Анна и Сергей Литвиновы

Три последних дня

Москва. Таня Садовникова

Таня любила его – как никого в жизни.

Красив и мужествен, словно античный бог. Образован. Хорошо воспитан. А еще остроумный, заботливый, всегда неожиданный.

Когда Стас пригласил ее на первое свидание, Садовникова не сомневалась: поведет ее в шикарный ресторан – а как иначе?

Однако они оказались в крошечном восточном кафе. По интерьеру ближе к столовке, официанты – мрачные, небрежно одетые джигиты. Ее платье с открытой спиной и высокие каблуки смотрелись здесь совсем неуместно. Но что в убогой кафешке была за еда! Нежнейший, истекающий соком шашлык. А закуски! Тоненькие, будто из кружева, баклажаны с изысканной начинкой. Фантастического вкуса домашний сыр. Вино, рядом с которым меркли любые французские…

– Как ты раскопал это место? – в восхищении вымолвила Татьяна.

А молодой человек серьезно ответил:

– Но тебя ведь дорогим рестораном не удивить.

Отвернулся от неряшливой продавщицы, что навязывала посетителям помятые розы, и лукаво добавил:

– И цветами тоже.

Махнул официантам – и перед Татьяной появилась огромная корзина. А в ней контрабандное грузинское вино, гранаты – каждый весом по килограмму, виноград – размером, больше походивший на сливы.

Давно за ней не ухаживали столь эффектно. И если честно, давно не ухаживали вообще. Вся жизнь вертелась вокруг работы, магазинов, фитнеса, заграничных отпусков, посиделок с подружками, случайных и недолгих романов. Мужчины – настоящего, на всю жизнь! – Садовникова не нашла до сих пор.

С красавцем спецназовцем Александром (познакомились во время последних Таниных приключений на Кубе) тоже не сложилось. Слишком они оказались разные. Тот пусть милый, но вояка до мозга костей. Солдат, не знающий слов любви. Постоянно по командировкам. К тому же зарабатывал совсем скудно. А развлекаться за Танин счет гордец отказывался. Вот и приходилось проводить вечера в кино или в дешевых кафешках. Однако подобный всегда одинаковый досуг Садовниковой быстро надоел – слава богу, давно не студентка.

– Ты, Танька, к мужикам слишком требовательна, – ставили диагноз подружки. – Подавай тебе обязательно умных, красивых, обеспеченных, спортивных. А ведь не девочка уже – пора планку снижать.

Только мама продолжала убеждать: ты, дочка, красавица и умница. Найдешь еще своего принца. Самого лучшего в мире. Просто подожди немного.

Таня пока не знакомила Стаса с Юлией Николаевной, но не сомневалась: мамуле он понравится. Не очень богат, но горд. Молод, однако не по годам мудр.

Несколько месяцев Садовникова была просто беспечно счастлива. Романтичные вечера, жаркие ночи. Уик-энды – в Санкт-Петербурге, Париже, на загадочном Валааме. Причем платил – хоть за Фонтанку, хоть за Елисейские Поля – всегда Станислав, а когда она предложила в духе времени разделить расходы, спокойно откликнулся:

– Женщина, не надо глупостей.

Хотя зарплата у него – уж Татьяна-то знала прекрасно! – самая обычная, средняя по Москве.

Откуда знала? Потому что работали вместе. Молодой, недавно после института (не какого-нибудь, а университета Лос-Анджелеса) парень пришел в рекламное агентство под ее начало.

Обычно с новичками (Татьяна знала прекрасно!) одна морока. Практической пользы – ноль, зато амбиций море. Но Станислав оказался не чета прочим. Идеи его действительно были свежи, необычны, ярки. Таня сразу начала привлекать молодого специалиста к всеобщим мозговым штурмам. Ну, а однажды задержались вечером в офисе. Вдвоем. Случайное касание, взгляды встретились. И закипел очень быстро – не легкая интрижка, а настоящий роман.

«Красивая пара» – называли их в агентстве. Одна лишь Танина ассистентка укоризненно качала головой. Неустанно капала Садовниковой на мозг: перспективы-то у вашего союза какие? Стасик твой младше, ты ему – шефиня. Да еще, докладывала, мужчина Таниной мечты охотно юниц-стажерок на бизнес-ланчи выводит, когда начальницы в офисе нет.

– Ты думаешь, я к стажеркам буду ревновать? – хохотала Татьяна.

И поручала Станиславу все более ответственных, придирчивых, сложных клиентов. А когда агентство пригласили участвовать в фантастическом тендере – кусок пирога ценою во многие миллионы! – конечно же, подключила любимого человека к разработке концепции.

Задача перед ними стояла вывести на рынок новую марку чипсов. Заказчик был готов вложить в ее продвижение огромные деньги – сто миллионов долларов. Но требовал, чтобы товар его в первый же год обогнал «Принглз» и «Лэйз», вместе взятые.

Голову ломали беспрерывно в офисе, даже во время сладких вечеров-ночей. Идей неплохих возникла целая череда, но все они, огорчалась Татьяна, всего лишь достойные. А вовсе не гениальные.

И вот Садовникову наконец осенило.

Как многие озарения, эффектнейший ход придумался совершенно неожиданно. Часов в девять вечера после рабочего дня. За рулем, когда она стояла в глухой пробке на пути в фитнес-клуб.

Поддерживать в форме тело – когда у тебя молодой любовник – безусловно, важно. Однако Таня считала, что работа все же важнее. Потому выкинула из головы спортивный зал, наплевала на суровые нововведения в правилах движения – лихо развернулась через двойную сплошную. И помчалась обратно в офис.

Охранник, карауливший вход, удивленно вскинулся:

– Татьяна Валерьевна, вы же сказали, что тренироваться поедете!

– Стасик здесь еще? – бросила она на ходу.

– Д-да… – Страж отчего-то смутился.

А Таня даже лифта ждать не стала. Прыгая через две ступеньки, помчалась на третий этаж, в кабинет подчиненного. Когда уже шла по коридору, услышала: во владениях любовника звонит телефон. Потом только поняла: охранник, добрая душа, проявлял мужскую солидарность.

Однако она бежала к Стасу настолько быстро, что замести следы ее любовник не успел. Застала, словно в плохом анекдоте: он в распахнутой рубашке, брюки тоже расстегнуты. Ну и стажерка – восемнадцатилетняя, наглая. Девица даже не смутилась – поглядывала на Татьяну почти с вызовом.

Тем сумасшедшая любовь и завершилась.

Сцены ревности Таня устраивать не стала.

Заявление об увольнении по собственному желанию, что на следующее утро с покаянным лицом протянул ей Стас, тоже не подписала. Тихо произнесла:

– Успеешь еще уволиться. Сначала – глобальный тендер.

– Таня, я… я просто идиот, – склонил он голову. – Я… Может быть, мы…

– Стас, все потом, – отмахнулась она. – Мне вчера в голову идея пришла. Слушай!

– Танечка… – вновь перебил ее Стас, и лицо его посветлело. – Я думал, ты не захочешь меня видеть.

– Я действительно не хочу тебя видеть, – пожала она плечами. – Но тендер без твоих мозгов нам не взять.

И уже безо всякой романтики в личных отношениях они продолжили сотрудничать.

Работа в тандеме, что удивительно, даже при отсутствии любви ладилась. Очень хорошо дополняли они друг друга – не только, оказывается, в постели, в творческом смысле тоже.

Только вот ехать в Нью-Йорк – представлять концепцию большому боссу, мистеру Крамли – Татьяна отказалась категорически. Станислав отправился в город огромных возможностей один.

* * *

Она наблюдала за тем, как проходит презентация, в режиме онлайн. Выглядел Стас, надо признать, потрясающе. Уверенный в себе, холеный. Безупречно подстрижен, белизна рубашки оттеняется эффектным галстуком. Костюм сидит – будто дорогой портной постарался (хотя покупали его вместе с Таней в довольно заурядном магазине).

Во главе стола восседал большой босс, мистер Крамли. Окружала его многочисленная свита: заместители, исполнители. Настоящий Вавилон – американцы, европейцы, азиаты. Лучшие рекламные умы мира. За панорамными окнами головного офиса сверкала витринами Мэдисон-авеню.

Конкуренция жестокая – за лакомый контракт боролись двадцать филиалов.

В том числе российский офис, представлять который должна была она.

Садовникова забыла, что давно дала себе зарок не хмуриться, беречь лицо от морщин. Сдвинула брови, прикусила губу…

Верная помощница сочувственно прошелестела:

– Танюшка… ох, как бы ты там смотрелась!

– Да уж неплохо бы! – буркнула Татьяна.

Однако за ошибки – особенно в делах любовных – приходится расплачиваться.

* * *

Рекламировать чипсы сложнее всего. На машине – на любой! – можно ездить, с помощью туши – визуально увеличивать ресницы, пивом – поднять себе настроение. А какой толк от чипсов? Сплошные глутаматы натрия, другие вредные добавки, избыток соли и грандиозное количество калорий. Если уж рискуешь врать об их полезности – нужно делать сие чрезвычайно убедительно.

…Ролик, что представил на высокий суд Станислав, выглядел именно так.

Снят он был в парке. На экране – множество людей с отрешенными лицами пинают деревья. Выполняют свою бессмысленную работу старательно. Не отвлекаются. Пинок, еще пинок. Далее следует крупный план героя – забавного, ослепительно рыжего парня. Тот тоже послушно бьет ногой по дереву. Один раз, другой. Потом вдруг останавливается. Говорит – сам себе:

– А зачем я это делаю? Почему я должен быть, как все?

Он повышает голос:

– Почему я должен, как все, – есть вредные, отвратительные на вкус чипсы?

Прочие актеры начинают оглядываться на него, а парень произносит еще громче:

– Я хочу настоящей еды! Чипсов из натурального картофеля! Богатых витаминами, минералами!!

Все больше и больше народу внимает его речам, а главный герой уже кричит:

– Я хочу есть только качественный продукт, и я его получу! Чипсы «Принлэйз» – лучшее, что изобрел человек!..

Выглядел актер чрезвычайно убедительно (Таня лично руководила кастингом). Массовка тоже не подкачала. Да и прочие составляющие – музыка, свет, звук, костюмы – оказались выше всяких похвал.

Танина помощница, тоже наблюдавшая за презентацией, даже выдохнула:

– Сильно! – И с детской обидой обратилась к Садовниковой: – Но совершенно нечестно. Это ведь все вы придумали! А представляет – Стасик!!

Она с ненавистью посмотрела на экран.

Татьяна тоже не сводила глаз с картинки. Внимательно вглядывалась в лица большого жюри. Ловила ускользающий взор большого босса… Ага. Некоторые (очень немногие) – поняли. Остальные пока пребывают в восхищении.

Дядечка, сидящий справа от мистера Крамли (по виду – первый его заместитель), вкрадчиво спрашивает Станислава:

– Интересное решение. И кто же автор концепции?

– It’s me[1], – скромно улыбается молодой человек.

– Ну какая сволочь! – выдыхает ассистентка.

А на устах предателя расцветает победительная улыбка.

Тут в разговор наконец вступает шеф, господин Крамли. Он смотрит прямо Стасу в глаза и сухо произносит:

– Ты, мать твою, историю рекламы в институте изучал?

– Чего он сказал?.. – помощница озадаченно смотрит на Татьяну.

– Кажется, непечатное, – хмыкает Садовникова.

А большой человек повышает голос. Говорит он по-английски – Таня для помощницы с удовольствием переводит:

– Тебя подставили, парень! Если б ты имел хоть толику мозгов – ты бы об этом догадался! Кто ж тебя так, а? Кому ты насолил?..

Лицо Стаса скомкано в недоумении.

Свита мистера Крамли тоже в смущении – люди переглядываются, что-то шепчут друг другу.

А Таня неприкрыто ликует.

Полезно иногда бывает познакомиться с творческим наследием босса. Того самого легендарного мистера Крамли, который в рекламе с семнадцати лет. Начинал в ЮАР, в никому не известной фирме. Пришел туда мальчиком с улицы, без образования, без опыта. Однако осмелился нахально заявить начальникам: «Все, что вы делаете, – полная лажа!»

Те оказались людьми неглупыми. Предложили:

– Сделай лучше.

Тогда – тридцать пять лет тому назад – мистер Крамли и придумал рекламную концепцию. Не для чипсов, правда, для бургеров. Но все прочее полностью совпадает. Парк. Массовка, что бессмысленно пинает деревья. Восставший против бредового занятия главный герой. Его реплики. Даже слоган: «Лучшее, что изобрел человек!»

В ЮАР в начале восьмидесятых прошлого века эта реклама прогремела. Попала на Каннский фестиваль, отхватила приз. Однако ни в Европу, ни в Америку бренд не вышел, потому мировой популярности находка юного тогда мистера Крамли не снискала. Лично ему, правда, помогла сделать стремительную карьеру.

Только Стас ничего о том не знал.

Таня и себе, конечно, жизнь испортила. Пусть сама не участвовала в презентации, творческим директором московского офиса ей после такого фиаско уже не быть. Не уйдешь сама – выгонят.

Ничего. Дело того стоило. А в столице полно рекламных агентств, что будут счастливы заполучить ее в штат. Тем более многие знают, зачем она подставила звездного мальчика Станислава.

Его карьера теперь уж точно погибла безвозвратно.

А она – выкарабкается.

* * *

Испания. Горы Альпухаррос

Водить автобусы совсем не мечта поэта. Но что остается делать, когда в стране кризис, а жена – как ворона? Чем старше становится, тем чаще требует драгоценные блестящие камушки. А он своей el amor отказать не мог.

Зарплату, правда, платили хорошую. Маршрут красивейший, от горной деревеньки Тревеллез до Капилейры и дальше, в Гранаду. Ущелья, горы, пронзительный воздух, дремлющие по обочинам облака. Дорога опасная (в прошлом году из их сельца четверо на своих машинах разбились насмерть), но он, пусть водил неповоротливый автобус, ни разу в авариях не бывал. Изучил уже на родной дороге каждый поворот, выбоинку, малейший изгиб. Даже – высший шик – при встречных разъездах проезжал точнехонько по краю обочины, ни единого камушка в пропасть не сбрасывал.

В Капилейре, откуда был родом, все разумные люди предпочитали ездить на его автобусе. Пусть не очень быстро, зато всегда надежно и точно по расписанию.

Где-то в больших городах, далеких странах, он знал, на маршрутах водителю помогают кондукторы. У них в горах подобных излишеств нет: на входе – касса, самому приходится принимать деньги, выдавать сдачу и билет. Местные уже знали: водитель любит, когда дают ему под расчет, специально собирали монетки. А с туристами, да, приходилось возиться. Крупные купюры суют, по-испански не понимают. Зато наблюдать за ними интересно.

В последние годы в их скромную Капилейру (560 человек населения!) много народу приезжать стало. Хайкеры, байкеры. Альпинисты ночевали – утром уходили покорять трехтысячник Мулансен, до него от деревни пятнадцать километров на машине, а потом пять часов пешком. В буддийский центр, что тоже был неподалеку, йоги со всего света зачастили. Как везде, путешествующих пенсионеров полно. Ходят, горным воздухом дышат, вечерами угасают над morcilla[2] да пивом.

А на его автобусе по соседним деревенькам разъезжают. Особенно часто в Тревеллез ездили – местечко не самое уникальное, стандартный набор горных видов. Зато объявили себя ушлые местные жители «столицей хамона». На центральной площади с десяток магазинчиков, и в каждом под потолком – сотни и сотни копченых свиных окороков. Туристы как увидят – визжат восторженно, фотографируются. А самые неразумные в качестве сувенира окорока покупают. Водитель всегда про себя хихикал. Представлял, каково путешественникам будет таскать за собой свиную ногу весь остаток поездки. А потом еще требовать, чтобы вместе с нею пустили в самолет!

Но над туристами он хотя и посмеивался, но относился к ним, кормильцам, доброжелательно. Пусть шумные, зато деньги приносят всей их деревне. Поводы для размышлений дают. Есть что в собственном блоге записать – он, как все современные люди, его вел: «Почему русские всегда жалуются, что на горных дорогах их тошнит – но при этом обязательно пьют в пути пиво?» Или: «В действиях американцев никакой логики – носят футболки с рекламой organic food, но всю дорогу лопают гамбургеры».

А иногда попадались совершенные оригиналы. Как, например, сегодня.

В родной Капилейре в автобус залез один. Мужчина в годах, подтянутый, высокий, внешности европейской. Попросил на хорошем испанском билет до Тревеллеза, протянул два евро. (Водитель отсчитал тридцать восемь центов сдачи.) Испанец? Нет, в речи пусть легчайший, но есть акцент. Англичанин? Вряд ли, очень смугл. Серб, болгарин? Не похоже. Слишком для выходца из Восточной Европы сдержан.

Явно не местный, но на упоительные виды за окном – ноль внимания, хотя обычно народ по салону бегает, выгодный ракурс ищет. А у этого, кажется, даже фотоаппарата нет.

Сидит весь в мыслях своих, с кислым видом. Оживился странный путник единственный раз. Когда в Бубийоне, следующей после Капилейры деревеньке, в автобус вошла семейка Санчес, мамаша и дочка. Обе, благо время уже обеденное, поддатенькие, громкоголосые, одеты, как всегда, в черное, рыжие волосы встрепаны ветром.

– Милок, ты сегодня задержался на целую минуту! – жеманно приветствовала водителя младшенькая.

– Mas rapido, mi querido, llegamos tarde[3]! – озабоченно произнесла старшая.

Хотя он им много раз по-соседски советовал: хотите успевать на работу (трудились обе в Тревеллезе официантками) – выезжайте автобусом на полчаса раньше.

Дамы оплатили проезд, прошли через весь салон, развалились на пятиместном заднем сиденье (мамаша – прямо в сабо, но замечания ей водитель делать не стал: все равно неисправима).

А странный турист обернулся со своего третьего ряда и уставился на женщин.

– Ola! – кокетливо улыбнулась ему старшенькая.

Санчес-младшая (считала себя еще красоткой хоть куда) надменно фыркнула:

– Тебе чего, дедуля?

– Простите, дамы, – покаянно откликнулся мужчина.

Однако продолжал прожигать мамашу с дочкой внимательным взором.

«Чего ему до них?» – задался вопросом водитель.

И вдруг услышал, как путник очень явственно сказал:

– Эврика! Они ведь всегда были на одно лицо! Что тогда – что сейчас. Теперь, правда, обе старухи…

– Кто еще тут старуха? – нахмурилась мамаша.

Странный незнакомец не ответил. Отвернулся от женщин. По лицу бродила счастливая, немного сумасшедшая улыбка.

А водитель подумал: «Все-таки странные у меня на маршруте появляются люди…»

* * *

Карибские острова. Глэдис Хэйл

Ее многие считали странной, но Глэдис на всех плевала. Считала, когда бедный чудит, его называют глупцом. А богатых вроде нее именуют законодателями моды. Причуды же – если их, конечно, грамотно подать – становятся прекрасным поводом для пиара.

Пробовали, например, смеяться над ее домом. Мол, купила вместо особняка (как положено женщине более чем обеспеченной) почти развалины. Старый форт. А она в прессу дала пару карточек с выгодного ракурса: на одной сторожевая башня надменно нависает над морским берегом. На второй – крепостная стена с развевающимся флагом.

И пожалуйста, очень быстро подражать ей начали. Строить новодел в виде старинных фортов, смех! Но разве может даже самый талантливый архитектор воспроизвести архитектуру давних веков? К тому же современные строительные материалы, пусть искусственно состаренные, – совсем не то, что древние камни.

А когда немого дворецкого на работу взяла? Мало того, что насмешничали, еще крик подняли: Глэдис эксплуатирует инвалидов! Но однажды попала она с верным холопом в аварию, машина загорелась, двери заклинило. Любая нормальная прислуга в подобной ситуации впадает в глупую панику. А ее дворецкий присутствие духа сохранил, окна разбил, хозяйку оттащил в сторону, прежде чем машина взорвалась. Тоже теперь народ завидует, пытается верного вассала переманить.

«Глэдис. Ты слишком сильная, это тебя не красит», – укорял ее бывший муж.

Но если б она была слабой – разве смогла бы стать тем, кто есть? Без родительского наследства, без всякой поддержки выбиться в люди? Первая работа ее была – кошмар! – горячие сосиски на улице продавать. А теперь она хозяйка крупной компании. Журналисты охотно верят в красивую сказку: мол, сначала торговала в передвижной палатке. Накопила денег – наняла помощников, купила еще пару торговых точек. И по ступенечке, по шажку – к нынешним ее миллионам.

Не совсем, конечно, правда. Хотя пахала она всегда как вол, безо всяких отдушин, на маникюр впервые сходила, когда тридцать лет исполнилось.

Но от честного «купи-продай» до реального богатства, увы, огромная пропасть.

И она, Глэдис, придумала – сама! – как ее преодолеть.

Мало того, что план разработала и осуществила. Куда больше гордилась тем, что смогла сохранить, приумножить состояние. И не попалась.

А теперь, в свои сорок с хвостиком, действительно она могла позволить себе все. Одевалась у лучших модельеров, занималась фитнесом с личным инструктором. Покупала только очень дорогие натуральные продукты. Путешествовала по миру, появлялась в свете с эффектными, мускулистыми мальчиками. Причем те – предмет особой гордости! – вовсе не воспринимали ее как старуху. Мало того, что за собой следила тщательно, еще старалась молодой душой оставаться. Могла протанцевать целую ночь, совершила восхождение на Килиманджаро, постоянно платила штрафы за превышение скорости.

Но в свой тайный мир не пускала никого. Общалась с ними только наедине. Разглядывала их — при свете дня и в легких сумерках, ранним утром и при искусственном свете. Все остальное в мире, она считала, имеет свои изъяны. Одни ее сокровища – совершенны.

Разве смотрелись бы они в антураже пусть самого роскошного, но стандартного нового особняка? Совсем иное дело, в стенах старинной, повидавшей многое крепости.

Иногда, правда, ее охватывал страх: что найдется кто-то еще более умный и проницательный, нежели она сама. И он сможет подобрать ключ к ее тайне. А самое страшное будет, если тедвое – давний, мимолетный любовник (он же подельник) и гражданский муж – встретятся. Вероятность, конечно, мала на планете с населением в шесть миллиардов. Но ведь в мире иногда происходят даже самые дикие случайности.

Что ж. Оставалось лишь надеяться, что ей повезет.

* * *

Москва. Таня Садовникова

Ох, ну чего, казалось бы, сложного?

Любой психолог научит, что из-за мужиков расстраиваться не нужно. Не стоят они того! Любовные разочарования из сердца следует безжалостно изгонять, на хандру душевные силы не тратить. И вообще: жизнь одна, самцов – много.

Но, сколько ни внушала себе Татьяна позитивных мыслей, получалось как с диетой. Знаешь, что нельзя конфету, но все равно съедаешь. Сначала одну, потом вторую… Здесь она тоже понимала, что не о чем горевать, Стас – ничтожество и предатель. Но ничего с собою сделать не могла. Или уже будильник в биологических часах включился? Оглушительно трезвонил каждый раз, когда очередной поклонник не становился мужем и отцом?

Расставание со Стасом проходило, пожалуй, тяжелее всех ее расставаний. Слишком тот был (точнее, казался) совершенным. Слишком искренне она поверила в его поклонение, что будет с ним счастлива. Всегда…

Если б еще работой можно было отвлечься!

Однако из рекламного агентства – сразу после скандала с глобальной презентацией – Татьяна ушла по собственному желанию. Предложения о новой работе, конечно, были. Но, к сожалению, совсем не те, когда соглашаешься мгновенно, уже на следующий день знакомишься с личной секретаршей и обустраиваешь кабинет. Звали ее пока что в рекламные фирмы помельче, с зарплатой самой заурядной. Нет бы предложить – одному из лучших в стране спецов! – возглавить российский филиал крупного западного агентства. Или пригласить ее в Нью-Йорк, в команду Тони Грейнджера. Или хотя бы бонусами, вроде автомобиля с личным шофером, соблазнить.

Однако или в рекламе кризис, или она, Татьяна Садовникова, стареет, выпадает из обоймы. Что тоже совсем не повод для радости.

На сей раз даже давно испытанное средство спасения от хандры – поход к хорошему косметологу – не сработал. Таня поведала мастеру: сейчас, мол, в работе пауза, могу заняться собой на полную катушку. А косметологиня откликнулась гневной речью. Кожа у вас увядает, тургор снижается, глубина морщин увеличивается. Самое время для серьезных аппаратных процедур, не говоря уже о том, что надо гиалуронку с ботоксом поколоть.

Катастрофа на всех фронтах.

Как, интересно, иные пенсионеры умудряются – в одиноких квартирках, с грошовой пенсией, с кучей болячек – сохранять оптимизм? Взять, например, ее маму, Юлию Николаевну. Та, конечно, не совсем еще бабка, но морщины с Таниными не сравнить. Ботокс маме явно не поможет, только пластика. Устроить личную жизнь она тоже давно не пытается. Пару раз в месяц поругается для тонуса с бывшим мужем – вот и все общение с сильным полом. Пенсия несерьезная (впрочем, она гордячка, у дочери денег не берет). Опять же диагнозов медицинских у мамули огромный список. Таня, когда Юлия Николаевна ей жаловалась, особенно не прислушивалась, но, кажется, у матери в наличии гастрит, колит, цистит, не говоря уже о давлении, больных ногах и мигрени.

Однако голос ее всегда бодр. На помощь тоже готова явиться по первому зову. Только заикнись, что соскучилась по блинчикам или надо окна в квартире вымыть, примчится мигом.

Впрочем, Садовникова-младшая (еще со студенческих времен повелось) маму никогда в свою личную жизнь не пускала. Однажды попросишь блинчиков, другой раз – суп сварить, и вот уже мать околачивается в твоей квартире ежевечерне, бесконечно зудит на тему правильного питания, переставляет по своему вкусу мебель. А главное, учит, с кем встречаться, где работать, когда рожать детей и как вообще жить.

Пусть уж лучше она свою энергию в другие русла направляет. Посещает врачей, общается с подружками-клушками. Или самому своему любимому занятию предается: с несправедливостью борется, бюрократию пробивает.

Юлия Николаевна регулярно докладывала дочери о громких победах. То по просьбе соседок-мамаш она добилась, чтоб в подъезде построили пандус для детских колясок. То исключительно ее стараниями в доме капитальный ремонт делают – с заменой лифтов и окон.

Сегодня тоже мама позвонила возбужденная, радостная. Даже вечного вопроса: «Замуж не собираешься, наконец?» – не задала. Сразу принялась хвастаться:

– Представляешь, добила я их все-таки!

– Кого? – вяло поинтересовалась Татьяна.

Она валялась на диване – книжка оказалась скучна, телевизор, как всегда, туп. Пить в одиночестве не хотелось. Пусть мамины подвиги не самая интересная тема, но все-таки хоть голос родной.

– Чинуш равнодушных! – довольным голосом доложила Юлия Николаевна. – Кому только я не писала! В Минздрав, в московский департамент здравоохранения. С главным врачом поликлиники встречалась несколько раз. В благотворительные фонды обращалась. Ну и, наконец-то, восторжествовала справедливость, – она сделала драматическую паузу.

– Министром здравоохранения назначили тебя? – хмыкнула Таня.

– Ох, дочь, все бы тебе над матерью насмешничать! – отмахнулась Юлия Николаевна. И торжественно, будто номинацию на «Оскар» объявляла, закончила: – В нашей районной поликлинике поставили гастроскоп!

Тут уж Садовникова захохотала в голос.

А мать обиженно произнесла:

– Ничего смешного. Аппаратура такого уровня обычно только в серьезных больницах имеется. А я мало что его для районной поликлиники выбила, еще и самый современный достать удалось. «Олимпус». Поле зрения расширено до ста двадцати процентов.

– Да, это сильно. – Татьяна постаралась стать серьезной. Но от вопроса не удержалась: – Только тебе от этого какая польза?

– Как ты не понимаешь?! – горячо заговорила Юлия Николаевна. – Раньше ведь приходилось на гастроскопию в диагностический центр ездить. Сначала записываться, потом ждать до двух месяцев! А диагноз иногда надо незамедлительно поставить! К тому же добираться туда четыре остановки на метро, а потом еще три – на автобусе. Многим пенсионерам это тяжело.

– Мам, ну, я ж говорила тысячу раз: если гастроскопию сделать надо, звони мне! – проворчала Татьяна. – Я тебя и в хорошую поликлинику запишу, и оплачу все, естественно.

– Спасибо, Танечка, – мамин голос потеплел. – Но ты пойми: я не о себе забочусь. О других – бабушках одиноких, им помочь некому. Не у всех ведь есть такие замечательные дочки, как у меня…

– Добрая ты, мама, – хмыкнула Садовникова. – А толку? Зарплату за благотворительность не платят, даже спасибо тебе бабки небось не сказали – они все воспринимают как должное.

– Что ж, и пусть! – патетически воскликнула маман. – Главное, я сама знаю, что людям пользу принесла!

«Вот ведь энтузиастка!» – с оттенком зависти подумала Татьяна.

Сама она никак не могла себя заставить заботиться о ближних. Помочь, конечно, рада – но как? Благотворительные вечеринки, знала прекрасно, устраиваются обычно напоказ. А деньги, что с помпой собираются для сирот, часто достаются мошенникам. Однажды она отдала малообеспеченной соседке свой старый, но еще очень приличный компьютер. А та (сама слышала!) потом жаловалась всем, кто слушать желал, что Таня одарила ее «жутким барахлом».

Конечно, Таня могла бы тоже задаться целью найти тех, кто действительно нуждается в помощи. Но как-то все дела, дела…

Может, потому небеса и наказывают ее? За эгоизм, небрежение к чужим бедам, бесконечную и бессмысленную гонку: чтоб все выше зарплата, все престижней машина, экзотичней – курорты?

Настроение окончательно испортилось. Надо же было ей в придачу к неприятностям на любовном фронте еще и начать самоедством заниматься! Голова разболелась, заснуть ночью Таня никак не могла. Вертелась в одинокой постели, считала овец, слонов, убеждала себя, что руки-ноги расслаблены. Не помогало ничего – даже секретный, «шпионский» способ, коему ее научил любимый отчим, Валерочка. К тому же под балконом, будто назло, сигнализация на чьей-то машине квакала. Монотонно, негромко, но чрезвычайно противно. А спать в кондиционированном воздухе Садовникова не любила.

Попробовала от надоедливых звуков подушкой укрыться – жарко. Все же захлопнула окно, включила кондиционер и сразу чихать начала.

Вышла на балкон, вычислила нарушителя спокойствия, не удивилась – как всегда, серая соседская «Нексия». Вечно с ней проблемы: то хозяин (джигит Арсен) на газоне свой транспорт припаркует. То встанет во второй ряд – и Танину машину запрет. Еще одна забава – явиться посреди глухой ночи и врубить на беду всему подъезду горские напевы. А сегодня вот кваканье.

– Тоже не спишь? – услышала Таня.

Обернулась, увидела: на соседнем балконе стоит соседка, пожилая тетя Валя в байковом халатике поверх ночной рубашки. Держится за виски, причитает:

– Китайская пытка какая-то, уже трясет всю! – И робко предложила: – Может, зайти к Арсену? Попросить, чтобы выключил?

– В три часа ночи? С ума сошли, тетя Валя, – вздохнула в ответ Садовникова.

Она однажды пыталась ругаться с джигитом и потерпела сокрушительное поражение. Тот орал на нее, будто бай на служанку. А ночью к нему домой заявишься – вообще убьет.

Татьяна вернулась в квартиру, грустно подумала: «Что-то совсем я никчемная… Маман, вон, с целыми департаментами воюет, и успешно. А я даже с наглым соседом справиться не могу».

Однако – какие могла – меры все же приняла. И уже через четверть часа забылась в блаженном сне.

А разбудили ее в восемь утра истеричные крики на гортанном восточном языке.

– Чтоб тебя! – простонала Татьяна.

Выскочила из постели, подкралась к балконной двери, осторожно выглянула на улицу.

Арсен метался возле своей машины.

Все четыре колеса ее были спущены (ниппели Татьяна заботливо положила на капот). На капот же она высыпала все имевшиеся в доме (с трудом добытые!) запасы гречки. Судя по глубоким царапинам когтей – их было видно даже с третьего этажа, угощение окрестным птицам понравилось.

– Узнаю, кто это сделал, своими руками зарежу!!! – Арсен, явно в расчете на проснувшихся соседей, перешел на русский язык.

– Попробуй! – прячась за занавеской, злорадно улыбнулась Татьяна.

Настроение, на удивление, было шикарным.

Каждому, наверно, свое. Мама счастлива, когда людям поможет. А она гадость сделала – и тоже довольна. Впрочем, соседи, уставшие от выходок нахального горца, наверняка будут ей благодарны.

Таня закрыла все окна, включила кондиционер, вырубила телефоны, уютно устроилась под одеялом и с чистой совестью приготовилась спать минимум до полудня.

Однако уже в десять ее разбудил звонок в дверь.

Она попыталась укрыться под подушкой, но трезвонили назойливо, требовательно, потом еще стучать начали. Неужели Арсен вычислил преступника и явился разбираться?!

Садовникова накинула халат, прошлепала в коридор, рявкнула:

– Кто?

– Таня, немедленно открой! – приказали ей из-за двери.

Бог ты мой: мама! Что ей надо в такую рань?

Таня распахнула врата и напустилась на Юлию Николаевну:

– Мам, я, между прочим, сплю! И вообще, что за манера…

Не договорила. Вдруг заметила: лицо у Юлии Николаевны выглядит нереально, просто сумасшедше счастливым. Чего еще она добилась вдобавок к гастроскопу для родной поликлиники? Томографа?

А мама триумфально провозгласила:

– Таня. Ты сейчас упадешь. Представляешь – мне выделили квоту!

– На что?

– На лечение! За границей!

– Господи, кто выделил?

– Позволь мне пройти, – царственно произнесла Юлия Николаевна.

Прошла на кухню, устроилась за столом, велела:

– Чайник поставь.

Хотя обычно сама начинала хлопотать.

Таня, ухмыляясь, исполнила приказ. Уселась напротив матери. Велела:

– Ну, колись!

И та обстоятельно начала:

– Я тебе рассказывала по поводу гастроскопа. Большую работу пришлось проделать, обращаться во многие организации, фонды. Везде, конечно, оставляла контакты свои, анонимные обращения чиновники не рассматривают. И вот из поликлиники позвонили, спрашивают, у вас гастрит есть? Я растерялась, да, говорю, но зачем это вам? А они объясняют: мне путевка выделена! Оказывается, тем, кто на учете по желудочно-кишечным заболеваниям, положено! Раз в три года, путевка социальная, не только в Кисловодск, Ессентуки – еще в Венгрию, Чехию, даже в Баден-Баден! Но путевок, конечно, мало очень, распределяют исключительно по своим. А я ж запугала чиновничью братию – вот они и решили отправить меня с глаз долой!

– Куда, в Кисловодск?

– Нет, – гордо произнесла маман. – Я же сказала тебе: за границу. В Карловы Вары.

– Да ладно! – Таня против воли заразилась ее энтузиазмом.

– Клянусь! Уже все документы передали!

– Покажи, – велела дочь.

Юлия Николаевна гордо продемонстрировала пластиковую папку. Все чин чином: анкета на получение визы, электронный билет до Праги, ваучер на двухнедельное проживание в какой-то гостинице «Village».

Таня наморщила лоб:

– Не помню, где там такая. Я, правда, в Карловых Варах давно была…

– Я посмотрела уже – Интернетом, слава богу, пользоваться умею, – похвасталась маман. – От центра недалеко, двадцать минут на машине. А до автобусной остановки – две минуты пешком.

Таня хмыкнула, потянулась за ваучером:

– Подожди, а звездочек сколько?

– Нисколько, – вздохнула Юлия Николаевна. – Это даже не гостиница – называется пансион. Но с виду чистенько. Разве, – добавила почему-то обиженно, – мне люкс на халяву дадут? Путевка-то социальная…

– Кошмар, – проговорила Татьяна.

– Таня, от государства нашего хоть шерсти клок! – назидательно произнесла Юлия Николаевна.

– Мамуль, я, правда, в Варах особенно не лечилась… но там, по-моему, воду целебную надо три раза в день пить. Все источники, естественно, в центре города. Ты что, каждый раз будешь из гостиницы на автобусе ездить?

– Ну… буду утром приезжать. Гулять по городу. А вечером – обратно.

– А процедуры? Ванны всякие, массажи?.. Тоже в городе? После них, между прочим, надо обязательно отдыхать. В постели минимум полчаса.

– А, обойдусь! Главное – вода!..

– Нет уж, мама. – Таня брезгливо отбросила ваучер. – В эту дыру я тебя не отпущу!

– Таня, дареному коню в зубы не смотрят.

– Если хочешь лечиться – езжай… езжай, допустим, в «Дом Павлова» (Таня вспомнила название гостиницы, куда возил ее Вернер[4]). За путевку я, разумеется, заплачу.

– Не возьму я у тебя ничего. Тем более ты сама сейчас без работы, – мгновенно откликнулась маман.

Лицо сразу стало упрямое, гордое.

Садовникова вздохнула – изучила уже досконально мамин характер. Одалживаться та действительно не любила – даже у родной дочки.

Но отпускать ее в пансион под названием «Деревня»?..

И Таня сама не поняла, как с языка сорвалось:

– А давай в Карловы Вары вместе поедем!

– Ты… ты… – мамины губы задрожали. – Ты шутишь?

Вместе отдыхать они последний раз ездили, когда Татьяна закончила восьмой класс. И почти все время ругались. У Тани появился поклонник – мальчик из числа отдыхающих, Юлия Николаевна постоянно пеняла, что возвращается в номер дочь поздно, и однажды – о, ужас! – от нее попахивало пивом.

– Да почему же шучу. Я пока не работаю, деньги, к счастью, есть. Желудком, правда, не страдаю, но на водах можно нервы поправить. Мне не помешает.

– Ты… ты действительно хочешь поехать в Карловы Вары со мной? – недоверчиво спросила мать.

– Ну, да! Да! – Таня уже стала жалеть о своем порыве. Однако мужественно закончила: – Естественно, с тобой. Только не в пансион «Village», конечно. Я подберу нормальный отель.

– Что же, путевка, получается, пропадет?..

– Билет твой используем. А ваучер на гостиницу отдай какой-нибудь бабке из очереди на гастроскопию.

– А как она будет дорогу оплачивать?!

– Господи, мама! Ну, отдай ваучер вместе с билетом! Я другие куплю! Да, действительно, лучше полетим бизнес-классом!.. И не до Праги, оттуда ехать еще сто километров, – прямо до Карловых Вар.

И увидела: по маминой щеке покатилась слезинка. Вечно напряженное, грозноватое лицо смягчилось. Юлия Николаевна обняла дочку, чмокнула в щеку, вымолвила:

– Танюшка! Хороший ты у меня человечек!..

И горячо заверила:

– Ты не пожалеешь! Вместе гулять будем, болтать – как болтали, когда ты маленькая была!

«Ох, не умереть бы мне в этих Варах с тоски!» – безнадежно подумала Татьяна.

Но отступать уже было поздно.

* * *

Отчим позвонил ей тем же вечером.

– Танюшка, ты не заболела? – В его голосе звучала неприкрытая тревога.

– Да нет, Валерочка, с чего ты взял? – усмехнулась Татьяна.

– Вдруг едешь на воды. Да еще с мамой.

– Ну… – мужественно ответила Таня. – Надо ж хоть когда-нибудь выполнять дочерний долг! Я просто мудрею, остепеняюсь.

Успокоила Валерочку, положила трубку, грустно вздохнула. Сама уже корила себя за порыв вывезти родительницу на отдых. Но не отступать же теперь! Тем более что мама немедленно взялась готовиться к поездке. В тот же день доложила дочери, что купила специальный дорожный чайничек – чтоб прямо в номере можно было перекусить. (Какой смысл – когда у них «все включено», да и в округе полно кафе?) А также сообщила Тане, что записала ее в пресловутую районную поликлинику на прием к гастроэнтерологу.

– Зачем?! – ужаснулась дочь.

– А как же! Мы ведь в санаторий едем. Обязательно выписка из истории болезни нужна.

– Ну, лично я лечиться там не собираюсь, – буркнула Татьяна. – И болезней – тем более с историей – у меня нет.

– Гастрит у тебя наверняка есть, – пригвоздила маман. – Сколько лет одной сырокопченой колбасой да корейской морковкой питаешься!

– Вот и буду лечиться тринадцатым источником.

Таня, еще когда с Вернером в Вары ездила, запомнила: целебных вод в городке двенадцать видов. А тринадцатым называют «Бехеровку», ядреный, но приятный на вкус ликер.

– Алкоголь с лечебными процедурами, чтоб ты знала, несовместим, – авторитетно заявила Юлия Николаевна.

Таня же тоскливо подумала: «Ох, совсем она меня за две недели-то изничтожит!»

Хорошо хоть два одноместных номера заказала. Мама, правда, попыталась протестовать: «Зачем? Лишние расходы!» – однако дочь была неумолима:

– Во-первых, я храплю. А во-вторых… вдруг у тебя на курорте начнется личная жизнь?

– Ох, не надо, – как-то слишком уж поспешно откликнулась Юлия Николаевна.

– Да, ладно, мам, какие твои годы?

– Нет, Танечка. Давай мы лучше твою личную жизнь устраивать будем, – вздохнула та.

…А когда – очень быстро – все приготовления остались позади и самолет оторвался от земли, Юлия Николаевна, словно между делом, поинтересовалась:

– Танюша, а какой ты нам отель все-таки заказала?

– «Империал».

– Да ты что! – Щеки Юлии Николаевны зарумянились.

– Слышала о нем? Там Ротшильд останавливался, Штраус, Мэри Пикфорд, – небрежно перечислила Таня.

– Значит, я была в хорошей компании.

– Что значит – была? – Девушка в изумлении уставилась на мать.

– Я тоже когда-то жила в Карловых Варах в гостинице «Империал».

– Ты что, там уже бывала? – недоверчиво переспросила Татьяна.

– Представь себе.

– Когда?

– Очень давно. Тебе тогда только год исполнился. Туристическая поездка. От моего КБ.

– Ну, мама, ты даешь! Я-то тебя удивить хотела. Думала: ты за границу вообще впервые едешь, – с некоторой даже обидой произнесла дочь.

– Танечка, – твердо произнесла мать, – поверь: ты меня очень удивила. И очень обрадовала.

Глаза Юлии Николаевны подернулись мечтательной поволокой.

– Боже, бывает же такое! – патетически воскликнула она. – Могла ли я подумать… тогда… что когда-нибудь моя дочь вырастет, превратится в красавицу и повезет меня лечиться за границу – да в тот же самый шикарный отель?!

Тут еще стюардесса явилась. Подала им – единственным пассажиркам бизнес-класса – шампанское. Мама осторожно взяла бокал. Произнесла с уважением:

– Хрустальный…

– А, в бизнес-классе всегда так, – отмахнулась дочь. И продолжала укорять ее: – Нет, мам. Ты сразу должна была мне сказать. Поехали бы с тобой в Швейцарию, Германию, мало ли в мире мест? А то совсем по-дурацки получается. Побывать за рубежом всего дважды в жизни, к тому же в одной стране и даже в той же самой гостинице!

– Ох, Таня… – задумчиво произнесла мать. – Зато какие у меня с этим местом связаны воспоминания!

– Ты там впервые увидела маленькие бутылочки с шампунем? – насмешливо поинтересовалась Садовникова.

– Я там совсем другую жизнь увидела, – задумчиво и почему-то печально откликнулась Юлия Николаевна.

* * *

Давно. Карловы Вары. Юля Садовникова

Юля подумать не могла, что заграница ее настолько ошеломит.

Прежде почти не сомневалась, что живет она в самой лучшей в мире стране. Великой, сильной. Ехала в Европу – на радость руководителю группы – убежденным скептиком. «Чехи, карманное государство, чем они могут удивить?»

В итоге именно ее зацепило больше всех. Юлина идеологическая крепость пала сразу и безвозвратно. А ведь Чехословакия страна народной демократии. Что же тогда творится там, где (как пишут советские газеты) правит капитал? Все, что в Карловых Варах есть толкового, построено до войны. Коммунисты только приспособили буржуазные достижения под себя.

Роскошь старинного отеля – он располагался на холме, словно парил над городом, – Юлю поразила. Черепичные крыши городка, чистенькие улицы, неведомые доселе яства – кнедлики, крокеты, сочащаяся соком баранья вырезка – наполнили сердце восторгом. А чего стоило пиво, ледяное чешское пиво в запотевших бутылках, что подавали на обед и ужин совершенно бесплатно? А садовник, усталый, мудрый, в аккуратном комбинезоне, – он колдовал в примыкающем к отелю саду над нереальной красоты розами? Перехватил ее заинтересованный взгляд, приветливо улыбнулся и вдруг преподнес ей цветок:

– Для вас, прекрасная пани!

«Кормят так себе. И размещение среднее», – ворчали более опытные члены тургруппы. Но Юля – ей было двадцать пять, и она впервые в жизни вырвалась за границу – радовалась, как дитя. Словно узник, приговоренный к смерти и внезапно получивший свободу.

«Юля, держи свои восторги при себе, – пугали ее умудренные соратницы по поездке. – А то недолго из комсомола вылететь».

Но ей – честно! – впервые в жизни было плевать на комсомол, моральный облик и что о ней подумают.

Еще свою роль сыграло то, что она только из декрета. Целый год безвылазно просидела дома с грудной дочкой, Танюшкой. Ребенок капризный, болезненный – к тому же никто ей не помогал. Мужа не было, бабушка работала, жила в другом городе. А чтоб няню взять, даже мысли не возникло. Во-первых, дорого, а главное – не принято. Раз сама в декрете сидишь, с какой стати? Все семьи, когда дети рождаются, одинаково живут: год из жизни, считай, вычеркнут, сплошные пеленки, уборки, ночной плач, бесконечные приготовления морковных и прочих рекомендуемых врачами пюре.

Жила, как все, не сомневалась: иначе не бывает. А здесь увидела, как можно жить. В изумлении разглядывала хорошо одетых, ухоженных, сияющих мамаш при младенцах-картинках. Дамочки воркуют меж собой за столиками в кафе, отпрыски, практически без присмотра, резвятся на ступеньках. А мамам вроде все равно, что дети на холодном бетоне попы отмораживают. Про специальное питание для младенцев тоже будто не слыхали – подкармливают отпрысков со своего стола. То кусочком ветчины, то огурцом маринованным. Прямо в грязные руки потомкам суют.

Юля сначала, как это увидела, в ужас пришла. Полная безответственность! Антисанитария! Однако присмотрелась: вид у юных иностранцев здоровенький, щечки розовые. И главное, что ее поразило: пусть дети крохи совсем, а ведь умеют уже сами себя развлекать! Перебирают машинки, кукол, родительского внимания абсолютно не требуют. В то время как ее Танюшка пяти минут не могла играть в одиночестве – начинала канючить, добиваться маминого внимания. В отпуск отпустила с жутким ревом, Юля, пока в такси усаживалась, чемодан в багажник грузила, слышала в открытое окно безостановочный громкий плач и растерянные бабушкины причитания: «Ну, Танечка, золотце! Мамочка же скоро вернется!»

Всю дорогу до Карловых Вар дочкин горестный голосок в ушах стоял, и Юля почти не сомневалась: тревога за ребенка будет снедать ее на протяжении всего отпуска.

Она и снедала – ровно до того момента, как Юлия вдохнула местного целебного воздуха. Прошлась по спокойным, мощенным булыжником улочкам. Почувствовала себя частью ухоженной, сытой, благополучной страны. Сразу все домашние проблемы, хлопоты, безденежье стали казаться ничтожными, несерьезными. О дочке Юля вспоминала лишь у витрины очередного детского магазина. Видела изящное детское платьице, начинала лихорадочно прикидывать, может ли себе его позволить, и отчаянно жалела, что гордая была. Нет бы, как другие ушлые туристы, взять с собой на продажу часы «Полет» и фотоаппарат «Зенит».

Карловы Вары городок необычный. Тут все, как сообщила экскурсовод, лечению подчинялось. В центре каждый второй пешеход обязательно нес с собой кружечку для воды. Впрочем, минералка (коей здесь приписывали совершенно чудотворные свойства) Юле не понравилась. Кислая, пахнет железом. В шестнадцатом веке, наверно, правильно делали: вместо того чтоб воду пить, просто в ней сидели.

Впрочем, их группе время на посещение источников и лечебные процедуры отвели минимальное. Во главе угла, как полагалось в те времена, была программа визита. Встреча с трудящимися стекольного завода «Мозер», посещение дома, где в конце девятнадцатого века проживал Карл Маркс…

– А если сбежать? – спросила Юля с новой, удивительной для себя беззаботностью у соседки по комнате.

– Не думай даже: со свету сживут, – вздохнула та.

Однако высшие силы Юлечке помогли.

После первой же кружки ледяного пива у нее жутко разболелось горло, пропал голос, поднялась температура. Руководительница группы сначала ее обвиняла, что симулянтка, но потом все же пощупала Юлин лоб. Нахмурилась, потащила ее к врачу – местному, он вел прием в отеле. Тот поставил диагноз: ангина, но постельного режима не назначил. Наоборот, велел: обязательно три раза в день – утром, в обед и вечером – ходить в недавно отстроенную галерею Гагарина. Там под крышей (уверял доктор) бьет некий совершенно уникальный горячий источник, способный исцелить боль в горле почти мгновенно.

– А, ерунда! Лучше отлежусь, и олететрин[5] буду пить, – отмахнулась от сомнительного совета Юлечка.

Однако соседка по номеру, пожилая дама, пожала плечами:

– Странная ты. У тебя шанс какой – по городу одной погулять! А ты в постели валяться собираешься.

Группу их сразу после завтрака грузили в автобус, пересчитывали и под бдительным контролем руководительницы, экскурсовода и непонятного человека, которого все считали куратором из КГБ, увозили на мероприятия.

Юля же оказалась предоставлена самой себе.

В постели, конечно, не осталась. Оделась, вышла из гостиницы. Медленно прошла через отельный парк к канатной дороге. Спустилась в город к источнику. Воду (раз назначено) честно выпила – мелкими глотками, чтоб не стошнило.

А дальше побрела по дружелюбному, чистенькому городку куда глаза глядят. Рассматривала дома, прохожих. С особым вниманием их наряды. Пыталась разобраться, что написано на плакатах на чешском языке (пока что усвоила единственное слово – POZOR, в переводе на русский – внимание). Поражалась величественной красоте отелей. Ее особенно впечатлило огромное, с шикарной лепниной, явно старинное строение. Занимало оно целую площадь и называлось почему-то гостиницей «Москва»[6].

Горло, на удивление, прошло под вечер первого же дня (против обычной простудной недели).

Однако Юля, вкусив самостоятельности, за ужином продолжала хрипеть и покашливать. И руководительница милостиво дала санкцию: завтра продолжить лечебные процедуры.

Снова канатная дорога, обжигающе горячая вода из источника, неспешная прогулка…

Чувствовала себя Юля в горном воздухе городка (или то был воздух свободы?) изумительно. С огромным удовольствием ловила на себе заинтересованные мужские взгляды – а их оказалось немало! Причем и респектабельные господа косили глазом, и молодежь. Не то что дома. Там, когда она, встрепанная, мчалась с коляской в поликлинику или на молочную кухню, джентльмены поглядывали на нее разве только с сочувствием. В очередях называли исключительно «женщиной» или «гражданкой», вообще кошмар!

Юля там, в Союзе, почти смирилась: жизнь ее кончена.

А тут вдруг выяснилось, что за границей даже старухи лет под семьдесят выглядят и ведут себя, словно юные кокетки! Что уж говорить о ней, в двадцать пять-то лет!

Девушка охотно вступила в принятую здесь игру: распрямила плечи, мгновенно освоила походку от бедра, мягко и загадочно улыбалась в ответ на мужские взоры.

Расстраивало лишь то, что одета она не то чтобы бедно, но куда тяжеловеснее и скучнее, чем местные. Костюм (единственный приличный) у нее пусть пошит по фигуре, но цвет – жутко лиловый. И туфли тупоносые, на толстом каблуке, совсем не чета изящным лодочкам, в коих щеголяют местные дамочки.

Ох, обновить бы гардероб, вернуться домой европейской, утонченной особой!

Однако денег у нее было настолько мало, что Юля в магазины даже не заходила – чтоб искушения не появлялось. Приценивалась лишь к детским платьицам для Танюшки, ну, и маме надо обязательно кожаные перчатки купить за то, что пожертвовала собственным отпуском, согласилась присмотреть за внучкой. А для себя – ни-ни.

Но, странное дело, дома, в советской стране, Юлия славилась твердым характером. Если решала чего – всегда доводила до конца. Нельзя в отпуск, значит, даже мечтать не буду. Нет денег на мясо с рынка – поживу на «синих птицах» (тощих замороженных курочках из магазина). А тут сколько ни давала себе зароков – никаких магазинов! – а все ж в один забрела. В самый, причем, оплот буржуазии, в антикварный!

Вдруг увидела в ослепительно-чистом окне черную бархатную подушечку. На ней – ожерелье. Да какое! Настоящее произведение искусства, в советских ювелирных магазинах ничего даже близко похожего не видала. По центру огромный изумруд. Далее – крошечные золотые подвески в виде сердечек. Изящно, элегантно, но в то же время настолько эффектно, богато, стильно!

Вообще-то Юля, комсомолка, девочка из семьи трудовой интеллигенции, была равнодушна к украшениям. Владела, как многие советские девушки, единственным золотым колечком (мама подарила на школьный выпускной), да ниткой искусственного жемчуга, и считала: этого достаточно. Но тут остановилась перед витриной, будто завороженная. Солнечные лучи плясали в гранях изумруда, подвески рассыпались мириадами искр… Кажется, жизнь бы за эдакую красоту отдала.

«Эй, опомнись! Даже если были бы деньги его купить, куда тебе в нем ходить – на молочную кухню?»

Попыталась отвернуться, но рука уже тянулась к входной двери.

