это так ново, необычайно и фантастично, что с трудом верится в возможность успеха». Но хоть и фантастично, а за свои труды Петр Александрович получил чин действительного статского советника — чин 3-го класса: «генеральский».

Через 11 лет, 1 января 1904 года, Бадмаев пишет уже другому императору, Николаю II: «Корень русской политики на Востоке лежит не в Китае, а именно в Тибете. Неужели истинно русский человек не поймет, сколь опасно допущение англичан в Тибет; японский вопрос — нуль по сравнению с тибетским».

Нельзя сказать, что император не услышал: не прошло и двух дней со дня написания письма, как по личному распоряжению императора на Тибет отправился подъесаул Уланов. Он получил двойное задание; во-первых, разузнать, что там делается, во-вторых, постараться настроить тибетцев против англичан.

Но великосветские интриги властно толкали Российскую империю к войне именно с Японией за Корею — в лесные концессии Кореи великие князья вложили немалые капиталы. Война с Японией началась 27 января 1904 года… Этим был поставлен жирный крест на многолетних усилиях Бадмаева.

Великое множество раз предупреждал Бадмаев: если Россия не возьмет под свой контроль Монголию и Тибет, туда войдут англичане. Ошибся Петр Александрович только в одном — в сроках. В 1893 году он полагал, что Англия дождется распада Китая… А Британия не стала ждать и ввела войска в Тибет в декабре 1903 года.

Как писали сами англичане, война с тибетской армией «напоминала драку взрослого с ребенком». Сначала англичане сказали тибетцам: почему у вас зажжены фитили у ружей? У нас не горят фитили, мы не собираемся стрелять. Тибетцы погасили фитили, — они не умели иначе поджигать порох и не знали о существовании современных патронов. Тогда британцы пустили в ход свои скорострельные винтовки, — ведь им для этого вовсе не были нужны фитили. Тибетцы за каменной стеной судорожно колотили кремнем по огниву, раздували огонь, а британские солдаты подошли вплотную и стали стрелять сквозь бойницы. Только один тибетский солдат успел зажечь фитиль, но выстрелить и он не успел.

31 марта 16 тысяч тибетцев атаковали 3 тысячи британцев. Они верили в действенность талисманов, которые «предохраняли» их от пуль иноверцев. «Бой» длился 10 минут, за которые тибетские войска потеряли 300 человек убитыми, включая своего главнокомандующего, 200 ранеными и 200 пленными. У англичан было только 13 раненых. К чести англичан, они оказали медицинскую помощь раненым, а после лечения просто отпустили их — не считали опасными. В захваченных деревнях они нашли большие запасы пороха и взорвали их.

Шаманы и ламы объяснили тибетцам, что английские пули сделаны с примесью серебра, а талисманы действуют только на оловянные пули. Значит, нужны новые талисманы… Некоторые продолжали верить в это и быстро погибли. А британцы лихо шли по дорогам Тибета, в мае 1904-го они вошли в столицу Тибета, в Лхасу.

Правда, в 1907 году Российская и Британская империи договорились — признали принадлежность Тибета Китаю.

В этом месте в папочке аккуратно лежали две аналитические записки. Фамилий аналитиков в этих копиях не было, но обе они очень дружно говорили: если бы осуществился план Бадмаева, Тибет отошел бы к России. Приложи Россия изначально усилия для этого, в 1903 году британцев в Тибете встретили бы верные союзники и друзья Тибета — казаки…

После Февральской революции Бадмаев, империалист и монархист, оказался для Временного правительства чужим, опасным. Его допросили и выслали за границу. Многие немедленно бежали бы подальше, Бадмаев же уехал в Финляндию, — кстати, он был убежден, что Финляндия вскоре вернется в состав империи.

В Финляндии тоже шла Гражданская война, и Бадмаев лечил всех ее участников. Лечил и матросов Балтийского флота… Злые языки уточняли — «лечил от сифилиса». Большевики в ноябре 1917-го разрешили ему вернуться — кто говорит, что надеясь на поддержку новой власти, кто — в благодарность за излеченных балтийских сифилитиков.

Бадмаев продолжал лечить, но никаких высказываний в поддержку большевиков не сделал. Если бы хотел — возможностей было много, и даже не особо лукавя. В 1925 году в советской России вышла книжка «За кулисами царизма» с подзаголовком «Архив тибетского врача Бадмаева». Сам Бадмаев ее не писал, но в числе материалов есть его письмо Николаю II с обвинениями в пособничестве коррупции, по поводу ставших нормой взяток, с множеством упреков в нелепой восточной политике и в поражении России в Русско-японской войне. Бадмаев считал, что эту войну было почти невозможно проиграть, командование сделало почти невероятное.

Видимо, Петр Александрович слишком презирал большевиков, чтобы самому публиковать под их властью такого рода книжки. Его несколько раз арестовывали за «контрреволюционную агитацию». Говорили, что язвительный старик так и не научился держать язык за зубами.

Японский посол предложил ему уехать в Японию, причем гарантировал гражданство и проезд в Японию со всей семьей. Бадмаев отказался. Были конфискованы его особняк в Петрограде, земли на Дону и в Забайкалье, но ему оставили приемную на Литейном и деревянный дом на Ярославском проспекте.

Однажды из тюрьмы его спасли матросы — так, с винтовками, и ворвались в тюрьму, увели своего доктора на рабочее место.

В 1919 году Бадмаев дал пощечину коменданту Чесменского лагеря: тот посмел обратиться к нему на «ты». Комендант бросил старика на двое суток в карцер — в каменный мешок, где можно было только стоять по щиколотку в ледяной воде. После этого Петр Александрович впервые заболел свирепствующим в лагере тифом. Его положили в тюремный лазарет, и жена выхлопотала право быть при нем. Но верный себе Петр Александрович потребовал, чтобы в часы приема больных она ехала на Литейный, дом 16, в приемную, и вела бы там прием.

30 июля 1920 года Бадмаев умер у себя дома, на руках у жены. За три дня до смерти он отказался от всякого лечения. Умирая, взял слово с жены, что даже в день его смерти она не пропустит прием больных и будет продолжать его врачебное дело. Елизавета Федоровна Бадмаева выполнила завет мужа. Она вела прием и в день похорон мужа, 1 августа 1920 года. С 1920 по 1937 год она вела прием в этом же кабинете деда, на Литейном, 16, имея официальное разрешение Ленгорздравотдела.

Еще одна бумага: 8 августа, уже покойный, Бадмаев явился к своему племяннику Николаю и велел ему лучше учить тибетский язык. Как это возможно, Николай не понимал, но уверял и клялся, что это правда.

Незадолго до смерти отца дочери видели в церкви, стоявшей близ деревянного дома на Ярославском, таинственный свет среди ночи. И после смерти труп Бадмаева слабо светился.

Племянник Бадмаева, Николай, возглавляет клинику тибетской медицины в Кисловодске и Ленинграде, лечил Горького, Бухарина, Кирова, Куйбышева, Алексея Толстого.

Петя все ждал, будут ли документы об «обществе Зеленого Дракона». Об этом тайном обществе ходит столько самых невероятных историй… Не меньше, чем о том, как Бадмаев проходил сквозь стены. И дождался! Слепые машинописные копии уверяли: членами общества были императрица Александра Федоровна, Григорий Распутин, Карл Хаусхофер, несколько немецких людей, фамилии которых ничего не говорили Пете.

Вот акт, вернее, копия акта осмотра принадлежащей императрице Александре Федоровне иконы Серафима Саровского. Фамилии подписавшихся в копии акта не приводятся. Акт удостоверяет, что на оборотной стороне иконы написано именно то, что приводится на фотографии. А на фотографии оборотной стороны иконы было четко написано: «S.I.M.P. The green Dragon. You were absolutely right». Чуть выше императрица пририсовала еще и свастику.

Поезд грохотал уже по Западной Сибири, гаснул закат второго дня пути, когда Петя дочитал все документы. Васильев велел ему поразмышлять о документах, словно он сидит совсем один в пустой комнате, и только потом одной фразой сказать, что он об этом думает. И буквально впился в Петю глазами.

— Такое впечатление, что все что-то знают… Все ходят вокруг… Но никто ничего не знает точно.

— А если Бадмаев бывал в Шамбале?!

— Более чем вероятно… От него можно ожидать чего угодно. И откуда он взял полный текст книги «Жуд-Ши»? Но даже если он там был, все равно или он всего не понял, или специально рассказывал так, чтобы его самого никто не понял бы.

— Ага! А сам все-таки понял, куда попал?!

— Может быть… А может, до конца своих дней никак не мог понять… Так ведь не может быть, потому что не может быть никогда…

Васильев долго смеялся.

— Это ты хорошо сказал: «не может быть, потому что не может быть никогда»!

— Это не я, это Чехов…

— Не читал… До сих пор времени не было. Вот вернемся, будете вместе с Каганом меня просвещать. Будете?

— Будем…

— А Цибиков? Он тоже верил в Шамбалу, встречал людей, которые там побывали.

— И он тоже… Вроде и он тоже был уверен — есть Шамбала. Но что это такое, он не знал… Или не представлял. То, о чем мы говорили: есть что-то, о чем ходят непонятные слухи. Что-то такое, что даже и увидишь — не поверишь.

Васильев говорил, что в своей прошлой экспедиции и Бубих встречался с людьми, побывавшими в Шамбале.

— А Блюмкин?

— И Блюмкин встречал таких… Не заложила бы его эта сволочь, баба гнусная, он бы нас сейчас вел. Нам ведь для чего нужен этот… страдалец по Будде Гаутаме? Нужен для того, чтобы привел к Шамбале, а больше ни за чем он не нужен.

— А когда приведет…

Петя закончил фразу такой двусмысленно-вопросительной нотой, что Васильев одобрительно хмыкнул.

— Нет, товарищ Кац… Нет, этот тип знает, как выкручиваться. Зна-а-ет…

В этом растянутом «зна-а-ет» прозвучала вдруг такая тяжелая ненависть, что Пете стало почти страшно.

— У него гарантий полная рука… Дали ему эти гарантии не мы… дали — там.

При слове «там» Васильев показал пальцем вертикально вверх. Петя кивнул.

На третий день Кагану дали туже самую папочку, а от Пети Васильев требовал, чтобы он собирал-разбирал рацию и работал бы в разных режимах. Кстати, пришло и сообщение: радиобомбы не взорвались. Найти их тоже не удалось, как в воду канули.

Темнее тучи, Васильев прицепился к Пете — сможет ли он исправить сломавшуюся рацию в полевых условиях?

— Смогу… Исправить точно смогу.

Петя подумал и добавил:

— Если не нужно изготовлять в полевых условиях деталь. Если деталь нужно заменять, она должна быть в запасе.

— Будет…

Что интересно: Ивану никаких папочек не давали. Он никогда не вступал в общие разговоры, хотя тоже подолгу беседовал о чем-то с Васильевым. Он присутствовал только на совещаниях у Васильева. Кончалось совещание — сразу же уходил. Это было не то чтобы зловеще… но было как-то странно и наводило на размышления: какую роль играет в экспедиции Иван? И Голос настоятельно советовал Пете не откровенничать с Иваном ни о чем.

В общем, не было Пете скучно ехать в этом закрытом вагоне с задернутыми на станциях шторами. Он и работал, и учился, и пел песни, и дружил с Каганом. Он отбивался от врагов, уважал Васильева, побаивался Ивана, смеялся над Бубихом.

Сны Пете снились летучие, крылатые, какие и подобает видеть юноше. И наутро, что характерно, Петя этих снов уже не помнил. Если в них и появлялась именно Татьяна, то и ее он не помнил — наверное, ему это не было нужно. Только уже после Красноярска, в предпоследнюю ночь в этом вагоне, увидел Петя сон, который запомнил навсегда. Ему снилась квартира, в которой он вырос, где и прожил всю свою коротенькую жизнь. Таких квартир много было тогда в Ленинграде, и ничем особенным вовсе не была эта квартира… Просто это был дом Пети Каца, его единственный дом. В этом доме он жил счастливо и хорошо, среди самых любимых людей.

И вот снилось Пете, что он входит в свой дом, снимает в прихожей сапоги и рюкзак, проходит по коридору… Начало дня, как всегда, все ушли, кроме бабы Киры и деда Иосифа, поэтому тихо: некому орать и материться.

Коридор, как всегда, завален всякой дрянью, пахнет чем-то тухлым и нелепым, и надо в этом облаке ароматов пройти довольно много, прежде чем толкнешь последнюю направо дверь… А за дверью как раз дед заварил чай, сильно пахнет прихваченной кипятком заваркой, дед радостно машет Пете, — он совершенно не удивляется, он знает, что Петя жив, что все в порядке, что он уже приехал из Тибета, он уже опять дома, со всеми…

Петя во сне обнял деда… когда-то дед был большой, трудно было дотянуться до его пегой бороды. Потом борода стала совсем белая, а дед сделался маленький, меньше Пети, но такой же хороший, родной, а борода у него так же хорошо, вкусно пахла. Петя обнимал деда, прижимал его к себе, а дед прижимался головой к груди Пети. Петя почему-то заплакал — наверное, просто от удовольствия опять быть в доме с этими фотографиями, с этими часами с сиплой кукушкой, с вечными разговорами, как хорошо было жить в своем доме в Шепетовке, где был свой садик и даже была своя коза.

Плакал Петя во сне, но и проснулся он оттого, что по щекам текли слезы, делали щеки влажными и потому сильно прохладными. Он долго лежал, слушая, как поезд мчится сквозь ночь, как грохочут колеса на стыках, как гудит вдалеке, за несколько вагонов, паровоз. Лежа ночью, наблюдая за мельканием света луны, Петя остро понял, что должен вернуться домой.

Правительственное задание? А ему плевать на правительственное задание.

Награды? Почести? Власть? Деду не нужны его почести и награды. Деду нужно его, Петю, любить и нужно прижиматься ухом к его груди.

Это не его дед? А Пете и на это плевать. Он любит вот этого старика Иосифа, с его нудной ностальгией по Шепетовке начала XX века. Шепетовке, с тех пор изменившейся до полной неузнаваемости.

Это его мир, и он в него должен вернуться.

На другой день, во второй половине четвертого дня пути, Петя обратился к Васильеву:

— Товарищ Васильев, у меня предчувствие — что-то будет.

— А что именно, Голос не говорит?

— Не говорит. Но будет ведь ужин…

— Вот именно! Самое уязвимое время.

Васильев велел всем ужинать с оружием под рукой. И на этот раз велел всем оставаться в кают-компании, когда будут открывать двери и носить еду. Поезд двигался по косогору еле-еле, надсадно лязгал, визжал и скрипел всеми деталями. Все сидели в напряженном ожидании, сами не зная чего; как-то сами собой смолкли разговоры, даже Бубих не нес обычной демагогии про Будду. Вот унесли последнюю посуду, и как бы облегченный вздох пронесся по кают-компании.

— Ну вот и не постреляли! — радостно возгласил Каган, встал, энергично потягиваясь.

— А тебе бы хотелось? — лениво спросил его Васильев.

Иван просто тихо ухмылялся.

Вдруг Петя увидел то, чего не могло быть вообще: в окно заглядывала какая-то широкая, нагло ухмылявшаяся рожа, да еще свисающая вниз. Мозги пытались понять: что такое?! А тело действовало почти само: поднимало винтовку. Рожа мгновенно исчезла.

— Куда стрелять собрался?!

— Там… За окном была чья-то физиономия… Самого разбойничьего вида.

— И откуда она там взялась?

— А я знаю?!

К этому времени подъем сделался более пологим, поезд тут начал разгоняться, пошел и залязгал живее. Нападение извне окончательно казалось дурным сном, все недоумевающе уставились на Петю.

…И тут поезд словно налетел на каменную стену. Петя кубарем полетел в переборку. Над ним стул словно танцевал какой-то причудливый танец, врезался в стену и развалился. Глиняная пепельница с грохотом врезалась в стену, разлетелась буквально в пыль вместе с окурками и пеплом. Запорошило все лицо, набилось в волосы.

Поезд как-то ехал еще, кое-как шкандыбал с диким визгом и воем, еле полз, останавливаясь на глазах: потому что при сорванном стоп-кране все колеса всех вагонов тут же блокирует намертво. Установилась тишина, — только что-то потрескивало под полом, где проходит тормозная система.

Поезд не совсем остановился, а из леса уже вышли какие-то люди. Одни, и много, чуть обозначили себя, замелькали между стволов, трое же пошли по лугу, деловито двигались к тамбуру последнего вагона.

Что-то в их неровной походке показывало опытных, матерых лесных жителей. Передний нес белую тряпку на палке. На шаг позади двигался громадный дядька в шинели с погонами. Крест-накрест на груди у дядьки перекрещивались ремни двух винтовок, висевших на спине дулом вниз. Третий был бритый, и двигался он не так уверенно.

Сколько шли они, эти трое? С полминуты? А ведь все уже поднялись с пола, уже заняли позиции у окон. Васильев шепотом орал, требовал следить за лесом, но как-то сам собой глаз упирался в идущих.

Троица остановилась буквально метрах в трех. Стоящий впереди помахал белым знаменем. И стоят, не особенно торопятся.

— Товарищ Васильев! — прошипел Каган. — Может, пару гранат, и в атаку?

— К чертовой матери! К чертовой матери! В атаке нас всех и положат.

Наступила нехорошая, очень тревожная тишина… та самая, «между двумя выстрелами». В этой тишине сытый басок прозвучал особенно рельефно:

— Эй! Русские есть?

Путешественники буквально оцепенели от этого дичайшего вопроса. Молчание длилось так долго, что басок повторил с нетерпением:

— Русские есть?! Или никого, кроме жидов?!

— А сам ты кто?! — провопил Каган.

— Я-то кто? Я из Апостольской Святой Православной Церкви, русский казак я… — явственно выделил заглавные буквы тот же голос. — Ежели русские есть, то не бойтесь.

— Как же тебя, детинушка, не бояться?! — почти орал Васильев. — На полной скорости поезд остановили, чуть нас тут всех не поубивали.

— Хотели бы поубивать, уже поубивали бы, — внес ясность голос. — Я вас, может, еще и спасаю. И от жидов спасаю, и от немчуры. Доходит?

— Не доходит! — орал Васильев в ответ. — Мы люди служивые! Мы задание правительства исполняем! А вы мешаете государственным делам!

— Вы от бесов с красным молотом другим бесам привет везете! Знаем мы! Идите к нам, мы вас крестить будем! — орал уже не один голос — из лесу старались сразу несколько.

— Мы государство укрепляем! — орал Васильев. — Мы выполняем задание товарища Сталина!

— Служивые? Это хорошо… Жидов нам выдайте и валите, свое задание выполняйте!

— Какие вам тут жиды! Мы приказ выполняем! Мы служивые! Сами идите и смотрите!

С четверть минуты никто ничего не орал. Наконец, от парламентеров донеслось:

— К вам придешь — голову потеряешь.

— Пошли смотрящего!

— А ты тогда дай своего!

Петя давно прислушивался к своим ощущениям и убежденно сказал Васильеву:

— Какие-то они не опасные… Не по-настоящему опасные.

Василев кивнул.

— А они не сами по себе… Кто-то их на нас напустил: то-то речей про «служивых»…

И заорал стоявшим у полотна:

— Давай своего человека!

— Отворяй…

Васильев кивнул… Петя вставил ключ, повернул… Отступая в вагон, Петя ждал — кто-то из трех полезет сейчас по ступенькам. А раздалась какая-то шумная возня… что-то сильно ударило, словно кто-то спрыгнул с крыши вагона… И лица у троих стоящих у вагона были, словно они за кем-то наблюдали. Опять возня, шорох… И тут из коридора просунулась вдруг здоровенная немытая лапа с гранатой.

— Ежели что, себя не пожалею, а рвану! — веско заявил парень, выходя из-за стенки. Вид у парня был дикий и неухоженный, лесной какой-то. И голос странный, сиплый — такой голос появляется от многих ночевок на голой земле, от никогда не леченных простуд, от забывания слов «тепло», «горячая еда» и «медицина».

— Не рванешь — потребности такой не будет, — заверил Васильев. И скомандовал: — Иван, бери гранату!

Иван тоже встал с гранатой. Деловито, чтобы видел чужой парень, он разогнул усики предохранительной чеки, взял гранату в правую руку так, что пальцы правой руки Ивана прижимали рычаг к корпусу. Так же спокойно, аккуратно Иван продел указательный палец левой руки в кольцо чеки и выдернул ее. Теперь граната могла оставаться в руке Ивана сколько угодно, пока не отпущен рычаг. Но если Иван бросит гранату или даже просто выпустит ее из руки, граната взорвется. В тесном помещении почти наверняка поубивает всех стоящих.

По знаку Васильева все положили оружие.

— Заходи! — проорал чужой парень. Тут опять застучало…

— На вагоне ехали… на крыше?! — восхитился Васильев.

— А то…

Васильев на мгновение показал большой палец Пете: вспомнил, кого видел Петя недавно…

А в вагон лезли и лезли еще какие-то рожи: семь-восемь людей самого дикого, какого-то пещерного вида. Винтовки они демонстративно держали на плече, дулом вниз, но остались увешаны оружием: пистолеты, ножи, топорики на поясе, в голенищах сапог, во внутренних карманах тужурок.

Всклокоченные бороды, стриженные «под горшок» головы, странные резкие запахи, невероятная одежда, какой и названия нет, непередаваемое никакими звуками выражение быстрых черных глаз. И голоса, как у первого, — навек посаженные голоса людей, годами живущих в лесу.

Вошел и главный: средних лет казак, в бороде посверкивает серебро, могучий, неуклюже-ловкий, как медведь.

— Казаки?

— А кто ж тут могет еще быть? Казаки. Где у вас золото?

— Какое золото у государевых людей? Кто ж возит золото вот так?

— А может, и могут, — туманно отозвался казак. — Клянешься, что золота нет?

— Могу и поклясться… но давай лучше так: ищи золото. Найдешь — будет твое.

— Ох, найду!

— Ох, не найдешь! Что делать будем, когда не найдешь?

Казак раздумывал…

— А если не везете золота, для чего едете?

— У нас свое задание, секретное.

— Коммунисты дали задание? Жиды? — неприязненно вопросил старшой. — Коммунистов нам отдай, мы их повесим.

Васильев устроил великолепную истерику:

— Коммунистов отдать?! — орал он. — Ну, я коммунист, меня бери!!! Так меня возьмешь, кто задание будет исполнять?! А?! Жидов тебе отдать! Так нету жидов! Какой я тебе жид, скажи на милость?! А?! Я тут задание выполняю!

И, только набрав нового воздуха в легкие:

— Я фронтовик! — орал Васильев. — Я инвалид!

Тут внезапно вылез Каган, внятно обратился к атаману:

— А вот я и есть еврей… Жид, по-вашему.

— А вот и врешь, парень. Что, думаешь, мы совсем дураки? Ай, врешь… У тебя, парень, рогов нет. Не притворяйся.

Атаман говорил сердито, строго — но видно было, очень убежденно. Каган так и застыл с открытым ртом. Еще спорили, выясняли, кто тут русский, а кто враг русских, кого обманули и зачем и кому надо, чтобы русские всаживали друг в друга пули и взрывали друг друга гранатами. Видно было, что боевики никакой враждебности к группе не испытывают, что Васильев им скорее симпатичен, понятен, что выполнение задания для казаков — признак правильного поведения. Становилось понятно, что договориться удается. Может быть, казаки и поломаются, и захотят взять выкуп — но пропустят.

А Петя все внимательно наблюдал за одним из казаков… За бритым казаком, стоявшим у полотна вместе с другими парламентерами. Как будто ничем не отличался этот человек от других, а Голос говорил: словно волны опасности расходились во все стороны именно от него.

Все время наблюдая за казаками, Петя замечал — у этого человека и выражение глаз другое, и черты лица более тонкие, чем у других. Или это ему только казалось? Но вот что человек потащил из кармана пистолет — это никак не казалось! Человек прикрывался другим казаком, движения его были осторожными, плавными — не наблюдай Петя самым внимательным образом, никто не отследил бы этого ствола, быстро поднимаемого вверх, за спиной переднего человека.

Стрелять нельзя — стоит Пете выстрелить, как казак бросит или просто выпустит гранату… И тогда всем в вагоне пропадать. Оставалось одно: Петя шагнул вперед, поймал недоуменный взгляд казака, оттолкнул его и применил уроки Васильева по системе Ощепкова: вцепился в запястье с пистолетом, нагнул, впился в кисть, заставляя нажать на спуск и стрелять. Одновременно Петя изо всех сил вопил:

— Нихт шиссен!!! Нихт шиссен! Ду каннст нихт шиссен!{4}

Судя по выражению глаз, чужой понял… Понял, и все! И ничто уже не имело значения — даже то, что человек бешено пытался поднять оружие, а потом второй рукой вцепился Пете в горло. Как-то очень ловко, четко искал он какое-то место на шее, нашел и надавил, втискивая палец в мягко пульсирующую вену. Мир поплыл было, наполняясь нехорошим звоном, но давление пальца тут же и прекратилось: человек лежал, подмятый Каганом. Петя так и не выпустил его руку с пистолетом, а теперь прижал ее к полу, даже встал для верности на руку обеими коленями. Он продолжал орать по-немецки, требуя сдаваться… Человек внезапно коротко вскрикнул, изогнулся дугой, приподнимая и Кагана. В воздухе поплыл запах горького миндаля, а Васильев позвал:

— Атаман! Посмотри, кто с тобой пришел, атаман!

— А кто? Наш человек, хотя из города…

— Это немец! — перебил Петя. — Он понимал немецкую речь!

Васильев одобрительно кивнул.

— А еще посмотри вот сюда…

Васильев разжал челюсти лежащего, показал сверленный зуб, раскушенную фаянсовую крышку.

— Видел?!

— Неужто и правда германец?

— Без «неужто»… Германец и есть. Он вас на наш поезд и натравил?

— Сказал, что везете ценный груз…

— А вы сразу и границу перешли, рады стараться.

— Ха! Коммунист, мы тут возле железки и стояли. А нам говорят — жиды золотой запас везут, коллективизацию готовят.

Васильев заливисто хохотал.

— Казак! У нас денег не много… Но, может, ты ко мне на службу пойдешь? Я не германский шпион.

— Не, не пойду… — казак помотал головой. — Мы коммунистам не служим. А если ты к нам захочешь — найди атамана Васильева, это я.

— Ты Васильев? И я Васильев!

— Ловко! — усмехнулся атаман. — Ладно, пока давай, мы уйдем. Только сперва гранатами отсалютуем.

— Салютуем…

— Эй, православные! Расходись, рвать будем эту заразу! — азартно прокричал главный казак. Может, Пете померещилось, но вроде бы он заметил движение в чаще: народ уходил в разные стороны.

Красиво, точно кидал гранату казак, встав возле поезда. Не хуже кидал и Иван. Обе гранаты рванули практически одновременно, поднимая фонтаны огня. Грохот надавил в уши, потом еще с полминуты звучно падали взлетевшие на высоту дерева куски грунта.

Казаки не прощались, ничего не говорили под конец. Молча прыгали из тамбура; как только стало не опасно, молча задвигались к лесу. Уходящие начинали мелькать среди низких березок, смешивались со стоящими там и словно растворялись в сером сумраке. И все. И приключение окончилось.

Остался невероятный бардак после экстренного торможения. Остался Бубих, найденный под рундуком: там все время он и просидел. Еще осталась необходимость идти к начальнику поезда и к машинистам, разбираться — кто и зачем сорвал стоп-кран — и объяснять, что теперь надо продолжать движение.

— Совершенно мы себя раскрыли… — простонал Петя, достойный ученик Васильева. — Кто и не хотел, давно понял — не мирные люди тут едут…

— Ты прав, это самое плохое, товарищ Кац. И знаешь почему? Потому что теперь не одни германцы, теперь и наши «друзья» из НКВД легко могут понять, где мы находимся.

На крыше мира

Петя быстро убедился: «друзья» и правда узнали о них главное. Он узнал об этом из радиограммы, полученной в 10 часов вечера. Это была не простая радиограмма. Настолько непростая, что Петя попросил повторить. Только Васильев молча пожал плечами:

— Мы солдаты. Нам приказали? Исполняем.

Поезд должен был прийти в Читу под утро. Поезд старательно нагонял после вечернего приключения, пыхтел на подъемах, лязгал и грохотал на стыках. Но оказалось — не судьба им комфортно ехать до самой Читы и оттуда машиной — на военный аэродром. Так не получится!

Около 2 часов ночи отряд спрыгивал на совершенно пустую платформу захолустной станции Мозгон. Быстрее, быстрее, поезд стоит две минуты! Дело поворачивалось настолько серьезно, что даже Бубих вел себя прилично. Заспанный парень махал флажками, паровоз неистово свистел, этот свист нехорошо отдавался во всех сопках. Петю колотила дрожь, и не от позднего часа — от холода. Позже ему сказали, что это во всей глубине континента так: стоит упасть за горизонт солнышку, и сразу резко холодает. Петя не был готов к такому — он вырос близ моря.

— Туристы? — спросил дежурный по станции невероятно сонным, сиплым голосом.

— Туристы.

— Сплавляться будете?

— И сплавляться…

— Удачи вам! До свидания!

— До свидания.

— Пристрелить его? — тихо спросил Иван Васильева, как только немного отошли.

Тот помотал головой:

— Только следов нам не хватает.

Машина ждала в полукилометре, она моргнула фарами два раза. Васильев дважды мигнул фонариком в ответ. «Газик». В «газике» — два человека. Вводная простая: после убийства нескольких сотрудников НКВД дан приказ арестовать вероятных преступников сразу по прибытии в Читу. Приказ Глеба Ивановича{5} — высаживаться здесь, достигнуть аэродрома до прибытия поезда в Читу.

— Сколько до аэродрома?

— Прилично… Километров пятьдесят.

— «Прилично»? Меньше часа езды!

Местный товарищ рассмеялся. Он заверил, что по таким дорогам «приезжие из Москвы» еще не ездили, и если будут на аэродроме через три часа — им повезло.

По крайней мере Петя точно никогда не ездил по таким дорогам… Он даже не мог себе представить, что они вообще существуют. Двигатель надсадно выл почти все время, машина одновременно кренилась и на правый, и на левый борт, и ныряла носом, и задирала задок. Поспать? Но швыряло так, что Петя всю дорогу держался обеими руками, «нараскоряку», и все равно пролетал по железу то боком, то задом, то ногами, то головой.

Под натужный рев мотора, под кряхтения и матерки ползли чуть быстрее пешехода. Только по другую сторону хребта пошел разбитый, отвратительный проселок… Промоина в полметра глубиной занимала всю его середину, ехать надо было одним колесом по одной стороне промоины, другим — по другую. Одно неверное движение — и автомобиль застрянет намертво. Но тут давали километров до тридцати в час. Потом ехали по руслу ручья — в Европе машина давно завязла бы в глине и песке, но сибирский ручей бежал по слежавшемуся, плотному галечнику. Вода с веселым журчанием омывала колеса, камни стучали друг по другу и по машине; по руслу тоже двигались с вполне приличной скоростью.

Еще Пете запомнилось, как они все вместе, кроме Бубиха, вытаскивали машину и толкали ее вверх по склону, на просеку. Машина шла на пониженной скорости, на мультипликаторе, цепляясь каждым колесом. Пять человек изо всех сил толкали ее, и уже на пределе, когда зеленело в глазах, склон сделался более пологим, «газик» перевалил невидимое препятствие… Тогда толкать уже стало не нужно.

Петя привычно говорил: «Мы ехали», «Я ехал», но на самом деле ехал-то всегда шофер, Петю везли. А вот на этой дороге ехали все, кто в машине. Ехали и страшно уставали.

Впрочем, просека вела уже к аэродрому. Гасли звезды, стало еще холоднее.

В раннем немигающем свете плыли вдоль трассы низкие толстые сосны. Петю удивило, какие они низкие — не больше 7–8 метров, намного ниже деревьев и Европы, и Западной Сибири. Он поделился своими наблюдениями с Васильевым, и тот одобрительно кивнул: Васильеву вообще нравилось, когда его спутники что-то замечали и докладывали.

— А разве сосны и все деревья не любят влаги и тепла? А тут сухо и холодно, соснам приходится туго… И вообще, это другой вид сосен, скоро увидишь.

Аэродром был устроен очень просто: между сопками — с километр ровного сосняка. Дорога уходит в сосняк, упирается в двухэтажный деревянный дом: комендатура. Дальше — только пешком. В сосняке вырублены просеки, раскорчеваны, засыпаны гравием — взлетные полосы. В стороне, метрах в двухстах, — самолеты.

Пока шли первые переговоры, неутомимый Каган показал Пете рисунок коры на ближайшей сосне. Вся кора оказалась разделена на узоры, в точности как на китайских рисунках. И правда — совершенно другой вид. Но сосны — это что… Только маленькая часть из всех чудес последних дней.

Военный аэродром жил какой-то своей, загадочной, жизнью. Светало, в тревожном раннем свете бегали люди с фонарями, что-то тащили, что-то подкручивали и вставляли. У нескольких машин между местными низкими сосенками возились фигуры: судя по голосам, даже не сонные.

Казалось чудом, что Васильев мгновенно нашел начальника, которому звонили и который знал о приезжих.

— Почему так рано?

— За нами погоня… враги народа стараются сорвать операцию. Они переодеты в форму НКВД, похитили бланки и подделали документы. При появлении преступников приказ охране аэропорта — открывать огонь на поражение.

Начальник аэропорта переступил с ноги на ногу с каким-то непонятным выражением.

— Все последние инструкции вы можете получить в специально-шифровальном отделе НКВД товарища Глеба Бокия, — громко сообщил Васильев. — Телефон знаете? Я настаиваю на немедленном звонке — дело слишком серьезное!

Прибывший с Васильевым местный товарищ, капитан госбезопасности, громко подтверждал — надо отбиваться от врагов. Оставив его с начальником аэропорта, Васильев не давал засиживаться отряду — быстрей, быстрей, вон совсем близко «наш» самолет. Машина показалась Пете огромной, и тем более странно ему было: какой-то человек в черном пнул по колесу эту махину, от чего она вся затряслась, зазвенела.

Пока ехали, какая-то другая машина двигалась к деревянному зданию аэропорта. Там опять закипела какая-то жизнь, кто-то начал тоненько кричать.

— Живо! — рявкнул Васильев.

Странно, непривычно было Пете лезть в эти темные трясущиеся недра… Да еще по несерьезной на вид, шаткой лестнице. От его шагов по хлипкому трапу вся машина ощутимо зашаталась. Петя невольно остановился.

— Да не стой! — прикрикнул механик… или кто он был, только что пинавший колесо машины?

Петя нырнул в полутьму, пахнущую бензином, резиной, металлом… и еще чем-то непонятным. Особый самолетный запах, тревожный и странный. Поставить рюкзак полагалось при входе; там уже стояли рюкзаки Кагана и Васильева. Остальное помещение свободно, низкие скамейки вдоль боковин. Скрип кожи, непонятный запах… круглые иллюминаторы…

— На кого там орал? — лениво спросили из темноты.

— Да тут этот! Самолетов боится, а туда же! Лезет или он не лезет?!

— У них свое задание… Пусть лезут, — также лениво сказал голос.

Самолет дребезжал и шатался, когда в него влезали люди, вбрасывали какие-то ящики и мешки.

— Зачем столько?

— Приказано.

— Ничего! Он четыре тонны поднимает! — уже весело сообщил молодой голос.

— Взлетаем! — опять орал Васильев.

Одновременно взревели моторы, и у здания вспыхнула стрельба. Опять самолет дребезжал и подпрыгивал, катился по летному полю.

— Нас могут пытаться задержать! — орал Васильев прямо в спину летчикам. — Взлетаем!

Что-то еще делалось при въезде в аэропорт. Там кто-то бежал и упал. Подъехавшая минутой раньше машина ворвалась в ворота и тут же осела на простреленных шинах, кто-то кого-то бил рукояткой пистолета по голове, кто-то в кого-то зачем-то стрелял… Люди были очень заняты, и мало того: ближайшие дни, даже недели, сулили им только все более тяжкие труды по выяснению — кто же именно и почему предал дело Великого Сталина.

Но это все было на земле… А тут, внутри летающего механизма, моторы взревели еще сильнее, машина рванулась куда-то… Душный ужас охватил Петю от этого. Он стиснул руками сиденье — хоть какое-то действие, чуть-чуть — но выход напряжению и страху. Нос самолета задрался, тряска исчезла… Вскоре Пете пришлось проглотить противный комок: почему-то заложило оба уха. Летим?!

Петя выглянул в круглый, как на корабле, иллюминатор и чуть не заорал: земля была далеко внизу, она продолжала стремительно уходить вниз. Он попытался найти аэропорт… не было внизу аэропорта. Все меньше делались и так маленькие забайкальские сосны, излучины речек-ручейков, склоны холмов, камни на вершинах. И все это, уходящее, тревожное, рассвет заливал ровным розовым пламенем. Нехорошо заколотилось сердце.

Не один Петя скверно чувствовал себя внутри самолета. Наверное, у Кагана было такое же лицо, как и у Пети: перекошенное, напряженное. Васильев держался, но, хоть и не разглядеть выражение глаз в полутьме, Петя видел: он вцепился в сиденье. Пот стекал по лицу всегда спокойного, уверенного в себе человека, на двадцать лет старше.

Как ни удивительно, весел и бодр оставался все время как раз Бубих. Улыбался, охотно смотрел в окно, пытался разговаривать о чем-то. Наверное, он привык летать в самолетах.

Для Пети же все несколько часов долгого горизонтального полета прошли в тихом ужасе. Его тошнило, мутило, желудок словно отделялся от остального Пети и парил где-то на уровне коленок Особенно плохо было, когда самолет вдруг резко уходил вниз: сидящие тут же механики называли это «провалиться в воздушную яму». Летающие люди смеялись, а у Пети появлялось полное ощущение, что вот тут-то всем им и конец. После «ямы» желудок стоял то у колен, то возле горла; хорошо, что ели на ходу и всухомятку: особо блевать было нечем.

Если Петя решался посмотреть в иллюминатор, он видел одно: беспредельное синее небо без единого облачка. Опустишь глаз — и под ними шел рыже-серый, реже — черный хаос голой, не прикрытой даже травкой земли. Лететь в пустом прозрачном небе было страшно, а земля внизу выглядела ничем не приятнее неба.

А еще было трудно дышать.

— Станет плохо, скажи!!! Велю дать кислорода! — орал Васильев, перекрывая голосом натужный рев двигателей. — Тут высоко! Тут воздух разреженный! Голова может заболеть!

Петя замотал головой, но через некоторое время и правда заболела голова. Не сильно, но все же заболела. Судя по всему, Ивану и Кагану тоже сделалось не очень хорошо.

Первая посадка добавила Пете переживаний и ощущений: нос самолета опустился, опять заложило уши. А главное — земля уже не плыла далеко внизу, она бешено мчалась навстречу. Петя нервно вцепился в поручни, ожидая страшного удара… А машина не ударилась, она запрыгала, как кузнечик, понеслась уже явно по земле… Дрожали руки и ноги, трудно было разжать сведенные челюсти, тошнило, лил пот по хребту. Отвратительно!

А вокруг был самый настоящий аэродром — прямо в степи, покрытой сплошь зеленой травкой. Аэродром крошечный: посадочная полоса, два беленых домика, палка с похожим на сачок определителем направления ветра.

Минуты две Петя отходил: ждал, когда перестанет мутить, пока перестанут дрожать ноги. Стрекотали сверчки, этот звук удивлял Петю, пока он не сообразил: они уже очень далеко на юге, в теплых краях.

Петя обошел самолет… В моторе потрескивало, ветер уныло свистел, покачивая винт. Не прибавляло доверия к самолету все это потрескивание, посвистывание, покачивание.

Васильеву полет дался не лучше, чем Пете, но оклемался он еще быстрее.

— Ты обратил внимание, как у них тут налажена оборона?

— Не-ет…

— А сколько тут вообще народу живет?

— Человек шесть…

— Зря ты такой не наблюдательный! Нас знаешь как учили? Вот сидишь в комнате, и через нее проходят несколько человек. Они прошли, а у тебя спрашивают: какой цвет глаз был у третьего? А что торчало из кармана у второго? Так вот и приучаешься все замечать. А работает тут восемь человек, и поставлены домики удачно: из во-он того пулемета простреливаются все подходы с запада и с юга. А из вон того — все подходы с севера и востока.

— Есть от кого отбиваться?

— Пока не было от кого, а кто знает? Пока эта страна чужая… Она будет наша, но еще не завтра!

Есть в самолете Петя не мог и теперь чувствовал просто волчий голод. Хорошо, тут всех накормили жирным супом: сперва экипаж, потом членов группы.

Второй раз сели часа через два на таком же аэродроме — но теперь неподалеку от какого-то туземного города. Петя так измучился, что уже и переживал не так сильно. На всякий случай он посчитал людей, посмотрел, как крепится оборона… Но на этот раз Васильев ничего не спрашивал. С видом залихватского разведчика Петя сказал Васильеву: вот тут, вокруг аэродрома, простирается полнейшая пустыня — ни травинки. На первом аэродроме жить все-таки веселее.

— Через две недели и на том аэродроме все будет так же точно выжжено. Это же юг и безводье, тут вся трава сгорает в конце весны…

А еще отсюда были видны горы. Горы все время царили над горизонтом — не красивые снежные вершины, похожие на облака, а серый изломанный хребет. Невольно возникало чувство облегчения: конец полета явно приближался.

— Мы уже близко, — тихо обрадовался Каган (не одного Петю радовало, что скоро можно будет не летать). Он был бледнее обычного, не писал стихов и не пел песен. Петя дорого дал бы, чтоб узнать: что тот думает про тайны Бадмаевых? Парень точно знал, что Васильев давал Кагану ту же самую папку. Но вместе их для обсуждения Васильев не собирал, значит — и не надо обсуждать.

После третьего взлета самолет все забирался вверх, никак не переходил на горизонтальный полет. Вроде нигде не было того, что обычно считается «горами»: высоких пиков, хребтов, снежных вершин. Но как ни поднималась машина, а земля шла совсем близко. В иллюминаторе уплывала равнина: то совсем черная, то серо-зеленая; ее рассекали хребты, и каждый хребет переваливали, поднимаясь повыше. После каждого хребта самолет болтало и швыряло; Пете, конечно же, казалось, что их прямо сейчас ударит о камни и расплющит.

Через три часа лета пришла пора садиться в третий раз. На этот раз — с особенным трудом, едва перевалив скалистый, очень мрачного вида хребет…

— Почти пять тысяч метров! — кричал в уши неутомимый Васильев. — А почему снега нет?! Кто скажет?

— Слишком сухо!!! — проорали с двух сторон Петя и Каган.

— Верно! — так же пронзительно орал товарищ Васильев.

Насколько мог видеть Петя, вокруг простиралась такая же унылая пустыня: камни, камни… Плоская равнина, и на ней ничего, кроме камней. Самолет шел над этой везде одинаковой равниной. На горизонте равнину привычно замыкали откосы.

Удар! Машина подпрыгнула, снова села и опять оторвалась от земли… Под дикий рев двигателей самолет раскачивало, швыряло в разные стороны. Постепенно тряска стала все же меньше, самолет с натужным ревом ехал по этой черной земле. Ясное дело, не по камням, по подготовленной дорожке, но самолет все же подбрасывало и заносило. В иллюминаторе мелькнула каменная громада: что-то вроде средневекового замка, и как будто какое-то движение.

— Добро пожаловать в преддверие Шамбалы! — опять разразился Бубих. — Великие тайны ждут тех, кто почтительно…

— Помолчите, Николай Николаевич, — почти грубо прервал его Васильев. Впервые за все время пути он назвал Бубиха полностью по имени-отчеству. — Помолчите, не отсвечивайте. И не орите про Шамбалу.

А за дверьми самолета все оказалось очень просто. Очень просто и очень необычно: видная на десятки километров на все четыре стороны равнина с множеством камней и редкой лиловой травой. Равнина чуть наклонялась на восток, со всех сторон ее замыкали очень высокие, больше километра, крутые каменистые хребты. На всей громадной равнине виднелось только одно сооружение, сделанное человеком: развалины то ли крепости, то ли монастыря… Петя знал, что в Тибете нет особой разницы между этими сооружениями. Казалось, крепость находится совсем близко от самолета.

От развалин крепости двигались две человеческие фигурки. С другой стороны тоже видны люди: несколько всадников. А надо всем простиралось прозрачное небо — без единого облачка, плоское, сине-зеленое, какого-то жуткого оттенка. Живые существа казались крохотными в мрачной беспредельности Тибета. И холодно… Ветерок совсем легкий, а сразу захотелось надеть плотную куртку — не случайно ее дали в рюкзаке.

Без воплей Бубиха здесь оказалось очень тихо. Потрескивал двигатель — и тихий звук слышался, как будто он раздается не в нескольких метрах, а прямо над самой головой. Шли люди — Петя слышал их шаги примерно метров за пятьсот. Скакали всадники — гулкие удары копыт раздавались совсем рядом — с расстояния в два километра. А других звуков не было совсем. Петя даже сглотнул, решив — это ему заложило уши.

— Пошли, переводить будешь! Остальные — в распоряжение коменданта.

Васильев круто повернулся, быстро зашагал навстречу всадникам. Петя мгновенно отстал: он почему-то стал задыхаться, в глазах потемнело.

— Это у тебя горная болезнь… — сочувственно произнес Васильев. — Ладно, подождем здесь этих мизераблей…

— Почему вы их так?

— Несчастненькие и есть… А ты откуда слово знаешь?

— От дедушки…

— А я — от Якова Григорьевича. Я почему хотел их встретить подальше? Потому что время выхода будем с ними сегодня обговаривать. Ладно, все равно сегодня всему отряду дам вводную… И дневку всему отряду сделаю.

Всадники перешли на шаг, они так и двигались молча… Стало видно, что одеты они в черные и коричневые халаты, высокие шапки. Монголоидные лица оставались непроницаемы, спокойны. За спиной всех всадников покачивались ружья… насколько видел Петя, гладкоствольные.

Всадники подъехали, встали полукругом. Им и в голову не приходило сойти с лошадей. Они сидели в седлах и молчали.

— Переводи! Скажи, что я приветствую их и их вождей. Я надеюсь, что их скот здоров и трава на их кочевьях высокая. И еще я надеюсь, что они придут к нам и помогут в нашем путешествии.

Петя знал, как говорить с тибетцами, но экзамен экзаменом, а чтобы высунуть язык и показать тибетцам пустые ладони, пришлось совершить над собой усилие. К облегчению Пети, глава тибетцев тоже показал ладони и высунул язык Только Петя высовывал язык старательно, сколько мог далеко, а тибетец его только чуть выдвинул за зубы — почти что губы облизнул. Что ж, будем знать, как это у них делается…

Слова же Пети тибетцы внимательно слушали. Они не слишком торопились; сидели, как каменные, глядя в пространство. Главный медленно заговорил тонким голосом, и еще один камень упал с Петиной души: он понимал слова тибетца. Звуки порой звучали довольно дико — но непонятных слов Петя не услышал, кроме одного.

— Товарищ Васильев, они будут, людей и яков дадут. Но вот он спрашивает, много ли мы привезли ему «сгушени»… Что это такое?

— А! Переведи — сгущенки мы им привезли много! Это для них самый важный продукт, — пояснил Васильев Пете. — Мясную тушенку они не едят, потому что мяса не едят. А сгущенное молоко или сгущенное какао — без мяса. Хранится хоть вечно, сладкое, и им, по их вере, есть можно. Вон, сгружают для них.

Грохот ящиков со сгущенкой был слышен, как если бы ящики падали на землю у самых ног Пети.

— Когда начнется поход? — ответил на это тибетец.

— Через два дня на третий.

— Мы будем завтра. Мы принесем жертву Восьми Ужасным, и будем готовы выходить.

С этими словами тибетец повернул лошадь, остальные тоже разворачивали лошадей, уходили в каменную степь. А Петя и Васильев побрели к «развалинам»… Оказалось — это вполне даже действующий монастырь, хотя и осталось в нем всего три монаха: старый и два молодых. Старый почти не выходит из своей комнаты, молодые носят ему воду и еду. Ухаживают за старцем, а в остальное время делают, что хотят. Еще в монастыре устроены были две большие комнаты под казарму. Комнаты оказались побеленные, когда-то чистые и удобные. При необходимости здесь можно было разместить до полусотни людей, а в подвале снаряжения и оружия хватило бы и на добрую сотню.

— Опорный пункт, — серьезно называл это Васильев.

В казарме при монастыре и сейчас жили четыре красноармейца. Они не очень утруждали себя службой… Тем более что среди запасов продовольствия был изюм, и старшина повадился гнать из него самогон. Части запасенных в подвале бутылок с водкой и спиртом Васильев тоже не досчитался. При помощи Ивана он долго «разбирался» с красноармейцами и вернулся страшно недовольный.

Петя вместе со всеми таскал ящики и сильно задыхался.

— Не геройствуй! — сказал ему Каган. — На такой высоте все равно не сможешь работать, как на уровне моря, — тут маловато кислорода…

— Это точно! — поддакнул местный красноармеец. — Тут нельзя поступать, как внизу. Тут надо брать понемногу, нести тихо… А задохнулся — сразу отдыхать.

Дело, впрочем, было не только в высоте. Судя по мутным глазам и специфическому аромату, уже сегодня красноармейцы «отметили» прибытие начальства.

— Такой, понимаешь, сволочной народ! — возмущался Васильев. — Вроде отобраны, прошли все проверки… И на тебе! Мог бы — тут же всех сместил бы к чертовой матери и отправил в СССР, под трибунал. А нельзя… Тут и радист, тут и опорный пункт…

— А вообще здорово придумано. Я вижу, наша экспедиция подготовлена на славу… во всех деталях.

Васильев усмехнулся с таким удовольствием, что сразу стало видно — в подготовке экспедиции он очень даже участвовал. Но ведь и правда подготовлено на славу!

Встал Петя рано, день прожил длинный, напряженный и нервный… но спал плохо, все время просыпался от удушья. Рядом мучался Каган. Иван не показывал, но и ему приходилось тяжело. Васильев, наверное, был привычнее к высокогорью, а Бубих — так тот вообще бодр и весел, как зайчик.

Что еще интереснее: в соседней комнате ворочались летчики, никак не могли уснуть, кряхтели и стонали, пили воду. Петя с Каганом тоже пошли пить водичку: запас стоял в местных пузатых корчагах на широченном подоконнике. Узкое оконце в стене полутораметровой толщины косо направлено вверх, на огромные звезды. Разноцветные страшные звезды мигали в какой-то особенной углисто-черной пустоте, делая очень реальным близость внеземного пустого пространства.

— Тут прямо совсем близко космос, — шепнул Каган.

— Ага! Очень высоко… Странно, что наши летчики свалились…

— Не странно… Они высоко летают, но с кислородными масками и в герметичных кабинах. У них в самолете и тепло, и кислорода достаточно. Как-то они завтра полетят.

— Гораздо интереснее, как мы завтра будем акклиматизироваться…

— Ты еще не понял?! Мы будем делать это активно! — Каган назидательно поднял палец. Петя невольно давился смехом, хотя от смеха сразу становилось намного труднее дышать. Укладываясь спать, Петя заметил: Бубих не спит, а наблюдает за ними. На редкость неприятный человек.

— Два дня на акклиматизацию! — Эти слова действительно сказал Васильев еще вечером. Но прав Каган: у Васильева были свои представления, как надо акклиматизироваться.

Для начала: улетел самолет. Измученные высотой летчики доложили о готовности взлетать. Было странно и неприятно видеть, как машина, дребезжа и раскачиваясь, бежит по полю, как она взлетает, уходит в страшное небо Тибета. Самолет уменьшался, уменьшался, превратился в точку, растворился в сияющем небе… только гул слышался еще долго.

— ДБ-3… Дальний бомбардировщик, модель третья, — сказал о нем Васильев. — Великолепная машина… Оценил?! Будет нужно, сделаем здесь настоящий аэродром, еще один — километров за тысячу на юг, и начнем отсюда бомбить Индию. Представляешь: появляется эскадрилья таких, и каждый несет тонны три бомб…

— Зачем?!

— Рано или поздно война будет… С англичанами она уж точно будет. Ну ладно, пошли пристреливать винтовки.

Не успев позавтракать, получили оружие, стали бить по положенным один на другой камни. В разреженном воздухе Тибета выстрелы не грохотали, а скорее отчаянно трещали. Десять выстрелов по неподвижной мишени. С третьего раза у Пети начало получаться: пристрелялся, стал учитывать, что из «его» винтовки надо делать легкое упреждение налево.

— А теперь — по движущейся мишени!

Вокруг монастыря бродили странные животные: размером с косулю, серые и красновато-коричневые, с белыми животами.

— Это оронго… Их еще называют чиру… То ли козлы, то ли антилопы, не разберешь. Пасутся днем, а ночью выкапывают себе ямы, в них и живут. Как в гнездах.

— Как же они выкапывают? У них же нет лап.

— Они выбивают ямы копытами. Не смотрите так, ребята, я знаю, о чем говорю, — сам видел.

— А зачем им ямы? Там же не теплее, чем снаружи.

— А ветра? Тут зимой иногда дует так, что сметает палатки, опрокидывает навзничь человека. И это при минус 30… Ну что? С такого расстояния возьмешь?

— А если подойти поближе? (До антилоп оставалось метров двести.)

— Можно… Они не подпускают ближе, чем метров на пятьдесят-семьдесят, — у местных ружья гладкоствольные, эту дистанцию все тибетские звери знают. А на сто — сто двадцать метров — подпускают. Они не уйдут: в той части долины — болото, есть и вода, и трава.

Идти по равнине было трудно: мучила одышка, все время хотелось пить, раза два закружилась голова. Пете все время казалось, что антилопы увидят их и убегут. А те не убегали, потому что ветер был от них. Когда звери начинали смотреть на идущих, Васильев неподвижно замирал; Петя с Каганом делали то же самое. Оронго тут же успокаивались и опять начинали пастись. Действительно, тут было неприятно пахнущее, полное какой-то своей жизни болотце… Воды вроде и немного, но и ей было некуда уйти в каменистую землю. Цветущая вода давала жизнь чахлой травке высотой в несколько сантиметров.

Метрах в ста от животных Петя захотел лечь на землю… Везде сыро, мокро, неуютно. Тогда Петя решил стрелять с рук.

— Стреляй с моего… — зашипел в ухо Васильев, сунул свою винтовку, поставив ее прикладом на землю. Он крепко держал свою винтовку и тыкал пальцем на ствол. Петя сгорбился, положил свою винтовку на ствол и стал ловить в прицеле антилоп.

— Станет боком, стреляй! — шипел Васильев.

Петя навел прицел на шею ближайшей оронго: если попадет, то убьет сразу. Он задержал дыхание и мягко, как мог, потянул спуск. Треснуло слабее, чем он ждал, но ствол резко подбросило вверх: чтобы стрелять точнее, Петя не стал стискивать левой рукой оружие. Одна антилопа лежала.

— Молодец! — громко прошипел Васильев. — Теперь давай ты!

Стадо отбежало и теперь стояло, настороженно глядя на людей.

— Не иди! — продолжал шипеть-кричать Васильев. — Они движения сразу пугаются. Давай оттуда! С руки!

Одно из животных рысью вернулось, вытянуло шею — нюхало лежащую оронго. Каган вскинул винтовку, тут же треснул выстрел. Антилопы кинулись вскачь. Они оставались хорошо видны на равнине, но мгновенно ушли из зоны надежного выстрела. Одна вроде бежала медленнее, все время забирала в сторону от стада. Каган было кинулся за ней.

— Стой!

Васильев отчаянно махал руками. Он объяснил, что, если животное и ранено, такой рысью оно может пробежать не один десяток километров. Догнать его почти невозможно, потому что и раненая оронго бежит быстрее всякой лошади, а выследить по следам крови очень трудно. Тибетские звери вообще очень крепки на рану, добыть их совсем нелегко. Вообще же Васильев был откровенно доволен — и свежему мясу, и тому, что парни неплохо стреляют.

— Это еще вполне может пригодиться, — туманно объяснял Васильев; в его устах это звучало уж, конечно, не так, что пригодится для стрельбы по антилопам.

Убитый зверь был небольшим, с косулю, ярко-рыжим, с саблевидными рогами длиной сантиметров пятьдесят. Пуля ударила в основание шеи; из входного отверстия крови почти не было… Тем не менее на землю крови набежало уже много: выходя, пуля вырвала кусок, в отверстие можно вставить кулак. Изо рта с вываленным языком тоже лилось, животное умерло мгновенно.

Петя и радовался трофею, и жалел великолепного зверя. Васильев же мгновенно достал нож; он резал, парни тянули. Стоило снять шкуру — и зверь превратился просто в мясо. Совершенно исчезли красота, изящество, грациозная сила, несшая оронго по поднебесным равнинам. Полчаса работы — и кровь из полости тела слили на землю, туда же бросили внутренности, кроме печени, сердца и почек. У Васильева нашелся и мешок для этих кусков. Мясо же было аккуратно разделено на три части, для переноски. Пока разделывали, Васильев посетовал, что нет лошадей, придется нести мясо самим. Жаль, рассуждал Васильев, что нет смысла брать голову и даже рога, как трофей: шкура у оронго очень хорошая, не вылезает, как лосиная и оленья, вешать ее на стенку — отличное мероприятие. Но и шкуру нет смысла брать, потому что выделывать шкуру сейчас некому — тибетцы за это не возьмутся.

— А если поручить красноармейцам?

— Точно! За шкурой пошлю этих бездельников.

На обратном пути Васильев указал Пете на поставленные вертикально барабанчики. Они были укреплены на палке так, что текучая вода все время эти барабанчики крутила.

— Знаешь, что это такое?

— Это молитвенные цилиндры… В них плотно-плотно вставлены листы бумаги со словами молитвы. Вода их крутит — получается, что молитву как бы читают множество раз.

— Верно… Делу вас учили в университете. Вот тебе Азия: вода работает, чтобы миллион раз помолиться. А воду вверх погнать не могут, не научились…

И правда: на глазах несущих добычу молодые монахи набирали воду в длинногорлые сосуды из тыквы. Наверное, несли своему старцу. Впрочем, и самого «святого старца» они увидели. Старец с пегими длинными волосами выходил из кельи.

— И этому опорожнить кишечник надо! — сказал неуважительный Васильев и скорчил такую рожу, что Петю невольно затрясло от смеха.

Пропуская молодых монахов, старец положил руку на зад одного из них, что-то сказал и оскалился. Расстояние скрыло речь, но Петя с содроганием понял, какого рода отношения у «старца» с молодыми монахами.

— А ты чему удивляешься? — отнесся Васильев, который, как всегда, все видел, все понимал и все оценивал. — Тут по монастырям содомский грех, какого не было в самом Содоме.

Каган не выдержал и рассмеялся:

— В буддизме же монахи живут с женами!

— Не с женами, товарищ Каган! А с монашками — ани. В тех монастырях, где есть монашки. А вы же видите, никаких монашек тут нет.

Нести мясо было трудно, потому что одышка мучала все сильнее. Васильев уверял, что это кончится уже к завтраму, а в лагере велел Пете заняться рацией. «Заниматься» не пришлось слишком долго: красноармеец-радист легко ловил Петины сигналы, а это и было главное — во время похода в определенное время выходить на эти частоты, сообщать, где идет экспедиция.

Пока Петя «занимался», двое красноармейцев сходили к болоту, принесли голову и шкуру антилопы. Васильев велел им выделать шкуру, вырубить часть черепа с рогами и хорошенько обработать солью.

Еще Петя зашел в местный буддистский храм, посмотрел утварь. Все было знакомое, понятное: большой плоский барабан «кенгэргэ» на специальной подставке. Круглый гонг «харанга», больше всего похожий на здоровенную сковороду. Медные тарелки-литавры «цан». Маленькие медные тарелочки «дэншик», соединенные ремешком. Монах показывал Пете храм, объяснял: барабаны и «цан» служат для привлечения светлых божеств, а вот «дэншик» — для неприкаянных злых духов.

Издыхавший от скуки служитель показал и трубы: ритуальную морскую раковину «дунгар», оправленную серебром, многометровую трубу «рагдонг» — ее держат, положив на что-то, после чего извлекают звук, который Петя мог сравнить разве что с задумчивым пуканьем огромного колхозного быка.

— У тебя есть «гианлинг»? — спросил Петя.

И сузились глаза монаха.

— Ты в своей жизни видел «гианлинг»?

— Конечно, видел. И «скула-друм» я тоже видел. Меня долго учили службе богам и духам.

Монах побледнел под многолетним слоем грязи.

— Ты хочешь видеть и «скула-друм»? Зачем тебе?

— Мне интересно, правильно ли у вас делают такие вещи.

Монашек раскрыл рот… закрыл… Петя убеждался, что эти инструменты и правда священные, показывают их не всем… Убеждался и в том, что тибетцы превосходно знают, какое впечатление их обычаи оказывают на европейцев.

Впрочем, ему показали и флейту из бедренной кости человека, окантованной серебром: «гианлинг». И барабан из двух развернутых крышек человеческих черепов, обтянутых человеческой кожей, — «скула-друм».

Монах все приглядывался, что скажет и как посмотрит незнакомый странный человек… Петя смотрел серьезно, внимательно, а потом сказал, что сделаны предметы правильно. Мол, в Петербурге он видел другие — но они были ничем не лучше и не хуже этих. Монаха он оставил озадаченным.

Вечером оказалось, старшина опять перебрал самогона. Васильев еще вчера велел ему сломать и выбросить аппарат… А старшина все тянул с исполнением приказа, пробовал самогон… и перебрал. Видимо, бедняга уже не мог отказаться от любимого напитка.

— Завтра будем судить, — серьезно сказал Васильев.

К вечеру прибыли тибетцы, целый отряд. Они не пошли в монастырь, раскинули черные палатки из плотной, как валенок, ткани. Васильев с Петей и Каганом пошли в лагерь, отнесли ящик сгущенки. Петя переводил: тибетцы сообщали, что готовы, но нет подходящей жертвы, они не знают, будет ли успешным поход.

— Будет жертва, поход будет успешным, — перевел Петя слова Васильева. Он еще не знал, что начальник имеет в виду.

Тибетцы сидели и лежали возле своих низких костерков; огонь в кострах отсвечивал зеленым, варево булькало в глиняных корчагах и все никак не могло упреть. Одно дело было знать в теории, что вода в Тибете из-за низкого давления начинает кипеть не при ста, а при восьмидесяти градусах, и потому все варится медленнее, чем внизу. Другое дело — видеть это своими глазами.

Тибетцы показались Пете мелкими, с несоразмерно широкой грудью. Некоторые спустили с одного плеча свои халаты — ткань на них тоже пошла почти такая же, как войлок, идущий на изготовление валенок. Тела у тибетцев под кожей оказались словно перекрученные веревками. Сразу понятно: очень сильные, исключительно выносливые люди.

Петя, конечно, читал, что тибетцы никогда не моются. Теперь он слышал исходящий от них кислый дух. Оказалось, не так просто наблюдать, как они макают в сгущенку чудовищно грязные пальцы и суют в рот, обсасывают их, как иногда делают дети.

К изумлению Пети, один из тибетцев, почти не отойдя от палатки, присел и тут же навалил под халатом. Так прямо сел и преспокойно покакал. Никто не обращал внимания на дымящуюся рядом кучу, все продолжали есть сгущенку, ждали, когда упреет каша.

Вокруг бродили лошади — мелкие, тощие, с большущими тяжелыми головами. Петя протянул было руку к короткой гриве одной из них; лошадь прижала уши и оскалилась. Тибетцы нехорошо засмеялись. Васильев велел отойти: тибетская лошадь к себе чужого человека не подпустит. Она может и укусить, и ударить — причем не лягнуть задней ногой, а прицельно ударить передним копытом. Редко, но бывает — лошадь убивает незнакомого человека. Тибетцы лежали и смотрели, но никто и не пытался предупредить Петю об опасности.

Позже Васильев спросил, какое они впечатление произвели на членов отряда. Иван сказал, что они дикие и надо использовать их предрассудки. Каган сказал, что тибетцев надо изучать — им тоже предстоит жить в Земшарной республике Советов, они тоже будут строить коммунизм. Петя сказал, что это недобрые люди.

— Это точно! И дикие они, и недобрые. А вот насчет строительства коммунизма, — это надо будет еще посмотреть, на это есть разные мнения.

— Есть одно правильное мнение — марксистское. Такие народы должны сразу шагнуть в социализм.

— Марксисты, понимаешь, тоже думают по-разному. Вот Циолковский, например, полагал — есть народы неисторические. Так думал и Гегель — а это ведь учитель Карла Маркса! Циолковский предлагал, что, если народ неисторический и обучению не поддается, его надо просто истребить. Потому что в таком случае от этого народа толку все равно никакого.

— Тогда надо сначала проверить — обучаемый это народ или нет, — Иван чуть ли не в первый раз заговорил по собственной инициативе. — Потому что сейчас совершенно неизвестно, можно ли чему-то научить этих вот наших друзей…

— Или их детей, — подхватил Петя. — Уж, наверное, если постараться, хоть кого-то да можно обучить. Кадрами бросаться нельзя.

Пете казалось это самым справедливым, да и просто самым «хозяйственным» подходом: попытаться научить первобытный народ грамоте и цивилизованной жизни.

— Может, и можно, — легко согласился Васильев. — Попробовать мы наверняка попробуем.

Каган сидел как-то сжавшись, угрюмо; потом, уже в темноте, ушел за каменную громаду. Петя чувствовал — что-то не в порядке. Он нашел Кагана внимательно смотрящим на звезды.

— Товарищ Каган… Ты хоть мне объяснил бы, в чем дело.

— Да ни в чем…

Повернутое к Пете лицо Кагана было невозможно рассмотреть, только сверкали в свете звезд глаза.

— Просто, понимаешь, товарищ Кац… В моем местечке, на Полтавщине… Там казаки в девятнадцатом году вырезали человек четыреста. Приехали и весь день резали, — оказывается, дали зарок вырезать все местечко холодным оружием. Родителей и меня там не было, отец давно ушел с Красной Армией, комиссарил. А в местечке убили двух моих теток, несколько братьев и сестер. И как убивали! Это описать — не поверит никто. Наверное, евреи для казаков тоже были народ неисторический. Такой, который можно и истребить, вреда особого от их истребления не будет.

Помолчали… Каган не сказал — убивали русские. Он не сказал, что Циолковский и Васильев — тоже русские. Это понимали оба, и Петя первый раз в жизни вдруг ощутил — а ведь между народами и правда может быть разница… В Ленинграде, среди вежливых, доброжелательных людей, любые национальные «разборки» казались полной дикостью, граничили с преступлением. Тут, на «крыше мира», среди первобытной природы, все выглядело как-то иначе.

Жертва для Будды Гаутамы

Наутро Васильев велел привести старшину. Тот опять напился: как объяснил красноармеец, «с перепуга».

— Меня боится? Так меня и положено бояться. А валяться пьяным ни по каким уставам не положено. Привести!

Васильев сказал, что создает Революционную Тройку.

— Состав: я председателем, заседателями — товарищ Иван и товарищ Каган, товарищ Кац — секретарь. Бери, товарищ Кац, вот этот блокнот и пиши.

Ввели… скорее сказать, втащили старшину. Самостоятельно идти он не мог частью по пьяни, частью действительно от страха.

— Расскажите, товарищ старшина, как вы предавали свою Родину, — с этих слов начал судилище Васильев.

Старшина угрюмо молчал, разглядывая носки своих сапогов.

— Не хотите разоружиться перед партией? — прищурился Васильев, — Тогда я сам расскажу… Вы разваливали дисциплину, неумеренно пьянствовали, подавали ужасный пример всем подчиненным, срамили имя советского человека, ослабляли боеспособность эсэсэр! Что скажете в свое оправдание?

До этого момента старшина молчал, опустив голову. Только тут он поднял голову, облизнул губы. Странным голосом сказал обреченный человек:

— Пожалейте…

— Пожалеть? А ты нас пожалел, когда на самогон изюм гнал? А ты свое государство и свою армию жалел, когда разложением тут занимался?

Молчание.

— Нет! Ты никого не жалел! Ты ни нас не жалел, ни Устава. Приговариваю тебя к высшей мере социальной защиты.

На том и закончился суд: Васильев даже формально не спросил ничего у Кагана и Ивана. Торжественно, строго обратился Васильев уже к Пете:

— Товарищ Кац, вы закончили писать протокол?

— Заканчиваю…

— Как закончите, подпишите и сдайте на подпись членами Ревтройки. А сами направляйтесь на богослужение наших союзников. Переведите им, что преступный старшина передается им в качестве жертвы. Ваша задача — присутствовать при использовании жертвы и доложить мне о результате.

С самого дня сдачи экзамена Петя жил как в удивительном сне. В этом сне могло быть совершенно все, что угодно, как в приключениях Шерлока Холмса, героев Джека Лондона или в сказках Корнея Чуковского. Теперь стало еще более удивительно. У Чуковского посуда убежала от нерадивой Федоры, Крокодил проглотил солнце… А тут вот человека по решению Тройки передавали для принесения в жертву… Это даже не «Остров сокровищ»!

Судя по звукам труб, звону и возбужденным крикам, тибетцы уже начали службу. Опять же — одно дело знать, что в буддистском богослужении надо создавать как можно больше шума, чтобы привлечь внимание божества. Одно дело об этом читать, слышать на лекциях и рассказывать преподавателю на экзамене. Другое дело — наблюдать и слышать, как колотят в бубны и в медные тарелки, трубят в трубы и шумят буддисты на своем богослужении.

Точно так же одно дело знать, что у тибетцев сохраняется шаманизм в пределах и в рамках буддизма. Что у них шаманские практики — часть веры. А совсем другое — видеть, как тибетский буддистский святой пускается в пляс, потрясая бубном.

Расслабленный старец совершенно преобразился: изменились даже походка, осанка. Оскаленное в экстазе, раскрасневшееся лицо лоснилось от пота, пегие от седины волосы живописно разбросались по плечам. Судя по ударам колотушкой в бубен, силушкой Бог старого шамана не обидел. Колотя в бубен, старик выкрикивал что-то… Петя понимал хорошо если каждое пятое слово. Вроде бы старик сообщал, что он — божество Гунгус-Гэгэн, что он помощник Восьми Ужасных, то есть божеств — защитников буддизма. Что он, Гунгус-Гэгэн, сейчас мчится над страной, где происходят всякие страшные дела, и собирается расправиться со всеми врагами истинной веры.

Внимательно, серьезно смотрели на него тибетцы. Стихли трубы и барабаны, никто не бил в медные тарелки. Люди хотели привлечь внимание божества? Вот привлекли, вот оно сейчас упруго плясало и выло, вселившись в только что бессильного, расслабленного старика. Наблюдение за ним и стало теперь буддистским богослужением. Даже Пете этот плясавший казался другой личностью, совсем не тем стариком, которого он видел еще днем. Невольно плыла дикая мысль: может, и правда в деда кто-то вселился?!

Петя переводил… вернее, Петя произносил по-тибетски, что было велено ему Васильевым. Радостные крики стали ответом. Связанного старшину ввели… верней, втащили в комнату его же собственные подчиненные. Красноармейцы сразу же ушли, склоняя головы. Новые дикие вопли. Множество рук схватили старшину… Никогда Петя не видел и даже не думал, что увидит такого жалкого, растерянного выражения.

Тибетцы вопили и прыгали, волокли старшину; тот упирался, но ничего не мог поделать против десятков вцепившихся рук. Пете стало жутко среди этого множества обезумело пляшущих людей. Голова кружилась от ненормальности всего происходящего, от перегара скверного местного пива, запахов немытых с рождения тел, кислого терпкого пота, от нехватки кислорода, от духоты.

«Святой старец» танцевал по кругу, вскидывал к небесам совершенно нечеловеческое, лишенное всякого рассудка лицо. Он опять что-то выкрикивал, — Петя еле различал отдельные несвязные слова. Но, видимо, крики бесноватого оказались вполне понятны окружающим. Со старшины срывали одежду; привели его со связанными за спиной руками. Теперь вязали старшину и по ногам. Несколько человек навалились на него, извивающегося, потащили к возвышению перед иконами. Только теперь Петя до конца понял, зачем в этом месте так возвышается пол. Петя поймал абсолютно трезвый, но совершенно безумный взгляд убиваемого старшины.

В руке у «святого» блеснул нож. Старец попробовал лезвие… По пальцу потекло, но ему не понравилось. Святой, или «вселившееся божество», что-то выкрикнул. Несколько человек метнулись, протянули ему свои ножи. «Святой» вскинул левую руку, на большом пальце попробовал один… другой… По большому пальцу и по ладони густо текло.

Трудно сказать, как бы отреагировал на эту сцену тот Петя, который несколько дней назад пришел на свою кафедру сдать трудный экзамен. Он и сам не мог оценить, до какой степени изменился интеллигентный питерский мальчик за эти считаные несколько дней. Нынешний Петя ничему не удивлялся, ничего не считал невозможным и любую сцену был в состоянии выдержать.

Не то чтобы спокойно… скорее, в состоянии полной прострации смотрел Петя, как с криком навалились тибетцы, растягивая человека на возвышении, как выгнулось вдруг его тело… И как «святой» с огромной силой вскрывал эту выпяченную грудь распластанного человека. Нож шел неровно, застревал на костях, кровь фонтаном хлестала на руки, на лица державших. Впервые Петя услышал звук, издаваемый самим старшиной: вой несчастного в какой-то момент почти перекрыл многоголосый возбужденный крик. И оборвался, когда «святой старец» сунул руку в грудную клетку что-то еще сделал ножом… Вот он вырвал, показал всем окружающим еще сокращавшееся сердце. Опять кто-то дунул в трубу, другой ударил в медную тарелку. Все заплясали, запрыгали.

По эту какофонию, под вопли буддистского «богослужения» Петя видел своими глазами: стоя в луже жертвенной крови, старец стал пожирать еще бьющееся, рефлекторно подергивающееся сердце. Он жрал, кровь стекала по лицу, в этот момент ставшему окончательно похожим на страшные буддистские иконы.

Стараясь не смотреть на то, что лежало в нескольких шагах, Петя пошел прочь. Никто и не думал удерживать. Ноги подламывались, он опять задыхался до черного тумана перед глазами. Приходилось опираться на стенку. По дороге в склад Петя вынужден был присесть на ступеньку. Взрыв жутких воплей позади заставил его пойти дальше, найти бутылку водки. Рука тряслась… Петя с размаху ударил ребром ладони по стене. Вроде помогло, дрожь стала слабее. Еще ударил… Дрожь почти совершенно прекратилась. Тогда Петя одним рывком влил в себя добрую треть бутылки. Руки тряслись, но не сильно, бутылка почти что и не звякала о зубы.

Петя постоял, отходя, ощущая горячий поток водки внутри. Ноги переставали подламываться, руки дрожать. И дыхание восстановилось. Васильев обещал, что через двое суток горной болезни не будет? Вот ее и не стало; водка действовала как на уровне моря. Кажется, ему велели доложить? Тем более вопли утихли. Пока он сидел тут в оцепенении, отхлебывал водку, тибетцы уже расходились; не стало ни «музыки», ни криков.

Петя еще вышел, постоял на холоде… На самом настоящем морозе: солнце зашло, и сразу же стало минус три… Постепенно пробрало до костей, и тогда Петя сделал еще один жгучий продолжительный глоток. Он совсем не чувствовал себя пьяным, хотя внутри сильно согрелся. Светили громадные, почти не мерцающие звезды. Веял ледяной ветерок, вдали перекликались странные высокие голоса тибетцев.

Васильев уже лег спать… Доложить пока было некому, срочного ничего. Возможно, не спал еще Каган, но силы у Пети иссякли обсуждать с кем-то увиденный кошмар.

Последнее важное дело… Петя зажег керосиновую лампу, вышел по рации в эфир. Васильев не велел ему ничего сообщать о Ревтройке… Петя и не стал этого делать. Как и полагалось, он послал зашифрованное информационное сообщение — как делал каждую ночь. Он получил ответ, сообщил о принятии и аккуратно расшифровал. Сообщения он тоже получал каждую ночь, но это сообщение оказалось таким, что доложить надо было немедленно, спит Васильев или там не спит. Начальник проснулся мгновенно; на какое-то время Пете даже показалось, что он только делал вид, будто спал.

— Товарищ Васильев, тут «воздух!».

— Пройди в ту комнату… Я сейчас.

Спустя минуту одетый Васильев читал радиограмму. Прочитал и задумался.

— Ты пил?

— Да… Мне надо было прийти в себя… Я выполнил приказ, но…

— Ничего страшного, что пил. Расскажи спокойно и подробно.

Сбивчиво, но подробно рассказал Петя, что видел на буддистском богослужении.

— Никогда не мог понять… — Васильев говорил очень раздумчиво. — И сейчас, хоть ты убей, не понимаю… Может, и правда кто-то вселился в нашего старикана?

— Мне показалось, что да… Кто-то из мира духов. Из мира тибетских божеств.

— В этот мир мы, коммунисты, еще заглянем, дай срок… У меня, товарищ Кац, тоже такое впечатление, что в таких случаях в шамана и правда вселяется ихнее божество… не сомневайся, это божество и сожрало сердце старшины. Что такое габала, знаешь?

— Священная чаша, из нее причащаются буддисты. А делается она из человеческого черепа… из верхней части…

Рассказывая о габале, Петя невольно прикоснулся к своему собственному темени.

— Верно! Выпиливают самую верхнюю часть черепа, оправляют в серебро или в медь, используют в богослужении. А что такое тулум?

— Рассказывают, что тулум надо делать из кожи человека, снятой чулком. Существуют ли они на самом деле…

— Существуют! — жестко прервал Васильев. — Я своими глазами видел тулумы: это обработанная кожа, специальным способом содранная с плененного врага буддистской веры. И старшина тоже скоро превратится в тулум. Им тут как раз тулума не хватало и габалы. Ладно, хватит об этом. Что касается радиограммы… Что из нее следует, понял?

— Что мы тут как на войне. Враг движется.

— Мы и раньше были как на войне. А теперь мы — как во время атаки. Никому про радиограмму пока ни полслова, скажу сам. Ладно, иди.

Петя повернулся через левое плечо, почти как военный. Сделал шаг.

— Если будешь служить, как служил до сих пор, — награжу, — сказал ему в спину Васильев. — Что нам всем сказал товарищ Сталин, ты помнишь. А тебе еще персонально дополню: за ударную службу особо отмечу, из собственных рук награжу. Так служить, товарищ Кац, Петр Исаакович.

Отвечать ему не было сил.

Ущелье Шамбалы

Как ни изломан был Петя наутро, после полубессонной ночи, а — выступаем, выступаем! Инструктаж перед выходом был прост: выступаем в направлении Шамбалы. Расчетное время в пути — четверо суток. Ответственный проводник — товарищ Бубих.

И знайте: по последним сведениям, в Тибет, в район Шамбалы, вышла германская экспедиция. Приказ высшего начальства: при обнаружении вражеской экспедиции уничтожить ее до последнего человека, захватить документы и шифры. На случай, если наши радиограммы перехватывают, противника вводить в заблуждение дезинформацией по рации, ответственный — товарищ Кац.

По достижении Шамбалы действовать, исходя из революционной целесообразности и требований момента.

— Вопросы есть?

Группа, конечно, молчала.

— Вопросов нет? Выступаем.

Через час пути Петя оглянулся. Монастырь был еще хорошо виден в разреженном, очень прозрачном воздухе. Мир сделался прост: громадная равнина, и посреди нее — отряд. Несколько яков с поклажей, за ними следят тибетцы с обычными непроницаемыми лицами. У них местные ружья китайской работы, очень старые. У одного ружья ствол примотан ремнями к прикладу. Как стрелять из такого ружья, непонятно, но, наверное, хозяин это знает.

Васильев и трое молодых, все с винтовками. Перед мордой передового яка — Бубих в оранжевой хламиде. За тибетца ему не сойти, не то лицо, но за индуса его принять могут.

Неизвестно, где бродил Бубих несколько лет назад. По крайней мере, Петя об этом не знал. Также неизвестно, о чем говорил и шептался Бубих с монахами в монастыре. Известно, что утром он сказал, — знает путь в последнее ущелье.

Шли по компасу, без всякой тропы или дороги, чудовищной каменной пустыней. Сине-зеленое, страшное небо без птиц простиралось над головами, а под ногами были только камни. Даже яки шли, ничего не срывая с черных, растрескавшихся камней.

К полудню вышли на еле заметную тропку. Бубих сразу повел по ней, будто ходил много раз. А кто его знает, может, еще и ходил? Об этом человеке можно было предположить все, что угодно. На привале он сообщил, что долина, как нож, рассекает вот это самое плато… Через которое мы и шагаем. После будет все время подъем, надо идти все той же дорогой, уже на очень большую высоту, за пять тысяч метров, и там нас будут ждать посланцы из Шамбалы. Дня через три мы дойдем.

И почему Пете так невыносимо тяжело было сегодня? Психологический ад прошлого дня? И это тоже… Но кроме того, ну просто страшно не хотелось Петру идти по плато… Ему очень хотелось как можно быстрее спуститься именно в это ущелье…

— Товарищ Васильев… У меня Голос…

— Что случилось?

— Ничего плохого… Как раз мне очень хочется идти именно в этом направлении…

— Лишнее подтверждение, что Бубих не врет… А это такая сволочь, что лишнее подтверждение всегда полезно.

Тропа опускалась, почти сразу стала видна расщелина в низком хребте. Серо-черные скалы, и между ними сперва узкое, потом все шире и шире, пространство. Часа через два экспедиция шла долиной шириной в километр. Тут пониже плоское днище зеленело, яки паслись на ходу. Почти отвесные серые склоны отодвинулись, но, как прикидывал Петя, высотой делались не меньше двухсот метров. В случае чего, не выбраться, прикидывал Петя. И с чего это у него вдруг опять навалилась тоска? Только что он как раз очень хотел спуститься в эту долину!