Звякнул колокольчик. Продавец, импозантный джентльмен в черном костюме, снисходительно оглядел ее скудный наряд, сухо кивнул. А она указала пальцем на ожерелье и выпалила по-русски:

– Сколько стоит?

Теперь по лицу мужчины за прилавком разливалось уже совершенно явное неодобрение.

«Ну да. Я даже не поздоровалась. И вообще чехи не любят, когда с ними по-русски говорят… Может, он меня просто не понял?»

Юля постаралась вспомнить уроки соседки:

– Добри день, колик то стои?..

Однако продавец ответил ей почти без акцента:

– Семнадцать тысяч крон.

Юля мгновенно сникла. Абсолютно нереальная сумма. Не только для нее – для рядового чеха (или словака) тоже. Средняя зарплата по стране три тысячи крон, им говорили.

– Спасибо, – грустно вымолвила она.

Каленым железом выжигать надо внезапно вспыхнувшую страсть к изумрудам!

Но прежде чем покинуть магазин, еще раз взглянула на божественной красоты ожерелье. Не удержалась – протянула руку, коснулась исходящего зелеными искрами камня: он, ей показалось, теплый, нежный, будто ласкал ее пальцы…

А нелюбезный продавец – он не сводил с нее презрительного взгляда – вдруг произнес отчетливо:

– Не трожь его своими грязными лапами!

Резкая фраза обожгла.

– Что? – отступив от драгоценности, растерянно прошептала Юля.

– Ненавижу! – Лицо мужчины исказилось болезненной гримасой. – Негодяи! Оккупанты!

– Я… я вам ничего плохого не сделала.

Оправдываться явно было не лучшим решением, потому что магазинный фанатик совсем взбеленился. Выскочил из-за прилавка, грубо схватил ее за предплечье. С пеной у рта, сбиваясь с русского на чешский, разразился гневным монологом. Начал, разумеется, с Пражской весны и советских танков. Дальше перескочил на совсем непонятное. Стал вещать про какой-то бетонный замок, будто он из-за него дом свой потерял, и виноваты, конечно, во всем русские.

А она будто под гипноз попала. Шевельнуться не могла, смотрела то на злобного продавца (глаза – коричнево-красные угли), то на ожерелье (успокаивающий зеленый с золотым), чувствовала, как в груди поднимается бессильный гнев… Но противостоять или хотя бы стряхнуть с плеча чужую руку – никак не выходило.

Мимо магазина, видела она, неспешной походкой фланирует народ. Но никому из них даже в голову не приходит заглянуть в антикварную лавку. Помочь ей – униженной, беспомощной, раздавленной.

Но вдруг молодой, хорошо одетый мужчина, что проходил мимо магазинчика, перехватил ее отчаянный взгляд. Резко остановился. «Помогите!» – одними губами шепнула Юлия. И он словно услышал ее. На чужом языке, сквозь стекло. Решительно распахнул дверь в лавку. Юля взглянула на него повнимательней и едва не зажмурилась: настолько мужчина походил на ее идеал. На того самого принца, которого она ждала всю жизнь и теперь, будучи матерью-одиночкой, даже не надеялась встретить.

Умное породистое лицо. Худощавый. В очках. Костюм безупречный, рубашка – свежайшая. С виду интеллигент, но сила в нем чувствовалась. По крайней мере, мерзкий продавец тут же оборвал свой спич, отпустил Юлино плечо. Учтиво что-то произнес, адресуясь к вошедшему на неведомом девушке чешском.

Тот ответил – коротко, решительно, резко. В магазинчике будто холодом повеяло. Злобный антиквар поник, сдулся… начал бормотать – виновато, покаянно.

Юля же, наконец, избавилась от своего оцепенения. Благодарить избавителя не стала – бросилась из ювелирной лавки прочь. Спас, ярким лучом в ее жизни сверкнул, уже благо.

А когда спотыкалась на неудобных булыжниках мостовой, вдруг услышала за спиной мужской голос – причем обратился к ней человек на безупречном русском:

– Подождите! Не убегайте!

Резко остановилась, обернулась – он. Тот самый, молодой – ее спаситель. Ну надо же: по виду совершеннейший чех (или словак). А по-русски говорит совсем без акцента.

«Поблагодарить, что помог, – и бежать!» – мелькнула мысль.

Однако вместо этого Юля вдруг разрыдалась практически на плече у абсолютно незнакомого иностранца!

Опять, как в злосчастном магазине, на нее будто оторопь напала. Послушно принимала у мужчины платок, вытирала глаза, далее, будто кролик за удавом, покорно последовала за ним в подозрительного вида подвальный бар, хотя руководительница группы строжайше предупреждала: «Никаких самостоятельных контактов с иностранцами! Тем более – тет-а-тет. И никакого совместного распития спиртных напитков!»

Однако они уже сидят за столиком, перед Юлией – стакан со сваржене вино[7], новый знакомый успокаивающе гладит ее по руке… И ощущение, будто знакомы они всю жизнь. Словно всегда, с детства, со школы, этот мужчина ее защищал, опекал, спасал.

Юлия хлюпнула носом, произнесла жалобно:

– Чего он привязался ко мне?

– Из-за «Термала», – усмехнулся красавец. – У папаши Гануша больная мозоль, тут все знают.

– Папаша Гануш?

– Ну, продавец. Из ювелирного магазина.

– А что за «Термал»?

– Гостиницу у нас строят. По проекту вашего советского архитектора. Махонин его фамилия. Под стройплощадку много домов снесли, школу. Гануша в Драговицы переселили. Это… ну… – Он на секунду задумался, потом перевел: – Вроде микрорайона нового. С панельными многоэтажками. А раньше он в старинном особняке жил.

– Я-то здесь каким боком?! – никак не могла успокоиться Юлия.

– Я Ганушу так и сказал! Пусть Брежневу претензии предъявляет, не тебе! – подмигнул ее спутник. И предложил: – Да забудь ты о нем. Давай лучше знакомиться. Меня Мирослав зовут. Или, по-русски, Слава.

– Юля, – представилась она. И зачем-то добавила: – Для друзей – Джулия.

Получилось весьма лукаво, хотя никто ее уже два года, с момента, как зачала дитя и выпала из веселой студенческой жизни, на английский манер не называл. Даже Юлю теперь редко слышала – чаще именовали мамашей.

– Джулия и Мирослав… – задумчиво произнес молодой человек. Улыбнулся загадочно. Добавил: – Неплохо звучит!

– Вы что имеете в виду? – фыркнула она.

Спутник не растерялся:

– Имена супругов, конечно!

– А вы шустры! – расхохоталась Юля.

И снова иронично подумала: «Я ли это?»

Кокетничать на самом деле она не умела и не любила. Серьезную любовь к своим двадцати пяти пережила лишь одну – причем завершилась она полным разрывом. Ну, и рождением ребенка, конечно[8].

В Карловых Варах, наверно, просто воздух дурманящий, разгульный. И вино – хмельное.

«Как бы в историю не влипнуть, – забеспокоилась Юля. Но тут же себя одернула: – Да ладно, парень – культурный европеец! Что он мне сделает?!»

Постаралась вернуть разговор от скользких тем в рамки светской беседы. Отодвинула подальше стакан с дурманящим красным вином. Поинтересовалась учтиво:

– Расскажите о себе, Мирослав. Вы работаете, учитесь?

Он не ответил. Накрыл ее ладонь своей, произнес задумчиво:

– Глаза у тебя – как… пруды? Нет, прости. Я русские слова забываю уже. Как озера. Глубокие. Бездонные.

Юлия смущенно потупила взор.

А он прижал ее ладонь еще крепче. Прошептал:

– Только грустные очень. Из-за этого идиота Гануша расстроилась, да?

– Ну… наверно, – пробормотала она. Хотя про злющего продавца давно уже забыла. Сейчас ее противоречия раздирали. Одновременно было хорошо и очень страшно. Хотелось и убежать, и чтобы этот прекрасный человек оставался рядом с ней. Всегда.

Он почувствовал ее напряженность, убрал руку, спросил:

– Может быть, я тебе неприятен?

– Нет-нет, что ты! – поспешнее, чем следовало, откликнулась Юля.

А Мирослав (в голосе его звучало нескрываемое удивление) произнес:

– Надо же, как бывает. Думал, что я – трезвый человек. Взрослый. Циник даже… – Он усмехнулся. Снова прикрыл ее ладонь своей, продолжил: – А встретил тебя – и голова кругом. Хотя всегда считал, что любовь с первого взгляда – сказки, пустая романтика. Девчачьи выдумки. Но сегодня просто лицо твое увидел за стеклом. Одно только лицо – и сразу в душе все… будто оборвалось.

Юля зарделась, опустила ресницы, украдкой взглянула на парня. Не похоже, чтобы он врал. Лицо счастливое, чуть недоумевающее. Но разве достойна она – неудачница, мать-одиночка в лиловом костюме – подобного красавца? Не подвох ли это? Может, он из белоэмигрантов (вернее, потомок белоэмигрантов)? И пытается ее (вспомнила инструктаж в выездной комиссии парткома) завербовать?

– Юлечка, Джулия… – нежно, будто пробовал на вкус, произнес Мирослав.

Коснулся ее щеки – Юлю сразу будто током ударило (как в сентиментальном романе, ей-богу!).

«Да что со мной творится? – испуганно подумала она. – Какая любовь, какой ток?! Мы через два дня уезжаем в Прагу, и вообще: у меня ребенок!»

Но тут же на саму себя прикрикнула: «Да прекрати ты! Расслабься! Не дергайся! У тебя просто отпуск. Заграница, свобода. Интрижка с потрясающе красивым иностранцем. Давно пора жить именно так!»

И когда Мирослав уверенной рукой ее обнял, Юля (против обыкновенного своего обращения с мужчинами) не вырвалась.

А каким сладким оказался поцелуй в полумраке бара!

А чего стоила их вечерняя прогулка – в обнимку по умиротворяющему городку!

Когда Мирослав рассказал по ее просьбе о себе, Юля зауважала нового знакомого еще больше. С виду – студент-старшекурсник, а выяснилось, что институт закончил семь лет назад. Сейчас практикующий врач.

– Я, правда, бакалавра за два года получил вместо четырех, – небрежно, совершенно без хвастовства, уточнил он. – С ординатурой тоже быстро разделался, диссертацию защитил год назад. Мама теперь мечтает, что профессором буду. Самым молодым в Чехословакии.

– А кто у тебя мама? – заинтересовалась Юля.

– Тоже врач. Здесь, в Карловых Варах, в институте бальнеологии кафедрой заведует.

– Слушай, а по национальности ты кто? Чех? Словак?

– Да разве похож я на чеха? – рассмеялся Мирослав. – Русский лапоть. С примесью украинской и белорусской кровей. Родовая фамилия у нас была – Красавины. Потом мы ее, правда, урезали. Стали Крассами. Более по-европейски звучит.

– А как ты здесь оказался?

– Случайно. Как все в жизни бывает. Бабушка с дедом по маминой линии от революции в Париж сбежали. Устроились нормально, квартира, работа, но как-то не особо прижились. А в сороковом, еще до войны, у деда язва желудка открылась обширная, и один французский профессор ему сказал: «Или сюда, на воды, – или помрешь». Ну, бабка с дедом послушались, перебрались в Карловы Вары. Сначала жили тут по необходимости, чтоб деда вылечить, а потом привыкли, полюбили городок, страну. Дедуля эдаким доктором де Карро стал. Слышала про него?

– Не-а, нам только про Маркса с Энгельсом в Карловых Варах рассказывали, – аполитично хмыкнула она.

– Де Карро, швейцарец, приехал сюда в 1826 году лечить подагру. И навсегда в городке остался. Исследовал состав местных вод, писал статьи, стал почетным гражданином… Бабке с дедом моим, правда, меньше, чем швейцарцу, повезло. После войны в Чехии социализм начался, но старики решили: лучше уж при коммунистах, но в любимом месте. Да и от воды уезжать не хотели: врачи говорят, язвенников бывших не бывает. – Мирослав хмыкнул. – Они вообще к вопросу лечения серьезно со всех сторон подошли. Чтоб в будущем уж точно никаких проблем не было, дочь свою – мою маму – врачом сделали. И специализироваться заставили по бальнеологии.

– Ты, наверно, тоже в духе семейной традиции бальнеолог? – предположила Юлия.

– Ну, что ты! – чуть презрительно хмыкнул он. – Курортология, водичка – это забавы для девушек. А я хирург.

– Здорово! – вырвалось у Юли. И она добавила грустно: – Просто позавидовать можно. Живешь в красивой стране. Работа интересная.

Не то что она – молодая мамаша. С дипломом по инженерной (и, честно говоря, совсем не любимой) специальности. Да еще с ребенком на руках.

И вдруг услышала:

– А ты замуж за меня выходи!

Она недоуменно уставилась на него:

– Мирослав, ты что? Мы ведь едва знакомы…

– Да, я понимаю, – склонил голову он. – Ты девушка, вам всем обязательно нужны ухаживания… Только у нас с тобой на них времени нет. А отпускать тебя я не хочу.

* * *

Наши дни. Карловы Вары

– Да, мамулечка, – с уважением произнесла Таня. – Ты, оказывается, еще той свистушкой была!

– Дочка, выбирай выражения, – нахмурилась маман. Впрочем, ее лицо тут же разгладилось. – Хотя, наверно, ты права. Как иначе меня назвать? Едва увидела человека – сразу потеряла голову. Но именно о таком мужчине – решительном, состоявшемся, элегантном – я мечтала всю жизнь. К тому же я целый год безвылазно просидела дома с грудным ребенком на руках. А отец твой – ну, ты сама знаешь – сделал все для того, чтоб я разочаровалась в мужчинах.

– Так что дальше-то было? Вы с Мирославом гуляли, целовались, объяснялись друг другу в любви. А ночью? Поехали к нему и предались страсти?

– Ну что ты, Танечка, – вздохнула Юлия Николаевна. – Разве я могла?

– А что такого?

– Я, может, и согласилась бы, – смущенно призналась мама. – Но не забывай, что за времена тогда были. Все передвижения за границей – только с группой, под строгим контролем. Повезло еще, что днем мне свободу предоставили. А в девять вечера нужно было – как штык! – в гостиницу возвращаться.

– Фи, – сморщила нос Татьяна.

– Но на следующее утро уже в десять мы встретились. И знаешь… Еще вчера мне казалось: завтра наваждение спадет. Я разочаруюсь в нем. Но едва увидела, как Мирослав идет мне навстречу – спешит, даже споткнулся, в руках букет, лицо сияет, – сразу на душе у меня все расцвело…

– Так что же случилось? Почему вы не поженились, почему мы с тобой не живем в очаровательном домике где-нибудь тут, у подножия гор?

– Ох, Таня… Все эти годы я считала, что Мирослав оказался просто трусом. Как и все они, мужики. А теперь, здесь, поняла: что-то случилось с ним. А я – нет бы на помощь броситься! – даже не выяснила что.

* * *

Давно. Карловы Вары

– Красиво тут. Сколько живу – столько восхищаюсь, – задумчиво произнес Мирослав.

Они с Юлей медленно, вспенивая ногами груды опавших листьев, поднимались в гору. Лес на ее склонах буйствовал изобилием осенних красок, в воздухе дрожали паутинки.

– Сейчас к Русалкиной Хатке выйдем, – возвестил молодой человек.

– Что это?

– Беседка. В ней, говорят, если желание загадать – обязательно исполнится. Причем очень быстро.

– В каждом городе таких мест по пять штук, – улыбнулась Юля. – Особенно в курортном.

– Но только здесь желания действительно сбываются. Проверено.

Мирослав обнял Юлю за плечи, глаза его сияли.

– Какое же у тебя желание? – лукаво улыбнулась она.

– Признаваться нельзя. Сама догадайся!

– Думаю, ты хочешь стать директором вашего, как он… института бальнеологии!

– Ох, Юля! Ты – прелесть. Но не угадала. Желание с тобой связано. Только с тобой.

Девушка грустно произнесла:

– Тогда точно не исполнится. Я думала над твоим предложением… Заманчиво, конечно, но… Слишком все сложно. Разные города, страны…

– Да почему же? Я уже все узнал. Я получу разрешение на выезд из Чехословакии, советскую визу. Приеду к тебе в Москву. Подадим заявление, у вас есть специальный загс, где регистрируют браки иностранцев. Поженимся, приедем сюда, ты подашь на гражданство. Все сложно, муторно – но решаемо. А чтобы ты не передумала… – Он замедлил шаг. Вынул из внутреннего кармана бархатную коробочку: – Вот, держи.

И Юля увидела то самое изумрудное ожерелье из магазина Гануша. Изумленно прошептала:

– Мирослав! Ты с ума сошел!..

– На помолвку, правда, полагается дарить кольцо, – немного рисуясь, произнес молодой человек. – Но тебе вроде понравилась именно эта вещица!

– Оно же бешеных денег стоит!

– Юлечка, Юля! – Он крепко обнял ее, потом подхватил, закружил в объятиях. – Да я тебе весь мир готов отдать! Все, что угодно, для тебя сделать!.. Никогда прежде не верил в сентиментальную болтовню – про любовь навек, про две половинки. А сейчас, с тобой, понял: любовь – бывает! Еще как бывает!

Слова его звучали музыкой. Изумруд ослепительно блистал в лучах осеннего солнца. Любовь в глазах Мирослава светила еще ярче. А на душе было радостно, но одновременно тревожно. Как-то слишком сразу все навалилось. Слишком красиво, нереально. Фантастично.

Но до чего же сладко!.. Во всех смыслах.

Мирослав, пусть и уверял, что у него никакой личной жизни – пропадает в своей клинике сутками, – целоваться умел. Едва касался ее губ своими – Юля сразу таяла. А когда он застегнул на ее шее ожерелье, подправил центральный камень, поцеловал ее (рядом с изумрудом, в ямочку меж ключицами), девушка почувствовала – словно летит куда-то…

– Это был оргазм, – цинично прокомментировала дочь.

– Фу, Таня! – привычно упрекнула Юлия Николаевна. – Какая же ты неромантичная!

И продолжила свой рассказ.

Потом, держась за руки, они поднялись до Русалкиной Хатки. Мирослав извлек перочинный нож. И вырезал высоко под потолком их имена – латиницей: Julia&Miroslav.

– «Здесь был Вася», – хмыкнула Юля. – Мне, честно говоря, не нравится, когда вот так… территорию метят.

– Мне тоже, – легко согласился молодой человек. И серьезно добавил: – Но только у нас с тобой – случай особый. Мы сейчас семейную историю начали формировать!

– Это как?

– Вот вырастут наши дети, приведем их сюда, покажем, где у мамы с папой любовь начиналась!

– Дети?

– Ну конечно же. Дочка у тебя – у нас – уже есть. Но я хочу сына. И еще одного сына. И потом, может быть, опять дочку.

– Ох, Мирослав, когда ты так говоришь, мне просто страшно становится…

– Почему?

– Мы же только день назад познакомились – и уже любовь навек. О детях говорим…

– А мне иначе нельзя, – усмехнулся он. – Профессия такая. Решения приходится мгновенно принимать.

– Ну… решения ведь ошибочными бывают.

– Ты не хочешь, чтобы у нас с тобой были дети? – открыто улыбнулся он.

– Слава, ты – просто чудо! – просияла в ответ она.

– Я полностью с тобой согласен, – хмыкнул он. – Но ты куда чудеснее… Кстати. На завтра я взял day off[9]. У нас с тобой большая программа. Я у отца машину похищу. Поедем в Мариенбад, или Марианске Лазни, тут недалеко. Интересный городок. Тоже курорт, только в горы и с гор карабкаться не надо. Как Вяземский писал: «Природа не так грандиозна, как в Карлсбаде, но зато более удобна для ежедневного употребления». А еще там, – он мазнул взглядом по ее сиреневому костюму, – магазины хорошие. Приоденем тебя.

– Нет, Мирослав, – запротестовала Юля. – Не надо никаких магазинов. Хватит уже… ожерелья.

Однако сердце радостно трепыхнулось.

А Мирослав притворился, что сердится:

– Ты хочешь со мной поспорить?.. Но не могу же я допустить, чтоб ты возвращалась от нас – из Европы! – вот в этом старушечьем костюме!

Он проводил ее до отеля. Пообещал, что завтра будет ждать в кафе, в двух кварталах от «Империала». (Чтоб случайно не попасться на глаза никому из группы.)

Юля вновь вернулась в номер словно на крыльях. Почти до утра не могла уснуть. То переживала – из-за опрометчивой, ошалелой своей love story. То вспоминала объятия, поцелуи, и по телу бежала дрожь. Или вдруг ужас охватывал: а если Мирослав все-таки познакомился с ней неспроста? Не очень, конечно, верила, когда перед поездкой мозги полоскали, будто иностранцы только и ждут, как бы советского человека завербовать. Да и потом: какой же Мирослав иностранец? По происхождению русский и живет в братской Чехословакии. Однако, если подумать, все равно новый знакомый ее явно соблазняет красивыми словами. Сладкими поцелуями. Дорогущим ожерельем, наконец.

Может, все-таки отказаться от подарка – на всякий случай? Ох, но тогда нужно вообще от всего отказываться.

Вертелась в постели, вставала пить воду, выходила на балкон. Соседка по номеру пару раз просыпалась, ворчала:

– Угомонишься ты, наконец?

– Да, сейчас, извините, – бормотала Юля.

И снова на цыпочках кралась в ванную. Расстраивалась, что после бессонной ночи лицо наверняка будет бледным, а под глазами проступят синяки. Репетировала перед зеркалом «европейскую улыбку» – в магазинах, безусловно, она понадобится. Лихорадочно, сидя на краешке ванны, пыталась изобразить на коротко остриженных ногтях подобие маникюра…

И на свидание явилась – против правил хорошего тона – на десять минут раньше. Почему-то не сомневалась: Слава ее уже ждет. Маленькими глотками пьет кофе, нервно поглядывает на входную дверь.

Однако в кафе возлюбленного не оказалось.

– Чего прекрасной пани угодно? – расплылся в улыбке бармен.

– Кофе… – неуверенно пробормотала Юлия.

Устроилась у стойки на неудобном высоком стуле.

Чашка кофе стоила ровно столько, сколько симпатичнейшая маечка, что она присмотрела для Танюшки.

«Лучше б я вовремя пришла, чтоб Мирослав сам заплатил», – подумала Юля и тут же устыдилась собственной меркантильности.

Взглянула на часы: минута до назначенного времени. Сейчас появится счастливый, с улыбкой во все лицо и, конечно, с букетом…

Хлопнула дверь: нет, не он – двое ухоженных, оживленных старушек.

– Еще кофе? Пиво? Коктейль? – участливо предложил бармен.

В горле пересохло, но ничего заказывать Юля не стала. Мирослав ведь сказал, что будет на машине. Может быть, не завелась? Или по дороге сюда его остановила полиция? Нет, ерунда. Он явно не на чахлых, вечно ломающихся «Жигулях». Да и никакой полиции на улицах городка Юля не встречала.

Она перепутала кафе? Или вообще все напутала, и молодой человек ждет ее в холле отеля? Нет, ерунда. Но… возможно… его вызвали в клинику? Допустим, срочная операция? Или… Или мама у него заболела, Мирослав говорил, та старенькая совсем.

А ведь она ни адреса его не знает, ни телефона. Да и фамилия – хотя Мирослав говорил – из головы вылетела.

– У вас что-то случилось? – не оставлял ее в покое бармен. – Давайте я принесу вам хотя бы воды! Не бойтесь, это бесплатно!..

Но Юлия лишь отрицательно покачала головой. В последний раз взглянула на часы. Мирослав опаздывал уже на сорок минут, и это могло означать лишь одно: он – не придет.

Только и останутся на память об их стремительном романе аккуратно вырезанные буквы под потолком беседки «Русалкина Хатка»: «Julia&Miroslav».

* * *

Наши дни. Карловы Вары

… – Подожди, – перебила мать практичная Татьяна. – Почему только буквы? А ожерелье?.. Где оно? И почему ты мне его никогда не показывала?

Мама с дочерью шли по лесу тем же самым маршрутом, что много лет назад, до Русалкиной Хатки. Сейчас, в феврале, деревья были голые – только зеленые пятна сосен выделялись на черном фоне. Вдалеке, на горе, маячил потемневший от времени остов старинной беседки.

Лицо Юлии Николаевны было строгим, величественным, спокойным. Зато глаза ее дочери азартно блестели. Таня вообще обожала романтические истории – и вдвойне интересней, когда они происходили с ее собственной мамой (которую девушка про себя непочтительно именовала скучной сушеной воблой).

– Так где, мамуль, изумруды? – повторила Садовникова-младшая. – Только не говори мне, что, когда Мирославик твой не пришел, ты в гневе вышвырнула ожерелье в реку Теплу!

– Нет, Танечка, такой глупости я позволить себе не могла, – усмехнулась в ответ маман. – Тем более, если ты помнишь, я была матерью-одиночкой, каждую копейку приходилось считать. Все гораздо проще. И прозаичней. – Она вздохнула. – Я, конечно же, не могла явиться в этом ожерелье в отель. Я путешествовала с группой. Его бы сразу заметили, последовали бы вопросы. Когда Мирослав тем вечером проводил меня до гостиницы, его подарок я сняла. Но положить его мне оказалось некуда. – Она опустила голову, смущенно произнесла: – Дело в том, что сумочка у меня была – совсем, как теперь говорят, позорная. Углы потерты, молния расходилась. Мне ее на свидание стыдно показалось брать. Вот я и пошла налегке. А когда мы расставались перед отелем, вернула ожерелье Мирославу. Договорились, что он мне завтра его принесет, сумку, чтобы с той, своей, не позориться, я уж на этот раз у соседки по комнате одолжила…

– Ну, ни фига себе! – разочарованно вымолвила Татьяна. – Значит, хахаль твой мало что на свидание не явился? Еще и ожерелье зажал?!

– Я… я думаю: что-то помешало ему прийти. Что-то очень серьезное, – потупилась Юлия Николаевна.

– Но он же, ты говорила, собирался к тебе в Москву приехать, в загс вести? Значит, адрес твой, телефон – знал?

– Да.

– Однако вестей о себе больше не подавал?

– Нет, Таня, нет! – Юлия Николаевна вдруг разозлилась. Горячо выпалила: – Я вообще иногда думаю: может, и не было всего – Мирослава, его поцелуев, признаний в любви? Мне просто грустно было – одной, в чужой стране, – и я эту историю выдумала?..

– Да ладно тебе, мамуль, ты на сумасшедшую не похожа, – милостиво признала Садовникова.

– Но вообще очень странно. – Голос матери теперь звучал жалобно. – Мирослав… он, правда, в меня был влюблен. По уши. Такое не сыграешь.

– А, мужики еще не так притворяться умеют, – тоном умудренной жизнью женщины произнесла Татьяна. – Чего-то, видно, хотел от тебя твой красавчик. Хотел – да получить не смог.

– Но что я ему дать могла?.. Я ведь и против секса не возражала. – Юлия Николаевна совсем по-девически покраснела. – Мирослав сам… как-то не предлагал.

– Может, действительно тебя завербовать планировали, – хмыкнула Татьяна. – Да потом посовещались, решили: какой от тебя толк?

– Так это сразу было ясно, что никакого от меня толку, – пожала плечами мать.

– Ну, значит, просто разочаровала ты его, – пригвоздила дочка. – Знаешь, недавно исследование проводили. Задавали мужикам вопрос: почему они после первого свидания не перезванивают? Самый популярный ответ оказался: «Мне с ней было скучно».

– Спасибо тебе, дорогая, – уязвленно проговорила Юлия Николаевна.

– Ладно, мам, не обижайся. – Таня чмокнула ее в щеку.

Они, наконец, взобрались в гору, прошли в Русалкину Хатку. Таня обвела взглядом стены, сплошь покрытые письменами, присвистнула:

– Ничего себе! Сколько народу здесь побывало!

С увлечением начала читать:

– Карел и Соня, шестьдесят третий год. Вильям и Ганна, вообще – тридцать девятый… А ваша писулька где?

– Там, под потолком, – показала Юлия Николаевна.

Таня привстала на цыпочки:

– Где, не вижу?

– У балки посмотри.

– Ничего себе! Твой Мирослав – просто верста коломенская… – Татьяна прищурилась. – Ага, вот. Julia&Miroslav. – Ехидно прибавила: – Вместе навек… А рядом с вами какой-то Гануш подсуетился.

– Гануш?

– Сейчас, подожди, не вижу… Гануш – и… ну, ничего себе!

Девушка изумленно взглянула на Юлию Николаевну.

– Что, что там?

– По-русски написано. Гануш… А второе имя не разберу. Сейчас… Зина, что ли? Нет, не имя. ГАНУШ ЗНАЕТ. Точно. Эй, мам! Мам, ты чего?!

Таня отскочила от стены и еле успела подхватить Юлию Николаевну, схватившуюся за сердце.

* * *

– Таня, да бесполезно туда идти! – вновь повторила Юлия Николаевна. – Сколько лет прошло… А Ганушу уже тогда было, – она задумалась, – сорок пять, не меньше.

– Ну, тут Европа, – отмахнулась Татьяна. – Люди долго живут.

– Магазина того тоже наверняка нет, – продолжала упорствовать мать. – Я города вообще не узнаю, здесь все изменилось… Ту улицу точно не найду.

– Ерунда, мама! – отрезала Татьяна.

– Но даже если встретим Гануша, что я ему скажу? – не сдавалась Юлия Николаевна. – Здравствуйте, я вернулась? Бабушка из нищей России, помогите, чем можете? Все давно минуло, Танечка. Говорить больше не о чем.

– Во-первых, ты еще не бабушка, – возразила дочь. – Помогать тебе тоже, слава богу, не нужно. Красивая, уверенная в себе, обеспеченная женщина.

– Спасибо! – заулыбалась мама.

«До чего ж мало надо, чтоб пенсионерку порадовать!» – промелькнуло у Тани.

И она горячо закончила:

– И вообще: разве тебе не интересно узнать разгадку?!

– Но если Мирослав хотел меня найти… зачем он выбрал столь сомнительный способ дать о себе знать? – задумчиво произнесла Юлия Николаевна.

– Сама ж говорила: он романтик. Решил, как у Пушкина в «Дубровском», сношаться через дупло! – фыркнула дочь.

– Но сейчас ведь не восемнадцатый век! И я далеко не юная девушка…

– Да. Ты зануда, – легко согласилась Татьяна. Закатила глаза: – Неужели не надоели еще сплошные воды, променады, процедуры? Развлечься не хочешь?!

Кажется, заразила, наконец, маму своим энтузиазмом. Та молвила:

– Ну, допустим, почему-то решил Мирослав передать мне привет через Русалкину Хатку. А приписку эту когда он, интересно, сделал?

– Давай следствие проведем. – Таня поднялась на цыпочки, прищурилась, доложила: – Я не эксперт, конечно. Но ощущение, что гораздо позже. «Юля с Мирославом» совсем почернели, почти не видно. А эта запись на вид гораздо свежей. Могу попробовать дату определить.

Прошла вдоль стен беседки, испещренных надписями, присматривалась. Наконец, вынесла вердикт:

– Если учитывать уровень потемнения… гораздо позже, чем была ваша с ним любовь. Лет пятнадцать-двадцать назад.

– Тогда совсем ерунда получается, – твердо молвила мама. – Хочешь сказать, что Мирослав решил со мной объясниться лишь спустя долгие годы? Да еще через продавца в магазине?! А с чего он вообще взял, что я снова окажусь здесь? Зайду в Русалкину Хатку?!

– Он ведь не ошибся – ты здесь оказалась и в беседку зашла, – пожала плечами дочь. – Мирослав твой, видно, психологию знает. Убийцу всегда тянет на место преступления, нормального человека – туда, где он был счастлив. Он просто допустил, что когда-нибудь ты снова приедешь в Карловы Вары. Пойдешь, конечно, в беседку – вздыхать о давней любви. Увидишь приписку. И решишь узнать: почему он тогда – сто лет назад – на свидание не пришел.

– Но к чему эта романтическая чушь? Почему было просто не позвонить мне? Не написать? – обиженным голосом повторила мама. – Адрес у меня до сих пор тот же самый.

– Фу, маман! – проворчала Татьяна. – Что за пенсионерская черта – бесконечно пережевывать, гадать, предположения строить? Вспоминай лучше, где магазин был. Найдем Гануша – обо всем расспросим. Не найдем – и не надо.

– Ох, не по душе мне все это, – вздохнула мама.

Однако в антикварный магазин свою дочь привела. Причем нашла его довольно уверенно – всего полчаса поплутали.

– Просто глазам своим не верю! – Юлия Николаевна замерла у витрины. – Ничего не изменилось, ничего!..

– Да, самая натуральная лавка старьевщика, – пригвоздила Таня.

Она с презрением рассматривала выставленные за стеклом истертые чашки, потемневшие от времени бокалы. Явно ношенные украшения. Вязаный платок с парой проплешин. Не старины ощущение возникало, а банальной, убогой, неприкрытой старости.

– Как он не разорился до сих пор? – пробормотала Татьяна и решительно распахнула дверь в магазин. Приветственно звякнул колокольчик, пахнуло пылью. А из полумрака им навстречу выступил огромный, бородатый, с глазами навыкате старик. Но пусть внешность удручающая, улыбка оказалась теплой, речи – сладкими:

– Рад вас видеть, пани! Чем могу помочь?

Обратился он к ним – к Таниной радости – на английском (она не то что стеснялась родной страны, но всегда расстраивалась, когда ее национальную принадлежность определяли с первого взгляда).

– У вас есть украшения с бриллиантами? – тоже на языке Шекспира поинтересовалась Садовникова.

Однако мама тут же разрушила легенду о двух богатых англичанках – пробормотала по-русски:

– Гануш! Это вы?..

Старик в недоумении уставился на нее.

А она приблизилась к нему почти вплотную и вдруг выдернула из своего тщательно уложенного пучка шпильки. Волосы рассыпались по плечам, Юлия Николаевна улыбнулась – задорно, молодо.

В лице старика что-то дрогнуло.

– Юля? – неуверенно пробормотал он. – Из… Советского Союза? Из России?

– Да, Гануш.

Таня услышала в мамином тоне неприкрытое кокетство. Юлия Николаевна лукаво улыбнулась пожилому продавцу:

– Вы по-прежнему злитесь, что я лишила вас дома?..

И смутила ведь старика! Гануш смущенно потупил взор, пробормотал:

– Ох, Юля… мне до сих пор стыдно за тот день… за обстоятельства, при которых мы познакомились… я вам тогда столько ерунды наговорил.

– Дело прошлое, – отмахнулась она.

И – почти нежно! – коснулась руки продавца. Выговорила с интимным придыханием:

– А сейчас я действительно очень рада вас видеть!

Продавец, показалось Татьяне, ужасно смутился. Выхватил вдруг тряпку, зачем-то начал протирать прилавок. Все бормотал:

– Поразительно, просто поразительно…

Окинул Юлию Николаевну оценивающим взглядом, галантно изрек:

– Я уже сам древность. Как все вещи здесь, в лавке. А вы не изменились почти.

На Таню – никакого вообще внимания, даже немного обидно (обычно продавцы, тем более пожилые, да за границей, перед нею всегда стелились).

А тут все внимание маме. Извлек откуда-то снизу запыленную бутылку. Бокалы схватил прямо с витрины, налил себе и Юлии Николаевне. Сообщил:

– Это очень старое вино. Тех, давних, времен. Я специально хранил его на счастливый случай. Такой, как ваше возвращение!..

И смотрит на маман – будто на королеву.

Таня хмыкнула. Но встревать в идиллию пожилых голубков не стала. Скромно отошла в сторонку, принялась разглядывать товары (больше похожие на экспонаты в провинциальном музейчике). Однако к разговору прислушивалась. А когда прозвучало имя Мирослав, а мама ахнула – быстренько вернулась к прилавку.

– Он понимал, что вы считаете его предателем. Очень переживал из-за этого. Оправдываться, считал, подло и бесполезно, – печально, тихо произнес старик. А далее возвысил тон, глаза его ярко блеснули из-под кустистых бровей: – Но он верил, что когда-нибудь вы узнаете правду. И я чрезвычайно рад, что сегодня могу, наконец, вам ее рассказать.

* * *

Давно. Карловы Вары. Мирослав Красс

Мирослав навсегда запомнил тот миг, когда он в последний раз видел Юлию. Как проводил ее до отеля (расстались, в целях конспирации, за два квартала). Поцеловал на прощание, вдохнул аромат ее духов: сладковатый, пряный, совершенно ей не идущий. Долго смотрел вслед: тоненькая, трогательная, в своем лиловом – не по возрасту! – солидном костюме. Хрупкий цветок, чудо! Цокает в своих неудобных туфельках, попкой вертит – старается явно для него.

Он мало общался с русскими – редкие эмигранты, что осели в Карловых Варах, раздражали его своими бесконечными жалобами и всегда кислыми, недовольными лицами. А организованные группы советских туристов, что появлялись в их городке, интересовали его еще меньше: заполошные, дурно одетые, глаза у всех безумные – особенно когда в магазины попадают.

Иногда, правда, задавался вопросом: сам-то он кто? Русский, чех? Говорить на чешском ему было куда удобнее, чем на языке Достоевского и Тургенева, коллеги на работе тоже безоговорочно считали его своим. Зато мама всегда называла его «очень русским – даже больше, чем ты сам, Мирослав, думаешь».

– Да с чего ты взяла, ма? – удивлялся он.

А та целовала его в макушку, ерошила волосы:

– Ты, Мирослав, ранимый, пылкий. С виду сдержан, как все европейцы, а задень тебя – загораешься, как спичка.

Он всегда считал, что мать ерунду говорит. А сейчас – когда в одну, считай, минуту голову из-за девчонки потерял – начал понимать, что та имела в виду.

Взрослый человек, оперирующий хирург, влюбился с первого взгляда, словно мальчишка!

Провожает Юлию взглядом, будто завороженный…

Лишь когда она скрылась за массивными дверями отеля, перевел взгляд на часы. Дьявол! Начало девятого.

Он опаздывает почти безнадежно. Значит, опять Карл встретит его своей омерзительной ухмылкой. Тоненько, по-бабьи, вздохнет. Произнесет тоном мученика: «Тебе всегда было на меня наплевать».

Раздражало это ужасно. А куда денешься? Родной все-таки брат.

Мама их называла «генетическим недоразумением». Говорила, это впервые в ее медицинской практике, чтобы братья были настолько не похожи. Внешне, характером, манерами. Однажды даже вырвалось у нее (не при Карле, конечно): «Ты мой сын, безоговорочно. А его – будто в роддоме подменили».

Мирослав (они с Карлом были погодки, он – старше) тоже иногда задумывался: как могло так получиться? Воспитывали их с братом одинаково. Одежду, игрушки, путешествия, репетиторов – все делили пополам. Но уже с раннего детства ему самому больше нравилось сидеть с книжкой или отца упросить, чтоб рассказывал интересное. А Карл был готов целыми днями пропадать с мальчишками. Брата дразнил «любимчиком» и «сыночком», гнусно хихикал, когда тот рисовал для мамы красивый цветок или играл в шахматы с отцом. Будто противопоставлял себя семье.

Мирослав уже в двенадцать лет твердо решил: он продолжит семейную традицию, станет врачом. А Карл тогда же заявил: хочу быть рок-музыкантом. Как парни из группы «Битлз».

Хотя петь особо не умел, да и не стремился учиться. Не скрывал, что ему куда больше антураж вокруг рок-музыки нравится: восторженные девчонки, пиво, проклепанные куртки, бесконечные разговоры и планы, как переустроить мир.

Родители, конечно, пытались как могли – мягко, интеллигентно – направить сына на правильный путь. Пусть медицину он ненавидит, но можно ведь пойти в инженеры, в учителя, в сантехники, наконец.

Карл даже в технологический институт под их нажимом поступил – правда, учился в нем уже десятый год. То академический отпуск, то болезнь (с медицинскими справками ему Мирослав помогал). А время в основном проводил со своими дружками – не очень даровитыми музыкантами. Сколотили рок-группу, изредка выступали в чахленьких ресторанчиках.

И вот – неслыханная удача! – позвали их принять участие в сборном концерте на стадионе. В Праге. Мирослав, когда узнал, удивился. Рок-музыка в Чехословакии, конечно, не запрещена – слава богу, не Советский Союз, – но подобные мероприятия бывали нечасто. И уж тем более на них не приглашали коллективы уровня «Бешеных жуков» (так, в подражание Битлам, именовала себя группа Карла).

Однако брат пребывал в неслыханном возбуждении и еще пару недель назад взял с Мирослава слово, что он обязательно полетит с ним в столицу. И будет присутствовать на концерте.

У Мирослава пациентов будто назло полно, график операций (ему лишь недавно позволили оперировать самостоятельно) расписан на месяц вперед, но отказать Карлу он не решился. Лишь спросил:

– До Праги сто двадцать километров. Лететь-то зачем?..

– А инструменты, аппаратуру на себе повезем? – Брат насупился, хмуро добавил: – Машину отец мне не даст.

Папа когда-то пытался не разделять сыновей. Позволял кататься на старенькой «Шкоде» обоим. Но пару раз Карл попался за рулем пьяным, однажды налетел на бордюр, расколотил вдребезги бампер. Последней каплей стала жалоба соседской старушки, что брат-де гнал на полной скорости по двору и зацепил ее зеркалом.

– Раз я тоже еду, он даст машину, – пожал плечами Мирослав.

– А моя группа? Пять человек, плюс инструменты. Не поместимся. И вообще: на самолете солидней, – отрезал брат.

Вылетать должны были в одиннадцать вечера. Далее ночевка в Праге, в каком-то сомнительном общежитии. А вечером на следующий день – пресловутый концерт.

– Карл, я не могу тратить целые сутки, – возражал Мирослав. – Концерт, ты говоришь, только в девять вечера? Я к началу подъеду. Обещаю тебе.

А на лице брата сразу привычное обиженное выражение:

– Ну что ты торгуешься со мной все время? На авиабилет денег жалко? Стоит он гроши!

– При чем здесь деньги, я же объясняю: у меня работа! Отгула никто не даст!

«Да и просить ради тебя не хочу!»

– Но ты нам нужен! Иначе мы аппаратуру провезти не сможем. Самолет маленький, по багажу ограничения зверские. Синтезатор потащишь.

Любого другого Мирослав бы просто послал. Работа уже научила его быть, когда нужно, безжалостным, резким. Но Карл – статья особая. Мирослав себя перед ним слегка виноватым чувствовал. Хотя бы за то, что мамины глаза в его присутствии всегда теплели. А на брата она смотрела холодно, как на чужого.

И еще у Карла была одна постоянная обида: он, англоман, фанат всего западного, истово мечтал побывать за границей. Ливерпуль, Техас, Мексика. Однако сколько ни обращался за выездной клаузулой – пропуском за рубежи социалистической Чехословакии, – всегда получал отказ.

Мирослав же (хотя к путешествиям был равнодушен) успел побывать на медицинских конференциях не только в братской Болгарии, но и в Испании, Греции, Нидерландах.

Рассказывал за семейными ужинами о «капиталистическом рае» максимально сдержанно, однако Карл все равно поедал его завистливым взглядом. А когда Мирослав произнес: «Интересно, конечно, побывать, но жить бы я там не хотел», брат лишь хмыкнул:

– Ты идиот.

Мирослав сделал вид, будто не услышал. Не хватало еще ссориться с убогим (как он – исключительно про себя, конечно! – именовал Карла).

Помочь с концертом тоже не отказал, только переиграл ситуацию немного.

Пока мчался домой (жили, по счастью, от «Империала» недалеко, можно добежать), все продумал: в Прагу с синтезатором придется лететь, раз обещал. Но дальше – никаких общежитий, сразу домой. На обратном рейсе, на ночном автобусе, поезде – как угодно. Ведь завтра они встречаются с Юлей! Молодой человек рассчитал, что к утру он в любом случае успеет вернуться домой. Сможет свозить девушку, как обещал, на отцовой машине в Мариенбад. Потом доставить в отель и рвануть, опять-таки на машине, в Прагу. А если он даже на злосчастный сборный концерт слегка опоздает – брат переживет.

…Мирослав оказался дома в девять вечера.

– Где тебя носит? – напустился на него с порога Карл.

Глаза у него тревожно блестели, щеки румянились. Пальцами постоянно щелкал, теребил длинные, давно не мытые (как положено рок-музыканту!) волосы. Мирославу даже показалось: он пьяный. Но спиртным от брата не пахло. У соратников его (троих столь же волосатых парней) тоже ни следа пьяной веселости. Скорее они мрачные, сосредоточенные. Волнуются, что ли, перед своим эпохальным концертом?

Мирослав «Бешеных жуков» даже по именам путал. Но знал, что горе-музыкантов в группе, вместе с братом, пятеро. Отсутствовал (он напряг память), кажется, бас-гитарист.

– А где хозяин? – Мирек кивнул на бас-гитару в чехле.

– Завтра подъедет. Прямо в Прагу, – буркнул брат.

Выразительно постучал по циферблату часов, скомандовал своим высоким (совсем не для рока!) голосом:

– Опаздываем! Выходим, быстро!

«Хорошо бы мы сейчас такси не нашли. Тем более целых два надо», – мелькнула у Мирослава малодушная мысль.

Однако брат проявил совсем не свойственную ему предусмотрительность: машины уже стояли у подъезда.

– По телефону вызвал, – объяснил он.

В аэропорт добрались за пятнадцать минут, посадка в самолет уже началась. Стороживший вход полицейский увидел их компанию, нахмурился, перекрыл дорогу:

– Куда направляемся?

– В Прагу, вот билеты! – лучезарно улыбнулся в ответ Карл.

– Кто такие? – Служивый продолжал буравить их взглядом.

– Не видно, что ли?.. – Один из компании выразительно потряс футляром с гитарой.

– Открой, – приказал полицейский.

Мирослав встревожился. Брат постоянно декларировал, что живут они в цивилизованной стране. Потому нельзя позволять блюстителям закона обращаться с ними, как с рабами. (За что регулярно получал штрафы, а порой – дубинкой по ребрам.)

Но сегодня, к счастью, Карл настроен был мирно. Рявкнул соратнику: «Не выделывайся!» Услужливо распахнул перед офицером футляр:

– Пожалуйста!

Тот взглянул на инструмент, зачем-то постучал по деке костяшками пальцев. Неохотно посторонился:

– Проходите.

Далее последовала еще одна небольшая перебранка: девушка, регистрировавшая билеты, требовала сдать аппаратуру в багаж, Карл с товарищами яростно возражали. Брат тыкал в лицо регистраторше распечатанными на машинке листками правил, что музыкальные инструменты позволено провозить в ручной клади.

В итоге девушка сдалась.

Металлоискателя в крошечном карловарском аэропорту не оказалось – музыкантов лишь попросили вывернуть карманы да мельком заглянули в чехлы с инструментами.

– Ура, летим! – радостно выкликнул соло-гитарист, когда они уселись, наконец, в самолет.

«Чтоб вам пропасть!» – раздраженно подумал Мирослав. Он что им – грузчик, инструменты таскать? Ну, не укладываетесь в лимит по провозу багажа – так привлеките кого-нибудь из своей компании, такого же волосатого бездельника. А он себя в их обществе чувствовал совершенным чужаком. И стариком вдобавок. Когда перехватывал недовольные взгляды других пассажиров, хотелось оправдываться: «Я не с ними! Я – нормальный!»

Музыканты мало что ржали на весь салон, еще появилась откуда-то изрядных размеров фляжка, пошла по рукам. Сделали по паре глотков вдруг завыли из Битлов, истошно и некрасиво:

– Help! I need somebody help!

– Вам правда помочь надо: мозги полечить, – буркнул кто-то из пассажиров.

– Пасть захлопни! – рявкнул на него Карл.

Сейчас, когда благополучно оказались в самолете, напускная вежливость с него мигом слетела.

«Чего я всегда иду за ним, как овца на заклание?» – в который уже раз укорил себя Мирослав. Знал, конечно, за собой, что человек он мягкий. Слишком даже мягкий для хирурга. Часто на поводу шел, неразумные поступки совершал – лишь бы человека порадовать. Вот, к примеру, девчонке из Союза, Юлечке, ожерелье купил. Девушка просто расплылась, расцвела, растаяла. До конца жизни его щедрость запомнит, будет внукам рассказывать и гордо драгоценность им демонстрировать.

А Карлу, сколько добра ни делай, он это воспринимает как должное. Хватит уже. Надоело.

«Не поеду я завтра снова в Прагу, на дурацкий его концерт, – решил Мирослав. – Лучше уж Юлечку уговорю режим нарушить. Карла не будет, родители тоже в отъезде… Надо вина купить. Хорошего. Оплаток[10]… Нет, лучше сырку, колбаски – она с таким восторгом рассказывала, что им в отеле на завтрак настоящую салями подают. В Союзе, видать, с продуктами совсем худо».

Старенький самолет неохотно и не спеша, словно все повидавший в жизни дед, пополз в направлении взлетки.

– Время в пути – сорок пять минут, – сообщила стюардесса. – Пожалуйста, пристегните ремни.

– Ну, ребята, теперь самое важное, – тихо произнес Карл.

О чем он? Мирослав покосился на рок-музыкантов. Фляжка уже исчезла, они сидят в своих креслах сосредоточенные, серьезные…

А едва борт набрал высоту – «жуки», словно по команде, вскочили со своих кресел.

– В туалет, пожалуйста, по одному, – тут же подскочила к ним стюардесса.

Карл молча, досадливо, словно муху, отодвинул ее плечом, девушка едва не упала.

– Эй, парень, полегче! – Мужчина, сидевший в соседнем ряду, угрожающе приподнялся в кресле.

И тут же умолк. Потому что в руках у Карла и еще одного музыканта (Мирослав никак не мог усвоить его имени) тускло блестнули стволы пистолетов.

– Всем тихо! – истерически на весь салон выкрикнул брат.

А его приспешник резким движением подтянул к себе стюардессу, приставил к ее щеке оружие, прокричал:

– Ее пристрелю, всех, если рыпнетесь! Всем конец!..

– Карл… – в ужасе выдохнул Мирослав.

– И тебя тоже грохнем, ублюдок! – В глазах брата светилась искренняя радость, зрачки совсем превратились в щелочки.

«Да он под кайфом! Карл – наркоман! Как я раньше не догадался?» – мелькнула запоздалая мысль.

– Что, докторенок, в штаны наложил? – улыбнулся ему брат. – Не бойся. Я все за тебя сделаю.

Его дружок хохотнул.

Оба, волоча за собой стюардессу, двинулись к кабине пилотов.

Мирослав вцепился в подлокотники кресла. Вот это он влип! А брат каков! Карл, конечно, пакостник, в том он давно не сомневался. Но гадости его, считал Мирослав, детские. Хвастался он недавно, что полицейскому в ресторане в пиво плюнули, когда тот в туалет отошел. Но угнать самолет?

«Лет десять дадут, – в ужасе подумал молодой врач. – И мне тоже. Как соучастнику».

Чехол с синтезатором (ручная кладь, что была зарегистрирована на него) стоял под креслом Карла. И оружие брат достал, кажется, из него…

Надо остановить их! Но как? Брат, соло-гитарист и хрипящая стюардесса – уже у пилотской кабины. Их прикрывают остальные двое музыкантов. Оба тоже вооружены: у одного пистолет, у второго – нож.

Ворвались в кокпит. Отголоски напряженного, на повышенных тонах разговора. Стюардесса плачет. Пассажиры застыли в оцепенении. Лишь мужик из соседнего ряда – тот, что пытался сделать Карлу замечание, – не утратил хладнокровия. Перехватил взгляд Мирослава, прошептал одними губами:

– Ты – того, кто с ножом. Я – второго.

– Выстрелит! – также еле слышно откликнулся молодой врач.

– Не остановим – самолет взорвут. Все подохнем.

– Эй, там, молчать! – выкрикнул один из музыкантов.

В голосе его, показалось Мирославу, особой уверенности не было. И он решился. Коротко кивнул своему неожиданному сообщнику, вскочил, бросился на волосатого террориста… В драках никогда силен не был (не его профиль), но сегодня все получилось: сбить с ног, вывернуть руку. А едва парень потерял равновесие, еще двое пассажиров подскочили, помогли. Второй музыкант – тот, что с пистолетом, – тоже оказался разоружен. Мирослав же вместе со своим внезапно обретенным соратником бросились к кабине пилотов.

Однако здесь все пошло куда хуже.

– Мирка! Стой, дурак! – истошно выкрикнул из кокпита Карл.

А соло-гитарист с размаху ударил стюардессу рукояткой пистолета по лицу, завопил:

– Я сейчас убью ее!!

Пассажир-сообщник смело (или просто безрассудно) налетел на музыканта, попытался вырвать из рук оружие…

В тот момент и прогремел выстрел. В замкнутом пространстве прозвучал он совершенно оглушительно, салон мгновенно наполнился дымом, запахом гари.

– Пожар! – всхлипнул из пассажирских рядов женский голос.

Мирослав почувствовал, как сердце его наполняется ледяным ужасом.

Однако стюардесса оказалась жива – даже, кажется, почти невредима, она в панике пыталась отползти в сторону. Зато в кабине пилотов – дверь в нее оказалась распахнута – все было обагрено кровью. Из пистолета Карла вырывался дымок. Один из летчиков лежал, уткнувшись лицом в панель приборов, а циферблаты неумолимо и быстро заливало красным. Потом вдруг – искры, резкий запах паленого…

– Что это? – севшим голосом вымолвил соло-гитарист.

– На…навигационную систему замкнуло, – столь же хрипло вымолвил оставшийся в живых пилот.

Мирослав не удержался – застонал. От отчаяния. Брат же (только что совершивший убийство) улыбнулся еще беспечней, чем прежде. Подмигнул Мирославу, произнес:

– Все, чистюля, отступать теперь некуда!

И перевел оружие на второго пилота:

– Или мы летим в ФРГ. Или ты, она, – кивок на стюардессу, – все – трупы.

Небрежно, будто куль, вытолкнул мертвого пилота из-за штурвала – тело глухо стукнуло о пол – и услужливо предложил второму летчику:

– Прошу!

И швырнул на приборную доску бумажку:

– Держи курс на Вайден, вот координаты. Финтить не пытайся – компас у меня есть.

– Н-навигационная система не работает, – упорствовал пилот.

– Ты, придурок! – возвысил голос Карл. – Тебе что, жизнь надоела?!

Он несильно ударил летчика под подбородок. Тот от удара дернулся, съежился в своем кресле. Брат же продолжал напирать:

– Да мне плевать! Плевать на вас всех! Разобьемся – хрен с ним! Лучше так, чем жить, как мы, в дерьме!

Размахнулся для новой оплеухи.

«А ведь мы действительно разобьемся, – пронеслось в голове у Мирослава. – Зря летчик спорит».

И он спокойно произнес:

– Ладно, Карл, успокойся.

Перевел взгляд на пилота, с угрозой в голосе добавил:

– Делай, что он говорит.

Тот со страхом взглянул на аккуратно подстриженного, хорошо одетого парня. Безропотно взялся за штурвал.

С прежней жизнью было покончено безвозвратно.

Мирослав на секунду прикрыл глаза, воспроизвел в памяти милое Юлечкино лицо и тоскливо подумал: больше он ее никогда не увидит.

* * *

Наши дни. Карловы Вары

Старое вино давно закончилось, пустые бокалы стояли на прилавке. Гануш устало откинулся в антикварном (или, точнее, просто старом) кресле. Юлия Николаевна, наоборот, сидела на самом краешке козетки, вытянувшись в струнку, будто готова была сорваться, убежать… Судя по мечтательному просветленному лицу – убежать за своим возлюбленным.

– Ну, а чем все закончилось? – нетерпеливо спросила она. – Самолет действительно сел в Германии?

– Да, – кивнул Гануш. – В ФРГ. На спортивном аэродроме в Вайдене. И западногерманское правительство отказало выдать ЧССР преступников. Карла, правда, осудили за убийство пилота. Но дали всего пять лет, а выпустили по амнистии через два. Остальным повезло еще больше. – В его голосе прозвучали нотки зависти. – В тюрьме они были совсем недолго. А дальше всем, в том числе Мирославу, предоставили политическое убежище. Взамен попросили единственное: выступить на пресс-конференции, расписать ужасы социализма. Небольшая плата за право жить в свободной стране!

– Просто чудеса… – пробормотала Юлия Николаевна.

– Мирослав, конечно, переживал, – пожал плечами Гануш. – Скучал по дому, по родителям. По вам, – галантный поклон в сторону Юлии. – Но, впрочем, быстро утешился – в работе, исключительно в ней. Смог подтвердить медицинский диплом. Оперировал. Процветал настолько, что ходили даже разговоры – здесь, в Карловых Варах, – будто угон самолета организовали спецслужбы из ФРГ.

– Зачем? – удивилась Татьяна.

– Чтобы получить в свое распоряжение талантливых специалистов. Того же Мирослава. Вообще выяснилась интересная вещь: среди пассажиров того самолета оказалось много известных людей. Математик. Биолог. Несколько видных инженеров. Все они в свое время обращались за разрешением на выезд, но получали от чехословацкого правительства отказ.

– Да ну, ерунда, – хмыкнула Садовникова-младшая.

– Не ерунда. Обычная практика. В 1951 году – по заказу немецких спецслужб! – целый поезд угнали. Он следовал из Праги в Аш, это на самой границе с Германией. За пятнадцать минут до прибытия в тепловоз ворвались трое. Наставили на машиниста с помощником оружие и велели: скорость в Аше не снижать, проскочить вокзал и мчаться дальше, в ФРГ. Обычно составы, шедшие в Аш, направляли в тупик. Однако здесь все было рассчитано идеально: незадолго до инцидента в ФРГ проследовал поезд с углем, перевести стрелки обратно еще не успели, и состав благополучно пересек границу. Пограничники не смогли воспрепятствовать – были настолько ошарашены, что стрелять начали только вслед… Половина пассажиров была предупреждена и специально покупала на него билеты. Остальные пятьдесят семь человек оказались в нем случайно. Обратно в Чехословакию, кстати, вернулись только десять.

– Я примерно в те годы читала, как один чешский парень, кажется, из Праги, пытался угнать самолет, – вспомнила Юлия Николаевна. – Но там все закончилось очень плохо…

– Да, Петр Гавелка, – кивнул Гануш. – Шофер грузовика. Примерно полгода спустя – а вдохновил его как раз пример Карла со товарищи. В сообщники тоже взял брата, двоих друзей. Но они вылетали из Праги, а там тогда уже стоял металлоискатель. Он среагировал на оружие, Гавелку задержали. Его друзья смогли улететь, но невооруженными, да еще без главаря, захватывать самолет не решились. Всех четверых судили, Гавелке дали девять лет.

По скучающему лицу Юлии Николаевны было видно: ей эти подробности не интересны.

– Ну, а где же Мирослав сейчас? – выпалила она. – Вы знаете?..

– Да, конечно, – улыбнулся Гануш. – Он практиковал в Турции, потом переехал в Канаду, нынче живет в Испании. Сейчас, насколько я знаю, оперировать перестал, но продолжает активно консультировать. Ездит по всему миру.

– Он… женат? – Голос Юлии слегка дрогнул, Таня взглянула на мать с усмешкой.

Гануш смутился:

– Я… я, честно говоря, не очень в курсе. Кажется, был женат, но сейчас разведен. Уже давно.

– Понятно, – вздохнула Юлия Николаевна.

Татьяна же небрежно поинтересовалась:

– А почему он все-таки в этот магазин нас позвал?

– Что вы имеете в виду? – растерялся продавец.

– Почему в Русалкиной Хатке было написано явно для мамы: «Гануш знает»?

– Да?.. – изобразил удивление старик.

– Мирослав приезжал в Карловы Вары? Когда?

– Еще в 1990 году. Сразу, как Вацлав Гавел объявил амнистию.

– Да, Танюшка, ты так и сказала, – обрадовалась мама, – что приписка в беседке сделана лет двадцать назад!

Однако глаза продавца – заметила девушка – забегали.

– Странно. Очень странно, – задумчиво произнесла Татьяна. – Допустим. В 1990 году Мирослав получил амнистию, смог вернуться в Карловы Вары, погулял по городу, вспомнил свою давнюю любовь… Но зачем в беседке-то послание оставлять? – Она обернулась к матери: – Не проще ли было к тебе в Москву явиться?..

– Я… я в девяностом году замужем была, – смущенно напомнила Юлия Николаевна. – Может, Мирослав узнал об этом? И не захотел портить мне жизнь?

Татьяна презрительно дернула плечом:

– Мог бы и раньше, до замужества твоего, из ФРГ или из Турции написать. Объяснить хотя бы, почему на свидание не пришел. И вообще исчез.

– Он писал, – тихо произнес Гануш. – Мирослав говорил мне. Через несколько дней после того, как оказался в Германии, и потом много раз. Письма, видно, не доходили.

– Жалкая отмазка! – отмахнулась Садовникова-дочь.

– Ты, Таня, не знаешь, что тогда были за времена, – вступилась за возлюбленного мать. – Я переписывалась с коллегой из Болгарии – и то послания всегда вскрытыми приходили. А тут – из ФРГ!.. Да еще от террориста!

– В общем, Юлечка, я вам все рассказал, а дальше поступайте, как считаете нужным, – подытожил старик. – Нынешний адрес Мирослава я вам дам, хотите – позвоните ему или напишите. Нет – воля ваша.

Продавец тяжело поднялся из кресла. В магазин как раз заглянул луч прощального закатного солнца, безжалостно высветил глубокие морщины у его рта, впалые щеки, усталые, выцветшие глаза.

«Мирослав, наверно, такой же дедок», – презрительно подумала Таня.

А Гануш торжественным тоном произнес:

– Мирослав – когда мы тогда, в девяностом, увиделись – мне сказал: «Я виноват перед Юлей, и ее право вычеркнуть меня из своей жизни. Но есть одна вещь…»

Продавец вдруг умолк, тяжело волоча ноги, двинулся в глубь магазина. Явился быстро – с черной бархатной коробочкой в руках.

– Не может быть! – ахнула Юлия Николаевна.

– Вы догадались, – тепло улыбнулся Гануш.

И уже через пару секунд на ее шее сияло ожерелье – с крупным изумрудом по центру, обрамленным золотыми подвесками.

– А у тебя, мамми, неплохой вкус! – оценила Татьяна.

Продавец взглянул в счастливое лицо Юлии Николаевны, улыбнулся:

– Мирослав очень переживал, что вы тогда не взяли ожерелье с собой.

– Я ведь не сомневалась, что встречу его уже завтра, – вздохнула она.

– Как бы то ни было, ваша вещь наконец вернулась к вам, – торжественно объявил старик.

Таня с сомнением спросила:

– Это ж сколько лет вы его хранили? С девяностого года?!

– Ну… да, – вновь смутился старик.

Впрочем, он быстро взял себя в руки и заговорил куда увереннее:

– Да. Когда Мирослав в Карловы Вары вернулся, сразу ко мне зашел. Ну, и рассказал в том числе, что у вас, оказывается, роман был… И ожерелье отдал. Я ему, кстати, сам говорил тогда: зачем? Встреться с ней сам, теперь ведь границы открыты. Но он же… романтик, фаталист! Нет, отвечает, пусть у тебя лежит. Прочитает Юля послание мое, придет сюда – вернешь вещицу ей. А если нет – значит, не судьба.

– Вы честный человек, – растроганно произнесла Юлия Николаевна.

– Зато и я заслужил счастье видеть, как сияет изумруд на вашей прелестной шейке, – патетически молвил старик.

* * *

Наши дни. Альмуньекар, Испания. Мирослав Красс

Мирослав Красс подошел к огромному, во всю стену, окну. Тоскливое море, пустынная набережная. С октября по апрель делать в городке нечего. Летом здесь гремели дискотеки, ревел скутерами молодняк, изо всех окрестных кафешек вились дымки: жарились на гриле сардины, скворчали на углях гамбас – огромные креветки, местное пиво «Alhambra» лилось рекой. Кажется, вся молодежь из Гранады, Севильи, Малаги устремлялась сюда, в Альмуньекар. Набережная пестрела красками, хохотала, танцевала в бешеном ритме.

Но едва наступал сентябрь, солнце умеряло свой пыл, в университетах начинались занятия, молодость покидала городок. На променаде у моря вне сезона гуляли лишь редкие местные – в основном пожилые. Вместо девчонок в крошечных шортиках – древние бабуси, вместо громогласных парней – холеные старички. На тренажерах – их по указу мэра разместили на всех пляжах – больше не валяли дурака, не целовались. Пожилые господа использовали спортивное оборудование исключительно по прямому назначению – качали пресс вкупе с тощими бедрами. А владельцы редких открытых кафе немедленно меняли высокомерно-презрительное выражение лиц на искреннюю заботу о каждом (на вес золота теперь!) клиенте.

Но странное дело: Мирослав по возрасту был куда ближе к чинным альмуньекарским жителям. Вроде бы надо радоваться, что в городке тишина, можно наслаждаться спокойными прогулками и пустыми пляжами. Однако каждый раз, когда курортный сезон здесь умирал, он впадал в тоску. Иногда даже бросался в «погоню за толпой» – ехал в Гранаду, в Барселону или дальше, в вечно суетливый и шумный Лондон. Не готов он был к старости, не нуждался пока в умиротворении. И квартиру здесь купил вовсе не для того, чтобы провести преклонные годы на покое. Просто городок был мал, не слишком раскручен, потому недвижимость тут стоила дешево. В любимом английском Брайтоне он мог бы позволить себе лишь студию на окраине, безо всякого, естественно, «view»[11], тут купил симпатичную двухспальную квартирку на первой линии, с балконом, со сплошь стеклянной стеной.

Бедняком (или даже малообеспеченным) его назвать никак было нельзя – скорее, средний класс. Иные радовались бы стабильному, как у него, материальному положению.

Но не таков был Мирослав. Он-то по происхождению русский: гуляй-душа. А к старости, что удивительно, черты бесшабашности стали проступать особенно ярко. Чрезвычайно, как говорит теперь молодежь, его напрягала необходимость планировать по-европейски въедливо расходы.

Впрочем, если Юлия ему позвонит – вся жизнь изменится.

Ее фотографии Мирославу присылали каждый день. С очередной их порцией он и сидел сейчас на балконе. Потягивал риоху со льдом, бросал в рот кубики сыра, без интереса поглядывал на пустынное море – парочка рыбацких шхун да одинокий купальщик-морж за общество, конечно, не считались.

Карточки рассматривал куда более жадно. Вот Юля в холле гостиницы. В магазинчике, вышла из примерочной – показывает дочке платье. В парке – улыбается осеннему солнцу. В ресторане – смело взрезает вилкой-ножом огромную отбивную.

Изменилась, конечно. Дело даже не в возрасте, не в оплывшей фигуре, не в морщинах – в глазах. Когда-то они были огромные, доверчивые, предвкушающие. А сейчас смотрят устало, грустно. И ничего с этим уже не поделаешь. Даже если филигранно убрать носогубные складки вместе с «гусиными лапками», моложе ее лицо не станет. Женщины ошибаются, когда думают, будто время ставит свою печать – морщинками, пигментными пятнами. Возраст не они выдают – взгляд. Много повидавший, мудрый…

Мирослав рассматривал Юлю издали, вблизи. Обращал внимание на все: как одета, что за обувь, ухоженны ли руки. В сравнении с другими российскими женщинами выглядела она совсем неплохо: наряды явно не с рынка, туфельки пусть не модельные, но кожаные, хорошего качества. Однако лоска – присущего даже среднеобеспеченным европейским дамам – в ней, конечно, недоставало. Маникюр – самодельный. Волосы и вовсе удручали: обесцвеченные, с «химией».

Девица, что сопровождала Юлию Николаевну (он уже знал – дочка), смотрелась импозантнее. С виду скромная, в джинсиках-кардиганчике, однако на ней сидела одежда как будто влитая, а всякие мелочи – вроде шейного платочка от «Прады» или стильных золотых часиков – неумолимо свидетельствовали: у красотки есть и вкус, и возможность приобретать наряды в дорогих магазинах. Выражение лица тоже кардинально отличалось от маминого. Юлия Николаевна – как большинство русских, оказавшихся за границей, – на фотографиях выглядела чуть испуганной, напряженной. Юница, напротив, расслабленной, даже нагловатой. Совершенно точно языки иностранные знает, в Европах бывать привыкла, потому не теряется. Даже мысль мелькнула: «Не возникло бы у меня с ней проблем!»

Юлю, конечно, жизнь умудрила, однако все равно она выглядела очевидной, ясной. А дочка ее – ох, непроста!..

Мирослав отпил еще глоток вина, взглянул на часы. Восемь вечера. В Чехии сейчас столько же. В лавку его старого приятеля Гануша Юля, он знал, впервые вошла три часа назад. Неужели до сих пор общаются?! Или давно поговорили, возлюбленная его бывшая получила свое ожерелье, из магазина ушла – и все?.. А что, вероятность такого развития событий совсем не исключена. Она удовлетворила свое любопытство, получила подарок, предалась сладким воспоминаниям – да и вычеркнула его из жизни. На сей раз – окончательно.

«Нет. Ни одна женщина не удержится: повидать, коли вдруг выпадает возможность, свою давнюю любовь», – попытался успокоить он себя. Допил вино, перевел взгляд со скучного моря на набережную. О, здесь целая драма: такса соседки снизу облаивала ретривера из дома на второй линии, хозяева (естественно, оба старички) тщетно пытались ссору пресечь. Смешные, мелкие, провинциальные отношения и заботы. Нет, он себя совсем не чувствовал частью умиротворенной местной жизни.

Не позвонит Юлька, придется самому. Хотя лучше – куда лучше! – чтобы она первой проявила инициативу. Дернуть, что ли, Гануша? Нет, не стоит слишком уж демонстрировать заинтересованность. Надо дать ей время все обдумать, переварить.

Антонио, повар из ресторана напротив, разжигал гриль – в Альмуньекаре угли традиционно держали в лодках, стилизованных под настоящие. Скоро весна, рыба божественная… Выйти, что ли, на ужин?

И в этот момент раздался телефонный звонок.

– Ola? – поспешно откликнулся Мирослав.

– Привет, – откликнулся неуверенный женский голос.

Красс самодовольно улыбнулся.

Это была она.

* * *

Наши дни. Карловы Вары. Таня

Оксигенотерапия – смешнейшее действо. Народ сидит в шезлонгах, в нос вставлены трубочки, по ним подается кислород. Улучшает, как написано в рекламе процедуры, мозговое кровообращение. Полезно, приятно, необременительно. Но Таню не покидало ощущение напрасно потерянного времени. Просто не верилось, что она – боевая, всегда занятая любительница приключений – восседает в кресле с трубочкой в носу. Принимает жемчужные ванны, ходит в соляную пещеру и посещает водолечение по Кнайпу. А попутно обсуждает с прочими (исключительно пожилыми!) посетителями СПА-центра истончение озонового слоя и нестабильность евро.

Вот она попала! Ехала сюда маму оздоровить и развлечь, а обернулось это тем, что лечиться приходится самой. Мамуля же вовсю наслаждается курортным романом.

Загадочный хирург Мирослав Красс явился в Карловы Вары – стоило мамочке только свистнуть. Оказался он весьма импозантным, высоким, с благородной сединой мужчиной. Одевался с шиком, говорил по-русски с приятным акцентом. Немедленно потащил мать и дочь отмечать встречу – ресторан, оценила Татьяна, выбрал хороший. Заказывать им велел «все, что душа попросит». Когда явилась в зал торговка цветами, выбрал два самых лучших букета. И вообще всячески старался впечатлить, поразить. К официанту обратился на чешском, сказал пару не понятных женщинам фраз – тот сразу засуетился, забегал. После ужина заказал не просто такси – лимузин. На Юлию Николаевну бросал такие взгляды, что та смущалась, краснела, словно девчонка. С Татьяной был просто галантен.

О себе рассказывал скупо: работу оставил десять лет назад, но изредка продолжает консультировать. Был женат, давно развелся. Детей нет. Жизнь – скучная, пенсионерская: «Путешествую, читаю, ленюсь…»

«А нашим старикам приходится картошку растить, чтоб с голоду не окочуриться», – мелькнула мысль у Татьяны.

Мамин кадр, Таня сама не понимала почему, ее раздражал. Слишком он – как бы лучше сказать? – напоказ себя вел. Наподобие героя из любовного романчика Сандры Браун. Мамуля, конечно, на седьмом небе от счастья: руки ей целуют, дверь перед ней открывают, по счету в ресторане платят. А у Тани, хочешь не хочешь, все время возникает вопрос: «Где ж ты раньше-то был?..»

Маман в разводе уже больше десяти лет. Наверняка бы не отказалась вместе со своим возлюбленным жить в Европе, «путешествовать и читать». Однако Мирославу зачем-то понадобилось ждать, пока Юлия Николаевна явится в Карловы Вары (а если бы она вообще сюда никогда не приехала?), устанавливать с ней связь через посредника – продавца Гануша. Важно, что ли, для него было, чтоб она непременно позвонила первой?.. Если так – значит, старичок вообще ведет себя как ребенок.

– …Как он тебе? – с придыханием молвила мама, когда Мирослав после первого совместного ужина проводил их в отель и деликатно откланялся.

– Мутный какой-то, – пожала плечами Таня.

– Почему?! – опешила мать.

– Слишком старается очаровать. Тебя. И меня заодно. Омары, цветочки, лимузин. Перебор.

– Но, Таня! Что здесь плохого? – возмутилась Юлия Николаевна. – Мирослав просто хорошо воспитанный человек. А что ухаживает красиво – почему бы нет? Раз он может это себе позволить?

– Все равно, мамуль. Я бы на твоем месте очень осторожной была.

– Господи, Таня! Да чего мне бояться-то?! Что Мирослав – маньяк? Смешно. Что он на мое состояние лапу наложит? На огромную мою, – она саркастически улыбнулась, – однокомнатную квартиру на Рязанском проспекте?!

– Ох, мам. Вообще я тебя не узнаю, – покачала головой Садовникова. – Ты всегда такая сдержанная, разумная… А сейчас – будто девочка-подросток.

– Конечно, ты бы предпочла, чтоб я всю жизнь вокруг тебя крутилась. Блинчики жарила да твои проблемы решала, – обиженно произнесла маман.

– Да о чем ты говоришь? – усмехнулась Таня. – Мне даже лучше, когда ты своими делами занята, в мои – не лезешь. Просто, когда человек резко меняет свои привычки, как ты, прости, на старости лет, это может плохо кончиться.

– Доченька, а ты никогда не думала, что мне давно пора изменить свои привычки?! Что твоей маме тоже хочется дышать полной грудью, по-настоящему жить, а не существовать?! Любить и быть любимой! – Лицо Юлии Николаевны расплылось в улыбке. Она тихо добавила: – Я ведь Мирослава никогда не забывала. Хотя было у нас с ним, как в песне: «Три счастливых дня». Платье себе в Москве покупаю и думаю: «Понравится ли ему?» В театре, когда спектакль впечатляет, спрашиваю себя: «А что бы он сказал?»

– Валерочка тебя тоже любил, – буркнула Татьяна.

– Ну, Валерочка! – снисходительно бросила Юлия Николаевна. – Он мне цветы дарил раз в год, на Восьмое марта, – если бывал в стране, конечно. Но почему-то у него всегда командировки на праздник выпадали!

– В общем, что тогда, сто лет назад, что сейчас, – подытожила Таня. – Волшебный воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку.

– Будет тебе куражиться, – нахмурившись, проговорила маман.

Надо же, еще обижается. Что ж, ладно, пусть хотя бы на старости лет упиваются сумасшедшей любовью. Гуляют со своим Мирославом по горам, сидят в кафе, держатся за руки, он катает ее по окрестностям. («Тогда, давно – помнишь? Мы в Мариенбад так и не съездили…»)

Таня их тет-а-тет больше не нарушала, хотя оба звали. Но смысл? Охранять матушку не нужно – вряд ли Мирослав, конечно, маньяк. А ходить с ними – чего смущать престарелых любовничков? За обед в ресторане она и сама может заплатить.

А так как иных развлечений, кроме общепита и вод, в Карловых Варах не имелось, приходилось лечиться. Нудно, конечно, зато полезно. И все время занимает. Бегала с процедуры на процедуру, пила воду из источников. Чтоб совсем уж не погрязнуть в медицине, посещала косметолога, заглядывала на расслабляющий тайский массаж, мерзла в криокамере. Организм на неожиданную о себе заботу реагировал с благодарностью: отражение в зеркале с каждым днем радовало Таню все больше. Собственная (несчастная!) любовь вспоминалась все реже.

Хорошо бы, конечно, для максимального тонуса тоже завести курортный роман, но разве здесь достойного кандидата найдешь? Будь она дамой практичной, обязательно бы обратила внимание на какого-нибудь богатого вдовствующего старичка (их здесь лечилось полно). Однако Тане больше нравились мужчины молодые, спортивные, красивые. (И странно было бы иначе!) Но они, увы, ездили в Монте-Карло, в Ниццу, а никак не на традиционный пенсионерский курорт.

Правда, в клинике при отеле, где Таня интенсивно оздоравливалась, на нее положил глаз медбрат. Юный – не старше двадцати одного, – синеглазый, нескладный, наивный. Знакомство решил завязать, когда Садовникова с кислородной трубочкой в носу сидела. Долго ходил кругами – собирался, похоже, с мыслями. Наконец, решился. Подошел, интимно склонился к ее уху. Прошептал:

– Як ты хэски вонишь!

Таня опешила. Однако немедленную пощечину (как хотелось) не влепила, ледяным тоном произнесла:

– Please, repeat in English[12].

И выяснилось, что мальчик ей всего лишь комплимент пытался сказать на чешском: «Как ты вкусно пахнешь!»

– Давай мы с тобой будем лучше по-английски говорить! – рассмеялась она.

А юноша от ее улыбки совсем поплыл. Выдохнул растерянно:

– Вы… вы такая красивая!

И вдруг предложил:

– Хотите я вам кофе принесу?

Просто мысли ее прочитал!

На территории клиники был, разумеется, буфет. Но подавали там субстанции исключительно полезные: кефирчики, настойчики, мюсли.

– Как ты догадался, что я кофе хочу? – удивленно произнесла Татьяна.

– Просто давно наблюдаю… с каким лицом вы травяные чаи пьете, – откликнулся медбрат.

И кофе ей притащил по качеству выше всяких похвал: крепкий, душистый. К тому же коньячком слегка сдобрен. Таня с наслаждением сделала глоток, улыбнулась:

– Ох, до чего я люблю нарушать режим!

– Я могу вам и отбивную достать, – серьезно откликнулся парнишка. – С картошечкой. Хотите?

– Спасибо, лучше еще кофейку! – рассмеялась она.

И стала медбратика привечать. Тем более что особых благодарностей он не ждал: счастлив был одной ее улыбке, или когда просто сидели рядом в шезлонгах, болтали, и он, будто случайно, касался ее руки. Тане его внимание всего лишь льстило. Молодой же медбрат (он учился в университете на медицинском, естественно, факультете, а здесь подрабатывал) за нею просто хвостом ходил. Только у Тани между процедурами «окно» – сразу мчится к ней.

Странно, что замечаний лентяю никто не делал, хотя прочий персонал был загружен под завязку – если позволяли себе перемолвиться словечком с пациентом, то лишь коротко, на бегу. А ее поклонник вел себя так, как даже в российских, более вольготных, больницах не всякие доктора себе позволяли. Расслаблялся рядом с ней в кресле, болтал чуть не по часу.

– Ты здесь на особом положении? – заинтересовалась Татьяна.

– Ага, – простодушно откликнулся мальчик. – У меня дед – главный врач.

– Солидный такой, седоусый?

– Ну да. Бабушка все говорит, чтоб он их подкрасил, а дед отказывается.

– Зачем красить? Он же не артист, – улыбнулась Таня. – Седина серьезного мужчину только украшает. Мы знакомы, я у него на приеме была. Суровый у тебя дедушка. Целую лекцию мне прочел про печень, поджелудочную и неправильное питание. Сказал, чтоб на завтрак я теперь только каши ела. На воде. – Садовникова поморщилась.

– Да уж, дед – зануда ужасный, – согласился медбрат. – На здоровом образе жизни помешан. Когда я маленький был, каждый день заставлял карловарскую гейзерную соль пить – пробовала когда-нибудь?

– Однажды мама дала, – вспомнила Таня. – Гадость неописуемая.

– Согласен. А главное, недавно доказали: толку от нее ноль. И сняли с производства.

– Кошмар! А ты под началом деда работаешь! – покачала головой Татьяна.

– Ну… сейчас он меня уже не терроризирует! Я вырос, – хмыкнул парень. Снисходительно добавил: – Пусть хотя бы тому радуется, что я согласился на медицинский факультет пойти. У нас тут, в Карловых Варах, сумасшествие: чтоб обязательно врачебные династии. Поэтому полно фиговых врачей. Вроде меня. Хотя я-то на физиотерапевта учусь. Специальность безобидная. Своего кладбища не будет. А дед – он раньше хирургом работал – человек двадцать за свою жизнь, точно, зарезал. Знаешь, как он тяжело каждую смерть переживал? Будто кто-то из родных у него умер.

– Слушай, мне всегда было любопытно: как это бывает? – заинтересовалась Татьяна. – Врач делает операцию – и вдруг что? Внезапное кровотечение, остановка дыхания? Я-то в медицине вообще не разбираюсь.

– Да нет, – с важным видом откликнулся юноша. – На операционном столе как раз редко умирают. Гораздо чаще вроде все хорошо, аппендикс удалили, больной пришел в себя, показатели в норме. А ночью вдруг – внезапная кома и смерть без видимых причин.

– Что значит – без видимых?

– То и значит: не с чего было человеку умирать. Кровопотеря восполнена, антибиотики для профилактики инфекций прокололи, послеоперационный период проходит стабильно. Но человек все равно погибает. У деда в больнице даже уголовное дело возбуждали однажды. Но быстро закрыли, потому что действительно никаких видимых причин не было. Тот же механизм, что у СВСМ[13] – когда младенцы абсолютно на пустом месте гибнут.

– Не понимаю, – покачала головой Татьяна. – У любого явления обязательно есть причина. А вскрытие в таких случаях что показывает?

– В том-то и дело, что ничего! Будто человек просто перестал дышать и сердце остановилось.

– Н-да, как в пятнадцатом веке, – иронически протянула она. – Или пациент жив, или пациент мертв.

Мальчик уловил нотки сомнения в ее голосе, обиженно произнес:

– Ты что, мне не веришь? Ну… ну, хочешь – у деда спросим! Я, ладно, студент, а он-то – профессор! Все тебе по-научному объяснит, с доказательствами.

– Да не надо мне никаких доказательств! – улыбнулась она. – Я ж просто так, для поддержания разговора.

– Но я не хочу, чтоб ты меня болтуном считала!

Таня улыбнулась его юношеской горячности, ласково погладила мальчика по плечу:

– Да верю, верю я тебе. А тему давай сменим. Что за радость – говорить о смертях, о трупах! Я все-таки на отдыхе.

Студент послушно умолк. Садовникова с удовольствием позволила разговору перетечь на ее красоту, великолепную фигуру, фантастические волосы и прочее, прочее. Взгляд мальчика – прежде лишь робко восхищенный – становился все более сумасшедшим, жарким.

«А не озабоченный ли он? – пронеслось у нее в голове. – Еще подкараулит где-нибудь в здешних катакомбах, набросится… А потом патологоанатомы констатируют смерть здоровой женщины абсолютно без видимых причин».

Может быть, порвать с ним – нелепым, молодым щенком? Перестать сюда ходить – да и все. Клиник в городке полно. Но здесь у нее лечение уже оплачено. Да и ничем ее пацан (кроме страстных взоров да робких касаний) пока не ранил. Кофе вкуснейший таскает – к нескрываемой зависти прочих пациентов.

Потому она отбросила мысли о позорном бегстве, на следующий день вновь явилась на процедуры.

Медбрат подкараулил ее, едва Таня переоделась в белоснежный с золотым вензелем махровый халат и вышла из раздевалки. Просиял, бросился навстречу, затараторил:

– Танечка! У вас до процедуры есть время, целых двадцать минут. Пойдемте, пожалуйста, со мной!

– Куда? – Она снова насторожилась.

– К пану Варнику… к деду!

По-хозяйски ухватил ее за руку, поволок, к счастью, по знакомому маршруту в профессорский кабинет. Дверь открыл без стука, с порога выпалил:

– Вот, привел! Расскажи ей, пожалуйста, сам!

Профессор (уже знакомый Татьяне) восседал за массивным, красного дерева столом. На внука взглянул снисходительно, ей подмигнул весьма лукаво. Поинтересовался:

– Жалобы на медбрата имеются?

– Ну что вы! – Таня опустила очи долу. – У вас замечательный внук!

– Разгильдяй и бездельник, – вздохнул пожилой врач.

– Де-ед! – возмущенно выдохнул парень.

А Таня – будто сама умудренная жизнью старуха – снисходительно усмехнулась:

– В двадцать лет всем положено.

– Выйди, – цыкнул профессор на парня.

Тот послушно ретировался – с порога обволок Таню очередным горячечным взором.

Пожилой врач укоризненно покачал головой. Покинул свое председательское место, помог Тане усесться в гостевое кресло, сам поместился через журнальный столик напротив. Спросил с напускной небрежностью:

– Надеюсь, вы не имеете на моего лоботряса видов?

Таня фыркнула:

– Ну, знаете! Я еще не в том возрасте, чтоб кидаться на мальчиков.

– И очень жаль, – неожиданно откликнулся профессор. – Ваши ум, образование и опыт прекрасно бы уравновешивали его юную горячность. А парень он неплохой – лентяй только.

«Нет уж, спасибо. Хватит нам одного чешского врача, маменькиного Мирослава», – пронеслась мысль у Татьяны. Она, сколь могла сухо, произнесла:

– Мне приятно поболтать с вашим внуком. Но ничего больше, простите.

– Да, да… – вздохнул старик. – Мальчишка слишком навязчив, пылок… Признаюсь: глуп. Все уши мне прожужжал про девушку своей мечты. А вчера очень расстроился, когда вы ему не поверили. Упросил меня: чтоб я сам поведал вам ту давнюю историю.

– Историю? – озадаченно пробормотала девушка.

Вчерашний разговор с юным поклонником давно вылетел у нее из головы.

– «Она не верит, что смертность в хирургии бывает иногда беспричинной, я тебя прошу: убеди ее, что это действительно возможно, а то она будет считать меня болтуном!» – Пожилой врач весьма точно скопировал интонацию своего отпрыска.

Таня усмехнулась:

– Вообще-то мы просто small talk вели. Вам совершенно не стоило тратить на подобные пустяки свое драгоценное время.

– И тем не менее, – улыбка с уст профессора вдруг исчезла, – я хочу вам тот давний случай поведать.

– Да зачем?

– Пожалуйста, Таня. – Его брови сурово сдвинулись. – Просто меня послушайте. Это займет не более десяти минут.

Она взглянула на старика удивленно, вздохнула:

– Ну, если вам так хочется…

– История, – веско молвил медик, – действительно очень давняя. Произошла несколько десятилетий назад. Когда я был молод… в вашем, примерно, возрасте… в клинике, где я тогда работал, имел место инцидент. В течение месяца с разницей, примерно, в полторы недели умерли трое. Все женщины. Молодые, здоровые. После пустяковых операций. И – как верно сказал мой внук – без видимых причин. Случаи сочли вопиющими, было произведено тщательное расследование. В консилиуме принимали участие лучшие на тот момент врачи Чехословакии – хирурги, микробиологи, патологи. Однако причины смерти молодых женщин так и не были установлены. В научных кругах об этом случае много говорили, выдвигались различные гипотезы, вплоть до самых бредовых, некоего таинственного вируса… Однако разгадки нет до сих пор.

Он сделал паузу.

– Ну-у… – протянула Татьяна.

Профессор проницательно на нее взглянул:

– Пока вам не интересно. Верно?

– Да, честно говоря, не особенно, – согласилась она.

– Что ж. Тогда попробую привести другой аргумент, – усмехнулся он. – Ваша фамилия ведь Садовникова?

– А откуда вы?.. – возмутилась было Татьяна. Потом догадалась: из медицинской карты. Сама же назвала.

А доктор продолжал:

– Таня Садовникова. А маму вашу зовут, – он старательно артикулировал, – Юлия Николаевна.

Вот это уже было интересней.

– Да, все верно. – Девушка решила вопросов не задавать, пусть старик сам старается.

А тому явно было не по себе. Понурился, на щеках выступил румянец, голос прерывается. Взглянул на нее чуть ли не жалобно, пробормотал:

– Вы сейчас можете обвинить меня, что я нарушаю вашу privacy. Но я всего лишь хочу предостеречь вас.

– О чем? – Она решительно не понимала.

– Будьте, пожалуйста, осторожнее с Мирославом Крассом.

– Откуда вы про него знаете? – опешила она.

– У нас маленький городок, – виновато произнес профессор. – А Мирослав – друг вашей мамы — фигура здесь известная. Его история в свое время наделала в Карловых Варах много шума… Его проклинали, ему завидовали. Когда же он появился здесь – сначала месяц назад, а теперь снова, – конечно, его визит не остался незамеченным. Более того: маму вашу тоже вспомнили и узнали в ней ту самую девушку, в которую когда-то был влюблен Мирослав. Ту, которую он уже единожды бросил.

– Но кому какое дело?.. – будто в пространство произнесла Татьяна.

– Избави бог, Таня, я вовсе не пытаюсь вмешиваться в вашу – или вашей мамы – личную жизнь, – поспешно откликнулся профессор. – Но я ведь не случайно заговорил про те, давние, смерти в нашей городской клинике. В просьбе моего внука встретиться с вами и прочесть лекцию на медицинскую тему я увидел своего рода провидение…

– Продолжайте, – насторожилась Татьяна.

– Дело в том, что тогда, давно… во все те три ночи, когда в госпитале без видимых причин скончались молодые, здоровые женщины, там дежурил один и тот же врач. Подающий надежды хирург русского происхождения. Выпускник московского Университета дружбы народов. Звали его – Мирослав Красс.

* * *

Влюбленный медбрат верным рыцарем ждал Татьяну у дверей кабинета. Едва увидел, торопливо заговорил:

– У вас сейчас жемчужная ванна. Вы немного опаздываете, но я договорился, чтоб вам сдвинули расписание!

Садовникова окинула мальчишку рассеянным взором. Дальше взгляд упал в огромное зеркало, на себя: белоснежный махровый халат, волосы, собранные в аккуратный больничный – как у мамы! – пучок. Какой же она ерундой занимается!

Таня решительно отстранила юного медика, выдернула из прически шпильки – волосы рассыпались по плечам.

– Какая вы красивая… – восхищенно пробормотал докторенок. – Но пойдемте же! На процедуре вас ждут.

– Извини, милый, мне надо уйти, – твердо произнесла она.

Торопливо направилась в раздевалку. Совсем не до ванн ей сейчас.

Маме Таня позвонила, едва выудила из шкафчика телефон. Как всегда, не отвечает или временно недоступен.

Роуминг бережливую Юлию Николаевну пугал. У одной ее знакомой по поликлинике, поведала она дочери, за границей списали несусветную сумму, хотя та никому не звонила. Всего лишь скачивала ежедневно прогноз погоды.

– Мам, но тебе это не грозит! У тебя аппарат старинный, в Интернет выходить не умеет! – расхохоталась Татьяна.

Но переубедить осторожную мать не смогла – та все равно постоянно норовила выключить телефон. На всякий случай.

И как теперь ее искать?

Девушка взглянула на часы: два пополудни. Кажется, сегодня маман собиралась вместе со своим ненаглядным посетить очередную забаву – пивные ванны одновременно с дегустацией ледяного пенного. Во сколько они вернутся? К обеду, к ужину?

Ох, что-то совсем тревожно ей стало. Связалась мать с типом подозрительным по всем статьям. То ли врач – убийца. То ли террорист. С виду безумно в Юлию Николаевну влюблен, но не зря же Татьяне показалось: он ведет какую-то собственную, хитрую игру.

Что ж она не догадалась записать хотя бы телефон господина Красса? Тот, барин, роуминга вряд ли боится, аппарат не отключает. Хотя с какой стати было требовать номер у любовника матери?.. Все у пожилых голубков на первый взгляд благостно, красиво: букетики, романтические прогулки. Но если мамулик роману отдается всем сердцем, то Мирославу, похоже, Юлия Николаевна зачем-то нужна…

Татьяна с отвращением бросила стерильно-белый махровый халат на пол и стала торопливо одеваться.

* * *

Ошибиться она не могла. Едва звякнул дверной колокольчик, и Гануш, дремавший в кресле, встрепенулся – в его глазах мелькнул страх. Однако хитрый старик быстро взял себя в руки, залучился улыбкой:

– Пани Таня! Я очень рад вас видеть! А как поживает ваша замечательная мама?

– О, пан Гануш, у нее все отлично! – промурлыкала Татьяна. – Любовь у них с Мирославом, страсть. Все вышло, как вы и хотели.

– Что ж, чудесно. – Улыбка у антиквара получилась откровенно кислой. – А чем я вам могу еще быть полезен? – Он выжидательно взглянул на Татьяну.

Однако она совсем не спешила удовлетворять его любопытство. Неспешно прошлась по магазинчику. Щелкнула по носу уродливую гипсовую собаку. Приостановилась у аляповатого фарфорового блюда. Примерила подле мутного зеркала смешную, вязанную крючком белую шапочку.

– Вам идет! – похвалил антиквар.

– А по-моему, просто жутко. – Таня вернула головной убор на место.

Ткнула пальчиком в стеклянную, запертую на ключ витрину. Попросила:

– Покажите мне вон тот кулон!

– О-о, это совершенно исключительная, старинная, филигранно исполненная вещица! – оживился антиквар.

Отомкнул запоры, вручил драгоценность Татьяне. Она мимолетно взглянула на ценник:

– Десять тысяч евро?.. Неслабо.

– Девятнадцатый век! Бриллиант в центре – почти два карата!

Девушка усмехнулась:

– Да неужели?

– Даже чуть больше, и чистоты исключительной. Я покажу вам сертификат!

– Качество неплохое. Но только это не бриллиант. Циркон. Или, скорее, просто горный хрусталь, – усмехнулась она.

– Вы шутите, – неуверенно улыбнулся Гануш.

– Я просто прекрасно разбираюсь в драгоценностях. – Садовникова небрежно швырнула кулончик на прилавок.

Взглянула старику в глаза. Выпалила:

– А еще я всегда чувствую, когда мне лгут.

Его глаза метнулись влево и вниз – верный признак, что врет, – однако голос звучал твердо:

– Я не понимаю, какие ко мне претензии!..

Татьяна же придвинулась к нему еще ближе, выдохнула:

– Мне нужно знать правду. Когда Мирослав впервые после того, как удрал из страны, появился у вас в лавке?! И только попробуйте меня еще раз обмануть!

– Я же сказал вам! Он приехал в девяностом году, сразу после амнистии Гавела!

– О’кей, – усмехнулась она.

Взяла с прилавка кулончик, протянула продавцу золотую кредитную карточку:

– Я беру это. И не забудьте приложить сертификат.

Подмигнула продавцу:

– Экспертизу проведут максимум за неделю. Сколько у вас в Чехии дают за мошенничество? Пару лет? Хотя нет. В тюрьму вас, почтенного господина, не посадят. Но штраф за обман покупателей наверняка назначат неслабый. Тысяч двести, триста евро плюс потеря лицензии. Как вам такая перспектива?..

«Жаль будет, если камень – настоящий. Останусь тогда вообще без копейки», – пронеслось у нее в голове.

К счастью, интуиция не подвела. Золотой карточки Гануш не принял. Вкрадчиво произнес:

– Может быть, выберете в моем магазине что-то другое? Я даже готов подарить вам любую вещицу, которая приглянется…

– Не нужно мне вашего барахла, – с достоинством откликнулась Татьяна. – Просто ответьте на вопрос. Один-единственный. Когда Мирослав после своего бегства из страны впервые явился к вам в лавку?!

Гануш угрюмо молчал. Таня решила ему помочь:

– Не было никакой встречи двадцать лет назад. Мирослав – как удрал тогда из страны – больше в Чехии не объявлялся. И знать о себе не давал. А тут вдруг примерно месяц назад вынырнул, как черт из коробочки. Попросил вас принять участие в небольшом спектакле…

Антиквар взглянул на нее чуть не со страхом:

– Откуда вы знаете?

– Слухами земля полнится, – отрезала Таня. И продолжила давить: – Он передал вам старое ожерелье – то самое, с изумрудом. Тоже, наверно, фальшивка?

Гануш промолчал, а девушка с азартом продолжала:

– Мирослав сказал вам, что скоро, очень скоро в магазине появится Юля. Та самая девушка из его прошлого. И вам следует отдать ей ожерелье. А главное – обязательно убедить ее, что Мирослав не имел намерения тогда, давно, ее бросить. Что уехал он из страны не по своей воле. И по-прежнему мою мать любит. Любил – все эти годы.

– Но, Таня, – Гануш выглядел теперь совсем жалко, – разве в его просьбе было что-то… нехорошее, криминальное?.. Какая, в конце концов, разница – хранил я ожерелье двадцать лет или получил его лишь сейчас?.. Он попросил сказать так, потому что подобная версия, на его взгляд, выглядела более романтично… Я с ним согласился. По-моему, все нормально.

– Зачем Мирославу понадобилась моя мама? – рявкнула Татьяна.

Гануш прижал обе руки к груди:

– Не знаю, клянусь богом, не знаю! Он говорил только о том, как любил ее тогда, давно… И как хотел бы снова встретиться с нею… Любовь ведь не умирает. Никогда.

– Значит, путевку в Карловы Вары ей тоже предложили неслучайно, – пробормотала Садовникова. – Как я сразу не догадалась? Нет сейчас никаких социальных квот на лечение за границей… Еще и сэкономить на матери решил. Отель заказал поганый!

Сердце теперь не просто подрагивало – колотилось, как бешеное.

Взять напрокат машину, поехать на их эти пивные ванны? Припереть мошенника к стенке, выяснить, что у него на уме?!

Таня решительно двинулась к выходу.

– А кулон? – всхлипнул ей вслед антиквар.

Совсем забыла – до сих пор держала его в руке!

Она приостановилась, швырнула подделку на прилавок. А на прощание пообещала:

– Если с матерью что случится, я так этого не оставлю. К черту твой магазин разорю.

И от души (колокольчик аж заверещал) хлопнула дверью.

Вышла из затхлой лавчонки. Сделала пару глубоких вдохов. Постаралась взять себя в руки. Правда, что ли, немедленно мчаться на поиски матери? А если та действительно принимает пивные ванны? Хороша она будет: дочка-клушка. Сама, можно сказать, почти старая дева, и матери личную жизнь мешает построить.

Да и в чем она может формально Мирослава обвинить? В давних смертях, что произошли во время его дежурства? Но ведь случились они много лет назад, вина хирурга доказана не была, уголовное дело закрыли. А что ожерелье Ганушу он вернул не в девяностом году, а только сейчас, и вовсе не преступление. Всего лишь маленькая хитрость, романтическая уловка… Прав антиквар.

Матушку, конечно, надо предупредить, чтоб поосторожнее была со своим любовничком. Но горячку пороть не следует. Спокойно поговорить с нею вечером, после ужина.

И Таня – почти успокоившись – отправилась в отель.

Улыбнулась швейцару, приветливо махнула девочкам с рецепшен. Прежде чем войти в собственный номер, толкнула дверь маминого – и та неожиданно подалась.

Садовникова в недоумении застыла на пороге. Постель без белья, пылесос в углу… И – ни единой вещи!

А из ванной комнаты уже спешила навстречу горничная:

– Простите, пани, вы, наверно, ошиблись номером?..

– Где дама, что жила здесь? – рявкнула Таня.

– Я… я понятия не имею, – растерялась уборщица.

Татьяна ругнулась. Лифта дожидаться не стала, помчалась на рецепшен по лестнице. Выдохнула (голос прерывался):

– Госпожа Садовникова. Джулия. Где она?..

– О, мадам из номера два-два-три? Она сегодня уехала. В двенадцать дня, в расчетный час.

– Я ее дочь. Она ничего не просила мне передать?

– Нет. Мадам, – служительница лукаво улыбнулась, – была со спутником. И выглядела очень счастливой…

– Вообще бред, – растерянно проговорила Татьяна. – А они не сказали, куда поедут?

– Я… я что-то слышала про аэропорт. Но не уверена, – с сомнением произнесла сотрудница.

«Уехать? Тайком? Неизвестно с кем? Неизвестно куда?»

Даже отпетая авантюристка Татьяна – хоть в подростковом возрасте, хоть сейчас, когда уже самостоятельна и свободна – всегда мать, пусть коротко, предупреждала: «Я жива, все хорошо, еду туда-то».

…Впрочем, Юлия Николаевна тоже оказалась не совсем уж свистушкой.

Когда Таня поднялась в собственный номер, на полу под дверью ее ждала записка:

«Дорогая Танечка! Прости меня, но я, похоже, сошла с ума. Мы с Мирославом уезжаем. Хотим вместе посетить те места, о которых я мечтала, когда была молодой – и не могла себе позволить там побывать… Я так счастлива, что мои давние надежды, наконец, сбываются! Мне очень неудобно, что я бросаю тебя на курорте одну-одинешеньку. Прости меня – но ты ведь тоже знаешь, что такое влюбляться, правда?

Целую тебя крепко.

Мама».

* * *

Наши дни. Москва. Таня Садовникова

Закладывать маму Валерочке Тане совсем не хотелось. Но только кто, кроме него, мог помочь?..

И на следующий же день по возвращении в Москву Татьяна направилась в гости к отчиму.

О том, что едет, предупредила его всего за час, потому обед ее ждал относительно скромный: отбивная с жареной картошкой и пышущие жаром, только что из духовки хачапури.

– Сплошной холестерин, – пригвоздила Татьяна.

– Но ведь вкусно! – простодушно улыбнулся отчим. – Тем более ты вернулась с вод. Желудок после процедур чувствует себя великолепно, легко перенесет любые излишества.

– Мой-то – да, – улыбнулась она. – А твой?

– А я по новой системе питания живу. На завтрак можно есть все, что хочется. На обед – все то же, но в меньших количествах…

– Ага. А после шести не есть вообще ничего, – с сомнением произнесла она. – Ты именно так и поступаешь.

Валерий Петрович покаянно развел руками:

– Я стараюсь. Не всегда, правда, получается…

И захлопотал: салфеточки, ее любимая корейская морковка в пиалушке, свежий, по струнке нарезанный хлеб…

Уютный. Улыбчивый. Заботливый Валерочка.

«Как мать могла его променять – на того?» – мелькнуло у Татьяны.

Да, Валерочка не богат. Тяжел на подъем. Не слишком презентабелен внешне. Зато надежен и умен – два важнейших качества для мужчины. Впрочем, мама никогда не разбиралась в бриллиантах – предпочитала яркую бижутерию.

Таня с удовольствием прикончила отбивную. Похвалила:

– С карловарскими диетами никакого сравнения. У нас в отеле был этот, как его… пятый стол.

– И ты ела? Кашки, паровые котлетки?

– Я пыталась. Примерно с тем же успехом, как ты соблюдаешь диету, – хихикнула девушка.

Многое нравилось Валерию Петровичу в его падчерице. В том числе – очаровательное чувство юмора, в общем-то, женщинам не свойственное. Да простят меня феминистки, мысленно оговорился он.

Сейчас, когда его друзья-мужчины кто сидел безвылазно по дачам, кто стал предпочитать живому общению интернетную возню, а кто, увы, переместился в области, недоступные для любых, даже сверхсовременных средств двусторонней связи, только и оставалась отдушина, что пообщаться с Танечкой. Знала бы она, насколько он теперь одинок, наверное, чаще бы приезжала. Впрочем, хорошо, что не знает. Иначе чувствовала бы себя обязанной. А потом, глядишь, начала бы отставником тяготиться. Нет, уж лучше пусть все остается, как есть. Пусть Танечка считает, что он по горло загружен своей консультационной работой в конторе, а также просмотром боевиков и чтением детективов, по которым он якобы пишет обзоры, за что ему якобы платят.

…Ходасевич расплылся в улыбке, предположил:

– А мама тебя, конечно, ругала за пренебрежение к собственному здоровью.

Но Таня, вместо того чтоб улыбнуться в ответ, сердито произнесла:

– Ох, мама! Да знал бы ты!..

– О чем? – Валера сразу подобрался, нахмурился.

Татьяна отодвинула тарелку и выложила, наконец, отчиму все, что знала про мамочкиного «принца», ее сумасшедшую любовь, тайный побег из «Империала».

Горячо закончила:

– Я понимаю, конечно: устоять мамуле было сложно! Европеец, богач! Тем более голову ей дурил конкретно: букеты, комплименты, лимузины, скрипач в ресторане ее любимые романсы исполнял. Но чтобы вот так срываться? Даже не предупредить, не сказать куда? Еще и телефон выключила!

Валерий Петрович откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, опустил голову. Таня пыталась понять: задела ли его измена жены, пусть и бывшей? Но что прочтешь по лицу сотрудника спецслужб?

Только спросил:

– Когда она уехала?

– Позавчера, – с готовностью откликнулась Татьяна.

– Самолет, поезд, машина?

– Я пыталась узнать, – доложила падчерица. – Похоже, она улетела. Но не из Карловых Вар – из Праги. Я в службе такси выяснила – их именно в Прагу, в аэропорт, отвезли. Хотела проследить, куда дальше направились, не смогла. Авиакомпании такую информацию не дают, а полномочий у меня, как ты понимаешь, никаких нет. Могу только сказать: в тот день, после двух часов, улетало больше двадцати рейсов. В Берлин, Лондон, Милан, Женеву, Лос-Анджелес, Мельбурн, Токио… По всему миру, короче.

– А деньги у нее есть?

– Евро триста было, – отмахнулась Татьяна. – Она все пыталась то в ресторане за меня заплатить, то кофточку мне купить. Я не позволяла, конечно.

– А телефон у нее не отвечает или выключен?

– Выключен. Но я уже вытрясла из сотовиков ее баланс: больше тысячи рублей на счету. Для любого роуминга хватит.

Таня машинально хватанула полную вилку ядреной корейской морковки. Закашлялась. Раздосадованно закончила:

– Вот и думай: то ли в покое голубков оставить, то ли через Интерпол их искать.

– Интерпол-то здесь при чем? – хмыкнул отчим.

– Да при том! – отрезала Татьяна. – Мирослав, говорят, троих женщин уже угробил…

Отчим, конечно, заинтересовался. Попросил подробностей. Однако, когда Таня их выложила, разочарования своего скрыть не смог: «Слишком давняя, Танюшка, история. И раз уж его вины не доказали тогда, сейчас это тем более невозможно».

Хотя пообещал: возлюбленного Юлии Николаевны он, по своим каналам, проверит.

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Нет, бывшую жену Юлю полковник в отставке больше не любил. Совсем не любил.

Но почему же тогда и на сердце было тяжело, и желчь разлилась, и вдруг захотелось уесть, уязвить дуру-бабу?

Если он самому себе на эти вопросы не ответит – значит, грош цена ему как аналитику. Тоже мне, знаток человеческой психологии – свое собственное внутреннее состояние не может проанализировать! Поэтому пришлось задуматься: почему ему до крайности неприятно поведение бывшей жены, о котором поведала падчерица?

Да все просто, признался отставной разведчик. Не шутка ревновать, когда любишь. Но обратная теорема не верна. Неправда, что раз НЕ любишь – значит, НЕ ревнуешь. За те десятилетия, что он был знаком с Юлией Николаевной: сначала жили вместе, потом раздельно, – привык, что она принадлежит ему – никому другому. А тут, вишь ты, выискался прыщ!..

Кроме того, его задевало, что с гражданином, как его там, бывшая супруга, оказывается, крутила роман еще до того, как в ее жизни появился Валерий Петрович. А она хитра оказалась! Рассталась с принцем своим всего за несколько месяцев до того, как познакомилась с Ходасевичем, но за все десятилетия ни разу о нем не обмолвилась.