А тут вдруг опять смертная тоска вместе с ощущением, что никак нельзя идти дальше по этой долине… Нет, Голос не говорил, что опасно приближаться к легендарной Шамбале. Но Голос говорил, что опасно идти по долине. И еще он говорил, что надо бояться Ивана.

Почему словно обруч стиснул голову? Долина как долина… Серые отвесные скалы, наверху плато. Сине-зеленое, пахнущее космосом небо без облаков и без птиц. Обычная долина, каких очень много в Тибете.

А одновременно, несмотря на нехватку кислорода, Петя очень хотел идти дальше. Ну очень хотел! Что-то страшное ждало впереди. И очень хорошее, одновременно.

Мир вокруг был прост, особенно по ночам, когда сразу после заката приходил лютый холод, мороз. Пар вырывался изо рта, замерзала вода в болотцах, в бутылях. Утром было не напиться, пока солнце не растопит воду: топливо приходилось экономить. Петя постиг разумность местного способа питания: когда в деревянную чашу насыпают крупной ячменной муки, добавляют молока или воды. Цзамбу — так называлось это блюдо — можно есть, не готовя на огне. Огромное преимущество в стране, где почти совершенно нет лесов.

Тибетцы ставили себе черную палатку из шерсти. Они уверяли, что в ней тепло; теплее, чем в палатке европейцев. Может быть… Но ни за какие коврижки не полез бы Петя в эту чудовищно вонявшую палатку, как и не попробовал бы цзамбы, которую размешивают пальцем.

Для себя ставили две палатки. В одну забирались Петя, Каган и Иван. В другой помещались Бубих с Васильевым. В компании Васильева Бубих молчал, и лагерь рано затихал… Юг — потому и солнце закатывается непривычно рано.

При свете луны и звезд Петя гулял вокруг лагеря, возле молчаливо жующих жвачку яков. Яки не мешали смотреть, как движутся светила над головой: это были очень тихие животные. Вырывался пар изо рта, слышалось мягкое шуршание инея, оседающего на лицо и одежду: «шепот звезд». Петя ценил эти часы молчаливых ночных размышлений.

Третий день был такой же, как все. Обычный день, но в этот день как-то особенно поглядывал на своих спутников Петя Кац. Все было обычно, как всегда. То же движение, не поднимающее пыли, почти без звуков. Тот же разреженный воздух. То же загадочное небо.

Так же воздевает руки к небу псих Бубих. Как обычно, Бубих почти непрерывно нес демагогическую околесицу, никто уже давно его не слушал.

Так же неутомимо, ровно шагали Васильев и Каган. Шли, словно кислорода в воздухе сколько угодно. Так же мирно замыкал караван Иван.

Как обычно, Васильев принимал всерьез душевные состояния Пети.

— Что-то у меня опять предчувствия…

— Что-то определенное?

— Нет… сам не могу понять — хорошее или плохое. Просто чувствую — что-то случится.

— Ты тут посматривай… — буркнул Васильев и задумчиво вышел вперед.

А еще через час навстречу потянулся караван. Видно его было издалека: вереница нагруженных яков, люди в черных тибетских халатах. Самый обычный караван: с десяток яков, человек восемь мужчин, часть с оружием. И почему-то ничего плохого не ощутил Петя от этого каравана, нисколько. Идти этой долиной последний час ему просто катастрофически не хотелось, а вот караван не вызывал у Пети ну совершенно никаких нехороших эмоций.

Да, все было как обычно: караван остановился метрах в двухстах. Караванщики не хватались за оружие, но все видели — их ладони лежат на замках винтовок, не скрываясь. Тоже обычно в этих непростых местностях, где караванщиков грабят все кому не лень: и китайские власти, и тибетские власти, и племена. Богатые люди, эти караванщики, с винтовками…

Васильев велел, мотнул головой… И к чужому каравану пошел Бубих. Он тоже все делал правильно: положил орудие на землю, вскинул руки ладонями вверх, показывая открытые ладони. Навстречу ему шли двое, скрывая головы под капюшонами. Наверное, Бубих успел и высунуть язык, когда все вдруг пошло совеем неправильно…

Так быть не могло, а все же было. Караванщики откинули капюшоны, и оказалось, в их лицах что-то такое неправильное, чего Петя сразу и не понял. В руке одного из караванщиков что-то сверкало. Петя не мог поверить глазам, мозг отказывался принимать реальность: караванщик держал в руках револьвер, дуло револьвера плыло в сторону Бубиха. Вот что!!! Вот что было «неправильным» у караванщиков: лица у этих двух оказались длинные, узкие — лица европейцев. Воздух рвал вопль, которого тоже никто не мог ждать. Вопль невероятный, невозможный:

— Achtung!{6}

От каравана заорали в ответ — Петя не разобрал слов, но было слышно — орут по-немецки.

Выстрелы хлопнули негромко, не всерьез. Странно было видеть, как удар пули разворачивает Бубиха, как подламываются у него ноги, как он нелепо валится на землю… Словно упала большая нелепая кукла. Неопытный Петя и то понял: падает труп.

Петя стоял слева, в стороне от живой цепочки яков. Васильев и Каган — с правой стороны, отделенные косматыми спинами, Иван таился где-то сзади.

Мозг не работал. Время остановилось. Парень рвал со спины винтовку, остро осознавая: он стоит на видном, простреливаемом месте. Краем глаза Петя видел, что Васильев и Каган делают то же самое. Уже вовсе не краем глаза наблюдал Петя, как враги мгновенно образовали цепь; одни стали сами ложиться за камни, вели оттуда стволами; другие клали винтовки на спины яков. Треснули первые винтовочные выстрелы, и яки вдруг показали, что они вовсе не такие тупые, как казалось: всегда равнодушно-покорные, спокойные, звери бешено кинулись прочь. Бешено храпя, вырывая поводья из рук людей, мчались связанные один с другим яки, звучно разбрасывая тюки. Один тюк металлически звякнул, немецкий парень обхватил, потащил прямоугольное, тяжелое, за высокий, по бедро ему, камень.

Мы их бьем? У них неразбериха и паника?!

Но яки русской экспедиции тоже не собирались оставаться под огнем. Они рванулись, басовито хрюкая: громадные мохнатые свиньи. Васильев поднимал к плечу винтовки, его опрокинул бешено мечущийся як… Васильев вставал — следующий тоже врезался в него, опять опрокинул, запрыгал через лежащего. Тибетцы и не думали останавливать зверей, перекликаясь своими то ревущими, то нелепо высокими голосами. Пете даже казалось, что тибетцы приказывают якам бежать и мчались назад вместе с ними. Петя видел, как один из тибетцев нелепо вытянулся, на мгновение словно повис в воздухе и повалился, судорожно дергаясь. В стороне трещала винтовка Кагана.

Все это происходило намного быстрее, чем я рассказываю, намного. Все происходило одновременно и очень быстро.

Среди творящегося безумия Петя действовал совершенно автоматически: стараясь защитить себя камнем, припал за него на колено, стал ловить в прицельную рамку человека… Человек тащил за камень прямоугольный предмет — рацию. Почти без участия мозга Петя поступал, как учили: упирал приклад в ложбинку плеча, задерживал дыхание, тянул на спуск… Махая руками, человек падал за камень. Прямоугольный предмет полетел на камни еще раз, с характерным металлическим грохотом.

Петя стал выцеливать вражескую рацию, и тут же камень у самого лица брызнул тысячами мельчайших осколков. По щеке и по лбу словно чиркнули крохотные бритвочки, в глазах потекло.

Петя быстро сунулся за камень-спаситель, провел рукой по лицу. Рука вся в крови, но оба глаза видят хорошо. Петя одновременно думал обо всем, о совсем разных вещах. Думал, что для отца и деда он все равно уже покойник. Что с Таней он так и так поссорился. Что деду будет очень одиноко одному доживать в почти непонятном Ленинграде. Что если их сейчас убьют, никто никогда и ничего не узнает: документов нет, они не в форме. Что патронов хватит надолго. Что трупы в этой стране могут сохраняться веками и что его мумия может валяться за этим камнем сотни лет. Что за этим камнем долго не укроешься, надо перебежать за вон тот: и ближе к врагам, и удобнее скрываться.

Эти мысли текли быстро, само собой, они совершенно не мешали Пете озираться вокруг и понимать происходящее. Справа и впереди от него лежал Васильев… лежал, раскинув ноги, положив винтовку на камень и чуть приподнявшись над камнем. Кагана и Ивана Петя не видел.

Метрах в ста пятидесяти за камнями лежали враги: вон чуть виднеется голова, вон ствол торчит над нелепо скрючившимся, мертвым яком… Торчащих стволов было три. Петя знал, где лежит еще один человек, вражеский радист, но его совсем не было видно.

Петя порадовался было тому, что у врагов нет ни запасов еды, ни боеприпасов — яки оборвали постромки, которыми были связаны с убитым яком, и мчались, мелькали уже далеко. Гудела земля под копытами. Но и у них яки убежали! Лови потом продовольствие и снаряжение… Если будет еще кому ловить.

Петя побежал к облюбованной глыбе. Тут же треснуло раз и второй. Наверное, он опоздал, потому что теперь Петю сильно ударило по левой ноге, чуть выше колена. Он споткнулся и упал далеко от спасительного камня. Петя быстро пополз, но его опять сильно стукнуло, теперь еще выше, в левое бедро, и еще он слышал довольно сильное жужжание над головой.

— Прикройте!

Петя приподнялся, выстрелил. Он не пытался в кого-то попасть, хотел только помешать врагам стрелять по Кагану. Уже после этого выстрела он увидел: из его нового укрытия чуть-чуть виден лежащий за камнями… Петя стал его выцеливать и выстрелил. Сзади — стук камней от быстрого бега человека: Каган тоже перебегал. А! Винтовка врага уплыла вверх. Исчезла… Он попал!

Но одновременно с его выстрелом вдруг поднялся ствол над камнем в стороне — тем, где за камнем был радист! Треснуло, тут же треснуло второй раз. Каган как раз пробегал мимо Пети: согнувшись, винтовка вперед. Что-то отбросило Кагана, развернуло. Согнувшийся выпрямился, стал падать навзничь. Голова Кагана со стуком ударилась о землю в полутора метрах от Пети. Глаза у Кагана открыты, лицо неподвижно. Петя испытал такую боль, словно попали в него. И еще он очень захотел убить человека, покусившегося на Кагана; красный туман перед глазами.

Враги подняли бешеную стрельбу, несколько раз Петя слышал жужжание пуль. Под эту стрельбу два человека перебежали, один за другим, и опять залегли за камнями. За мертвым яком тоже лежал человек, прикрываясь его мохнатым брюхом. Задняя нога этого яка медленно дрыгалась в воздухе.

Петя задержал дыхание… Он вспомнил оронго, пробитую пулей насквозь. Як не оронго, но все же… Петя послал пулю так, чтобы она могла пройти сквозь тушу яка… Лежащая поверх брюха винтовка уплыла в сторону. Перебежать? Но Петя уже не мог встать. Раньше боли не было, а вот теперь ногу стало дергать. Петя оглянулся, и мороз пробрал по коже: сколько крови! Вся нога от ступни до бедра лежала в громадной красной луже. Петя понял, что не сможет дойти до умиравшего яка, добить спрятавшегося за ним человека.

И тут вдруг заговорил Каган. Он так и лежал с закрытыми глазами, но рот раскрылся.

— Я не написал на тебя… — внятно, четко произнес мертвый Каган.

Черты лица у него не менялись, но рот опять задвигался, и еще раз прозвучало четко, глухо:

— Я не писал на тебя.

Опять трещала винтовка Васильева, кто-то тоненько кричал — там, за камнями. Петя стал наводить винтовку на камень, за которым торчала винтовка. Движение сзади и справа само по себе заставило Петю скосить глаза. К нему шел на четвереньках Иван. Иван внимательно, напряженно смотрел на Петю. В руке Иван держал пистолет. Залитое кровью лицо раненого Ивана было спокойным, как всегда.

Петя знал, что в диверсионных группах должен быть человек, которому в случае провала поручено убить радиста, уничтожить все его шифры. С самого начала Петя подозревал: это Иван. И Голос говорил его бояться. Теперь он точно знал, кто его должен убить. Не поздно ли?

Петя думал, что он не успеет повернуться сам и повернуть винтовку, чисто физически не успеет. Он так и будет лежать, Иван поднимет руку с пистолетом и убьет выстрелом сзади. И еще думалось, что жарко. И что Иван, наверное, ранен не только в лицо.

Добродушный, спокойный Иван остановился, начал поднимать руку. И лицо у него было спокойное. Внезапно Иван сделал странное движение, словно собрался сплясать. Не сразу Петя понял, что это в грудь буряту ударила пуля из винтовки, вышла с другой стороны: человека отбросило в одну сторону и в то же мгновение — в другую. Не выпуская пистолета, Иван сунулся лицом в землю. Пистолет выстрелил раз… и другой… Иван замер, тело его расслабилось. Пистолета из руки он не выпустил.

Пока полз и погибал Иван, Васильев опять стрелял, и кто-то опять стрелял в Васильева. Петя слышал жужжание пуль и громкий стук пули о камень. За эти секунды что-то опять изменилось. Торчащих винтовок больше не было, один немец лежал заметно, вжавшись в камни, и сам неподвижный, как камень. И Васильев лежал не так, как раньше: безвольно разбросав невооруженные руки, прогнувшись спиной, плотно припадая к земле. Голова Васильева почти сползла с «его» камня. Вокруг камня было много крови, с одной стороны головы тоже было багровое и черное.

Петя тихо заплакал: все умерли, не перед кем было крепиться. Может быть, и враги все уже мертвы? Нет! Вон шевельнулся кто-то за камнем справа… Радист! Наверное, это он убил Ивана и Васильева, пока Васильев убивал этих двоих, за ближайшими камнями.

Ногу снова задергало, багровый туман словно проплыл перед глазами, и Петя понял, наконец, что это значит. Получалось: если немец и не застрелит его, Пете все равно конец. Ведь если даже Петя доживет до ночи, мороз все равно его убьет. Но, скорее всего, до ночи ему не дожить — слишком много крови льется из ран. А если Петя попытается помочь себе сам, он вынужден будет сесть, показать себя, и тогда ТОТ из-за камня выстрелит наверняка, в хорошо видного Петю.

— Mehsch! Du must kapitulieren! — закричал Петя, ужасаясь, как слабо, жалко звучит его голос в беспредельном тибетском пространстве. — Wenn wir kampfen, dann wir jetzt beide gestorben!{7}

— Kapituliere selbst! — донеслось из-за камня. — Ich habe nicht so vervundert!{8}

Может, он и правда сильнее изранен, чем немец. Может, он и правда умрет первым. Но этот глупец тоже умрет: он тоже ранен, ему тоже не пережить ночи!

От отчаяния Петя выстрелил в камень еще раз. Он попал, брызнули осколки… Но и сам Петя захлебнулся дикой болью от отдачи. Болью не только в ноге, но и в низу живота, в боку справа, почему-то еще в голове. Немец выстрелил, Петя не услышал даже жужжания пули.

— Я на тебя не писал, — вдруг в третий раз сказал Каган. Петя посмотрел на него… Странно ухмыляющийся рот у друга оказался полуоткрыт, глаза распахнуты. Петя понял, что окончательно Каган умер только что, буквально секунду назад. Друг мертво улыбался прямо в небо. Синь отражалась в глазах.

И Петя взвыл от ужаса этих смертей, от ужаса своей собственной, становящейся неизбежной, смерти. Петя думал, что он охотно помиловал бы немца за мертвым яком, но тот все равно не поверит. Что даже если немец поверил бы и вышел, он, скорее всего, все равно добил бы Петю, а не помог бы ему. Да и нет смысла помогать человеку, лежащему в такой луже крови. Если бы прямо сейчас в госпиталь…

Мыслей было много, целый поток. В этом потоке оказалась самой маленькой, самой слабой мысль, что оставшийся в живых немец возьмет рацию со всеми шифрами. Еще была мысль, что Петя, наверное, не настоящий советский человек, не пионер-герой, если его перед смертью так слабо волнуют шифры и рация. И еще Петя думал, что и немец тоже умрет ночью. Наверное, обе рации и все шифры возьмут тибетцы.

Петя представил, как тибетцы с непроницаемыми лицами берут в руки тетрадки с шифрами, драгоценные папочки Васильева… равнодушно швыряют их на камни. Разгуливая по полю боя, тибетцы повесят на плечи винтовки, сунут за пояса ножи, разуют покойников. Мы так и останемся валяться почти голые. Никто и не узнает никогда, где и почему мы полегли. И немцы… Немцев ведь тоже не останется…

Петя уже не стонал. Он тихо заплакал от жалости к себе и к мертвецам, среди которых он валялся на плато, безмерно далеко от родных мест. Странно: Голос ничего не говорил. Может быть, у него теперь нет больше Голоса? Он ведь все равно что уже мертв — на черных камнях, под сине-зеленым чужим небом.

И тут произошло очередное невероятное, нереальное. Еще более нереальное, чем полет на самолете и человеческое жертвоприношение: внезапно задвигалась скала. Словно плыл по небу, бесшумно двигался вверх громадный камень, раскрывал черное отверстие. Крохотные на фоне колоссального склона, выходили оттуда фигурки… и не в тибетских халатах. Шли люди в странных светло-зеленых и белых пижамах, совершенно невозможных для Тибета. Люди двигались так спокойно, словно прогуливались по парку, а не меряли ногами хрящеватую землю высокогорья.

Петя выпустил винтовку, удобно положил на камень голову. Он уже ничего не думал, просто смотрел. Часть людей шла к камням, за которыми укрывался ТОТ… Враг, убивший Ивана и Васильева…

К самому Пете двигались четверо, один из них нес с собой что-то… Оружие? Нет, это были носилки. Странные носилки — плотная ткань между двумя блестящими металлическими палками. Люди молча положили носилки возле Пети, двое молча склонились над Каганом. Другие двое — над Петей. Не сговариваясь, четверо объединились, осторожно подняли Петю и уложили его на носилки. Петя был уверен, что потеряет сознание от боли; к его удивлению, обошлось. Теперь он лежал на спине, над ним было только страшное, пронзительное небо Тибета… Небо слегка мерцало, в нем становилось больше зелени… И наверное, как раз из-за этого зрелища Пете пришла в голову чуть ли не самая невероятная из всех мыслей, приходивших ему в голову сегодня.

Петя чуть повернул голову влево… Взгляд уперся в спину человека, который нес его, и захватил почти целиком другого человека, который нес его носилки сзади. Петю покачивало, он чувствовал странный покой и отрешенность, но почему-то не верил, что умрет. Петя спросил идущего впереди, хорошо видного ему человека:

— Скажите… Вы из рая? Вы несете меня в рай, да?

Он не ждал ответа, но человек ответил, причем очень серьезно, без улыбки.

— Мы не из рая, — сказал человек. — Мы из Шамбалы.

Часть II

УЧЕНИК

Осмысление

Петя откинулся на жесткую ткань. Плыть на носилках было просто и легко, даже уютно. Мысли сделались вдруг маленькими-маленькими, коротенькими-коротенькими, простенькими-простенькими. Не хотелось даже думать — правда ли место, куда его несут, — это Шамбала. Петя просто впитывал впечатления…

Вот вместо неба начал плыть над ним каменный потолок. Прямо на носилках его переложили на что-то более твердое; каталка поехала, повезла Петю дальше, повинуясь умелым рукам этих странных людей в сине-зеленых пижамах. Свернули, везли каталку еще по какому-то боковому коридору, Петя уже начал путаться в этих поворотах, а потом в нос ударили резкие запахи, Петя очутился в очень понятном месте — в операционной.

Парень почти не сомневался, что его сюда и везут; он и хотел, и боялся оказаться на операционном столе. Лязгали металлические инструменты, о чем-то переговаривались женщины в таких же сине-зеленых пижамах, с повязками на лицах. Петю стали раздевать; сделалось больно, он выгнулся и зашипел. Тогда один из людей в пижамах просто разрезал на Пете брюки и все остальное, швырнул в какое-то ведро у стены. А самого Петю переложили на стол под неприятной лампой, состоявшей из множества сегментов. Каждый сегмент лампы светил своим самостоятельным светом, Пете сделалось страшно лежать голым под этой странной лампой, среди стеклянных шкапов и резких запахов. Прямо возле головы Пети из стола выходила длинная металлическая штанга, над Петей на этой металлической штанге держалось что-то, больше всего напоминавшее велосипедное седло. Пожилой человек в маске, в колпаке на голове переговаривался с женщинами у шкапов.

— Зачем? Лучше маска, — произнес человек, бережно держа свои руки перед лицом. Одна из рук уже была в перчатке, на другую руку женщина как раз надевала перчатку.

Не успел человек договорить, как «седло» рухнуло вниз и плотно зажало лицо Пети.

— Отпустите! Я ничего не вижу! — Пете казалось, что он кричит, машет руками… Но звуки почти что не слышались. Крикнув, Петя вдохнул — и тут же мир исчез для него.

…А появился Петя уже в другой комнате, которую сразу понял как обычную больничную палату. Только все устроено в этой палате так, словно был Петя не пленник, а по крайней мере генерал: палата на одного, отдельный шкап со всякими инструментами и баночками с лекарствами, а на тумбочке — всякое питье. Да к тому же еще и сиделка… Причем не мчалась куда-то сиделка, к остальным сорока больным, а была именно для него одного. Сиделка улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте! Вот вы и проснулись. Пить хотите?

Оказывается, Петя хотел пить, да так, что трудно было разлепить спекшиеся губы. Дама все в той же сине-зеленой пижаме помогла Пете сесть, поднесла к губам стакан с кислым морсом, совершенно чудесным для утоления жажды.

Дама достала непонятный прибор — такую коробочку с кнопками, — нажала на нем кнопку и опять сунула в карман.

— Вы пока отдыхайте, еще день-два вам не стоит вставать, потом начнете ходить.

Петя невольно прислушался… Нога и бедро блаженно молчали, словно их и не было… Или словно они были здоровы. Не здоровы они, конечно, — вон как бедро перетянуто натуго бинтами. Но никаких страданий Петя совершенно не испытывал.

Дама еще щебетала что-то про температуру, про хорошую свертываемость крови, про заживляемость и восстановление функции… А Петя все никак не мог понять — неужели это сюда он стремился?! Вот эта кровать… Комната без окон… Этот шкап… Эта странная четырехугольная лампа на потолке… Эта болтающая без умолку хожалка… Что — это все и есть Шамбала?! Это сюда шли экспедиции, с боем пробивались, гибли люди? Этим вот хотели овладеть сильнейшие правители Земли?! Или это все-таки не все?

— Лучше скажите — это Шамбала?

— Можно и так называть, — замахала дама руками. — Но мы зовем ее обычно просто Крепость. А иногда: Крепость-одиннадцать. Или просто Одиннадцать. Вам какое название больше нравится?

— Еще не знаю… А с врачом можно поговорить?

— Он сам к вам зайдет.

— А кто еще из нашей экспедиции у вас?

Петя спросил, и сразу же перед глазами: раскрытые мертвые глаза Кагана, по которым течет синее небо. Кровавые обломки вместо затылка Васильева. Иван, нелепо загребающий ногами и руками, ползущий лицом по земле.

— Никого?!

— Еще один есть… Но вы про него не у меня спросите.

Тут в палату зашел человек — тоже в сине-зеленой пижаме. Его появление сразу заставило Петю насторожиться: очень знакомое восточное лицо.

— Здравствуйте! Я — ваш лечащий врач. И заставили же вы нас побеспокоиться.

— Здравствуйте. Я и сам думал, что умру.

— А вот это как раз чепуха. Голова не болит?

— Н-нет… Только сухо во рту.

— Когда пьете, кисло? Или вкус немного сладковатый?

— Кисло, но приятно… Как раз то, чего хочется.

— Когда вы здоровы, пьете кислое?

В этот момент Петя узнал этого человека, а узнав — захрипел, кинулся подальше от него, чуть не свалился с кровати. Резко рванула боль в ноге, но Петя все хрипел, все рвался, не в силах уйти от кошмара.

— Да прекратите вы! — прикрикнул человек. — Был о вас лучшего мнения. Вот за что не люблю европейцев.

Темный, иррациональный ужас продолжал гнать Петю прочь от этого спокойного пожилого человека с восточным лицом. Такой ужас, что с четверть минуты Петя был не в силах остановится.

— Да потрогайте вы меня! — гаркнул Бадмаев. — Убедитесь, что я не покойник!

Но и трогать уже не было нужды — Бадмаев так орал, что принимать его за покойника не осталось никакой возможности.

— Берите за руку, я сказал!

Чтобы взять за руку Бадмаева, пришлось все же напрячься; но рука, как и нужно было ожидать, оказалась теплая и сильная. Хорошая старческая рука, покрытая пигментными пятнами, смуглая рука с волосками и родинками, чем-то сразу напомнившая деда.

— Ну, перестали психовать?!

— Да… Жамсаран, то есть…

— Зовите меня Петр Александрович, вам так будет проще. Да и я за столетие привык.

— А вообще живете вы намного дольше, верно?

— Намного, намного… Неужели это так важно?

У Пети давно был смешной такой, но очень волновавший его вопрос… Вопрос этот появился у него еще в поезде, когда он читал папку Васильева.

— Петр Александрович… А вы Чингисхана помните?

Бадмаев разглядывал Петю с усмешкой… Скорее с одобрительной, но все же усмешкой.

— Помню… И что мне из того? И что с того вообще любому человеку? Должен сказать, был Чингисхан довольно отвратительным типом. Отвратительным даже физически: он никогда не мылся, от него мерзко воняло. Да к тому же идиотские идеи, дикое невежество, агрессивность, замешанная на природной злобности и на комплексе неполноценности… Но, дорогой тезка, неужели этот мерзкий тип — самое интересное для вас?

— Мне все интересно, Петр Александрович. И все непонятно. Я просто не знаю, с какого вопроса начинать.

— Начните с самого важного.

Петя задумался…

— Тогда объясните, Петр Александрович, что же такое эта Шамбала?! Дурацкий вопрос, понимаю, но все-таки — куда я попал?!

Опять Бадмаев смотрел с доброй иронией. Кивнув, Бадмаев скинул с Пети одеяло. С невероятной ловкостью, чуть ли не мгновенно, он освободил ногу и бедро от кокона бинтов, стал проводить, нажимать своими крепкими, холодными пальцами.

— Ну вот… Поздравляю, Петр Никола… Петр Исаакович! Полное заживление, почти полное восстановление функций мышц… Согните ногу…

Петя сгибал, удивляясь практически полному отсутствию боли. Так, слегка отдало в глубине… Даже не боль, а скорее повышенная чувствительность, напоминание о прошедшей боли.

— Еще сгибайте… садитесь.

Бадмаев поймал запястье Пети, стал щупать пульс: и в обычном для европейских врачей месте, потом в сгибе локтя, на предплечье… Его ловкие руки прямо порхали по Пете.

— У вас крепкое, здоровое тело, — одобрительно кивнул врач. — Если будете его беречь, цены этому телу не будет. В ближайшее время больше тренируйтесь, гуляйте, тогда мышцы скорее восстановятся.

— А кость не задета?

— Не говорите глупостей: кость вам перебили первым же выстрелом. Но кость уже срослась, я вставил туда титановый стержень. Вставайте!

Петя стиснул зубы, скинул ноги с кровати, ощутив пятками уютный мохнатый коврик совершенно небольничного вида.

— Вставайте, вставайте!

Петя встал… Сначала его покачнуло, тело показалось очень тяжелым, неуклюжим. Голова закружилась.

— Да, отвыкли, отвыкли… Но тут я не могу ничем помочь, вам надо начинать ходить, и все.

— Буду ходить…

— И правильно. Попробуйте сегодня же сами пойти в туалет, походить по нашим палестинам… А завтра просто гуляйте, изучайте тут все, суйте нос везде, куда захочется.

— А на мой вопрос отвечать не полагается? Я спрашивал насчет того, куда же я попал и что это за место?

— У вас крепкая, здоровая натура. — И это Бадмаев тоже произнес с одобрением. — Как вы сразу решительно… Сразу берете быка за рога. Но все же спешите вы зря… Давайте сначала вы посмотрите, что тут происходит, ладно? Просто походите, посмотрите…

— Походите?! — заулыбался Петя. — Погуляйте?! Я вот встал и сразу сел… слабый я.

— Гулять вам уже можно и нужно, — очень спокойно, уверенно сказал Петр Александрович. — Хромать будете еще с полгода, первые дни ходить будете с палкой, но нужно как раз двигаться побольше. Давайте так: у меня дела, пока дам вам провожатого… А дня через два, думаю, мы обязательно встретимся.

— Георгий Иванович! — позвал Бадмаев вполголоса. Из стены вышел человек, тоже со знакомым лицом. Вышел, щелкнул каблуками, поклонился… Причем странно поклонился: некому пустому месту между Бадмаевым и Петей.

— Георгий Иванович Гурджиев, к вашим услугам!

— Покажите новичку все, что показываете обычно… — Какое-то время он размышлял, задумчиво шевеля пальцами. — По классу посвященных, ладно? А пока прощаюсь с вами, Петр Исаакович… Последний совет врача: прежде всего — пообедайте.

Петр Александрович усмехнулся и задумчиво вышел… Петя все ждал, что он исчезнет в стене… Но Бадмаев вышел в дверь, даже к легкому Петиному разочарованию.

А Гурджиев в это время расставлял на столике еду. Вроде не думал Петя ни о каком таком обеде, но только стоило Георгию свет-Ивановичу смахнуть салфетку с хлеба, снять стеклянную плотную крышку с тарелки, как наполнил палату густой аромат бульона с лапшой, и оказалось — ему словно кишки скрутило. Даже руки задрожали, стоило взять в руки ложку; даже пришлось посидеть, пока не прекратится отвратительная крупная дрожь.

— Не извольте удивляться… — шелковым голоском напомнили слева. — Две недели вы на одной глюкозе…

— Сколько?!

— Две недельки-с… Господин Бадмаев часто так лечат: погрузят в сон до полного телесного излечения-с. А то, говорят, зачем лишние страдания человеку? Пусть спит, пока природа делает свое великое дело. Вот когда ему самому, человечку-с, время настанет вершить нечто великое, тогда пускай просыпается.

Показалось Пете или ирония звучала в его голосе? Ошибался Петя или было нечто разочарованное в движениях этих вислых, пего-белых усищ? Как-то само по себе произнеслось вроде нейтрально, а на самом деле не без прощупывания:

— А пока человек спит, кормят его, говорите, глюкозой?

— Точно так-с… через капельницу кормят глюкозой. С голоду человечки не помирают, но вот как очнутся — все вон так и кушают.

Слушая Гурджиева, Петя с жадностью наворачивал душистый бульон; к нему эти слова и относились.

— Ну-ну… А вы, получается, откармливаете проснувшихся?

— Естественно. Кто ж мне дозволит работу более ответственную?

Да, в голосе Гурджиева ОПРЕДЕЛЕННО сквозила обида. Петя сам не мог бы объяснить, почему стал «разрабатывать» Гурджиева: уроки ли это Васильева, уроки всех последних дней его жизни, или сам по себе он, Петя Кац, оказывается, природно склонен к занятию шпионажем. Но Петя вытер пустую тарелку хлебом, отставил и пожал плечами — безразлично.

— Ну, если вас здесь так ценят… Будем считать, им виднее. Так, говорите, надо мне все показать? Как посвященному? Кстати, Георгий Иванович, а вот лично вы — посвященный?

И удалась провокация, потому что не о «показать» заговорил обиженный Гурджиев, а о своем, о девичьем:

— Ну какое там! Какой там посвященный! Я — прислуга, которая носит напитки и еду. Которую к вам вот приставили, чтобы показал Шамбалу. Это вы будете посвященный.

— Ну и ладно, буду так буду. Пошли, покажете… И расскажите, если можно, что такое Шамбала. А то вот Петр Александрович мне что-то ничего не объяснил.

— Наверное, у него времени нет на всякие мелочи. Да и рассказывать нечего, все увидите сами. Только мы не используем слова «Шамбала», это на Востоке ее так называют. Мы называем ее «Крепость».

— Так получается, не было тайной страны? Или тайного монастыря?! В котором прятались от мира загадочные древние цари, владеющие тайными знаниями? Не умеют тут летать по воздуху и мгновенно передавать сведения за тысячи верст?!

— Про царей, буддистов и всех местных — это вы не со мной говорите… Вроде было такое, и как раз на месте монастыря Крепость строилась… Но было это давно, я уже не застал. Вот когда господин Бадмаев вас посвящать будет — там и узнаете. Я знаю только, что Крепость придумал еще господин Георг Рихман… Он первым стал говорить, что нельзя давать кому попало громадные знания науки, люди могут их неправильно использовать. Он это уже после смерти стал говорить, многим ученым являлся. И многие о том стали задумываться.

А когда господин Менделеев расщепление атома открыл, он решил: не отдаст такой страшной силы ни одному государству. Потому что подсчитал — кто бы атомную бомбу ни рванул, все равно начнет распадаться земная кора, всем конец. Тут еще господин Попов начал мгновенно переноситься куда угодно… И тогда стал он, господин Менделеев, искать средства и людей, чтобы эту затею осуществить.

— Вижу, что и осуществил.

— И еще как! Ну, пошли? Все сразу не покажу, так хоть покажу главную часть.

Петя думал, что придется идти медленно, волоча за собой больную ногу, но оказалось, идти он уже может. Глюкоза глюкозой, а после еды тело уже не казалось невыносимо тяжелым. Двигался он, правда, неуклюже: словно отвык ходить и по-новому осваивал самые простые движения. Но с каждой минутой это проходило, нога слушалась все лучше, двигалась… Да и палка оказалась на удивление удобная: легкая, видимо из алюминия, длинная, с опорой и для руки, и для плеча. Опираясь на нее и прихрамывая, Петя вышел из палаты… Как он и думал, тут шел в обе стороны коридор — широкий, совсем без окон.

— Если мы пойдем налево, там только больничные владения господина Бадмаева. А вот направо нас дорога выведет в места более оживленные…

Было интересно, но как раз то, что Петя ожидал: из коридора двери вели в вырубленные в скале прямоугольные комнаты разных размеров: в них находились столовые и места для отдыха, на разное число людей.

— Работники одного профиля чаще всего ведут похожий образ жизни. Значит, едят, встают и спят в одно примерно время. Для всех работников и комнаты. А кто работает в этих столовых или кто тренирует — тот прямо здесь и живет, рядышком.

Больше всех оказался зал для игры в мяч, и второй такой же зал для общих сборов и для кинематографа: не меньше чем человек на триста. Комнаты же тех, кто приводит в действие систему, склады и подсобные помещения, Петя не увидел: значит, они скрыты в толще скалы. Значит, он видит не все, а малую толику рукотворного пространства крепости… Вернее, именно этой части Крепости.

В одной из комнат часть стены занимал экран, перед ним — пульт с кнопками.

— А это что?

— Посмотрите… Сами все поймете.

Петя присел за стол, нажал твердую белую клавишу. На экране появилось нечто странное: вид на выложенные по склону горы террасы. На террасах копошились крестьяне, что-то непрерывно сажали. Террасы уходили вниз на невероятную глубину, не меньше чем на километр. Над террасами парили снеговые вершины неправдоподобной высоты, на средней части террас проплывали облака, и дождь шел внизу, оставляя сверху твердую, не орошенную землю. К террасам вели узкие дорожки; сорвавшись с каждой из них, человек был бы обречен пролететь сотни метров. А люди все шли по ним, что-то несли, тащили, везли на вьючных яках.

Насколько мог Петя понять, такие террасы могли находиться не менее чем километров на пятьсот южнее, — там, где Гималаи гигантскими уступами спадают вниз, в индийские равнины. Какое-то время он наблюдал за этими суетящимися людьми, а потом нажал другую кнопку.

Открылась широкая горная долина — в точности такая же, по какой еще совсем недавно шла достопамятная экспедиция. В долине было совершенно пусто, ветер посвистывал в камнях. Но ведь случайно никто не будет проводить и устанавливать именно здесь хрупкое и дорогое оборудование. Зачем-то нужно было видеть именно эту долину… И почему-то можно было именно ее показать решительно кому угодно.

Другие кнопки выводили на другие долины. В одной из них по тропе шел караван яков, люди в плотных халатах, с непроницаемыми лицами, вели животных и шли рядом. В другой раз у Пети заколотилось сердце: от вида черного прохода между скалами, где все они прошли совсем недавно, под руководством Бубиха в хламиде.

А нажав очередную клавишу, Петя вздрогнул: в тибетском монастыре причудливо плясали ламы, надев на головы устрашающие маски, под сиплые завывания труб, барабаны, посвист флейт из человеческих костей. Странным образом не только отвращал, но и притягивал колдовской танец лам, это покачивание оленьими рогами, хвостами из шкуры лисиц, плывущие изображения сине-багровых, страшных морд с несколькими глазами, клыками саблезубого тигра. И эта зудящая, совершенно варварская музыка…

По поводу двух непонятных Пете изображений долин и караванных троп Гурджиев сказал, что вот этот вид он вроде узнает — это место спуска с Тибета на равнины Кашгарии.

Гурджиев ничего не мог сказать по поводу удивительной красоты белой лестницы, спускающейся прямо в бурное теплое море. Ветер нес клочья белоснежных пухлых облаков, метались пальмы на крутом берегу; шумные, довольно высокие волны захлестывали низ лестницы, красно-коричневый, изломанный камень крутого склона. Где это?! В каких краях?!

Были виды поэтичного горного озера, явно на громадной высоте. Какое-то существо, похожее на человека, но только никак не человек, брело по другому, плохо видному, берегу. Как ни крутил Петя верньеры, изображение не приближалось, и кто это там бредет, не стало ясно.

А вот уже совсем другое озеро, в тайге. Из него вытекает стремительная горная река среди кедров; вода звенит по камням, словно музыка поднимается к небу.

После нажатия одной из множества клавиш было и вообще несуразное: за каменистым голым берегом, за уходящими в море камнями по зеленой воде плыл сверкающий гранями айсберг. Солнце садилось, окрашивая в удивительные краски плывущую махину, само море.

Петя задохнулся от ощущения красоты и необычности места. Но где это все находится?! Где?!

Петя часа полтора провел за этим удивительным экраном, несмотря на откровенную скуку Гурджиева, его намеки, что есть тут дела поинтереснее. Получалось: из этой Крепости можно наблюдать за самыми разными местами. И все виды поэтичные, веселые. Строители Крепости поставили очень точные камеры в самых разных местах и Тибета, и всей Земли. Зачем-то им хотелось, чтобы любой человек мог прийти в эту комнату, сесть в кресло перед экраном, ткнуть пальцем… Зачем? Чего они хотели добиться?

А ведь наверняка есть и такие камеры, которые показывают вовсе не то, что могут видеть все… Петя не знал этого, но чувствовал очень хорошо. Крепость ведь надо оборонять.

Люди не шатались толпами по Шамбале, но время от времени кто-то попадался навстречу. В коридоре прошел мимо обычно одетый деловитый человек средних лет, с какими-то папками под мышкой. Еще несколько раз Петя слышал явственный голос или шум от движения невидимых людей по каким-то параллельным коридорам. Так что люди-то в Шамбале были… но знакомиться с Петей и рассказывать ему что-то — не спешили.

В одной из бытовых комнат дама поздоровалась, спросила Петю, что ему надо постирать. Ах, ничего? Тогда пусть Петя приходит сразу же, как только будет что-нибудь нужно. Это ж несложно, ультразвуком. Петя не понял, что такое «стирать ультразвуком», а спросить постеснялся. Может быть, зря: Пете показалось, что дама не прочь поговорить, и может быть даже о чем-то личном, но не решается. А может, не зря Петя ушел от разговора: он уже понимал, что в Шамбале, то есть в Крепости, явно не полагалось чересчур интересоваться друг другом. Еще больше, чем в группе Васильева.

В другой комнате ели что-то мясное двое людей с восточными лицами, судя по халатам — тибетский и бурятский ламы. Они еле ответили на приветствие Пети и продолжали разговор по-русски, но о чем-то совершенно непонятном. Ламы были какие-то необычные: и чистый русский язык, и лица умытые и умные. И не воняло от них — это были чистоплотные ламы. Надо же…

— А почему в этом месте пол вибрирует? Это работают машины?

— Да…

— Посмотреть можно?

— Посмотрим…

Гурджиев провел Петю к лифту. Это был странный лифт: сделан был не в отдельной шахте, а в толще скалы. Дверь в него вела не привычная железная, которая распахивалась бы и захлопывалась со страшным лязгом, а деревянная, легкая; от нажатия кнопки створки двери расходились в толщу стен, как в купе. Стоило войти в лифт, как звуки работающих машин сделались громче. По пути вверх гудение и лязгание только усиливались.

Двери разошлись, и Петя оказался в длинном, слабо освещенном коридоре. Гул и лязг стали намного сильнее, пол и стены слабо вибрировали. В конце коридора была дверь, чем-то смутно напомнившая Пете памятные двери под зданием университета в Ленинграде. Дверь легко подалась, и Петя оказался в громадном зале, больше футбольного поля. Вдоль всех стен зала на разных уровнях проходили металлические висячие дорожки, соединенные такими же металлическими лесенками. Петя и стоял на такой подвешенной к стене зала дорожке, собранной из полос металла.