Ревность подогревалась тем обстоятельством, что сам полковник, даже если бы очень захотел, не смог бы умчать свою былую благоверную (равно как и другую персону) ни в какие Европы. И дело заключалось не только в финансовом факторе. У пенсионеров российских жизнь, конечно, тяжелая, однако за свою карьеру нелегала Валерию Петровичу удалось кое-что скопить. Да и нынче его услуги аналитика в Ясеневе[14] все ж таки оплачивались. Однако командование, скорее из перестраховки, чем из реальных опасений, все продлевало и продлевало для Ходасевича запрет на загранпоездки. Поэтому даже загранпаспорта нового образца у него, проведшего за кордоном большую (и, кажется, лучшую) половину жизни, попросту не было.

В круиз по Волге он поехать еще мог. Кижи или, допустим, Валаам тоже не возбранялись. А Испания с Португалией или даже милая патриархальная Болгария – никак нет-с, запрещено-с.

Наконец, при мысли о поведении Юлии Николаевны экс-полковник испытывал мучительную неловкость – что-то вроде изжоги. Еще понятна, думал он, та полулюбовь-полупривязанность-полудружба, что испытывают друг к другу двое супругов, кто рука об руку прошел огонь и воду и вместе состарился. А вот вдруг нахлынувшую страсть в то время, когда у девушки обильный целлюлит, венозные точечки на ногах и пара зубных протезов, наблюдать, право слово, зазорно. Все равно что бывшая супруга вдруг выперлась бы на сцену и начала декламировать детские стишки. Или, к примеру, прилюдно танцует па-де-де с мускулистым танцором в белых лосинах.

А еще… Еще обидней – надо быть честным с самим собой! – что у самого Валерия Петровича ничего подобного – любви, страсти, сильной привязанности и прочих могучих чувств – не имелось и не предвиделось. Они для него теперешнего, совершенно точно можно сказать, попросту невозможны. Не тот возраст. А жена-ровесница душой оказалась моложе.

Что ж! В себе Валерий Петрович, будем считать, разобрался. Первопричинами его дурного настроения и даже гнева были две неразлучные зеленоглазые сестрицы: зависть и ревность.

Однако оставались другие вопросы, лично с Ходасевичем и его чувствами никак не связанные.

Всю молодость Валерия Петровича учили (а в остальное время он сам учил других), что любое событие во внешнем мире надо, прежде всего, рассматривать как возможную угрозу родной стране, ее обороноспособности, ее политике. Вот и теперь: едва Татьяна рассказала душещипательную историю о последней любви Юлии Николаевны, в голове бывшего разведчика тренькнул невидимый звоночек. Нет, разумеется, никаких вызовов российскому государству Валерий Петрович в поведении экс-супруги не видел. Однако… Довольно логично (во всяком случае, для него) задаться вопросами: а случайно ли появился в жизни Юлии Николаевны подозрительный иностранный хмырь? С какой стати вдруг вспыхнуло дремавшее в нем тридцать лет светлое чувство? Не мог ли он нести какую-либо угрозу для Юлии Николаевны, Татьяны, а может, и для него, Валерия Петровича? А если угроза существует, то каков ее характер?

Вот эти вопросы далеко не личное дело Ходасевича. И имеют значение не только для его внутреннего мира и морального самочувствия. Над ними следовало помозговать (как говорил старый советский сатирик) тщательне́е.

Валерий Петрович отправился на кухню, заварил себе чайку покрепче: все эти новомодные пакетики – долой! Даешь старый добрый фарфоровый чайник да заварку, два фунта которой ему привез из Лондона один из учеников. Англичане толк в чае знают – если отбросить, конечно, их идиотскую традицию добавлять в благородный янтарный напиток пошлое молоко.

Пока заваривался чай, Ходасевич достал из кухонного стола лист бумаги и хорошо отточенный простой карандаш. У него всегда под рукой было в каждом жилом помещении, не исключая даже сортира, чем писать и на чем писать. Как он говаривал – слегка, впрочем, кокетничая – своей падчерице: «Я уже настолько стар, что могу умную мыслю́ до другой комнаты не донести, растерять по дороге». Конечно, дело было не в ослабшей памяти – просто еще со времен скучнейших и длиннейших совещаний, которые проводил резидент в Париже, появилась у него, тогдашнего старлея в гражданском, привычка записывать все, что думалось.

Главное только – впоследствии сжечь это все. А то в истории разведки известны случаи, когда уборщицы в конторах, офисах и гостиницах много ценнейшей информации собирали – исходя из спонтанных рисунков и отрывистых замет, что делали важные люди во время тоскливых заседаний или, к примеру, телефонной болтовни.

Итак, проблем на повестке дня у нас есть несколько, подумал Ходасевич. И главный из вопросов таков (когда размышлял, он писал в испанском духе, ставил вопросительный знак не только в конце предложения, но и в его начале):

Случайно ли старая любовь вдруг появилась в жизни Юлии Николаевны именно сейчас?

* * *

Дневник Юлии Николаевны

Обо мне никто никогда не заботился. Отца не было, мама по характеру – женщина сдержанная, сухая. А дальше, наверно, – сама виновата. Всегда влюблялась в мужчин, которые лишь снисходительно принимали мое поклонение.

Дочь, Татьяна, пошла в своего папочку – эгоистичного, избалованного. Обожала подарки, сюрпризы, когда ее балуют и ласкают, но никогда не беспокоилась обо мне. Считала меня машиной для обеспечения собственного спокойствия и комфорта. До сих пор помню: ей уже лет двенадцать, зачиталась за полночь «Графиней де Монсоро» и часа в три утра крадется в мою спальню, тычется носом в щеку: «Мамочка, я не могу уснуть! Расскажи что-нибудь!» У самой-то каникулы, может потом дрыхнуть сколько угодно. А что мне рано утром вставать на работу, ей плевать.

…Единственный мой официальный муж, Валерий, человеком был неплохим. Пытался, как умел, обо мне хлопотать. Но получалось у него очень уж примитивно. Типичный деревенский вариант «мужика в доме»: всегда чинил розетки, безропотно прибивал карнизы, таскал из магазина картошку. Но ему в голову не приходило, что иногда мне просто хочется положить голову ему на колени. Чтобы перебирал мои волосы, шептал ласковые слова. Говорил бы, что я – красивая, единственная и любимая. Однажды упрекнула его, что равнодушен ко мне, – удивился: «С чего ты взяла? Я тебя люблю. И живу с тобой!»

Ну, да. Со мной на общих квадратных метрах. Но на самом деле с газетой, с телевизором, с бесконечными детективами своими. С работой – она у него всегда и безусловно находилась на первом месте. А если говорили мы с ним, то лишь о совместном хозяйстве: когда и где покупать новый диван, на что потратить тринадцатую зарплату. Я пыталась хотя бы уговорить его вместе «выходить в свет» – в консерваторию, в театры. Но Валера отказывался. Для него, видите ли, единственный отдых – посидеть дома в тишине. Предлагал благородно: «Сходи сама, а я к твоему приходу ужин организую». Вроде бы только радуйся, тем более что готовить супруг умел, но чем заменить – когда идешь с любимым мужчиной рука об руку, болтаешь ни о чем, слушаешь его комплименты?! Уж их-то от Валеры никогда было не дождаться. Танюшку, падчерицу свою, куда чаще хвалил. Всегда замечал у нее новую кофточку, новую прическу. А на меня реагировал, как в анекдоте: когда жена, чтоб внимание мужа привлечь, надела противогаз. А муж посмотрел на нее мимолетно и спросил: «Ты что, брови выщипала?»

Когда мы развелись, я самонадеянно думала, что еще молода, успею найти свою половинку. Жила бы в Европе – может, нашла бы. Но в нашей стране несчастной, да когда самой за сороковник, ловить оказалось нечего. Мужчин ярких, самобытных встречать изредка удавалось. Но задерживались они в моем доме лишь на пару часов, на день, на месяц… Поневоле будешь вспоминать Мирослава. Человека, кто яркой кометой вошел в мою жизнь, осветил ее, вознес – а потом исчез.

Соединись я с ним тогда, совсем бы по-другому судьба сложилась. Он меня понимал, как никто. Баловал. Радовал. Мысли мои читал по лицу, по интонациям. Только подумаю, что хорошо бы на лавочке отдохнуть, сразу спрашивал: «Ты устала? Хочешь присесть?» Или пиджак свой накидывал мне на плечи – точно в ту секунду, когда я чувствовала, что замерзла…

Но судьба ко мне, увы, не благоволила. Даже те несколько дней, что мы с ним вместе провели, прожили словно вполсилы. Тогда, при социализме, что мы могли? Ни уехать никуда, ни даже ночь провести в одной комнате. Да еще дома, в Москве, меня ждала годовалая дочь – это тоже сдерживало, мешало отдаться страсти.

Зато уж сейчас, когда на закате дней мы снова встретились, я твердо решила: больше своего не упущу. Потому что, хотя минуло столько лет, Мирослав по-прежнему понимает меня с полуслова. И зажигает – одним своим взглядом, прикосновением… Даже просто когда он молча смотрит на меня, я чувствую, как вся счастьем наполняюсь.

А за то, чтоб каждое утро просыпаться рядом, встречать его взгляд – теплый, чуть ироничный, – мне жизни не жаль. Тем более много ли мне осталось? Лет десять, двадцать?

«Мамуля, ты только голову не теряй, – читала нотации дочка, – курортному роману положено быть страстным, но мимолетным».

Что бы она понимала, девчонка, считавшая, впрочем, себя великим психологом и умудренною жизнью дамой!

Не курортный роман у нас. Не интрижка. А самая настоящая, проверенная десятилетиями любовь. Взаимопонимание. Взаимодоверие. Вместе с Мирославом мне хорошо везде, ежечасно. За чашкой капучино в маленьком кафе, в очереди в музей, просто идти рядышком по вечерним улицам.

Вкусы тоже – хотя жизнь прошла порознь – удивительным образом оказались схожи. Он, как и я, любит итальянскую оперу, английские романы, испанскую кухню. Только, в отличие от меня, имел возможность летать в Ла Скала на «Турандот», читать в подлиннике Шекспира, ужинать в лучших ресторанах Гранады.

«Я давно отказался от идеи откладывать, крохоборствовать, копить. Бессмысленно. Жизни осталась меньшая часть, и провести ее надо ярко. Успеть сделать все, о чем мечталось, да никогда руки не доходили…»

И манил в круиз. На машине по Европе. В большое путешествие по Америке… Я сначала отнекивалась, стеснялась. Сама-то, в отличие от Мирослава, в средствах ограничена, даже здесь, в Чехии, жила фактически за дочкин счет. Но он чуткий человек, лишь расхохотался в ответ на мои сомнения:

– Юлечка, во-первых, ты ешь как птичка. А путешествовать вдвоем совсем немногим дороже, чем одному. Зато куда интереснее!..

И снова завел свою сладкую музыку: что в лондонском Ковент-Гардене появилась новая балерина, мисс Сара Лэмб, и нужно обязательно посмотреть ее в заглавной партии в «Золушке». А трактирщик в испанской деревеньке Пампонейра – его давний приятель, и окорока его производства – нечто феноменальное…

Как я могла устоять? Ведь ничто больше меня не сдерживало. Дочь выросла, во мне не нуждается. Бывший муж – тем более. Работу я бросила десять лет назад. А уж скучать по своей скромной квартирке на Рязанском проспекте и нескольких подругах по поликлинике – не собираюсь совершенно.

Мне, правда, хотелось довести до конца наш с Татьяной отдых в Карловых Варах. Не то чтобы я пеклась о завершении лечебного курса (любовь чудесным образом излечила меня от всех болезней) – просто жаль было рас-

страивать дочь. Она ведь планировала нашу поездку, платила за билеты и за отель. К тому же перед Большим Путешествием я надеялась хотя бы на несколько дней вернуться в Москву. Заменить практичные свитера и брюки, что привезла для прогулок по горам, на пару имевшихся в моем гардеробе красивых платьев. Посетить парикмахерскую. Завести себе кредитную карточку и перевести на нее имевшиеся небольшие накопления. (Что бы Мирослав ни говорил, я должна иметь собственные, хоть минимальные средства.)

Упреки Татьяны – мол, на старости лет совсем потеряла голову – тоже не хотелось выслушивать. Не тайно сбегать с любовником, а вернуться в Москву, спокойно собраться, всем сообщить, что отправляюсь в новую жизнь.

Планировала именно так, однако Мирослав (за то его и полюбила!) все решил за меня. Когда обедали в милой пиццерии и я попросила десертное меню, вручил мне плотный конверт. Улыбнулся:

– Вот тебе на сладкое!

В конверте оказался ваучер на круиз (каюта люкс на седьмой палубе, с балконом). А какой музыкой звучали города на маршруте: Савонна, Малага, Кадис, Лиссабон, Виго, Гарвич, Амстердам…

Отплывал корабль уже завтра.

Я, конечно, сказала, что это невозможно.

– Почему? – удивился Мирослав.

– Ну… хотя бы…

Мне неудобно было признаваться, что я просто боюсь столь круто, в один день, изменить свою жизнь, потому придумывала на ходу:

– Гарвич, насколько я помню, находится в Англии? А британской визы у меня нет.

– Ерунда, я все уже выяснил. На один день англичане к себе русских и по Шенгену пускают. А тебе наверняка чехи поставили многократную визу. Какие еще сомнения? Тебе нечего надеть на капитанский вечер?

Я понятия не имела, о чем он – однако Мирослав ответа не ждал. Продолжал разглагольствовать:

– Юлечка, купить на твою идеальную фигуру коктейльное платье – совершенно не проблема. Тем более что корабль наш отплывает из Савонны. Она от Милана, если не знаешь, всего в ста километрах. Лететь нам все равно до столицы моды. Задержимся там на пару часов, заскочим на улицу Монте Наполеоне…

Про эту улицу бутиков (и про цены в них) я знала от дочери, потому лишь головой покачала:

– Ты сумасшедший.

Он же лукаво произнес:

– А ты, прости, до сих пор женщина из социалистического времени. Стремишься жить во благо других и совсем забываешь про себя.

Взял мою руку в свои, коснулся губами ладони. Шепнул:

– Юлечка! Я прошу тебя! Поехали со мной! Завтра. Клянусь: ты не пожалеешь.

Как я могла устоять?

А Танюшка… Зачем я ей? Только обуза. Вижу ведь, она тяготится моим обществом. Моими рассказами «о былом». Моими немодными костюмами и робким, из двадцати слов, английским…

Но я ведь тоже хочу получить свое счастье. И времени мне отпущено – в сравнении с дочерью – куда меньше.

* * *

Наши дни. Москва

Выбить из колеи отчима, всегда считала Татьяна, – задача невыполнимая. Он даже в самых сложных ситуациях (а их ему падчерица устраивала с завидной регулярностью) всегда оставался абсолютно невозмутим. Не ругал ее, уж тем более – не заламывал руки, не восклицал, как мама: «Какой кошмар!» Искал – спокойно, взвешенно – единственно возможный правильный выход.

А уж чтобы Юлия Николаевна поколебала его спокойствие – вообще нереально. Валерий Петрович никогда не воспринимал свою жену (теперь уже с приставкой «экс») всерьез. Тане даже казалось, что он ее, девчонку, считает более взрослой и зрелой, нежели взбалмошную, порывистую Юлечку. На любые мамины наскоки-наезды с неизменной улыбкой отвечал: «Да, дорогая. Конечно». Но поступал всегда, как сам считал нужным.

И тут вдруг – откровенно, неприкрыто огорчен. Таня, несмотря на всю комитетскую выучку отчима, это заметила. Вроде обед к приезду падчерицы приготовил – как всегда, сытный и вкусный, и улыбается ей, но в глазах – грусть. А уж вопрос, едва поели, задал – вообще упасть:

– Танюшка, у тебя ключ от маминой квартиры есть?

– Валерочка, – в преувеличенном ужасе округлила глаза Садовникова, – что я слышу?! Неужто ты, подобно тривиальному ревнивому мужу, проберешься в квартиру жены и станешь рыться в ней, выискивая улики ее преступной связи?!

– Ох, Таня, – молвил отчим, – во-первых, Юлия Николаевна мне не жена, а бывшая жена; дьявольская разница, не так ли? А во-вторых, – тут он вдруг перешел на язык Шекспира, и не просто на английский, а на тот идеальный оксфордско-кембриджский, на котором, по его разумению, должен был изъясняться мистер М. из бондианы. При этом скорчил гримасу, сделавшую его чрезвычайно похожим на мистера Черчилля: – А во-вторых, юная леди, я совершаю это не в личных интересах, а в интересах родины, мэ-эм!

Таня, глядя на его зверское лицо, прыснула. А когда отхохоталась, сказала:

– Ох, Валерочка, уморил! А я думала, ты старенький уже. На авантюры не способен!

На что отставник ответствовал на том же языке, с тем же акцентом и той же миной:

– Но это вы – необыкновенно красивая, утонченная и прекрасно образованная молодая леди! – подвигаете меня на необыкновенные поступки.

Она зарделась от удовольствия и легко подхватила игру. Ответствовала с тем же прононсом:

– Так возьмите же ключи от ее апартаментов, полковник! Но смотрите! Не попадайтесь!

– Есть, мэм. Слушаюсь, мэм!

* * *

Было бы интересней, конечно, проникнуть в квартиру безо всяких ключей. Его учили и этому, и он сумел бы, но… В разведшколе ему сорок лет назад вдолбили, что при планировании операции следует двигаться наиболее простым путем, как течет вода – по естественным впадинам. Зачем создавать себе лишние сложности? И если есть возможность достать ключи – какой смысл пробираться в жилище тайно?

Конечно, Татьяна, великая провокаторша, доложит Юле «о его поведении». Ну и пусть. Да, признается он, ездил к бывшей жене на квартиру – потому что волновался. «Ваше поведение, синьора, давало повод для опасений».

…Квартира Юли пахла Юлей. Несмотря на то что она отсутствовала уже десять дней, полковник сразу это заметил. То был запах ее духов и дезодоранта, в который вплетались, однако, отчетливые нотки корвалола – валерьяны – валокордина. «Господи, и с таким букетом предаваться любовной страсти!» – подумалось экс-полковнику с горькой иронией.

Ходасевич до сих пор не сформулировал для себя, исходя из чего он в большей степени осуществлял свой негласный обыск. Из ревности? Или от того, что заботился о Юле и хотел уберечь ее от возможных неприятностей? Или, может, ему не сиделось на месте, и мозг его так же, как и тело, нуждался в тренировке и подзарядке? Наверное, все вместе, подумал Валерий Петрович – хотя, конечно, даже самому себе спокойнее отвечать, что на первом месте находятся интересы бывшей супруги.

В квартире все находилось там, где он помнил. И документы лежали, как при нем, в ящике секретера в полиэтиленовом пакете. Когда тебе, мягко говоря, за пятьдесят, трудно менять привычки.

В искомом пакете первым, как нарочно, помещался конверт. На нем написано ясным Юлиным почерком, крупно и подчеркнуто: ПУТЕВКА В КАРЛОВЫ ВАРЫ. А внутри и впрямь лист, на котором лазерным принтером отпечатаны параметры путевки: и сроки, и место назначения (отель «Village»), и вид обслуживания (европейский завтрак), и стоимость – всего-то пятнадцать тысяч рублей.

Татьяна с неприкрытым ехидством рассказала ему, что «Village» представлял собой совершеннейший сарай в пригороде Карловых Вар. («Разве от государства нашего чего хорошего дождешься?!») И, конечно, она – любящая дочь – не могла допустить, чтобы мама отправилась на отдых в столь непрезентабельное место. Заказала на те же даты номер в нормальном отеле, «Империале». С питанием, лечением, перелетом в бизнес-классе. А социальная путевка так и осталась невостребованной – хотя Юлия Николаевна пыталась пристроить ее «в хорошие руки». Но выяснилось, что переоформить ее на другого человека, к сожалению, невозможно.

В путевке имелась графа: плательщик. В ней действительно значилось: «Государственное унитарное предприятие, городская поликлиника номер *********». И даже штамп медицинского учреждения. И под ним – чья-то закорючка-подпись.

Все выглядело настолько убедительно, что полковник в недоумении потряс головой: неужели в самом деле обычная городская поликлиника занимается раздачей пенсионерам путевок, да на заграничные курорты? И не в Белоруссию, а в Карловы Вары?

Ну и ну. И все-таки Ходасевич чувствовал подвох. Он еще раз просмотрел написанное – теперь уже внимательнее. Да, вот оно.

Чтобы проверить себя, взял телефонный справочник – тот лежал на том же самом месте, что и при нем. Пролистал.

В бумаге упомянуто, что путевка выдана поликлиникой номер *********. Она действительно находилась в относительной близости от Рязанского проспекта. Однако дом, где проживала Юлия Николаевна, не обслуживала.

* * *

«Ах, какой актер умирает во мне!» – порой думал о себе, усмешливо подражая Нерону, Валерий Петрович.

Из различных методов получения информации, которым их в разведшколе обучали, любимейшим у Ходасевича был: сыграть роль. Или, как говорил их преподаватель Бруно Карлович, прикинуться. Да, до сих пор у Ходасевича не выходил из головы образ старого Бруно – как он расхаживает по импровизированной сцене в аудитории и с актерской аффектацией вещает:

– Совершенно не случайно неуспех актера и неуспех разведчика обозначают обычно одним словом. – Длительная, выразительная пауза – «люфтик», как называл ее преподаватель спецкурса актерского мастерства. – Да, вы правы, товарищи. Это – ПРОВАЛ! – «Люфтик» меньшей продолжительности, но большей выразительности. – Но если провал актера означает лишь то, что в самом худшем случае в него полетят тухлые помидоры, то в человека нашей профессии обычно при провале летят пули. – Еще одна осмысленная пауза. Аудитория покорена. – Вот почему сфальшивить вам нельзя. И сыграть недостоверно – тоже… А кроме того, следует иметь в виду, что актер приходит на сцену на готовенькое. Драматург для него пишет роль. Режиссер разводит мизансцены. Костюмер его одевает. Художник готовит декорацию. И даже на тот случай, когда он забывает роль, есть суфлер… Но! Разведчик – не актер!.. Ему приходится самому себе быть автором, режиссером, костюмером и декоратором. И придумывать роль, ее рисунок и набирать статистов, и управлять массовкой. И еще одно обстоятельство, возможно, для людей с настоящей актерской жилкой самое важное и неприятное: разведчик никогда не слышит аплодисментов. Он порой даже сам не знает: удачно ли сыграл в тот вечер? Или чуть сфальшивил, был недостаточно убедителен, и, значит, вскоре последуют разоблачение и арест?

…Из всех возможных масок особенно удавалась Валерию Петровичу маска недалекого, слегка сумасшедшего неврастеника-склочника. В рубежах нашего отечества она к тому же являлась ролью наиболее эффективной. Всем недовольному бузотеру даже самые чугунные чиновные рожи вываливали, распалившись, те заветные факты, что держали обычно в глубочайшей тайне от жены, начальства и налоговой инспекции.

Вот и теперь дверь в кабинет главного врача, Афанасия Матвеевича, распахнулась без стука – чего он решительно не позволял никому из персонала поликлиники, не говоря уже о посетителях. Он поднял голову от отчета и приготовился выдать невеже гневную тираду – однако в кабинет вошел, чуть приволакивая ногу, человек в военной рубашке и с растрепанными седыми волосами. Плечи его пиджака были усеяны перхотью.

Перхоть – деталь, которой Ходасевич особенно гордился. Ее изображали несколько крошек нафталина, они придавали облику правдоруба совершенно непередаваемый дух. Теперь любой, с кем он вступит в контакт, охарактеризует его, если вдруг будут спрашивать, просто: «Да, заходил тут один… Старичок с грязными волосами». Пожалуй, в полковнике в отставке не только актер умер, но и костюмер.

Однако завершающим и самым внушительным аккордом в его внешности был ряд орденских планок на груди, а также на лацкане гражданского пиджака – орден Боевого Красного Знамени. Определенная пикантность ситуации заключалась в том, что ордена и планки были настоящими, законно полученными полковником Валерием Петровичем Ходасевичем.

Главврач был немолод и потому воспитан в почтении к героям-фронтовикам. Отставник же оказался столь убедителен в своем образе, что у Афанасия Матвеевича ни на секунду не шевельнулось сомнение, что незваный гость – хоть и в летах, но несколько все-таки моложав для героя Великой Отечественной. Не совершал же он свои подвиги на фронтах в возрасте четырех-пяти лет! Впрочем, визитер тут же обыграл ситуацию, отрекомендовавшись:

– Добрый вечер, я полковник в отставке, ветеран Афганистана Карасунов. – Фамилия была из тех, которую ни на слух, ни на взгляд не запомнить и потом не воспроизвести. Затем он подошел вплотную к столу и задушевно спросил: – Ну, и что за разврат вы себе позволяете?

– Вы о чем, гражданин? – холодно поинтересовался главврач, откинувшись в кресле.

В ответ странный визитер достал из кармана красную книжицу с гербом России, раскрыл паспорт ближе к концу и издалека продемонстрировал главврачу.

– Видите, что тут написано? Женат. Женат на гражданке Юлии Николаевне Садовниковой. Она – моя жена. Понимаете, моя! Не ваша и не какого-нибудь иностранного хлыща. Моя!

И еще одному учил их некогда старик Бруно (и Станиславский): врать нужно близко к тексту. Если играешь, удобней играть себя в предлагаемых обстоятельствах. Коли ощущал Валерий Петрович при мысли о Юлии Николаевне нечто похожее на ревность, то и выказать данное чувство ему будет легче всего. К тому же – известное дело: если переосмысляешь собственную боль или напряженность средствами искусства – она, боль (или напряженность), в определенной степени да избывается.

Голос главврача стал ледянее льда.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, гражданин?

– Простая вещь. – Ходасевич играл этюд «Плохо сдерживаемый гнев». – В вашей поликлинике моей жене дали путевку в санаторий. Да не просто в санаторий – а в Карловы Вары! Я, конечно, чрезвычайно счастлив, что программа оздоровления нации столь успешно финансируется. Я также весьма горд, что бремя этой заботы выпало именно на нашу семью. Но все-таки позвольте узнать: почему именно она? И почему в Карловы Вары?

Только уважение к сединам, а также к орденам посетителя мешало главврачу снять телефонную трубку и немедленно вызвать охрану.

– По-моему, вы ошибаетесь, уважаемый, – стараясь сохранять спокойствие, молвил Афанасий Матвеевич. – Никаких путевок, тем более в Карловы Вары, наша поликлиника не распространяла. Ни платно, ни тем паче бесплатно. Мы не турфирма и не благотворительная организация.

– Позвольте вам, уважаемый, не поверить!

– Верить мне или нет – ваше личное дело. И прошу вас немедленно покинуть помещение.

– Да? Покинуть? А это что?

И жестом игрока, предъявляющего флеш-рояль или, по меньшей мере, каре тузов, посетитель выложил на стол главврача бумагу.

– Вот написано черным по белому: Карловы Вары, отель «Village», две недели. Выдано поликлиникой номер *********. Номер медучреждения – ваш. И печать – ваша.

– Ну-ка, дайте-ка сюда, – главврач был заинтригован. Он потянулся взять бумагу, однако визитер проворно схватил ее и в дальнейшем демонстрировал только из своих рук.

Афанасий Матвеевич изучил документ и ошеломленно молвил:

– Этого не может быть.

– Не может! Вольно же вам говорить! Моя жена, между прочим, по данной путевке, фьюить, и отбыла согласно купленным билетам в город Карлсбад. Или, по-современному, Карловы Вары.

– Не могла она этого сделать!

– Как не могла, если взяла и сделала?! Смотрите: номер поликлиники точно ваш?

– Положим, наш.

– А печать?

– Без специальной экспертизы не могу ничего определенного утверждать.

– Хорошо, а подпись чья?

– Откуда ж мне знать! Тут нет ее расшифровки!

Однако Валерий Петрович готов был поклясться: закорючку хозяин кабинета узнал.

– Сейчас мы все проясним. Минутку! – Афанасий Матвеевич снял телефонную трубку, набрал номер из трех цифр. Раздраженно спросил в стиле начальников средней руки: – Кто это?.. Ах, Зульфия. Вот что, Зульфия. Немедленно принеси мне медицинскую карту…

Полковник охотно подсказал:

– Садовниковой Юлии Николаевны.

– Да, запиши. Са-дов-ни-ко-ва. Ю-лия Ни-ко-ла-ев-на. Поняла? Прямо ко мне в кабинет. Да, и еще. Немедленно – это значит очень быстро. Очень быстро, ты поняла?

Пока неведомая Зульфия, не от хорошей жизни (и ее, и поликлиники) приехавшая трудиться в далекий северный город, искала медкарту Садовниковой-старшей, полковник продолжал, что называется, ездить по ушам главврачу – мешая тому осмыслить странный визит.

– Нигде не принято, – гундел он, – чтобы тайком от мужа такие дела делались. И чтобы человека и, откровенно говоря, женщину на курорт отправить, должны быть у нее хотя бы диагнозы соответствующие. Язва, к примеру, желудка. Или как минимум острый гастрит. Или, допустим, холецистит. А холецистит, между прочим, не у нее диагностирован, а у меня. Но мне почему-то не дали путевку в Карловы Вары. Ни здесь, ни в том медучреждении, к которому я прикреплен. А у Юлии Николаевны нет ни язвы, ни холецистита. У нее – высокое давление, гипертония и, предположительно, ишемическая болезнь сердца. Сахарный диабет по второму типу. Показано ли ей вообще пребывание на водах? Не повредят ли они ее состоянию?..

Тут прозвонил телефон, главврач как за спасительный круг схватился за трубку и раздраженно в нее бросил:

– Да, Марья Петровна… Да, я поручал Зульфие.

Видимо, в регистратуре Зульфию не оставили один на один с заданием. Выполнять поручение главного врача бросились все наличные силы, и теперь докладывала более опытная и знающая (и язык, и главврача) регистраторша.

Что она говорила в трубке, можно было домыслить по репликам Афанасия Матвеевича:

– Не нашли карты? Вы лично искали? И Зульфия тоже? А в списке пациентов Садовникова значится? Тоже нет?.. Минуту, – он прикрыл трубку ладонью и обратился к Ходасевичу: – Адрес какой у вас?

– Ташкентская, дом *********, квартира *********.

Афанасий Матвеевич ретранслировал адрес в трубку – и даже полковнику стало слышно, какой радостью взорвалась в ответ невидимая Марья Петровна на противоположном конце провода:

– Я же говорила ей! Это не наш адрес! Нечего и искать было!..

Главврач с видимым облегчением перевел для Валерия Петровича слова регистраторши. Ходасевич понял, что пора убираться со сцены. Все, что мог, он у Афанасия Матвеевича выяснил. И теперь у него появилась ниточка. Тонкая, но все же.

Довольно стремительно – в том же стиле, как появился – визитер распрощался с хозяином кабинета.

– Вы не думайте, что я дело это на тормозах спущу, – проговорил он, впрочем, довольно миролюбивым тоном. – Я до министра дойду. – И вышел из кабинета.

В приемной, как и прежде, никого не было. На это полковник и рассчитывал. Потому что на столе стопкой лежало несколько историй болезней. Валерий Петрович выбрал самую пухлую и ловким движением сунул под пиджак. Он готов был поклясться: если бы в комнате оказалось полно народу, редкий наблюдатель заметил бы похищение.

Спецкурс по трюкам у них в разведшколе вел знаменитый фокусник А*********, и осваивал дисциплину Ходасевич успешно.

* * *

Интуиция не подвела экс-полковника. А объект проявил невиданное легкомыслие. Подобного прокола профессионал бы не допустил. Значит, Ходасевичу противостоят совсем не профессионалы. Последняя мысль сильно его обнадеживала.

Врать, конечно, следует близко к тексту, но не до такой же степени! И использовать свою, родную, подпись под левым документом – верх неразумности.

Прежде чем покинуть поликлинику, Валерий Петрович остановился возле регистратуры и щелкнул пару раз список врачей своим мобильником. Он поймал на себе несколько недоуменных и восхищенных взглядов пенсионерок. Конечно, навороченный мобильник с фотоаппаратом не вполне вписывался в образ ветерана, однако ему не противоречил. Сфотографировать перечень эскулапов пенсионер-сутяга мог запросто.

Полковник в отставке вышел из поликлиники и пешком отправился к метро. Больше двигаться ему настоятельно советовали доктора. А визит в районную поликлинику, как ничто другое, заставляет заботиться о состоянии своего здоровья.

* * *

В метро Ходасевичу места пока не уступали. У него не было однозначного ответа почему. То ли он еще хоть куда, то ли, напротив, население ожесточилось сверх меры? Наверное, оба процесса происходят параллельно. Однако, как бы то ни было, от целого дня на ногах Валерий Петрович устал. К тому же адреналин, выброшенный в кровь во время разговора с врачом, давал с отвычки о себе знать. Поэтому у станции метро «ВДНХ» он взял частника. Хоть езды до Сельскохозяйственной всего два километра, а сотню плати, не греши.

Возвратился домой с облегчением. Подогрел вчерашний бигос. Еда почти всегда улучшала его состояние духа. А когда он для полноты экстаза выпил крепкого чая с шоколадной конфетой, стало совсем хорошо.

Полковник недаром свистнул со стола секретарши главврача едва ли не самую толстую историю: КОРЕШКОВА ЕВДОКИЯ ВАСИЛЬЕВНА, 1926 г.р. В ней имелись автографы всех специалистов местной поликлиники. Эндокринолог, уролог, гинеколог, проктолог, лор… Разумеется, постоянные визиты к терапевту… Анализы, рентген, УЗИ… Не торопясь, Валерий Петрович пролистывал страницы, и довольно скоро увидел искомое. Да, вот она, закорючка в конце линованной страницы, точь-в-точь как на липовой путевке. А рядом дата – 6 июля 1996 года. И личная печатка: Анатолий Иванович Обыденнов. Хирург.

Под лупой Ходасевич сличил две закорюки. Очень похоже, что врач и впрямь собственноручно подписался на липовой путевке – то ли по небрежению, то ли автоматически. Можно даже к почерковеду не ходить.

Конечно, Обыденнова выдал нечаянный взгляд главврача, узнавшего автограф своего сотрудника.

Ходасевич посмотрел в телефончике сделанное нынче фото: расписание докторов. Анатолий Иванович Обыденнов, слава богу, до сих пор практиковал в поликлинике номер *********, четные дни – утро, нечетные – вечер. И был он не простым лекарем, а являлся, между прочим, кандидатом медицинских наук.

«Кто ты, Обыденнов?» – написал Валерий Петрович на листе, а ниже схулиганил:

«И на кого работаешь, скотина?»

Шанс это узнать был как раз завтра: день нечетный, и Анатолий Иванович практиковал в поликлинике во вторую смену.

* * *

К следующему вечеру Ходасевич уже многое знал о враче-хирурге, кандидате медицинских наук Обыденнове. Персональная информация нынче, особенно в России, словно вода в дуршлаге, хлещет изо всех дыр. И хоть ни в одной из социальных сетей Обыденнов саморазоблачениям не предавался, фотография его все-таки в Интернете нашлась. Он в две тысячи втором давал интервью газете с игривым названием: «Восток – дело тонкое» (независимый орган Восточного округа Москвы).

Затем отставник начал шарить в базах. В его коллекции было огромное количество закупленных на «Горбушке» дисков: данные из ГИБДД и налоговой инспекции, от сотовых операторов и МВД.

Там на хирурга нашлось немало информации (как, впрочем, и на всех нас).

Однако ни название диссертации («Лечение переломов костей голени аппаратом внешней фиксации на основе стержней»), ни упоминание о том, что доктор до сих пор не заплатил транспортный налог за позапрошлый год, не приблизили Валерия Петровича к знанию о том, что связывало его с Юлией Николаевной или ее странным соблазнителем. Зато помогла информация, что Обыденнов является владельцем «Опеля Астры» номер ********* и зарегистрирован по адресу *********. Похоже, там же он проживает – указывал место прописки, когда обращался за кредитом в ********* банк на неотложные нужды.

Квартира от поликлиники находится не слишком далеко, заметил Валерий Петрович, однако пешком не дойдешь, сколько бы врачи ни прописывали пешеходных прогулок. А общественным транспортом – получается на двух автобусах, с пересадкой да по пробкам. Значит, есть значительная вероятность, что объект добирается с работы домой на личной машине.

Однако все равно требовалось вернуть медкарту Евдокии Васильевны Корешковой (которая не подозревает и подозревать не будет, что стала участницей почти шпионской истории). Поэтому свою операцию Валерий Петрович привязывал географически к поликлинике – зачем ему два раза таскаться! Узнали бы о таком планировании его кураторы, всыпали б ему по первое число. А уж если б проведали, на что он тратит обретенные в разведшколе навыки и шпионский опыт, дело могло до трибунала дойти.

Но не было кураторам больше никакого дела до Ходасевича, а докладывать им о своей художественной самодеятельности он уж точно не собирался.

* * *

Экс-полковник вернул карту гражданки Корешковой в регистратуру самолично. Он не боялся столкнуться нос к носу с главврачом – вряд ли тот узнал бы его. Потому как Валерий Петрович пребывал сегодня в совершенно другом образе. Темные очки – несмотря на пасмурную погоду. Золотой перстень. Водолазка под горло. Золотая цепь поверх водолазки. А главное, все стало иным: манеры, жесты, походка. Типичный быковатый авторитет. Или авторитетный бык. Ничего общего со вчерашним суетливым дедком.

Образ криминального амбала мог бы пригодиться Ходасевичу, если бы пришлось исполнять второй, запасной вариант. Однако сработал план «а»: на стоянке на заднем дворе поликлиники отдыхал «Опель Астра», принадлежащий, судя по номеру, гражданину Обыденнову. Какая удача!

Ходасевич пересек площадку, где стояли машины – вроде бы в соседний двор идет мужик по своим авторитетским делам. По пути осмотрелся. Камер наружного наблюдения не заметил. Да и те, что, возможно, есть, почти наверняка не видят «опелек». А если вдруг даже видят – слишком далеко расположена машина от здания поликлиники, лица полковника будет не разглядеть.

Валерий Петрович занял позицию в небольшом стихийном лесочке, который разросся меж лечебным учреждением и ближайшим домом. Замер. В феврале темнеет рано, и его мощная фигура слилась в полусумраке с деревьями.

Он ждал Обыденнова. Будет, конечно, неприятно, если тот вдруг решит подвезти кого-то из своих коллег – неважно, мужеска или женска пола. Тогда операцию придется отменить. Свидетели экс-полковнику не нужны.

К машине Обыденнов подошел только около девяти. Открыл дверцу, автомобиль вспыхнул приветственным светом. Стал усаживаться на водительское сиденье. И тогда Валерий Петрович – так быстро, насколько только мог – бросился к авто, распахнул заднюю дверь – ах, хорошо, что хозяин не успел заблокировать! – и плюхнулся на сиденье позади объекта. Гаркнул: «Не двигаться! Руки на руле держать! Не оборачиваться!» Выкрики должны были парализовать волю объекта. Напугать его до смерти.

И Ходасевич сразу приставил к затылку хирурга баллонный ключ. Холодок металла на коже головы заставит несчастного дополнительно нервничать. Генетическая память россиянина всегда особенно остро реагирует на нацеленный ему в спину пистолет.

И тут же, чтобы не дать врачу собраться, последовала угроза:

– Если ты, сволочь, мне хоть одним словом соврешь – получишь пулю. Без разговоров. Понял меня?

Растерянный кивок.

– Скажи вслух!

– Да, понял. – Голос тихий-тихий.

– Если ответишь все честно, поедешь спокойно домой и забудешь нас, как сон, мы тебя никогда больше не потревожим. Понял?

– Да.

– Ты передавал путевку в Карловы Вары женщине по фамилии Садовникова? Да, нет?

– Да.

На душе у Ходасевича отлегло. Слава богу, Обыденнов виновен. И сам сознался. Впрочем, как говаривали циничные представители его ведомства, полностью невиновных у нас нет: от хирурга Обыденнова попахивало алкоголем. Да так сильно, что даже сидящий позади него Валерий Петрович учуял. Наверняка хватил коньячку из подношений больных. Или спиртяшки медицинского. Поэтому, допрашивая его сейчас, полковник, может, жизнь ему спасет. Или какому-нибудь безвестному пешеходу, которого тот мог задавить. Да, после подобного разговора объект, пожалуй, протрезвеет. Не может не протрезветь.

Ходасевич продолжал допрос:

– Ты платил за путевку?

– Нет.

– Кто тебе приказал?

– Мне никто не приказывал!

– Значит, ты все-таки сам?

– Нет, меня попросили.

– Попросили? Кто?

– Мой друг. Старый.

– Кто он?

– Его зовут Мирослав Красс.

– Адрес его есть?

– Точного нет. Он живет за границей. Уже очень давно.

– Откуда ты его знаешь?

– Мы на конференции познакомились.

– Какой?

– По торакальной хирургии. В Венгрии. Давно. Но отношения поддерживали.

– Он сам на тебя вышел?

– Да-а.

– И он сказал тебе, зачем ему нужна Садовникова?

– Он говорил, что был в нее влюблен…

– Дальше!

– Раньше влюблен, тридцать лет назад. А теперь хочет с ней повидаться.

– Зачем?

– Нахлынули прежние чувства.

– А при чем тут ты? И путевка?

– Он позвонил мне…

– Позвонил – откуда?

– Из-за границы, откуда точно, не знаю.

– И…

– И сказал, что если он просто выйдет на Садовникову, она может отказаться с ним встречаться. А если та увидится с ним как бы случайно, на отдыхе, в том месте, где у них все начиналось, тогда она его вряд ли пошлет. Он не мог ей напрямую сказать: вот, я покупаю тебе путевку, дорогая. Поэтому попросил меня помочь. Вроде поликлиника ей выделила. Она и поверила. Я не сделал ничего плохого!

У Ходасевича отлегло от сердца. Судя по всему, хирург говорил правду и за поездкой Юлии Николаевны не лежит ничего криминального. Может, и впрямь всколыхнулись старые чувства? Но… Так вообще-то разве бывает? Женщина еще может поверить в сказку про любовь, пронесенную сквозь многие десятилетия. Мужик – вряд ли. Уж не полковник Ходасевич – точно.

– Что ты еще знаешь о Мирославе? Где он проживает постоянно?

– По-моему, в Испании.

– Точнее!

– Не знаю.

– Когда ты видел его в последний раз?

– Лет пятнадцать назад.

– Где?

– В Москве. Он приезжал как турист. Ну, и позвонил мне.

– И он тогда попросил тебя помочь с Садовниковой?

– Нет, что вы! Потом просил, совсем недавно.

– Когда?

– Месяца полтора прошло, как он звонил.

– Ты от него брал деньги?

– Ну да, он перевел мне их на счет. Две тысячи евро.

– Зачем?

– Я покупал для Садовниковой путевку! Здесь, в Москве. Платил наличными.

– Как Мирослав тебя вознаградил?

– Он сказал мне: купи путевку примерно за семьдесят тысяч рублей. А разницу – оставь себе. За труды. Я так и сделал. А что случилось?

«Путевка стоила пятнадцать тысяч. Высоко же ты оценил свои труды!» – мелькнуло у Ходасевича. Но поднимать этот вопрос он не стал. Молвил:

– Сколько раз ты встречался с Садовниковой?

– Один.

– Всего один? Где?

– Я приехал к ней домой.

– До-мой? Зачем? Мирослав тебя об этом просил?

– Нет!! Просто ей так было удобней. Да и мне тоже.

– Ты докладывал своему заказчику о результатах визита? Рассказал, есть ли в квартире Садовниковой антиквариат, картины? Какая обстановка, какие замки?

– Нет!! Он меня даже не спрашивал об этом!

На секунду Ходасевичу стало стыдно. По сути, он нарушил если не присягу, то боевое наставление и устав – точно. Использовал свои очень специальные навыки и приемы против гражданского лица. И, главное, с личной целью. Движимый – уж признайтесь хотя бы самому себе, товарищ полковник! – банальным и мелочным чувством: ревностью.

– Ладно, – сказал Валерий Петрович, – я тебя отпускаю. Сам понимаешь, никому о нашей встрече говорить нельзя. Езжай себе с миром.

И он вышел из автомобиля в холодный осенний вечер.

* * *

В ту ночь полковник долго не мог заснуть. Ходил на кухню, шаркал, курил. Пил горький чай, от которого становилось еще горше и совсем не спалось. Потом принял с лекарственными целями семьдесят капель коньяку, но совесть все равно не унималась. «Черт бы меня побрал со всеми моими старыми потрохами! Куда я полез? Что я творю?! Кто мне позволил – да и как я мог! – свои знания и навыки, данные мне, чтобы защищать Родину от главного противника, применять для допроса ни в чем не повинного человека?! На кого он работает? – спрашивал у него я. – А на кого, прах меня побери, работал сегодня я? На мое жалкое, ничтожное, старое эго? Почему я уподобился сегодняшним моим коллегам? Почему я решил, что и мне тоже закон не писан?»

Ходасевичу хотелось забыть эту историю с Юлей. Как говорят молодые, забить на нее. Но… Если вдруг забить, тогда получится, что он зря позорился сегодня вечером. И напрасно мучил непричастного, похоже, человека.

* * *

Дневник Юлии Николаевны

Я никогда в жизни не была такой счастливой.

Теплоход оказался сказкой совершенно невиданной. Помню, в советские времена путешествовали мы с маленькой Танюшкой – из Одессы плыли в Батуми. Каютка крошечная, койки в два яруса, туалет – в конце коридора. Оконце-иллюминатор выходило прямо в море, а кормили, хоть называлось это рестораном, но совершенно по-столовски: сосиски, картофельное пюре, сырники, котлеты с подозрительным запашком.

А тут настоящий рай. Зеркала кругом, ковры, цветы, музыка, улыбки. Каюта огромная, хоть танцуй, со своим балконом – до чего хорошо дышать на нем морским воздухом, расслабляться с коктейлем в шезлонге. В ресторане – хрусталь, фарфор. Еда – сплошные изыски. На закуску, к примеру, на серебряном блюде приносят французские сыры, а к ним – мед и орехи. Обаятельный официант знает всех по именам (я у него «Мадам Джулия»).

Но даже не столько окружающая роскошь поражала – другое. Дома-то я привыкла, смирилась, что свой век отжила. Женщине моего возраста в России положено находиться в тени молодых, о комплиментах, заинтересованных мужских взглядах – даже не мечтать. Одеваться в бесформенные, тусклые тряпки и смиренно ждать смертного часа. Сколько раз, если мы шли вместе с Татьяной, меня задевало, что встречные мужчины ее глазами раздевают, соблазняют, ласкают. А меня – будто не существует.

Здесь же я себя снова желанной почувствовала. Причем не только для спутника моего, Мирослава. Поглядывали и другие мужчины – не только импозантного вида господа, молодежь – тоже! Веселый – не старше тридцати! – аниматор меня всегда широчайшей улыбкой встречал, постоянно норовил похлопать пониже спины и называл «Прекрасная калинка-малинка». Понятно, конечно, что у него работа обеспечивать пожилым туристкам хорошее настроение, но все равно приятно.

В мини-юбках походить, на шпильки (давно забытое ощущение!) встать! Когда на пресловутой Монте Наполеоне оказались, все тянулась к спокойным расцветкам да туфлям на платформе. Мирослав же меня тащил к яркому, молодежному. Я сопротивлялась, а он хохотал: «Никуда не денешься! Кто платит, тот и выбирает!»

Настоял на своем: платье коктейльное купили с открытой спиной, несолидные топики, сарафаны, капри, с ума сойти, шорты!

Я сначала даже обиделась, когда поняла: Мирослав несет на кассу лишь то, что нравится лично ему. А потом, уже на корабле, поняла, что прав он был. Долой все тусклое! Да здравствует красное, оранжевое, желтое!..

Он меня и с прической – давней, устоявшейся – уговорил расстаться. Я носила волосы одной длины, чуть ниже плеч. Скучновато, не спорю – зато можно уложить их как хочешь, если надо, в пучок сколоть, а на выход по плечам распустить. Но у Мирослава на все есть собственное мнение:

– Юлечка, прости, но, когда женщине чуть за сорок (ох, а мне-то больше, куда больше!), единственный выход – короткие стрижки. Сразу визуально помолодеешь лет на пятнадцать!

Мой цвет – натуральный, светлый (седые волоски почти не видны) – его тоже не устроил. Заявил безапелляционно:

– Все женщины делятся на блондинок и остальных. Блондинки – кошечки, милочки, дурочки. Ты же совсем другая. Сталь, кремень. Пантера! Тебе нужно быть темно-каштановой. Бронзовой. Может быть, даже черной как смоль!

И в первом же порту остановки – то была Малага – потащил меня в фешенебельный парикмахерский салон. Долго чирикал на хорошем испанском с пожилой парикмахершей. Вместе с ней листали каталог причесок, спорили – меня будто нет.

– Эй, а мое мнение вам не важно? – пыталась вклиниться я в разговор.

– Не слушайте ее! – веселился Мирослав. – Дай ей волю, навсегда останется со своим скучным пучком!

В итоге вышла я из салона совершенно преображенной: из блондинки обратилась в жгучую брюнетку, вместо мягких, плавных линий – резкие, рваные штрихи.

– Тебе не кажется, что это… немного слишком? – Я никак не могла привыкнуть к новому образу.

– Сюда просто нужна совсем другая помада. Темно-вишневая, – авторитетно заявил Мирослав.

И в тот же день навязал ее мне.

Он вообще, к моему удивлению, следил за собой поболе, чем иная женщина. Каждое утро у нас начиналось с заплыва в корабельном бассейне. Далее следовали полчаса на тренажерах, потом – массаж или посещение косметического салона. В итоге на берег мы сходили позже всех, на экскурсии не успевали. А когда бродили по городам сами, в музеи, древние крепости или церкви заглядывали крайне редко, и то – исключительно по моему настоянию. Мирослава куда больше тянуло в рестораны, бутики или посидеть в баре на пляже.

– Ты просто мещанин какой-то! – смеялась я.

Хотя наша рассеянная, абсолютно гедонистическая жизнь нравилась и мне тоже. Немного волновало лишь одно: насколько быстро и плотно я оказалась под влиянием моего спутника. Всего-то за неделю сменила стиль одежды, прическу. Как должное стала воспринимать ежедневные маски и масляные массажи лица (в России последний раз посещала косметолога лет двадцать назад). В тренажерный зал – в мои годы – хожу!

– Ты, наконец, стала жить для себя! – успокаивал меня Мирослав.

Хотя, положа руку на сердце, если б я – и только я – заказывала музыку, то выбрала бы менее рассеянный modus vivendi. Не осталась бы бродить по скучному портовому городку Гавру, а поехала бы вместе с остальными туристами на экскурсию в Париж. Да и если брать спорт: не крутила бы педали велотренажера, а лучше бы сходила с прочими дамами пенсионного возраста на пилатес.

Однако Мирослав, хотя в открытую моим планам не препятствовал, не одобрял их слишком уж явно:

– Юлечка, после трех часов в автобусе никакого тебе Парижа не захочется!..

А когда я на пилатес собралась, пожал плечами:

– Иди, конечно. Умрешь со скуки. И не похудеешь никогда.

– Мне разве надо худеть? – попыталась обидеться я.

– Тебе прежней – когда ты ходила исключительно в длинных платьях, – конечно, не надо было, – улыбнулся он. – Но теперь-то ты носишь короткие шорты! Попка из-под них должна выглядывать упругая!

Обнял, чмокнул в щеку. Добавил:

– Мне просто с тобой ни на минуту расставаться не хочется. Я в тренажерном зале без тебя скучать буду.

Ну, как на него сердиться?..

Только в Лондоне я всерьез разозлилась – единственный раз за весь наш круиз. Приехали туда из Гарвича, времени в английской столице было всего шесть часов. И мне ужасно хотелось исполнить программу-минимум. Посмотреть Тауэр. Побывать в соборе Святого Павла. Посетить Национальную галерею. Однако Мирослав опять потащил меня в магазин! Пусть в шикарный, «Харви Николз» («Харродс», сказал он, это для туристов, а настоящие леди именно здесь одеваются), но мне все равно было жаль тратить драгоценные часы на шмотки. Тем более что Мирослав опять выбирал их на свой собственный вкус. Навязал мне шелковые, в восточном стиле, ужасно дорогие шаровары от «Прада». Красивые, но чрезвычайно неудобные (и просто беспредельно дорогие) босоножки от Джимми Чу. Несусветно пестрый, почти клоунский пиджак – зато, как гордо сообщил он, из «последней, предсмертной коллекции Александра Маккуина!».

– Милый, – страдала я, – ну давай мы лучше город посмотрим!

А он все о своем:

– Юлька, темнота! В Лондон весь мир приезжает одеваться, а ты хочешь тратить время на засиженный туристами Тауэр!

И я – хотя внутренне кипела – не осмелилась настоять на своем. В конце концов, глупо уж слишком упрямиться, когда любимый мужчина упрашивает тебя принять от него в подарок вещь от известного модельера…

Да и усвоила я уже к своему бальзаковскому возрасту: переделывать мужчину – занятие бесполезное. Ты его или принимаешь таким, как есть, или с ним расстаешься. Но расставаться с Мирославом из-за того, что я так и не увидела Вестминстерское аббатство?! Об этом даже страшно подумать.

* * *

Наши дни, неделю спустя. Москва

– Ну, что? – напустилась Таня на отчима чуть не с порога. – Узнал, где мамуля моя гуляет?

Отчим небрежно дернул плечом:

– Да. Побывала в круизе – десять портов Европы. Путешествовала в каюте люкс. Сейчас – на Антигуа.

– Где?!

– Это остров в Карибском море.

– Ну, ничего себе! – ахнула Татьяна. И, не подумав, ляпнула: – Щедрого мужичка себе отхватила!..

Валера еле уловимо поморщился.

– Но все равно этот Мирослав – ужасно противный! – поспешно заговорила Татьяна. – Такой, знаешь, весь из себя: я – европеец, цивилизованный человек, благодетель!..