Тяжелый вибрирующий гул заполнял зал, потому что из-под потолка зала обрушивался целый водопад, а внизу вода текла из одного бассейна в другой.

— Насмотрелись? — Голос Гурджиева звучал мученически. Ну очень ему тут не нравилось! А Пете как раз нравилось: в зале происходило что-то простое, понятное и, очевидно, полезное всем. Он помотал головой, уже готовый идти на поиск тех, кто трудится с этой водой.

— Новенький! Доброе утро, новенький!

Парень чуть старше Пети почти кричал, перекрывая голосом воду и технику.

— Доброе утро! Вы тут воду храните для Крепости?

— Конечно! И не только воду. Мы делаем энергию! Мы — это свет, кислород, вода, тепло. Благодаря нашему атомному реактору в Крепости всегда тепло и светло, даже в самую лютую зиму.

— Атомному реактору?!

— Да. Нигде такого нет, а у нас есть!

— Невероятно… Наверное, от вас всегда есть свет и энергия для машин: хотя бы для механизма, открывающего входы в Крепость.

— Конечно! А еще из воды добываем кислород, в Крепости всегда его больше, чем должно быть на такой высоте. Мы — это еще и теплая вода, это рыбы в нашем хозяйстве!

— Так что если ваша эта… атомная установка встанет, то и крепости придет конец?

— Вот уж нет! Во-первых, этого реактора хватит примерно лет на триста. Во-вторых, есть еще один точно такой же, только сейчас он законсервирован, не пущен. Но будет надо — через два часа там все заработает, не хуже чем здесь. А во-вторых, у нас же есть и мастерские… Пошли?

Петя охотно пошел по мягко звенящим дорожкам, над булькающей водой, нырнул в низкую железную дверь… Как и все двери Крепости, она была утоплена в скале. В мастерских все было просто и понятно: несколько человек, молодых мужчин, что-то работали по металлу. Звук падающей, кипящей от падения воды за дверью звучал приглушеннее, не надо было кричать. Новый знакомый Пети сыпал цифрами и названиями — почему-то он был уверен, что Петя все это понимает.

В самой дальней из анфилады комнат у кульмана стоял человек в непривычной одежде: короткой лиловой куртке, коротких обтягивающих штанах сиреневого цвета, в парике. «А ведь я знаю, кто это…» — тут же подумалось Пете.

— Guten Tag, der geherte gerr Georg!{9} — обратился Петя к этому человеку.

— Добрый день или доброе утро… У вас уже день или еще утро, молодой человек? — приветливо и вместе с тем равнодушно осведомился Рихман. У него было молодое энергичное лицо: в конце концов, Георг Рихман погиб, когда ему было всего сорок два. — Вы в нашу компанию? Вот и отлично, вам сейчас все объяснят.

Спокойно-вдохновенное лицо герра Георга отражало одно основное желание: продолжать чертить то, что и чертил до появления Пети. Петя же с любопытством отметил, что уже перестал удивляться. Скорее его удивило бы полное отсутствие чудес.

Первый проводник беспрерывно трещал. Половины Петя или не улавливал, или слышал, но не понимал, но хоть что-то делалось понятно: в Тибете полным-полно воды, кто говорит, будто ее нет, тот сам ни черта не понимает, только почти вся эта вода или подземная, или в озерах. И что вот было гениальное решение — отвести немного воды от одного озера, лежащего отсюда в нескольких километрах и на колоссальной высоте. Вода чистая, прозрачная, по своим характеристикам почти как в Байкале, чуть ли не лучшая в мире. И в ней полно совершенно замечательных микроэлементов. Кто говорит, что это плохая вода, врет как сивый мерин, тому Петя должен непременно плюнуть в рожу.

Вода из озера, с высоты в пять тысяч триста метров, поступает вот сюда, на высоту три тысячи девятьсот, а потом она течет дальше, и ее используют для гидропонного выращивания растений, а также и для сельского хозяйства.

— А озера хватит надолго?

— Герр Георг говорит, что хватит на двадцать тысяч лет, дядя Адя говорит, что воды хватит навсегда, мы берем не больше, чем в озеро поступает. Кто из них прав, всё никак не могу разобраться. Может, вы и поможете?

— Дядя Адя… Это кто?

— Андрей Фердинандович… Фамилия известная — Михельсон… Он в СССР мог стать начальником отдела снабжения Аэрофлота, но инженер — милостью божьей, а его в сэсээр к инженерным проектам не допускали. Он и начал работы на озере Тонг-Цо, уже давно. Так вы больше куда хотите: на атомную установку, на водное хозяйство, на гидропонику? Или лучше на станки, на ремесло? А то, может, сразу пойдете учиться на инженера? Лучшей стажировки, чем у нас, вы нигде не найдете, новичок! И компания очень дружная. Это вам не сводные отряды, которые яков доят. Мы, техники, чуть ли не единственные в Крепости, кто живет не там же, где работает, и то у нас комнаты рядом.

— Я еще не решил, думать буду.

— Тогда думайте, а как надумаете, сразу найдите меня здесь.

Уже поднимаясь на лифте, Петя сообразил: он ведь так и не узнал, как зовут его собеседника. Но, видимо, это не так и важно, найти инженера при необходимости будет совсем не так трудно… Хочет ли он сам работать на любом из этих участков хозяйства, Петя совсем не был уверен, но в любом случае хотел бы еще раз увидеть этого веселого, дельного парня.

Гурджиев дулся, и Пете пришла в голову дурацкая мысль: неужели он дуется из-за того, что не ему единственному внимание? Неужели он глуп до такой степени?!

— Библиотеку смотреть будете? — отрывисто выплюнул Гурджиев.

— Конечно!

— Совсем не устали?

— Немного… Полежать уже хочется… Но библиотеку посмотрю.

А получилось так, что в этот день не судьба была Пете добраться до библиотеки. Потому что как-то он привык уже — Шамбала, или она же Крепость, — мир подземный. Слепые коридоры без окон, неподвижный прохладный воздух, вибрация машин на глубине… А тут вдруг подуло по ногам. Петя даже не сразу понял, что это за удивительное ощущение. Ведь если чувствуется движение воздуха… значит… необходимо понять, откуда это!

Преодолевая ноющую боль в уставшей ноге, Петя двинулся против прохладного воздушного потока. Он легко нашел место, откуда холодный воздух начинал свой путь, чтобы потом коснуться его ног: самое обычное окно. В стене вырубленного в скале коридора было окно, как в привычном Пете современном доме: окно с открытой форточкой. Из форточки в коридор и тянуло.

За окном царил ясный тибетский день — пронзительная синева неба, рыже-коричневые, почти отвесные склоны… Склоны обрушивались на плоскую равнинку; от окна до нее — метров триста. Склоны образовывали окружность по крайней мере километров пять в диаметре, как сообразил на глазок Петя. С четвертой стороны из долинки как будто был выход между горными грядами, а на противоположной, восточной, стороне вздымались плоскогорья уже совсем неправдоподобной высоты, — наверное, за пять километров. В долинке вроде даже росла какая-то роща, еще за ней передвигались плохо различимые от расстояния пятнышки — явно какие-то животные. По долине вилась дорога, стояли длинные сараи.

— А можно туда выйти?!

— Конечно, можно, но ферма — это далеко. Нога ваша как?

— Вытерпит нога. Вот разве сперва пообедать…

Гурджиев сделал понимающе лицо: как официант в ресторане. Не то чтобы Петя очень опытен был по части официантов и ресторанов. Но в давние времена и в далеком отсюда городе Ленинграде побывал Петя в ресторане. Было это раз в жизни, но Петя тогда кое-что запомнил. Потому что Пете тогда очень забавно было осознавать, что «лакей», «прислуга» — это не исторические персонажи, которые бывали при царизме, а совершенно реальные, даже не старые люди. Как и большинство советских людей, он от души презирал всех «мещан» — всех, у кого душа недостаточно крылата. Например, тех, кто получает заказ и делает это самое «понимающее» лицо.

Тут получалось странно: Гурджиев — это же мистик, теоретик всяких загадочных явлений, то есть как бы человек наоборот, с чересчур уж крылатой и парящей невесть где душой. А повадки у него прислуги, то есть человека с душой вообще не крылатой, мещанской, от земли оторваться не способной. Да и вообще человек это завистливый, как отстающие студенты, и уже потому подозрительный; может быть, даже опасный. Петя изучал Шамбалу, но заодно — и Гурджиева. Он слишком не доверял таким людям и так боялся их, что старался не поворачиваться к ним спиной.

Что еще поражало в Крепости-Шамбале, так это еда. Петя привык к невкусному советскому хлебу, плохой водянистой колбасе, а в столовых — к скверным полусъедобным кашам, непонятному мясу, из которого непостижимым образом исчезает мякоть, тоскливым чуть теплым супам, разваренным до потери формы макаронам, к котлетам, и по запаху и по вкусу отдающим поджаренным хлебом.

Все всегда говорили, что есть дома — совсем другое дело, другая жизнь, потому что чужой чужому всегда как приготовит? Без души. А хозяйка своим родным — понятное дело, — с душой. Люди, изо всех сил ратовавшие за «общественное» и осуждавшие «частное», ухитрялись не видеть в собственных словах противоречия, но это уже совсем другой разговор. В любом случае даже три мужика — дед, отец, Петя — у себя дома готовили и ели вкуснее, чем в любой столовой, на производстве или в университете.

Здесь, в Крепости, вся еда — вроде казенная, вроде для всех, а готовилась вкусно, с душой. Тетка, накормившая их с Гурджиевым, еще приготовила салат и заварила вкусный кофе. После вечно всем недовольных, агрессивных продавщиц и официанток в СССР Петя невольно удивлялся, даже настораживался — чего это они все такие улыбчивые, услужливые? Вот хотя бы эта тетка, которой искренне хотелось сделать получше, накормить повкуснее.

Из скромной столовой, где вкусно пахло кофе и хлебом, долго не хотелось уходить. За едой на расспросы Пети Гурджиев недовольно отвечал, что Крепость снабжает сама себя всем, кроме хлеба и круп. Мясо тут от охоты и с фермы, овощи выращивают на воде с питательными веществами — гидропонная техника, а самые вкусные овощи, фрукты, молоко — все это с фермы, которую Петя видел сверху.

— И фрукты?!

— Да… Тут один ненормаль… один умелец, из Сибири. Он в Сибири сады разводил и тут разводит.

— Познакомиться с ним можно?

— С Георгом Рихманом уже познакомились? — не без иронии произнес Георгий Иванович. — Плевать этим умникам на всех и на все, они только самих себя видят.

У Пети чуть не сорвалась с языка фраза про людей, которые только самих себя видят; он вовремя схватил себя за язык и мысленно сделал себе на память зарубку: всегда думать, потом говорить.

— Знакомиться с Крепостью по программе посвященных — значит знакомиться, — веско произнес Петя. Гурджиев опять сделал понимающее лицо, но было видно — чем-то опять недоволен.

Опять был лифт, но теперь долго ехали вниз. Коридор в толще скалы, но с одной стороны — обитая ветошью дверь, и все равно из-за этой двери дует. К двери ведут ступени, они лежат ниже коридора: Гурджиев объяснил, что, опять же, это для сохранения тепла. Дверь никто и не думал охранять, за дверью же было слишком хорошо знакомое: холодная равнина с низкой травкой, только километрах в двух — строения и низкие деревья. Расстояние оказалось в несколько раз больше, чем Петя сегодня уже прошел. Бедро не то чтобы болело… бедро ныло.

— Подождите здесь, надо спроворить телегу.

И спроворил Гурджиев телегу! Петя удобно присел на камне, откинулся на скалу, — было как раз то время суток, когда на Нагорье тепло. Он с удовольствием следил, как Гурджиев уменьшается, превращается в движущееся пятнышко на днище равнины. Рваное солнце с неясными границами круга так ослепительно сияло на сине-зеленом страшном небе, горные хребты так грозно возвышались над равниной, голубоватая травка так жалко торчала между черных камней, что Петя сразу почувствовал могучую поэзию Тибета.

«Ага! — сказал ехидный голос внутри Пети. — Ага! Легко слушать «могучую поэзию», если сыт, и не цзамбой, а нормальной человеческой едой. Если проснулся не в зловонной тибетской палатке, а в удобной кровати, и за тобой — не стадо яков, а мастерские, ружья, библиотеки и целые вырубленные в скале города».

Все так! И тибетцы не так уж много созерцают природу… Но когда за тобой стоит цивилизация — стоит посидеть и подумать, дать отдых не желающему угомониться бедру.

Петя думал почти как во время боя — сразу обо всем. Мысли текли и текли, никуда конкретно не направленные. И про отца, который оказался не отцом, но которого он все равно любит. Про деда, к которому надо успеть вернуться, потому что дед стар, и, если Петя будет путешествовать слишком долго, они могут уже не встретиться. Про Таню, которая почему-то сразу превратилась в нечто совершенно нереальное, как только начались приключения… Еще со времен, когда Петя нырнул в проклятую подворотню, ему приходилось сильно напрягаться, чтобы мысленно увидеть лицо Тани. Словно видел он ее не несколько дней, а несколько лет назад. Петя думал и о ней, но почему-то задерживаться мыслями на Тане ему совершенно не хотелось.

Еще Петя думал о друзьях с факультета, о профессоре Арнаутове, о Марье Ивановне с кафедры и убеждался — они отодвинулись еще дальше Тани. Он думал о далеком северном городе. Странное дело! В Ленинград Пете точно хотелось… хотя не обязательно быстро. Обнять папу и дедушку — хотелось. А вот встречаться с друзьями… как выяснилось, скорее с приятелями, с соседями, даже с людьми, которых почитал, как учителей… Не то чтобы Петя этого не хотел… Точнее сказать, он сделался к такой перспективе просто убийственно равнодушен.

Петя думал, ужасался своему плохому характеру. Почему-то все время лезли в голову, о чем бы он ни вспоминал, минуты боя — треск винтовок, брызнувшая в глаза каменная пыль, странные жесты человека, которого Петя убил: он словно хватался за воздух. Остро помнился и путь к аэропорту: тяжесть машины, надсадный рев мощного мотора…

…Хорошо, Гурджиев возвращался вместе с местным «фермером» на телеге. Волей, а скорее неволей, Гурджиев превосходно знал местные условия — ведь, оказывается, всякий обитатель крепости должен хотя бы месяц в году проработать «снаружи». Уже для того должен, чтобы пожить не при искусственном свете, на воздухе — иначе будет плохо для здоровья. Конечно, находились любители жить «снаружи» и дольше, кто-то трудился на ферме круглый год. Ведь если зимой невозможно выращивать овощи и ухаживать за деревьями, все равно надо же пасти яков, задавать корм свиньям и готовить, как выразился приехавший на телеге энтузиаст этой работы, «последствия жизнедеятельности».

Энтузиаст сельского хозяйства оказался не молодым, но румяным и энергичным, с обветренным умным лицом. Пока здоровались, пока Петя забирался в телегу, запряженный в нее як хрюкнул, сунулся мордой к человеку.

— Балуй, Яшка… — сказал дядька, чем-то довольный, сунул Яшке большущую морковку. Пете много что сказало это доверие животного к хозяину. Еще Петя с интересом осмотрел упряжь и удостоился за это уважительного взгляда селянина.

— Вижу, вы в своей жизни запрягали…

— Нас учили запрягать лошадь: иногда лошадей впрягают в пушки, на них подвозят снаряды и боеприпасы.

— Не знаю, где вас учили, но вижу — хоть чему-то путному научили. Только тут, сами видите, все немного иначе — лошади не особо нужны, а вот без яков нам никак не обойтись.

По сравнению с еле наезженной неровной колеей грунтовая дорога в средней полосе России показалась бы идеальным асфальтированным шоссе. Телега подскакивала на камнях, кренилась от множества неровностей и при том тащилась еле-еле: быки не умеют торопиться. А дядька все рассказывал, что почвы тут в горах почти нет, много перегноя пришлось завести, еще больше самим сделать, но когда завезли и сделали, дали воду, урожаи овощей стали невероятные, а картошки — «так и просто страшные».

Вода же проходит через целую серию прудов. Вода после падения с высоты теплая, даже зимой не замерзает. Часть воды идет в залы для гидропоники, часть — сразу в рыборазводные пруды. Поэтому рыбы много, и завезенной, и местной. Из прудов вода идет на орошение, ручейком стекает вдоль откосов. Во-он там растекается болотом. Это важно для обороны: с той стороны, где как раз нет хребтов, образуется такая здоровенная трясина, что оттуда в долину тоже не войдешь, фермы не обнаружишь и прямоугольных окон на громадной высоте из-за трясины тоже не заметишь.

Что же до земли и урожая, то все равно, вода водой, необходимы «последствия»… Под этими самыми «последствиями» имелся в виду и навоз яков, и фекалии живущих в Шамбале людей. Канализация выводила все в огромные открытые бассейны; вода из них сразу шла на поля. Уже на подходе к ферме Петя видел множество компостников: смешанные с землей, с зеленой массой фекалии и навоз ждали, когда зелень до конца перегниет, сама начнет приносить новый урожай. Здесь ничего не выбрасывали; все, что не уносилось для поедания людьми, попадало в компостник. А фекалии снова попадали в неласковую землю.

Продуманная система давала плоды: овощей и картошки выращивали столько, что на ферме можно было кормить не только людей. Басовито похрюкивали свиньи, чья кровь, навоз и внутренности возвращались в землю сразу же после забоя, а мясо — чуть позже, после поедания людьми.

И опять Петю звали работать. Звали, проходя мимо сараев с каменными стенками, где на земле жевали жвачку яки с добродушно-тупыми мохнатыми мордами. Петя вдыхал сладковатый аромат скота, наблюдал за тем, как громадная свиноматка, размерами чуть ли не с яка, кормит сразу несколько детенышей.

Совсем рядом сажали морковку и капусту — рассадой. Картошке еще не пришло время, но землю готовили, перекапывали ее с навозом, перегноем, прочими «последствиями».

— Хотите покопать вместе с нами?

— Не сегодня.

— Выздоравливайте, и к нам. Там, в пещерах, вы, юноша, наживете геморрой и сутулость. А тут — солнце-то какое! А?! Холодно? Куртку наденьте. Свежий воздух, ветер, и сама работа приятная, здоровая. Яков пасти почти не надо, их только доить нужно, лечить, солью кормить.

— Вы же сами говорили, что во время снегопадов даже якам тяжело, они стараются меньше двигаться.

— Да, ложатся и жуют жвачку несколько дней… Спокойные такие. Мы сначала пытались снег от них отгребать, потом поняли — им так теплее. А сейчас видите сами — кроме коров с телятами, яки уже разбрелись, на подножном корму им хорошо. Как здорово их собирать вечером, доить…

— Я всегда считал, что доить — женская работа.

— Считается, что и огород — женская работа. А какую морковку мы тут выращиваем, вы видели?!

— В столовой фотография висит — на ней морковина чуть ли не в полметра.

— Она такая в прошлом году и получилась. Вы такой и в России не видели!

— Все равно выращиваете вы капусту, морковку и картофель… Это все?

— Выращивать тут можно и помидоры, и огурцы, и даже яблоки. Но все это — с такими усилиями, что непонятно, стоит ли их вообще прикладывать. Помидоры и огурцы — это в гидропонных залах… Другое дело свекла и редиска — их мы выращиваем здесь.

Петя заулыбался: так вкусно, хорошо ему рассказывали о редиске.

— А если вам так овощи не нравятся, так идите рыб разводить. Среди толстолобиков бывают и по двадцать кило! Хотите посмотреть, какие красавцы?

Они были и правда красавцы: громадные, неправдоподобно жирные рыбины ходили в колоссальных водоемах. Пете подумалось, что ведь и правда интересное это дело — разводить громадных толстолобиков… Если попадет сюда надолго — непременно постарается вырастить рыбину килограммов на двадцать. Но вообще как-то странно — у Шамбалы жуткая слава, величайшие державы посылают в нее толпы диверсантов, все стремятся ее захватить ради невероятных тайн — а он сидит в этой самой Шамбале, но видит и слышит вовсе не про тайны и возможности, а прозаические разговоры о подземных трубопроводах, электричестве или вот о телегах, яках, навозе и разведении рыб. Единственное новое, необычное — это гидропоника (о ней Петя в своей жизни только слышал) и какие-то атомные станции (о которых он даже и не слышал). Можно подумать, что и создавали Крепость для того, чтобы любители морковки вырастили рекордную морковину. И вырастили толстолобика потолще.

На ферме Петя просидел долго, до самого вечера. Сидел, вдыхал запах развороченной жирной земли, животных, перегноя и навоза. Чем-то простым и очевидным занимались тут люди… Как этот «ненормальный» садовод, когда-то разводивший плодовые деревья в Сибири, а теперь вырастивший плодовые деревья и в сердце Тибета. В Тибете было трудно: мало снега, приходилось закрывать деревца сеном. Садовод Вячеслав Михайлович посидел с Петей несколько минут, рассказал, что, когда учился в Париже, узнал — убивают растения не холода, а резкие перепады температуры. Вот он и стал защищать деревца от перепадов…

Хорошо было сидеть с Вячеславом Михалычем, спокойным и мудрым. Еще лучше было просто подставлять солнцу лицо и никуда не торопиться. Невольно вспомнилось, как ездили с отцом на дачу к друзьям.

— Как хорошо… — сказал тогда отец на деревянных мостках, на пруду.

Было тихо, начало темнеть, лес уже делался по-вечернему темный и таинственный, пролетела летучая мышь. За лесом, очень тревожа сердце, пыхтел паровоз. А отец стоял на мостках и говорил, как на даче хорошо. Тогда Петя не понимал отца — ему хотелось к людям, к друзьям, хотелось веселья и шума. Он просто еще не устал. Он оценил тихое созерцание после первого же приключения: стало хорошо вот так просто сидеть, смотреть на животных и скалы.

И опять Гурджиев дулся, не мог простить, что Петя интересуется «не тем». Он вообще все время стал дуться: наверное, к вечеру ему просто не хватало сил притворяться довольным.

— Георгий Иванович, завтра я вполне могу добраться до библиотеки и сам. Вы не приходите, вы мне все уж показали.

— Нет уж! Приказ есть приказ!

— Так вы уже выполнили приказ, показали мне Крепость. Я уже ориентируюсь тут, и для похода в библиотеку вы мне совсем не нужны.

— В библиотеке…

И почему-то поймал себя за язык Гурджиев, не стал договаривать.

— Так что там, говорите?

— Не маленький! — отрезал он. — Разберетесь!

Напрягшись, Гурджиев с усилием прошел сквозь стену и исчез.

Петя пожал плечами, доел кашу с молоком и направился спать. Вот что хорошо в Шамбале, так это спать: абсолютная тишина под защитой стен-скал. Петя подумал об этом и тут же увидел: по короткой тибетской травке идет дед. Так и идет, улыбается, протягивает к Пете руки; дед хороший, трогательный такой…

А в следующий момент Петя уже открыл глаза. Он чувствовал себя прекрасно отдохнувшим и здоровым, что никогда не бывает, если проснешься в комнате с застоявшимся несвежим воздухом. С удовольствием напрягая тело при гимнастике, Петя с удовольствием вспоминал сон. Может, снилось и еще что-то, но не запомнилось. А вот как дед идет к нему — помнилось четко.

Обиженный Гурджиев не вышел ни из одной стены. «Еще и на меня теперь обидится», — мысленно усмехался Петя. Сегодня ему никто не встретился по дороге и никто не отворил на его стук в библиотеку. Тогда Петя толкнул двери и без спросу вошел в помещение.

Библиотека оказалась громадная… неправдоподобно громадная. Комната высотой метров пять, стеллажи до потолков, мягкие кресла, стулья, аккуратные маленькие столики. Петя видел — все тут сделано для удобства. Можно читать в кресле, можно — сидя на стуле и делать записи на столе. Или сесть на диван, перед ним стол побольше, чтобы разложить несколько книжек.

И вторая такая же комната. И третья. Входишь в комнату — тут же включается верхний свет. Возле каждого рабочего места — своя настольная лампа, ее включать надо отдельно.

Петя не понимал, по какому принципу расставлены книги: нигде он не видел типичных для публичной библиотеки надписей или всунутых в порядки книг картонок с буквами алфавита. Логики никакой: только что стояли сочинения Ленина, и тут же — Муссолини на итальянском и русском, Гитлера, Розенберга и Риббентропа, на немецком и русском, какие-то записки эмигрантов, их газеты.

Напротив, у другой стены, — художественные произведения вперемежку на разных языках. Изданы они были в разных странах и в разное время, и опять же никакой системы — ни по языкам, ни по алфавиту, ни по тематике.

Увлеченный выяснением, что это за книги и почему стоят вместе, Петя не сразу обернулся на шаги. А когда обернулся — обмер. Что-то вроде гориллы стояло позади него… Чуть выше него ростом, с полуобезьяньим лицом, острыми ушами, руками ниже колен. В черных круглых глазах застыло выражение, не передаваемое никакими словами. Монстр был одет в белые полотняные рубашку и штаны. Поймав взгляд Пети, существо почти по-человечески улыбнулось, слегка коснулось его плеча рукой и указало на кожаный диван. Боясь, что ноги подломятся, Петя сел. Монстр вручил Пете книгу и скрестил руки на груди. Краем глаза Петя прочитал, что дана ему «История кавалера де Грие и Манон Леско», французский любовный роман семнадцатого века — в переводе на русский. Чудовище внимательно наблюдало.

— Спа-асибо… — натужно выдавил Петя. Он надеялся, что улыбнулся очень светски.

Монстр залопотал, стал делать странные движения руками… В движениях Петя угадывал некий смысл, но совершенно его не понимал.

— Федька! Кто там? — разнесся резонирующий голос из уходящей в глубь скалы анфилады комнат.

Монстр тихо взвизгнул, двинулся на голос — шел он быстро и тихо, но по тому, как отдавались шаги, Петя слышал: он тяжелее человека. И что теперь делать? Бежать? Будет нужно — догонит…

А из анфилады звучали шаги двух людей, лучше дождаться. Обратно к Пете вышли и впрямь двое. Тот самый монстр и человек, несомненный человек, но такой, на котором штатский костюм сидел как на корове седло: очень заметен военный. Красная отчаянная рожа человека украшена была пегими острыми усищами, горизонтально торчащими в сторону — каждый ус сантиметров на десять. Человек улыбнулся как будто немного смущенно.

— Здравия желаю! Заведующий библиотекой ротмистр казачьих войск Василий Васильевич Казанцев! А этот галах{10} — голуб-яван, Федя… Не бойтесь его, он очень мирный. Вечно пугает кого-нибудь, бывает и до полусмерти… Но пугает исключительно за счет внешности, пока никого не обидел. Сам он почти не говорит, но речь понимает. А вас как зовут? Вы откуда?

— Я Петр… — встал Петя навстречу. — Петр Исаакович Кац. Я из экспедиции, которая шла из эсэсэсэр искать Шамбалу…

— А! Штучки Бубиха… Он тут все время крутился. Вы с ним вместе шли?

— С ним… Он у нас был проводником.

— Тогда выражаю вам свое восхищение, что вообще сюда добрались. Где сам-то Бубих? Дурак и путаник редчайший.

— Бубих погиб. Его убили в перестрелке с немецкой экспедицией — она тоже искала Шамбалу.

— Понятно… Царствие небесное! (С этими словами Казанцев размашисто перекрестился.) А все равно путаник был и дурак, хоть о покойниках так не полагается. Еще хорошо, что застрелили, а не помер от голода и холода. Или что эти вот (Казанцев ткнул пальцем в Федю) не сожрали. А давайте знакомиться, новенький? Чаю хотите?

— И чаю, и водки… Чего дадите.

— Водки с утра? И была бы, не дал. Нечего тут. Федя, принеси-ка ты нам чаю…

Федя принес удивительный самовар — на электричестве.

— Не то, конечно, на шишечках пахнет вкуснее. Но нету тут шишечек… А из мест, где они есть, мне Дмитрий Иванович прямо запретили трансгрессировать — нечего, говорят, столько энергии тратить. Придется брандахлыст пить, без правильного аромата.

Еще Федя принес баранки — эти были мягкие, душистые.

— Их трансгрессировали? — осваивал Петя новое для него слово.

— Что вы! Такие тут делают, в Крепости! Ну, слушайте…

История дядьки оказалась невероятной, нереальной… Как и все, впрочем, что уже видел Петя в Шамбале. Дядька воевал у Колчака, после разгрома й гибели Колчака — у братьев Меркуловых, на Дальнем Востоке.

Петя вырос в кругу людей, для которых «историческая правота» коммунистов разумелась сама собой. Если человек не «за красных» — то получалось, он в лучшем случае просто недостаточно умен, а еще более вероятно — малограмотен, малокультурен, отсталый, замученный предрассудками. Это все в лучшем случае, потому что убежденным врагом «построения светлого будущего» мог быть только подлец и негодяй. Скорее всего, заинтересованный в сохранении режима «кровавого Николашки» из каких-то материальных причин.

А тут видел Петя человека «с той стороны», причем самого что ни на есть правильного человека и даже с примерно такими же убеждениями. Только где у отца стоял «плюс», у Казанцева был «минус», и наоборот. По глубокому нравственному убеждению Казанцева, всякий нормальный человек самым естественным образом должен сражаться за Белое дело. Не быть белым у него мог или клинический дурак, или полнейший подонок.

Уже в Китае бывший однополчанин написал о нем длинные стихи, из которых Петя запомнил первое и последнее четверостишие:

Василий Василия Казанцев!

Скажу — и увидится мне

Усищев протуберанцы,

Кожанка и цейс на ремне.

Смешно! Постареем и вымрем

В безлюдье осеннем, нагом.

Но помни, конторская мымра,

Сам Ленин был нашим врагом!

Последнее четверостишие было обязано своим появлением случаю, когда некая «мымра» в гостинице обидела Казанцева, не постелила ему свежего белья. Петя вспоминал, как такая же «мымра» обидела папу; папа вспоминал и ругал «мымру» годами. С точки зрения папы, всякая сидящая на конторской работе «мымра» должна была знать свое место и чувствовать, когда у нее останавливается человек, воевавший с самим Деникиным.

Петя не сомневался, что отец, дай ему волю, своими руками охотно повесил бы Колчака. Казанцев, дай ему волю, так же охотно пристрелил бы Ленина, в остальном же они очень походили друг на друга.

Когда отступили в Китай, жил Казанцев одним: искал золото. Собственно, что он вообще в жизни умел? Ходить по тайге, жить в тайге, стрелять зверей, делать любую мужскую работу, которая необходима для лесной жизни, — чуть ли не с детства.

— Мне десять лет было, брату — тринадцать, когда мы с отцом взяли лося в истоках Уссури. Взяли — и что делать? Тайга еще красивая, золотая и красная, там очень красивые леса… И там, как во всем Приморье, в Маньчжурии. А уже холодно, временами волки воют. Сухо, днем прохладно, хоть и ледяной ветерок… Вот ночью уже жмемся к костру, под утро каждый раз заморозки…

В этот раз папа с сыновьями срубили плот, погрузили на него мясо и дружно доплыли до деревни. И об этом, и о других таких же историях рассказывал Казанцев хорошо и просто, совершенно не пытаясь произвести впечатление. Ставить избушки в глухом лесу, проходить в день десятки километров, стрелять, разделывать туши, обрабатывать шкурки, искать охотничьи угодья, промывать золотоносный грунт было для него таким же обычным делом, дающим хлеб, как для иных — конторская работа.

Еще он умел служить в армии… Это тоже было наследственным казачьим делом, без обсуждения. Но служить китайцам Казанцев совершенно не хотел, даже китайским белогвардейцам. Его не раз звали однополчане, осуждали, — ведь в Китае тоже белые воевали с красными.

— А я оказался прав, представьте себе! Китайцы наших ставили в самых опасных местах, потери были чудовищные. Потери — на войне дело понятное, но смысл? Китайцы, конечно, против своих красных воевали, но их красные и есть их красные, пусть сами с ними разбираются.

В результате Казанцев собрал группу таких же, как он, однополчан по разбитым белым армиям, пошел в маньчжурскую тайгу, искать золото. То находил, то не находил, жить получалось как-то можно, да все сильнее возникал вопрос, естественный у человека за сорок лет: ну, и надолго ль тебя хватит?

— Тут и говорит мне один человек: а не поискать ли тебе золото на Тибетском нагорье? Всем нужным снабдим, контора у нас серьезная, русские эмигранты, и работаем не с японцами, с англичанами. Я в политике, может, и не особо понимаю, а вот в людях все же понимаю, жизнь научила. Понравились мне эти люди, пошел к ним.

Места в Тибете выпали тяжелые: воздуха мало, даже тибетцы туда не ходят, высоко. Первую неделю ничего не делаешь, только ходишь, через хождение и привыкаешь. Вот охота невероятная! Первый раз палатку разбили — ее нам чуть дикие яки не снесли. Идут всем стадом, ревут… Причем мясо долго лежит, почти не портится, — холодно и чисто, бактерий в воздухе мало. Проблема не застрелить, проблема разделать, потому что любые усилия — и тут же одышка. А еще больше проблема — приготовить. Топлива-то, почитай, нет совсем! Мы на сырое перешли… по два-три месяца сырых яков ели, сырых баранов. Привыкли.

Еще эти вот, архаровцы, навалились… голуб-яваны, их еще йети называют. Здоровые, черти, и берег озера считают своим… Как бы своей родной землей.

— Постойте! Я тут видел… — прервал Петя. — У вас в Крепости есть такой экран и клавиши: нажимаешь клавишу, и прямо из Крепости можно видеть на экране какую-то местность…

— Есть такое… Там и мыс Коморин есть, который на юге Индии, и места на подходах к Крепости, и наше озеро…

— Так вот, я видел что-то странное на озере: то ли человек, то ли нет…

— Какой человек! Голуб-яван. Много их там ходит до сих пор. Ходят и, случается, пакостят: пытаются каналы ломать, трубы… У нас они ночью напали, убили одного хорошего человека, двоих ранили. Мы тогда много их постреляли, рассердились. У одной матки вот Федьку маленького тогда взял… Рука не поднялась его добить: как человеческое дите. И хорошо! Этот «снежный человек» вон какой вырос… Федька мне с книгами помогает, на верхотуру лазает и там порядок наводит.

Словно для иллюстрации этих слов Федя, ловко цепляясь руками, полез по стеллажу без всякой лестницы, стал там стирать с книг пыль. Держался ногами, одной рукой снимал книгу, другой вытирал. Какое-то время и Казанцев, и Петя наблюдали за ним.

— И острастка… Никому не даст книг выносить, а то мерзкая русская манера: воровать книги.

— Я чуть не упал, его увидел.

— Не вы первый… А, говорите, Гурджиев вас первый день водил — что же не предупредил?

— Он вроде собирался что-то сказать про библиотеку, да раздумал.

— Узнаю… Имейте в виду — у Гурджиева плохая репутация, не надо ходить с ним в походы. Так вот, про золото… Тяжелые условия, не спорю, и вода в озере ледяная. Руки все задеревенели, огня нет… Разве что маленький, в керосиновой лампе… на ней и греешься. Но зато и золота брали немерено, килограммами. После второй экспедиции я задумался — может, больше не ходить? На новый дом хватит, на жизнь на несколько лет тоже хватит… Рассыпное золото тем более кончается, его теперь добывать — целая промышленность нужна.

И еще одно дело… Начал я понимать, что не простые это люди меня наняли и не в одном золоте тут дело. Первый-то год меня самого не трансгрессировали, а во время сезона муку, сахар — трансгрессировали. И после сезона весь отряд и золото — трансгрессировали. Стоим в мехах, грязные, кожа от сухости потрескалась, вооруженные… И сразу оказываемся в Индии: жара под сорок, давление другое, теплые дожди стеной… Долго в себя приходили.

На другой год наниматели уже откровеннее были, да и сами появлялись… тем же способом. Как подумал, не уходить ли от них совсем, стал спрашивать… и рассказали они мне многое… Нужен я им был, и стали мне честно рассказывать, что не богатства хотят, а собираются Крепость построить…

Я им — так ведь денег нужно немерено! А они — уже есть.

Я им — и как вы все необходимое на такую высоту забрасывать будете?

А они — ты не догадываешься?

Я им — ну построите вы Крепость… И что? И придется сидеть безвылазно, потому что никто в вас не поверит.

А они — в нас и так никто не верит, а таким, как ты, мы много кому сможем помочь. И вообще — это тоже против коммунистов.

Я с самого начала был не против, а уж раз против коммунистов — тут сразу согласился.

Ка-ак мы от озера били ход, строили подземный завод, потом и весь город! Сама работа адова, камни твердые просто невероятно, и все делать надо на такой вот высоте. А ведь всего за год сделали! Одни ход били, а другие уже технику монтировали.

— Василий Васильевич, у вас такая биография, что не нужно ни Купера, ни Майн Рида.

— Жизнь всегда бывает покруче романов. Что во время Гражданской войны делалось, никакому Майн Риду не описать.

— Но вот чего не понимаю: как получилось, что человек с такой биографией сделался библиотекарем?!

— А я книги всегда уважал… Только по молодости это долгое время главным в жизни не становилось. У меня и в Харбине библиотека большая была. Первую свою я в Хабаровске еще всю оставил, в эмиграции вторую нажил. Когда меня позвали Крепость строить, говорю — и пошел бы, да вот — библиотеки своей жалко. Долго ее собирал, и та под угрозой, потому что дом старый, сырая такая развалюха… Тогда мне и говорят — мол, давай, помогай добычу золота налаживать и обеспечивай инженерные работы. Если сделаем Крепость — все тебе будет в ней до самого скончания дней. В числе прочего и библиотеку твою перевезем…

— Перевезли?

— Нет, трансгрессировали. Меня еще в посвященные хотели брать, обещали открыть третий глаз и прочие все чудеса… А я что-то не захотел. Мне говорят: пора становиться послечеловеческим существом. От тебя, говорят, до того, что получится, как от твоего Феди до тебя. А мне неохота, я уж какой есть — такой и буду. Хорошо, с библиотекой не обманули. Они вообще не обманывают чаще всего. Хорошая работа, хотя, конечно, и стариковская. Крутовскому тоже должность дали хорошую: ферму строить. Он своих идей тьму-тьмущую в ферму вложил.

— Тоже эмигрант?

— Не эмигрант, но судьба трудная. Он же и в Сибири сады разводил, новые породы плодовых деревьев выводил. Уже когда то-олько начали работать, Слава Крутовский сразу говорил: если будет вода, можно такое хозяйство построить, чтобы самих себя снабжать и ни от кого не зависеть. Ему и дали такое хозяйство, как вот мне дали библиотеку.

— В общем, каждый имеет то, что хочет…

— Из нас двоих — получается, что да. Я вот книги читаю, разбираюсь. Получаю их отовсюду: и из эсэсэра, и из эмиграции, и из всей Европы. Посвященные их сами достают и сюда трансгрессируют. А я люблю с ними работать… Тем более жить как в молодости, всегда в путешествиях, уже бы не смог… Разве что вот месяц, что я должен не в Крепости провести, обычно ухожу в Нагорье, охочусь. Пошли со мной? Мне молодой помощник очень нужен.

Петю невольно разобрал смех.

— Василий Васильевич… Я в Крепости куда ни пойду — везде меня зовут к себе работать. Вчера инженеры звали к себе… на выбор любое занятие. И на ферму звали… Вот врачи пока не звали никуда.

— Я вас к себе работать и не зову… Ко мне — это в библиотеку. Может, лет через тридцать, а вернее сказать, через сорок вы на такую работу и пойдете, и даже с большим удовольствием. Но пока вам совсем другое надо. Охота — это же отдых на природе.

— Я в Ленинграде собирался преподавать тибетский язык и страноведение. Думаете, не смог бы?

— Может, и смогли бы… Если бы ваша бурная энергия находила полезный и достаточный выход… Еще чаю хотите?

Они опять пили невероятно вкусный чай с какими-то незнакомыми Пете травами, говорили о книгах. Феде чаю тоже налили, он сидел ждал, пока остынет. Петя вроде и все понимал, но на Федю старался не смотреть…

— К ним надо привыкнуть, — проницательно заметил Казанцев.

Опять Бадмаев

Бадмаев вошел неожиданно, бесшумно, причем в дверь.

— Здравия желаю, ваше благородие! — с грохотом взлетел Казанцев.

— Здравствуйте, Петр Александрович! — поднялся Петя.

— Чай да сахар… Лучше налейте мне тоже, — тихо усмехнулся Бадмаев. И, специально отнесясь к Пете, так же вполголоса:

— У вас наверняка уже есть вопросы…

— Целая куча… Даже не знаю, с чего и начать.

— Начните с главного…

— Тогда так… — Петя немного подумал, как бы лучше выразить давно назревшее. — Понимаете, Петр Александрович… Я все время чувствую себя примерно так, как если бы я попал в действующую армию, меня знакомили бы с полковниками и генералами. Но водят меня почему-то не на передовые позиции и не к пулеметным гнездам, а на кухню или в прачечную. А всякие важные военные рассказывают, какой хороший урожай капусты получили в подсобном хозяйстве и сколько у них кальсон лежит на складе… Стоп! Может быть, дело именно в этом? В том, что я имею дело с интендантами? Но если так, то, опять же, почему? Почему я все время упираюсь исключительно в тех, кто обеспечивает жизнь Крепости? А не с теми, кто создал ее серьезную славу?