– Имеет право, – с легкой грустью в голосе произнес Валерий Петрович. – Он действительно хирург. Сейчас, ввиду возраста, не оперирует, но на консультации его до сих пор приглашают. Квартира в Испании, счета в Швейцарии…

– А про ту историю – в Карловых Варах – что-нибудь узнал? Ну, когда во время его дежурства больные, как мухи, мерли?..

– Узнал, – вздохнул Валерий Петрович. – Только упрекнуть Мирослава, похоже, не в чем. Во время его дежурств в клинике действительно скончались три пациентки. Дело тщательно расследовали, в больницу приезжала комиссия, однако было установлено: все трое женщин умерли от естественных причин. Острая сердечная недостаточность. В хирургии, мне сказали, так бывает: человек внешне здоров, а сердце оказывается слабое. В послеоперационный период не выдерживает.

– Но болтать-то зря не будут!

– Да, – кивнул отчим. – Разговоров на эту тему действительно было много. Тем более что совпало: Мирослав, главный подозреваемый, вскоре после инцидентов в клинике сбежал из страны. Но что-либо доказать, особенно спустя столько лет, абсолютно невозможно.

– А если он маму… тоже? – встревоженно произнесла Таня.

– Давно бы мог, они оставались наедине уже много раз, – пожал плечами Ходасевич. – Однако пока у Юлии Николаевны все хорошо.

– Но одного я понять не могу, зачем этому перцу моя мамуля сдалась?! – продолжала горячиться Татьяна. – Они знаешь как вместе выглядели? Богатый американский дядюшка и бедная его родственница из глухой рязанской деревни.

– Танюшка, по-моему, ты к своей матери несправедлива. Она еще дамочка хоть куда, – укорил Валерий Петрович. – Нестарая, ухоженная, а театралка какая!

– Если б она какого-нибудь пожилого хирурга из Нижневартовска приманила – я бы поверила. Да и то считала бы, что московская квартира сыграла роль, – пожала плечами Садовникова. – Но у фон-барона к ней явно не марьяжный, а деловой интерес. – И расстроенно добавила: – Только понять никак не могу, в чем он заключается…

Задумалась, произнесла неуверенно:

– Может, маман тогда – после поездки в Чехословакию – ребеночка родила?..

Валера хмыкнул:

– Интересная версия. Однако мы с твоей мамой познакомились спустя полгода после ее возвращения. И беременной она в ту пору никак не выглядела.

– Ну, тогда я совсем не знаю… – понурилась Татьяна. – Но почему-то очень за нее беспокоюсь.

– Тогда навести ее, – неожиданно предложил отчим.

– Где?

– Как где? На Антигуа. Прекрасный, очень красивый остров. Лететь не дальше, чем на Кубу. Хорошие отели, вкусная кухня, отличное море. А главное, – он мимолетом взглянул на тусклый, промозглый пейзаж за окном, – там лето, тепло.

– Мне что, делать нечего? – буркнула Татьяна. – Маман меня в Карловых Варах бросила. Сбежала, трубку не берет, а я к ней через весь земной шар потащусь?

– Почему к ней? Ты для себя поедешь. Развеяться, искупаться, позагорать. Все равно пока не работаешь, а деньжата, как я понимаю, еще имеются. Можешь вообще с маман и ее ухажером не общаться. Просто проконтролировать их контакт на расстоянии.

– И не подумаю. Сам, если хочешь, езжай, – сердито фыркнула Таня.

– Ну, как знаешь, – спокойно откликнулся отчим.

* * *

Наши дни. Остров Антигуа. Юлия Николаевна Садовникова

«У Карибского моря даже цвет необычный, – думала Юлия Николаевна. – Насыщенный, смесь темно-синего с серебром…»

У огромного, во всю стену, окна – небо за ним сливалось с водной гладью – она готова была проводить дни напролет. Вдыхала аромат соли и йода, дышала водяной пылью. Ни о чем не думала, просто отдавалась во власть стихии. Впрочем, нет. Единственная мысль в голове была: она наконец-то взяла реванш. За вечное российское выживание вместо жизни, московскую сутолоку, тесную квартирку, одинокие вечера у телевизора.

– Юля, чего ты к окну приклеилась? Пойдем лучше на пляж! – звал Мирослав.

Пляж у них тоже был совершенно уникальный. Спускаешься по склону горы, попадаешь у ее подножия в бухточку. Там – два шезлонга, зонтик от солнца, голубая (потому что мелко) вода и никого народу. Хотя пляж не огорожен – а все равно получалось, что собственный, никто на него не претендовал. На Антигуа, просвещал ее Мирослав, пляжей много. А именно – 365, по числу дней в году, чем гордятся местные жители.

Но Юля предпочитала оставаться наверху и просто смотреть, как любимый мужчина (загорелый, сильный) плещется в нежной волне.

– Прямо в анабиоз впала, – ворчал Мирослав. И шутил: – А может, ты стихи пишешь? Или обдумываешь коварные планы?

– Болтун! – хохотала она.

Хотя коварный план, безусловно, имелся: нужно костьми лечь, чтобы жить так всегда. Смотреть на море, по утрам ходить на рынок за свежей рыбой, купаться круглый год на собственном пляже – голышом…

Антигуа оказался именно тем островом, где чувствуешь себя как дома. Тут тихо, спокойно, немного туристов. Изобилие фруктов – особенно впечатлили Юлию Николаевну исключительно сладкие, черного цвета ананасы. Местное население (по преимуществу темнокожее, потомки рабов) вело себя дружелюбно. К тому же пусть афроамериканцы, но держали они себя с европейским лоском: островом с середины семнадцатого века владели утонченные британцы.

Мирослав, правда, сказал, что дом, где они жили, принадлежит не ему. «Один из моих пациентов купил, чтоб деньги вложить, но ездит сюда редко, а друзей пускает охотно».

Впрочем, Юля уже навела справки: такой особняк стоит не дороже ее московской квартирки. Как, интересно, Мирослав отнесется к тому, что она купит для них двоих дом?

Но тему эту пока не поднимала. Ждала, что любимый сам заговорит об их совместных долгосрочных планах. Они ведь не могут постоянно кочевать из круиза в отели и коротать время в чужом жилье?..

Однако Мирослав (ее это уже слегка беспокоило) о завтрашнем дне, кажется, не думал. Решения принимал спонтанные, как подросток. Когда подходил к концу круиз, он сказал задумчиво:

– Поганая в Европе еще погода… Только к апрелю тепло станет. Может, на острова махнем?

Тут же схватился за телефон, перелистал записную книжку – и уже через час обнаружилось: их ждет пустой (и абсолютно бесплатный!) особняк на Антигуа.

– Островок, конечно, диковатый. С Барбадосом или Сен Бартом, где ваш Абрамович живет, не сравнить. Зато туристов мало. И еще роза ветров очень благоприятная. Всегда сквознячок, прохладно. А что там за conks – огромные раковины! Да с местным пивом, да с ducana – это такие клецки из сладкого картофеля!.. Просто объеденье!

Отказываться Юля не стала. Разве могла она прежде представить – даже в самых дерзких мечтах, – что судьба занесет ее на Карибские острова?.. И более того: они станут ей домом?!

Если в Европе она чувствовала себя на чужом балу случайной гостьей, то на Антигуа, казалось, отыскала себе идеальное место для спокойной старости.

Все ей здесь нравилось: открытые автобусы, что развозили редких туристов. Пеликаны – они гуляли повсюду, залетали и на их «собственный пляж», камнем обрушивались на зазевавшуюся рыбу. Заросли гибискуса, папайи, гуавы, мангровых деревьев. Отлично сохранившийся старый форт. Даже пропитавшая весь остров пиратская тема ее не раздражала.

Единственная странность: Мирослав, прежде большой любитель ресторанов, кафешек, баров, превратился на Антигуа почти в отшельника. Коктейли теперь смешивал ей сам, по утрам ходил в ближайший отель за горячими круассанами и обеды-ужины порывался готовить (Юля, конечно, подобную инициативу пресекала).

А когда спросила, почему они перестали выходить, он заявил:

– Мне с тобой и дома хорошо.

Спорить Юля не стала. Хотя выглядели местные кафешки очень даже искушающе. И пресловутые раковины с картофельными клецками она до сих пор не попробовала… Но, может быть, у Мирослава сложности с финансами? После всех перелетов, поездок, покупок?

У них вообще теперь жизнь почти семейная. Раньше, на корабле, был сплошной праздник, музыка, вечеринки. Там Мирослав ее одну ни на минуту не оставлял. А тут, на острове, стал закрываться в кабинете, говорил, надо сделать несколько звонков, проверить электронную почту. Заглянула без стука – он резко обернулся, насупился. Захлопнул крышку лэп-топа, попросил:

– Не отвлекай меня, когда я работаю, ладно?

Она молча вышла, поспешила за утешением к морской панораме, любимому окну, прижалась носом к стеклу. Мирослав (умница!) примчался мгновенно, обнял, прошептал ласково:

– Извини. Тебе скучно стало, да?..

И тем же вечером объявил: с затворничеством покончено, завтра они отправляются в гости.

– К кому, куда? – заинтересовалась Юля.

– О, тебе должно понравиться. К одному моему другу. Богатому. Очень.

Впрочем, в детали особо не вдавался. Сказал только, что тот – «вроде нефтяного короля, тоже, кстати, из России, поэтому языкового барьера не возникнет». И весело добавил:

– Понты новорусские обожает. Так что доставай все свои бриллианты, «Прады» и, главное, Джимми Чу.

– А что это будет? Обед, ужин, прием?

– Нет, – улыбнулся Мирослав. – Просто дружеский завтрак.

Немного странно – на завтрак-то! – взгромождаться на двенадцатисантиметровые каблуки, но спорить Юля опять не стала. Тем более что туфель-плоскоходов из дорогой кожи, уместных в богатом особняке, у нее не было.

Мирослав попросил ее быть готовой к полудню.

Юля собиралась пораньше встать, сделать маску, привести себя в порядок – однако спалось ей в ту ночь на удивление сладко. Около часа ее сморило, а поднялась она лишь в одиннадцать! И не просыпалась ни разу. Вообще в ее возрасте это неслыханно. Позавтракать не успела, макияж пришлось делать наспех.

Мирослава дома не оказалось.

Думала – он приедет за ней на такси. Однако явился любимый за рулем спортивной «БМВ».

– Красота! – оценила Юля. – Откуда?

– Напрокат взял, – усмехнулся он. – Надо ж тоже… впечатление произвести.

Окинул ее пристальным взором, похвалил:

– Ты неподражаема.

Хотя самой себе Юлия сегодня не очень понравилась. По отдельности хищная стрижка, аляповатый пиджак или высоченные шпильки еще могли иметь место. Но все в куче – да на зрелой (даже пере-зрелой!) даме – выглядело немного нелепо. Ладно, Мирославу видней. Он в богатых домах бывал куда чаще, чем она.

Впрочем, сегодня любимый, ей показалось, слегка нервничал. Будто не в гости собирался, приятно время провести, а экзамен сдавать. Хмурился, ерзал на водительском сиденье. Ей всю дорогу читал наставления:

– Ты, главное, держись как можно естественней. Не тушуйся, не удивляйся, хотя там, в особняке, чудно́го много. Веди себя, будто сама точно так же живешь. Как хозяйка. В смысле – хозяйка жизни.

– Да уж, – хмыкнула она. – Самый подходящий образ… для российской пенсионерки.

– Ох, Юля, да забудь ты о тех временах, – укорил он. – Ты давно уже светская дама. Прекрасно выглядишь, уверенно держишься.

«Что-то, по-моему, недоговаривает Мирослав…» – пронеслась у нее мысль.

Однако обдумать ее она не успела – подъехали.

Юлия Николаевна после всех подготовительных речей любимого ожидала, что увидит нечто совершенно сногсшибательное. Вроде резиденции «Standfast Point», которой владел здесь, на Антигуа, Эрик Клэптон. Какой-нибудь Версаль на морском берегу или, как минимум, особняк уровня московской Рублевки.

Но свернули с шоссе на узенькую, плохо асфальтированную дорожку. Она круто забиралась в гору, петляла, по обочинам то и дело попадались таблички: «Private possesion. Do not enter!»[15]

Хотя зачем и кому надо вторгаться в эти владения? Решительно ничего интересного. Кругом – низенькие деревца да заросли колючих кустов.

Наконец дорога уперлась в солидные (но местами проржавелые) ворота.

За ними виднелась дорожка, обрамленная зарослями кустов.

Мирослав нетерпеливо посигналил. Однако ворота не подались.

– Твой друг еще спит! – пошутила Юля.

– Не думаю, – рассеянно произнес ее спутник.

Еще раз нажал на клаксон, повертел головой, заметил прикрепленный к воротам глазок видеокамеры. Велел ей:

– Улыбнись!

– Думаешь, поможет?

Однако растянула губы в улыбке, приветственно помахала рукой.

И врата, будто по волшебству, растворились.

Машина с грохотом вкатилась на мощенную булыжниками подъездную дорогу – та снова поднималась в гору и заканчивалась (Юля просто глазам своим не поверила!) у каменной башни. Достаточно узкой, высокой, примерно в шесть современных этажей, с окнами-бойницами.

– Ничего себе! – восхищенно пробормотала она.

– Я же говорил тебе: мой друг – большой оригинал, – улыбнулся Мирослав. – Купил себе сторожевое укрепление! Семнадцатый, между прочим, век! Их тут, на острове, много понастроили, когда от пиратов защититься пытались.

На пороге башенки появился хмурый черноволосый мужчина, одет он был в совершеннейшем стиле окружающих декораций: тельняшка, кожаные штаны, кудрявая шевелюра перехвачена банданой.

– А вот и пират, – усмехнулась Юля.

– Дворецкий, – поморщился Мирослав.

Небрежно и нетерпеливо махнул рукой: не занимай, мол, мое время – я хочу побыстрее увидеть хозяина.

– Хэллоу, – смущенно молвила Юлия Николаевна.

– Не старайся, он глухонемой, – хмыкнул спутник.

«И вообще странный», – отметила про себя она.

Глаза у черноволосого «пирата» тревожно поблескивали, походка была дерганой. Подошел вплотную к машине, уставился, не моргая, на Мирослава, на нее еще дольше смотрел. Показалось – просвечивает насквозь. Будто не хозяину дома, а именно дворецкому решать: допустить ли ее в святая святых или прочь отправить, на родимый Рязанский проспект.

– Чего он уставился? – возмущенно пробормотала Юлия.

Нахмурилась, сердито откинулась на сиденье.

– Правильно, Юлька, строже с ним! – хохотнул Мирослав.

Однако фейс-контроль закончился – дворецкий отступил. Распахнул пассажирскую дверцу, учтиво подал Юле руку.

Она ступила на землю – едва не сломав неудобный высоченный каблук.

– Ну, пошли на штурм? – Ее кавалер махнул рукой в сторону сторожевой башни.

* * *

Он взглянул на часы – начало первого дня. Странное время. Совсем не в ее духе. Прежде дама навещала особняк всегда ближе к вечеру. И другое необычно: за рулем сегодня она сидела не сама…

Мужчина нахмурился.

– Что делаем? – услужливо поинтересовался его спутник.

Он на секунду задумался. Медленно произнес:

– Пока ничего. Ждем. Хотя нет… Я здесь все проконтролирую. А ты – ко второму выходу дуй.

– О боже! Зачем?! – скривился напарник.

– Не знаю пока зачем. На всякий случай.

* * *

Сторожевая башня казалась совершенно нежилой. Окна, приметила Юлия, все без занавесок, к тому же не слишком чистые. Будто они на экскурсию явились в заброшенную, не очень интересную даже туристам крепость. Дворецкий-пират тоже куда-то исчез, и теперь их окружало абсолютное запустение.

– А почему хозяин нас не встречает? – удивилась Юля.

– Мы ж с тобой – не принц Уильям с его Катькой! – усмехнулся любовник. – Мой приятель, может, только бы до них снизошел.

«Явно сноб какой-то, – мелькнуло у нее в голове, – неужели у Мирослава все друзья такие?»

Она опасливо, вслед за своим спутником, вошла в гулкий, скудно освещенный холл. В удивлении замерла на пороге. Странный, право слово, нефтяной магнат. Сторожевую башню (явно – архитектурный памятник!) ему денег купить хватило, но навести здесь хотя бы минимальный порядок он не удосужился. Плитка на полу в трещинах, под потолком – паутина. Кресла в глубине помещения стоят самые простецкие. Однако прямо напротив входа – очень даже современный лифт.

Мирослав уверенно вдавил кнопку вызова, двери приветливо распахнулись, взору явилась зеркальная кабина.

– Нам на четвертый, – сообщил Юлин кавалер. – В зал приемов.

Лифт работал бесшумно, пахло в нем – как в хорошем отеле. Однако едва подъемник распахнул двери – они снова оказались в захудалом музейчике. Очередная огромная комната. Ни ковров тебе, ни зеркал. Правда, картина из окна открывалась восхитительная – не сравнить с видом из особняка Мирослава. Юлия Николаевна, любительница панорам, едва не взвизгнула от восторга: помещение, казалось, нависает над морем. До воды – высота фантастическая, метров триста, не меньше. Суши не видать, куда ни брось взор, расстилается величественный океан.

Она прилипла к окну как завороженная.

– Я так и знал, что тебе понравится, – усмехнулся Мирослав. – Отдыхай, наслаждайся… Я сейчас коктейль сделаю.

Юлия с трудом отвела взор от бездны, что разверзлась почти под ногами. Осмотрелась. Огромный, пустой – если не считать пары кресел и бара – зал. И опять ни намека на таинственного хозяина.

– Мирослав, куда ты меня привез? – нахмурилась Юлия Николаевна.

– Ох, Юлия, не суетись. Я же сказал тебе: не пожалеешь, – рассеянно откликнулся он.

По-хозяйски извлек из бара бутылку местного рома, открыл баночку с пепси-колой, смешал напитки, протянул ей толстостенный стакан. Велел:

– Подожди здесь. Я сейчас.

И не успела она даже слова произнести, ускользнул в боковую дверку.

Юля растерянно опустилась в кресло. Что, право, за идиотская ситуация! Привел ее в чужой негостеприимный дом и бросил одну.

«А если сейчас появится хозяин? Что я ему скажу?! Здрасьте, я приехала с Мирославом?!»

Неожиданно вспомнились дочкины речи – давние, еще школьных времен:

– Ненавижу, когда мужики все сами решают!..

Юлия Николаевна тогда, помнится, пыталась образумить Танюшку. Внушала, что мужчина – царь зверей, а женщина должна покорно за ним следовать. Однако дочь была неумолима:

– В жизни ни за кем следовать не буду!

Тогда Юлия подумала: Татьяна со своей философией еще в жизни наплачется. Но сейчас ей показалось, что дочка права. Нет хуже быть всегда ведомой, зависимой. Как она сейчас.

Юлия зябко поежилась в кресле и вдруг увидела себя со стороны: в неудобных босоножках, нелепом цветастом пиджаке. В странном, настораживающем месте. Ждет неизвестно чего.

– Мирослав! – робко позвала она.

В ответ – ни звука. Лишь слышно сквозь открытое окно, как далеко внизу ворчит, волнуется океан.

Нет, никак нельзя поверить, что пустая, почти без мебели и без признаков жизни крепость и есть логово миллионера. Но, может, она зря волнуется? Вдруг Мирослав приготовил для нее очередной десерт, сюрприз? Подумалось даже: сейчас он явится, улыбнется победно, швырнет к ее ногам купчую: «Давай, обставляй дом, милая, как сама считаешь нужным…»

Впрочем, она быстро изгнала романтические мысли. В ее-то годы питать подобные фантазии совсем смешно.

Но ждать, пока до нее снизойдут и объяснят, что здесь происходит, тоже не стала. Решительно поставила коктейль – прямо на пол, потому что столика возле кресла не было. Поднялась. Прошла через холл, отворила неприметную дверцу, за которой исчез Мирослав.

Взору ее открылась узкая винтовая лестница. Юля почему-то не сомневалась – подниматься по ней надо, а не спускаться.

Сделала несколько осторожных шагов. Каблуки босоножек гулко цокали по каменным ступеням. Путь казался бесконечным, замкнутое пространство давило. В какой-то момент ей послышался высоко наверху короткий сдавленный вопль… Юля в страхе остановилась – нет, тишина. Видимо, акустический обман.

Наконец подъем завершился – лестничка венчалась деревянной, дряхлой на вид дверью. Юлия Николаевна легонько ее толкнула и не смогла сдержать вскрика.

Прямо на нее смотрели мертвые, остановившиеся глаза. Тот самый дворецкий. Пират. Он лежал на полу у порога, и лицо его – тоже мертвое, уже бледное, неподвижное – все равно полыхало яростью.

Юлия в страхе отступила, пискнула:

– Боже!

Бежать, скорее бежать отсюда! Она, неловко ковыляя в босоножках, бросилась обратно на лестницу… Но тут в спину ей будто выстрелило:

– Стой!

Мирослав. Он показался из комнаты, застыл над телом пирата. Лицо его было искажено гневом:

– Зачем ты сюда явилась?!

Она затравленно взглянула на него:

– Я… я сейчас уйду…

Впрочем, нет – что она говорит? И Юля решительно выпалила:

– Что происходит? Кто его убил? Ты?!

– Юля, Юля, спокойно. Ты только не нервничай.

Мирослав, не сводя с нее настороженного взгляда, двинулся к Юле, перешагнул через труп. Вкрадчиво произнес:

– Я никого не убивал. Просто… просто произошла маленькая накладка. Я тебе сейчас все объясню.

Манжета его ослепительно-белой рубашки, машинально отметила Юля, была в крови, руки тоже в бурых разводах.

Тут нервы ее сдали. Юля оглушительно взвизгнула и в панике бросилась по узкой лестнице вниз.

За спиной грохотали шаги – Мирослав, естественно, ринулся за ней. Казалось, должен был настичь ее мгновенно – обут он был, в отличие от нее, в удобные мокасины, – однако страх придал ей сил. Слетела с лестницы буквально за доли секунды, промчалась через зал, трясущейся рукой нажала на кнопку лифта, вскочила в кабину… Мирослав показался в комнате, когда двери уже начали закрываться. В отчаянном прыжке попытался помешать ей, выкрикнул яростно:

– Да не сходи ты с ума!..

Однако не успел.

Юля же бессильно опустилась на пол кабины. Тело отдыхало, но мозг продолжал функционировать: «Четыре этажа, он побежит по лестнице. Фора у меня крошечная – не больше минуты. И главное: как ее использовать? Крепость за высоченным забором, на помощь звать некого…»

Лифт остановился на первом этаже, Юля пробежала через холл, очутилась во дворе. У подъезда – машина, ключи в зажигании. Но водить она, увы, не умеет. Да если б даже могла: куда ехать? Ворота заперты. Таранить их бесполезно.

Да и вообще, нет у нее шансов. Забор неприступен.

Но представить, что ей придется взглянуть в глаза Мирославу, Юлия тоже не могла. Бросилась прочь. Куда угодно. Только подальше от него.

Выбрала не подъездную дорогу – обрамленную низкорослыми кустами тропинку, что вела в глубь участка. Та очень скоро уперлась в калитку. Как и все здесь, она была массивная, закрыта наглухо. Прорублена в заборе, сложенном из камней. Однако, если на центральном входе их встретила пятиметровая крепостная стена, здесь ограда оказалась не выше двух метров. Юле в ее отчаянном положении представилось: это совсем ерунда.

Она сбросила, наконец, неудобные шикарные босоножки.

Срываясь, ломая ногти, набивая на коленках синяки, взобралась на забор. Обернулась: погони не было. Вдалеке мирно поблескивала окошками сторожевая башня, беспечно чирикали птицы. Даже странная мысль мелькнула: может быть, ей все почудилось? И сейчас Мирослав возвращается в холл и с удивлением видит, что спутница исчезла…

«Ох, не обманывай ты саму себя!»

Юля отвернулась от башни и решительно прыгнула вниз. Охнула. Мгновенно вскочила на ноги. Кажется, цела. И даже тропа здесь была ухоженная, вела резко вниз. Наверно, к пляжу.

В первые секунды Юлию охватила эйфория: она жива, свободна!..

Радостно припустила по дорожке, но вскоре замедлила шаг. Наконец, пришло осознание: во что она влипла.

Юлия Николаевна вспомнила хищный глазок видеокамеры, что встречал их у главных ворот. Запись наверняка велась. Как теперь доказывать, что лично она не имеет отношения к убийству дворецкого? Ведь ей со своими жалкими двадцатью английскими словами ничего объяснить не удастся… Да и что объяснять, если сама ничего не понимает?!

Мысли метались, путались. Мирослав, что ли, задумал ограбить сторожевую башню (хотя решительно непонятно, что ценного там могло находиться)? Убил дворецкого, который пытался ему помешать. Но зачем он ее-то с собой взял?! На дело?! На удачу, как талисман? Надеялся, что она так и просидит у окна с коктейлем и ничего не заметит? Совсем глупо…

И что ей делать сейчас?!

Дорожка привела, как и предполагала Юлия, на пляж. Однако оказался он не частным, как в их с Мирославом особняке, а большим, цивилизованным, с шезлонгами и кафе. Народу было немного, но каждый, ей мерещилось, отметил ее взъерошенный вид, босые ноги, порванные брючки.

«Вот и свидетели», – тоскливо подумала она.

На душе было тяжко, страшно. Но более всего – обидно, что романтическая, эффектная love story обернулась на деле жестоким разочарованием. Да что там – просто конкретной, как говорит ее Татьяна, подставой она обернулась. Причем Юля чувствовала: ее не просто предали. Продолжение у истории может быть в сто, в тысячу раз хуже…

«Таня ведь предупреждала меня, – покаянно прошептала Юлия Николаевна. – А я, идиотка, доказать ей хотела, что осталась еще в мире настоящая любовь, страсть… Обо всем забыла, побежала за Мирославом, как собачка…»

На глазах ее выступили слезы. Только и оставалось реветь от обиды и собственного бессилия.

Юля потянулась в карман пиджака за платком – и рука вдруг нащупала телефон! Ее собственный. Тот самый, что она сначала выключала из экономии, а потом чтобы не слышать дочкиных упреков.

Провидение!

Она опустилась на горячий песок. Хотя чему она радуется? Батарея, наверно, безнадежно разряжена. Да и денег на счете явно не хватит на звонок из карибского региона.

Однако аппарат послушно включился. И Танечка, любимая девочка, ответила ей со второго гудка. А дальше… Просто бог ее хранит, иных объяснений нет. Потому что дочка даже выслушивать не стала путаных объяснений, деловито спросила:

– Ты где?

– На Антигуа… – жалобно пискнула Юлия Николаевна. – На пляже…

– На каком именно? – нетерпеливо перебила Татьяна. – Я сейчас подъеду.

* * *

Вот это выдала родительница, просто слов нет! Таня теперь всю жизнь будет помнить, как заплаканная мамуля – босая, с чудной короткой стрижкой, в косо сидящем пиджачке от Маккуина, бросилась к ней. Обнимала, целовала, преданно смотрела в глаза:

– Танюшка, как же ты… Как догадалась, как узнала?

Пожилые иностранцы, гревшиеся в своих шезлонгах, с любопытством взирали на душераздирающее действо на непонятном русском языке.

– Crazy! – услышала Татьяна чей-то снисходительный комментарий.

И решительно подхватила Юлию Николаевну под руку:

– Потом, мама, все потом. Поехали.

* * *

Таня сделала последний глоток «Дайкири» и сердито захлопнула крышку лэп-топа. Просидела в Интернете два часа, но узнать не удалось почти ничего.

Первым делом, конечно, кинулась штурмовать криминальную хронику. Обновлялась она на острове регулярно, последнее происшествие (драка в баре «Пеликан» с применением холодного оружия) случилось сорок минут назад. Однако о том, что произошло в сторожевой башне, ни слова. Про мать или злосчастного Мирослава – тоже никакого упоминания.

Попробовала выяснить, кому хотя бы башенка принадлежит – тоже не преуспела. В реестре островной недвижимости значилось: «Владелец – корпорация MFP, U.S.A.».

Но когда стала гуглить, что за корпорация, ссылок обнаружила множество. Штатники аббревиатуры любят. Нашлась и картинная галерея с таким названием, и стоматологическая клиника, и множество других. Проверять теперь, что ли, у какой конкретно фирмы есть недвижимость на Карибах? Долго. Бессмысленно. Да и вряд ли подобная информация имеется в открытом доступе.

– Ну, мать, ты впуталась! – проворчала Садовникова.

…Юлия Николаевна спала на диване в гостиной ее просторного номера. Таня, когда выбирала отель, словно чувствовала, что мать опять окажется при ней, – взяла вместо одноместной каморки двухкомнатное бунгало.

Впрочем, насладиться карибским летом Таня пока не успела, а теперь планы на отдых рушились. Оставаться на острове нельзя никак. Нужно бежать, пока не обнаружился труп дворецкого, а особенно фотографии матери с камеры видеонаблюдения.

Обидно, конечно, покидать остров, не узнав разгадки и не наказав предателя Мирослава. Но личная безопасность куда важнее. А когда мать окажется на родном Рязанском проспекте, вряд ли ее станут привлекать за преступление, совершенное на Карибах.

Беда в том, что Антигуа островок небольшой и выбраться отсюда не так просто. Прямые рейсы в Европу или в Штаты редки, гораздо удобнее лететь с соседнего Барбадоса. Туда можно попасть на местном самолетике или на теплоходе.

Таня изучила расписание и составила максимально удобный маршрут: вечером (мать как раз отдохнет) они сядут на круизный лайнер. В девять утра окажутся на Барбадосе, а на час дня – ура! – ей удалось забронировать два билета до Парижа. «Там можно будет задержаться, матери новую одежду купить в «Галери Лафайетт». – Садованикова снисходительно покосилась на бесформенный молодежный пиджак от Александра Маккуина.

Ох, хорошо, что она все же согласилась с отчимом, не пожалела денег на билет и прилетела сюда!

Таня взглянула на часы: пять вечера. Круизный лайнер отбывает в десять. Пожалуй, у нее есть полное право, пока мамулик отдыхает после своих нелепых приключений, сходить на пляж, поплавать с маской, посмотреть на разноцветных тропических рыбок. Больше возможности поплавать в Карибском море не представится – по крайней мере, на сей раз.

Девушка переоделась в купальник, накинула парео. Заглянула в гостиную, прислушалась к сонному маминому дыханию, заботливо подоткнула ей покрывало.

А вот о том, чтоб выключить телефон Юлии Николаевны, увы, не подумала.

* * *

– Юля, слава богу, это ты!

– Мирослав?.. Я…

– Юлечка, милая! Пожалуйста, не говори ничего! Я звоню, только чтобы сказать: я люблю тебя. И абсолютно ни в чем не виноват. Не виноват перед тобой, перед людьми, перед богом. Я просто не успел тебя предупредить… Я все объясню, и ты обязательно поймешь. Юля, умоляю – не перебивай. Ты – самое дорогое, что у меня есть! Ты нужна мне. Юлечка, любимая, я прошу тебя!..

* * *

Едва Таня вышла на пляж, к ней кинулся Чарли:

– Мадам! Что желаем? Маску, ласты, коктейль, водный мотоцикл, шезлонг? Травки, зонт?

Окинул ее страстным взором, выдохнул:

– Или… мою любовь?

Когда Таня выбирала отель, специально остановилась не в шикарном комплексе вроде пятизвездочного «Jolly Beach Resort and SPA», а в уютной, почти домашней, тихой гостиничке. Пусть ресторан здесь один-единственный, а теннисных кортов с бассейнами и вовсе нет, зато спокойно и персонал не просто услужливый, а колоритный.

Вот и Чарли – настоящая реинкарнация Боба Марли. Дреды и растаманская многоцветная шапочка прилагались. Он, как Таня уже успела узнать, работал на пляже «человеком за все». Дочерна загорелый, худой, вечно под газом (с утра пил пиво, после обеда, похоже, переходил на косячки). К посетителям никакого почтения. Гостей-мужчин нарочито игнорировал, дам (любого возраста) щипал за мягкие места и делал им недвусмысленные предложения.

Пожилые американки его обожали, Татьяне абориген тоже нравился. Всегда улыбается, бесконечные байки травит – от пиратских легенд до свежайших островных сплетен.

И сегодня, пока Таня придирчиво выбирала в ведре с дезинфектором подходящие ей по размеру ласты, тоже успел поведать:

– На остров Кейт Мидлтон прилетела. Вместе с принцем своим!..

– Да ладно! – не поверила Садовникова.

– Зуб даю! В бухте Рануэй остановились. В старинном замке.

Как нельзя кстати Чарли тему поднял!

– А это не там, где башня сторожевая? – как могла небрежно, поинтересовалась Татьяна. – Не форт, а одинокая такая, высоченная?..

– Ох, девчонки, кретинки топографические! Что ж вы вечно все путаете! – заворчал парень. – Башня та вообще на другом побережье. Нехорошее место, рядом не селится никто. И охраняет его оборотень.

– Это как?

– Я сам не видел, но люди болтают: у него даже зубы – словно клыки…

«Тот самый, наверно, глухой дворецкий, про которого мать говорила. Тот, кого убили. Мирослав убил».

– А на что тебе башня-то сдалась? – Чарли ловко извлек из ведра ласты, протянул Татьяне: – Держи. Идеально по твоей ножке. Я размер определяю с точностью до десятой дюйма!..

– Да, подойдут, – рассеянно кивнула она. – Я просто проезжала мимо той башни. Ну и подумала: интересное какое здание, наверно, там музей. Свернула, подъехала, позвонила, но мне никто не открыл.

– Придумала тоже – неизвестно куда ломиться! Нет там никакого музея, – пожал плечами абориген. – И вообще ничего нет. Хозяйка американка. Купила ее несколько лет назад – за каким хреном, неизвестно. Ремонт не сделала. Приемов не устраивает. Сама приезжает редко.

– А башня действительно старая? Еще времен пиратов, да? – заинтересованно спросила Татьяна.

– Да. Тех же времен, что форт Джеймс, наш главный форпост, – важно, будто о личной собственности, ответствовал Чарли.

– А клад в ней есть?

– Ты тупая, что ли, совсем? – издевательски хмыкнул парень. (Таня, впрочем, не обиделась.) – Клады пираты на необитаемых островах зарывали, не здесь. – И понизил голос: – У нас знаешь что болтают? Будто у этой американской хозяйки в башне – мавзолей.

– Что?

– Муж, говорят, у нее был любимый. А когда умер – она его, как вы, русские, своего Ленина, забальзамировала. И держит в башне. Любуется.

– Ужас какой!

– Но я думаю, гонят люди, – снисходительно изрек Чарли. – Да и климат у нас для мавзолея не подходящий. Слишком жарко.

И отвернулся от Тани к пожилой американке, залучился неизменно широкой улыбкой:

– Мадам, прекрасно выглядите! Что вам сегодня угодно? Коктейль, шезлонг? Мою любовь?..

– You’re kidding[16]! – ласково рассердилась старушка.

Таня махнула Чарли и вышла на пляж.

Продолжала размышлять: что ж за башня таинственная? Что в ней искал Мирослав? И, главное, зачем потащил с собой мамулю, ни о чем ее не предупредив?..

«Надо хотя бы узнать, как ту загадочную американку зовут, – решила она. – Кто она по профессии?.. Чарли, наверно, знает. Расспросить его, что ли?»

Нет, лучше не надо. Рискованно. Он и так взглянул на нее вроде бы настороженно, когда она про башню упомянула.

Последний заплыв – и прочь с Карибов!

Таня натянула маску – ласты действительно оказались точно по ноге – и кинулась в изумрудное теплое море. Почти сразу же увидела редкую даже здесь водную черепаху. Погналась быстрыми гребками за ней. И, конечно, не видела, как из бунгало торопливо вышла Юлия Николаевна. Воровато огляделась и поспешила к рецепции, где ее уже ждало такси.

* * *

Таня плавала почти час. Потом еще немного понежилась под закатным солнцем в шезлонге, выпила коктейль. Уезжать уже завтра было жаль – на родине сейчас, в феврале, хорошего мало. Прогноз погоды сообщал: в Москве – около нуля, осадки, северный ветер. И еще пару месяцев ждать, когда хотя бы снег стает. Садовникову прежде никогда не расстраивало ненастье, когда торчишь на работе сутками, даже удобно, что за окном уныло. Никаких искушений. Но совсем другое дело изнывать от безделья в слякоть и дождь одной в пустой квартире.

«Что за жизнь! – начала растравлять себя Татьяна. – Годы идут, работы нет, семьи нет…»

Сколько у нее было блестящих возможностей, головокружительных приключений. Шансов выйти замуж за миллионера, стать хозяйкой своего бизнеса. Но поди ж ты: умудрилась остаться офисным планктоном.

«И даже любовь – пусть бестолковая, несчастная – случилась не у меня, а у мамани. А я – позор! – веду себя как настоящая клуша. Паинькой пью воду в Карловых Варах, здесь, на Антигуа, маму пасу… Топлю печаль в коктейлях».

Таня сердито отодвинула пустой бокал. Тут, на карибском курорте, много одиноких старух: греют косточки, балуются ромом, кокетничают с Чарли, местным жиголо. Неужели и ее ждет подобная перспектива? Это если еще повезет и будут деньги на счастливую старость. Российские-то пенсионеры в большинстве вынуждены каждую копейку считать, какие уж тут Карибы.

«Все. Вернусь в Москву – начну мужа искать. И еще обязательно заведу пенсионный счет. И…»

Закончить планов громадье она не успела. Вдруг услышала у самого уха восторженный возглас:

– Belissimo!

Обернулась, увидела – вездесущий Чарли. С чего это он по-итальянски заговорил?

А тот смотрит на нее влюбленным взором, продолжает бормотать – уже на английском:

– Таня! Я вообще тащусь! Ты должна ему – сказал бы – пятьдесят баксов… Нет, ладно: просто поцелуй его!

– О чем ты? – чуть раздраженно вымолвила она.

– О, милая Таня! Не злись! – Абориген молитвенно сложил руки на груди. – Удостой его хоть взором!..

И потянул ее за собой через пляж, привел под стены кафе (там уже толпилось человек десять вездесущих американских туристов). Громогласно воскликнул:

– Разошлись все! Героиня явилась!

Толпа послушно раздалась, и Садовникова увидела: из влажного песка в натуральную величину выложена женская фигура. Небрежно, в позе Данаи, облокотилась на локоть, лицо величественно, задумчиво и – очень знакомо…

Старички одобрительно загудели, Таня же в изумлении присела перед скульптурой на корточки. Творец, конечно, ей немного польстил, но в целом – это она! И хороша, черт возьми!.. Пропорции изумительны, черты лица гармоничны.

– Вау! – выдохнула девушка.

– Вы должны немедленно снять купальник, – встрял какой-то шустрый старичок, – чтоб мы полностью оценили сходство!..

Получил от своей пожилой спутницы ощутимый пинок и виновато умолк.

А Таня уже нашла глазами скромного, худощавого, бледнолицего юношу, что стоял чуть в стороне. Вот он, скульптор, – ошибиться невозможно. Все они, творцы, одинаковые – тощие, с чуть сумасшедшим взглядом.

Подошла, произнесла сухо:

– Спасибо, конечно. Но вы могли бы, прежде чем ваять, у меня разрешения спросить.

Парень виновато развел руками, ответствовал на приличном английском:

– Какой смысл? Ты бы все равно не позволила! Да, кстати. Меня Дэном зовут. А тебя? – И улыбнулся весьма нахально.

Чарли же суетливо предложил:

– Таня, если тебя ломает, мы можем ее одеть. Или прикрыть. Хочешь, я паранджу принесу?

– Слушай, исчезни, а? – поморщилась она.

Сделала шаг к скульптуре.

– О, нет, не разрушай! – взмолился Чарли. – Давай хоть фотку сделаем! Вас вместе!

– …Обнаженных! – добавил тот же озабоченный старичок.

И снова получил тычок от своей бдительной спутницы, по толпе понеслись смешки.

Скульптор беззлобно хмыкнул:

– Вот придурки!

И обратился к Татьяне:

– Развалите ее, если вас раздражает. Я не обижусь!

– Да ладно. Пусть стоит. То есть лежит, – пожала плечами Таня. Кивнула ваятелю, холодно произнесла: – Спасибо за внимание.

И собралась уходить.

– Если вам захочется подзаработать, всегда рад вас видеть в своей студии! – не растерялся парнишка. – Красивым натурщицам плачу тридцать долларов в час!

– Да ты, парень, жмот! – осудил все тот же похотливый старичок. – Я бы поднял ставку. До ста пятидесяти!

В толпе снова засмеялись.

Таня против воли улыбнулась, настроение улучшилось. Ситуация, конечно, глупая, но раз скульптуры с нее лепят – значит, не совсем еще вышла в тираж.

– Хоть автограф у человека возьми! – проворчал Чарли. – Дэн, чтоб ты знала, знаменитость. Пятнадцать персональных выставок, и в музее Метрополитен какая-то его скульптура стоит. К нам, на Антигуа, он за вдохновением приезжает.

«Надо же! – Татьяна искоса взглянула на парня. – А с виду хлюпик, студент. Жаль, что он совсем не в моем вкусе…»

Ей всегда нравились мужчины эффектные, яркие, мускулистые. Скульптор же – типичный интеллигент, худощавый, в очочках. Любимый мамин типаж. Ее Мирослав в юности, наверно, так выглядел. Даже хулиганская мысль пришла ей в голову: может, нанять паренька, чтоб помог матери залечить сердечную рану? Хотя, раз он известный ваятель, на роль платного утешителя, наверно, не согласится.

Кстати, о маме. Таня взглянула на часы – семь, время пролетело незаметно. Как бы им на теплоход не опоздать!

И девушка решила пройти в свое бунгало через кафе – так было быстрей. А едва вошла в заведение, взгляд упал на экран телевизора. Шли новости. И картинка сразу вогнала ее в ступор.

Сторожевая башня. Таня, пусть не бывала там, сразу это поняла. Нелепое высоченное здание прилепилось на краю обрыва. Вход огорожен желтой полицейской лентой. Журналист с микрофоном взволнованно размахивает руками, показывает на дом. Садовникова напрягла слух, чтобы разобрать английскую речь с островным акцентом:

– Звонок в полицию поступил сегодня в четыре часа пополудни. В особняк, принадлежащий американской компании «MFP», в назначенное время явился поставщик питьевой воды. Однако ворота ему не открыли, хотя прежде управляющий отличался завидной пунктуальностью. Служащий прождал полчаса, сделал несколько телефонных звонков на мобильный номер дворецкого, а также непосредственно в особняк. И так как знал, что управляющий никогда не отлучается из дома, обратился в полицию.

Картинка сменилась – теперь на экране явился человек в форме (однако по виду не полицейской). Он, явно смущаясь, заговорил:

– Я являюсь директором охранного агентства, которому поручено обеспечение безопасности особняка, поэтому звонок из полиции был переадресован в мою фирму. В соответствии с договором между мной и владельцами сторожевой башни в любых вызывающих сомнение случаях я обязан в первую очередь связаться с хозяйкой компании «MFP», которой принадлежит особняк. Я прежде попытался сам дозвониться до управляющего и, когда он мне не ответил, стал разыскивать владелицу фирмы…

Картинка снова сменилась. Теперь на экран выскочила справка:

– Компания «MFP» зарегистрирована в США, штат Невада. Сфера интересов: торговля непродовольственными товарами, уставной капитал – семьдесят семь миллионов долларов. Владелица – миссис Глэдис Хэйл.

А дальше появилась фотография, и Таня, чтоб не упасть, схватилась за стену.

С экрана на нее смотрело мамино лицо.

– Вам плохо? – прошелестело над ухом.

Девушка обернулась, посмотрела, не узнавая, – ах, да, тот самый парень, скульптор Дэн.

– Нет, нет… Просто увлеклась, новости интересные… – промямлила она.

Вообще невероятно! Совпадало абсолютно все. Разрез и цвет глаз, форма подбородка, овал лица. Нос, стрижка, цвет волос… Взгляд у американки, правда, был увереннее.

А камера вновь вернулась к сторожевой башне и взволнованной повести журналиста:

– Директор охранного агентства пытался дозвониться до миссис Хэйл в течение сорока минут. Однако ее личные телефоны не отвечали. В резиденции Глэдис в штате Невада, а также в офисе компании сообщили, что хозяйка находится в отпуске «где-то на Карибских островах». И тогда охранник принял решение: в присутствии полиции вскрыть дом и проверить, все ли в порядке.

Последовала драматическая пауза, а дальше взорам зрителей явилась сделанная с близкого расстояния фотография: скрюченный, с широко распахнутыми глазами труп.

У Тани зашумело в ушах, голова закружилась.

– Эй, сядьте-ка! – Скульптор почти толкнул ее на стул.

Она вцепилась ногтями в сиденье и, словно сквозь вату, дослушала концовку: убит ударом ножа в грудь, находящийся в доме сейф вскрыт, все его содержимое исчезло. Власти острова продолжают разыскивать госпожу Хэйл, дабы сообщить ей о том, что случилось.

«Да что ее искать-то! – мелькнула истеричная мысль. – Вон она, у меня в номере спит!»

Таня сделала пару глубоких вдохов, постаралась взять себя в руки. Улыбнулась опекавшему ее ваятелю:

– Наверно, на солнце я перегрелась, повело. Но сейчас уже все хорошо. Спасибо за помощь!.. Я пойду.

– Всегда рад! – ухмыльнулся парень. Внимательно взглянул на нее и вдруг заявил: – А вы на нее чем-то похожи.

– На кого?!

– Ну, на эту тетку американскую, которую обокрали! Только гораздо красивей и моложе, конечно.

– По-моему, вы ошибаетесь, – как могла равнодушно ответствовала Татьяна.

И наконец покинула кафе.

* * *

В этот раз мать даже записки не оставила.

Таня растерянно прошлась по бунгало. Машинально отметила: аляповатый пиджак от Маккуина валяется на диване. Зато исчезли ее собственная майка, шорты и шлепки – благо, с мамулей они в одной весовой категории. Не нашла она также отельной зубной щетки и пасты. Легкой дорожной сумки. Двести долларов, что Татьяна беззаботно бросила на тумбочке, Юлия Николаевна гордо не взяла.

Ну, просто затмение на человека нашло! Куда она могла отправиться? Еще несколько часов назад была совсем потерянная, беспомощная, жалкая, никак не могла согреться, дрожала. И вдруг – исчезла.

Тоже увидела новости и решила скрыться? Сама? Вряд ли.

Ее вынудили? Однако слишком рассудочным выглядело бегство: переоделась, прихватила паспорт. Неужели Мирославу достало наглости явиться сюда и, как Крысолову из сказки, вновь увести несчастную маму за собой?

У Татьяны даже злости на мать не было – лишь усталость и досада на собственную непривычную роль. С ума сойти, известная авантюристка Садовникова вдруг обратилась то ли в доброго доктора Айболита, то ли в Дон Кихота. Борется с ветряными мельницами и все время проигрывает.

Может, бог с ней, с мамулей? Женщина она взрослая, но Альцгеймером еще не страдает. Сама наживает себе неприятности – пусть самостоятельно и выпутывается.

Даже попробовала выкинуть мамино бегство из головы. Приняла душ, повалялась в джакузи, открыла бутылочку ледяного сока… Но сердито отставила напиток. Нет, не получается у нее расслабляться. Все время крутится в голове: куда маман отправилась? Что с ней?..

Валерочке, может, позвонить, изложить ситуацию?

Уже потянулась к телефону, но отдернула руку. Отчим мудрый человек, аналитик. Однако, если хочешь получить от него совет, нужно прежде хотя бы минимальную информацию собрать. Самой.

Таня задумалась. Много в этой истории непонятного, удивительного. И больше всего ее занимало просто поразительное сходство матери с таинственной американкой, Глэдис Хэйл. Случайное совпадение? Быть не может. Слишком они похожи. Словно однояйцевые близнецы.

Может, они сестры, разлученные в детстве близняшки?.. Ага, как в индийском кино. Но вряд ли это осуществимо технически.

Родилась мама в махровое советское время в рабочем поселке под городом Горьким. Допустим даже, что младенцев явилось на свет двое, бабуля о втором ребенке не знала, благо УЗИ в те времена не было. Врач-злодей еще одного ребенка скрыл…

Но как вторая девочка могла оказаться в Америке?.. Да вдобавок – стать там миллионершей? Удочерил тот самый врач и продал ее богатеньким бездетным капиталистам? Но возможно ли было американцам в то время взять на воспитание девочку из Страны Советов? Как они ее вывозили-то? В багажнике, словно провалившегося шпиона?

Однако проверить версию все равно надо – и Валерочка здесь ей, наверно, не помощник.

* * *

В девять утра деревня даже в тоскливом феврале все же полна жизни. Мужики тянутся в магазинчик за пивом, бабы – за хлебом. Если надо в райцентр на почту, в больничку или в правление, тоже выбираться приходится как можно раньше.

Но Алевтина Юрьевна деревенский уклад часто игнорировала. Наработалась за свою жизнь, можно теперь делать то, что нравится. Вечерами, когда Козихино вымирало, она смотрела телевизор, читала любовные романы, вязала, шила. Хорошо ей было в одиночестве, тишине, благодати. А по утрам, естественно, отсыпалась.

Потому звонок выдернул ее из постели. Пока выплыла из сладкого сна, кряхтя поднялась, добежала до телефона – аппарат уже умолк. Алевтина Юрьевна чертыхнулась, но снова бухнуться в кровать не успела – вновь затрезвонили.

– Але, – буркнула она.

– Привет, бабуль! – весело отозвался на другом конце линии голос внучки.

– Татьяна? – Пожилая женщина удивилась несказанно.

С внучкой они не то чтоб не ладили – держали абсолютный, глухой нейтралитет. Пока Танюшка девочкой была, Алевтина Юрьевна работала, видела ее редко. А если приходилось пестовать, жертвуя собственным отпуском, была с ней строга. Тем более что ребенок далеко не сахар. К шитью, хозяйству, тихим играм ни малейшей склонности не имела. Дружила с мальчишками, ходила с ними на рыбалку, играла в казаки-разбойники. Постоянно сваливалась то с забора, то с крыши сарая. Бабулиного авторитета не признавала: вместо того чтоб покаяться и ошибки признать, нахально дерзила.

А уже лет в четырнадцать откровенно зубы показала, когда мать попробовала ее на лето в деревню отправить: не поеду, мол, и все. Юлька (тоже дама с характером) все же настояла на своем, привезла дочь в Козихино, но Танька и дня в деревне не прожила. Чемоданчик свой в зубы и рванула в Москву на электричках.

С тех пор они долго не виделись. Лишь когда Таня закончила институт, устроилась на работу, посолиднела, стали общаться. Изредка, сквозь зубы. И вдруг – звонит! Неужели случилось чего?!

Однако голосок веселый:

– Бабуль, я тут ребеночка завести задумала!

Алевтина Юрьевна, конечно, обрадовалась:

– Да ты что? А какой уже срок?

– Никакого пока, – хихикнула Татьяна. – Только планирую, как все современные люди. – И затараторила: – Но ты ж понимаешь, возраст у меня уже старородящий считается. (По их, деревенским, меркам Танька вообще считалась перестарком.) Вот врач и велела: узнать, как у матери беременность протекала? Как у тебя? У мамули-то я все вызнала, вот теперь тебе звоню.

– Как протекала? – несколько растерялась старуха. – Да нормально протекала, как у всех. Сначала на огурцы соленые тянуло, где-то в двадцать недель – жор напал, за десять дней – восемь килограммов набрала.

– А родила в срок?

– А кто ж его знает. Но пузо уже на нос лезло.

– Где рожала?

– Да тут, у нас. В Козихине тогда еще своя больничка была. Ее в перестройку закрыли.

– Сама справилась или кесарили?

– Сама, сама… Я молодая была, здоровая.

– Закричал ребенок сразу?

– Юлька-то? А то. Так заорала, что врач сказал: певицей будет.

– Не обезболивали роды, наркоз не давали?

– Да о чем ты говоришь! Кому тогда в голову приходило обезболивать? Считалось, это естественный процесс.

– То есть ты все время, пока рожала, в сознании была?

– Один раз чуть сомлела… Но врач нашатырь дал понюхать – сразу аж подскочила. Так что не бойся, Танечка. Род у нас крепкий. Мы рожали, и ты деточку произведешь.

– Надеюсь, – усмехнулась Татьяна. И вдруг спросила неожиданное: – А кроме мамы моей, у тебя другие дети были?

– Господи, да с чего ты взяла?.. – опешила старуха.

– Ну, сама ведь говоришь: молодая была. Здоровая. А родила только одного. Да и то девочку.

– А время тогда какое было? – рассердилась Алевтина Юрьевна. – Родить хоть десяток можно – кормить как? Да и не от кого мне было детей плодить. Дед твой, царствие ему, конечно, небесное, разгильдяй был. Никакого толку с него. Только и умел стакан хватить да с газеткой подремывать. Слушай, а ты-то муженька себе хорошего нашла?

– Хорошего, ба, лучше не бывает, – как-то неуверенно ответила Таня и заспешила прощаться: – Ну, ладно, спасибо тебе.

– На свадьбу-то хоть позови!

– Обязательно, бабуля, всенепременно, – заверила лживым голосом.

И отключилась певчая птичка.

* * *

Таня положила трубку. Вздохнула. Проверила баланс – звонок обошелся ей в огромную сумму.

Похоже, нет здесь никакого «индийского кина». Бабка вся простая, как на ладошке. Нужно другое объяснение сходству между мамой и Глэдис искать… Что-то вертелось в голове… очень тривиальное, очевидное…

«Прежде всего надо найти в Интернете фотографии этой Хэйл. Увеличить, рассмотреть повнимательнее…»

Таня включила компьютер, вышла в Сеть, вбила в поисковике: Глэдис Хэйл, корпорация «MFP».

И лэп-топ неожиданно просто взорвался ссылками. Причем последнее обновление появилось всего четыре минуты назад.

«Трагическая гибель американской бизнес-вумен», – прочитала Татьяна первый заголовок. Ахнула, открыла статью, прочитала.

И поняла: тянуть больше нельзя. Связаться с отчимом ей нужно немедленно.

* * *

Юлиной фотографии у Ходасевича не нашлось.

Не в его привычках любоваться портретом жены. Тем более бывшей. Пришлось полагаться на память, тренированную долгими годами аналитической работы.

Он сделал глоток чаю. Закурил. Вновь взглянул в монитор – оттуда ему улыбалась неведомая американка по имени Глэдис Хэйл. Поразительно. Просто поразительно. Совпадало все: овал лица, разрез глаз, форма губ…

Вспомнил строку из Таниного электронного письма:

«И прическа у них с матерью теперь один в один!»

А изменить цвет волос и форму стрижки Юлию заставил Мирослав.

Вот и разгадка его внезапно вспыхнувшей страсти.

Господин Красс, похоже, был (как минимум!) знаком с обеими женщинами. И наверняка задумал извлечь личную выгоду из их поразительного сходства.

Юлия его давняя знакомая.

Как он связан с Глэдис – предстоит выяснить.

И еще.

В чем причина сходства женщин? – заскользил остро отточенный карандаш по бумаге.

Совпадение? В него полковник не верил.

Родственный фактор тоже можно исключить.

Юля – Глэдис – Мирослав — черкнул полковник.

Юля – Мирослав – Глэдис.

Мирослав, очевидно, здесь связующее звено.

Авантюрист. Некогда осужденный за угон рейсового самолета. Человек без родины. По профессии хирург. Хирург. А специализация у него…

Валерий Петрович вздохнул с облегчением. Ну конечно же!.. Как он сразу не догадался?!

* * *

Давно. ФРГ. Мирослав Красс

Мирослав ненавидел брата и презирал себя. И с отвращением смотрел на всех вокруг.

Карл добился своего. Брат испортил Мирославу всю жизнь.

Кем он был до побега? Молодым, но подающим большие надежды хирургом. Его визитную карточку с прямым телефоном больные хранили как зеницу ока и передавали только в надежные руки. Его репутации не повредила даже трагическая, нелепая смерть трех его пациенток.

Он жил пусть в социалистическом государстве, но в хорошей квартире. Ездил на машине. Проводил вечера в ресторанах. Временами погружался в бурные волны страсти с благоговеющими перед ним медсестрами или пациентками.

А еще он находился в начале любви. Мирослав чувствовал это. Любви – к той советской девушке, что встретилась ему столь неожиданно. К Юлии, чье лицо и фигура снились ему чуть не каждую ночь.

Но ничего нельзя продолжить, и ничего – исправить. Разве что размышлять: почему ж ему бог дал в возможные спутницы соотечественницу? Русскую? Вернее, не дал – лишь поманил. И столь быстро отнял.

Он в своей повседневной жизни уже и забывать стал, что сам не чех, не словак… В социалистической Чехословакии немногие обращали внимание на национальность. А может, ему было в Карловых Варах так комфортно жить оттого, что он своим происхождением словно представлял в маленькой стране Большого Русского Брата? И к нему уже потому априори относились с почтением? Уважали и даже слегка побаивались? По крайней мере, когда расследовали смерть пациенток в клинике, ни на секунду не допустили, что Мирослав может быть виновен.

Но молодой врач, как говорилось в подстрекательских программах «Голоса Америки» и Би-би-си, выбрал свободу. Только кто он теперь? Вчерашний заключенный. Соучастник убийства. Безработный, дурно говорящий по-немецки. Снимает комнату в пансионе – настоящем клоповнике. Денег хватает только-только, чтобы не умереть с голоду.

Жизнь Мирослава, казалось, безнадежно вывихнулась и никогда уже не будет такой, как прежде. Даже пива он не пил с того самого дня, когда его выпустили из немецкой тюрьмы. В тот раз позволил себе два гросс-бира, но, едва принесли счет, быстро понял, что не про него честь. Изредка, по случаю праздника – Рождества или Пасхи, – он может позволить себе такую трату, но не чаще.

…Наступало то время суток, тот короткий промежуток с четырех до семи пополудни, когда городок оживал. Бюргеры и бюргерши сидели в ресторанчиках, делали прически и ходили по магазинам. Улицы были полны народу.

Начиная с семи начнется исход, а к восьми улицы совершенно опустеют. Закроются магазины и даже кафе. Город станет готовиться к завтрашнему трудовому дню.

В краткое время ежевечернего оживления Мирослав всегда старался оказаться где-нибудь ближе к центру. Вот и сейчас он шел по главной улице немецкого городка в стоптанных туфлях и тех же самых выцветших джинсах, в которых сел в самолет в тот злополучный день.

И в кармане у него было – смех! – двадцать западногерманских пфеннигов. Не марок, а именно пфеннигов. Гроши! Копейки! А пособие дадут только послезавтра.

Мирославу страшно захотелось пить, однако на двадцать пфеннигов даже стакан воды в гаштете не купишь. Лучше он потерпит, сбережет монетки и завтра приобретет на них булочку.

А пока он шел по улочке незнамо зачем и неясно куда. Он и выходил-то обычно из дому, чтобы не томиться скукой в одиночестве. Тут все-таки на людях. Как говорилось в поговорке его первой родины: на миру и смерть красна. К тому же случалось, что ему везло. Бывало, он находил монетку или даже банкноту. Или хотя бы подбирал кем-то выброшенную вчерашнюю или даже сегодняшнюю газету, уносил к себе в нору – узнать новости, попрактиковаться в немецком.

Но в тот вечер ему уже ничего не хотелось. И он обдумывал различные способы ухода из жизни. Мысль о самоубийстве все чаще посещала его. Вот, например, прыжок с моста. Быстрый и холодный Дунай завертит его. Тяжелые туфли и одежда потянут в глубину.

Мирослав стоял на Новом Каменном мосту и смотрел на проносящуюся под ним воду. Может, действительно покончить со всем прямо сейчас? Со своей незадавшейся судьбой и жизнью?

И вдруг кто-то похлопал его по плечу. Он аж дернулся, как от удара. Его некому здесь по-приятельски хлопать. У Мирослава не было в этом городе знакомых, если не считать квартирного хозяина. Но уж у того решительно нет никакого повода, а главное, желания совершать по отношению к Мирославу хоть какие приятельские жесты.

Красс специально уехал в провинциальный немецкий город, где днем с огнем не сыщешь ни одного чеха или словака. Не говоря уж о русском или белорусе. Ему стыдно было после всего случившегося смотреть им в глаза. Хоть он, по большому счету, и был ни в чем не виноват.

Мирослав стремительно обернулся на прикосновение чужого. Он испугался. Очень. Первым делом подумал – за ним пришли оттуда. Чтобы мстить. Странно, он навязчиво, как об избавлении, думал о смерти и в то же время боялся, что его могут убить.

Однако перед ним стоял явно не мститель. Мужчина радушно улыбался. Лицо его смутно кого-то напоминало. Они уже встречались когда-то раньше. Мужик был довольно толст. Со смуглой кожей и типично южным носом с горбинкой.

– Миро! – вскричал он. – Не узнаешь?

И когда незнакомец назвал его по имени – по уменьшительному, каким кликали его немногие друзья молодости в университете, – Мирослав узнал неожиданного прохожего. Ну да, это Стефан, они шесть лет вместе протирали штаны в аудиториях, спихивали лабы и практиковались в хирургии. Как он здесь оказался?

– Как ты здесь? – задал вопрос вслух Мирослав.

– Проездом! – махнул рукой Стефан. – Как ты, дружище?! – Он схватил его за плечи и слегка потряс. – До чего я рад тебя видеть! Пошли, выпьем, вспрыснем нашу встречу. Не бойся, я угощаю. Деньги есть.

Мирослав даже не стал делать хорошую мину при плохой игре и говорить, что деньги это ерунда и он сам бы с удовольствием угостил гостя. Желудок, а за ним, казалось, все тело издали радостный вопль. Он разулыбался:

– Ну, пойдем, старина, коли не шутишь, выпьем.

Когда он поедал в близлежащей пивной айсбан, запивая его отличнейшим пивом, все время уговаривал себя: ради бога, не спеши! Ешь прилично, не торопясь. Сохраняй лицо! Но у него не слишком, кажется, получалось.

Однако Стефан даже ухом не повел при виде голодной торопливости Мирослава. Не спеша уничтожал свои сосиски с пивом и рассказывал о себе.

А судьба у него оказалась занимательной – если, конечно, он не врал.

По национальности Стефан был болгарин и, когда закончил институт, вернулся на родину. Работал в плохонькой больничке в Пазарджике, семьдесят километров от Софии. Но вскоре все у него изменилось.

– Мы эмигрировали из Болгарии – если ты не помнишь, мама у меня турчанка. И теперь у меня – оп-ля! – своя клиника в Турции, в самом Стамбуле. Работаю по специальности. Рекламы мы не даем принципиально, но пациентов хватает. Откуда они берутся, спрашиваешь? Да ты сам увидишь. Как – увидишь? А на рабочем месте. Да, ты не ошибся. Я приглашаю тебя к нам на работу. Получать ты будешь ну, скажем… – И собеседник назвал сумму в дойчмарках, от которой у Мирослава захватило дух. Не верилось: неужто бывают такие оклады? Неужто речь идет про него? И эти деньги настигнут его в ближайшие месяцы, да нет, что там месяцы – дни?!

А Стефан все продолжал вещать:

– Наши акционеры дадут тебе подъемные. Ты же должен собраться, погрузить вещи, переехать. Я уполномочен передать средства тебе прямо сейчас. Если мы, конечно, подпишем контракт. О какой сумме идет речь? Ну, скажем, две тысячи дойчмарок наличными – идет?

Мирослав еле сдерживался, чтобы не закричать: да, да, давай, все подпишем, скорее! Но он уже наелся и отяжелел от пива, поэтому сыграть равнодушие ему удалось лучше прежнего:

– Да, наверное, этого хватит. А когда мне надо приступать к работе?

Можно ли было поверить в такое счастье? Он снова будет работать?! И не просто в хирургии, но еще и по своей специализации?!

* * *

Наши дни. Антигуа

В пригостиничном кафе только и говорили о сегодняшнем происшествии. Антигуа – островок небольшой, на события небогат. А тут сразу две драмы: убили миллионершу! Ограбили ее особняк!..

Чарли, знавший здесь всех и вся, охотно делился с желающими подробностями и строил различные предположения. Больше всего на него наседали охочие до чужих страстей американские бабули, но и прочие посетители слушали с интересом. Даже русская красотка, неприступная Татьяна, не сводила с него глаз.

Госпожу Глэдис Хэйл, чуть не с восторгом рассказывал Чарли, нашли сегодня вечером на борту собственной яхты «Сирена». Та стояла на рейде, команду американка отпустила. Ничего удивительного в том, впрочем, не было. Она всегда любила выйти в море, встать на якорь, отправить капитана со товарищи на берег. И проводила время в одиночестве, а иногда – с молодым любовником.

– А вчера любовник был? – выпалила одна из старух, в голосе ее звучало жгучее любопытство.

– Капитан говорит, нет. Глэдис сказала ему, что хочет одна побыть. Он не удивился, привык уже к ее причудам. Она и в башне своей тоже любила сидеть одна-одинешенька.

Чарли пожал плечами:

– Ну и влипла. Яхта не крепость, добраться до нее – плевое дело. От берега она стояла всего в миле, хоть на моторке иди, хоть на веслах. Да и вплавь можно.

– Ты говоришь, Глэдис сегодня вечером нашли, – вмешалась Татьяна. – А убили-то ее когда?

– А хрен его знает, – вздохнул парень. – В полиции темнят, говорят: вскрытия еще не было. Хотя время смерти, я знаю, можно сразу определить. С точностью хотя бы до получаса.

– А как ее убили? – вскинулась та же любопытная старуха.

– Так же, как ее дворецкого, – ножом в грудь. Одним ударом. И еще, – Чарли понизил голос, – в новостях не говорили, но я разведал. На теле есть какие-то дополнительные повреждения.

– Это что значит? – нахмурилась русская красотка.

– В полиции предполагают: некий ритуал с ней провели. Уже мертвой.

– Изнасиловали? – ахнула старуха.

– Нет, что-то другое, – вздохнул Чарли. – Точно не знаю.

– А полиция кого-нибудь подозревает? – поинтересовалась Татьяна.

– Да всех наших, с острова, пока проверяют, – важно ответствовал абориген. – Кто с американкой знаком. Капитана того же, команду. Любовника ее – здесь, на Антигуа, и нашли. Молодой парень, лет двадцать пять ему.

– А ей сколько было? – заинтересовалась русская.

– Ей – сорок восемь, – с уважением откликнулся растаман.

И внимательно взглянул на Татьяну.

Выглядела она – в отличие от прочих взбудораженных посетителей – очень печальной. Будто несчастье с Глэдис лично ее касалось. К тому же – Чарли запомнил – она расспрашивала его про сторожевую башню за несколько часов до того, как объявили об ограблении. Да еще этому странному парню Дэну зачем-то понадобилась. Тот отвалил Чарли аж сто гринов только за то, чтоб он их познакомил. Ну и представил его скульптором, человеком известным. Хотя, наверно, он и правда скульптор – раз девку смог из песка слепить.

Просто голову сломаешь!

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Гипотеза, что пришла Ходасевичу в голову, была, безусловно, хороша. Необычная, смелая. Но все ж таки ему требовались факты. И чтобы попытаться их раздобыть, Валерий Петрович вышел из дома с раннего утра.

Выдвинулся в сторону самого крупного и закрытого архива страны. Он находился в подвалах «дома два» на Лубянке, а составлялся и полнился начиная с декабря тысяча девятьсот восемнадцатого года. Все посвященные и допущенные обычно называли архив Хранилищем. У Валерия Петровича, как у полковника-отставника, имелся туда свободный доступ ко многим папкам, однако все-таки не ко всем.

Вообще спецслужба еще со времен ВЧК никогда не была лидером по части зарплат или тем более пенсий. А сейчас, при капитализме, чекисты, если считать официальные зарплаты, совсем позорно отстали от бизнеса. Однако ни для кого не являлось тайной, что во многих корпорациях контрразведчики теперь становились чем-то вроде «крыши» и одновременно «смотрящих» от государства.

Разлюли-малина последних лет не успела затронуть Ходасевича. Зато он выходил в отставку, когда еще действовали по инерции прежние, социалистические льготы. Стимулы и материального, и морального свойства в элитной спецслужбе существовали всегда. Те блага, что в крупных корпорациях кличут нынче словосочетанием «золотой парашют», для НКВД-КГБ-ФСБ были обыденным делом. Тем, кто доживал и ни на чем не прокалывался, давали хорошие квартиры, продолжали приписывать их к закрытой поликлинике и предоставляли бесплатные путевки в санатории. К тому приплюсовывались бонусы морального свойства. К примеру, послание от президента, концерт звезд эстрады и богатое застолье каждое двадцатое декабря. А еще возможность в любое время дня и ночи пользоваться Хранилищем.

Кто-кто, а Ходасевич эту возможность чрезвычайно ценил. Он нашел там, к примеру, дело своего деда, генерала Красной Армии, расстрелянного в сороковом. И деда Юлии Николаевны, старшего научного сотрудника объединения Механобр, казненного в тридцать восьмом… Но не только личными делами невинно осужденных интересно было Хранилище. Там любой человек, хоть малость любопытный и трудоспособный, мог начерпать информации не на одну диссертацию по советской и российской истории.

Сейчас в Хранилище продолжался процесс компьютеризации, однако единиц хранения было столь много, что в верхах приняли решение переносить в электронный вид только «живые» дела, то есть те, что пополнялись/изменялись после тысяча девятьсот девяностого года. А все, что закрыто раньше, оставили до поры до времени в прежнем, бумажном виде.

Ходасевичу повезло.

Фамилия Мирослава Красса, год рождения 1950-й, в персональном каталоге Хранилища имелась. Ходасевич выписал номер дела, и оно – вторая неожиданность! – оказалось даже оцифрованным. Значит, в него что-то добавляли после девяностого года – интересно знать, что?

Первые страницы в деле Красса, как и следовало ожидать, были посвящены угону чехословацкого самолета. Тогдашний резидент в ЧССР, аккуратно прикрывая себя и товарищей, валил ответственность за происшедшее на местную «безпеку», а также партийные и комсомольские органы братской страны. Писал об упущениях местных кадров в пропаганде, кадровой политике, а также агентурной и оперативной работе.

Упоминались в деле и погибшие пациентки – действительно, все трое умерли без видимых причин во время дежурства Мирослава. Однако оснований в чем-либо обвинить молодого хирурга у следствия не было.

Следующее известие о Мирославе оказалось подписано тем же товарищем, однако датировано восемью месяцами позже. Там говорилось, что в Чехословакии возмущены беспрецедентно мягким приговором в отношении братьев Красс, который вынесен западногерманским судом. Кроме того, сообщается, что высокопоставленный сотрудник «безпеки» зондировал в приватном разговоре: а как отнесутся советские товарищи, если чехословацкая сторона вынесет заочно и тайно смертный приговор в отношении братьев? А затем проведет спецоперацию на территории ФРГ, целью которой станет приведение приговора в исполнение? В качестве «примеров для подражания» чехословацкие товарищи приводили покушение на римского папу Иоанна Павла Второго (К. Войтылу) и Р. Рейгана.

«Я ответил в выражениях, исключающих неопределенность или двойное толкование, – говорилось далее в рапорте резидента, – что советское руководство и компетентные органы ни малейшего отношения к упомянутым покушениям не имеют, и даже упоминать их в контексте советских спецслужб – вольность, граничащая с провокацией. СССР, последовательно воплощая в жизнь курс на повсеместное торжество социалистической законности, никогда не одобрит ни расстрельного приговора в отношении братьев Красс, ни тем более его исполнения на территории ФРГ или любой другой страны западного блока».

История с угоном чехословацкого самолета имела в деле небольшое дополнение в виде справки от 18 марта тысяча девятьсот девяностого года: пришедшие к власти в результате бархатной революции местные демократы прекратили уголовное дело в отношении тех, кто участвовал в «карловарском угоне». Всем им, включая Мирослава Красса, возвращено (как и другим диссидентам и врагам социализма) чехословацкое гражданство. Многие из восстановленных, в том числе и Красс, планируют посетить ЧССР.

Казалось бы, любой интерес российских спецслужб к господину Крассу должен на том исчерпаться. Однако далее последовал совершенно необычный поворот…

* * *

Наши дни. Антигуа. Таня Садовникова

«Мамуля, мамулечка… Что же ты творишь!»

Таня в очередной раз услышала, что аппарат Юлии Николаевны «выключен или находится вне зоны действия сети». Вернула собственный мобильник в карман.

Она стояла на пляже. Море глянцево переливалось в свете звезд, тихонько, будто робко, перебирали струны гитары, шумел прибой. Кафе за ее спиной то и дело взрывалось музыкой, смехом – тема убийств уже надоела, народ отдыхал. Вдалеке, сияя огнями, прошел круизный лайнер – скорее всего, тот самый, что должен был увезти их с матерью на соседний остров.

«Почему же мамуля настолько похожа на Глэдис?.. – продолжала ломать голову Садовникова. – И каким боком здесь Мирослав?! Уже ясно, он обхаживал мать, чтоб использовать ее в своих целях… Но как? Негодяй».

«Кстати, – Татьяна подумала, и холодок пополз по спине, – а не мать ли убили на миллионерской яхте?! Допустим, госпоже Хэйл по каким-то причинам потребовалось исчезнуть, и она с помощью Мирослава Красса решила инсценировать свою смерть. Но убили вместо нее – другую. Русскую женщину.

Да нет, быть не может. Мирослав, что ли, совсем дурак? Неужели думает, что я ничего не предприму, спокойно проглочу мамино исчезновение? В любом случае он должен понимать – я как минимум привлеку внимание к схожести женщин, подниму шум, начнется расследование… Сохранить тайну ему никак не удастся. Да и убили Глэдис, судя по всему, еще вчера. А маму я видела несколько часов назад живой и здоровой. Тут, похоже, другая комбинация. Но какая?..»

Ничего дельного в голову не приходило. Таня досадливо пнула подвернувшуюся под ноги песочную женщину. Себя.

И вдруг услышала:

– Таня, не надо!

Вздрогнула, обернулась – Дэн, молодой скульптор. Охраняет, что ли, свое творение? Таня окинула рассеянным взглядом его нескладную фигуру, отметила чуть ли не собачью преданность в глазах. Любовь мальчика посетила, тут к гадалке не ходи. Иначе бы не стал ее ваять, потом ходить за ней тенью.

Навязчивый парнишка ее ужасно раздражал. Мало проблем – еще его смешная детская страсть. Послать его – и дело с концом. Однако сама была человеком творческим, потому обижать другого творца не стала, знала, насколько критика бывает обидной. Буркнула:

– Извини. Скульптура твоя почти не пострадала. Я в сердцах… Просто настроение плохое.

И повернулась уходить.

Но юноша, видно, уловил в ее словах зацепку. С удивительной резвостью переместился, преградил ей дорогу, моляще сложил руки на груди:

– Пожалуйста, Таня! Только скажите, чем вас утешить? Коктейль? Дискотека? Розы? Бриллианты? А хотите, – махнул рукой на сияющий силуэт круизного лайнера, – сейчас моторку возьмем, корабль догоним! Я тут, на острове, многих знаю. Организую в два счета. Не верите?

Слушать его было просто смешно. Но – не противно. А если…

Таня остановилась, внимательно взглянула на скульптора. С виду, безусловно, молод, несерьезен, бестолков. Но влюбленный, преданный взор все искупает. Не использовать ли чувства мальчика в своих целях?

И Таня, тщательно подбирая слова, молвила:

– Дэн. Ты действительно можешь мне помочь.

Версию парню изложила облегченную – ни слова о сторожевой башне, мамином визите туда и ее сходстве с Глэдис. Просто, мол, моя мамуля познакомилась здесь, на острове, с неким джентльменом и совсем потеряла голову. Сбежала к нему, на звонки не отвечает, вестей о себе не подает… А она, дочка, беспокоится. И очень просит помочь маму найти.

Мальчик слушал внимательно, кивал понимающе. Когда Садовникова завершила свой спич, робко предложил:

– Но, может, лучше вашу маму в покое оставить? Она ведь дееспособная, взрослая. А здесь, на Карибах, – глаза скульптора лукаво блеснули, – сам воздух располагает к курортным романам.

Придется импровизировать.

Таня вздохнула:

– Дэн, да разве я против маминых увлечений? Проблема в том, что у нее сердце больное. А она убежала и лекарства свои не взяла. Хотя ей их нужно каждые шесть часов принимать.

– По-моему, Таня, вы зря волнуетесь. – Пацан осмелился подойти к ней почти вплотную. – Я всегда считал, что лучшее лекарство от всех болезней – это любовь! Заверяю: выдержит сердце у вашей мамы!

И воровато коснулся ее щеки.

Касание отторжения у Тани не вызвало. Однако она решительно отвела его руку. Вздохнула:

– Значит, помочь не хочешь.

– Нет, нет, что вы?! – сразу забеспокоился он. – Просто я подумал, что неудобно людям мешать… К тому же на острове прекрасные аптеки, если понадобится, мама ваша прекрасно сможет купить себе лекарства сама.

– Они сильнодействующие. Даже у нас, в России, их выдают строго по рецепту.

– Но…

– Скажи еще, что мама может сходить к местному врачу и попросить рецепт у него. Притом, что она английского не знает, – саркастически произнесла девушка. И сменила тон на просительный: – Дэн, да не собираюсь я им кайф ломать! Хочу только передать лекарства, убедиться, что все в порядке – и они свободны… – Таня сделала многозначительную паузу: – И мы с тобой тоже.

– То есть ты предлагаешь мне сделку? Я нахожу тебе маму. А ты идешь со мной на свидание?.. – просиял парнишка.

– Ну, если ты пригласишь. – Она опустила глаза.

– OK. Deal! – деловито откликнулся юный скульптор.

И, выхватив мобильник, нажал на кнопку быстрого набора.

– Эй, кому ты звонишь? – забеспокоилась Таня.

Но остановить его не успела – связь установилась чуть ли не мгновенно. Дэн сделал ей знак: не мешай, мол. И произнес в трубку:

– Майк? Ты где? Отлично. Можешь через пятнадцать минут подскочить к отелю «Парадиз»? Тот, что у «Моста дьявола»? Да, дело. Очень важное. Давай, жду.

Отключился, радостно потер руки:

– Все, свидание у меня в кармане!.. Да что ты так смотришь? Все в порядке! Считай, маму твою нашли.

* * *

«Как у Чехова – толстый и тонкий!» – с иронией думала Татьяна.

Друг являл собой полную противоположность Дэну. Тот был худ и тонок и, несмотря на высокий рост, выглядел тщедушным. Майк же оказался настоящей горой: высоченный, толстый, весь какой-то бугристый. У крупных людей обычно немного морщин: их кожу жир изнутри распирает, разглаживает. Однако, если присмотреться, Майк, в отличие от Дэна, очень и очень немолод. Голова его без единого седого волоска была, очевидно, искусно подкрашена. Да и глаза у него умудренные, как у много повидавшего человека. А на тыльной стороне ладоней просматривалась старческая «гречка». Пожалуй, сделала вывод Таня, ее новый знакомец примерно одного возраста с отчимом, однако и весом, и габаритами его превосходит. И еще: если от Валерия Петровича исходит добрая аура, позитивная сила, то в Майке и его манерах чувствовалось нечто угрожающее. Во всяком случае, Садовникова постановила себе держать с частным детективом ухо востро.

Хотя тот вел себя естественно, мило. Когда здоровался, хлопнул Дэна по плечу – тот аж присел.

И вкусы в отношении женщин у приятелей, похоже, совпадали.

Майк, едва увидел Татьяну, сразу заявил:

– Убил бы тебя, Дэн, что вытащил меня черт-те куда на ночь глядя. Но ради такой девчонки мочить не буду.

И обратился к ней отеческим тоном:

– Ну, говори. Что у тебя случилось?

Таня от скульптора уже знала: здоровенный – и старый! – Майк Дэну хороший приятель. Работает («Повезло тебе, Танечка!») в детективном агентстве. Единственном на Антигуа.

– Ему найти хоть кого – вообще раз плюнуть, – уверял скульптор. – Связи везде: в полиции, гостиницах, информаторов полно…

«И облегченную мою версию он вряд ли проглотит», – в этом Таня уверилась, едва взглянула в хитроватые, будто насквозь просвечивающие глаза человека-горы.

Что ж. Отступать поздно. Надо максимально использовать возможности Майка – допустим, они у него реально имеются – и уйти в тину. Безо всяких, конечно, свиданий. Ни с тем, ни с другим.

– …Значит, найти влюбленную русскую женщину. Здесь, на острове, – подытожил Майк. – Что ж. Попробуем. Где сосредоточиваем область поиска? Отели, пансионы? Дома в аренду?

– Ну, это, наверно, вам решать, – удивилась вопросу Татьяна.

– Я имею в виду: сколько у них денег? Джентльмен шикует или экономит?

– Джентльмен непредсказуем, – буркнула девушка. – А мама за ним хоть в шалаш пойдет… Кстати, проверьте, на всякий случай, больницы. А еще аэропорт, морской порт – вдруг она уехала с острова? У вас есть такая возможность?..

– Я могу все, – пожал плечами детектив. – Но, если, допустим, они наняли катер – паспортов там не просят.

Особого энтузиазма в его голосе Таня не услышала. И поспешно произнесла:

– Разумеется, я оплачу ваши услуги.

– Таня, брось. Майк тебе просто так поможет, – встрял Дэн.

Садовникова отмахнулась от скульптора. Чарующе улыбнулась человеку-горе:

– Даже не думайте. Меня это не разорит. А найти маму мне очень важно.

– Я согласен на бартер! Свидание – и мы в расчете! – подмигнул частный детектив. – Бросай ты этого (очередной дружеский шлепок по плечу) юного хлюпика!

– Что ты сказал, старый жирдяй?! – запетушился мальчишка.

– Послушайте, вы! – Татьяна подпустила в голос надрыва. – Я здесь в чужой стране. Никого не знаю. Из-за мамы реально волнуюсь, места себе не нахожу. А вы дурака валяете!

И всхлипнула.

Спектакль, кажется, удался. Мужчины сразу посерьезнели, переглянулись.

– Таня, Танечка! Пожалуйста, не расстраивайся! – Дэн взглянул на нее почти жалобно.

А огромный детектив заверил:

– Я немедленно возьмусь за дело. Идите сейчас спокойно ложитесь спать, отдыхайте. Позвоню вам… – он взглянул на часы, – завтра в девять утра. Надеюсь, с хорошими новостями.

* * *

Давно. Стамбул. Мирослав Красс

Хоть и уговаривал Мирослав себя не спешить, но в Стамбул прилетел уже на пятый день после встречи со Стефаном. Кстати, столкнулись они в тот вечер на улице немецкого городка отнюдь не случайно. Квартирный хозяин вечером сказал Крассу: его разыскивал мужчина. А так как за полгода, что бывший заключенный провел в городе, его не спрашивала ни одна живая душа, хозяину было излишне добавлять, что визитер был смугл, с иссиня-черными волосами и с длинным носом. И так ясно: Миро действительно понадобился Стефану. Понадобился настолько, что тот не пожалел денег и времени, чтобы самолично отыскать его. И соблазнить, завербовать на работу.

Когда Мирослав покупал билет на самолет до Стамбула, он принял решение: не брать с собой из ФРГ ни-че-го. Никаких вещей. Даже щетки зубной не возьмет. Все, что понадобится, он купит там, на месте. Он начнет новую жизнь. С чистого листа.

Клиника, в которой заправлял Стефан, оказалась несколько иной, чем те, где Мирослав работал в прежней жизни. И к коим привык. Он, разумеется, подозревал, что новое место работы будет определенным образом связано с криминалом (иначе Стефан не искал бы по всей Европе его, бывшего заключенного). Однако он не рассчитывал, что эта связь окажется столь очевидной.

Госпиталь специализировался на пластической хирургии.

И мало того, что работал безо всякой рекламы (об этом Стефан честно предупредил). У него даже не было вывески – а уж это, согласитесь, совсем другой коленкор. Больше того: клиника была замаскирована под обычную квартиру. Точнее, занимала целую лестничную площадку в фешенебельном доме в богатом районе. И любой незваный гость или посетитель, явившийся вдруг без договоренности и рекомендации, увидел бы на этаже то же, что выше или ниже: три обычные двери в апартаменты – с глазком, номером и звонком. На деле открывалась лишь одна внешняя дверь из трех, а все жилища были соединены вместе и переоборудованы под мини-клинику. Здесь находились операционная, перевязочная, ординаторская, хозблок, кабинет самого Стефана, а также две одноместные палаты со всеми доступными к тому времени предметами роскоши: телевизором, видео, мини-баром, роскошной кроватью. Впрочем, за все время пребывания Миро в Стамбуле (скажем, забегая вперед) не было ни единого случая, чтобы заняты оказались обе комнаты. Всегда в определенный период времени у клиники был только один пациент. И однажды, когда отношения со Стефаном стали менее формальными, Мирослав поинтересовался у него, почему бы им не ограничиться одной-единственной палатой? Все равно вторая всегда пустует. «Одна – для плановых операций. Но тебе, как врачу, должно быть хорошо известно: бывают экстренные случаи». Сказано это было таким тоном, что начисто отбило у Мирослава всякое желание продолжать расспросы: какие конкретные форс-мажоры имелись в виду.

Вдобавок сам смысл работы Мирослава кардинально отличался от того, к чему он привык в Карловых Варах. Здесь он не улучшал внешность пациента: допустим, уменьшал слишком (по мнению заказчика) длинный нос, или делал более полными губы, или разглаживал носогубные складки. Теперь он внешность клиентов – менял. И если раньше клиентами Мирослава становились в девяноста пяти процентах случаев женщины, то теперь преобладающим контингентом оказались мужчины. А вели они себя зачастую так, что запросто можно было поставить диагноз (как говорили русские врачи): «шурочка», а то и «белочка»[17], – и вместо операционного стола отправить их в дурдом. Один, к примеру, когда ложился спать, обязательно клал под подушку заряженный пистолет. Другой терпел мученическую боль, однако наотрез отказался от общего наркоза.

Но о том, кем конкретно являлись посетители стационара, Красс не знал. И старался не думать. Сознание порой невольно отмечало разновидности акцентов в их, как правило, дурном английском. Этот – явный итальянец (скорее всего, представитель каморры); тот – араб (наверно, Организация освобождения Палестины); а вот и немец (вероятно, «Красная Армия»).

Да, клиника Стефана оказалась очень и очень специфической. А когда тот, наконец, решил, что Крассу может доверять, однажды, изрядно подвыпив, высказался об их работе со всей определенностью: «Нас с тобой учили, что врач должен быть небрезглив. Так вот, мы с тобой обязаны быть небрезгливыми не только в физиологическом, но и в моральном смысле тоже. И если нам сюда завтра приведут или привезут курдского сепаратиста, который в Турции бомбу взорвал и теперь от властей скрывается, я помогу ему и не сдам полиции – разумеется, если у него найдется достаточно денег, чтобы оплатить наши с тобой далеко не дешевые услуги».

…Мирослав часто думал: выстрел, прозвучавший тогда в самолетном салоне, словно разделил его жизнь на две половины. В одной, первой, он был благонадежным и благонамеренным гражданином, уверенно идущим по карьерной лестнице: отличник в школе, а потом в Университете дружбы народов в социалистической Москве. Подающий большие надежды интерн, молодой блестящий врач. Но вторая, нынешняя, часть его судьбы неуклонно катится под откос: безработный и нищий превратился в пластического хирурга, подпольно изменяющего внешность террористам и мафиози.

Зато с деньгами теперь было все в порядке. Он получал от Стефана наличные в конверте, аккуратно, раз в неделю. Денег хватало, чтобы арендовать хоть и односпальную, зато шикарную квартиру. На работу и домой он добирался на такси. Он мог бы позволить себе купить собственную машину – даже «Мерседес», однако не хотел самостоятельно лавировать в хаотичном стамбульском трафике. Питался Мирослав исключительно на выходе – в кафе и ресторанах. Пару раз в месяц посещал бордель – столь же подпольный, как их клиника.

Ему удавалось даже откладывать. Разумеется, никаких банков. Помещал наличные доллары и дойчмарки в конверт, а его держал в вентиляционном отверстии. Каждая очередная порция, вкладываемая Крассом в пакет, грела душу. Она словно задвигала все дальше и дальше, в пыльный угол сознания, те времена, когда Мирослав мечтал, как о манне небесной, найти на тротуаре оброненную кем-то банкноту или даже монетку.

Однако воистину: человек никогда не бывает полностью счастлив. Ему, царю природы, вечно то жарко, то холодно, он страдает от голода и жажды, а когда его накормят, напоят, дадут хорошее жилище с кондиционированной прохладой (летом) и центральным отоплением (зимой), он тут же начинает желать чего-то еще.

В случае с Мирославом это «что-то еще» приняло облик Юлии Садовниковой. Только ее воображал он рядом с собой во время посещения борделей. И часто вспоминал о молодой женщине безо всякого повода. Ему вспоминалась ее смелость и прямота. И одновременно истинно женское лукавство: как она лихо провела руководителей советской тургруппы, отбилась от коллектива ради него, Миро. Вспоминал ее глаза, порывистые жесты. И ее поцелуй.

О, первый поцелуй! Как многое дает он влюбленным! Сколь о многом рассказывает! Он определяет – и для него, и для нее, – что будет дальше. И насколько далеко зайдут их отношения. И вот в случае с Юлией поцелуй оказался тем самым, что нужен был Мирославу. За этой осторожной манерой целоваться – ряд мягких, чистых касаний, словно птичка пьет воду – Мирослав, казалось, смог бы пойти на край земли. Пройти до конца и провести рядом с Юлей всю свою жизнь. Но теперь… Теперь о ней оставалось только мечтать. Он, совершенно ясно, никогда не сможет больше приехать в Советский Союз. Он даже писать ей не станет, чтобы не скомпрометировать ее.

Самым разумным выходом для него было забыть о русской девушке навсегда. Все равно любовь меж ними невозможна и обречена.

Однако Мирослав не мог этого сделать. И когда запретил себе думать о Юле, гнал от себя мысли о ней, она стала являться ему во снах.

Ладно, придется все отдать на откуп времени, решил Красс. С годами прекрасный образ москвички потускнеет. Не может не потускнеть. А на что еще он может надеяться?

Но однажды… «Мы ожидаем нового пациента, – сказал Стефан. – Завтра. Между прочим, женщину». Мирослав только плечами пожал: женщину и женщину, какая разница. Однако, когда на следующее утро вошел в палату, чтобы познакомиться с клиенткой, он обомлел. Потому что на кровати, спиной к нему, сидела в халатике та самая русская – Юля. Та же фигура, цвет волос, поворот головы, руки и плечи… Пораженный Красс остолбенел, не в силах вымолвить ни слова.

Пациентка почувствовала его взгляд и обернулась. Нет – лицо, увы, оказалось вовсе не Юлиным. Столь же молодым и свежим, однако с совсем другими чертами. Нос – крупнее. Иные брови и разрез глаз. А вот сами глаза – ужасно похожи, та же бездонная синь. Но рот и подбородок чуть более мелкие. Губы – значительно у́же и с опущенными уголками. Словом, девушка походила на Юлю, как походила бы на нее сестра – даже не родная. Максимум сводная.

Но какова природа! Вот это фокусы! Вот это шутки! Она наградила совсем чужую женщину той же самой фигурой и повадкой! «Интересно, – пробежала непрошеная мысль, – а целуется эта красотка так же, как Юлия?»

– Здравствуйте, доктор! – проговорила женщина на идеальном английском.

Акцент американский, машинально отметил Миро, скорее всего, она – с восточного побережья, с севера страны. Нет, эта дама совершенно не может быть русской.

Он по-прежнему хранил молчание, и пациентка насмешливо спросила:

– Со мной что-то не так?

– О, извините, – смутился Мирослав. Надо было как-то объяснить свою окаменелость, хоть что-то сказать. Однако признаваться женщине, что она похожа на другую, тем более при первой встрече, чистое безумие и лучший способ потерять ее навсегда. И тогда Красс повторил то, что говорил уже множеству пациенток: – Я просто поражен вашей красотой.

Ее глаза потеплели, и в тот самый момент Миро уверился: они будут вместе. Он не знал – когда, как долго продлится их связь и насколько тесной душевно будет. Но что они однажды лягут вместе в койку, он не сомневался. Похоже, что-то для себя в тот краткий миг решила и она. Но что – он пока не знал.

* * *

Врача и пациента всегда связывает невидимая нить. Сколько романов начиналось во врачебных кабинетах! А уж сколько кратковременных связей и адюльтеров знают жесткие кушетки смотровых и процедурных, ординаторских, перевязочных и даже операционных! А сколько браков сотворилось – или распалось – со слов доктора: пожалуйста, раздевайтесь!

Американка стала первой пациенткой, которую от начала до конца вел Мирослав. Он не позволял себе с нею ничего личного. Никаких вольностей даже в разговорах, все строго по делу. Первым делом обсудили ее будущую внешность. Мирослав показал портрет, выполненный карандашом (в ту пору век компьютеров еще не наступил). Он нарисовал его за один вечер, вдохновенно, по памяти, но получилось похоже – очень похоже. Любой, знавший русскую девушку Юлю, опознал бы ее в портрете.

Оставалось убедить американку, что именно эти губы, брови, глаза будут для нее самыми выигрышными. Пациентка, разумеется, внесла в рисунок свои правки. И Мирослав горячо поддержал ее, однако сделал все по-своему.

Операция прошла без осложнений.

И вот настал момент снятия повязок. Эту процедуру Мирослав никогда не доверял сестричкам. Всегда, с начала до конца, все делал сам. И уж тем более в одиночку он действовал в тот день.

Девушка – лицо забинтовано, сидит на кушетке, чуть сгорбившись и играя в равнодушие, – вся была напряжена. Мирослав, снимая повязки, оказался настолько близко, что чувствовал ее запах: не духов или дезодоранта, а личный, нутряной, ни на что не похожий. У него кружилась голова, и пару раз он был вынужден прекратить свое занятие и отойти к окну – возникала спонтанная эрекция.

А когда наконец марля, прятавшая ее лицо, была размотана, он протянул пациентке зеркало. И сам стал всматриваться в ее черты – с жадностью и замиранием сердца, какого ни разу после операций еще не испытывал. Лицо пациентки представляло один сплошной синяк – однако тренированный взгляд хирурга разглядел новые черты и понял, что теперь американка как две капли воды похожа на русскую – Юлю Садовникову.

А та, рассмотрев себя в зеркале, вдруг заплакала, закрыла лицо руками.

– Ну, что ты? – мягко спросил Мирослав.

Пациентка замотала головой:

– Нет, это не я!

– Но ты же прекрасна!

– Нет, нет!

– Ты очаровательна, восхитительна, великолепна! Жаль, я не смогу поцеловать тебя в губы – тебе будет больно, но дай мне твои руки.

Она оторвала от лица и протянула ему две свои мокрые от слез длани. Он взял их в свои, поднес к губам и стал покрывать поцелуями.

– Что ты, Миро, не надо, – прошептала она.

Но он уже целовал ее подключичную впадинку…

* * *

– Уедем! Вместе. Прямо сейчас, – говорила она ему.

– Дорогая, но я же работаю.

– У меня теперь много денег, и я куплю тебе новую клинику.

– Перестань. У меня обязательства перед Стефаном.

– Ты подписывал с ним контракт?

– Нет, но…

– А на нет и суда нет. Пойди к нему и скажи, что увольняешься.

Американка выписалась из клиники и поселилась в отеле. Теперь они встречались там.

Ее горячность, ненасытность сводили Мирослава с ума. Он хотел ее всегда. И она, казалось, всегда была готова. Он с ней словно плавал в расплавленной лаве страсти, с трудом отлеплялся от нее. И ему трудно и больно было представить, что вскоре она уедет и они расстанутся навсегда. Нет, нет! Он готов на все, чтобы сохранить ее.

…Когда Миро озвучил Стефану свое решение уволиться, тот помрачнел. Затем сказал:

– Я прибавлю тебе жалованье.

– Нет, я не за деньгами к тебе пришел.

– На двадцать процентов.

– Нет.

– На тридцать.

– Не в деньгах дело.

– А в ком? В той американке?

– Какое это имеет значение!

– Значит, в ней… Послушай, у тебя сейчас хорошее место. И приличная зарплата. А будет еще больше. И ты уйдешь из-за нее? Где будешь работать? На что жить?

– Это мои проблемы.

– Ну, что ж. Неволить не стану. Хочешь уйти – уходи. Только дай мне пару недель, чтобы я нашел тебе замену.

В последующие дни Стефан был с Мирославом приветлив. Он, казалось, преодолел и обиду, и неудобство, что причинял ему уход хирурга. В один из дней пригласил их с возлюбленной обоих на, как он выразился, отвальную пирушку. Они втроем отправились в ресторан неподалеку от Галатского моста. Им подавали камбалу, тушенную в вине, и баклаву. Обед завершили кальяном и просмотром танца живота.

А когда втроем они вышли на сонные темные улицы, из подворотни скользнули две тени. И тут же немедленно куда-то исчез, прямо-таки испарился Стефан – словно и не было его с ними. А Мирослав с девушкой оказались лицом к лицу с двумя мрачными парнями.

«Дьявол!» – ругнулся про себя Мирослав. Как назло, в бумажнике у него лежало несколько сотен баксов. Специально взял побольше, чтоб на спутницу впечатление произвести.

Однако деньги нападавших, как оказалось, не интересовали.

В их руках сверкнули ножи.

Мирослав крикнул американке: «Беги!»

Он не испугался кинжалов. Наоборот, в опасности ощутил эйфорию, небывалый азарт.

А девушка не заставила себя упрашивать. Она развернулась и помчалась прочь по темной улице.

Численный перевес и преимущество в вооруженности сослужили дурную службу наемникам. Они расслабились, полагая, что Миро станет легкой добычей. Но он блокировал первый выпад убийцы, взял его правую руку на болевой и, не жалея, сломал ее: душераздирающий хруст заглушил ужасный вопль. А нож нападавшего оказался у Мирослава. Он ударил им второго – тот успел защититься своим предплечьем, однако лезвие пропороло ему руку едва ли не насквозь. От ближайшего ресторанчика раздались крики и свистки. В их сторону торопились возбужденные люди. И тогда, чтобы не превратиться в глазах свидетелей и полиции из пострадавшего в обвиняемого, Мирослав отшвырнул финку и побежал.

Его не стали преследовать.

Дома он оказался через полчаса.

Миро встретили дверь нараспашку и полный кавардак в квартире. Вещи и книги были разбросаны. Матрацы и подушки вспороты. Даже разбиты склянки с чаем и кофе. А из вентиляции исчез конверт со всеми сбережениями, которые он накопил преданной работой на Стефана.

Через десять минут снизу в домофон позвонила возлюбленная. Она поднялась на этаж, посмотрела на кавардак, коротко спросила: «Что ты собираешься делать?»

– Немедленно уехать.

– Но ты понимаешь, кто это сделал?

– Я догадываюсь.

– И ты собираешься оставить его безнаказанным?

– А что я могу?

Она дернула плечом:

– Мстить.

– Это несерьезно. Будет только хуже.

– Слабак, – выплюнула она.

…В ту же ночь в подпольной клинике Стефана занялся пожар. Все три квартиры, объединенные в лечебницу, выгорели дотла.

А наутро из аэропорта «Ататюрк» вылетели рейсом в Париж Мирослав Красс и Глэдис Хэйл.

* * *

Наши дни. Антигуа

Солнечный луч пробился сквозь занавеску и попытался разбить Танины сновидения. Она отвернулась от окна, закрылась подушкой. Еще хоть немного поспать – заснула лишь под утро… И вдруг яркий свет хлынул потоком, ослепил, накрыл ее.

Таня в страхе села на кровати, заморгала спросонья, увидела – портьера распахнута, комната залита солнцем. А над ее ложем нависает вчерашний огромный пожилой детектив. Майк. И лицо его мрачно.

– Что… что вы здесь делаете? – выдохнула она.

Лихорадочно запахнулась в простыню – спала всегда голышом.

Он приблизился еще на шаг – теперь стоял к постели вплотную. Глядел вожделенно, с легкой насмешкой. Пусть немолод, но совсем не казался дряхлым – наоборот, ловок, силен и безжалостен, под гавайской рубашкой перекатываются бугры мышц. Под мышкой, кажется, кобура. Тянет мощные лапищи к ней…

Татьяна сжалась в комок: «И пискнуть не успею».

Однако наваждение спало – огромный человек отступил. Отвернулся от постели. Буркнул:

– Одевайся.

Садовникова, еще не веря в избавление, быстро натянула футболку, шорты. Может, бежать, пока он смотрит в окно?.. Да нет – о чем она? Парень просто как умеет демонстрирует служебное рвение.

Успокоила себя: «Расслабься. Сладим».

Хмуро произнесла:

– Я вообще-то просила не приходить сюда. Позвонить.

Майк повернулся к ней. Небрежно велел:

– Сядь.

А едва Татьяна исполнила его волю, мрачно произнес:

– Ее арестовали.

– Что?! – ахнула девушка.

– Мамаша твоя, Юлия Садовникова, арестована, – терпеливо повторил детектив.

– Но… – Таня беспомощно хватала ртом воздух. – Почему?!

Он с удивительной для своих габаритов грациозностью поместился в соседнем кресле. Укорил:

– Зря ты не рассказала мне всей правды. Сразу.

Таня проигнорировала упрек, выпалила:

– Но что случилось?

– Она застрелила своего любовника, Мирослава Красса. Я сожалею.

Однако ни малейшего сочувствия Таня в его тоне не услышала.

– Что за бред!.. – Татьяна потерла виски.

– Увы, все улики против нее. Люди видели, как твоя маман входит в дом Мирослава. И, главное, на оружии – отпечатки ее пальцев. Только ее.

– Боже мой…

– Когда ее спросили, зачем она это сделала, Юлия ответила: «Этот мужчина сломал мою жизнь».

– Не-ет, – простонала Садовникова.

Детектив вздохнул:

– Можно было бы попробовать доказать состояние аффекта. Но, увы, здесь не просто ссора между любовниками. У нас в полиции не совсем дураки работают. Отпечатки пальцев твоей матери также обнаружены в резиденции госпожи Хэйл. Поэтому будет выдвинуто еще одно обвинение – соучастие в ограблении. И в другом убийстве – слуги.

– Она ничего не знала! Просто была там! В гостях!

– Почему ты мне сразу не рассказала все? – вновь упрекнул детектив. – Про больное сердце наплела…

– Потому что… потому что мать моя вообще ни при чем. Ее подставили! Мирослав ей сказал, что они в гости к его другу едут. Ни про какую Хэйл она даже не знала…

– И про свое удивительное сходство с ней тоже? – вкрадчиво спросил Майк.

– Конечно, нет! Я вообще не понимаю, как это может быть, – подавленно произнесла Таня. – Даже бабушке звонила. Пыталась узнать: вдруг у матери сестра была?

– И что? – навострил уши человек-глыба.

– Нет. Если бабка даже врет – как сестра могла оказаться в Америке? Да еще миллионершей стать?..

– Версии про сестру у следствия пока нет, – усмехнулся Майк. – В полиции думают, что госпожа Садовникова просто использовала свое удивительное сходство с госпожой Хэйл в корыстных целях.

– Не она использовала – Мирослав, – встряла Татьяна.

Тот будто не расслышал, продолжал:

– Юлия Садовникофф – как две капли воды похожая на миссис Хэйл – выдала себя за нее, чтобы проникнуть в дом американки. Вместе со своим сообщником Крассом они убили дворецкого, взломали сейф, а впоследствии между ними произошла ссора. Не смогли награбленное поделить. В результате господин Красс погиб.

– Это вообще нереально. Абсолютно, – отрезала Таня. – Чтоб мама моя в ограблении согласилась участвовать?! Она бессребреница по жизни. И законопослушная абсолютно. Дороги на красный свет не перейдет.

– Но в том, что она убила Красса, сомнений ни у кого нет. – Детектив взглянул ей в глаза почти с вызовом. Твердо добавил: – Даже у меня. И если ты хочешь матери помочь, пожалуйста, расскажи мне все, что знаешь.

– Да не знаю я больше ничего! – выкрикнула девушка. Твердо добавила: – Только одно. Мать… мама – убить не могла. Это безусловно…

– …в чем практически всегда уверены любящие родственники любого убийцы, – небрежно закончил Майк.

– Хватит чушь нести! – вспылила Татьяна.

– Просто улики бесспорны! – пожал он плечами. – Она арестована фактически на месте преступления. С оружием в руках.

– Кто-нибудь видел, как мама убивала? – бросилась в наступление Садовникова.

– Видели, как она входит в дом.

– Хотя бы слышали выстрел?

– В особняке прекрасная звукоизоляция, – пожал плечами толстяк. – Но полиция там оказалась через десять минут после Юлии. Она стояла над мертвым телом. И в руках ее был пистолет.

– Значит, мама пришла туда, когда Мирослав был уже мертв. А оружие схватила по глупости. Машинально.

– Судмедэксперт клянется, что убили его максимум за полчаса до визита полиции.

– А почему полиция приехала так быстро?

– Им поступил звонок. Анонимный.

– Вот и вся комбинация! Ее просто подставили! – триумфально выкрикнула Татьяна.

Детектив вздохнул.

– Нужно выяснить, кто им звонил. И кто входил в дом до матери!.. – добавила Таня.

Майк по-прежнему молчал.

– Ладно. Я поняла, что вам плевать. – Танин запал иссяк, она откинулась в кресле. – Надо, наверно, в наше консульство позвонить. Нет, сначала лучше Валерочке…

Детектив иронически поднял бровь.

– Я вам что-то должна за ваши услуги? – саркастически произнесла девушка.

И увидела в недоумении: огромный человек встает. Бережно касается ее руки. Произносит – на сей раз голос его звучит на удивление человечно:

– Таня, если бы что-то можно было сделать, я обязательно бы помог. Но ничего, кроме как искать хорошего адвоката, я предложить не могу…

И нервы ее сдали. Татьяна сначала истерически расхохоталась. Потом расплакалась. Майк не утешал. Ждал, пока она успокоится, – снова бесстрастный и незыблемый, будто скала. Даже воды не подал – Таня сама дотянулась до мини-бара, жадно выхлебала целую бутылку. Сухо произнесла:

– Хотя бы увидеться с ней вы мне поможете?..

– Да, – вздохнул частный детектив.

* * *

…Это было ужасно. Просто ужасно. Мамочка – всегда такая авторитетная, уверенная в себе, – теперь перепуганная, согбенная, словно старушка. Повторяет, как заклинание:

– Доченька, прости… прости…

И все заготовленные слова – из головы прочь, Таня обнимает мать, плачет – им хотя бы позволили остаться наедине. Без внешнего наблюдателя, всего лишь под оком видеокамеры.

– Я… я всегда учила тебя… – всхлипывала мать, – вести себя достойно, чтоб мне за тебя не краснеть… А сама, сама…

В голосе ее звенело неприкрытое отчаяние.

– Мама… – только и выдохнула Татьяна. – Но ты можешь хотя бы объяснить мне – зачем?!

– Он… Мирослав… позвонил мне. – Юлия Николаевна горько усмехнулась. – Наговорил, напел, убедил. Клялся, что все расскажет – и я пойму. Хотел все объяснить еще там, в сторожевой башне, я сама виновата, что убежала. И я… я… будто под гипнозом… – Юлия Николаевна всхлипнула, – пошла на его зов.

– Но зачем ты его убила?

– Таня, ты что? – Мать даже отпрянула. – Как тебе в голову такое могло прийти?! Ты тоже поверила им?!

– Но ты же сама говоришь, что виновата!

– …лишь в том, что доверилась Мирославу, – горько пожала плечами Юлия Николаевна. – Но я никогда и никого не смогла бы убить. Даже того, кого искренне ненавижу.