Бадмаев тихо заулыбался:

— Надо же с чего-то начинать… Вот вы начали с грубой прозы. И что? Неужели сразу разочаровались в нашей Крепости?

— Не разочаровался… Но все же: о Шамбале говорят столько невероятных историй… Как о параллельном мире, в котором сидят мудрейшие… но непонятные мне восточные мудрецы. Из этого параллельного мира должна исходить какая-то восточная мудрость. Такая мудрость, что все во всем мире должны встать и пойти за ней… И что я вижу? Камни двигаются, но, опять же, никакой мистики — ясно виден паз, в котором камень ходит. Типичная европейская техника, как дверь в купе. Громадная работа, но никак не монгольская, не тибетская и даже не китайская. Подземный город, машины, невероятная медицина, вежливые медсестры, наука… Что это?! Шамбала, получается, это как Ленинград или Москва, только чище и лучше…

— Атомной энергетики нет ни в Москве, ни в Ленинграде.

— Я же и говорю: здесь даже современнее все.

— Никакой восточной экзотики, — Казанцев подсказал это таким нейтральным тоном, с таким невинным выражением, что любой насторожился бы.

— Голубчик, голубчик, — покачал головой Бадмаев. — Ну зачем вы так?! Тем более Петр Исаакович — профессиональный востоковед… Я понимаю так, что он не ждал здесь такого… такого европейского, современного общества…

— Не ждал. И вообще все не так… Вместилище мудрости? Убежище древних царей? Нет же этого ничего. Или Крепость только использует этот слух… Тогда — зачем? Или крепость не имеет никакого отношения к Шамбале?

— Да нет же! Крепость — просто продолжение Шамбалы. Экзотики в Крепости нет, все верно. Мистика, экзотика — это в том удивительном храме, который здесь построили в незапамятные времена… над целой системой пещер. А в этих пещерах есть входы… Петр Исаакович, я даже не знаю, как точнее назвать… входы в другой мир, так точнее всего. Проходишь через какое-то место в пещере и оказываешься вдруг под открытым небом, в степи. Это Тибет, даже язык вполне понятный, но там, куда попадаешь, намного теплее, растут густые леса в глубоких долинах. Такие леса сейчас есть разве что на юго-востоке Нагорья, где сравнительно низко, тепло, куда доходит Великий Муссон из Индии. В этих параллельных пространствах время суток всегда другое, чем у нас, иногда и время года иное.

Мы сами не знаем, что это такое… наверное, другая планета, потому что ничего подобного на Земле точно нет. Там присутствует… э-э-э-э… вся экзотика древних сказаний, целиком и полностью! Древние тибетцы это место знали, знают и сегодня в одном монастыре… Вы даже видели этот монастырь… Гурджиев вам хвастался нашим информарием.

— Когда я смотрел, в том монастыре плясали танец с масками, изображающими черепа.

— Язычники и в этом мире точно такие же, и в том… Ничего нового.

— Посвященные — это те, кто знает о входе в Другой Мир?

— Что вы! Это может знать вовсе не только Посвященный. Посвященный — это качественно другие возможности и вообще другое состояние психики. Далеко не всякому человеку можно изменить психику так, как это делаем мы, и далеко не всем это на пользу… Например, от первоначальной идеи посвятить Гурджиева пришлось отказаться.

Петя невольно заулыбался.

— Георгий Иванович мне много чего показал, но все время был недоволен. Все демонстрировал, что его обижают… Меня вот метят в какие-то посвященные, а его отвергают.

— Да. Он вообще обижен, да еще и вы себя неправильно вели — не проявляли должного восхищения, все время задавали вопросы, на которые сам Георгий Иванович ответить не состоянии. Еще хорошо, что Георгий Иванович не знает, как попасть в пещеру, из которой открывается вход в Шамбалу. Насколько я его знаю, если бы он знал, как попасть в другой мир, он непременно потащил бы вас туда. Насколько я знаю вас, вы непременно пошли бы.

А насколько я знаю Тибет, из вас бы там довольно быстро сделали габалу и тулум.

Петя не хотел, а рассмеялся.

— У вас отличное чувство юмора, — с довольным видом сказал Бадмаев. — Так вот: в Шамбале и правда многого достигли. Оттуда иногда появляются люди, книги, всяческие раритеты. Ходит слух, что и некоторые современные тибетцы там побывали. Наверное, в Шамбалу есть разные ходы… Потому что именно этот ход мы контролируем уже лет пятьдесят. Крепость строилась там, где был вход в Шамбалу.

— То есть Крепость — преемница Шамбалы?

— Не только Шамбалы… Современная наука — наследница всего человечества. Всего хорошего, что наработали люди.

— Наука?! Что общего европейская наука имеет с заклинаниями и плясками?!

— Больше, чем вы думаете… Петя, а что такое вообще наука, по-вашему?

— Это положительное знание…

— Чем положительное знание отличается от отрицательного?

Петя опять рассмеялся, Казанцев хмыкнул в усы.

— Научное знание объективно… Оно не зависит от мнения и от устройства психики любого человека.

— Верно. Земля имеет форму шара независимо от того, что мы об этом изволим думать. Но вот, скажем, самый необразованный крестьянин. Он знает, что, если посадить зерно в теплую влажную землю, оно прорастет. Это научное знание?

— У вас получается, что да… Хотя мои учителя много что, наверное, возразили бы.

— А тут возражай — не возражай… Наука — часть общественного сознания любого общества. Наука была даже у первобытных людей, которые рисовали на стенах пещер в Европе. Танцы и заклинания? Без них не обходилось и не обходится… Вот вы сдали экзамен по тибетском языку… И что? Разве такой экзамен — не ритуал? Разве заполнение соответствующих документов — не священнодействие?

Петя смеялся в очередной раз.

— Но я ведь не плясал, и начальник Первого отдела Пеликанов не пел…

Петя представил себе Пеликанова, поющего арию князя Игоря, и опять широко заулыбался.

— Но вы оба играли по определенным правилам: выполняли ритуал. Везде есть свои ритуалы. С ритуалами проще, удобнее. Ритуал совершенно не мешает добывать, хранить, передавать объективные знания. Если человек точно знает, как надо попасть в Другой Мир и что делать, чтобы читать чужие мысли, — что же это такое, как не наука?

— От ваших рассуждений мозги плавятся… Везде сплошная наука…

— А вы возражайте, возражайте!

— Не хочу. Или не могу… Надо подумать.

— Я научился читать мысли, перемещаться в пространстве, проходить сквозь твердые предметы, когда и сама европейская наука была в пеленках. Европейцы шарахаются — «это волшебство, это мистика!» А какая там мистика? Знание… Просто они сами долгое время познавали другое…

— Значит, все, что человек познает, — это объективное знание?

— А что может быть еще?

— Интуиция.

— Те-те-те… Любую информацию можно считывать, а можно и не замечать… Вот вы вошли в библиотеку… У вас лицо человека открытого, честного, смелого. Оно все время меняет выражение, каждое изменение — информация к размышлению. Вот вы испугались безобидного Федьки, насупились на Казанцева за то, что он говорит непривычную вам «антисоветчину», или подумали, куда это я, Бадмаев, пропал. В любом случае на вашем лице отразились какие-то чувства. На эти выражения лица можно вообще не обращать никакого внимания, а можно их учитывать, анализировать. Даже независимо от всего остального ваш мозг отмечает, кто, как и на что именно реагирует. Что, это мистика?!

— Как вы говорите — не мистика.

— И ведь эту информацию можно обрабатывать с разной скоростью. Мозг одного человека за час учтет, допустим, сто связей между предметами. А мозг другого человека за тот же час просчитает не сто, а тысячу связей. Причем просчитает даже незаметно для самого своего хозяина…

Собеседник говорит, например, о том, как бы пробить вторую штольню на озере, чтобы добыть золота побольше. Интуитивный человек слушает, а одновременно его мозг снимает, перерабатывает еще и совсем другую информацию. О чем бы собеседники ни договорились по поводу штольни, у интуитивного человека сложится вывод не только про штольню, но и про поведение собеседника. О том, например, что с этим человеком не надо слишком откровенничать на политические темы — неискренний он и трусоват. Интуитивный человек и сам не сможет объяснить, откуда у него такое мнение, но оно будет, и ничего тут не поделаешь.

Вот Федя, например, очень интуитивное существо. Все время, пока мы тут сидим, он за нами внимательно наблюдает и делает свои выводы. Только при чем тут мистика? Это умение работать с информацией.

— Ну, Федю вряд ли заинтересует новая штольня.

— И наши с вами рассуждения об объективном его совершенно не заинтересуют. А вот можно ли вам доверять и что вы вообще за человек — это его очень даже интересует. Эту информацию он переработает так, что нам останется только удивляться.

— Что меня поражает, как точно вы знаете, о чем и как мы говорили с Гурджиевым. В таких случаях говорят — «как будто слышали». Интуиция? Или подслушивание?

— Кое-что и правда подслушал, — уже чтобы не позволить Гурджиеву втянуть вас во что-то опасное. Никаких подслушивающих устройств! Просто я присутствовал там, где мне надо, оставаясь невидимым. Дело в том, что я-то Посвященный, хотя ко мне это слово относить довольно странно.

— Посвященные и создали Шам… то есть Крепость?

— Конечно… Опасно давать диким людям оружие… Чем сильнее оружие, тем опаснее. Вы представляете себе, что такое химическое оружие?

— В мировую войну его применяли империалисты, от газов пострадал миллион человек.

— Если бы русские химики не скрыли свои изобретения, у воюющих сторон был бы не иприт и фосген, а химические средства намного страшнее. Представьте себе артиллерийские снаряды, после разрыва которых целый квартал в городе или два-три гектара территории становятся непригодными для жизни? Причем газ тяжелый, заползает во все углубления… От него не спасешься. Думаете, такой газ никто бы не стал применять?

— Стал бы… И неизвестно, какая сторона стала бы его применять больше.

— И я про то же. Немцы бомбили бы газовыми бомбами Лондон и Париж, вызывая паническое бегство жителей из городов. Представляете психологический эффект? А к концу войны такими бомбами и снарядами обезлюдили бы Германию. Вот и вопрос: лично вы дали бы такое оружие воюющим?

— А как я мог бы им его не дать?

— Например, вы могли бы запутать, уничтожить документацию… Так, чтобы никто, кроме вас, не мог бы создать даже опытных образцов такого оружия. Ваш выбор?..

— Наверное, я дал бы такое оружие своей родине…

— В данном случае вы имеете в виду эсэсэсэр или Российскую империю? Это совершенно разные государства.

— Я живу в эсэсэсэр… Но я дал бы такое оружие и любому государству, гражданином которого был бы. И любой другой дал бы. Это ведь патриотический долг… Если я бы не дал своему государству, такое оружие раньше появится у врагов, и это даст им преимущества.

— Вы дали бы такое оружие независимо от последствий? Даже зная, к чему это приведет?

Петя громко проглотил слюну.

— Хотите видеть последствия своего решения?

Петя молчал. Бадмаев пожал плечами.

— Давайте посмотрим… — тихо вмешался Казанцев. До сих пор они с Федей сидели и молчали как убитые. Даже чай Федя прихлебывал тихо.

Бадмаев махнул рукой, и вдруг у соседней стены словно бы сгустился воздух. Появилось что-то плотное, оно сложилось в ясно видные цветные изображения. Как в кинематографе? Нет… В кино все черно-белое и плоское, а тут были цветные, трехмерные образы.

Стали видны ряды окопов: колючая проволока в три ряда, пулеметные гнезда, артиллерийские орудия, аккуратно заглубленные в грунт. Аккуратность чувствовалась даже в том, какие геометрически правильные углы образовывали траншеи. Видно было, что этот участок обороны давно укрепили и обжили.

Петя видел множество людей в форме германской армии, в касках. Эти люди замерли в окопах, положили винтовки на бруствер, напряженно стояли возле орудий. Пулеметчики застыли за чугунными щитками, вторые номера держали в руках ленты.

Грохот артиллерийского залпа… Скорее — многих залпов. Здесь он звучал не оглушительно, потому что до пушек…

— Как думаете, Петр Исаакович, с какого расстояния ведется огонь?

— Судя по звукам, это крупный калибр… семьдесят шесть миллиметров или даже сто семь… Видимо, предельная дистанция, навесной огонь, километров с восьми… с десяти…

— Думаю, вы не далеки от истины. Итак, огонь ведется не из траншейных пушек, причем с расстояния, доступного только для крупнокалиберной артиллерии. Так?

Петя не успел ответить: возле траншей и в траншеях с треском начали рваться снаряды. При разрыве вспыхивал огонь: маленький, мгновенный, опадающий. На его месте образовывался плотный клубящийся шар серо-зеленого цвета, в полтора роста человека; этот шар расплывался, терял четкие очертания, расползался, как бы затекая в складки местности. Солдаты, на которых «затекло», вдруг начинали судорожно подпрыгивать и дергаться, падали, хватаясь за горло. Жуткие крики — век бы не слышать такого, — сразу переходили в сдавленный кашель, стоны, хрип. Петя не успевал понять, что кричат, он только видел, как началось бегство… Было что-то жуткое, нечеловеческое в этом неудержимом бегстве обстрелянных солдат, только что деловито изготовившихся отражать атаку. Но не успел уйти почти никто. Один из первых побежавших судорожно, дико бился, перекатываясь, дергая конечностями. Не было ничего человеческого, ничего осмысленного в этих движениях, подобных бегу петуха с отрубленной головой. Петя завороженно наблюдал за тем, как безмозгло бился этот обреченный человек, пока Бадмаев не произнес:

— А как там на других участках?

Стало видно с высоты в несколько метров… Потом как бы с низко летящего аэроплана… Далеко простиралась эта траншея, уходила за горизонт; за ней простиралась вторая линия траншей, метрах в ста, потом третья… Там тоже падали снаряды, люди панически бежали из всех этих линий траншей. Никто не пытался их останавливать, офицеры неслись вместе с солдатами.

— Вы обратили внимание, Петр Исаакович, что никто не надевает противогазов? Видимо, в германской армии уже хорошо знают, что противогаз не спасет. Ну что, все уже ясно? Или подождем, пока огонь перенесут в глубь линии обороны? По бегущим?

— Не вижу смысла, — тихо, грустно произнес Казанцев. — Это когда и где так?

— Если бы изобретение Сергея Лебедева было представлено начальству… Вероятно, году в пятнадцатом уже началось бы и промышленное производство. Это ведь у нас, как я понимаю, Волынь… Как раз фронт стабилизировался.

— А если бы немцы первыми начали производить такой газ?! — Петя изо всех сил защищал остатки привычного ему понимания жизни.

— Давайте посмотрим.

Петя не успел возразить… Да и что возразишь? Что не хочешь смотреть на эту злую массовую смерть? Так ведь с ним и спорят этой жутью. Причем чувствовал Петя (работала та самая интуиция) — показывают ему правду. Так было бы, представь Лебедев изобретение. Все же хорошо, что так не стало.

На этот раз Петя увидел красивый город с надписями на незнакомом языке, мосты через неширокую реку. Что это за город, сделалось вдруг очень понятно: в стороне стыла громада знаменитого Собора Парижской Богоматери. С неба что-то падало, сверкал тот же короткий злой огонь, вставали клубящиеся шары — в два-три роста человека, быстро оседавшие, растекавшиеся на десятки метров во все стороны. В сером, быстро редеющем туманчике мелькали женщины в тогдашних длинных юбках, какие-то подростки, мамы тащили детей, брали на руки тех, кто поменьше. Многоголосый крик вздымался к небу из этого скопища людей. Люди бежали, налетали друг на друга, нелепо махали руками… Падали, падали, падали…

— Интересно, а почему это Париж — первый объект? — пробормотал Бадмаев. Петя чувствовал — ему и правда интересно: он изучает то, что видит. Словно ответом на вопрос, Петя увидел такие же вспухавшие серо-зеленые шары возле Исаакиевского собора, на Морской улице, возле Медного всадника. Мерзкий туман колыхался, полз, затекал в улицы, магазины, окна первых-вторых этажей. Петя старался не фиксировать внимания на множестве неподвижных, бьющихся, ползущих фигур. Даже не сразу заметил, что изображение погасло.

— Ну-с, Петр Исаакович, это как раз случай применения оружия, которого воякам, к счастью, не дали. А про атомное-то слыхали?

— Немного… — Чтобы ответить, Пете пришлось чуть покашлять, прочистить сдавленное горло.

— И что слыхали?

— Про Лео Сцилларда… Он взял патент на ядерную бомбу совсем недавно…

— Если быть точным, Лео Сциллард взял патент в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Но Эрнест Резерфорд научился расщеплять атом в тысяча девятьсот одиннадцатом. Сделать бомбу можно было уже к мировой войне… Последствия улавливаете?

— Я понимаю, о чем вы… Но ведь немцев надо было победить!

Петя поймал себя на том, что готов молитвенно сложить руки, умоляя Бадмаева признать: ну необходимо ведь было!

— А немцы полагали, что необходимо победить Российскую империю и англичан, — пожал плечами Бадмаев. — Чем вы их лучше? Но можете радоваться — если бы Резерфорд не скрыл бы свое открытие и не сбежал к нам, атомная бомба сначала появилась бы именно в Британии. Ее использовали бы именно для того, чтобы победить немцев.

Бадмаев опять махнул рукой. На этот раз город на экране появился совершенно незнакомый, видный с высоты летящего аэроплана — метров семьсот. И видно было чуть со стороны.

— Гамбург… Тыща девятьсот семнадцатый… — прокомментировал Бадмаев. — Почему семнадцатый — понимаю, а вот почему именно Гамбург?! А! Это потому, что близко к границе. Иначе самолеты могут и перехватить.

Пока он говорил, самолеты над городом начали подниматься.

— Отбомбились…

Вдруг что-то произошло. Петя не мог поверить своим глазам: город исчез. Это было невероятно, но здания не были даже взорваны: они оказались мгновенно сметены какой-то чудовищной силой. Их сбросило, как мог бы сквозняк сбросить со стола несколько картонных муляжей. Местами развалины начали охватывать пожары, а над гибнущим городом начал возникать словно бы сверкающий столб чудовищного размера. Этот столб издавал глухой зловещий рокот, — такой гул производит иногда грозовая туча, но во много раз тише. От столба летели во все стороны какие-то нелепые обломки; столб неудержимо, мрачно рос и на колоссальной высоте начал вдруг еще и клубиться, расширяться, образуя такое же зловещее, пугающе громадное подобие огненного гриба.

Гриб качался, клубился, в нем шли какие-то превращения, а Гамбург охватывали пожары — словно бы этот нечеловеческий гул сам собой раздувал лютое пламя.

— Ну-ка, ну-ка… — Бадмаев делал что-то руками, город приблизился.

Стало видно, как мимо развалин бежит к Рейну толпа. Среди бегущих, топчущихся, ломящихся к воде Петя видел человека, одна половина лица которого сгорела до костей, а другая осталась почти целой. Женщина в обгорелых обрывках платья пыталась напоить почти сгоревший скелетик на руках. Какие-то похожие друг на друга — видимо, папа и сын — пытались снять друг с друга спекшуюся, приварившуюся к телу одежду. Но почему-то особенно врезался в память мальчик лет двенадцати. Этот мальчик потерянно стоял, а с его руки от плеча до пальцев спекшейся коркой отваливалась коричневая кожа: как на запеченной свинине.

— Посмотрим еще эпицентр…

В «эпицентре» было пусто и тихо, пожары шелестели в стороне, рев и крик прорывались приглушенно. Петя видел прямо на улицах несколько обгорелых скелетов. На самых дальних еще оставались остатки мягких тканей, у лежащих ближе к центру и кости все сильнее обгорали. Пошли уродливые темные пятна неправильной формы: прямо на булыжнике мостовой, как отпечатки скелетов. Появились пятна без костей. О происхождении пятен как-то не хотелось догадываться, а Бадмаев бодро рассказывал, что вот, невероятная температура создала такой интересный эффект: тени мгновенно сгоревших, испарившихся людей.

— И сколько людей тогда погибло бы? Ага… Сразу тысяч шестьдесят покойников и еще в два раза больше раненых. Еще потом начнется радиация, умрут в общей сложности тысяч двести человек. Вот они, Петр Исаакович, прямые результаты. Если бы у правителей были бы мощные отравляющие вещества и ядерное оружие — они бы их непременно велели применять. Что получилось бы — вы только что видели. Это при том, что атомная энергия может использоваться в мирных целях! Вот у нас есть атомный реактор… Его могли построить в Англии уже двадцать лет назад. Могли построить и в России, помешала только революция.

— Никогда не слышал об этом…

— Неудивительно… А вы слышали, что в Российской империи строили специальный самолет, который мог бы нести колоссальную бомбу?

— Я слышал про самолет «Илья Муромец»…

— Что же вы слышали?

— Отец рассказывал, это был самый большой самолет Первой мировой войны. Его построили в авиационном отделе Русско-Балтийского завода. На «Илье Муромце» поставили несколько рекордов грузоподъемности, числа пассажиров, времени и максимальной высоты полета.

— Верно. Но вы вряд ли знаете, что руководил работами великий ученый Игорь Иванович Сикорский.

— Отец говорил… Эмигрант?

— Да, Сикорский уехал в Североамериканские Соединенные Штаты.

Вот он и строил. «Илья Муромец» мог нести бомбу в четыреста килограммов. А уже в семнадцатом году Сикорскому было задание — создать самолет еще больший, чтобы нести бомбу весом до тонны. Понимаете, что это за бомба?

Петя невольно сглотнул горькую слюну.

— Вы никогда не слыхали про Радиевый институт?

— Конечно, слышал… Он расположен у нас, в Ленинграде, на Петроградской стороне… его возглавляет академик Владимир Иванович Вернадский.

— Именно… Причем Вернадские же уже уехали: в двадцать четвертом году в Париже Владимир Вернадский вел семинары, когда ему сделали некое предложение из эсэсэсэр… Такое предложение, что Вернадский вернулся в Москву. Его сын поехал в Соединенные Штаты, больше отец и сын уже никогда не встречались. А старший Вернадский возглавил Радиевый институт и начал второй раз готовить атомную бомбу{11}. Знаете, почему он ее до сих пор не изготовил?

Петя всем лицом изобразил крайнюю степень внимания.

— А потому, — мягко добивал его Бадмаев, — что мы ему этого не позволили. Наш атомный реактор здесь, в Крепости, — он у нас от Резерфорда. Вернадскому мы не позволили дать атомную бомбу его правительству: страшно подумать, на что ее могли бы применить. Мы два раза расстраивали его работу и похищали чертежи… Иначе атомная бомба у Сталина уже была бы.

Вот и судите! Атомная энергия может обернуться светом и теплом, движением громадных масс камня. А может… тем, что вы видели. Может, все-таки к лучшему, что Резерфорд убежал, а Вернадский немного не успел?

— Да что вы ко мне прицепились?! — раздосадованно, почти болезненно вскрикнул Петя. — Я солдат своего Отечества, поймите это!

— Даже это утверждение нуждается в уточнений: какое именно отечество вы изволили иметь в виду: Россию или эсэсэсэр?

Но не буду мучить вас — вы не готовы, вы почти больны от увиденного. Ограничусь констатацией факта: если бы у правительств были ВСЕ результаты научных открытий, мировая война оказалась бы совсем другой… И как вы видели, намного более ужасной. Так что, пожалуй, это все-таки к лучшему, что Лебедев и Резерфорд свои открытия утаили. И что Вернадский попросту не успел создать атомную бомбу: в России началась революция.

Вот вам вторая категория людей, которые захотели строить Крепость! — громко объявил Бадмаев Пете. — Мало тех, кто давно перерос людей, есть еще и такие вот… ученые с их несвоевременными открытиями. Им надо место, где бы эти открытия на время можно спрятать и в то же время можно обсуждать.

А третья категория — еще проще… рано или поздно всякий ученый сталкивается с печальным обстоятельством: ему предстоит умереть до того, как он совершит самые важные открытия. Это так грустно! И Гумбольдт, и Гёте, и Резерфорд, и Докучаев… Все они стояли на пороге нового, увлекательного познания, когда пришла пора умирать. А мы тут, с помощью новых наших знаний, можем сделать их… ну, не бессмертными, конечно, но намного более долговечными.

Ну-с, на один ваш вопрос я как будто ответил… Где другие?

— Они связаны с первым… Значит, Крепость создали Посвященные. Ученые. Крепостей несколько — я правильно понял?

— Правильно. Но где находятся остальные, вам знать рано.

— Я же не про это расспрашиваю… Получается, в Крепости всем заправляют Посвященные. Все признают это, хотя и относятся к Посвященным очень по-разному. И не боитесь вы восстания? Не всем же вы нравитесь — даже из обитателей Крепости?

— Намек понял… Вы правы — нас не любит не только Гурджиев. Признаю — с ним поступили почти жестоко… его уже начали готовить к Посвящению, а потом пришлось это прервать. Естественно, он затаил обиду.

— Вот он и возглавит восстание.

— Никогда не возглавит, и как раз по той причине, по который мы не взяли его в Посвященные.

— По какой же? Я вижу, что сами же Посвященные отбирают одних и не отбирают других. При этом они руководствуются только своими собственными соображениями. Это и правда обидно…

— Да нет в нашем выборе никакой тайны. Все просто!

Во-первых, у человека должны быть хотя бы зачатки способностей к ясновидению, к интуиции, творческий потенциал, стремление к долголетию… Мы же не встраиваем в человека все это, мы лишь помогаем развить то, что уже дано природой. Если этого нет — значит, нет.

Во-вторых, нужны определенные личностные качества… Какие — пока не скажу. Вон я вам пару картинок показал, вы уже чуть в обморок не упали.

И замечаю, что к нам пришла немалая удача: из двух экспедиций, искавших путь к нам, бедным, уцелело как раз по человеку, которые могут стать Посвященными.

— Получается, что Каган… Васильев… Иван… Они бы не смогли стать Посвященными?

— Почему вы не спрашиваете про Бубиха?

— Потому что с ним и так все ясно!

— А мне все ясно и с остальными. Все просто, юноша! Иван… Вы хоть помните, что он собирался вас убить?

— У него был приказ…

— У летчика, который бросил на Гамбург атомную бомбу, тоже был приказ. И у летчиков, которые сбрасывали химические бомбы на Париж и Петербург. И у артиллеристов тоже был приказ. Кстати, у вас тоже был приказ, и вы лихо его исполняли. Убили фон Бюлова, а это редкая удача — не говоря о том, что вы новичок, а Вильфрид фон Бюлов — опытный и смелый офицер, на пятнадцать лет старше вас и на десять кило тяжелее.

Но что характерно, Иван пополз вас убивать. Ваше счастье, что его прикончил другой… исполнитель приказа. Опоздай он, ваш спаситель, и вас бы пришлось оживлять, а это довольно мучительно.

— Иван убивал… Я убивал… Его убили… В чем же разница?

(Слова Бадмаева про «оживлять» Петя сразу не зафиксировал: голова была полным-полна другим.)

— Разница в том, — раздельно, веско вымолвил Бадмаев, — разница в том, что, выполняя приказ, Иван не думал о сохранении себя. Выполнить приказ ему было важнее всего. А вам — не важнее всего, вы за камушек прилегли, и, надо сказать, очень своевременно. Если оценивать, надо ли оживлять Ивана, я сразу отвечаю — нет! Нет и нет. Иван — тупая машина для убийства. Каган — не машина и не для убийства. Но и он — целиком в коммунистической идее. Он предан ей со всеми потрохами, он несется служить своему государству… Уловили? Он весь целиком в этой идее. ВЕСЬ!!! (Это последнее слово Бадмаев выкрикнул, так оно было ему важно.) И Васильев тоже целиком — в том, чему служит. Каган талантлив, от Васильева могут быть очень талантливые дети… Но пока что даже Каган — никакой не Посвященный. Он человек, и не более того.

— А Посвященные — не люди?!

— Не совсем люди. Больше, чем люди. Посвященного много… Он в любом государстве, в любом обществе, в любой профессии — не целиком. У него всегда остаются такие стороны, которые ни общество, ни профессия полностью не охватывают.

Петя в очередной раз чувствовал, что голова у него словно бы пухнет. Надо думать…

— Правильно, Петр Исаакович! Действительно, надо думать. Обо всем и всегда надо думать.

— Это вы мысли прочитали?

— В этом не было необходимости… Эти мысли у вас на лице были написаны. Но у меня предложение: давайте пока прервемся. Я только объясню вам, почему восстания не будет. Как вы себе представляете восстание, если мысли любого повстанца в любой момент можно прочитать? Вот поэтому, даже если Гурджиев найдет еще парочку недовольных, ничего и никогда он не сделает. Бухтит? И габала с ним, пусть бухтит. Ноет? И пусть себе ноет. Намекает, что кругом одни сволочи, он один хороший? Да и пускай, кому хуже от этой ерунды? А вот если Гурджиев затеет совершить уже какую-то реальную гадость… поверьте, это сразу станет очень даже заметно.

— И вы его сразу убьете.

— Не болтайте чепухи, Петр Исаакович! Никому не нужна эта трижды никчемная жизнь. Мы его просто трансгрессируем домой. Пусть катится в Париж, Москву или Тбилиси… Куда хочет.

— По-озвольте… Так ведь он будет знать, где находится Крепость!

— Бубих тоже знал… И что? Ему это очень помогло? Но самое главное — вот Гурджиев оказался… Будем милостивы к Гурджиеву — оказался в Париже. И что дальше?

— Он может обратиться в любую разведку…

— Угу… И рассказать, что лично общался с уже семнадцать лет как покойным Бадмаевым, даже выполнял его приказания. И не с одним только Бадмаевым! Он лично общался с целой толпой покойников, среди них — с приятелем Ломоносова, Георгом Рихманом. «У них там Рихман так и ходит, электрическую систему строит на атомной станции. Так и ходит, в парике и в порванном молнией башмаке!» Как вы думаете, где вскоре окажется Гурджиев?

Петя опять не хотел, а приходилось смеяться.

— Специалисты его проверят и скоро выпустят из сумасшедшего дома.

— Не выпустят, они его лечить начнут… Причем ведь вылечат, что самое интересное! Выпустят — но не раньше, чем Гурджиев честно признается, что никакого Бадмаева и Рихмана не видел, это был такой болезненный бред. В общем, выпустят обломки человека. А дальше что? — спросил Бадмаев и даже голову склонил на плечо.

Петя пожал плечами, уже чувствуя — худо будет Гурджиеву.

— Как психиатры объявят Гурджиева здоровым, — веско бросал слова Бадмаев, — так ему придется отвечать в разведке уже на серьезные вопросы: где он был и что делал несколько лет. Не в Шамбале же он сидел, верно? Не с Рихманом же общался? Улавливаете последствия?

— А если пойти в НКВД?

— Из НКВД он тоже сразу попадет в сумасшедший дом — как только помянет Георга Рихмана. НКВД в Шамбалу не верит, верит только один отдел НКВД. Если Гурджиева загребут в тот достопамятный отдел, с которым вы познакомились, — ему конец, потому что сразу создадут новую группу, Гурджиева высосут, и… разве что карту нарисовать попросят поподробнее. А если не попадет Гурджиев в тот самый отдел?

— Придется рассказывать, что делал и где был несколько лет.

— Пра-авильно… Реалистично мыслите. А ответить ни на один вопрос он не может… Потому что никто не поверит. И получается — если мы трансгрессируем крамольника — придется ему всю оставшуюся жизнь скрываться, прятаться, брать новое имя, профессию и документы… Причем если поймают — получится, что он находился на нелегальном положении. И пусть рассказывает, на кого работает, гад!

— Картинка… Я так понимаю, она относится не к одному Гурджиеву…

— Конечно. К вам она тоже относится. И вообще к кому угодно. Так что будьте как дома, осваивайте жизнь в Крепости, но крушения существующего порядка вещей не опасайтесь, за мою жизнь и здоровье, за жизнь и здоровье других Посвященных не беспокойтесь. К Посвященным относятся очень по-разному, но восстать не посмеет никто.

— И я, получается, тоже Посвященный?

— Точнее сказать: вы можете стать Посвященным, если этого захотите. Но знаете что? У меня есть острое желание пообедать, а за обедом я вас познакомлю с интереснейшим человеком — с вашим спасителем.

— С моим спасителем?! Мой спаситель — это вы…

— Нет-нет! Я ваш лечащий врач. А спас вашу жизнь человек, который очень вовремя пристрелил вашего однополчанина Ивана… Его зовут Вальтер фон Штауфеншутц… Вас необходимо познакомить.

Друг из мира живых

Привычный мир продолжал распадаться. Вот и «враг» оказался спасителем. Причем спас не потому, что хотел. А потому, что убил ползущего врага. «Врага»?! Члена группы Васильева, соратника, «своего». Убил в тот момент, когда «свой» шел убивать «своего». Безумие… Полное безумие.

Обед сервировали прямо здесь — непривычно вкусный, странно-торжественный, со всеми этими переменами блюд, вилками в левой руке, с салфетками размером с полотенце. К удивлению Пети, Федя принимал в обеде самое «человеческое» участие, вел себя очень прилично.

А Вальтер фон Штауфеншутц оказался парнем примерно его, Петиного, возраста, крепко сложенным и гибким. Лицо «простое» — такие черты могут быть у умного мужика… рабочего с квалификацией… Скажем, у водителя трамвая. Но черты лица подвижные, нервные — сразу чувствуется активность, быстрота реакции. Большой, часто улыбающийся рот.

Умные темные глаза… Глаза, в которых словно бы навсегда отразились прочитанные книги, картины, разговоры с умными людьми. Глаза человека, чей ум развивали с детства, с первых улыбок мамы над колыбелью.

— Вот ваш спаситель… — указал Бадмаев на Вальтера.

Тот улыбнулся, подал широкую крепкую руку самой «мужицкой» формы.

— А это ваш убийца, Вальтер, — перешел Бадмаев на немецкий.

Петя не очень знал, что делать, но Вальтер улыбнулся и стиснул его руку посильнее.

— Натеюс, ви еще путете шалеть, хотя люти обично не шалейт, што промахнулись. — Примерно так это звучало: Вальтер старался говорить по-русски. С сильным акцентом, но понятно.

Петя ответил по-немецки, что ему жаль другого — что он вообще стрелял.

— Мы солдаты, — пожал плечами фон Штауфеншутц.

Это было Пете понятнее рассуждений Бадмаева… Все верно: солдаты выполняют свой долг, очень стараются не промахнуться, но если промахиваются друг по другу — иногда оказывается даже лучше.

Петр Александрович усадил Вальтера, мягко расспрашивал его… примерно о том же, что и Петю. Вальтер попал в отряд ищущих Шамбалу почти так же, как Петя: изучал язык и к тому же спортсмен и радист. Но именно что «почти», потому что никто не пытался «шить» ему дело, не провоцировал и не выкручивал рук Вальтеру назначили свидание, долго говорили с ним и наконец предложили поучаствовать.

— Подумайте! — сказали ему. — Риск намного выше, чем в любой работе, которую вы до сих пор выполняли. Правда, и плата много выше, а уж про возможности карьеры вы сами должны понимать.

Действительно, участие в такой германской экспедиции оплачивалось, причем очень хорошо.

Вальтер час курил, прогуливаясь вдоль реки Шпрее, а потом дал согласие. Как и Петя, он сразу же не вернулся домой, а отправился в лагерь в горах, готовиться к выезду.

Как и в СССР? Нет… И тут близкое, понятное, соседствовало с полной фантастикой: родные Вальтера не знали, где он и что делает, но для них он и не был покойником. Домой Вальтеру позвонили и сообщили его близким: ближайший год или два Вальтер будет нести почетную секретную службу, полную патриотического смысла.

Зачем Рейху нужна Шамбала? Ну это же очень просто! Если правда даже далеко не все в рассказах о Шамбале, если правда — это хотя бы десятая часть, то и тогда этой десятой хватит, чтобы сделать Рейх непобедимым. Ведь Рейх окружен врагами, даже внутри Рейха у него много недоброжелателей. Представляете: если тайная полиция начнет читать мысли маловеров и пустых болтунов?! Это же будет полной победой над внутренним врагом! А если войска сладчайшего фюрера смогут внезапно появляться в нужном месте? Тогда и война внешнего врага против Рейха станет совершенно невозможной.

Представляете, вот президент США проводит совещание… Собрал своих генералов и планирует нападение на Рейх. А в это время в Овальный кабинет Белого дома входят доблестные немецкие солдаты. Они наводят винтовки на президента и его генералов! И все! Война не началась, но она уже кончилась…

Или вот английский кабинет министров во главе с Уинстоном Черчиллем собрался планировать с нами войну… кто выступает «за», кто «против», и тут из стены выходят солдаты во главе с Отто Скорцени. Оберштурмбаннфюрер вынимает пистолет и вежливо так указывает стволом, кого из членов кабинета пока оставлять, а кого сразу забираем с собой. Вот и все, война выиграна еще до начала боевых действий.

— А почему вы решили, Вальтер, что в Шамбале вас примут как родных и дадут вам для использования все свои секреты?

— Так это же очевидно! Шамбалу создали древние арийские жрецы… Они унесли в Шамбалу тайны, которыми владели на острове Туле. Ключ к овладению миром — в соединении тайн Шамбалы и современных технологий.

— Хотел бы я в это верить, Вальтер, — качал головой Бадмаев. — Потому что сам являюсь соединением древних тайн Востока с современными технологиями. Но очень боюсь, у вас в голове страшный туман… Еще более страшный, чем в голове вот этого молодого человека (с этими словами Бадмаев указывал на Петю). Боюсь, что в Шамбале не было и нет никаких жрецов с острова Туле, арийцев и нордических типов. Надо же такое выдумать…

— Но вы принимаете нас тут просто замечательно! Принимаете в Крепости, которая была раньше Шамбалой. И где-то, вы рассказывали, есть еще ход в Другой Мир… Может, там и хранятся тайны наших жрецов?

— Может быть, придет время вам это изучить самому, и очень тщательно. Вопрос, когда именно и как… Но вот насчет готовности жрецов Шамбалы сотрудничать с вами: скажем, Петр Исаакович совершенно уверен, что Шамбала будет сотрудничать именно с коммунистами.

— Почему?!

— Потому что коммунисты проводят в жизнь древние идеалы, которыми живет Шамбала. Они на практике осуществляют то, о чем мечтали древние мудрецы.

— Но это мы приводим в жизнь древние великие идеи равенства, которые принесены еще с острова Туле! А коммунизм — это еврейское извращение древней арийской идеи! Как могут древние жрецы помогать коммунистам, если коммунизм уже начался с массового истребления белых людей… В одном Крыму они истребили больше ста тысяч человек, а всего — несколько миллионов.

— Так говорят наши враги! — не выдержал Петя. — Это белогвардейская пропаганда!

Если бы Петя видел только грустную усмешку Казанцева, еще ладно… Но Бадмаев усмехался так же высокомерно и мудро… Выдержать это оказалось еще более трудно.

— А что вы смеетесь?! Я мог бы показать альбомы, изданные Еврейской секцией Интернационала, с фотографиями сгоревших заживо, с записью показаний свидетелей погромов. Это хоть доказательства?!

(При упоминании Интернационала Вальтер фон Штауфеншутц демонстративно схватился за голову.)

— Зря вы так реагируете, Вальтер, — мягко, грустно произнес Бадмаев. — К сожалению, эти преступления действительно совершались.

— Возможно… Но видели бы вы, что творил Интернационал у нас в Германии… Пролетарии! А их вы вообще когда-нибудь видели?! Нет?! Ваше счастье. Интернационал нанимал самое дикое, самое грубое отребье, какое только есть в Германии. Я еще застал… Я видел своими глазами, как по улицам Берлина идут вооруженные толпы. Идут с винтовками, в новенькой форме и поют… Вальтер вскинул руку со стиснутым кулаком и громко запел:

На зов Коминтерна, стальными рядами,

Под знамя Советов, под красное знамя!

Мы — красного фронта отряд боевой,

И мы не отступим с пути своего.

— А дальше еще круче. Что называется, сознались!

И Вальтер, так же вздымая в небо стиснутый кулак, пропел:

Огонь ленинизма наш путь освещает,

На штурм капитала весь мир поднимает.

Два класса столкнулись в последнем бою,

Наш лозунг — Всемирный Советский Союз.

Петя, конечно, слышал о героической борьбе немецкого пролетариата за Мировую революцию, за победу коммунизма во всем мире. И что плохого?!

— Так вот они и осуществляют планы древних мудрецов!

— На деньги из Москвы? Ведут развал государства на средства иностранной державы и таким способом осуществляют?