– Но…

– Мирослав позвонил мне туда, в отель. Умолял приехать к нему. В его дом. В наш дом, – печально усмехнулась мать. – Я исполнила его волю. Дверь была незаперта, я удивилась, что он не встречает, окликнула. Мирослав не отозвался. Ну, я и зашла. А там он… на полу. Лицом вниз. В крови. Дальше, – она судорожно всхлипнула, – ничего не помню.

– А пистолет? Говорят, у полиции есть пистолет – и на нем твои отпечатки пальцев?!

– Возможно, – склонила голову Юлия Николаевна. – Оружие валялось рядом, на полу. Наверно, я коснулась его, когда бросилась к Мирославу. Когда пыталась помочь ему…

– Дьявол! – гаркнула Татьяна. – А зачем ты наговорила им? – Она передразнила: – «Этот человек сломал мою жизнь!» Было такое?!

– Но это ведь действительно так, – ясными глазами взглянула на нее мать.

«Может, она издевается?!» – мелькнуло у Тани.

Пожалуй, нет. Просто в шоке до сих пор. И не понимает пока, что ей придется отвечать за убийство. За два убийства – в чужой стране.

– Я так хочу домой, – печально произнесла мама. – Кажется, все бы сейчас отдала, чтоб оказаться в своей квартирке. Укутаться в плед. Заварить чаю…

«Что мне стоило, идиотке, вчера остаться в отеле, с ней. Подождать, пока она проснется, не спускать с нее глаз, – покаянно думала Садовникова. – Нет же, потащилась на пляж. Смотрела на рыбок. Кокетничала с мальчишкой-скульптором… Или хотя бы почему я не догадалась просто забрать у нее телефон?!»

– Таня, прости меня, – еще раз повторила мать. – Я виновата, кинулась головой в омут. Но я ведь немолода, думала: последний раз в жизни шанс выпал. Я действительно любила Мирослава. Помнила его. Ждала. И еще мне так не хватало заботы. Любви…

– Мам. Все будет в порядке, – твердо произнесла Татьяна.

И в страхе подумала: «Что ж я Валерочке скажу?! Он-то меня сюда отправил, чтоб я за матерью присмотрела. А я…»

* * *

Работа плоха хотя бы тем, что требует свежей головы. Шеф их всех пас четко. Только глянет в глаза – и будто просканировал. Кто вчера сколько выпил, кто посмел похмелиться. И на «травку» у босса нюх, как у специальной собаки.

Но сегодня небеса сжалились. Начальник с самого утра отправился на происшествие, потому удалось сбежать в патио и сделать пару затяжек, благо косячок ядреный имелся. Вчера вечером подфартило, достался вообще за красивые глаза. А потом еще Педро, сторож, предложил ему «little sip». Так что день складывался очень даже душевно. Кларк блаженствовал под сенью агав в тенечке, покуривал – все в рамках закона! – «Кэмел» без фильтра, наблюдал, как по небу лениво ползут облака, а во дворе полицейского управления мечутся посетители. Народ самый разношерстный: раззявы-туристы (украли кошелек), кислого вида дамочки (поколотил муж), а еще курьеры с пиццей, хищнолицые журналисты, безутешные родственники – кутузка тоже рядом, в соседнем крыле.

«И чего неймется людям? – философствовал Кларк – косячок с раннего утра привел его в благодушное настроение. – Все спешат куда-то, волнуются из-за ерунды, лица озабоченные… Так вся жизнь в беготне пройдет!»

Сам был готов просидеть под агавой хоть вечность. Но разве дадут?.. Шофер в полицейском управлении – работа хлопотная. Лейтенант уже вопит на весь двор:

– Кларк! Хорхе! Где вы, черт вас дери?! На выезд!

Ну, Хорхе, его напарник, известно где. Кадрит девчонок, тоже у человека забота. Но не сдавать же его.

– Мы тут, господин лейтенант! – откликнулся Кларк. – Уже идем!

И через пару минут оба сидели в фургоне. Кларк за рулем, напарник (он считался охранником) рядом. Живописал восторженно про какую-то новенькую из буфета. Кларк слушал вполуха – не был охоч до женского пола, а уж когда под кайфом находился, и вовсе дамы его бесили.

…А конвой к джипу, будто назло, бабу привел. Белая, приличная – в их тюряге неслыханная редкость.

– Вау! – сразу оживился Хорхе. – А она ничего. Давай (это Кларку) ей кондиционер включим!

В принципе, заключенных полагалось перевозить в относительном комфорте, но оба всегда включали кондиционер лишь на кабину. И сейчас с какой стати исключение делать, ресурс дорогого оборудования тратить?

– Ты сдурел? – лениво прикрикнул на напарника Кларк.

Мимолетно взглянул на тетку (монитор в кабине позволял видеть, что творится в фургоне), фыркнул презрительно:

– Ей же лет сто!

– Не сто, а сорок пять, сорок шесть, – авторитетно поправил Хорхе. – Для женщины самый сок!..

Кларк только плечами пожал. Его и аппетитные проститутки (когда их возить приходилось) бесили, а тут – поникшая почти старуха. Интересно, за что она в тюряге?

– Отвезете ее к сторожевой башне, там уже ждут, будет следственный эксперимент, – приказал лейтенант. – Да побыстрей! И глаз с нее не спускать. Код «А».

Код «А» – это сильно. Убийца, значит. А с виду будто училка школьная. Чего ей-то спокойно не жилось?

– Та самая, что любовника своего застрелила, – просвещал, пока выезжали со двора, Хорхе. – Они вместе богатый дом взяли, а потом добычу поделить не смогли. Тетка психанула – и бах! Бах!

– Да, я что-то слышал, – рассеянно ответствовал Кларк.

Мысли неслись совсем не про тетку, а что до сторожевой башни путь долгий. Хорхе же, хоть бабник, парень надежный. Не сдаст. Сейчас из города выедем – и можно за косячок браться.

…Движение сегодня на дорогах нервное, суматошное. С ума, что ли, народ посходил – нет бы спокойно на пляжах лежать, все едут куда-то. Хорхе тоже суетится, все пытается по громкой связи с арестанткой беседу завязать. Она по-английски еле-еле, у напарника родной испанский, получается разговор глухого с немым. Но кричат громко, в голове аж молоточками отдается.

– Тихо вы! – рявкнул было Кларк.

– Слушай, да не лезь ты! Кури спокойно свой косяк! – окрысился напарник.

Он уговаривал тетушку на жутком англо-испанском снять кофту. Та не понимала, лепетала растерянно:

– What? What?

– На фига тебе ее сиськи обвислые сдались? – фыркнул Кларк.

И, благо из города выехали, с облегчением закурил.

Но от силы пару затяжек сделал – новая напасть. Через все шоссе растянулось стадо – нелепые вислоухие мулы.

– А, чтоб вас! – Кларк резко затормозил, машину занесло.

Дамочка, он видел на мониторе, едва не свалилась со скамейки.

Хорхе тоже разозлился, открыл окно, заорал на пастуха:

– Куда своих тварей вывел?..

А тот, вместо того чтоб мулов пошевелить, к машине заторопился, руку к уху прикладывает, орет:

– Чего?!

– Стадо свое, к черту, уводи! – Хорхе высунулся в окно еще дальше, рявкнул во все легкие.

И вдруг – Кларк опешил – голова напарника исчезла, раздался неприятный хруст. А спустя еще секунду распахнулась его собственная дверь. И спорить с огромным мужиком в черной маске (в руках пистолет) водитель, конечно, не решился.

* * *

– Таня, я ведь говорил тебе: все получится! – Юного скульптора переполнял восторг.

Садовникова на заднем сиденье автомобиля в обнимку с мамой тоже была счастлива. И только Майк – он сидел за рулем – выглядел неприкрыто мрачным.

– Мы сделали это! Сделали! – продолжал ликовать Дэн.

– Слушай, заткнись, а? – раздосадованно попросил пожилой детектив-гора.

Кажется, его переполняло раскаяние, что пошел у Татьяны на поводу. Или, скорее, он считал, что продешевил.

Когда Таня впервые заикнулась про побег, Майк был непреклонен:

– Бесполезно. Опасно. Глупо.

Странно было б, если бы согласился сразу.

Она достала из кошелька золотую кредитную карточку.

– Таня, у меня на острове легальный бизнес, – поморщился Майк. – Какой мне смысл рисковать?

– Пятьдесят тысяч, – выпалила она.

Сумма явно произвела на него впечатление. Детектив задумался. После паузы медленно произнес:

– Допустим… технически это возможно. Но что дальше? С острова твоей матери не выбраться.

– Пятьдесят тысяч, когда мы окажемся… допустим, в Мексике.

– Ты меня за дурачка держишь? – обиделся Майк. – Один транспорт – чтоб без документов и чтоб не сдали – нам влетит тысяч в тридцать!

– О’кей. Тогда я заплачу тебе восемьдесят, – не стала торговаться она. – Покрою все твои расходы. Не бойся, деньги у меня есть. Можем вместе сходить в банк – ты убедишься.

Детектив вздохнул. Обратился к ней отеческим тоном:

– Таня, я понимаю, конечно. Ты хочешь спасти свою маму. Но, по большому счету, только хуже сделаешь. Даже если ей удастся скрыться, все, не будет больше госпожи Юлии Садовниковой. Ее объявят в международный розыск. До самой смерти придется прятаться. Тем более, ты говоришь, мама твоя ни в чем не виновна. Не проще ли нанять ей хорошего адвоката? Получится дешевле. А главное – гораздо разумнее.

– Но я не хочу, чтоб мама оставалась… там! – Таня вспомнила антураж местной тюрьмы, и по спине сразу пополз холодок. – Ни дня, ни минуты!..

– Адвокат может ходатайствовать, чтобы ее выпустили под залог, – произнес Майк.

Однако уверенности в его голосе не было.

– Какой залог?! Когда ее в двух убийствах обвиняют? – взвилась Татьяна.

И Дэн (Таня предусмотрительно прихватила с собой собственного защитника) тоже загорелся, начал давить на друга:

– Майк, ты же сам говорил, что с финансами у тебя труба! А тут полста чистыми!

– Или самому в тюрягу. Лет на пять.

– Да ладно, ты же профессионал! Кому в голову придет подозревать тебя?.. А уж меня, – Дэн весело рассмеялся, – тем более. – И беспечно добавил: – Хотя заголовки были бы неплохие: «Известный скульптор арестован за участие в вооруженном налете».

– Не будет никаких заголовков, – заверила обоих Татьяна. – Мы, все трое, умные люди. Сработаем чисто.

– От вас-то двух какой толк? – Майк смерил их с Дэном презрительным взглядом.

– Значит, ты согласен?! – просияла девушка.

– Не знаю пока, – осторожно ответствовал Майк. – Сначала мосты навести нужно.

Им повезло. Уже на следующий день, выяснил детектив, был намечен следственный эксперимент. Юлию Николаевну должны доставить на место одного из преступлений, в сторожевую башню. Повезут в сопровождении конвоя в спецмашине.

– Шоферит завтра Кларк, – просвещал их толстяк. – Я его знаю. Парень – пофигист, тупица и еще «траву» очень любит. Ты, Дэн, сегодня вечерком к нему подкатишься. Вместе выпьете, угостишь его косячком, с собой обязательно дашь. Лишь бы он не переборщил.

А уж стадо – на час – обошлось и вовсе в сто долларов.

– Ты гений, Майк, – с чувством произнесла Таня, когда их джип с тонированными стеклами рванул прочь с поля битвы.

– А ты теперь… нет, мы, все четверо, – вне закона, – хмуро откликнулся тот.

– Брось, – отмахнулась она. – Мы просто восстановили справедливость.

Все еще в эйфории, Таня пока не задумывалась о последствиях авантюры. Не ведала и о том, что скажет отчиму, когда, наконец, придется докладывать ему о случившемся. Главное, мама – пусть бледная, с опущенными плечами – жива-здорова и сидит с нею рядом.

* * *

Майк, с виду недотепа, предусмотрел действительно все нюансы.

Их джип практически сразу свернул с шоссе, петлял на плохоньких грунтовках, пробирался по лесным дорогам. Беспечный Дэн умудрялся еще вещать тоном экскурсовода:

– Проезжаем заброшенный сахарный завод, владения сэра Кристофера Кодрингтона. Раньше тут работали негры, то есть, пардон, афроамериканцы. В 1834 году рабство отменили, и все сразу пришло в упадок…

Таня не слушала, сидела как на иголках. Минуло уже больше часа, властям давно пора объявить какой-нибудь местный план-перехват, выслать на их поиски патрульные вертолеты. Однако никто их не преследовал, небо было чистым. А куда они едут – Майк не говорил. Лишь буркнул в своей вечно недовольной манере:

– Не дергайся. Все под контролем.

Наконец, джип затормозил у кромки поля. Ни моря поблизости – где бы их ждал катер, ни жилья, ни вообще малейших признаков жизни.

– Куда ты нас привез? – нахмурилась Татьяна.

Он взглянул на часы.

– Выгружайтесь, быстро! Сейчас все будет.

Таня вышла из машины. Просто рязанская губерния: зеленая трава, пчелы, медовые ароматы. Единственное отличие от российской глубинки – высоко в небе кондоры парят. А еще выше, за легкими облаками – тарахтит крошечный самолетик.

– Сейчас полетим на Гваделупу, соседний остров, – наконец снизошел Майк. – Там познакомлю вас с одним очень полезным человеком. Старший помощник на круизном судне. Поедете с ним по чужим документам, естественно. Порт назначения Фортендейл, Соединенные Американские Штаты.

А «кукурузник» уже над их головами, протарахтел, навонял керосином, лихо приземлился.

– Прошу, поднимайтесь на борт, располагайтесь, отдыхайте! – балагурил скульптор. – Вскоре после взлета вам будут предложены горячительные напитки и ужин!..

– Слушай, заткнись, а? – прикрикнул на младшего друга пожилой Майк.

Хотя все пока шло удачно, плохое настроение его не покидало. И на Татьяну он поглядывал очень странно. Прежде-то неприкрытое вожделение в глазах плескалось, а сейчас почти с сочувствием смотрел. «Будто догадывается, что авантюра наша добром не кончится, – подумала она. – Или…»

Задумалась, начала вспоминать, забеспокоилась… Как-то очень уж быстро удалось ей уговорить пожилого детектива совершить ради нее преступление. Восемьдесят тысяч долларов – конечно, здесь, на Антигуа, хорошие деньги, но неужели стоило ради них так рисковать? Свободой, может быть, даже жизнью?.. А Дэн – тот вообще непонятно зачем ввязался в эту историю. Гонораром с ним Майк делиться явно не намерен. Неужели только ради прекрасных Татьяниных глаз? Но ведь она не обещала ему ничего – кроме ни к чему не обязывающего свидания. Он, что ли, рыцарь бескорыстный?

«Или, что скорее, у них обоих собственный интерес?» – обеспокоенно подумала Садовникова.

Но только теперь куда уже отступать?

…Самолетик взлетел, в иллюминаторах промелькнули городские беленые домики, центральная площадь, собор Сен-Джонс, форт, злосчастная сторожевая башня…

«Вещи мои все там остались», – мелькнуло у Татьяны. Она, конечно, сдала свой чемодан в гостиничную камеру хранения, но доведется ли ей вернуться на остров? Возможно, да. Тоже, как маме, арестанткой.

Таню передернуло.

«Зря, ох, зря нагородила я огород, – покаянно подумала она. – Лучше б сразу, как про мамин арест узнала, позвонила бы Валерочке…»

– Не кисни, красавица! – перекричал шум мотора Дэн. – Жизнь прекрасна, нас ждет Америка! Небоскребы, биг-маки, сабвеи, Голливуд!

Даже мама, и та улыбнулась его энтузиазму.

Только огромный Майк по-прежнему оставался мрачен.

Хотя им продолжало везти и дальше.

Через полтора часа самолетик приземлился опять на неприметном поле. С краю его их ждала машина – без водителя, ключи в зажигании. Пилоту, Таня заметила, Майк не платил, только поблагодарил и руку пожал.

– Слушай, откуда все это? – заинтересовалась девушка. – Кто тебе помогает?

– О-о, наш детектив – большой человек! – дурашливо произнес Дэн.

– Замолчи, – вновь оборвал его тот. А Татьяне бесстрастно ответил: – Друзья.

– Да, друзей у него полно! – никак не успокаивался скульптор. – Самых разных. Сейчас старпома увидите – вообще обалдеете! Вы, кстати, как насчет рабочих профессий?

– В смысле? – не поняла Таня.

– А вас на теплоход, думаете, пассажирками возьмут? – хохотнул молодой человек. – В обслугу! Горничными, официантками… Или посуду мыть.

– Я могу работать крупье[18], – улыбнулась девушка. И обратилась к Майку: – И все-таки я не понимаю. Ты сказал, что мы поедем по чужим документам. Но у американцев пасс-контроль строжайший! Если в паспорте стоит штатовская виза – значит, в базе данных должны быть наши отпечатки пальцев. Они их всегда на въезде сверяют.

– Ну, значит, у вас будут американские паспорта! – беззаботно откликнулся Дэн. – Гражданам США отпечатки сдавать не надо.

– Тогда вы продешевили. Штатовский паспорт – один! – дешевле, чем за сто тысяч, купить невозможно, – парировала Таня.

– Можешь нам доплатить, я не возражаю! – окончательно развеселился скульптор.

Майк же веско произнес:

– Я обещал, что вы с мамой отсюда уедете. Значит, уедете.

Но в глаза ей при этом не смотрел.

«Где подвох, где?!» – продолжала терзать себя Таня.

И еще одно беспокойство: мамочка сидит рядом, будто неживая. Глаза прикрыла, лицо бледное. Похоже, хоть с опозданием, но шок ее настиг.

…Гваделупа оказалась островком ухоженным, аккуратным. Беленые домики, пышные кроны пальм, улыбчивые (в большинстве черные) лица.

– А этот ваш старпом – он здесь живет? – полюбопытствовала Таня.

– Он… – Майк сделал секундную паузу, – он тут дом снимает. Отдыхает между рейсами.

«Нет, слишком, слишком все чудесно. Маму вызволили – легче легкого, да тут еще, очень кстати, и старпом подвернулся, причем на круизном корабле».

Татьяна совсем растревожилась. И когда припарковались у неплохого трехэтажного особняка в колониальном стиле, вылезала из машины неторопливо. Притворилась, что подвернула ногу… нарочито забыла в салоне сумочку… А сама осматривала окрестности.

Нет, решительно ничего зловещего. Домик – хотя и на отшибе, поблизости ни магазинчика, ни другого жилья – с виду дружелюбный, мирный. Почему-то ни единого на нем балкона – белье сушится на веревке, протянутой от окна третьего этажа к пальме во дворе. У порога – пара велосипедов, на перилах крыльца забытый пивной бокал. Ворота безо всяких автоматических приводов и даже не запираются, Майк просто створку толкнул.

Старпом (он назвался Ричардом Трэвисом, «можно просто Дик») показался ей человеком симпатичным. Приветствовал их широкой улыбкой. Провел в гостиную (старенькая плетеная мебель, прохладная плитка, занавески колышутся на морском ветру). Усадил на диван, предложил коктейли.

– Я бы хотела джин-тоник, – улыбнулась ему в ответ Татьяна.

– А мне… просто воды. – Мама выглядела все хуже, бледно-зеленая, хватала ртом воздух.

– Вам плохо? – обеспокоился старпом.

– Нет-нет, – поспешно откликнулась мамуля. – Просто… устала немного.

– Ну, отдохнете, – дружелюбно откликнулся мистер Трэвис. – Время будет.

И небрежно кивнул Майку с Дэном:

– Все, ребята, свободны. Дайте дамам покой!

Те послушно покинули гостиную (от Майка на прощание Тане вновь достался печально-сожалеющий взгляд). А едва дверь за ними захлопнулась, лицо старпома мигом лишилось добродушной улыбки. Не обращая на Татьяну внимания, он приблизился к Юлии Николаевне и сухо молвил:

– Все, довольно комедии. Говори, где они?

Та растерянно взглянула сначала на него, потом на дочь.

– Простите… I don’t understand.

– Госпожа Садовникова, не советую вам темнить. Где они?!

Мама напряженно вслушивалась в английскую речь.

– Она правда не понимает! – вмешалась Татьяна. – И вообще, что вы себе…

– Заткнись! – оборвал ее мужчина. Схватил Юлию Николаевну за плечи, грубо встряхнул: – Где то, что вы взяли в особняке Хэйл?!

– Я…

Таня бросилась к двери.

– Стоять! – рявнул Трэвис.

Девушка дернула ручку – заперто. Кричать?.. Но кто услышит?

Она решительно вернулась, попыталась стряхнуть с маминых плеч грубые мужские руки. Сердито сказала:

– Послушайте! Она действительно вас не понимает. Хотите с ней пообщаться – я могу перевести. И вообще: что за методы? Давайте поговорим, как цивилизованные люди!

– Что ж, давай, – лжестарпом нехорошо усмехнулся. – Мне нужно содержимое сейфа Хэйл.

– Но мама даже не знает, что там было!

– Ложь! – оборвал ее мужчина.

– Таня, объясни мне… – жалобно пискнула мама.

– Он говорит… – начала Таня.

И вдруг Юлия Николаевна пошатнулась. Схватилась за сердце. И безвольной куклой рухнула на пол.

– Мама! – бросилась к ней дочь.

– Чертов цирк! – злобно прошипел Дик.

Грубо схватил Юлию Николаевну за руку, попытался приподнять – однако ноги ее подкосились, голова безвольно повисла.

– Идиот! – взъярилась Татьяна. – Она в обмороке! Позовите врача!..

– Ладно, – зловеще усмехнулся Трэвис. – Сейчас будет вам врач.

Стукнул кулаком в стену – дверь в гостиную практически сразу же распахнулась. На пороге показались двое: по виду мексиканцы. Трэвис отдал им короткое распоряжение на испанском – смысла Таня не поняла.

Один из мужчин легко подхватил Юлию Николаевну на руки. Второй взял Татьяну под локоток. Сопротивляться? Кричать? Но мама совсем беспомощна… Нет, сейчас – покорность и только покорность. Лишь бы их не разлучили!..

Сумрачный коридор, лестница… На третьем этаже ее втолкнули в одну из комнат. Юлию Николаевну, по счастью, оставили здесь же – мексиканец небрежно, как куль, сгрузил ее на не застеленную кровать. С ужасающим акцентом велел по-английски:

– Сидеть тихо!

Направился к двери.

– Ей нужен врач! – крикнула вслед Татьяна.

Мужчина не ответил. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Мама жалобно застонала, и Таня бросилась к ней. Схватила за руку, нащупала пульс.

В медицине она не разбиралась, но, кажется, болезнь матери не смертельна: сердце билось очень быстро, не меньше ста двадцати ударов в минуту, зато ровно, без перебоев.

– Ма-му-ля! – Она требовательно потрясла Юлию Николаевну за плечо.

И та послушно распахнула глаза, испуганно взглянула на дочь:

– Таня? Что?.. Что случилось?

Нахмурилась, оглядела незнакомую комнату, привстала:

– Где мы?

– Ты правда сознание потеряла? Или прикидывалась? – строго произнесла Татьяна.

Мамины очи мгновенно наполнились слезами.

– Танечка! Ты что?

– Ладно, прости, – буркнула дочь.

Хотя ей опять показалось, что мама знает куда больше, чем говорит. И амплуа испуганной простушки – искусно сыгранная роль, не более.

Но в любом случае влипли они сейчас – обе. Значит, надо думать, как выбираться отсюда.

Таня подошла к окну. Открылось оно свободно. Девушка с надеждой распахнула створку… М-да. Можно даже не пробовать. Третий этаж. А потолки в доме – высоченные. Сделать, как в авантюрном романе, веревку из простыней? Но постельного белья нет. В комнате вообще ничего не имелось, кроме единственной голой койки. И дверь заперта. Неужели им остается покорно ждать развития событий?..

Одна радость: мама уже совершенно пришла в себя, села на кровати. Спросила – голос больше не срывался:

– Таня! Ты можешь мне объяснить, чего они от нас хотят?

– Мистер Трэвис сказал, по-моему, ясно: ему нужно то, что вы с Мирославом украли из сейфа.

– Но я…

– Да. Да. Я уже поняла: ты святая. В ограблении не участвовала и вообще ничего не знаешь, – с раздражением откликнулась дочь.

– Танечка, зачем ты так? – с укором произнесла Юлия Николаевна.

– Да затем! – Таню переполнял гнев. – С нас требуют нечто чрезвычайно ценное. Иначе б не стали из тюрьмы тебя вытаскивать. Неужели непонятно: они вовсе не помочь нам хотели. Они просто выполняли приказ этого Трэвиса! Вот небось хихикали про себя, когда мы в благодарностях рассыпались, деньги им предлагали! А ты клянешься, что даже не знаешь, о чем речь!

– Но я правда не знаю!

– Там, в сторожевой башне… ты видела труп дворецкого. А Мирослав – что он делал? У него хотя бы в руках что-нибудь было?

– Н-нет… Сзади, на столе только…

– Что?

– Бархатные коробочки. Вроде с драгоценностями… И еще, по-моему, холсты. Картины.

– Какие?

– Не видела я! Они свернуты были!

– А дома у него?

– Нет, – помотала головой мать. – Ничего.

– Ладно, – вздохнула Таня. – Примем твою версию, что в особняк явился кто-то до тебя. Прикончил Мирослава и прихватил драгоценности, картины – или что там еще в сейфе было. Но тогда возникает вопрос: Мирослав – грабитель номер один. Некто – тот, кто его убил и добычу забрал, – второй. А эти ребята, что нас здесь держат… Трэвис и иже с ним. Они – кто?..

Татьяна насупилась, вспомнила:

– Дэн ведь мою скульптуру наваял… и в любви мне объясняться начал еще до того, как Мирослава убили. Явно неспроста. Он (или сообщники его) тебя, похоже, прямо от сторожевой башни пас. Значит, выяснили, что ты находишься у меня в номере. Со мной познакомились, выходит, тоже из-за тебя. – Девушка помрачнела. – Они все знали, все! И, наверно, проследили, как ты к любимому своему из гостиницы помчалась… Но тогда они должны понимать, что у тебя и ворованного ничего нет. Бр-р… – она помотала головой. – Вообще ничего не понимаю…

Подошла к окну, выглянула в пустынный двор, начала размышлять:

– А как они, интересно, будут действовать дальше?

– Поймут, что мы ни при чем, – поспешно отозвалась мама, – и отпустят нас.

– Ага, – злорадно закончила Таня. – Поймут, что они зря старались. Зря вытаскивали тебя из тюрьмы. А ты на самом деле абсолютно не в курсе. И что тогда?

Мама испуганно помотала головой:

– Не знаю…

– Да просто сдадут нас властям. Нас обеих. А сами скроются.

Юлия Николаевна поежилась.

– Или другой вариант… – безжалостно продолжала дочь. – Они по-прежнему будут думать, что ты все знаешь. И начнут вытягивать из тебя информацию. Догадываешься, каким образом?

– Таня, пожалуйста, перестань! – взмолилась мать.

– Так или сяк – перспективы нерадостные, – подытожила Татьяна. И властно произнесла: – Значит, нужно линять отсюда.

– Но каким образом?

– Жди, – велела дочь. – И только попробуй пискнуть.

Решительно распахнула окно, вскочила на подоконник.

– Таня! – тихо ахнула мама.

– Я сказала тебе: молчи! – прошипела дочь. – Не волнуйся. Я знаю, что делаю.

Сняла с пальца колечко, положила на подоконник. Жаль, конечно, отправляться без талисмана, но он будет только мешать.

…Еще когда во дворе находились, Таня обратила внимание: в месте перекрытий меж этажами, по прихоти архитектора, есть выступ. Не очень широкий, выдается сантиметров на пять максимум, но удержаться можно. Тем более что сложен дом из природных камней. Между ними промежутки совсем несерьезные – но Таня, по счастью, несколько раз захаживала на скалодром. И демонстрировала, как уверял инструктор, незаурядные способности.

Попробуем удержаться – иного выхода все равно нет.

Она еще раз оглядела двор – пусто. Осторожно спустила с подоконника ноги, нащупала стопой выступ… Ох, страшно!.. Таня, которая занималась парашютным спортом, всегда боялась малых высот. Когда – даже если у тебя за спиной парашют, шансов никаких нет. Как сейчас – до земли метров пятнадцать, и ни кустика, ни травы – один камень…

Пока стоишь на приступке и держишься за подоконник – еще нормально, но стоило перенести правую руку в прореху меж камнями, как ее охватила настоящая паника. Одно неверное движение, мамин вскрик или шаги во дворе – и она полетит вниз…

«Вернуться?» – мелькнула малодушная мысль.

Нет. Она оторвала от подоконника и вторую руку. Преодолеть ей надо всего-то четыре метра до соседнего окна. Будем молить судьбу, чтобы в той комнате никого не оказалось. И чтобы со двора ее никто не заметил.

…Вернулась в темницу через семь минут. Показалось: будто всю жизнь за жалкие мгновения прожила. Руки тряслись, на ногти вообще лучше не смотреть (потому в свое время она отказалась от скалолазания – с маникюром оно не совместимо абсолютно). Седые волоски тоже наверняка появились. Но зато она явилась с добычей. Бухта, состоящая из тридцати, примерно, метров веревки – по-буржуйски надежной, не меньше двухсот килограммов на разрыв. Спасибо, спасибо тебе, неведомый архитектор! За приступок меж этажами, за выступы между камнями. А главное, что не предусмотрел ты в своем творении балкона. Белье местные обитатели сушили на веревке, протянутой меж домом и высоченной кокосовой пальмой.

– Т-теперь вообще ерунда, – чуть заикаясь после пережитого, объявила Татьяна.

И надежным морским узлом приторочила веревку к водопроводной трубе, очень кстати шедшей рядом с подоконником.

– Танечка… – Юлия Николаевна, конечно, поняла ее план, но смотрела со страхом. – Я… я никогда этого не сумею.

– Тогда оставайся, – пожала плечами дочь. – Жди, когда мистер Трэвис тебя расспрашивать начнет. По-серьезному. – И прикрикнула (вышло грубо): – Давай, пошевеливайся!

Мать повиновалась. С лицом страдалицы ступила на подоконник…

И в этот момент дверь в комнату распахнулась.

На пороге стояли Дэн и Майк.

* * *

Давно. Мирослав Красс и Глэдис Хэйл

Впервые Мирослав поцеловал Глэдис месяц спустя после их первой встречи. И был разочарован. Ему удалось подделать Юлино лицо, но не удалось передать пациентке повадки той русской. Юля целовала его осторожными, мимолетными, почти стыдливыми касаниями. Глэдис впивалась требовательными, агрессивными губами.

Когда Красс впоследствии вспоминал совместную с Глэдис, псевдо-Юлей, жизнь, он пришел к выводу, что его разочарование в ее поцелуях стало началом конца в их отношениях. Впрочем, до окончательного разрыва было еще очень далеко. Секс с Глэдис по-прежнему восхищал его. Дни, проведенные совместно, тоже радовали Мирослава. Девушка была умна, красива, целеустремленна, амбициозна. И она любила его. А еще – у нее было много денег.

Об истоках своего богатства Глэдис ничего не говорила. Как и не рассказала ему, зачем ей понадобилось в свои двадцать шесть лет столь радикально изменять внешность. Миро не докучал ей расспросами. Он отчего-то чувствовал: когда-нибудь она ему все расскажет. Однажды Глэдис доверила ему свое лицо. Потом – тело. И он чувствовал, настанет момент, и она раскроет ему душу. Просто время еще не пришло.

Мирослав завидовал Глэдис. Она могла себе позволить работать не за деньги, а в свое удовольствие. Устроилась – для удовольствия! – простой смотрительницей в художественную галерею. И записалась на курсы живописи.

А Мирославу понадобилось все начинать с нуля. Снова! Уже в четвертый раз! И только самый первый – дома, в Чехии – был обычным становлением профессиональной карьеры. Второй раз он попытался выбиться в люди в Германии после отсидки (и не преуспел). В третий – ему наконец удалось подняться в Стамбуле. Но вскоре он все потерял (и обрел Глэдис). И вот опять ему предстояло карабкаться вверх. Сначала подтверждать свой диплом, потом дежурить по тридцать шесть, а то и сорок восемь часов напролет…

Если б у него был талант, настоящий врачебный талант! Но он знал, что всего лишь крепкий (да еще не слишком усидчивый) ремесленник. Руки неплохие, но вот врачебной интуиции, абсолютно необходимой хирургу, недостает. Потому в свое время, еще в Чехословакии, пациенты у него умирали. Лечил их вроде по всем канонам. А предвидеть осложнения и противостоять им – не сумел…

…Не раз и не два Мирославу хотелось сказать Глэдис: послушай, ведь ты обеспечена. Ты можешь своим состоянием прокормить нас обоих. Так почему я должен так тяжело упахиваться? Пробиваться? Бороться с собой? Почему бы и мне, как тебе, не устроиться на работу не бей лежачего? Не пожить в свое удовольствие? Но чутьем он понимал: разговор на эту тему явно не понравится Глэдис. А он не хотел ее потерять. Тем более что она часто мечтала вслух, как Мирослав станет главврачом косметологической клиники – самой дорогой и модной в мире.

Его бесило, что у Глэдис оставались от него тайны. Временами она исчезала на несколько дней, а то и на неделю. И когда он пытался расспросить ее, требовал ответа, она со смехом отвечала:

– Кто платит по счетам, тот и босс. И он ни перед кем не отчитывается.

Или:

– Маленькие тайны друг от друга делают отношения острее, разве нет?

Он по-прежнему понятия не имел о ее прошлом. Откуда, к примеру, взялось ее богатство. И почему ей понадобились в самом цветущем возрасте пластические операции.

И однажды решил, что просто обязан это выяснить.

Изначально задача казалась неосуществимо трудной: прочитать все главные информационные ленты, просмотреть ведущие газеты мира… Хорошо хоть время поиска можно было сузить.

Мирослав и сам не мог понять, что он искал. Весьма вероятно – нечто криминальное. Но что конкретно (и где), он не ведал. Только предполагал – когда событие произошло. За точку отсчета он принял день появления Глэдис в их стамбульской клинике. От той даты отсчитал назад один месяц. Вряд ли что-то, в чем была замешана Глэдис, произошло раньше.

Для начала он решил поработать с прессой на тех языках, которыми худо-бедно владел: чешском, словацком, русском, немецком, английском. Если ничего не найдет, придется заказывать переводы с китайского, французского, испанского, тайского и так далее.

Однако… О том деле сообщили абсолютно все мировые информагентства, включая даже советское ТАСС и китайское Синьхуа.

* * *

Давно. Бостон, США

Этих полисменов Джордж никогда не видел, поэтому спросил по интеркому: «Вы откуда, ребята?»

– Сорок второй участок. У вас сигнализация сработала.

Сорок второй участок и впрямь курировал их музей. Именно оттуда приезжал патруль, если вдруг в галерее срабатывала сигнализация. Но сейчас, во-первых, никакая тревожная кнопка не звенела. А во-вторых, дежурить сегодня должны были Толстый Хуан и Матильда. А вместо них неожиданно явился совсем другой полицейский – еще более внушительных размеров, чем Хуан, а также девица, молодая и немного нескладная, в очках в золотой оправе. Джордж прекрасно видел их обоих на экране – и не узнавал. Точно. Никогда раньше с ними не встречался.

Поэтому он отнюдь не поспешил впустить блюстителей порядка. Спросил их через интерком: «А где Хуан? И как здоровье лейтенанта Нильсена?»

Вопросы нисколько не поставили полисмена в тупик.

– Хуан попросил поменяться. Он отправился сегодня со своей кралей на матч «Брюингзов». Сыночек подарил ему билет. А лейтенанту уже лучше, может, в начале недели выпишут.

Мужик в форме копа, хоть Джордж никогда его раньше не видел, оказался в курсе самых тонких и интимных дел, творящихся в сорок втором участке. Например, того обстоятельства, что Хуан души не чает в игре местных хоккеистов и за билет на домашний матч «Бостон Брюингз» готов мать родную заложить. Знал он и то, что у него новая ухажерка, с которой еще продолжается конфетно-букетный период, и то, что лейтенант Нильсен отдыхал нынче на больничной койке после микроинсульта, но дела его шли на поправку. К тому же рации на поясах визитеров были настроены на полицейскую волну, причем в разговорах слышались знакомые Джорджу голоса.

И тогда он принял роковое решение.

– Входите, ребята, – молвил Джордж и дистанционно открыл замок. Двери бокового входа в музей растворились.

А еще через три минуты копы появились в комнате охраны. Девчонка в золотых очках была симпатичной, очень молодой и слегка нескладной. А здоровенный коп, казалось, излучал доброту и спокойную уверенность. Они познакомились. Девчонку звали Бриджит, мужика Марк.

– А где твой напарник? – спросил Марк у Джорджа.

– Обходит территорию.

– Попроси его подняться сюда. Похоже, или датчики, или центральный компьютер слегка взбесились. Во всяком случае, они срабатывают на его движения.

И тут рация у полицейских взорвалась громовым голосом сержанта Сорвино (Джордж узнал его): «Внимание всем патрулям! Перестрелка на углу Шестой и Сорок четвертой. Всем срочно выдвинуться на место происшествия. Прошу всех патрульных сообщить, где вы находитесь и когда сможете прибыть?» Оба полисмена – он и она – напряглись и обменялись мимолетными взглядами. Марк еле заметно отрицательно мотнул головой.

На эти жесты музейный охранник Джордж не обратил внимания. Он по своей рации запрашивал напарника:

– Финни, прерви обход и срочно поднимись сюда, есть дело. Как понял меня?

– Понял тебя хорошо. Иду.

Первый охранник все ж таки следил за происходящим. Он обратил внимание на общий сбор, что объявила полицейская рация. И ему показалось слегка странным, что никто из полицейских – ни он, ни она – даже не попытался связаться с участком.

Джордж не успел додумать эту мысль до конца. Мужик-коп резким движением заломил обе его руки за спину. И пока тот пытался сообразить, что происходит, девчонка ловко заклеила рот Джорджа клейкой лентой. А «полицейский» крепко связал скотчем ему руки за спиной. Потом поставил его на колени, обошел и, вперясь в самые зрачки, проговорил: «Если будешь вести себя тихо, все для тебя закончится хорошо. Станешь строить героя – умрешь героем». Достал из кобуры пистолет, приставил к виску охранника, коротко сказал: «Бух!» – и рассмеялся, когда Джордж инстинктивно дернулся всем телом.

И тут в комнату вошел второй охранник, Финни. Он не успел даже осмыслить мизансцену: на командном пункте присутствуют двое незнакомых копов. Его напарник притом стоит на коленях со связанными за спиной руками, а в висок ему упирается ствол. Другой пистолет, что держала женщина-полисмен, сразу же нацелился Финни прямо в лоб.

– Не орать, вести себя тихо, – прошептала она. – Руки поднять. Медленно опуститься на колени.

В тот же момент мужчина-«коп» пихнул в плечо связанного коленопреклоненного Джорджа – тот завалился, словно куль. Затем он подошел к Финни и проделал с ним то же самое, что чуть раньше с его напарником: заклеил рот, завязал за спиной руки, ударил в плечо, и тот повалился на бок.

– Отдыхайте, ребята, – проговорил он, – не волнуйтесь, не рыпайтесь – это вредно.

Затем подошел к пульту. Он явно разбирался в музейной сигнализации. Отключил датчики движения во всех залах, а в двух центральных вдобавок те датчики, что находились на оборотной стороне картин и реагировали на любое к ним прикосновение. После вырубил камеры видеонаблюдения и вытащил из рекордера пару кассет, на которые записывалось в режиме реального времени все, что происходило в залах, а также вокруг галереи и на самом пульте охраны.

Волоком подтащил сначала Джорджа, а затем Финни в дальний угол комнаты и приковал каждого к батарее наручником. После этого оба «копа» вышли из штаба охраны. Свет на лестнице, а потом и в залах они включать не стали, зато надвинули на глаза приборы ночного видения.

…На телевидении и в газетах происшествие назовут ограблением века. Если считать по страховой сумме похищенного – более двухсот миллионов долларов, – пожалуй, так оно и было. И второй момент, позволяющий отнести случившееся к экстраординарному преступлению: ни грабителей, ни награбленное до сих пор не нашли.

* * *

«Бостон, Бостон… – думал Мирослав. – Не оттуда ли у нее акцент американского восточного побережья? К тому же среди двоих злоумышленников была одна девушка. В американских газетах приводился ее портрет, нарисованный полицейскими художниками со слов охранников музея».

Миро рассмотрел портрет очень внимательно. Да, весьма похожа на особу, с которой он познакомился в Стамбуле – на Глэдис до операции. К тому же время совпадает: новая пациентка, получившая лицо Юлии Николаевны, прибыла в Стамбул через пять дней после кражи.

То, что ограбление и пластическая операция совпали во времени, все ж таки могло быть случайностью. Да и похожесть полицейского рисунка на Глэдис – тоже. Но чтобы к ним прибавился акцент восточного побережья – такого – случайно! – не бывает.

* * *

Наши дни. Гваделупа

Майк буквально втолкнул их обеих в кабинет.

Трэвис, казалось, был даже удивлен появлением Тани с мамой.

– Что такое? – спросил он, воздев бровь.

– Бежать пытались засранки, – буркнул человек-гора.

– Вы? Хотели улепетнуть? Даже не поговорив? – обратился хозяин к Тане. – Что ж вы так решили? По меньшей мере невоспитанно с вашей стороны.

– Что он сказал? – шепотом переспросила у Татьяны мама.

– Куражится, – шепнула в ответ та по-русски. Она так зла была на мужчин – предателей и мерзавцев! – что могла бы в сию же минуту разорвать Майка и Дэна своими руками. И господина Трэвиса, до кучи, тоже. Но, увы, сила была не на ее стороне. Пришлось стиснуть зубы и подчиниться.

– Давайте, мои дорогие, все же с вами побеседуем, – продолжил Трэвис. – А чтобы наш разговор оказался конструктивным, я попрошу моих помощников подготовиться. И подготовить вас.

Он кивнул своим подручным. Те, видать, давно находились у него в услужении, потому как поняли его без слов.

Приготовления к «разговору» начались самые что ни на есть отвратительные. Точнее сказать – страшные.

Майк силой усадил Юлию Николаевну в ротанговое кресло. Скотчем плотно привязал ее руки к подлокотникам. Мама Тани не сопротивлялась. Она покорилась превосходящей силе и была безвольной, как восковая кукла.

Но когда мужчина приступил к Татьяне и захотел на тот же манер устроить в кресле ее, она вырвалась из его рук и, как могла сильно, двинула тюремщика ногой в живот. Тот отшатнулся, а потом в ответ залепил девушке пощечину. Однако все равно совладать с Татьяной не смог. Та плакала, но одновременно пыталась вырваться из рук мучителя, укусить или двинуть его ногой. На помощь к Майку кинулся Дэн.

И только вдвоем им удалось справиться с пленницей: как и Юлию Николаевну, ее угнездили в кресле и приторочили скотчем руки к подлокотникам. Однако вдобавок ее щиколотки притянули к ножкам кресла. Несмотря на то что тюремщики явно превосходили ее и числом, и физической силой, Татьяна все время, пока ее пытались зафиксировать, оскаливалась, словно разъяренная тигрица, пыталась даже укусить бандитов. Не сдавалась. Таков уж у нее характер: никогда не складывать лапки и биться до последнего. И даже когда ее обездвижили, она беспрерывно кричала:

– Мы – российские подданные! Вы не имеете права! У меня отец знаете кто?! Он – генерал ФСБ! Он со своим спецназом вас из-под земли достанет! Вы нигде от него не скроетесь!

В своей гневной запальчивости Садовникова все слегка преувеличивала, потому что Валерочка, во-первых, приходился ей не отцом, а отчимом, и являлся не генералом, а всего лишь полковником, да к тому же в отставке. И не было у него в подчинении никакого спецназа: всю жизнь до выхода на пенсию работал Ходасевич в одиночку, потому как сперва был нелегалом, а затем – аналитиком. Но кто отец у Садовниковой – полковник или генерал, одиночка или предводитель российского спецназа, – мерзавцам было решительно все равно.

Чтобы не слышать воплей девушки, бандиты залепили ей скотчем рот.

– Пленку постели, – будничным тоном приказал Трэвис.

Майк достал из шкафа полиэтиленовое покрытие, широкое и плотное. Они с Дэном вдвоем легко оторвали от земли кресло вместе со связанной Таней, расстелили на полу пленку, а потом поставили седалище посредине импровизированного ковра. Трэвис охотно пояснил, адресуясь к женщинам, причем довольно любезным тоном:

– Чтобы кровушкой паркет не запачкать. Отмывается плохо.

Глаза Тани расширились от ужаса, а мама, хоть и не поняла ни слова из их диалога, догадалась, конечно, что приготовления бандитов не сулят им с дочерью ничего хорошего, и принялась в свою очередь ругательски ругать их по-русски:

– Бандиты! Мерзавцы! Что вы творите?! Я – пожилая женщина! Моя дочь еще ребенок! Неужели у вас даже капли совести нет?!

– Заткни пасть и этой, – раздосадованно бросил главный, и тогда его подручные переключились на Юлию Николаевну и ей тоже заклеили рот.

– Шуму много, толку мало, – бросил Трэвис с досадой. Для него, видно, неприятной неожиданностью стали хлопоты, которые причиняли им две русские дамы. Однако он не без усилия вернулся-таки к избранной им манере гостеприимного хозяина. Тон его, правда, находился в жутковатом контрасте с садистскими приготовлениями.

– Я слышал, что вы называете себя матерью этой девушки, – проговорил он, обращаясь к Юлии Николаевне. – Интересно узнать, правда ли это? Вы для нее родная мать, в самом деле? Что ж, мы скоро это установим. И нам не понадобится для этого никаких новомодных и дорогостоящих анализов ДНК. Правда, кровь в ходе данного эксперимента, как и положено при анализах, полагаю, прольется. Да, кровь! Родная кровь. Голос крови… Звучит несколько высокопарно, не правда ли? Вот и посмотрим, насколько громко кричит этот самый голос в вас.

И тут Трэвис, завидев лицо Юлии Николаевны, наконец, сообразил: старшая из женщин, похоже, не понимает, о чем он! Тогда главарь склонился к ней и раздельно проговорил:

– Вы – поняли – что – я – сказал?

Юлия Николаевна испуганно отрицательно замотала головой.

– Вы – говорите – по-английски? – столь же раздельно молвил главарь.

И снова отрицательный жест.

– О, господи! А по-французски? Тоже нет? По-испански? Нет? Боже ты мой! Эти русские – дикие люди! – досадливо сказал Трэвис. Да, вся его издевательская речь о голосе крови пропала втуне. Впрочем, пропала – да не совсем. Ее поняла Татьяна, догадалась, к чему противник клонит, и внутренне содрогнулась.

– Значит, так… Ты! – повернулся главный бандит к девушке. – Ты английский понимаешь. Будешь переводить своей мамашке. И не близко к тексту, а дословно все, что я скажу. Дословно, поняла?

Таня кивнула.

– Рот девчонке освободите, – приказал он подручным, – и инструмент сюда давайте.

Его приказ был мгновенно выполнен. Дэн и Майк, хрупкий и толстый, малый и старый, сорвали пластырь с губ Садовниковой, а еще на сцену явился огромный тесак-мачете, а также хирургический скальпель и плотницкие кусачки. Пыточные инструменты доставали из того же шкафчика, что и полиэтилен. Отчего-то чувствовалось, что они раньше уже применялись в деле. Обе женщины следили за приготовлениями бандитов расширившимися от ужаса глазами. Тане, хоть ей и освободили рот, тоже стало не до возмущения и угроз.

– Итак, – обратился Трэвис к Юлии Николаевне, а потом кивнул Татьяне: – Переводи дословно! – И снова маме: – У меня к вам один вопрос, – девушка стала послушно синхронно перекладывать речь главаря на русский, – вопрос первый, он же второй и последний. Где ценности, похищенные вами у Глэдис Хэйл? За каждый неправильный ответ, а также отзывы «не знаю», «не скажу» и тому подобные ваша дочь будет лишаться пальца, – голос переводившей Татьяны в этом месте дрогнул, – а может быть, глаза. Зубы удалять без наркоза тоже несладко, вы уж поверьте.

Едва до матери дошел смысл сказанного, она подалась вперед, к Трэвису:

– Я ничего не знаю, слышите! Не знаю я ничего! – забормотала она, как в бреду.

Одно движение бровей главаря – и Майк оказался рядом с Таниным креслом. Грубо сжал и вывернул ее правую руку и раскрыл кусачки над мизинцем.

– Моя мать ничего не знает, разве вы не видите! – бешено воскликнула девушка по-английски.

А мама – та просто лишилась чувств, осела, оплыла в своем кресле.

– Верните ее. – Главарь сделал жест в сторону приспешников.

Дэн беспрекословно взял графин с водой со стола и выплеснул его весь в лицо Юлии Николаевне. Та ахнула, дернулась, открыла глаза. А человек-гора в тот момент повернулся к главарю и прошелестел – до Тани донеслось: «…и правда не знает». И девушка, теряя самообладание, попыталась отстраниться от Дэна и опять прокричала:

– Не знает она, вы что, не видите: ничего не знает!

– Лучше успокойся и переводи, – прежним ровным голосом произнес Трэвис. – Когда твоя мать сговорилась с Мирославом обокрасть Глэдис?

Майк убрал, слава богу, свои кошмарные кусачки от Таниной руки и сделал шаг назад.

Татьяна покорно повторила эту фразу по-русски, и мама прокричала:

– Не сговаривалась я ни с кем, слышите! Не знала я ничего! Мирослав сказал, что мы в гости к его другу в башню идем!

По ее щекам покатились слезы, и Таня в каком-то отупении, отстраненно, словно иностранный боевик дублировала, сказала:

– Она говорит, что ни с кем не сговаривалась и ничего не знает.

А затем, не в силах сдерживаться, воскликнула:

– Да разве вы не видите! Не замечаете, какая она?! Она что, похожа на воровку? Ну, что она у кого может украсть?! С кем сговориться?!

Не обращая внимания на ее горячность, главарь продолжал бесстрастный допрос:

– Куда вы направились вместе с Мирославом непосредственно после ограбления дома-башни?

Таня быстро перевела, и Юлия Николаевна в отчаянии прокричала:

– Никуда я с Мирославом не направлялась! Я убежала от него! И не виделась с ним больше!

– Но все-таки пришла к нему в дом и убила его?

– Не я, не я его убила! Ну почему вы мне не верите? Я приехала домой, когда он был мертвый!!

Татьяна перевела этот выкрик матери – оставаться бесстрастной, как положено переводчику-синхронисту, у нее не получалась, горячность старшей Садовниковой передавалась ей и прорывалась в речи. А еще девушка повторила, прокричала от себя:

– Вы что – не видите?! Да кого такая овца может убить! (Слава богу, мама не поняла на чужом языке и «овцу».)

Однако Трэвис монотонно, как робот, спросил, пожирая взглядом лицо матери:

– Где картины?

– Не знаю я, где они! Не видела никаких картин!

Майк тихо прошелестел, почти что на ухо главарю, однако Таня невероятно обострившимся от ощущения опасности слухом расслышала:

– Клянусь, босс, Мирослав использовал эту русскую старуху втемную.

Хозяин раздраженным жестом отмахнулся от него, однако допрос прекратил. Встал, сделал пару шагов по комнате, леденящим взглядом всмотрелся поочередно в лица Тани и Юлии Николаевны, распахнул стеклянную дверь и вышел в соседнее помещение. Затем щелчком пальцев призвал к себе обоих своих подручных и велел Дэну, вышедшему вторым, затворить за собой дверь. Тот послушался, и женщины остались, привязанные, в комнате одни.

– Ох, Танечка, Танечка, – горячо прошептала Юлия Николаевна, – прости меня, ради Христа, ведь это я тебя, деточка моя, в историю втравила!

– Помолчи, мама! – строго воскликнула дочь не оттого, что сердилась на нее, а потому, что прислушивалась: о чем толкуют на балконе бандиты. Она не сомневалась, что обсуждают они там их с мамой дальнейшую судьбу. Юлия Николаевна послушно умолкла, однако даже без ее причитаний Таня все равно не смогла ничего, увы, расслышать.

Скоро трое мужчин вернулись. Главарь, не прощаясь ни с кем, вышел из комнаты. А двое его прислужников занялись пленницами. Толстяк Майк вытащил из-за пояса пистолет. Затем приставил его к виску Тани и молвил: «Двинешься – убью сразу». Дэн в это время разре́зал скотч, которым девушка была притянута к креслу, и велел ей подняться. После оба приступили к Юлии Николаевне и проделали с нею ту же операцию. Затем подтолкнули обеих: вперед! В молчании все четверо вышли на лестницу: женщины – впереди, мужчины – сзади. Они спустились, оказались во дворе и проследовали за ворота особняка.

Ситуация, чувствовали обе пленницы, сулит им мало хорошего. И нарочитое, почти торжественное молчание бандитов, и немое, практически похоронное продвижение… К тому же отправились они в сторону оконечности острова – туда, где под обрывом бились и кипели бесконечные накатывающие на берег валы.

Мама шла первой, Татьяна – второй. Девушка чувствовала холодок оттого, что сзади шествуют два вооруженных бандита. «Сейчас бабахнут нам обеим в затылок, и поминай как звали, – думала она. – Или для начала могилу самим себе заставят рыть. А может, куда-нибудь к морскому обрыву приведут. Похоже, главарь велел этим мерзавцам нас обеих кончить. И вывели нас из дома только для того, чтобы потом с телами меньше возни было. Господи, что же делать? Рвануться бежать? Подстрелят. Да и мама далеко не убежит».

И тогда Татьяна резко развернулась – лишь бы он от испуга не выстрелил! – и бросилась на колени прямо в ноги Дэну (он шел первым).