— Карл Либкнехт… — начал было Петя… и поперхнулся. Потому что даже он знал: как раз героические Роза Люксембург и Карл Либкнехт работали на деньги Москвы… И они сами не раз хвастались, что делают именно это: разваливают немецкое государство. Вальтер, конечно, не прав, но затея этих двоих и правда оборачивалась какой-то непривычной стороной. Пришлось кончить не о том, о чем начал: — Интернационал или нет, а все равно зверства белогвардейцев давно доказаны! Даже книги изданы! Коммунисты никогда не совершали ничего подобного: не пытали и не убивали!

— А за что же тогда Морис Конради убил Вацлава Воровского?

Это Петя «хорошо знал» и с удовольствием выдал, чему учили:

— Белогвардеец Конради убил советского дипломата по заданию империалистов и буржуазии Запада!

Казанцев дико захохотал, примолк под укоризненным взглядом Бадмаева, махнул рукой и куда-то быстро убежал.

— Конради и правда воевал под знаменами Деникина и Врангеля… Но стрелял он, чтобы отомстить за свою семью, верно ведь? Петер, если бы ваш отец умер в тюрьме от побоев, неужели вы хотя бы не попытались отомстить? А если бы ваши дядя, тетя, старший брат были бы расстреляны как заложники?

Петя только сглотнул слюну, потому что ни о чем подобном просто не имел представления.

— И заметьте, Конради вполне мог убить трех человек: он открыл огонь в ресторане гостиницы «Сесиль», когда Воровский там кушал на отнятые у семьи Конради деньги со своими помощниками: Дивильковским и Аренсом.

Конради убил Воровского первым же выстрелом в затылок. Он что, не мог убить и остальных?! А он намеренно несмертельно ранил в плечо и бедро Аренса, Дивильковскому всадил пулю в бок. Потом он бросил револьвер и крикнул метрдотелю: «А теперь зовите полицию!» Полиции же он заявил: «Я сделал доброе дело — русские большевики погубили всю Европу… Это пойдет на пользу всему миру».

— Наверное, он хотел, чтобы состоялся шумный судебный процесс! Это входило в его задание.

— Но и тогда не понятно, почему он пощадил двух врагов, которые были в полной его власти. Верно? А на суде он сказал буквально следующее…

Тут фон Штауфеншутц полез в карман, вытащил записную книжку и прочитал: «Я верю, что с уничтожением каждого большевика человечество идет вперед по пути прогресса. Надеюсь, что моему примеру последуют другие смельчаки, проявив тем самым величие своих чувств!»

Вальтер обвел присутствующих взглядом, спрятал книжку и продолжил:

— Прокурор логично заявил, что убийство даже тирана является тяжелым преступлением. В ответ адвокат Конради указал в окно на памятник Вильгельму Теллю: его тоже надо снести?!

И, обращаясь к Пете:

— Вы знаете легенду о Вильгельме Телле?

— Революционер Вильгельм Телль боролся за освобождение народа!

— Если быть точным, то боролся Вильгельм Телль против унижения своего народа… Наместник императора, жестокий герцог Геслер велел жителям Швейцарии кланяться своей шляпе. Свободолюбивый, как все арийцы, Вильгельм Телль не стал кланяться шляпе герцога. И тогда в наказание Геслер заставил его стрелять в яблоко, поставленное на голову сына стрелка. Телль попал в яблоко, но зачем-то достал из колчана две стрелы… Он признался, что если бы попал в сына, то другой стрелой убил бы Геслера. Вильгельма бросают в тюрьму, он бежит в горы и после многих приключений подстерегает Геслера на дороге между скалами и убивает его стрелой.

Вальтер опять обвел глазами присутствующих, уже с откровенным торжеством.

— Но мы заговорили о Конради и его подвиге… Не подпрыгивайте, Петер, конечно, подвиге! И я уверен, что на его месте вы действовали бы точно так же. Человек, который продырявил мне грудь, никак не может быть трусом.

Так вот, защита представила суду в Лозанне материалы Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. Эта комиссия была создана в апреле тысяча девятьсот девятнадцатого года по распоряжению Главнокомандующего вооруженных сил на Юге России генерал-лейтенанта Деникина. Во главе Комиссии был назначен известный московский юрист и общественный деятель, член кадетской партии, действительный статский советник Мейнгардт… Как видно по фамилии, немец.

Причина организации Комиссии проста: в мае девятнадцатого года армия Деникина начала успешное наступление на север, оно продолжалось все лето и начало осени. Белые освободили значительные территории, много городов, и всюду им открывались картины бесчисленных и страшных преступлений советской власти.

Комиссия руководствовалась дореволюционными правовыми нормами… нормами цивилизованного общества, а не классовым чутьем и революционным сознанием. Расследования, раскопки могил, обыски в зданиях, занимавшихся бесчисленными чрезвычайками, производились в присутствии свидетелей, представителей русского командования и прессы. При расследовании преступлений коммунистов в Киеве, Харькове, Одессе, Николаеве, Херсоне, Воронеже, Царицыне применялась фотосъемка и киносъемка. То, что расследовала комиссия, что она показала на суде в Лозанне, было не эмоциями, а фактами.

Факты порой ужасны: множество голых мужских, женских и детских трупов со следами самых чудовищных пыток. Людей разрубали на куски, четвертовали, проламывали им головы дубиной или пробивали череп молотком, вбивали кол в грудную клетку, вспарывали животы. Нашли много трупов людей, умерщвленных штыками или вилами с прокалыванием шеи, живота или груди. Некоторых закапывали заживо, причем одна из женщин была связана со своей восьмилетней дочерью.

Пока фон Штауфеншутц говорил, Казанцев принес откуда-то большущий том…

— А одно из мест экзекуций в Киеве выглядело так, — перебил до сих пор очень вежливый Казанцев. — «Весь цементный пол большого гаража был залит уже не бежавшей вследствие жары, а стоявшей на несколько дюймов кровью, смешанной в ужасающую массу с мозгом, черепными костями, клочьями волос и другими человеческими останками. Все стены были забрызганы кровью, на них рядом с тысячами дыр от пуль налипли частицы мозга и куски головной кожи. Из середины гаража в соседнее помещение, где был подземный сток, вел желоб в четверть метра ширины и глубины, и приблизительно в десять метров длины. Этот желоб был на всем протяжении доверху наполнен кровью».

Петр Исаакович, вот же они, материалы Особой комиссии… Петя, я понимаю вашего оппонента, — Казанцев ласково улыбнулся фон Штауфеншутцу, — но зря он на вас так насел… Вы не виноваты, вас так учили. Просьба одна: когда будет время, прочитайте и эту книгу, и еще кое-что… Ладно?

— А белый террор? — глухо спросил Петя, грызя ноготь.

— Приведите факты белого террора, Петер, — тихо попросил Вальтер. Он даже не спорил с Петей, он скорее соболезновал: вот во что тебя втянули, парень…

— Вальтер прав в главном — коммунизм в России начался с чудовищного насилия и массового террора. Особая комиссия обнародовала цифру — миллион семьсот тысяч жертв красного террора. Эту цифру признал реальной и суд в Швейцарии. Я надеюсь, Петр Исаакович, вы прочитаете подборку, которую я приготовлю.

Петя растерянно кивнул. Голова у него пухла, слишком многое приходилось пересматривать.

— А я выражу надежду еще в одном… — Бадмаев говорил очень решительно. — Что мы еще поговорим и на эту тему, и на другие важные и порой страшные темы. Но я хочу верить, что наши молодые друзья будут спорить только словами и, кроме споров, смогут сотрудничать. И что сейчас мы продолжим разговор, ради которого собрались.

Присутствующие закивали, и Петр Алексеевич закончил:

— Сейчас я попрошу Вальтера закончить свой рассказ про то, как его отряд искал Шамбалу.

Эта часть рассказа фон Штауфеншутца оказалась еще больше похожа на историю Пети. Отряд шел дольше, и только в одном — с большим комфортом: медленно поднимаясь из Индии в Гималаи, немцы постепенно акклиматизировались, меньше страдали от горной болезни. Да и подбирали в отряд людей, уже бывавших в горах.

Как и Васильев у Пети, командир немецкого отряда с простонародной фамилией Шмидт вызывал у Вальтера сложные чувства. Но в целом Вальтер больше ему доверял, чем Петя Васильеву.

— Он же как раз пролетарий?

— Зачем вы так? У Шмидта прекрасная квалификация, он умел массу вещей, и очень достойная личность. Социал-демократы у нас часто бывали очень хорошими людьми, они занимали самую похвальную позицию. В девятнадцатом и в двадцать третьем на улицах Берлина в бой на коммунистов вместе шли рабочие и офицерские отряды.

Петя ждал, что европейскому чистоплюю будет в Тибете куда тяжелее, чем ему. А получалось, что наоборот! Странно, но к тибетцам Вальтер относился лучше Пети. Да, несусветная грязь, да, дикие нравы, да, невероятная отсталость. Но ничего, наши собственные предки были не лучше. К тому же среди тибетских лам живут потомки арийцев, носители древнего и великого знания.

По тому, как Вальтер ел, как он сидел, чувствовалось хорошее воспитание. В умном узком лице с волевым подбородком, в серых отчаянных глазах, во всей подтянутой фигуре чувствовалась порода. Петю это, против воли, привлекало. Против воли? Да… Петю учили не любить, презирать аристократию. А этого парня он «чувствовал» как очень надежного и сильного. Голос говорил ему: Вальтер — человек очень надежный, с прекрасными мужскими качествами и к тому же умный, образованный.

Он вообще был понятный и непонятный одновременно.

Понятный, потому что думал и чувствовал почти как Петя.

Непонятный, потому что был сыном совсем другого общества. Уверенный в себе, не униженный, какой-то очень естественно гордый… Таким хотел бы быть и Петя, и Каган… но они хотели, а Вальтер просто был, и все тут!

Убеждение в превосходстве всего германского странно уживалось в Вальтере с терпимостью. Память о знатных предках мешалась с глубоким убеждением: во всех слоях общества бывают достойные люди.

Как ни пытался Петя увидеть в Вальтере то, чему его учили, не получалось: не было в фон Штауфеншутце ни грамма ни высокомерия, ни спеси. Презирать Вальтера можно было только одним способом: не замечая его самого и ненавидя как «представителя класса».

Петя наблюдал за Вальтером не только потому, что — «спаситель». И не потому, что велели. Странно, но Вальтер ему нравился, и нравился чем дальше, тем сильнее.

— А вот лучше скажите… — начал было Петя, оглянулся на Бадмаева. Тот кивнул, и Петя закончил: — А вот скажите лучше — почему вы сразу начали стрелять в Бубиха?

— Среди приказов, которые нам дали, был и такой: обнаружить и уничтожить советскую экспедицию. И мы знали, что ее ведет Бубих, у нас были его фотопортреты.

— Откуда?!

Ответил не Вальтер, а Бадмаев:

— Да оттуда, что Бубих выступал по всей Европе, рассказывал о своих связях с Шамбалой. Прямо как свой человек в Шамбале. Ясное дело: если караван ведет Бубих — это советская экспедиция.

— А вы совсем его не знали, господин Бадмаев?

— Знал… Мы встречались еще в Петербурге, Бубих все пропагандировал свои картины.

— У нас эти картины тоже многие видели, — вставил фон Штауфеншутц. — Наверное, Бубих думал, что, если переоденется в тибетскую хламиду, его никто не узнает. А мы его узнали, и все сразу сделалось ясно.

— Ну, как будто вы немного познакомились, — подвел итоги Петр Александрович. — А сейчас, думаю, Петру Исааковичу стоит… Вас ждут, Петр Исаакович, и на все ваши остальные вопросы ответят именно там. Это близко, третья дверь по коридору направо. Вот Вальтеру придется задержаться. Он все равно окажется в той же компании, но пока с ним просят разрешения пообщаться очень почтенные люди… Отказывать этим людям не стоит.

Какими вы будете

Изо всех сил стараясь не хромать, Петя постучал в массивную дверь, потом толкнул… За дверью оказалась большая, метров пять на пять, квадратная комната с очень высокими потолками. Почти куб. По всем стенам комнаты шли то ли шкапы, то ли стеллажи с резными темными стояками, широкими полками разной высоты, на две книги, с настольными лампами и выдвижными ящиками. Были там и секции с картотеками, где, кроме выдвижных ящиков, — ничего. У стеллажей стояли стремянки такого основательного вида, что Пете подумалось: с ними можно даже штурмовать вражескую крепость.

Прямо напротив Пети, у противоположной стены, возвышался огромных размеров стол. За этим столом сидел человек и писал. Светила настольная лампа, почти на бумагу падала косматая седая грива, от всех ее движений колыхались тени по углам. Человек громко сопел.

С минуту Петя наблюдал за этим человеком, потом кашлянул.

— Да заходите, заходите… — сварливо отнесся к нему человек. — В ногах правды нет.

Человек поднял голову, и Петя без труда узнал его. Удивился? Уже нет… Он уже ожидал чего-то самого невероятного. Ну подумаешь, сидит и пишет живой и здоровый Менделеев… Бывает.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович.

— Добрый день, Петр Исаакович.

— Просто Петр… Петя… Для вас.

— Ну и ладно. А скажите, Петр… скажите, Петя, что вы теперь собираетесь делать? И какие вообще у вас ощущения?

Петя облизнул мгновенно спекшиеся губы. Говорить с Менделеевым в любом случае оказывалось не очень просто. А тут еще и говорить о собственных сумбурных ощущениях, о своих планах… которых пока просто нет.

— Я чувствую, что, попав сюда, я уже никогда не буду прежним.

— Когда вам исполнилось три года, вы были обречены никогда не быть таким, каким были в грудном возрасте… И перед выездом из Петербурга вы не были прежним… Не были таким, каким были при поступлении на филологический факультет. Вы растете, это обыкновенно… Так чем бы вы хотели заниматься?

— Меня уже звали и в инженеры, и в скотники, и охотиться на яков…

— Это вас звали. А вам куда хочется?

— Всю жизнь я думал, что буду ученым. Специалистом по языку и культуре Востока. Буду преподавать… Но это ведь здесь не очень нужно…

— Ошибаетесь, это очень нужно. И вообще мы оказались в самой тупиковой ситуации. Уж вы не оставляйте нас, юноша. Вам тут непонятно? Тяжело?

— Непонятно, но не тяжело… И, конечно же, мне очень интересно…

Менделеев наклонил седую гриву.

— И еще мне понравилось наблюдать за человеком, слушать свою «интуицию». Всегда мои «переживалки» вызывали только иронию… А тут, в Крепости, — наоборот. Может, и правда надо больше прислушиваться к себе?

— Надо больше слушать себя и поменьше бояться делать выводы… Итак, вы готовы развивать интуицию… Наверное, хотели бы и проходить сквозь стены?

— Не обязательно, — заулыбался Петя. — Я ведь вижу, это совсем не главное. Все, кроме Гурджиева, относятся к этому с такой иронией, что просто делается смешно… Скорее мне хотелось бы развить в себе качества, которые и правда сделали бы меня совершеннее. Наверное, производным от них стала бы и способность проходить сквозь стены…

— А «третий глаз»? Хотите, мы вам вырастим «третий глаз»?

Менделеев заулыбался, словно обещал конфету ребенку.

— «Третий глаз» — это новая глазница во лбу? Над переносицей?

— Вы сами верите в чушь, которую несете?

— Так ведь человек с «третьим глазом» видит окружающих насквозь? Я думал, «третий глаз» излучает что-то вроде лучей рентгена…

— Долбить вам череп никто не собирается, и вообще «третий глаз» — это совершенно другое.

— А у вас есть «третий глаз»?

— Конечно, есть. Делайте выводы.

— Может быть, «третий глаз» — это как раз умение быстро чувствовать других? Умение видеть и быстро просчитывать то, чего люди обычно не видят?

Менделеев откинулся на спинку кресла с таким довольным выражением, что Петя тоже заулыбался.

— Если это так, «третий глаз» вы хотите?

— Тогда хочу… Раз вы не будете мне сверлить череп.

Менделеев гулко захохотал. В этот момент из стены вышел еще один солидный человек, с лицом знакомым… Петя его не узнал, но на всякий случай встал и поклонился.

— Василий Васильевич, — отрекомендовался появившийся.

— Это господин Докучаев, — прибавил оставшийся сидеть Менделеев. И отнесся уже к вошедшему: — Присядь, Вася, тут разговор, кажется, не короткий.

— Я потому и зашел, что юноша думающий попался. Вальтер, кажется, не хуже… Интересный.

Докучаев непринужденно присел в кресло.

— А знаете, чего я больше всего не понимаю? — обратился Петя к этим двум. Лица повернулись в его сторону, и Петя продолжал, словно прыгая в холодную воду: — Я вот чего не понимаю… Я не понимаю, чего вы все время со мной возитесь? Спасли? Спасибо… Но вы как будто на мой счет имеете какие-то планы… Мне намекают, что я — возможный Посвященный, вот вы предлагаете невероятно развить интуицию… А зачем? Неужели я вам нужен, чтобы помогать выращивать помидоры в залах для гидропоники?

— Отношение к вам как к спасенному может определяться и простым гуманизмом… Разве нет?

— Может. Но мне все время делают намеки, выходящие за пределы гуманизма. Скажите честно: что от меня требуется?

Менделеев опять оглушительно захохотал. Докучаев, наоборот, сделался несколько задумчив.

— А что? Востер! — отнесся Менделеев к коллеге. — Мы б на его месте оробели… И уже Пете: — А что? Очень хочется в Посвященные?

— Нет, — Петя заулыбался, даже затряс головой для убедительности. — Скорее страшно… Но вы же сами говорили — надо расти.

— Я ж говорю — востер! Но разговор все равно у нас состоится не из легких… Готовы?

— Готов… Я так понимаю, меня к такому разговору давно готовят…

— Хорошо бы еще, чтоб приготовили… — задумчиво обронил Докучаев. — А то, знаете, множество людей жаждет получить свои знаки отличия от большинства… А того совершенно не ожидают, что им от этого выпадут новые обязанности, трудности, а то и всяческие неприятности.

— Например, как если кончил человек курс обучения, сдал трудный экзамен, а его за это цап! — и в экспедицию, Шамбалу искать? Так? — с невинным видом вставил Петя.

На этот раз смеялись оба его собеседника.

— Ну вот, главное вы уловили. Давайте последовательно, Петя… Петр Исаакович. Итак, первое: людей, которые обладают некоторыми необычными способностями, не так много. Вы — один из этих немногих, и сделать из вас Посвященного — дело хорошее, независимо ни от чего другого. Это понятно? Принимается?

— Принимается. Большое спасибо.

— Пока не за что. Раз вы попали в нашу Крепость, хода назад вам уже нет… Тоже понятно?

— Не совсем… Крепость же ищут и все равно рано или поздно найдут. Сколько можно прятаться от всего человечества?

— Можно долго… На Востоке, кстати, это легче. Но самое главное — именно вам и в вашем положении вернуться почти невозможно. Если и возможно — то под чужим именем, тайно и в другую страну… Это понятно?

— К сожалению…

— Вот поэтому мы вас и стараемся приютить и обогреть. Думаю, это тоже вполне понятно: люди должны отвечать за жизнь тех, в чью судьбу вмешались. А кроме того, мы и правда рады видеть здесь вас и Вальтера. Судя по всему, нашего полку прибыло, и мы просто радуемся — как Провидение указало на вас… Что указало — это-то вы понимаете?

— Нет… Что еще за Провидение? Боженька, что ли?!

— Не стоит говорить о Нем так фамильярно… — очень серьезно проговорил Докучаев. — Я понимаю, вы получили советское воспитание, но не стоит так развязно демонстрировать свое неуважение к Высшим Силам.

— Вы же ученые? — удивился Петя.

— Да… И что?

— Вы же не можете всерьез верить в Бога!

Ученые переглянулись. Менделеев даже вперед подался, в упор глядя на Петю.

— Почему это мы не можем всерьез верить?

— Наука доказала, что Бога нет! Религия — опиум для народа!

Ученые опять переглянулись.

— И религия всегда воевала с наукой! Джордано Бруно и других великих ученых сжигали за то, что они утверждали научные факты.

Молчание. Выражение лиц ученых сделалось не передаваемым словами: серьезным и грустным, но еще много чего было на них…

— Давайте внесем ясность в вопрос… Как вы справедливо заметили, мы с Василием Васильевичем — ученые. Именно благодаря этому мы — люди верующие (при этих словах Докучаев энергично закивал). Доказывать вам ничего не буду, а только расскажу одну уже довольно старую историю… времени у нас много, отвлечемся?

— Конечно… — растерянно согласился Петя.

— Непременно! — энергично высказался Докучаев.

— И это будет… — назидательно поднял Менделеев указательный палец, — это будет история про Вольтера, про Академию наук и про избрание кардиналов в папы римские. Вы знаете, как избирают в папы римские, Петя?

— Не очень…

— А избирают их так: в комнату садится ровно двенадцать кардиналов. Почему именно двенадцать, а, Петя?!

— Наверное, по числу Апостолов…

— Именно! По числу Святых Апостолов. Каждому кардиналу дается свеча… А чаще всего дается по огрызку свечи, больше не надо. Творят молитву, и вспыхивает одна из свечек. Иногда бывает, что не вспыхивает ни одна свеча, но никогда не бывает, чтобы вспыхнуло сразу две и больше свечей. И когда это происходит, всем ясно — Господь избрал папу. Что вы говорите, Петр Исаакович?

— Я ничего не говорю…

— Но собирались?

— И не собирался… но ведь ясно же, что попам… то есть кардиналам… в общем, кто избирает — что им известно действие фосфора…

— Вот-вот! Именно! Именно так и думали люди, выпускавшие в Париже большую такую книгу — «Энциклопедию»… О них вы наверняка слышали, Петя…

— Конечно, слышал! Это были великие ученые: Вольтер, Дидро, Гольбах, Мирабо!

— Великие ученые?

Менделеев склонил набок голову, выражение куда как ироничное.

— А скажите, Петя, какие именно теории выдвинули эти великие ученые? Что именно они открыли, создали, изучили?

Петя даже засопел от напряжения, но назвать великие теории Вольтера или гениальные гипотезы Дидро он как-то затруднился.

— Ну что? Никак не можете припомнить?

— Не такой я великий ученый…

— Не в вас дело, Петр Исаакович. Никто из нас не в состоянии рассказать о великих делах этой публики просто потому, что их нет, великих дел. Нет никаких научных достижений. Нет теорий, нет открытий, нет идей… Совершенно ничего! Пустота.

— Так почему же все говорят…

Петя не закончил, что же именно «все говорят». Ведь и правда — «все говорят», его учили… Но никаких серьезных свершений энциклопедистов не называли… Ничего определенного, исключительно такие общие фразы.

— Так что же «все говорят», юноша?

Докучаев даже голову склонил на плечо, ангельски улыбался. А ведь придется отвечать…

— Меня учили люди поумнее меня, что энциклопедисты проповедовали науку…

Громкий хлопок заставил Петю подпрыгнуть: в который раз Менделеев хлопнул ладонью по крышке стола.

— Вот это точно! Именно — проповедовали. А когда умные люди, когда твои учителя на сто рядов повторяют, что Вольтер гений, приходится верить… Верно ведь?

— А он не гений?

— А вы его читали? Хоть что-то?

— У нас в библиотеке что-то было…

— А вы не читали, хоть и было?

— Не читал…

— Но что Вольтер гений, точно знаете? Хоть ничего и не читали?

Петя пожал плечами. Уже много раз за последние дни у него в голове что-то рушилось.

— Ну то-то же… Очень опасно принимать на веру слова даже самых умных людей. Но когда «все знают», юноши обычно все-таки принимают на веру… И зря! Так вот: вам сказали, что в этой самой «Энциклопедии» великие французские ученые записали все научные знания той эпохи? Все верно?

Петя осознавал, что так невежливо, и все-таки дернул плечом. Очень уж не хотелось отвечать.

— Как вы думаете, Петя, — метеориты существуют?

— Как будто да… — заулыбался Петя. — Я своими глазами видел огромный железный метеорит, называется «Палласово железо»…

— А почему он так называется?

На это Петя был в состоянии ответить:

— Потому что этот гигантский метеорит, весом в шестьсот килограммов, нашел на Енисее местный кузнец Медведев в 1749 году. Он все собирался пустить его на ножи или плуги, но никак не решался. А глава экспедиции из Санкт-Петербурга, Петр Симон Паллас, в 1772 году увез этот метеорит в Петербург.

— Спр-раведливо! Р-рад, юноша, что вы это знаете. А вот знаете ли вы такое имя: Эрнст Хладни? (Менделеев произнес эту фамилию с ударением на последний слог, словно бы у француза.)

— Нет… Это кто — соратник Палласа?

— Не совсем… Немецкий ученый Эрнст Флоренс Хладни из старинного города Виттенберга разрабатывал свою теорию происхождения метеоритов и их возгорания в плотных слоях атмосферы. Хладни работал в Петербурге, исследовал «Палласово железо» и другие космические объекты… Тоже в Петербурге. После этого он в Риге издал книгу про метеориты. Тем самым он заложил основы новой науки, — метеоритологии… Жаль, что вы не знаете этого имени. А что же писали о метеоритах в «Энциклопедии»? А? Это вы знаете?

— Нет… — Петя опять дернул плечом.

— В «Энциклопедии» некий Мирабо написал, что никаких метеоритов не существует…

Менделеев сделал длинную паузу, перевел взгляд с усмехавшегося Докучаева на смущенного Петю и продолжал:

— Мирабо в «Энциклопедии» написал статью по метеориты… В статье утверждалось, что метеориты придумали священники, чтобы обманывать народ. Ведь метеориты — это камни, якобы падающие с неба. На самом же деле никакие камни с неба не падают, «потому что на небе нет камней».

— И это не единственный случай… Самое же забавное, что «Энциклопедию» писали как свод всех вообще знаний о мире… Представляете? Всех вообще! Французы считали, что все уже известно и открыто. Остается только записать и пропагандировать! — подлетел Докучаев.

— Самое забавное? Нет… Знайте, юноша, что никакой России вообще не существует. Это вы знаете?

— Ну она ведь существует… — робко заулыбался Петя…

— Это вы так думаете. Россию тоже придумали попы, чтобы обманывать рабочих.

Петя закряхтел и заерзал. Он прекрасно понимал, что сейчас ему опять скажут об «Энциклопедии» какую-то гадость, и на нее он опять совершенно не сможет возразить…

— Не верите? Так вот — в «Энциклопедии» ни разу не упоминается слово «Россия». И слова «Русь» там тоже нет и в помине. Есть слова «Московия» и «Великая Татария». На одной из карт в «Энциклопедии» на месте Европейской России красовалась «Московия», а за Уралом — «Великая Татария». А на других прямо за Уралом начинался… Китай.

Петя не выдержал и засмеялся.

— Смеяться изволите? А вот Наполеон по этим картам учился географии! Что Наполеон посылал в Китай дипломатическую миссию — нельзя ли заключить с Китаем союз против России — слыхали?

— Да… Этому нас немного учили.

— Уже хорошо, что хоть это знаете. Но вот откуда у Наполеона были такие сведения, вам наверняка не растолковали. А жаль!

— Так ведь логично же, — мягко добавил Докучаев. — Логично: если китайский император может двинуть войска на Москву прямо от Челябинска и Оренбурга, то почему бы и нет? С ним необходимо заключить союз…

— Еще надо было заключить союз против России с монгольским ханом, монархом Великой Татарии. А еще лучше — с народом человечков с песьими головами! — рявкнул Менделеев. Борода у него развевалась.

— А может, Наполеон и пытался найти человечков с песьими головами, только мы этого пока не знаем… Я бы не очень удивился. Шел же он в Россию по этим картам!

— Не может быть… — Петя понимал, что бормочет жалкое, но очень уж надо было хоть что-то возразить. — Наполеон все-таки был гений…

Ученые ехидно улыбались, глаза их нехорошо засверкали.

— Одну из карт, где за Уралом сразу начинается Китай, обнаружили в материалах походной канцелярии начальника штаба Великой Армии, Бертье. Он эту карту обронил, когда драпал под Березиной…

Русские редакторы отказывались публиковать эту карту: НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!! Наполеон ведь гений, а французская энциклопедия — великая, она собрала все знания человечества… И про то, например, как попы обманывают рабочих, придумывают метеориты, и про Россию, которой не существует. «Гений, гений»… Обормот просто. Учился у дураков, потому и кампанию проиграл.

Помолчали.

— Ладно! — Петя поднял обе руки вверх. — Вы мне доказали, что я ничего не знаю о Наполеоне и об «Энциклопедии»… Но вы мне так и не объяснили, почему ученый должен верить в Бога.

— Мы вам доказываем не то… Мы вам доказываем, что «борьбу науки с религией» придумали вовсе не ученые, а неучи и мракобесы. И еще мы попытались показать, какой невероятный вред проистекает от «борьбы за прогресс», «борьбы с предрассудками простого народа», лозунгов «раздавите гадину» и прочей опасной чепухи. Показали?

— Наверное… Но ведь священники все равно замазывали вопросы науки…

— Миколай Коперник сильно замазывал вопросы науки?

Петя потерянно молчал, и Докучаев мягко продолжил:

— Эрнст Хладни тоже верил в Бога, потому он и изучал метеориты. Верующий человек живет в мире таинственном, удивительном. И ничего заранее об этом мире он знать не может. Поэтому, когда он сталкивается с неведомым, начинает его изучать. Вот если человек заранее «знает», существуют ли метеориты, — значит, он просто мракобес и прохвост. Это ясно?

Петя убито кивнул…

— Ну ладно… А про папу римского расскажете?

— Да что рассказывать?! Все ж ясно. Энциклопедисты все проверяли, вспыхивает ли свеча… проверяли, священников обыскивали, свечи им заменяли… А она вспыхивает, и все. И ничего тут не поделаешь — вспыхивает! Ни в каком ни фосфоре тут дело.

— А в чем же?!

— Я так думаю, Господь избирает папу, вот и все…

— Почему же тогда среди пап столько негодяев и подонков?!

— Вы и примеры привести можете?

— Борджиа вот всех травили…

— Кого именно?

— Иннокентий Третий власти хотел… считал себя выше королей…

— Что именно делал Иннокентий Третий? Конкретно?

Опять повисло молчание. Первым опомнился Докучаев:

— А знаешь, Дима, мы сильно ушли в сторону от дела… История хороша, и юноше полезно ее знать. Почитать кое-что про тех же римских пап ему будет очень полезно… У нас неплохая библиотека… И юноша уже, конечно, понял, почему мы ученые, но при том верим в Бога и в Провидение. Но мы назвали только две причины, по которой так рады видеть в Крепости и Петю, и Вальтера. И есть ведь и третья причина…

— Причем эта причина даже главная! Вот как! Но это же долго… Я даже не знаю, с чего начать…

— Давай начнем с того, что мы воздвигли Крепость… Как юноша уже знает, мы воздвигли даже много крепостей по всему земному шару, чтобы не давать в нечистые руки слишком опасные знания. Не так просто было и определить, где именно строить, и решить чисто практические вопросы. И господин Циолковский, и господин Докучаев весьма резонно замечали, что для строительства нужны громадные средства. А если даже их изыскать, нужен же еще кто-то, кто сумеет построить Крепость. Все же Посвященные вечно заняты, все преданы высшим научным заботам, и в этом их изрядная слабость… Вот как определилось, что именно здесь стали строить, — это господин Бадмаев знает лучше и подробнее всех.

Но вот построили, поселились, живем. Свой мир, ни от кого не надо прятаться. Живем, сколько хотим, по временам, бывает, путешествуем. И вот этим-то самым определился тупик! Мы лишили себя остального человечества — говоря откровенно, не страшно, переживем. Но мы лишили человечество себя… А оказалось, это намного серьезнее! Ну, сидим мы тут, опасных знаний не даем… А их и без нас время от времени добывают, начинают использовать. Те же средства массового уничтожения… их ведь все равно делали и делают, что тут скажешь!

Но даже не это самое худшее… самое худшее, что вся цивилизация пошла, знаете, ну совершенно не куда надо. Одни революции чего стоят… Целая серия все более страшных революций. Мир раскололся, мир в состоянии внутренней войны сам с собой. Причем это — при колоссальном росте поражающей силы оружия! Но даже и независимо от войн человечество пошло не туда. Оно быстрыми шагами идет к пропасти, к уничтожению самого себя. Вот, чтобы остановить этот путь, нам и необходимы вы и Вальтер. Вы оба.

Приключения Вальтера в библиотеке

Едва вышел Петя, как в библиотеке Казанцев с Федей вовсю засобирались к себе. Вальтер чувствовал себя в библиотеке вполне уютно: хорошо пахнет кофе и книгами, интересно… И тут из стены вышел человек, при виде которого штатски одетый Вальтер непроизвольно щелкнул каблуками. А человек верхом уселся на табурет и обратился к Вальтеру нелюбезно:

— Перестаньте на меня пялиться, вылупив глаза, я вам не красная девка. Извольте налить мне кофе и слушайте.

Так начал разговор с Вальтером великий ученый, реформатор Берлинского университета, создатель кафедрально-факультетской системы высшего образования, доктор многих наук Вильгельм Гумбольдт.

Вальтер только глупо ухмыльнулся и торопливо стал наливать кофе. Руки тряслись, Вальтер опрокинул одну чашку, уронил и раскокал вторую. Гумбольдт задумчиво ждал.

— Вы меня очень боитесь?

— Н-нет… Скорее очень почитаю. Вы ведь — живая легенда…

— Это мой брат — живая легенда. Я — так, почти забытый либерал далекого восемнадцатого века. Я даже когда-то ездил в Париж, хотел присутствовать при похоронах французского деспотизма во время ихней Революции… Я даже отстаивал идею, что необходима полная свобода личности, а государство должно ограничиться заботой о внешней безопасности… Я писал, что содействие благосостоянию граждан со стороны государства невозможно без вмешательства его во все отрасли человеческой жизни. А подобное вмешательство ограничит личную свободу и помешает своеобразному развитию индивидуума. Как я ошибался! Теперь именно вам, Вальтер, предстоит исправить мою ошибку.

Тут из стены, прямо из стеллажей с книгами, вышел еще один человек. Вальтер опять попытался встать и вытянуться по стойке «смирно».

— Да сидите вы… — поморщился Александр Гумбольдт, великий путешественник и реформатор образования, создатель физической географии и географии растений. — Между прочим, мой брат прав: главная и высшая цель государства — это развитие личности граждан. Он ошибался только в том, что государству надо отстраниться от жизни общества, и тогда все получится само. Не получится!

— Нас учили, что Вильгельм Гумбольдт создал само понятие «духовная культура»… Но если бы он жил сейчас, он стал бы национал-социалистом.

— Не стал бы… — поморщился Вильгельм. Александр Гумбольдт засмеялся.

Вильгельм продолжал сварливым голосом:

— Меня совершенно не устраивает ваша дикая расовая теория. Больше того — от нее-то вы и пропадете. Неужели самому не понятно?

— Нет… Эта теория научная, и она верная!

— Она антинаучная и неверная. Но самое главное — теория эта губительная. Неужели не видишь сам, что теперь против Германии встанет весь мир? Именно потому, что расовая теория никому не дает ни малейшего шанса.

— Да какой шанс им надо давать?!

— Не понимаешь? Напрасно… Человека надо оценивать по его качествам, а не по его расе. Вот завоевали вы Европу… И что дальше? Кто они вам — все остальные европейцы? Если рабы, подчиненные вам расы — все равно они рано или поздно восстанут.

— Мы их покорим еще раз!

— Так и будете вечно покорять? Конца такой войны не будет никогда… А вот в СССР придумали другой способ: делать врагов частью своей империи. Как ты думаешь, какой из этих способов выбрали бы древние римляне?

— Римляне не были коммунистами!

— Не были. Но они умели делать друзьями вчерашних врагов, это ценнейшее качество.

— Муссолини уверяет, что его Италия — наследница Великого Рима. — Эти слова Вальтер произнес с величайшим сарказмом.

— Мы все — наследники Рима, вся Европа, — Гумбольдт сарказма слышать не пожелал. — Вопрос, кто из нас и что именно унаследовал. Германская империя одно, Российская — другое, Австрия — третье… Давай подумаем, как объединить самое лучшее.

От предложения подумать уверенности у Вальтера поубавилось.

— Я солдат… Думать и решать должен не я.

— Если ты солдат — тебе умирать и убивать за принятые решения. Чужие или свои. Цезарь в Риме и фон Бисмарк на нашей родине предпочитали свои решения.

— Но я не Бисмарк и не Цезарь… Я скромный гауптштурмфюрер, что соответствует капитану.

— Иногда и малый чин может сделать больше фельдмаршала. Как ты думаешь, можно ли сделать Россию союзником?

Вальтер фон Штауфеншутц чуть не подавился от удивления.

— Мне задают этот вопрос уже второй или третий раз за сутки… У нас многие думают, что Россию надо иметь союзником и вместе с ней крушить империализм. Но другие говорят, что Россия не важна, а важны волшебные теплые страны. Почему владеть ими должны чванливые британцы или смешные французики?

— Как ты знаешь, я был в волшебных теплых странах, — задумчиво проговорил Александр Гумбольдт. — По нескольку месяцев мы плыли по теплой, как парное молоко, реке. К концу дня она становится горячей, как утренний кофе, и такого же цвета. Но не советую опускать руку или затеять искупаться — руку отхватит пиранья, а может вцепиться крокодил. Местные не купаются даже на песчаных пляжах. Они строят специальные купальни: зачерпываешь воду половинкой кокосового ореха, осматриваешь ее и моешься.

— Пиранья не поместится в половинке ореха!

— Там может поместиться кандиру — такой сомик, он любит забираться в мочевые каналы. Единственный способ избавиться от него — немедленно отрубить половой член.

Фон Штауфеншутца передернуло.

— Когда мы плыли по реке, ягуары несколько раз прыгали на нас с берегов… Но это пустяки! Ягуары, скаты, крокодилы… их легко поразить из огнестрельного оружия. Труднее питаться день за днем только рисом, местными плодами, водой реки и обезьянами. Еще труднее ходить весь удушливо-жаркий день с закрытой головой и руками — москиты переполняют воздух. Ни собирать гербарий, ни писать при дневном свете все равно невозможно. Поэтому все наши работы приходилось производить при огне, в индейской хижине, куда не проникает солнечный луч. Ты хочешь, чтобы твои дети переселились в такую страну?

Вальтер фон Штауфеншутц замотал головой.

— Ну то-то… А в России было совсем не так… Это суровая, холодная страна, но ее климат и природа подходят для немцев, к ним надо только привыкнуть… Я ехал по России, везде видя поля и леса, в которые мне хотелось войти и гулять в них. Реки с чистой водой, из которых не опасно пить и в которых приятно купаться.

— Только холодно, — заулыбался фон Штауфеншутц.

— К холоду можно привыкнуть, Вальтер. Россия — богатая и не опасная. И живут в ней не голые черные дикари.

— Вы предлагаете немцам переселяться в Россию?

— Если Россия станет нашим верным союзником, много немцев переселится в Россию… России будут нужны трудолюбивые люди, техники и технологии. Но не в одном переселении тут дело. Ты никогда не задумывался, что Германия все равно зависит от России? Что без русского металла нет германской промышленности? Что без русской нефти не поедут германские автомобили? Что без русской пшеницы и мяса подтянутся животы немцев?

— Об этом не надо и задумываться. Я знаю, что мы — народ без пространства. Хорошо русским, у них громадная незаселенная страна. Хорошо французам и британцам — у них колоссальные империи. Там, может быть, и не очень хорошо жить европейцу — но оттуда можно привезти и металл, и нефть, и хлеб.

— Французы и англичане никогда не отдадут свои империи. Они будут сыты, их поезда будут ходить, их заводы будут работать… А немцы живут слишком далеко и от океана, и от Урала и Баку.

— Завоевать Россию? Отто фон Бисмарк считал, что сделать это невозможно.

— Он был прав. Если Германия и Россия воюют — они уничтожают друг друга. Если они не враждуют и не дружат — у русских нет технологий и техники, а у немцев нет хлеба и сырья. Если Россия и Германия вместе, появляется двуединая империя от Тихого океана до Рейна. Если немцы смогут не думать, что положить в рот и что залить в баки своих автомобилей, они смогут прийти и в те волшебные страны, которые так тебя чаруют.

— Меня вовсе они не чаруют!

— Тогда так: которые чаруют многих немцев. Вместе мы непобедимы, но пока официальной доктриной провозглашена расовая теория, нет и не может быть дружбы.

— В России тоже провозглашено много такого, что только мешает дружбе!

— Несомненно. Но если правительство мешает, что надо сделать с правительством?

— Вы просто подрывной элемент! — засмеялся Вальтер фон Штауфеншутц. — Вас нельзя никуда пускать, вы сразу устроите революцию!

— Когда-то меня называли «придворным революционером» при дворе Фридриха-Вильгельма Третьего. Наверное, пустым аристократам я и правда казался революционером. Но вряд ли я гожусь в другие революционеры, не придворные…

До сих пор Вильгельм Гумбольдт тихо сидел в стороне и сосал трубку. Вальтер так и не понял, курит он ее или просто жует и сосет. А тут он вынул трубку изо рта.

— Революционером придется стать тебе, Вальтер, — очень серьезно сказал он. — Наступило время революций, а мы с братом — люди другой эпохи, мы для этого совершенно не годимся.

— Вы хотите, чтобы я сверг правительство России?

— Да. И Германии тоже.

С четверть минуты Вальтер сидел с полуоткрытым ртом. Дурацкая шутка? Но лица братьев Гумбольдтов были серьезны, почти скорбны. Вильгельм улыбался краешком рта, и улыбался он печально. Он же первым вынул изо рта трубку:

— Пора… Вальтер, мы постарались объяснить тебе, с кем надо дружить и почему. А сейчас пойдем, нас ожидают.

Братья переглянулись. Они быстро, не по годам, встали по бокам Вальтера, крепко схватили его руки своими крепкими, холодными руками, куда-то поволокли. Последней мыслью Вальтера было, что его тащат прямо в стену.

Все вместе

Петя уже собирался взвыть: ну кого вы спрашиваете?! Вы — великие ученые, а я кто? Я — вчерашний студент, избавьте вы меня от решения мировых судеб! Но с другой стороны, и притягивала к себе эта масштабность…

Он уже откашливался, чтобы ехидно спросить: и как же это он будет изменять судьбы мироздания… как тут из стены внезапно вышли братья Гумбольдты; между них — Вальтер фон Штауфеншутц. Вид у Вальтера был обалдевший, он все время крутил головой. Петя почему-то искал на голове у Вальтера следы штукатурки… Этих следов там явно не было. Русские ученые развеселились.

— Вильгельм, ты все не можешь обойтись без путешествий сквозь стены! Что за ребячество?

— Это вы не относитесь достаточно серьезно к открывшейся вам власти над природой! — Старший фон Гумбольдт назидательно поднял заскорузлый профессорский палец.

— Вильгельм, ты в другой раз научишь нас ко всему относиться серьезно… Давай все-таки попробуем объяснить нашим юным друзьям, какие же надежды мы на них возлагаем.

— Тогда, наверное, следует спросить, — начал Александр Гумбольдт. — Как вы сами думаете, ребята, что будет происходить в мире в самое ближайшее время?

— Война! — хором сказали Петя и Вальтер, переглянулись и засмеялись.

— Война… И кто с кем будет воевать?

— Мы будем воевать с империалистами! — это ребята ответили тоже почти что хором.

— Угу, — покивал головой Менделеев. — А друг с другом — не будете?

— Нет… Россия будет еще сто лет прозябать на задворках цивилизации, — сказал Вальтер. Хотя его и учили дружить с Россией, должен же он был сказать правду?

— Нет… В Германии скоро произойдет революция, — также уверенно сказал Петя — одновременно с фон Штауфеншутцом.

— Разве в России не захватили власть расово неполноценные? — спросил Александр Гумбольдт по-немецки.

— Разве в Германии не правит мировая буржуазия? — по-русски спросил Докучаев.

Петя понимал, что его провоцируют.

— Мы не враги… Германия — это технологии! Это самый передовой отряд пролетариата! Мы должны у нее учиться!

Вальтер тоже постарался «дружить»:

— Россия — это громадные пространства! Это народ, расово близкий германцам! Это близкая идеология!

Ребята галдели одновременно, старшие их слушали, грустно кивая.

— Странно или нет, но будущее чревато по-настоящему чудовищной войной… Не страшно? — тихо уронил Докучаев.

— Это будет война с мировой буржуазией!

— Война будет с еврейской буржуазией!

Парни произнесли это на разных языках, но одновременно и уверенно.

— Ребята, вы уже приняли участие в войне… Это была война Германии и России… Разве нет?

И споткнулись оба мальчика, немецкий и русский. И правда… Вроде не было буржуазии в этой долине, возле самого входа в Шамбалу. И еврейской буржуазии тоже не было. А обе экспедиции почти истребили друг друга… Если бы не остались они двое, если бы не спасли их в последний момент — то истребили бы совсем, никого не осталось бы. В долине долго валялись бы трупы людей обоих народов. Старшие смотрели на них грустно, понимающе.

— Хотите посмотреть, что будет, если история пойдет таким же образом? Если продолжится то, что идет сейчас?

— Да… — разлепил губы Вальтер. — Но я уже чувствую, что ничего хорошего не увижу…

— Как сказать! Вы же хотели войны с империалистами? Она и будет.

Докучаев махнул рукой. И появилось четко, как кино, только еще рельефнее, объемнее: колонны Вермахта маршировали по Парижу. Вальтер невольно подтянулся, выпрямил спину: наши идут! Идут победителями через Париж, чеканя шаг, под звуки маршей!

— А вот ваше будущее, Вальтер. Вы ведь из панцерваффе?

— Да…

— Значит, вернись вы в свою часть, было бы так…

На экране вспыхнуло — длинный песчаный пляж, берег неласкового моря, и по пляжу бежит множество людей. Люди бегут молча, у них нет ни сил, ни времени кричать. Они даже толкаются мало — слишком важно бежать и бежать к шлюпкам, катерам, лодкам, набиваться в них, сталкивать их в воду. Лишь бы добраться на этих осевших по борта, ненадежных шлюпках до кораблей, дымящих в море, в нескольких километрах.

Все было очень подлинно, реально: тяжелое дыхание бегущих, втоптанный в песок ствол, рядом с какими-то бумажками, напряженные лица лезущих через борта. Британские солдаты садились в шлюпки и только тогда поднимали головы, упирались глазами в холмы окрест.

Плескала вода под веслами, уплывал берег, а на холмах спасающиеся видели, и Вальтер тоже увидел, спокойно стоящие танки с черными крестами на серо-зеленых боках. Возле танков передвигались люди в черном, с имперскими орлами на фуражках, кричали, смотрели в бинокли.

От толпы бегущих исходил тяжелый запах страха, неуверенности, беды. Нацисты весело галдели, глядя на разбитых, бегущих. От толпы задорно орущих танкистов исходила веселая уверенность. Вальтер ясно увидел себя в этой толпе: улыбается, в руке раскрытая фляжка — и, уж конечно, не с водой.

— Ну что? Нагляделись? Или еще?

Голос у Докучаева такой, словно он дает конфетку ребенку. Вальтер только дернул плечом: очень уж не понравился голос. А на стене уже виден парижский ресторан, и в нем сидят немецкие танкисты, каждый с дамой. Красивая стройная девица в черном платье, отороченном серебристым, очень изысканным кружевом, обнимала Вальтера за плечи. Огромные, высоко скошенные глаза почти без зрачков… («Русалочьи», — подумал очарованный Вальтер; «блядь» — подумал Докучаев; «слаба на передок», — подумал Менделеев; «eine Huhur»{12}… — дружно подумали Гумбольдты.) Девица радостно сияла; при виде этой улыбки человек опытный непроизвольно испытывал желание сотворить крестное знамение.

Девицы что-то пели по-французски, юноши в изображении умиленно следили за ними. Ученые взрослые люди следили за всеми, кто сидел в комнате или двигался тенью… без умиления, скорее с состраданием.

— И здесь тоже вы, Вальтер.

Теперь Вальтеру — уже оберштурмбаннфюреру, обер-лейтенанту, подполковнику — вручался Рыцарский крест. Рукоплескания, торжественно-довольные лица седых отцов-генералов, застолье с однополчанами, коньяк, много еды, веселые разухабистые песни.

В следующий момент парень видел себя уже в родовом замке, папа наливал ему и братьям шампанского, все радостные, взволнованно-счастливые…

— Когда пойдем гулять, не застегивай верхние пуговицы шинели, Вальтер! — гомонят братья. — Твой крест должны видеть все барышни!

А Вальтер на стене смущенно улыбается и бормочет, что фюрер и так разрешил кавалерам Рыцарских крестов не застегивать шинели, чтоб все видели…

— Это, как я понимаю, Рождество тысяча девятьсот сорок первого? — тихо уронил Александр Гумбольдт.

— Да… — И обращаясь к Вальтеру, Менделеев произносит по-немецки: — Час вашего высшего торжества… Вы сделаете прекрасную карьеру — в самом лучшем смысле этого слова. Довольны?

— Господа, я в первую очередь солдат.

— Да… И семья вами довольна, и ждет в Париже немыслимой красоты дева… Все как в сказке! Но давайте досмотрим до конца? А то ведь вы так и не поймете, почему вы нам так необходимы…

На стене появилась незнакомая Вальтеру местность: какие-то перелески, проселочная дорога, и по ней, прямо в предрассветное светлеющее небо, уходят рычащие танки. Над колонной чертят небо самолеты, уходят куда-то на восток.

— Это не Франция… слишком много свободной земли, и тут холоднее… Вон как много берез.

— До сих пор мы смотрели со стороны… А вот так все это увидите вы… со своего обычного места в танке.

Словно глядя сквозь смотровую щель, Вальтер видит: танк поднимается на пригорок. Он даже словно почувствовал легкие толчки сиденья, так привычно это все было. С возвышенности он ясно видел реку, мост и на том берегу — почему-то совсем пустой окоп, опрокинутую пограничную будку. За границей — темные предрассветные поля, в них тянется дорога, дальше — лес…

— Это Россия, Вальтер, Россия… — Голос Александра Гумбольдта звучал глухо и грустно. — Потому что Россия жизненно необходима Германии. Если Россия не будет союзником, все равно придется хотя бы попытаться ее захватить. Только кончится все не хорошо.

Вальтер судорожно сглотнул. Начиналось то, чего он совершенно не хотел.

— А вот тут, Вальтер, тут у вас появляется первый реальный шанс…

Менделеев не договорил; его голос не успел замереть, как все увидели лес, заснеженное поле, дымящийся танк со свернутым набок орудием. Танкисты с красными лицами кричали, собираясь у второго, тоже неподвижного танка. Двое дули на красные натруженные руки, другие приплясывали от мороза. Из их криков Вальтер понял, что смазка замерзла, машина не двигается, придется бросать, времени нет…

И тут со стороны леса вспыхнула стрельба, по танковому боку чиркнуло, полыхнуло. В лесу, между деревьев, угадывалось движение немалого числа людей, а среди них — и небольшая пушка: пушку выталкивали на открытое пространство, чтобы стрелять прямой наводкой. В следующий момент Вальтер, слыша топот остальных, уже мчался через редкую рощицу.

Жужжали пули, громко хлопали о стволы берез, как пробки из бутылки шампанского. Кто-то тоненько кричал в стороне, — видать, попали. Кто-то ругался и орал команды. Вальтер бежал, слышалось дыхание, хруст снега, выстрелы за спиной. Все было совсем не как в кинематографе: подлинное, реальное. Вальтер почти чувствовал холодный воздух, неровность мерзлой земли, гибельность этого почти пустого, во все стороны простреливаемого пространства.

А одновременно Вальтер сидел в комнате с кружкой кофе и смотрел, как русские пытаются его убить.

— Но это не конец ваших приключений в России, Вальтер. Это возле Москвы, начало зимы сорок первого.

— После такого дьявольского начала конец просто обязан быть хорошим.

— Конец будет еще более дьявольским.

Снова вспыхнуло изображение, и Вальтер удивленно завопил:

— Я что, буду на Северном полюсе?!

— Намного южнее… Зима сорок первого доказала, что ваши шинели ничего не значат против русских зим. Поэтому в октябре сорок второго эсэсовцам выдали толстые парки, как у эскимосов, с теплой подкладкой и с капюшоном. В таком наряде ордена не покажешь, но зато у капюшона парки есть шнурок…

Вальтер и сам видел, как люди затягивают шнурок, защищают голову от порывов пронзительного ветра. И лица… Эти обожженные морозом, вылизанные ледяными ветрами лица с черными пятнами обморожений. Лица голодающих людей.

— К этому времени танки давно будут подбиты и сожжены. Многие уже пошли сдаваться, но и из них большинство умрет от холода и голода. Что же именно до вас, Вальтер… вы ведь не из тех, кто капитулирует, вы просто не умеете сдаваться. Слишком много ваших предков умирали, но не сдавались.

Собравшиеся видели развалины промороженного, заваленного снегами города. Ни одного целого здания, каменная пустыня. Несколько человек залегли в руинах дома, готовят винтовки. Опять Вальтер фон Штауфеншутц увидел себя. Встав на колени, прислонившись к обломку стены, он мучительно пытался снять перчатку… откуда-то он знал, что не снимал перчатку с правой руки трое суток. У него не получалось, потому что перчатка примерзла. И тогда Вальтер фон Штауфеншутц, человек с лицом непогребенного трупа, стаскивает перчатку зубами. Стаскивает и просто выплевывает в снег, на каменное крошево обломков. Вместе с перчаткой падает вывалившийся из лунки зуб.

— К этому времени вы ничего не ели и не пили ничего горячего три дня, — мягко вставляет Менделеев.

А на экране страшная багрово-черная рука — часть скелета, обтянутая кожей, ложилась на мерзлый затвор. Прикосновение этой руки к железу само по себе вызывало у всех ощущение промозглого холода.

Лежащие в руинах начали стрелять. Опять зрители увидели все так, как видело изображение Вальтера: пригнувшиеся фигуры в чужих полушубках мелькают среди руин. Они припадают на колено, стреляют. Брызнула смешанная со льдом каменная крошка от стены. Вальтер задерживает дыхание, ведет стволом за одним из «полушубков». «Полушубок» останавливается, и Вальтер мягко тянет спуск. Дергаясь в конвульсиях, человек падает, на неровном полу его не видно.

А Вальтера, очень сильного мужчину двадцати семи лет, отбрасывает к стене. Ощущение застывшего во внутренностях льда смешивается с ощущением горячего пота на лбу и спине. Пот стекает на глаза, мешает видеть. Голове жарко, очень жарко! Вальтер судорожно рвет с головы пуховой женский платок, высовывается, снова целится по «полушубкам». Слева вскрик. Упавшего не видно, только рука торчит из-за завала камней, конвульсивно скребет по ледяно-каменной крошке. Вот и нет Василия, веселого русского однополчанина, люто ненавидевшего большевизм.

Как и в других случаях, Вальтер странно срастается с самим собой на этом возникшем прямо в воздухе «экране». Он знает, кто погиб. Он, сидящий в зале, переживал бы смерть намного острее. А тот Вальтер, умирающий в развалинах русского города, почти спокоен — слишком много потерь и смертей. Этот незнакомый, удивительный Вальтер уже принял как данность и свою собственную смерть. Вот он подается вперед, выносит тело с винтовкой из-за остатка стены. «Полушубки» бегут совсем близко. Вальтер стреляет, и опять его отбрасывает прочь. Убитый им красноармеец по инерции еще бежит, падает совсем близко, лицом вниз; вон торчит голова, с нее свалилась зимняя шапка. Хорошо им… у них зимние теплые шапки. Впрочем, это уже не имеет значения: Вальтер уже не чувствует ушей, их у него больше нет. Он подается вперед… И не успевает ничего сделать, чужая винтовка утыкается почти в его горло. Тяжелое дыхание красноармейца, тяжелый взгляд. Другие бегут мимо, крича и стреляя.

Еще один остановился, что-то кричит, изо рта идет длинный сноп пара. Стоящий рядом делает движение стволом: приказывает бросить винтовку. Винтовка примерзла: из раны на сгибе ладони выступила кровь, приморозила тело к затвору. И тогда Вальтер отрывает винтовку левой рукой. Даже в лице красноармейца что-то дрогнуло. Странно, но Вальтеру совсем не больно. Он встает… вернее, пытается встать, придерживаясь руками за стену. Встает… Ему теперь видны трупы. Везде трупы, в полушубках и в обрывках парок, с капюшонами поверх всего что угодно, — лишь бы тепло. Кого побежали догонять красноармейцы? Ведь никого не осталось.

Он стоит. «Императоры должны умирать стоя…» Откуда это? Римские императоры умирали стоя. Император Священной Римской империи германской нации, которому служил предок Вальтера триста лет назад, умер стоя. Он тоже хочет умереть стоя.

Какой-то звук все время давит на уши… Звук, помимо стрельбы, криков бегущих. А! Это орет второй красноармеец.

— Это он убил Васю! — кричит он с искаженным от бешенства лицом, делает жесты стволом. Первый возражает, что Вальтера надо отвести в плен, потому что он «важная птица». У этого первого спокойно-ненавидящее лицо — очень в духе всего ледяного, страшного места, где еще совсем недавно стоял город.

— Он убил Васю! Это он убил Васю! — истерически кричит красноармеец.

Вася? И этот русский тоже был Вася? Жаль, не видно его лица.

— Да… Это я убил Васю, — говорит фон Штауфеншутц. Говорит по-русски и сует руку в карман парки. Успеть бы… Голос у него трескучий, хриплый.

— Русский? — удивленно говорит первый.

— Нет… Русский был он…

Вальтер выбрасывает левую руку в сторону своего механика… Бывшего механика, конечно. Правой рукой он рвет гранату, хватает левой за кольцо… Он успел бы, но рука скользит, она почти не чувствует гранаты. Повторить движение Вальтер не успевает: оба русских начинают стрелять. Первый — не меняя спокойно-ненавидящего выражения. Второй истерично, с криком: «Это он убил Васю!» Вальтер рушится туда же, где несколько минут назад стоял на коленях. Жаль, не удалось умереть стоя.

— Да… Это я убил Васю… — пытается он произнести и даже этого не может: кровь толчками хлынула изо рта. Второй русский стреляет еще раз, с истеричным рыданием.

Изображение погасло.

— Вот так все и кончилось бы для вас, — грустно сказал Менделеев. У всех лица тоже стали очень грустные. — Это было бы на Волге, под Сталинградом. Там погибнет невероятное число людей… может быть, больше миллиона.

Вальтер нервно тер красное лицо.

— Кстати… — вынул трубку изо рта Вильгельм Гумбольдт, — эта красавица… Парижская дива… Она выйдет замуж как раз зимой сорок второго. После победы союзников она будет уверять, что спала с немецкими офицерами по заданию подпольщиков, выведывала у них военные секреты. Ей будут верить, и она проживет много лет. А вас она забудет года через два или три.

Помолчали.

— Интересно… А я, наверное, погибну в бою с Вальтером…

Петя постарался произнести это как можно хладнокровнее. Все замотали головами.

— Нет, Петя… Если бы вы не попали сюда, вы бы умерли значительно раньше Вальтера. Если бы вас не призвали, конечно. Вас же при кафедре оставляли?

— Оставляли.

Менделеев махнул рукой. Петя видит зал для защиты диссертаций, видит довольные лица членов счетной комиссии: защитился! Его поздравляют, жмут руки, смеются…

— Вы тоже сделаете свою карьеру, Петр Исаакович. Видите? Весна сорок первого года. Вы — кандидат наук и начинающий преподаватель. Сложность в том, что вы погибнете осенью этого же года.

Опять вспыхнуло изображение: множество людей, целый муравейник. Самый конец лета или ранняя осень, много желтых листьев на березах. Отсюда и до горизонта, мужчины и женщины, старые и молодые: все копают окопы. Многие с винтовками, заброшенными за спину, а у других ружья стоят, прислоненные к стволам деревьев. Но у всех лопаты, все копают. Все напряженно-веселые, усталые, злые. Окоп прорезает местность отсюда и до излома холма.

— Иду-ут!!! К оружию! К оружию!

Петя видел самого себя, стремглав бегущим к прислоненной к березе винтовке, потом к окопу. Он даже успел прыгнуть в окоп, этот образ Пети, мечущийся по экрану. Успел бросить себя и винтовку на бруствер, успел увидеть: далеко через поле движется колонна грузовиков. Маленький, какой-то игрушечный танк ползет возле колонны, прямо по полю. Останавливается, ведет башней… Очень не «игрушечный» гулко-всамделишный выстрел. Нажимая воздух, с шумным шипением что-то промчалось над головами, далеко за спиной ухнул взрыв.

А совсем близко, очень быстро и страшно мчались мотоциклы с колясками. Один из них остановился, и тут же ударил пулемет. Из окопов тоже стреляли, один выстрел — в двух шагах от Пети, поплыл кислый пороховой запах. Петя очень ярко видел все это — и очень недолго. Страшный удар в голову — даже сидящий в кресле Петя от него дернулся, — и образ Пети на экране уже оказался на дне окопа. Какое-то мгновение еще видна была щелочка неба, и это видение померкло.

— Это не все, Петя. — Прежде чем говорить, Менделеев поперхал. Голос у него был очень грустным. — Ваши близкие тоже умрут зимой этого страшного года.

На «экране» встала Петина коммунальная квартира, комната папы и дедушки. В квартире было холодно, как на улице, потому что дедушка был одет во все теплое и пар вырывался изо рта. Дедушка лежал на полу, он все пытался подняться и никак не мог встать. Дедушка натужно кряхтел и стонал… Все тише и тише.

Папа лежал на кровати, тоже тепло одетый. Глаза у папы были открыты, пар не вырывался из его рта. И вообще лицо у папы напоминало глазированный фрукт. Папа был мертв уже давно.

— Те, кто надрывался на заводах, будут умирать первыми, — беспощадно разъяснил Докучаев.

А еще Петя увидел, как в комнату вошел сосед, конторский служащий Коленитюк. Глаза его лихорадочно блестели, в руке — топор. Он не был похож на умирающего от голода. Коленитюк воровато оглянулся и начал делать что-то невероятное: стал раздевать труп отца нервно-вороватыми движениями.

— Может, все же лучше… — Голос Докучаева прервался.

Менделеев пожал плечами, взмахом руки погасил изображение. Но Петя уже понял, для чего приходил соседушка. Он спросил, надеясь, что голос не слишком сильно дрогнет:

— И многих сожрал Коленитюк?

— Не особенно… человек двадцать. Он доживет до конца блокады и сделает неплохую карьеру, станет парторгом всего завода. А вы видели сейчас Петербург… то есть Ленинград зимы сорок первого года… — пояснил Менделеев. — Вас, Петя, уже полгода как нет, Вальтер через год погибнет в Сталинграде. А вообще во время блокады Ленинграда умрет то ли миллион человек, то ли полтора. Ведь подвоза хлеба почти не будет.

— Но почему?!

— Так очень уж он самостоятельный, мятежный, этот Ленинград, бывшая имперская столица. Зачем такой город советской власти? Самолеты будут возить буженину и свежие фрукты коммунистам из райкома, а хлебная карточка не позволит сохранять жизнь даже самым выносливым людям. Иждивенцам, как ваш дед, будут выдавать четыреста граммов хлеба. Рабочим и инженерам, как ваш отец, — по шестьсот.

— Все погибло…

— Не совсем… Ваша семья вымрет, это точно. Но в конце концов СССР победит, ведь у него ресурсов во много раз больше, чем у Третьего рейха. В сорок пятом году Красная Армия и Берлин возьмет… Показать?

Парни дружно замотали головами. Тон Менделеева сделался еще более участливым:

— А что так? Вальтера еще понимаю… Но вы, Петя, вы? Вы же сто раз тут заявляли, что вы — солдат. Вот и посмотрите, как ваша армия входит во вражескую столицу. Как полыхают жилые кварталы, умирают на улицах, сгорают живыми немецкие женщины, как советские солдаты грабят квартиры… Словом, что вам мешает, Петя, насладиться зрелищем торжества исторической справедливости? Зрелищем патриотических подвигов?

Петя только жалко улыбался. Он чувствовал: что-то ломается в нем, и уже навсегда, до конца. Ему не бывать прежним Петей.

Вальтер фон Штауфеншутц поперхал, прочищая перехваченное горло.

— Неужели это все неизбежно?

— Избежно! — громко уверил Менделеев, и все закивали. — То, что вы выдели, — всего лишь развитие того, что происходит сегодня. Если не остановить нынешние правительства, если продолжится то, что происходит в тридцать седьмом году, — будет все, что мы вам показали. По полной программе! Будет вступление Вермахта в Париж, будет разгром английской армии и ее бегство под Дюнкерком, будет все, что мы показали о России. Будет и вступление Красной Армии в Берлин.

А ваши судьбы неизбежно были бы такими вот… как показанные — если бы вы оба могли вернуться в свои прошлые судьбы. Но вы уже здесь, и в любом случае судьба у вас будет другой… Вы сами ее выберете, ребята.

Пока Менделеев говорил, трое других согласно кивали.

— Самое страшное, что Россия уничтожит Германию, а Германия — Россию… Как наши экспедиции истребили друг друга, — обронил Вальтер. — Любая победа в такой войне не имеет смысла…

— Верно! Погибнут десятки миллионов. Европа после войны будет лежать в руинах. Исчезла инфраструктура, погибла экономика, в городах негде жить. Чтобы подняться, потребуются годы и годы. И Россия, и Германия после войны долго не будут представлять большой угрозы ни для кого. Как вы думаете, кто будет командовать в мире после войны?

На этот вопрос ответ у ребят нашелся быстрый и общий:

— Британия!

— Точнее — Британия и Соединенные Штаты… Они будут господствовать в мире. Они сами и то, что они захотят навязать миру. Вы не думали, чем англосаксы отличаются от всех европейцев?

— Они еще большие капиталисты… — пытался найти правильные слова Петя.

— Лучше разбираются в деньгах, — усмехнулся фон Штауфеншутц. — Мы часто не знаем деньгам настоящей цены… Они — знают!

В отличие от Пети, он в своей жизни видел англичан.

— Более жадные, скупые? — первый раз Петя прямо обратился к Вальтеру.

— Нет… — упер свои глаза в Петины Вальтер. — Еще можно сказать про «скупые»… Но уж никак не жадные они… Просто у англичан деньги имеют большее значение..

— Потому они и лучше разбираются в деньгах? — деловито уточнил Александр Гумбольдт.

— Голубчики, — качал головой Докучаев, — голубчики, это можно обозначить гораздо проще… Как ни удивительно, но вы правы, Петр Исаакович: британцы и правда еще в большей степени капиталисты. Мы на континенте тоже буржуи еще те… но они — в намного большей степени.

— И потому, — подхватил Менделеев, — вся послевоенная цивилизация получится коммерческая. Не то чтобы жадноватая там или скупердяйская… Все сложнее. Но цивилизация, в которой все будет мериться на доллар. На удовольствия, на потребление, на коммерцию. Главное будет — получить больше денег.

— А Советский Союз?!

— Послевоенный Советский Союз родится из сговора Сталина и англосаксов… Они ведь его с самого начала подбивали воевать с Германией. Американизировать эсэсэсэр будут не прямо… В нем самом найдется множество людей, которые захотят жить по тем же коммерческим законам. А Германия… Смотрите внимательно, Вальтер…

На экране появились оборванные тощие люди. Они всучали друг другу, обменивали на американские сигареты жалкие кульки с крупой, шоколадки и банки с консервами.

Появился «лагерь по денацификации». В этом лагере Вальтер увидел своих двоюродных братьев, и вели они себя очень по-разному. Один понимал, что нелепо возмущаться этим насильным «перевоспитанием» или возражать лекторам, какую бы чушь они ни болтали. Он «честно» «денацифицировался», не возражая даже самым тупорылым лекторам.

Другой упорствовал, фанатично возражал с позиций расовой теории. Вальтер видел, как упорного повалили, со смехом вливали в него специальную смесь: «антигеббельс». Готовили ее на месте, очень просто: полведра авиационного керосина смешали, дополняя до полного уровня мочой американских капралов. Капралы, радостно гомоня, тут же мочились в ведро. Смесь размешали валявшейся на земле палочкой, так же радостно гомоня и смеясь, стали вливать через рот. Навалились вчетвером, двое вливали.

Научив, с помощью сих мер, Германию демократии, ей позволили медленно подниматься из руин. Парень видел, как уходит в прошлое эпоха, когда все стало можно купить за американские консервы и сигареты. Становилось не так уж и бедно, местами даже расчистили развалины. Германия отстраивалась, богатела. Упорный труд делал жизнь на глазах все более ухоженной, разумной, обеспеченной. И все-таки Вальтер с трудом узнавал родную страну. «Экономическое чудо»? Чудо было простое, как рецепт всякого процветания, и основой чуда был труд. Вот только отношение к труду изменилось.

Страна, из которой Вальтер уехал в Тибет, знала строгий порядок жизни. Теперь считалось, что порядок был насажден злыми нацистами, которые питались маленькими детьми, а дисциплину в стране поддерживали пытками и расстрелами.

Теперь в стране была демократия… Вальтер очень старался понять, что же такое демократия, но, видимо, был не в состоянии.

Вальтер вырос в маниакально трудолюбивой стране, выше всего ценившей знания, образование, квалификацию. Важнее других был тот, у кого было больше знаний, кто обладал большей квалификацией и был полезнее для окружающих.

То есть торговец презервативами тоже мог заработать на хлеб, но и он сам, и все окружающие прекрасно знали, что он вовсе не такой же почтенный человек, как торговец мебелью и автозаводчик. Причем тот, кто продавал подросткам презервативы, еще и рисковал заработать кулаком по хребту от полицейского — а что еще хуже, от папы одного из них. И никакого ему уважения!

Вальтер был сыном Германии, ценившей знания. В его Германии жена профессора входила в лавку — и тут же отступали от прилавка жены банкиров и промышленников, потому что быть женой профессора было гораздо почетнее. Теперь в сто раз почетнее стало иметь деньги — и не очень важно, каким способом. Когда-то положение человека в обществе зависело от идей, знаний, умений… Сегодня все решали только деньги. Любой психически вменяемый человек понимал, что это неправильно, но при демократии получалось, что все в порядке, так и надо.

Вот какие-то юркие личности наживались на торговле медикаментами и теперь рассекали в личных автомобилях, кидали щедрые чаевые в ресторанах — а профессора медицины и другие вполне почтенные, приличные люди нуждались в самом необходимом, потому что не были спекулянтами.

Прижать бы этих юрких людишек, заставить их поделиться… А нельзя, потому что в стране демократия, все свободны, и каждый может делать все, что угодно.

Вот по улицам фланировали размалеванные девки… В старопрежние времена любой полицейский гнал бы их с освещенных улиц палкой. Проститутки околачивались бы там, где можно спрятаться в тени, и, нервно оглядываясь, прикидывали, где можно сравнительно безопасно ухватить прохожего за рукав. А сейчас они формально были работницами фабрики или студентками, и никто не мог погнать их, визжащих, вдоль по улице хорошей дубинкой. Все знали, кто они такие и чем занимаются, — но нельзя! Проститутки гордо вышагивали по освещенным аллеям, в полном осознании своего права — словно были почтенными матерями семейств.

— Но это же гибель культуры! Гибель всего, что мы строили тысячелетия!

— Конечно, гибель. Все, что вы строили тысячи лет, как раз и хотят уничтожить.

Вальтер увидел судебные процессы, на которых немецких солдат обвиняли в поедании мяса врагов, убийстве грудных младенцев и сожжении живьем то ли трех, то ли пяти миллионов поляков.

— Но это же неправда!

— Я и не говорю, что это правда. Я говорю, что так будет… Если мир не остановить, так обязательно будет после того, как вы проиграете войну.

На стене германские офицеры сидели, обхватив головы руками, и только время от времени глухо стонали. А школьные учебники, пресса, радио рассказывали молодым, родившимся после войны, что все их предки поголовно были преступники. Вальтер видел плакаты «Не забудем национальный позор» над немецкими городами, слышал чудовищное радиовранье, от которого Геббельс покрылся бы густой розовой краской.

— Вот так Германию и превратят в страну со сломанным хребтом, — произнес Менделеев задумчиво. — Как вы думаете, зачем?

— Это понятно… Чтобы не стало конкурента, — протолкнул сквозь зубы Вальтер. — Для чего же еще. Людьми без исторической памяти легче и удобней управлять.

— А вот теперь мы оказываемся… скажем, в две тысячи первом году — в начале двадцать первого века…

На экране встал странный город: старинные здания девятнадцатого века, а над ними, как в голливудском кошмаре, какие-то светлые небоскребы — как поставленные на попа и невероятно вытянутые вверх спичечные коробки. Вид был совершенно устрашающий.

— Что это?!

— Так выглядит теперь Франкфурт-на-Майне… Американцы построили вот такие чудесные здания, чтобы научить немцев правильно жить. А немцы не оценили и расползлись по пригородам… Старый Франкфурт они отстроили по старым чертежам, фотографиям и картинам, по воспоминаниям видевших… Вы думаете, это старый город? Нет… Тут в конце войны была такая же каменная пустыня, которую вы видели в Сталинграде. Все эти дома построены через пятнадцать-двадцать лет после войны.

А! Вот идет немецкий парень! Он годится вам во внуки, Вальтер, но тогда ему будет столько же лет, сколько вам сейчас… Давайте зададим ему вопрос. О чем вы хотите спросить своего потомка, Вальтер?

Вальтер подался вперед своим раскрасневшимся лицом.

— Парень! Да, ты… Постой…

Парень остановился, с удивлением глядя: прямо перед ним, прямо в воздухе, заколыхалось, как в испорченном телевизоре, несколько странно одетых людей в странной комнате… К нему обращался молодой человек, примерно сверстник… Но очень странно он выглядел, этот молодой человек… Трудно сказать, в чем именно, — но странно.

— Скажи: кто такой Шиллер?

Парень ухмыльнулся, пожал плечами. Чего хочет этот ненормальный?!

— Кто такой Фридрих Барбаросса?

А! Вот это что! Это опрашивают про новые модели… Лицо парня двадцать первого века разгладилось:

— А сколько в них лошадиных сил?

И погас экран, не закончив полезного исследования. Парень пожал плечами, пошел дальше. Он думал уже о простом, о родном и понятном: о пиве и девках.

А далеко от Германии, в сердце Азии, в рукотворной пещере, Вальтер фон Штауфеншутц бился в истерике, судорожно стонал, не в силах справиться с навалившимся кошмаром.

— Будущее Германии станет сытнее и теплее… — пытался «утешить» его старший Гумбольдт.

— Я не хочу! — глухо простонал Вальтер из-под рук, закрывающих лицо. — Не хочу! Что угодно, но не такой конец!

— Вы еще далеко не все видели… Но куда пойдет, уже понятно.

— Но СССР ведь выиграл войну! — вскинулся Петя. — И мы не будем под американцами!

— Что хорошего может принести народу коммунизм? Независимо от того, выиграл он войну или проиграл? Одичание людей пойдет и у вас… И американцам завидовать вы будете ничуть не меньше, чем немцы. Молодежь уже через десять лет после войны начнет беситься, будет пытаться хотя бы в одежде подражать американцам. Результат улавливаете?

Менделеев слабо взмахнул кистью руки, заклубился сгущающийся воздух; в нем появился памятник Гёте. Памятник на фоне его двухэтажного каменного домика. Дальше сюрреалистическим бредом возвышались небоскребы — неудавшиеся попытки научить немцев жить «правильно». По площади перед домиком шли люди… Петя с упавшим сердцем сразу узнал дорогих соотечественников.

— Мишка! — дико орал подвыпивший дядька средних лет, с наглым неумным лицом. — Это какому-то Гёте памятник! А он что сделал такого? За что ему памятник?!

— Че, Колька, сам не видишь?! — так же орал с другого конца площади другой, тыкая пальцами в небоскреб. — Вон видишь? Это Дойч-Банка здание! А Гёте на фоне здорового дома стоит! Это основателю Дойч-Банка памятник!

Все сидящие в комнате дико захохотали, только Петя зябко поежился, да Вильгельм Гумбольдт мрачно усмехнулся.

— Американизация в СССР все равно будет идти. И упрощение сознания — тоже. А как падет СССР…

Петя увидел, как громадные толпы беснуются вокруг пьяного потного мужика, приплясывающего на танке. Потный неумный мужик с грубой рожей выкрикивал лозунги, толпа подхватывала их и скандировала.

— Так рухнет советская власть. Пусть бы и рухнула, но можно подумать, она достанется народу, эта власть!

Петя видел невероятно обнищавших, полуголодных людей, голодные обмороки жителей маленьких городков, нагло жирующую на их фоне сволочь. Петя видел парня, торгующего арбузами. На самодельном плакате надпись: «Новое поколение выбирает деньги». Петя видел еще одного мордатого парня, выговаривающего пожилой женщине: «Что? Слишком дорогая колбаса?! Плохо работаете, мадам, надо лучше, тогда и колбасы будет вдосталь!»

— Посмотрите вот на эту прелесть… Как вы думаете, что это?

Петя взял в руки неприятную женскую фигурку с гипертрофированными грудями, патологически тонкой талией. Ноги существа были раза в полтора длиннее нормальных. Неприятное хищное лицо, фигура урода: родить такая женщина не могла бы.

— Больше всего это похоже на изображение богини… но это не богиня плодородия, это богиня… даже не знаю, как сказать… Она похожа на изображения, которые резали из кости древнейшие люди. Но те хотели, чтобы их богини рожали…

— Богиня патологических людей, Петя? Богиня тех, кто хочет только спать с женщинами, но не хочет иметь от них детей?

— Да… и богиня того, кому нравятся грубые, необразованные тетки.

— Это не богиня. Это детская игрушка, Петя. Кукла.

Какое-то время Петя осмысливал.

— Игрушка тех, кто захватил власть?

— Ну что вы! Массовая игрушка. У нее и биография соответствующая, у этой куклы Барби.

— Могу себе представить, какая…

— Даже не можете. В наше время просто еще нет ничего подобного. У одного из вариантов куклы даже живот раскрывается, — чтобы было видно, как там лежит эмбрион.

— Не может быть!!!

— Может, Петенька, может… Кстати, вот вам и результат…

Петя увидел целый класс — около двадцати девиц лет по шестнадцать-семнадцать бурно обсуждали, кем лучше быть… И приходили к однозначному мнению: надо становиться валютными проститутками. А то, что они видели в жизни, что имели эти дуры — мамы и бабушки? Работа и дом, дом и работа. Тоска просто. Вот у валютной проститутки жизнь! У Пети все сильней начала кружиться голова. А Менделеев не отставал:

— Как думаете, почему в классе одни девушки?

— Может, женская школа? — пожал Петя плечами.

— Ничуть не бывало! Большинство мальчиков не идут в старшие классы школы: они идут в училища, где готовят рабочих и техников. Смысл понятен, я думаю: ну зачем власти активные, думающие, самостоятельные… Пусть мальчики идут туда, где работают в основном руками. Ну, и пьют посильнее, скорей сдохнут. А интеллигенция, низы администрации пусть будут женские. Девочками легче управлять.

Голова кружилась все сильнее.

— Давайте посмотрим на Россию того же две тысячи первого года… Заглянем в начало двадцать первого века. Например, в Петербург…

Петя увидел и не узнал родной город: слепые многоэтажные дома, непонятная окраина — новостройка. Между громадными домами, чуть в стороне от мчащихся автомашин, неслась потная, нервная толпа, судороги уличного движения.

Под фонарем слонялся, скучно покуривал парень с пустыми глазами.

— Ага… вот и типичный житель… Ваш, Петя, возможный потомок.

Ни при каком раскладе не хотел бы Петя иметь потомка с ленивым глупым лицом, с грязной шеей, трауром под ногтями, развязной походкой уличного бездельника. Менделеев избавил Петю от необходимости подыскивать вопросы:

— Эй, чувак!

Парень приподнял туповатое рыло. В ухе — серьга, на немытой конечности — наколки.

— Парень, кто такой Иван Грозный?

— Че, не сечешь? Авторитет… Он все Автово держит.

Петя почувствовал, что мир с хрустальным звоном удаляется, все вокруг словно втягивается в свет дальней лампы, звуки гаснут… Он очнулся от того, что Александр Гумбольдт лил Пете на голову холодную воду и одновременно цепко держал его за запястье.

— Спасибо… — Испытывая невероятное смущение, Петя попытался освободиться. Но слаб еще был, в голове гудело, тело тяжелое…

— Не дергайтесь, юноша. И не смущайтесь: вашу психику пришлось подвергнуть немалому испытанию.

— Я одно время тоже чуть не упал в обморок… — вставил Вальтер по-русски. — Когда судили человека за то, что он голыми руками задушил тысячу поляков.

— Что, не нравится? А ведь мир идет именно туда… Причем идет усилиями ваших правительств и людей, которых вы оба так уважаете. Через несколько лет Россия и Германия вступят в войну. Они ослабят и уничтожат друг друга, а потом США поднимутся и сделают мир своим… Каким — это вы тоже уже видели.

— Не надо!!! — крикнул Петя.

— А можно иначе? — спросил Вальтер.

— Мы тоже считаем, что не надо. Мы тоже все хотим иначе. Но сделать иначе можете только вы… Вы сами…

— Почему именно мы?! Мы же обречены…

— Будущее рождается из настоящего. Вы погибли бы, если бы остались в своих странах и жили бы так, как жили до поисков Шамбалы. Та судьба, которую мы вам показали, уже не состоится, потому что вы здесь. Хотите изменить будущее всех людей? Измените то, что вокруг.

— А все-таки — почему мы?

— Потому что вы плоть от плоти, кровь от крови этого сходящего с ума мира, но одновременно вы и наши. Мы давно искали таких, и вот вам воля Провидения: вы сами пришли. Мы дадим вам возможности, о которых могут только мечтать и СС, и НКВД, и Гитлер со Сталиным. Но действовать будете вы. Согласны?

Парни задумались.

— Вы слишком легко берете нас в свой круг… — вслух думал Вальтер.

— Я всю жизнь готовился к Мировой революции, — развел руками Петя. — А оказалось — это полная… полное…

— Полное дерьмо. Согласен! Договаривайте, Петя, не стесняйтесь. А вам, Вальтер, скромно замечу: никто вас и Петра Исааковича в руководители и в вожди не зовет. Ваша роль для Крепости напоминает роль, которую в СССР играл Васильев, а в Третьем рейхе — Шмидт, — начальники ваших экспедиций в Шамбалу.

Причем и такую роль вы сможете сыграть только после Посвящения и после того, как вы научитесь использовать все, что мы в вас вложим. Чтобы стать такими же, как мы, вам потребуется очень много времени, ребята. Вся жизнь…

— Про Посвященных столько наговорили всякого, что я уже почти хочу в Посвященные… — обронил Вальтер. — Так просто интереснее, и вы правы — открываются новые возможности. Но если честно, я хотел бы узнать больше… И про вас, ваши цели, и про то, как же устроен мир…

Петя энергично закивал.

— Все очень убедительно… И все равно нам нужно время.

Петя убежденно произнес именно «нам» — и за Вальтера, и за себя.

Вальтер уверенно кивнул, поддерживая.

— Правильно! — согласился и Менделеев. — И вообще, ребята, давайте разделим две задачи… Понимаете, мы вас сделаем Посвященными независимо ни от чего другого. Вы этого достойны, и вы станете Посвященными. Я даже скажу больше: вы многого не поймете и не почувствуете, пока не станете Посвященными.

А уже вторая задача — стать нашими особыми агентами. Это особая задача, потому что вы и сейчас еще многого не знаете и не понимаете. Даже сказать «да» или «нет» вам непросто. По-моему, вы даже не до конца верите в то, что вам рассказали и показали… особенно Петр Исаакович.

Голос Менделеева принял вопросительную интонацию, а потом резко обрубил:

— Есть такое дело?

— Есть, — согласился Вальтер. — Только не в недоверии дело… Нельзя же сразу полностью изменить свою жизнь. Нам надо подумать и подумать.

— А почему особенно я? — спросил Петя.

— Да потому, что Вальтера учили, хоть в какой-то степени соотносясь с реальностью. Он хоть в какой-то степени представляет себе мир, в котором живет. А вас воспитали, как жителя выдуманной планеты. У вас, Петенька, шок побольше будет, и предупреждаю — станете Посвященным, еще не так все перевернется.

— Почему?!

— Потому! — отрезал Менделеев. — Потому что вспомните все. И сами проверите все, что вам сказано. Вам обоим еще многое предстоит узнать, да и просто привыкнуть к новой роли.

А после этого вам нужно, во-первых, решиться. Это ж вам не Шамбалу искать под командой отцов-командиров, тут другой уровень ответственности.

Во-вторых, придется поучиться… Почитайте, что вам подберет Казанцев, посмотрите наши материалы.

А в-третьих, что бы мы в вас ни вложили, придется потренироваться. Надеюсь, это понятно?

— Сквозь стену проходить, — заулыбался Петя. — А то вон Вальтера вели — он чуть сознание не потерял.

— Мальчишка, — процедил сквозь зубы Александр Гумбольдт. — И с этим сопляком еще разговаривают серьезно.

— Голубчик, — покачал головой Менделеев, — чтобы уверенно проходить сквозь стены, вам хватит максимум месяца. А вообще я бы сказал, что время учения не ограниченно… Согласившись на Посвящение, вы начинаете новый и очень долгий путь.

— И очень не простой путь, — обронил Гумбольдт. — Может, молодым людям еще захочется трудиться, скажем, на гидропонике…

— Я готов… — раздумчиво проговорил Вальтер. — Только все же хочется понять, что именно настанет, если начнем мы менять правительства… И что? Что тогда должно произойти?

— Смотря как менять и на кого… Чтобы проделать эту работу, вам потребуется и «третий глаз», и много чего еще. Учиться придется всерьез. Ну, согласны начать нелегкий путь?

Парни переглянулись. Петя кивнул первым. Вальтер присоединился.

Третий глаз

Вальтер вышел из комнаты на подламывающихся ногах, держась обеими руками за голову. Сердце у Пети упало: что же там делают с людьми?!

— Вальтер, что с тобой?

Фон Штауфеншутц мученически застонал:

— Уже все… Но это ужасно… ужасно… Не позволяй им делать этого… Не позволяй…

— Да что они с тобой делали?!

Петя подхватил Вальтера, поволок его к дивану.

— О-о-о-о…

— Да что такое?!

— Невыносимая боль… О-о-о-о…

И не выдержал Вальтер, фыркнул… Фыркнув, перестал сдерживаться, расхохотался. Петя не сразу понял, что его разыграли, а когда понял, по-детски стукнул фон Штауфеншутца кулаком между лопаток.

— Тьфу на тебя!

— Ты бы видел свое выражение лица! — не унимался Вальтер. Он так заливисто, так весело хохотал, что Петя не выдержал, невольно стал смеяться вместе с ним.

— Вечно ты что-нибудь затеешь…

— Это разве «затеешь»? Мелочи.

Вдруг сделавшись серьезным, Вальтер фон Штауфеншутц говорит очень веско:

— Не бойся… Там все сам увидишь, но сразу говорю… Никаких ужасов тебя не ожидает. А вот результаты — налицо.

Вальтер обнял Петю за плечи:

— Иди!

Петя шагнул в пахнущий травами полумрак.

Вальтер присел на удобный кожаный диван. Физически он не изменился… Но теперь он знал, как именно его предок предсказывал будущее императору Священной Римской империи. Он знал, как можно перемещаться в пространстве и проходить сквозь стены. Он мог послать мысленный сигнал и даже мысленно поговорить… если не долго. Уже несколько минут, как он умел понимать, чего хотят и о чем думают люди. Он мог мгновенно загипнотизировать кого угодно.

Вспомнилось, что, как только Бадмаев отключил свою машину, Вальтер вдруг понял, что ожидает его замок и его семью, если ему не удастся изменить историю. И знал, как поднять родственников, чтобы работали вместе с ним.

— Трудное это дело, знать… — тихо произнес Вальтер, и странно прозвучали немецкие слова, отдаваясь под сводами рукотворной пещеры. Он и Бадмаеву сказал эти слова, сразу как понял.

— Что, «во многие мудрости многие печали»?

— Какие же это печали? — возразил Вальтер. — Намного печальнее не знать. Вот не знал бы я ничего и кончил бы… Вы же сами показали мне, как кончил бы.

— Тогда почему тяжело?

— Не тяжело, трудно. Легко жить, ничего не зная. Знающий вооружен, но ему труднее, чем незнающему.

— Умному человеку всегда труднее, чем дураку, — пожал плечами Бадмаев. — И это ведь только начало. Считайте, что вы кончили гимназию, а теперь вам предстоит применять на практике то, чему вас немного подучили…

— Немного?!

— Конечно, пока совсем немного. Вам надо будет тренироваться месяца три, никак не меньше.

Как ни странно, на Вальтера это подействовало успокоительно.

Обычнейший парень вошел в эту дверь. Вышло высшее существо, кто-то вроде античного бога. Вальтер осторожно изучал сам себя… Непривычного, неожиданного себя, с какими-то новыми мыслями. Впрочем, вряд ли новые мысли появились уже у Посвященного… Решение изменить судьбы Вселенной Вальтер почти полностью принял еще вчера — до Посвящения. Новое знание только все определило до конца.

Пока Вальтер курил и размышлял, Петя вошел в комнату с резкими запахами и множеством странных приборов. Бадмаев вроде читал какую-то книгу, но рот у него до ушей: судя по всему, подглядывал, как Вальтер его разыгрывал.

— Ну-с, что пытать вас не будут, вы уже знаете. Легкий гипноз и изменение электромагнитного контура мозга, не более… Садитесь сюда и вот, наденьте.

Петя сел в обычнейшее кресло, надел на голову что-то вроде короны, только от «короны» шли проводки к большущему черному прибору на столике. Бадмаев умело закреплял на его висках электроды.

— Помолчите несколько минут и закройте глаза.

Петя сидел, слушая какое-то потрескивание… Почти как у дарсанваля, которым любят пользоваться женщины. Потрескивало электричество, остро пахло тибетскими травами, чуть-чуть покалывало кожу под «короной». Внезапно закружилась голова.

— Если кружится голова, закройте глаза, и все.

Петя не мог бы сказать, сколько времени сидел он с закрытыми глазами, пока Бадмаев не снял с него «корону». Открыл глаза… Та же комната, тот же Бадмаев, бросает что-то в медный котелок.

— Ну что? Прислушались к себе?

— Ничегошеньки не изменилось…

— Разве? А скажите мне лучше, что поделывает сейчас ваш друг Вальтер?

Петя вроде и не хотел, но тут же увидел Вальтера… Вальтер задумчиво сидел на кожаном диване в другой комнате, тоже без окон.

— Не хотите с ним поговорить?

Петя поднял недоуменный взгляд.

— Да вы говорите, говорите!

«Вальтер!» — мысленно позвал Петя. И тут же Вальтер посмотрел в его сторону, заулыбался. «Видишь, и поговорить можно, — отозвался друг. — И знаешь, что самое приятное? Не надо думать, на каком языке говоришь». — «Точно!» — «А еще, — в безмолвный разговор влез Бадмаев, — еще вы сможете разговаривать друг с другом и со мной, а никто и не подумает, что вы с кем-то беседуете. Идеальное приспособление для шпионажа!» — «А ведь это и хотел иметь Васильев», — мысленно произнес Петя. «И наша вся верхушка тоже!» — весело отозвался фон Штауфеншутц. «Они мечтали — у вас есть», — откомментировал-отрезал Бадмаев и попросил: «Вальтер, пока оставьте нас».

К Пете он обратился голосом:

— Как видите, изменения все-таки произошли… Теперь позвоните в этот колокольчик…

Петя уже собрался встать, как вдруг сообразил: он вполне может позвонить, не вставая. Упершись взглядом в колокольчик, Петя несколько раз жалко звякнул. Колокольчик подпрыгивал, полз и в конце концов чуть не свалился с полки.

— Плохо! Но будете тренироваться, с каждым разом будет получаться все лучше.

Петя не удержался, с ходу столкнул на пол записную книжку со стола, а на Бадмаева попытался уронить картонную иконку с изображением Будды.

— Почему не роняете на меня бронзовую статуэтку?

— Я же не хочу вас ушибить.

— Похвально… Вот возьмите попейте и попробуйте отсюда увидеть… скажем, ферму.

Петя отхлебнул вяжущий терпкий напиток, но до фермы захотел увидеть Гурджиева. Старый жулик точил лясы с толстой теткой из кухни. Одна рука у него лежала на пышном бедре, морда подернулась салом. Кухарка клала руку на грудь Гурджиева, вроде отталкивала: «Тихо… Тихо…» Но это «тихо» звучало так воркующе, что на месте Гурджиева Петя натиска бы не ослабил.

Петя подумал, не окликнуть ли Гурджиева или не постучать ли ему пальцем по лбу… Почему-то он знал, что и постучать по лбу он тоже может. Но решил, конечно, пока не показывать Гурджиеву своих новых способностей. «Хочу видеть Менделеева!» — решил Петя, позвал: «Дмитрий Иванович!» И ничего не случилось.

Бадмаев наблюдал за Петей снисходительно, словно за малым ребенком.

— Вот это вам делать рановато, Петя… От вашего уровня уж кто-кто, а Дмитрий Иванович надежно прикрыт. Но я вижу, вы уже освоились в новом качестве?

— Осваиваюсь… И правда здорово!

— Еще бы… А теперь давайте к делу. Вот вы не смогли вспомнить, как познакомились со своим вторым отцом, Исааком Кацом. Как вас ни просил Васильев, не могли. Может быть, сейчас сможете?

За что бы тут уцепиться… Севастополь… Совершенно чужая, незнакомая квартира… Но Петя хорошо знает ее! Комната… видимо, детская… Игрушки… барабан, плюшевый медведь… Незнакомый совершенно, но вместе с тем чувствует Петя, что это его игрушка… Окно выходит на бульвар, портьера… Петя прячется за портьерой… Судя по высоте стола и стула, он совсем маленький… «Пешком под стол».

Может быть, вспомнить море? Да! Вот оно! Петя хорошо помнит эту шелковистую прозрачную гладь, ощущение, когда приседаешь, окунаешься в море… крабик боком убегает в глубину… Медуза с сиреневым куполом… Мама!!! Петя знает, что эта молодая красивая женщина на берегу — мама. Незнакомая мама улыбается малышу, делает призывный жест… И Петя выскакивает из моря, вода мешает передвигать ноги…

— Мама! Оно меня хватает!

И вот уже Петя в руках у мамы. Мама подхватывает его, поднимает, подбрасывает к выцветшему южному небу. Петя видит ее лицо прямо под собой: огромное лицо взрослого человека, доброго великана.

— Это мама… А папа? Его вы наверняка хорошо помните.

Но папу Петя не помнил… или что-то все равно мешало вспоминать. Слепой образ «офицера вообще». Наверное, психика советского мальчика изо всех сил сопротивлялась самой мысли, что этот вот, в красивой подогнанной форме, с золотыми погонами — его отец. Папа… папочка… Какой-то общий образ, без лица, под руку с красиво причесанной мамой, в длинной юбке и с открытыми плечами.

Отец… Отец… Как сочетается Исаак Кац — и все, что он видит теперь? Что это?! Еще до того, как Петя хоть что-то увидел, нахлынуло ощущение невыразимого ничем ужаса. В следующий момент перед Петей проплыла серо-белая обнаженная нога — явно женская. Связанные ноги, густо заляпанные кровью, покачивались перед самым лицом Пети. Петя невольно поднял глаза — в задний проход повешенной забили разбитую бутылку, кровь еще недавно лилась рекой, сейчас стекали последние густые капли. Труп был бледный, потому что почти обескровленный.

И словно включилось все! Словно в зал для показа кинематографа дали свет. Петя ясно увидел себя стоящим на бульваре, возле висящей на дереве голой женщины. Чуть дальше еще висели люди, — изломанные окровавленные люди, — одни в нижнем белье, другие в изорванной форме: и морской, и разных сухопутных частей. Женщины тут висели голые.

Вот люди в матросской форме, жутко ругаясь, тащат, буквально волокут связанного человека в форме. Человек ворочает головой, Петя ясно видит кровавый пузырь вместо лица. На плечах, приколачивая к телу погоны, торчат здоровенные гвозди. Форма намокла, по ней стекает. Человека тащат к дереву, он мычит и отбивается — видно, что из последних сил; это даже не сопротивление, скорее последние судорожные движения.

И запах. Тяжелый стальной запах крови.

Петя невольно попятился, ударился обо что-то затылком, обернулся… Еще одни ноги, связанные колючей проволокой, в форменных брюках. Поднять глаз Петя не решился, попятился уже в другую сторону… И оцепенел, встал столбом от леденящего вопля. Кричала женщина — уже без слов, просто не могла удержать в себе крик. Вопль перешел в какой-то сдавленный хрип, его заглушил остальной шум на бульваре. И тут Петю схватили за плечо:

— Ага! Еще из ентих!

Петю цепко держал пьяноватый мужик с безумными остекленелыми глазами. С его руки что-то сочилось, промачивало куртку и рубашку.

— Оставь, Парамонов, робенка, — лениво сказали рядом. — Его ишо воспитать могем. Пошли лучше, ишо больших вешать будем.

— Ты, Филимонов, сам посмотри: это ж кадюк… кадюшонок! Вздернуть яво!

— Оставь, оставь, — так же лениво говорилось с другой стороны.

— Не… Пошли! Я таких пока ишо не весил!

Петю поволокли куда-то. Он так оцепенел от ужаса, от безумия всего происходящего, что послушно переставлял ноги. Женщина опять стала кричать, но намного тише, чем раньше. Сипевшего что-то офицера деловито вешали на пока свободный сук каштана.

— Товарищ! А вот погляди, кого ведем!

«Товарищ» был очень знакомым для Пети… Но знаком для кого? Для большого Пети, который все это вспоминал. Маленький мальчик нового человека не знал, заранее боялся и попытался попятиться.

— Куда ж вы таки волочете мальчонку? Не виноват он ни в чем…

— Так то ж кадюшок… кадюшонок!

— Ой! Ну таки який же вин кадюшонок?! Яхве! Яхве! Яхве! То мой сын… Куда ты запропастился, хлопче?!

Человек с безумными глазами вцепился в плечо. Незнакомец взял Петю за руку, как сына, решительно скомандовал:

— Пошли!

— Ку-уда!!! Не пушшу!!

Петю рванули так, что он испугался — разорвут.

— Я — член Реввоенсовета округа, — быстро, четко, вполголоса сказал державший Петю за руку. — Не мешайте мне увести сына…

— А что ж он одет, как кадюк?!

— Мальчик потерялся еще вчера… Мы въехали в другую квартиру, кадючью. Я его приодел.

Человек со стеклянными глазами смотрел, нелепо выпячивая брюхо.

— Служу революции! — вдруг выкрикнул человек, рванул Петю… И чужая страшная рука разжалась, соскользнула с плеча.

— Пошли, Мойша, пошли скорее…

Человек почти тащил Петю с собой, что-то еще приговаривал, часто называя это чужое ему имя. Проулок… другой переулок… На земле лежал труп медсестры; юбка задрана по грудь, бедра и ноги залиты кровью и еще чем-то бело-желтым. Волокли кого-то в одежде священника — страшно избитого, стонущего, пожилого.

— Почему вы меня не убиваете… — неслось из когда-то белой, теперь сочащейся кровью бороды.

— Сча убьем! — гомонили вокруг. — Не торопись, папаша, сча повиснешь!

— Почему вы меня не убиваете… — Повторял священник, как видно, уже без ума, как автомат.

На повороте в третий переулок человек вдруг остановился, присел перед Петей. Трясущейся рукой он снял с Пети его крестильный крестик. Снял не сразу — рука дрожала, человек все промахивался.

— Тебя как зовут? — одновременно тихо спрашивал человек.

Петя молчал… Он просто боялся открыть рот, чтобы не завыть, не закричать в голос. Кряхтя, человек привстал, зашвырнул крест.

— Мальчик, скажи свое имя. Это очень важно… Я хочу тебя спасти, мальчик…

Петя молчал.

— Ты Вася? Коля? Миша? Петя?

Петя кивнул.

— Слава Богу! — Человек набожно поднял глаза. — Ты Петя? Я правильно понял?

Маленький Петя кивнул. Человек хорошо улыбнулся.

— Петя… Мой сын пропал, а жена недавно умерла. Мы с тобой отлично заживем, Петя!

Полукварталом дальше навстречу им попались сразу трое: двое в матросском, один в шинели. Пьяные в дупель, с винтовками, трое грозно подступились. От них шел густой запах грязных тел, водки, ружейного масла.

— Кто такие? Откелева?

Спаситель Пети опять заговорил с непередаваемым никакими словами акцентом:

— Таки разве можно так пугать мирного евройда?!

— Мирного? Мирные — не наши…

— Член Реввоенсовета области годится? Член Реввоенсовета — ваш? Таки да, мы идем к его брату.

— К брату идете? А вы сами кто?

— Я и есть брат, но не члена Реввоенсовета, а вот член Реввоенсовета — мой брат.

Трое смотрели, вылупив глаза.

— Как так?!

— Ну таки посмотрите, громадяне! Я его брат, я иду до него. Чего еще надо революционному народу от старого и тихого евройда?!

— Мальчик не евройд… Не… Не евройд…

Первый из этих пахнущих кровью и грязью присел на корточки, быстро сцапал Петю за опять занывшее плечо, а другой рукой провел рукой по шее Пети.

— Тю! — разочарованно сказал он, не обнаружив креста. После чего первый шагнул в обход пожилого еврея и мальчика, остальные последовали за ним.

— Вовремя! — беззвучно засмеялся человек, оставшийся рядом с Петей. — Видишь, как вовремя мы сняли с тебя крест!

Петя начал испытывать доверие к этому человеку: доверие ребенка к сильному и умному, который знает, как надо делать. Вскоре ему предстояло много узнать об Исааке Каце: после смерти жены приехал с сыном из Шепетовки, чтобы заработать копеечку, застрял в Крыму. Сын пропал без вести, скорее всего убит уголовными бандами. Одинокий ремесленник Кац заботился о Пете как о сыне.

— Неудивительно, что психика малыша заблокировала эти воспоминания, верно? Тем более очень трудно помнить Исторический бульвар в Севастополе и при этом оставаться коммунистом.

— Родители… Они…

— Нет, это висели не они. Но зачем вы спрашиваете? Вы знаете это сами. Вспоминайте!

Петя напряг память, как только мог. Бульвар… нет, не бульвар. Крутая и узкая улица, сплошной камень булыжника, каменные дома. Что так стискивает со всех сторон? Множество людей нажимают, не дают дышать. Мама держит за руку, но между мамой и Петей — какая-то тетка, большой бородатый казак, еще кто-то. Стискивают, оттесняют… Мамина рука слабеет, выскальзывает из Петиной, толпа их отрывает друг от друга. Петю еще долго несет куда-то, швыряет вместе с толпой.

…а потом толпа редеет, Петя может идти, куда хочет, но мамы нет. Совсем нет, и вообще никого знакомого нет. Маленький Петя немного понимает, где находится… Маленький Петя идет в самое понятное, безопасное место: домой. Дома нет никого. Совсем никого, пустой дом. Странно, непривычно шумит город. С рейда слышны сирены: рев сразу многих сирен. Вечереет, никто не приходит. Нет ни кухарки, ни горничных. Темно и тихо в квартире… И в других окнах ни огонька. Петя сам зажигает свечи, ищет еду… Еды нет. Глаза слипаются, мальчик крестится на икону, ложится спать в свою кроватку. Та самая комната: плюшевый мишка… барабан… Он боится погасить свечу и встает опять перед иконой. Плача, жарко молится малыш, чтобы добрый Бог помог ему найти маму.

И словно исполняется молитва ребенка! Петя видит вдруг незнакомый ему большой город, узкую, как щель, улицу, нищенскую квартиру — мансарду. Женщина средних лет, в бедном заплатанном капоте, что-то шьет у окна. Мама? Пете трудно отнести к ней это слово. Он эту женщину не узнает.

— Какой это город? Париж?

— Вы же видите сами, Петр Исаакович. Не спрашивайте, смотрите сами. Вы сможете увидеться с родителями, если захотите, — потому что одна из многих ваших дорог теперь лежит и в Париж.

— И все же я для вас Исаакович…

— Не та мать, что родила, а та, что вырастила… верно? Но и то, что вы — Лопухин, тоже важно. Что вы знаете о Лопухиных?

— Лопухины… Лопухины… Петр Первый первым браком был женат на Евдокии Лопухиной… все верно?

— Да, верно. Вы — Петр Лопухин по отцу и Римский-Корсаков по матери. Вашего отца назвали в честь Николая Первого, а лично вы названы в честь Петра Великого. Петр Николаевич Лопухин, родственник русских царей.

Некоторое время Петя переваривал сообщение. Бадмаев наблюдал за ним с усмешкой.

— О Лопухиных вы, конечно, ничего толком не знаете, а жаль. Это очень многочисленный и в высшей степени достойный род. Это загадочный род, наделенный многими странными способностями. Например, Лопухины несколько раз делали совершенно удивительные предсказания. Один из ваших предков, например, предсказал время смерти Петра Первого — день в день, чуть ли не час в час. А другой предсказал лет за двадцать время окончания войны на Кавказе и сдачу в плен имама Шамиля.

— Поражения Врангеля они почему-то не предсказали…

— Механизм ясновидения есть не у всех членов рода, а у кого и есть — срабатывает не всегда. Это как совершенно любой другой талант: скажем, способность к живописи. Был крупный живописец и жил всю жизнь в родной деревне… Чего он только и кого он только там не рисовал! Но это все — рисунки ландшафтов, коров, сельских жителей: ведь ничего другого он не видел. А родственник сельского помещика, другой член того же рода, участвовал в историческом сражении, решившем судьбы всей Европы. Нам бы его рисунки! Изображения и самого сражения, и портреты исторических лиц…

Но ничего этого нет и в помине: родственник-то как раз таланта живописца не унаследовал. Он, может, вообще рисовать не умел, по какой причине и пошел в офицеры… В наше время его бы и научили, а тут он сам пытался рисовать, не получается… В деревне стоит полк — офицеры приятные, с ними весело, труба по утрам поет красиво… Вот мальчик и пошел в военные, участвовал в важном сражении. Но, как вы понимаете, ничего так и не нарисовал.

— Тогда могло быть и так, что офицер даже и умел рисовать, да его три дня назад обокрали и сперли все краски и кисти.

— Верно мыслите! Все могло зависеть от миллиона случайностей. Так и здесь: на одни исторические случаи нашелся свой предсказатель из Лопухиных, а на другие — не нашелся. И все. А талант в роду все равно живет и время от времени проявляется. Вот у вас он есть, потому вы так и занадобились НКВД. Что у фон Штауфеншутцов есть такие же способности, вы знаете.

— Интересно, а нас с Вальтером никто не предсказывал?

— Представьте себе, предсказывали! Одно из предсказаний вашей прабабушки — что ее правнук и его немецкий друг изменят судьбу человечества. Предсказание было сделано под Новый, 1900 год, когда вашей бабушке было за девяносто. Одни в предсказание не поверили, другие решили, что она перепутала внука и правнука и на самом деле имеется в виду участие вашего папы в русской революции… Никто ведь не знал, когда революция грянет… хотя что она будет, никто особенно не сомневался. Интеллигенция, по характерному для нее скудоумию, считала эту будущую революцию чем-то веселым и романтическим…

Ладно, Петя! Заговорились мы, а ведь вам надо подумать. Выпить хотите?

Петя прислушался к себе.

— Пожалуй, нет…

— Тогда просто гуляйте, думайте, отдыхайте. А с завтрашнего дня извольте начать тренировки. Будете вы пытаться изменить историю или нет — а осваивать новые навыки необходимо. Попробуйте немного перемещаться туда, куда хотите, полетайте… Только через стены — осторожнее!

— Петр Александрович, после того, что я вспомнил, решение пришло само — я хочу изменить течение истории.

Бадмаев усмехнулся понимающе, и Петя тут же добавил:

— И после всего, что вы нам с Вальтером показали.

— И все-таки вы знаете мало. Попробуйте увидеть… Ну, скажем, защиту Крыма… Вы ее видеть не могли, участвовать тем более никак не могли — по малолетству. Но увидеть — можете.

— Как?!

— Вы знаете, как. Хотите увидеть отца? Что он делал, обороняя Крым от красных?

Петя кивнул и беспомощно смотрел на Бадмаева. А тот, не объясняя, торопил:

— Ну, давайте, давайте! Скажем, десятое июня двадцатого года? Открывайте!

Петя и правда знал, что делать. Начал клубиться серый, твердеющий туман, обретал цвета и очертания. Петя увидел плоскую, как стол, уходящую за горизонт степь. В степи стояла плотная масса войск, над ними билось красное полотнище. Люди кричали не по-русски, махали винтовками. Двое держали на штыках, как знамя, еще шевелящееся тело. Петя откуда-то знал: это латыши подняли на штыках ротмистра Гудим-Левковича. Перед каре по всей степи лежали люди и лошади. Лежали неподвижно, ползли, бились.

— Ура-а-аа!!!

Дрожала земля, скакали всадники с погонами, вскидывали сабли на ходу. Латыши начали стрелять, всадники все же доскакали, рубили направо и налево. Петя знал: в атаке на каре латышей погибла половина белой конницы. Он видел, как латыши бросали ружья, а их продолжали рубить. За бегущими тоже скакали. Что-то заставило Петю приблизить каре. На его глазах ехал по степи человек, мученически закусивший губу, прижимая руки к пробитому животу. Ехал, все сильнее раскачиваясь в седле, не издавая ни звука.

— Нечетко вывели… Ваш отец на соседнем участке.

Петя отвел точку обзора. Примерно в километре от каре двигалась цепь: красные курсанты. Навстречу ей — другая цепь, людей в погонах разного цвета. Петя знал: пришлось сводить вместе остатки почти истребленных полков. Цепи сближались без единого выстрела. Никто не кричал «ура», молчали пулеметы. Ни одного знамени над ротами, люди молча сближались по цветущей степи. Только свистели травы по бедра идущим да гулко грохотали сапоги.

Петя увидел отца: Георгиевские кресты, погоны марковского полка, аскетичное умное лицо с бело-розовым шрамом, ранняя полуседина, пронзительные серые глаза. Николай Лопухин быстро шел, отводя винтовку для удара. Вот он прыгнул, пропуская удар красного курсанта, сверкнул штык. Петя явственно слышал жуткий хруст, когда лезвие пробило человека. Отец резко отвел назад оружие, сбоку ударил прикладом согнувшегося, падавшего красного. Отвратительный глухой удар приклада по голове. Красный упал без единого звука. Поднявшись на локте, кто-то в погонах наблюдал за боем — тоже молча. Грохотали сапоги, свистели травы. Ни крика, ни стона, только резкие, на выдохе, «ха!», только хруст и глухие удары над редеющими цепями. Даже раненые в траве умирали без криков и стонов.

Руки нехорошо задрожали. Впервые за всю свою жизнь Пете остро захотелось закурить.

— А все же пропустите стопочку, — вполголоса произнес наблюдавший Бадмаев. Петя замотал головой: вот уж пить точно не хотелось.

— Но видите? Техникой вы владеете, Петр Исаакович. Не идеально — но владеете.

— И книг не надо…

— Надо, Петя, обязательно надо — хотя бы для того, чтобы знать, как оценивали события их участники. И те, кто потом осмысливал эти события.

— А те, кто уцелел в этом кошмаре, скоро опять начнут убивать друг друга…

— И не только они, но еще множество других. В том числе и люди вашего поколения.

— У меня больше нет сомнений, Петр Александрович. ТАКОЙ ход истории необходимо остановить.

— Если вы согласитесь изменять историю, вам придется идти в бой примерно так же, как шел в цепях ваш отец. Или как скакал ротмистр, живым поднятый на штыках. Это будет беспощадный бой… Бой с врагом наглым, уверенным, серьезным. Враг уже почти победил и так легко победу не отдаст.

— Возьмем…

— Не понял?

— Никто победу не отдаст, это понятно. Мы сами возьмем победу, Петр Александрович, — уважительно, но твердо сказал Петя.

«Присоединяюсь», — неожиданно влез в разговор Вальтер.

— В любом случае вам еще предстоит «курс молодого бойца», — Бадмаев произнес это и голосом, и мысленно — для Вальтера.

«Тогда уж курс молодого Посвященного», — пошутил Вальтер.

— Пусть будет курс молодого Посвященного. Многие вещи надо отработать до полного автоматизма… Машину водите?

— Да. Немного, — произнес Петя.

«Вожу», — откликнулся Вальтер.

— Представьте, что мы путем гипноза научили вас водить машину… Вы знаете, как она устроена, как крутят руль и переключают скорости. Но вести-то машину вы сможете? Вести даже по гладкой дороге, в хорошую погоду и при идеальной видимости?

Петя замотал головой пред ликом Бадмаева, Вальтер — в стороне, на своем кожаном диване.

— Вот то-то и оно… Вот я сейчас вижу вас обоих. У вас обоих ничуть не меньше знаний, чем у меня, но вы и друг друга пока плохо видите и слышите на расстоянии. Вы просто хуже умеете пользоваться этими знаниями.

«Так же точно лейтенант и генерал видят одно поле сражения, но генерал сделает намного лучшие выводы», — мысленно произнес Вальтер.

— А я слышал споры, что важнее: что профессор знает больше студента или что он умеет хорошо думать, — рассказал Петя.

— Верно! Очень важно не просто знать что-то, а уметь этим пользоваться. Если угодно, «хорошо думать». Но это уже чуть-чуть о другом: об умении делать собственные выводы и принимать собственные решения. Генерал это умеет, профессор — тоже, а лейтенант и молодой специалист пока не умеют.

Бадмаев склонил голову, улыбаясь приветливо и мудро.

— Не все специалисты становятся профессорами, — грустно заметил Петя.

«Из ста лейтенантов через двадцать лет один становится генералом…» — мысленно послал Вальтер.

— Ваша задача — стать этим сотым лейтенантом. Причем тренировать вас будем мы все… И в полетах, и в движении сквозь стены, и в прочих полезных делах. Но научиться принимать решения — это самое сложное, а учиться этому можете только вы сами. К счастью, время еще немного есть…

Нет смысла описывать, как учились Петя и Вальтер удивительному искусству быть Посвященными. Чтобы описать их учение подробно, потребуется много книг, намного толще и скучнее этой. К тому же многое об их делах навсегда осталось неизвестно.

Известно, что до самой осени бурного тридцать седьмого парни провели в Крепости. Где-то далеко, в Испании, шли кровопролитные бои за Уэску и Сарагосу, войска генерала Франко захватывали Страну Басков. В эсэсэсэр все больше боялись произнести неосторожное слово и получить двадцать лет за анекдот, рассказанный «не тому» человеку. В Индии поднимались восстания, даже в самой Британии становилось все менее спокойно. По Франции прокатывалась волна выступлений и митингов. В Третьем рейхе раскрыли еще два заговора против Гитлера. В Польше еще двести человек угодили в концлагерь Береза-Картузская. В Чехословакии и в Австрии немцы все громче требовали присоединиться к Германии. Японцы бомбили китайские города, а китайцы подчинялись восьми разным правительствам и убивали друг друга. По всему миру нарастало беспокойство, недовольство. Все чаще гремели выстрелы, лилась кровь, все более злобно огрызались друг на друга газеты и правительства.

Так же известно, что все это время в Крепости все так же вибрировали металлические мостки над рукотворными подземными озерами, все так же вели ученые речи спокойные благожелательные люди. Тут ничего не менялось, как будто ничего не происходило. Кроме одного: зрели новые силы.

В бой!

Этот день начался с некого движения под потолком: в комнату влетел Вальтер. Летел он не то чтобы очень уверенно: загребал руками, словно плыл. И завис под потолком, прямо над лежащим в кровати Петей.

— Вальтер, а ведь зад у тебя выше головы…

— Ну и что? Ты и так не умеешь. А Гумбольдты предупреждают — нас ждут суровые испытания.

— Тоже мне испытания: перелетать, как птички, из России в Германию.

— И туда… И обратно…

Вальтер снизился с красным лицом, с явным облегчением встал на ноги.

— Так тебе удобнее, — «посочувствовал» Петя. И услышал где-то в глубине своего черепа: «Доброе утро, Петенька! Долго вас прикажете ждать?» «Иду!» — так же мысленно ответил Петя и кинулся умываться. Нога его уже не беспокоила.

— Не могу удержаться, но страшно хочется прийти к отцам-генералам сквозь стену, — признался Вальтер. Петя не выдержал и фыркнул.

— Особенно интересно будет, если мы все-таки застрянем в толще камня, и нас придется оттуда вытаскивать, — продолжал Вальтер. — А если учесть, что в толще камня мы не особо долго проживем, то придется нас еще и оживлять… Чего мы здесь не проходили, Петер, так это процедуры оживления.

— Вот что я еще думаю, Вальтер, так это что волнение у нас проявляется по-разному. Я при опасности или когда волнуюсь становлюсь все мрачнее и молчаливее, а ты начинаешь неудержимо болтать.

Вальтер засмеялся. Петя подумал, что все-таки очень хороший характер у этого парня. Подумал и воровато оглянулся: как знать, прочитал ли Вальтер его мысли.

— Вот-вот! Так мы и будем все время ходить и нервно оглядываться друг на друга… Ну, пошли?

В уже знакомой комнате — все в сборе, вся верхушка Посвященных. Бадмаев согнал Менделеева с кресла под портретом Александра Третьего; сам Дмитрий Иванович примостился с краешку на диване. Александр Гумбольдт расхаживал по кабинету. Вильгельм Гумбольдт сидел в кресле, за журнальным столиком, вместе с Докучаевым. Вальтер не сразу понял, что абсолютно не слышит запаха табачного дыма — хотя Вильгельм активно курил трубку, а потом стал ее разбирать, выколачивать и прочищать. Что-то совершенно непостижимое оставалось для Вальтера и для Пети в этом табаке то ли без запаха, то ли пахнущем только для одного человека.

Петр Александрович смотрел строго и серьезно, без улыбки. Пете невольно вспомнился день экзамена. Вальтеру — день выпуска из танкового училища.

— Надеюсь, вы оба понимаете, что вам предстоят не особенно легкие события?

Вальтер хотел было сказать, что в крайнем случае их ведь оживят… Он вовремя поймал себя за язык, но не уберегся.

— Давайте говорить вслух, словами… Но ваша мысль, Вальтер, и ваше желание произнести вслух подуманную глупость — легкомыслие. Извольте отнестись ко всему как только можно серьезно. Я понимаю, что двадцатилетние редко собираются изменять судьбы Вселенной, вы оба — нетипичные явления… И все же давайте серьезнее.

Бадмаев умолк, встало напряженное молчание.

— Я думаю, — вынул трубку изо рта Вильгельм Гумбольдт, — что масштаб задания юношам уже стал понятен… Ведь мало свергнуть нынешние безумные правительства… Они, эти правительства, и пришли к власти потому, что разумные порядочные люди совершенно не знают, что им делать. Безумие торжествует там, где мало ума. Чернота — где много серости.

Мальчикам предстоит понять, что надо делать, а потом опереться на разумных людей и объединить два великих государства, то есть совершить дела, которые пока что оказались не под силу величайшим умам человечества.

Если мальчики и совершают легкомысленные поступки, то именно по этой причине… Самое огорчительное, что мы вам почти не сможем ничем помогать. Вы, конечно, все время будете с нами на связи…

— На телепатической связи, — уточнил Бадмаев. — Мы сможем что-то подсказать, но мало чем сможем помочь. Мы и сами очень многого не знаем. Конечно, вы сможете пользоваться крепостями на территории Европы… их несколько. Вы получите сведения о людях, к которым можете обращаться. У вас будет доступ к раритетам, которые дадут вам дополнительные силы.

Вильгельм снова вынул трубку изо рта:

— Но положение у нас всех — это положение партизан. Положение, в котором много оружия не бывает. Вас ждет схватка с врагом опытным, хитрым и умным… С врагом, неразборчивым в средствах и способным на все. С людьми разных эпох и народов. Единственное, чем вы можете победить, — это знания и интеллект. Знаний вам не хватает, их вы получите уже в Европе.

— Мы просто не можем дать вам больше ничего… — тряхнул седой гривой Менделеев. — Еще порция мертвых знаний? Смысла нет…

— Значит, в бой… — произнес Петя.

— В бой пойдете, когда сами сочтете нужным. Все идет хуже некуда. Все идет к гибели Европы. Но ближайший год еще наш.

— Есть вопросы? — опять перехватил Бадмаев.

Петя прокашлялся… Вопросов у него был вагон и маленькая тележка. Он беспомощно переглянулся с Вальтером и увидел в его глазах такое же жалкое выражение.

— Есть… Есть вопросы… Что нам важнее всего знать перед заданием?

— Пожалуй, вот что: и Бог и дьявол существуют. И что бы вы ни делали, вы в любом случае служите одному из них.

Повисло молчание.

— Не будем тянуть время, ребята. Не будем долго, шумно прощаться. Люди, которые находятся на телепатической связи, не очень нуждаются в рукопожатиях. Берите, что вам нужно, и мы вас трансгрессируем в Европу.

— Европа большая… Куда?!

— А разве вы не видите, куда?

И ребята, конечно же, увидели… Но это уже совсем другая история.

Примечания

1 Господин капитан, он уже готов! (нем.).

2 Он не должен жить… (нем.).

3 Тут необходимо напомнить любезному читателю, что в годы правления садиста и тирана Сталина билеты были НЕ именными. Фамилия и номер паспорта пассажира в железнодорожных билетах не указывались. Указывать их стали только после победы всенародного демократического режима в 1991 году.

4 Не стрелять! Не стрелять! Ты не должен стрелять! (нем.).

5 Глеб Иванович Бокий — один из самых страшных людей в большевистской верхушке. Занимался поисками Шамбалы, пытался постичь законы магии Каббалы, ставил самые жуткие эксперименты над живыми людьми. В годы «перестройки» его зять Лев Разгон активно «боролся» за те же самые идеи, в том числе за «право на революционные эксперименты».

6 Внимание! (нем.).

7 Человек! Ты должен сдаваться! Если мы будем воевать, мы оба умрем! (нем.).

8 Сдавайся сам! Я не так изранен! (нем.).

9 Добрый день, уважаемый господин Георг! (нем.).

10 Галах — бездельник, хулиган, просто бродяга. После Второй мировой войны практически не употребляется.

11 Бадмаев рассказывает Пете чистую правду.

12 Шлюха (нем.).

Content

А. М. Буровский
«Прогрессоры» Сталина и Гитлера. Даешь Шамбалу!

Пролог

Часть I КОМСОМОЛЕЦ

Конец спокойной жизни Пети Каца

На перекрестии прицела

Первый плохой человек

Незнакомец

Облеченный высшим доверием

На крыше мира

Жертва для Будды Гаутамы

Ущелье Шамбалы

Часть II УЧЕНИК

Осмысление

Опять Бадмаев

Друг из мира живых

Какими вы будете

Приключения Вальтера в библиотеке

Все вместе

Третий глаз

В бой!

Примечания