– Дэн! – прокричала она. – Пожалуйста, Дэн! Не убивай меня! Я прошу тебя! Не надо! Ведь я же нравилась тебе – ведь правда, Дэн? Ты даже слепил мою скульптуру! Хочешь, я буду с тобой? Хочешь, Дэн? И сейчас, и завтра, и всегда! Я дам тебе столько любви, что тебе и не снилось! Ну, попробуй, Дэн! Ведь я же хочу тебя – разве ты не видишь! Почему же мне приходится самой, первой, признаваться тебе в любви?!

Когда-то Валерий Петрович говорил ей, что для установления человеческого контакта – неважно с кем: агентом, противником, подследственным, – надо чаще называть его по имени. Вот и теперь Таня все приговаривала: «Дэн, Дэн!» И сулила все, что только могла в данной ситуации дать, хотя понимала: шансы на то, что бандит вдруг снизойдет к ней, ничтожно малы.

На парня – она видела – ее экспрессивность, мольбы и посулы все ж произвели впечатление. Но оставался второй: далеко не юный человек-гора Майк. Вот тот к страданиям и просьбам Татьяны (равно как и к желаниям Дэна) был абсолютно равнодушным. Гаркнул:

– Вставай, сучка, давай пошли! А то пристрелю тебя тут же. Да так, что мучиться придется. Хочешь?!

Он отстранил молодого помощника, схватил Татьяну под мышки, поднял на ноги, хорошенько встряхнул и дал пинка:

– Вперед!

А парнишка забормотал, теперь обращаясь к напарнику, и хоть говорил он на жуткой смеси английского и испанского, нарочито коверкая слова, Таня угадывала суть – как-никак разговор шел о ее судьбе, о ее и маминой жизни и смерти.

– Куда ты спешишь… Шлепнуть всегда успеем… Давай потешимся… Молодка аппетитная, что надо… А старуху можно сразу в расход… Хотя она тоже ничего… Если хочешь, можешь даже первый с молодухи начать, смажешь ее для меня как следует…

Однако Майк проявил себя излишне преданным начальнику, Трэвису. Его ответ Дэну оказался краток, но сказан был таким суровым тоном, что юнец покорно оборвал свои сексуальные речи.

– F******k off! – гаркнул человек-гора и пихнул в спину Юлию Николаевну с такой силой, что та споткнулась, пролетела по инерции несколько метров и с трудом удержалась на ногах. Дэн только рукой махнул в сторону своего сурового напарника и разочарованно похлопал Татьяну по плечу: жаль, мол, любви не случилось, но что уж тут попишешь…

И девушка потащилась дальше следом за мамой, лихорадочно пытаясь придумать еще хоть какой-нибудь кунштюк, чтобы пусть не избегнуть казни, а отсрочить исполнение приговора: на полчаса, пятнадцать минут, да что там – пусть на пять!.. И, как назло, солнце сегодня светило особенно ярко, легкий бриз смягчал зной, и пахло морем, и его темно-синяя гладь была маняща, и на лазурном небе не проплывало ни облачка, только далеким, завершающим штрихом к картине благодати – в углу небосвода тянулась белая нитка: инверсионный след самолета. «В голливудском боевике, – с безнадежной тоской думала Таня, – сейчас этот лайнер взял бы курс на наш остров, с него посыпались бы бравые коммандос, а во главе них какой-нибудь Брюс Уиллис, и они быстренько уложили бы обоих подонков и спасли нас с мамой». Однако равнодушный самолет следовал своим курсом, и ни ему, ни его пассажирам, ни тем паче никаким коммандос никакого дела не было до далекого захолустного карибского острова, на котором вот-вот убьют двух ни в чем не повинных женщин. Убьют ни за что и по ошибке.

Конвоиры слегка приотстали и очень горячо продолжали говорить между собой, но, сколь Татьяна ни напрягала слух, ей не удавалось ни слова расслышать из их диалога, только монотонное бу-бу-бу Дэна и отрывистые реплики Майка.

Тане подумалось, что время их жизни и впрямь близится к концу. Они подошли к оконечности острова, и вот он, метрах в двадцати, – обрыв. А там, внизу, море – и пенные валы и кольца бурлят вокруг округлых, но все равно грозных скал. Именно тут, видать, подонки приведут приговор в исполнение, и два женских тела – очень удачно! – шмякнутся с тридцатиметровой высоты о камни, и море послушно слизнет их и утащит в свою пучину. Татьяна внезапно почувствовала смертельную усталость. Ею вдруг овладело полное равнодушие – к своей, да и к маминой дальнейшей судьбе. «Нет сил больше сопротивляться… – проносились трусливые мысли. – Будь что будет, все равно… Пожила я пусть мало, зато интересно… Как говорится, сколь веревочке ни виться… Вот и на меня нашлась управа…»

И вдруг позади раздался резкий выкрик. Кричал Дэн:

– Бегите! Обе! Быстро!

Единственным возможным направлением для бегства была еле заметная тропа, которая подходила к краю обрыва. Потом она вроде бы пологим зигзагом уходила вниз, к морю. Татьяна не заставила себя долго упрашивать. Она обогнала мать, схватила ее за руку, довлекла до начала тропы и бросилась бежать по ней вниз. Оглянулась и увидела, что мама ее поняла и ковыляет следом. И в тот момент, когда обе скрылись за гребнем обрыва (и продолжили свой путь вниз), наверху, из того места, где оставались бандиты, бабахнул выстрел. А через секунду – второй. Потом воцарилась тишина, и Тане почему-то показалось (впрочем, возможно, это была просто ее фантазия), что бандиты оба раза палили не им вслед, а в воздух. Но предаваться мыслям, почему да отчего надсмотрщики их вдруг помиловали (или временно отступили), даже не попытавшись получить контрибуцию ни в какой форме, было явно некогда. Девушка неслась вниз и даже не оглядывалась на Юлию Николаевну: как она там тащится? И только когда Таня преодолела как минимум половину тропы, половину высоты обрыва, она оглянулась: мама тоже бежала – точнее, изо всех сил ковыляла, все больше и больше отставая от дочери.

Но бандитов на краю обрыва видно не было. Они не преследовали, не пытались устроить на двух женщин издевательскую охоту. И тут откуда-то сверху ударило еще два выстрела с промежутком в пару-тройку секунд, и оба они – Таня почувствовала это – звучали для отвода глаз. «Типа, двумя первыми они нас убили, – пронеслось в голове, – а теперь вроде два контрольных сделали».

Так оно было, как воображалось девушке, или иначе, и почему Дэн с Майком все-таки решили отпустить их – размышлять явно было не время. Татьяна только умерила бег, чтобы маме удалось к ней подтянуться. Однако Юлия Николаевна, задыхаясь и спотыкаясь, только прохрипела:

– Беги, доченька… Беги… Не жди…

Но Таня все ж таки дождалась мать, подала ей руку и потащила за собой. Скала нависала прямо над их головами и даже выдавалась вперед, образуя над головами беглянок естественный базальтовый козырек. Теперь женщин сверху не было видно – даже если бы кто-то попытался углядеть их.

– Не останавливайся! – прошептала Татьяна срывающимся голосом. А у Юлии Николаевны не осталось даже сил говорить. Она прерывисто дышала, лицо болезненно покраснело, а на глазах выступили слезы.

И тут, одновременно с бесконечной жалостью к маме и безграничной радостью от своего чудесного спасения, Тане вдруг пришла в голову злорадная мысль, адресованная матери: «Будешь знать, как во всяких прохиндеев влюбляться и бегать за ними по свету».

Однако озвучивать ее девушка, разумеется, не стала.

* * *

Давно. Мирослав Красс

Если у тебя есть данные, компрометирующие близкого человека, ты получаешь над ним определенную власть. Даже если он не знает, что ты – знаешь. К тому же новая информация всегда рисует партнера в ином, неожиданном свете.

Когда Мирослав видел довольно хрупкую Глэдис, мирно переодевающуюся перед сном: скинуты дневные наряды, надеты пижамные брючки и, голая по пояс, девушка чистит зубы, в тот момент ему почему-то всякий раз вспоминались показания охранника бостонского музея, которые цитировали газеты: «Девушка в форме копа приставила пистолет к моему виску». Ему вторил второй пострадавший: «У меня не было ни малейшего сомнения, что эта женщина сможет, если посчитает нужным, убить меня». Понятно, что эти два парня, Джордж и Финни, в своих интервью отчасти демонизировали налетчиков – им нужно было оправдаться за собственное бездарное и трусливое поведение во время ограбления музея. Однако обозреватели и криминальные репортеры наперебой отмечали: ума и решительности бандитам не занимать. Интересно, кто был тем, вторым, с кем возлюбленная Мирослава совершала нападение? Что с ним стало? И в каких он отношениях находился с Глэдис?

Знание прошлого любовницы стало для Миро дополнительным афродизиаком. Мысль, что он обнимает каждую ночь женщину, способную украсть картин на сотню миллионов… да и убить… она, эта мысль, добавляла дополнительных специй в его еженощный кайф. Но не только.

Информация об ограблении заставляла Красса задуматься. И первое, что пришло ему в голову: каким образом он может использовать знания о прошлом Глэдис? Работа в муниципальных больницах за гроши (тем паче, если сопоставлять с зарплатой в стамбульской клинике) давно его утомила. Да и с какой стати он должен пахать, будто вол, когда у его Глэдис имеются такие богатства?!

До того как Мирослав узнал о тайной стороне ее жизни, он полагал, что личное состояние девушки – миллиона два, может быть, три. Но, оказывается, сумма, на которую были застрахованы картины, составила более двухсот зеленых «лимонов»! Раз госпожа Хэйл эти деньги не проживает – значит, они покоятся в банке? Или Глэдис держит где-то в тайнике до сих пор не проданные шедевры?

…Прежде Мирослав тщетно ломал голову: куда его возлюбленная периодически исчезает? А уезжала она регулярно – несколько раз в месяц. И никогда не объясняла, как и с кем проводит время.

То шутила, уверяла, что она фанатка бейсбола и сопровождает любимую команду в поездках по стране. Но чаще просто обрывала Мирослава: «Не твое дело!»

И он препятствовать ей не мог.

Теперь же Красс уверился: отлучки, которые время от времени предпринимает Глэдис, связаны с тем самым ограблением. Может, она встречается с сообщником?

Или – якшается с покупателем коллекции?

Или – перепрятывает украденное?

Или – планирует новую акцию?

Он твердо решил разобраться. И когда сожительница в очередной раз позвонила ему в больницу и в телеграфном стиле выдала, что ей надо срочно отъехать на пару дней, Миро немедленно помчался к заведующему отделением и попросил отпустить его с дежурства: вопрос жизни и смерти! Завотделением давно устал от не слишком компетентного и не особо рьяного в труде славянина и только рукой махнул: ступай, мол! А про себя наконец определенно решил: на ставку он Красса не возьмет. Скоро закончится срок его интернатуры – и работы в клинике молодому врачу не предложат.

Мирослав вдобавок выпросил у неровно дышащей к нему сорокалетней медсестры на денек ее машину в обмен на свою – наврал с три короба, что пикап ему нужен, чтобы перевезти старинный комод.

Красс позвонил домой из автомата, слава богу, Глэдис оказалась на месте и сняла трубку. Он нажал на рычаг. Помчался к коттеджу, который они с гражданской женой снимали на окраине Монреаля.

Через четверть часа он припарковался неподалеку от дома и не сводил с входной двери глаз. А еще через десять минут Глэдис вырулила из гаража на своем «Мондео» (ничего бросающегося в глаза, никаких дорогих или экстравагантных покупок – таковы были ее принципы). Да, теперь Миро понимал, что на деле крылось за столь навязчивым желанием любовницы оставаться незамеченной или хотя бы малозаметной.

Особо опытным шпионом Мирослав не был. Ехал на своем пикапе, держась на пару машин позади Глэдис. Судя по генеральному курсу, она следовала в аэропорт.

Так оно и оказалось: его сожительница приехала в международный аэропорт «Пьер Трюдо». И там, на парковке, в сутолоке машин, он ее потерял.

Тогда Мирослав бросился в зал вылета. Производилась регистрация на несколько рейсов. Он прошелся вдоль стоек, стараясь не привлекать к себе внимания. Сердце колотилось. Решил: «Если Глэдис меня вдруг заметит – скажу, заревновал. Поехал проверять, с кем она едет. А вдруг она и вправду с мужичком отправляется – прелюбодеянием заняться?»

Но нет – вон его красавица, в гордом одиночестве. Уже подходит к стойке, и никакого спутника нету с нею рядом. Слава богу: значит, путешествует соло. Правда, любовник (или сообщник) может встречать ее в месте назначения, однако отчего-то Миро вдруг уверился: нет, цель ее поездки не секс, а бизнес; деньги – но не адюльтер.

А Глэдис тем временем пошла к самолету. Рейс, заметил Мирослав, международный. Маршрут Монреаль – Сент-Джонс, столица карибского острова Антигуа.

Карибы, Карибы!.. Подходящее местечко для темных делишек. Центр интернационального туризма и офшоров, разврата и «левых банков», продажной любви и налогового рая! За каким разделом в ассортименте услуг, предлагаемых Карибскими островами, отправляется туда Глэдис?

У Мирослава хватило ума не броситься вслед за ней, а, стиснув зубы, ждать.

Она вернулась через два дня – посвежевшее лицо, а взгляд, наоборот, усталый. Мирослав вел себя с ней сухо и неприязненно – в точности, как поступал бы обманутый муж (возможно, он таковым и являлся). А Глэдис ластилась к нему и говорила, что он у нее единственный, что ей очень жаль, но не может она ему все рассказать – пока не может, до поры до времени. Однако, продолжала она, Миро сам скоро узнает доподлинно, что за ее отлучками не крылось ровным счетом ничего плохого, а только забота о дальнейшем процветании их обоих.

Мирослав кивал, соглашался, потихоньку вроде бы оттаивал, а внутри билось: погоди, штучка, я еще выведу тебя на чистую воду! Впрочем, просто разоблачить ее козни уже представлялось ему не главным; главным стало – присоединиться к ней. Превратиться, в полном смысле слова (а не только в сексуальном или матримониальном), в партнера, компаньона, заставить ее делиться.

На Антигуа из Монреаля летали два рейса в неделю. Самолет маленький, там каждый пассажир на виду. Стало быть, если она вдруг снова отправится туда, вместе с ней одним бортом не полетишь. Тогда Мирослав прилежно изучил авиарасписание, составил маршрут и даже купил себе билет по маршруту Монреаль – Санто-Доминго (столица Доминиканы), а затем пересадка, и на местном самолетике на Антигуа. Билет был с открытой датой. И получалось, что его самолет, двигающийся кружным путем, должен вылететь на три часа раньше ее прямого рейса, а прибыть в Сент-Джонс раньше на час.

Теперь следовало раскрутить Глэдис, чтобы она заранее сказала, когда собирается в отлучку. И тогда Мирослав стал делать скорбное лицо и пенять, сколь ему не нравится, что ее отъезды происходят внезапно. «Если тебе нужно куда-то ездить – пожалуйста, я не против. Я даже готов не спрашивать, куда и зачем ты направляешься, раз ты не хочешь, чтоб я знал. Но предупреждай меня заранее. Хотя бы накануне. Иначе у меня бывает тяжелое чувство, как будто ты меня бросила совсем».

Что ж, иногда даже самому сильному мужчине простительно быть жалким. А любая железная леди порой бывает мягкой. И она обещала своему любовнику, что отныне будет предупреждать его за пару дней.

А вскоре сообщила ему вечером: «Я завтра уеду, меня не будет два дня. Не спрашивай, куда я еду, пока не могу ответить, однако рано или поздно я все тебе расскажу».

У Мирослава последовало очередное объяснение с завотделением в госпитале – тот, чертыхаясь, отпустил его, сухо заметив, что идет ему навстречу в последний раз.

И вот Мирослав уже летит на Карибы. В аэропорту пересадки выпил два мохито, выкурил сигару. Рейс, по счастью, не задержали – на Антигуа он прибыл на час раньше того прямого самолета, которым в прошлый раз летела подруга. «Вот будет забавно (и обидно), если на сей раз она отправилась не сюда».

Но нет – совершил посадку прямой борт из Монреаля. Глэдис деловито сошла с трапа, миновала таможенный контроль, радушно раскланявшись с офицерами. Чувствовалось: она на острове далеко не первый раз. Во всяком случае, все и все вокруг ей знакомо.

Она вышла из здания аэропорта и села за руль припаркованной на стоянке неновой «Тойоты». Нечто подобное (авто, поджидающее любовницу) Мирослав предвидел – поэтому заранее, еще из Монреаля, заказал напрокат на сутки «Пежо».

«Тойота» сорвалась с места. «Пежо» последовал за ней.

Вскоре они подъехали к морскому порту. В бухте стоял на рейде красавец круизный лайнер. Туристы ждали в очереди, чтобы сфотографироваться у таблички: «Добро пожаловать на Антигуа!» В воду с диким плеском пикировали пеликаны, выныривали с добычей. Глэдис, кажется, ничего не замечала.

«Тойота» припарковалась у кафе на открытом воздухе. Глэдис вышла и села за столик, заказала свежевыжатый сок. Буквально через пару минут к ней подвалил европеец в белом льняном костюме. Похоже, ранее они не были знакомы. Глэдис внимательно и оценивающе рассматривала его. Они обменялись парой фраз, и мужчина присел рядом. Глэдис допила сок, бросила на столик пару долларов, и оба встали.

Картину встречи Мирослав наблюдал, не выходя из кондиционированной прохлады своего «Пежо». Но что означало их рандеву? Деловую встречу? Любовное свидание?

Парочка подошла к ее машине, и Глэдис снова уселась в кресло водителя, а европеец занял место рядом. «Тойота» двинулась – Миро поехал за ними.

Они цугом выехали из города, и вскоре Глэдис довезла мужчину до чрезвычайно необычного особняка. За высокими воротами виднелось нечто вроде древней башни – впрочем, ухоженный сад и аккуратные дорожки свидетельствовали, что дом, несмотря на свой старинный вид, скорее всего, тщательно реконструирован и по-современному отделан.

Ворота отворила не автоматика, а в стиле прошлых веков – слуга, который глубоко, чуть не в пояс, поклонился женщине и радушно приветствовал гостя, сидевшего на пассажирском сиденье. Впрочем, дальнейшее происходило явно не по заведенному протоколу. Глэдис встала из-за руля, что-то сказала слуге и протянула ему ключ от авто. Тот снова поклонился, уселся на ее место в «Тойоте» и дал по газам. Машина умчалась в глубь парка. А Глэдис скорым шагом бросилась по направлению к Мирославу, сидящему в «Пежо».

Он спокойно ждал – а что ему еще оставалось делать? Она принеслась, забарабанила в окно. Мирослав опустил стекло.

– Если ты, ублюдок, – налетела Глэдис на любовника, – будешь совать нос в мои дела и ломать мне бизнес… Если ты не бросишь эту глупую слежку, я тебя…

– Ну, что ты меня? – начал хорохориться Мирослав. – Что?!

– Сначала я уйду от тебя, – спокойным тоном, как о давно обдуманном решении, проговорила она. – И ты меня никогда больше не увидишь. А потом… Потом ты просто однажды утром не проснешься. Неужели ты не понял, что уже узнал столько, после чего тебе придется навсегда оставаться со мной или умереть?! А теперь вали отсюда, – ледяным тоном докончила она.

В ее голосе звучала столь непреклонная уверенность в себе и собственной правоте, что Миро беспрекословно развернулся и поехал в аэропорт.

Вернулась Глэдис через два дня.

Вела она себя с ним так, словно не было никакой встречи на карибском острове, не произошло никаких разборок и не прозвучало жестких слов. А секс, приправленный ревностью, тайной и женским доминированием (которое все больше проявлялось в их дуэте), оказался в ту ночь особенно острым и долгим.

А на следующее утро Мирослав потерпел очередное свое профессиональное поражение: в госпитале его поблагодарили за упорство и выдержку, но сказали, что в его услугах больше не нуждаются.

И в тот же вечер Глэдис сказала любовнику, что у нее появилась новая идея для прекрасного бизнеса.

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Новая ссылка на Мирослава Красса датировалась тысяча девятьсот девяносто третьим годом.

Оказывается, и он, и Глэдис находились в то время в Москве.

Дело начиналось спецдонесением агента ФСБ, работавшего в ту пору под прикрытием в ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Агент сообщал, что отдел антиквариата питерской милиции разрабатывает хорошо организованную банду, промышляющую кражами из Эрмитажа, Русского музея и других музеев города и области. А во главе банды стоят, по оперативным данным, гражданин Германии Мирослав Красс и гражданка Канады Глэдис Хэйл.

* * *

Давно. Санкт-Петербург. Мирослав Красс

Если можно идти коротким путем – зачем следовать длинным? Если можно купить – зачем соблазнять, или угрожать, или шантажировать?

Так говорила Глэдис, и Мирослав в принципе был с ней согласен.

В ту пору мало-мальски обеспеченный иностранец мог купить в России все. Десять долларов или двадцать дойчмарок были большими деньгами. Еще бы! Средняя месячная зарплата составляла восемь долларов.

Потому и бросились сюда, на историческую родину Мирослава, авантюристы и мошенники всех мастей. И он с Глэдис – в том числе.

Конечно, идея принадлежала ей.

Мирослав в их дуэте олицетворял знания, уверенность и организованность. Госпожа Хэйл решала, чем, собственно, они будут заниматься.

Она была – мотор, он – органы управления.

Единственное, о чем Мирослав все время спрашивал себя: почему любовница затеяла криминальный бизнес именно в России? Потому что он, ее возлюбленный, оказался по происхождению русским? Или, не будь его, Глэдис наняла бы любого другого русскоговорящего авантюриста?

Крассу хотелось, чтобы верным оказалось первое, и чаще всего отвечал себе именно так. Но порой, глядя, как мужики вьются вокруг Глэдис, ему казалось: она им тоже просто играет, как играла этими несчастными.

Но все-таки она и он оказались в одной лодке. Оба понимали: они нуждаются друг в друге. Однако он все-таки нуждался в ней больше.

И для того чтобы самоутвердиться, он покупал музейные синие чулки, несчастных хранительниц, и соблазнял их.

Вот очередная его жертва – Людмила К*********. Хранительница Эрмитажа. Тридцать пять лет. Разведена. Воспитывает десятилетнего сына. Живет с ним и мамой в коммунальной квартире.

Сегодня Мирослав наметил решающий разговор и потому устроил Людмиле праздник: собственноручно накрыл стол в своей съемной квартире на канале Грибоедова, подал «Вдову Клико» в ведерке со льдом, клубнику, сливки, швейцарский шоколад. Женщина была в восхищении. Ведь Мирослав заранее постарался настроиться на ее волну – чтобы не просто выполнять ее желания, а предугадывать их. Предвидеть – даже потаенные, о которых она сама ничего не знала. Он был нежен, почтителен и одновременно силен и властен.

А потом, когда она прошептала: «О, боже! Фантастика! Ты прекрасен», – и стала податливой, как пластилин, Мирослав начал разговор, к которому давно обиняками подбирался.

– Ты мечтаешь уехать. Эмигрировать из России не шутка. Я увезу тебя хоть завтра. И тебя, и Костю (сына), и маму. Но ведь на Западе не любят бедных. Там уважают только деньги. Город желтого дьявола – читала, наверное? А я тоже не миллионер. Поэтому нам с тобой за границей нужно быть при деньгах.

– Я могу продать свою квартиру.

– Ох, много ли дадут за твои две комнаты в коммуналке!.. А ведь ты буквально ходишь по деньгам. Спишь на них.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой музей.

– О чем ты?

– У меня на Западе большие связи. Много друзей-коллекционеров, богатых людей. За настоящий антиквариат или картины они дадут хорошие деньги. А у тебя есть то, что им нужно. Ты ведь в запасниках, как я понимаю, работаешь. Там наверняка полно раритетов. Вот и приноси их мне. Вас, служителей, даже не досматривают, когда вы с работы выходите, ты мне сама рассказывала. А о том, как вещи вывезти за кордон, можешь не думать. Я все возьму на себя.

– Но это же не мое! – потрясенно прошептала она.

– А чье? – с ироничной полуулыбкой спросил он.

– Музейное. Государственное. Народное. – Людмила отвечала неуверенно, как бы заранее признавая шаткость своей аргументации.

– Народное? Послушай, мы говорим не об экспозиции, а о запасниках. Народ эти экспонаты никогда не видел. И сто лет не увидит. Будут валяться там у вас в пыли. Еще мыши съедят.

– У нас на довольстве кошки есть, – со слабой улыбкой откликнулась женщина.

– Ох, не убегай ты от разговора. Неужели ты не видишь: Россию ваши правители и «новые русские» на клочки сейчас рвут. Ты оглянись: все только личным обогащением заняты, а пенсионеры, дети, культура, народ – на вас всем наплевать! А на ваш музей – тем более.

– Бог нас накажет, – прошептала она, витая где-то высоко в облаках или горних высях.

– Бог накажет тех, – убежденно сказал он, – кто вам пять долларов в месяц платит. Вот их – точно накажет. А ты просто спасаешь свою маму и своего ребенка.

В тот вечер он подарил ей «Кодак» и договорился, что она для начала сфотографирует самые, на ее взгляд, интересные экспонаты. Они оделись, Мирослав спустился вниз, поймал машину и отправил женщину домой. И только после того позвонил в Москву, Глэдис. И когда та сняла трубку, гордо молвил:

– Ну, поздравь. Она – наша. Я думаю, она будет работать для нас даже бесплатно.

Женщина хрипло расхохоталась и послала по телефонному проводу свою отравленную стрелу:

– В отличие от моих клиентов. Они капиталистические акулы. И поэтому мне приходится с ними не только спать, как тебе, но и платить.

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Из дальнейших донесений агента в питерском ГУВД стало ясно, что речь идет о целой сети охотников за антиквариатом, картинами и предметами старины. Пользуясь бедственным материальным положением музейных работников, руководители банды Красс и Хэйл наладили постоянно действующий канал хищений из десятка московских, санкт-петербургских и провинциальных музеев: Третьяковки, Пушкинского, усадьбы Кусково, Эрмитажа, Русского, музеев Царского Села, Ломоносова и Гатчины… Из запасников расхищались уникальные раритеты. Служители музеев, пользуясь своим служебным положением, выносили бесценные реликвии. Получали несуны от заказчиков (если получали) гроши – особенно в сопоставлении с истинной ценностью раритетов: двести, пятьсот, максимум тысячу долларов. На связи со всеми служителями был один человек: упомянутый гражданин Германии Мирослав Красс. Он находил и вербовал сотрудников музеев. Порой на него в одной и той же галерее работали двое, не связанных друг с другом и не подозревающих друг о друге лиц. Получив от них предметы искусства, он затем передавал их своей сожительнице, канадской гражданке Глэдис Хэйл. А последняя налаживала каналы переправки награбленного за границу, а также его сбыта там. В основном на нее работали дипломаты, действующие в столице России. Они злоупотребляли дипломатической неприкосновенностью и вывозили (как, к примеру, канадский дипломат С*********, австралийский Г********* и нигерийский Ц*********) похищенное за рубеж. Здесь расценки за услуги были уже иными. Дипломатам выплачивалась порой четверть, а то и треть от стоимости вещи.

В итоге разработка банды российскими правоохранительными органами поднялась, писал агент, с городского, санкт-петербургского, уровня на всероссийский и даже международный. Готовилась масштабная операция по одновременному, с точностью до минут, задержанию и обыскам в разных городах страны. Планировалось схватить и расхитителей, и перевозчиков, и организаторов. Некоторых – с поличным, в момент совершения преступления. Грабители ни о чем не подозревали, однако питерские оперативники (писал агент) в откровенных разговорах между собой высказывали опасение: чем больше людей узнает об операции, тем больше шансов, что кто-то выдаст информацию о ней.

* * *

Давно. Москва. Глэдис Хэйл

Глэдис с огромным трудом выучила несколько элементарных фраз по-русски. Поэтому основные переговоры с майором милиции, работающим на Петровке, вел Мирослав (специально приезжавший ради этого из Питера). Он его завербовал. Глэдис, жившей в Москве, оставалось передавать майору деньги – по тысяче долларов каждый месяц. По тем временам – сумма огромная. Мирослав не раз и не два бунтовал против подобного прикорма: «Да этот майор нас просто кинет! Он ведь не дает никаких гарантий!» Однако Глэдис была как кремень. Говорила: нам нужна «крыша» в спецслужбах, и все тут. Почему-то была уверена: майор их не подставит. Она даже личным участием скрепляла сотрудничество с русским ментом: время от времени спала с ним. Получала, кстати говоря, определенное удовольствие.

И вот однажды днем майор позвонил ей из автомата, установленного на перекрестке Петровки с бульваром. Набрал домашний номер. Телефон не отвечал. Справляясь с записной книжкой, позвонил на аппарат, установленный у Глэдис в машине. Все равно трубку не брали.

Мгновенно оперативника прошиб холодный пот: а вдруг операцию перенесли на более ранний срок, а он и не знает? Что, если Глэдис и ее подельника уже задержали? И они вовсю дают показания, в том числе и про него?

Не надо нервничать, сказал он себе. Время сейчас обеденное. Госпожа Хэйл где-то перекусывает. Операция запланирована на вечер, и время у него еще есть.

Благодаря тому, что он спал с ней, майор знал привычки Глэдис. Обедала обычно мадам на Чистых прудах в ресторане «Ностальжи». На машине проскочить – пять минут. Майор плюхнулся (спасибо Глэдис) в свою новенькую «девятку» вишневого цвета.

И впрямь через пять минут оказался у ресторана. Прошел мимо швейцара, бросил устремившемуся к нему мэтру: «Где у тебя тут гальюн?» Метрдотель сразу понял: пришел посетитель непростой, властный, такого легче пустить и ублажить, чем спорить, на неприятности нарываться. Он поклонился, понимающе улыбнулся, молвил: «Следуйте за мной».

По пути майор огляделся. Ресторан был почти пуст. Мало кто из москвичей мог тогда ходить по злачным местам. Занято два стола. Глэдис сидела с каким-то форином у окна. Посмотрела на вошедшего, поймала его взгляд. Кажется, догадалась, зачем он здесь. Она была умненькой девочкой.

Когда майор выходил из кабинки, его мимолетная любовница и давняя благодетельница стояла рядом с дверью. Разглядывала себя в зеркало, делала вид, что поправляет макияж. Когда он проходил мимо, бросил: «Бегите! Прямо сейчас!»

И, на всякий случай, повторил по-английски (еще со школы в памяти словечко осталось):

– Run!

* * *

Наши дни. Москва, Хранилище. Валерий Петрович Ходасевич

Как справедливо опасались питерские оперативники, кто-то слил организаторам информацию о готовящихся мероприятиях. В результате тщательно проработанная (но, увы, многолюдная) операция завершилась практически ничем. Удалось задержать лишь несколько человек – хранителей музеев, которые немедленно стали давать признательные показания. Однако ни одного из курьеров, перевозивших награбленное, взять с поличным не удалось. А самое главное, в тот же день незадолго до «часа Х» выехали из страны организаторы многочисленных краж: Мирослав ближайшим самолетом в Хельсинки, Глэдис – в Лондон.

Больше ни одного упоминания о господине Крассе и госпоже Хэйл в файлах Хранилища не нашлось.

* * *

Наши дни. Гваделупа

Жизнь пахла морем, била по лицу ветром, врезалась в руки колючками – тропинка петляла сквозь густые заросли кустов. Танин организм, только что переживший пограничную ситуацию, работал даже четче, чем прежде. Несмотря на кромешный мрак, сбивавший с ног ветер, ухабистую дорожку и незнакомую местность, девушка ни разу не упала, не сбилась с дороги. Еще маму умудрялась поддерживать – та совсем расклеилась, спотыкалась, цеплялась за колючие кусты, тоненько охала.

Когда Таня окончательно уверилась, что их не преследуют, первые несколько минут ощущала лишь безграничное, плескавшее через край, совершенно пьяное счастье. Ей снова повезло! Она не только жива, но по-прежнему молода, красива, здорова. Свободна!

Впрочем, девушка постаралась окончательно взять себя в руки, некогда почивать на лаврах. Нужно быстрее убираться отсюда, покуда Майк с Дэном не пожалели о своем странном порыве благотворительности. Или пока господин Трэвис не выслал за ними погоню.

Но прежде чем мчаться дальше, стоило составить хотя бы приблизительный план действий.

– Сядь, мам, отдохни. – Таня почти толкнула утратившую всякое присутствие духа Юлию Николаевну на небольшую каменистую площадку. А сама – напряженная и вездесущая, как амазонка, – оглядела местность. Абсолютная глушь, чернота, уже взошла луна и скупо освещает сквозь тучи реденький лесок. Совсем рядом, метрах в двадцати внизу, плещется море. Берег, похоже, скалист, дик. Ни движения на нем, ни огонька. Прежде Таня думала, что тропинка приведет их на пляж. А сейчас увидела: дорожка уже не забирает круто вниз, а ведет в сторону от морской глади. Куда? К жилью, к дороге? А может (ее передернуло) – к особняку мистера Трэвиса?

Садовникова-младшая прислушалась. Оперный рокот моря, посвист ветра, шелест кустов… Но к природным звукам теперь примешивались иные. Бум-бум-бум… Ритмичный, зловещий перестук. Какая-то птица ночная? Нет. Грохот, похоже, рукотворный. Вот к нему добавились свист, скрежет. Поезд? Нет. Кажется, музыка. Африканская. Здесь, в лесах, происходит некий зловещий ритуал? Каннибалы справляют кровавое пиршество?

«Фу, да прекрати ты себя накручивать. Сейчас февраль – сезон карнавалов. В ближайшей деревне какую-нибудь негритянскую масленицу, Марди Гра, отмечают».

Сразу стало легче. Но тут мама взвизгнула:

– Змея!

Таня, не размышляя, бросилась на подмогу, хотя пресмыкающихся боялась смертельно. Юлия Николаевна обхватила колени руками, сжалась в комочек, лицо – сплошная маска ужаса. Показывает дрожащей рукой на камушки у своих ног.

К счастью, луна выглянула из-за тучи, залила лес молочным, почти дневным светом.

– Где?! – Татьяна уже успела схватить булыжник. Напоенная адреналином, готова была вступить в схватку с любой ядовитой тварью.

– Здесь! – истерически выкрикнула Юлия Николаевна. И пальцем тыкает в совершенно чистую площадку.

Уже укусила, что ли, и уползла?

Дочь бросилась к матери, быстро осмотрела ее ноги – никаких следов от укуса.

– Но я видела ее. Точно видела! – упорствовала маман.

«Перенервничала. Вот и чудится…»

Таня обняла ее, произнесла как можно более буднично:

– Мамуль. Я читала: на Гваделупе нет змей. Их еще в конце девятнадцатого века не стало. На остров мангустов завезли, чтоб те крыс поели, а они заодно всех ползучих уничтожили.

Думала успокоить непринужденной беседой, но мама вдруг оттолкнула ее объятия. Выдохнула – почти с ненавистью:

– Ну, конечно! Ты всегда и обо всем все знаешь. Идеал!..

– Эй, мамуль… – Таня легонько встряхнула ее за плечи.

– У тебя на любой вопрос найдется ответ! Выгодный прежде всего тебе!

Да что с ней? Никогда прежде Юлия Николаевна не позволяла себе говорить с дочерью в подобном тоне. Обидеться? Однако Таня взглянула в мамино лицо – и сердце совсем растревожилось. Что-то происходит с родительницей. Глаза горят, рот кривится в ухмылке. И вид такой, будто не дочь любимая с ней рядом, а кровный враг.

– Я доверилась тебе! – горячо выдохнула Юлия Николаевна. – Пошла за тобой! Все тебе отдала: мысли свои, душу, всю жизнь!.. А ты! – Она горько вздохнула. – Предатель!

«Черт! – ахнула про себя Татьяна. – Она, что ли, меня за Мирослава своего принимает?»

И произнесла громко:

– Ма-ма! Пожалуйста, очнись! Здесь только мы. Мы с тобой. Вдвоем.

Но в ответ – лишь взрыв истерического хохота, смешавшегося с шумом волн и ветром. А дальше мать зашептала – горячо, жарко и совсем безумно:

Когда фиалка голубая,

И желтый дрок, и львиный зев,

И маргаритка полевая

Цветут, луга ковром одев,

Тогда насмешливо кукушки

Кричат мужьям с лесной опушки:

– Ку-ку! Ку-ку! Опасный звук!

Приводит он мужей в испуг…

«Кажется, Шекспир. Какая-то комедия. Не самая известная», – машинально отметила Татьяна.

Последовал демонический, будто со сцены, смех. А сразу за ним – испуганный выкрик:

– Мирослав! Я хочу знать! Что у тебя там? Нож?!

Таня почувствовала, как струйка холодного пота течет по спине, сердце наполняется ужасом.

Ситуация просто критическая: мало того, что они с мамой на далеком карибском острове. Без денег, без документов. Вне закона. Их преследуют. Еще мамуля чудить начала. Хотелось бы, конечно, надеяться, что нервное расстройство у нее временное, просто реакция на пережитый стресс. А если нет?

Таня яростно топнула ногой, отгоняя панику. Они живы – и это главное. А все прочие проблемы – решаемы.

Пробормотала сквозь зубы:

– Давай, мамочка, кончай свой цирк!

Схватила Юлию Николаевну за руку, без особого почтения потащила за собой. К счастью, та не сопротивлялась, покорно последовала за дочерью. Однако лицо ее оставалось отрешенным, а губы продолжали шептать, восклицать, обвинять.

…Ох, надолго Татьяне запомнится тот ночной путь по извилистой тропинке, под шум ветра и нескончаемое мамино бормотание. Слова девушка разбирала плохо, но, кажется, сознание Юлии Николаевны сейчас напоминало быструю фазу сна: калейдоскоп бессвязных образов и событий. Мама то журила ее, Таню, за школьную «тройку» по химии, то ругалась с каким-то чиновником из Минздрава. А то вдруг вскрикивала, вспоминая, видно, театральный спектакль: «Божественно!» Или к Мирославу своему обращалась: с мольбой или со словами любви. И про нож опять упоминала, спрашивала укоризненно: «Мирослав, скажи, зачем тебе оружие?!»

Таня заинтересовалась. Попробовала было задать наводящий вопрос, однако мама ее оборвала:

– Я разговариваю не с тобой!

«Счастье, хоть слушается. Шагает покорно».

Вскоре к посвисту ветра и рокоту моря стала все отчетливее примешиваться барабанная дробь, вдалеке, за редким леском, замерцали огни. Жилье! Как и предполагала Татьяна, деревушка. Свет электрических фонарей, неплохая асфальтированная дорога успокаивали. Похоже, каннибалов здесь нет. Но найдется ли врач для мамы? А главное – телефон, Интернет, любое средство связи?!

Таня ускорила шаг, мама тоже пошла веселее – и в такт шагам бормотание ее ускорилось, стало еще более экспрессивным.

Женщины вступили на окраину селенья. Цивилизация здесь причудливо мешалась с нищетой. Асфальтовая мостовая, а по сторонам – убогие, крытые пальмовыми листьями домишки. Из кустов им навстречу шарахнулась тощая перепуганная курица. В некоторых оконцах горел свет, мерцали телевизоры. В иных – загадочно горели свечи. Там электричество, что ли, за неуплату отключили?

И как было угадать, в какой из домов обратиться за помощью? Редкие люди, что мелькали во дворах, исключительно афроамериканцы. Все, ввиду карнавала, нетрезвые. Говор, на котором общались местные, Таня не понимала. Разбирала лишь отдельные слова… Вспомнила: в Гваделупе самый распространенный язык – креольский, его она, естественно, не знала.

Нет уж, «рабочую окраину» лучше миновать. Добраться до центра деревни, наверно, будет надежнее.

Таня, по-прежнему волоча за собой Юлию Николаевну, заспешила мимо хижин прочь. С одного из дворов (там пировала пожилая компания) их заметили, приветственно замахали, что-то закричали – голоса звучали дружелюбно. «Пожилые матроны, деды – наверно, тут безопасно. Может, зайти?»

Девушка приблизилась было к невысокому заборчику и вскрикнула от неожиданности: ей на голову обрушилась ледяная вода, из окна мансарды донесся заразительный смех. Мальчишка – не старше десяти лет – триумфально застучал о подоконник пустым ведром, пирующая во дворе компания заулюлюкала.

– Fuck! – яростно выдохнула Татьяна.

Ритуал, видимо, относящийся к карнавалу, совсем не пришелся ей по душе.

А Юлия Николаевна будто не заметила ничего, бормочет себе под нос:

– С книжечкой, у окна, океан шумит, да… Мирослав специально мне еще одну розетку провел, рядом… – Перевела взгляд на Таню, произнесла укоризненно: – Как ты выглядишь! Хоть бы причесалась! И платье все мокрое!..

М-да, маме явно требуется помощь. Чем быстрее, тем лучше.

Тут на столбе, будто по заказу, Таня увидала табличку: «Le cabinet de médecin Dr. Martin»[19]. И стрелочка указывала – все туда же, в направлении центра.

Отбросила со лба прядь мокрых волос, на ходу попыталась отжать подол платья. Снова схватила за руку Юлию Николаевну, поволокла за собой. Деревенька невелика, центр, кажется, совсем близко.

Однако чем дальше шли, тем чаще путь преграждали ряженые. Кто в костюме туземца – набедренная повязка, лицо разрисовано, в волосах цветные перья. Иные – в резиновых масках, изображавших обезьяньи лица. На двух белых женщин они смотрели с интересом. Останавливались, кричали им что-то, пытались схватить за руки, но агрессии не проявляли. Гордые, почти французы: не хотите, мол, с нами чудить – и не надо.

Таня напряженно вглядывалась в надписи на дверях домов: где же этот доктор Мартин? Она очень надеялась, что тот, несмотря на карнавал, согласится принять маму.

Но тут дорогу им преградили четверо. Все – чернокожие, крепкие, молодые. В отличие от ряженых, одеты буднично: футболки, брюки. Еще деталь, почти родная, московская: у каждого из быков на шее – по золотой цепи. Заговорили они на знакомом английском:

– Привет, девчонки!

– Привет. – Татьяна постаралась ответить максимально вежливо. – Я ищу офис доктора Мартина. Вы не подскажете, где он?

– Доктор тебе нужен, да? – глумливо улыбнулся один из парней.

Остальные заржали.

А самый высокий – похоже, главарь – по-хозяйски хлопнул ее по плечу. Заявил:

– Милая, да я сам здесь доктор! Лучший врач на всю деревню!

Со значением добавил:

– Очень, очень опытный…

– Эй, полегче! – Таня попыталась сбросить его руку со своего тела, но только раззадорила. Афроамериканец сжал ее в потных объятиях. (А мама с безучастным лицом продолжает бормотать, и на нее негритосы внимания вовсе не обращают.)

– Бе-рем! Бе-рем! – начали скандировать остальные трое.

Таня забилась, заорала что было мочи:

– Help!!!

Но ряженые, заполонившие улицу, равнодушно текли мимо. Лишь две пожилые чернокожие дамы (несмотря на позднее время, обе под зонтиками) опасливо посмотрели на мизансцену и ускорили шаг.

А огромный негритос триумфально выкрикнул:

– Grand prix!!!

И поволок девушку за собой под одобрительные крики друзей.

– Таня? – растерянно молвила ей вслед мама.

– Да сделай же что-нибудь! – заорала, перекрикивая шум толпы, дочь. – Беги! Зови на помощь!

Но Юлия Николаевна не двинулась с места – взгляд затравленный, плечи опущены.

А огромный главарь глумливо прошептал Татьяне на плохом английском:

– Ох, принцесса, и вылечу же я тебя сегодня!.. От всех болезней!

Вцепиться зубами? Вонзить ногти? Только сильнее его разозлишь. Весу (и силы) в нем раза в три больше, чем у нее.

И тут вдруг она увидела… У нее, что ли, тоже крыша поехала, как у мамы?

Путь пьяной компании преградил… Майк. Ну, да. Он. В той же самой футболке – в ней пару часов назад он вел женщин на расстрел. Лицо невозмутимое, даже, показалось, сонное.

Указал на Татьяну, что-то коротко, небрежно молвил. Девушка ожидала, что в ответ парни снова разразятся омерзительным хохотом. Сметут нахального белого с пути. Однако голоса похитителей зазвучали на удивление покаянно. Садовникову тут же отпустили, главарь забормотал на креольском, судя по тону, извинения.

И растворились в толпе – будто не было их.

Таня одернула задравшийся подол. Ее трясло. Она растерянно посмотрела вслед похитителям. Потом – в бесстрастное лицо Майка. Пробормотала – голос дрожал:

– Что ты здесь делаешь?

Подошла мама – топчется за Таниной спиной, на недавнего палача глядит с неприкрытым ужасом.

Однако флюидов опасности от человека-горы сейчас не исходило. Даже наоборот: слегка виноватым он выглядел. Или это просто наваждение в блеске карнавала?

Майк шагнул к Тане, хотел взять ее за руку – девушка дернулась назад. Настаивать он не стал, лишь придвинулся, произнес, перекрикивая рев толпы:

– Пошли. Надо поговорить!

– О чем? – Таня не двинулась с места.

– Таня, не беседуй с ним! – предостерегающе произнесла мама.

И подалась вперед, заслонила дочь своим телом.

– Дьявол! – Майк, похоже, начал злиться. – Вы что, обе не понимаете? Желай я вам зла, разве пришел бы сюда?!

Совсем рядом с ними разорвалась петарда, Юлия Николаевна зажала уши, закашлялась от чада. В паре метров, у стены запертого магазинчика, пристроилась парочка. Чернокожий мужчина навалился на даму в цветастой юбке. Таня скосила глаза: джентльмен уже запустил лапищи своей пассии в корсаж, задрал юбку, а та лишь глаза блаженно закатывает.

– Пойдемте. Просто поговорим, – продолжал давить Майк. – Или вы хотите, чтоб кто-нибудь нас здесь увидел? Доложил мистеру Трэвису?..

И Таня решилась.

* * *

Они укрылись от окружающего оголтелого торжества в пустом, но почему-то не запертом баре. За пыльным окошком по-прежнему бушевал карнавал, феерия барабанного боя, криков, истошного визга.

Мама – она продолжала держаться от Майка на безопасном, как ей казалось, расстоянии – забилась в угол. Секундное ее просветление, что недавно имело место на улице, сменилось новой порцией бреда. Юлия Николаевна продолжала разговаривать сама с собой, с Мирославом, Таниного отчима, Валерия Петровича, тоже упоминала.

– Что это с ней? – тихонько обратился к Тане Майк.

– А ты не видишь? – злобным шепотом откликнулась она. – Нервный срыв. А может, вообще с катушек слетела. Навсегда.

– К врачу надо. – В тоне человека-горы прозвучали нотки искренней заботы, и Садовникова-младшая вспылила:

– Слушай, ты, папочка! Добрячок!! По-моему, еще пару часов назад ты собирался в нас стрелять!

– Но не выстрелил же, – невозмутимо пожал плечами тот. – И отпустить вас именно я настоял. Дэна еще уговаривать пришлось. И вообще, – хмуро добавил, – хватит истерик. У меня к тебе дело.

– А с чего ты взял, что я хочу вести с тобой дела? – выкрикнула она.

Майк никак не отреагировал на ее выпад. Вместо ответа извлек из кармана пачку стодолларовых купюр, протянул ей:

– Держи. Все, что у меня есть.

Таня в недоумении уставилась на него, а он деловито продолжил:

– Лучше было б карточку твою кредитную принести. Увы – не смог. Она у Трэвиса в сейфе осталась. Там же и паспорта ваши – что хуже. Потому только финансами могу помочь. А, и вот еще что подобрал. – Он протянул Тане ее любимое талисман-колечко (девушка сняла его, чтоб не мешало в рискованном спуске с третьего этажа). – Почему-то решил, что оно тебе дорого.

Садовникова смотрела на него во все глаза. Дары пока не брала – думала. Майк же продолжал свои искушающие речи:

– Денег тут тысяч пять. Хватит, чтоб себя в порядок привести, пересидеть где-нибудь в тихом месте. А дня через два-три я или твой паспорт у Трэвиса вытяну, или новый документ тебе сделаю…

– Ты уже обещал мне документ, – иронически протянула она. – Когда мы сюда, на Гваделупу, летели. Американский паспорт, если мне память не изменяет? Да и тихое место тоже сулил. На круизном теплоходе.

– Таня! – Лицо Майка посуровело. – Когда я вез тебя к Трэвису, выполнял приказ. А главное, не сомневался: ты в этом деле замешана. Но сейчас-то я понял: ты ни при чем. Зачем жизнь твою губить?.. Я – человек справедливый.

– Скажи еще, добрый! – горько усмехнулась она.

Майк снова будто не услышал. Метнул в Юлию Николаевну сочувственный взгляд, продолжил:

– И маму твою жаль. Ее ведь к врачу срочно надо! Нервное расстройство – оно как инсульт. Если сразу меры принять – может, отойдет. А нет – навсегда такой останется.

– Ты, значит, вдобавок доктор, – покачала головой Таня.

– Не доктор, но хорошего врача знаю. Здесь, на острове, – пожал плечами Майк. – И примет он без документов, и в клинику, если надо, положит.

– Просто сплошной шоколад, – саркастически протянула Татьяна.

Однако с денег в руках Майка глаз не сводила.

В добрый порыв с его стороны не верила ни на грош. Не сомневалась: опять он ведет очередную игру. Но все ж таки: лучше, когда у тебя в кармане доллары шуршат, чем абсолютно неприкаянной оставаться на далеком карибском острове.

В обычной жизни ей даже в голову бы не пришло принять у Майка помощь подобного рода. Однако сейчас выхода не было.

– Ты точно не обманываешь меня? – тихо спросила девушка.

Ответа, слов, не ждала – хотела посмотреть, дрогнет ли его лицо, метнется ли предательски взгляд.

Что ж, если он играет, то хорошо выучил свою роль.

Майк шагнул к ней – большой, устрашающий, сильный. Коснулся ладонью ее подбородка. Усмехнулся:

– Что мне сделать, чтоб ты поверила?

– Уже ничего, – вздохнула она. – Тому, кто один раз предал, веры нет.

– Ох, Танечка, – вздохнул Майк. И вдруг предложил: – Хочешь, одну историю расскажу?

– Объяснишь мне, в чем твой интерес? – мгновенно среагировала она.

– Нет у меня никакого интереса, – усмехнулся он. – А история… много, очень много лет назад произошла. Но помню, как будто вчера случилось. Я тогда еще совсем мальчишкой был. Жили мы с родителями в скучном крошечном городке. Единственный магазин, до ближайшего шоссе – десять миль по грунтовке, а до клиники, школы, киношки тащиться минимум час. Если машина, конечно, есть.

Сейчас-то в любой дыре – Интернет, общайся по Сети, качай игры, а тогда у нас даже с теликом были проблемы. Передатчик далеко, еле-еле показывал… Потому всех развлечений было по окрестностям шляться. Бродили по лесам, ловили рыбу, на велосипедах гоняли. Компания, в основном, мужская – девчонки особняком держались. Журнальчики модные рассматривали, сплетничали, макияж друг дружке наводили. – Майк усмехнулся, лицо его смягчилось. – Но была во всем курятнике одна нормальная. Линн. Шустрая, худенькая, некрасивая. Однако мы, парни, ее обожали. Нет-нет, – он встретил насмешливый Танин взгляд и поспешно добавил, – никакого секса. Линн даже пощупать себя не давала – врезать могла почище любого мужика. Мохаммед Али у нее в кумирах был…

– К чему все это? – перебила Татьяна.

Мама по-прежнему сидела на грязном полу, в пустой бар в любой момент могли ворваться одурманенные карнавалом аборигены.

– Я просто отвечаю на твой вопрос – почему я тебе помогаю, – пожал плечами человек-гора.

Свет с улицы упал на его лицо, и Таня про себя хмыкнула: дед дедком, а рассказывает какие-то подростковые истории!

Майк же по-прежнему неспешно продолжил:

– Для всех мальчишек Линн всего лишь отличным товарищем была. Ее всегда приглашали в походы, на охоту. Не боялись, что сдаст после любой проделки. Но у нас с ней отношения были немного иными. Читали друг другу, по очереди, «Над пропастью во ржи». От остальных парней прятались, чтоб на смех не подняли. На звезды смотрели вместе. Я… я, конечно, немного влюблен был. Хотя Линн со мной держалась исключительно как с другом. И вот однажды, – Майк сглотнул, – отправились мы всей компанией папашу Фила дразнить. Он у нас в городке единственный магазин держал. Продавалось там все: еда, гвозди, белила, горшки, посуда, пиво. А забава была такая: распределяли заранее роли. Кому-то доставалось старика Фила (он всегда сам за прилавком стоял) отвлекать. Остальные тем временем в торговом зале шебуршили. А потом хвастались, кому чего удалось вытащить. Побеждал тот, у кого добыча по размеру больше. Линн как-то смогла огромную, на пятнадцать галлонов, бадью вынести… Но в тот день ей выпало у кассы вертеться, хозяина комплиментами смущать. А мы с парнями – в магазин. Ума-то не хватило предположить, что Фил, конечно, старик и мозгов у него негусто, но и он смог догадаться – после нескольких-то набегов, – в чем тут дело. И, когда выходили мы, всех сцапали. Причем Фил (видно, допекли мы его!) нет бы нашего шерифа из городка к делу привлечь – настоящую полицию вызвал… А у меня под курткой – магнитофон ценой в семьдесят долларов. Давно к нему присматривался. Все, понимаю, тут уж на жалость бить бесполезно. Попытался – когда полицию увидел – выбросить, да поздно уже, ко мне бегут, магнитофон еще в складках куртки запутался… И тут вдруг Линн. Нагоняет, шепчет в ухо: «Давай!» Я… я, конечно, отказался бы, – Майк понурился, – но она ведь сильная была. Просто вырвала у меня из рук «Панасоник» этот. И потом на своем стояла упорно: воровала – сама. Никто не помогал.

Майк устало вздохнул:

– Самое несправедливое: только одной ей та история навредила. Реально. У остальных парней в карманах мелочи нашли – ножи консервные, карт колоды. Плюс родители за всех вступились. А Линн с теткой жила, полусумасшедшей свидетельницей Иеговы. Разговор у той короткий: «Напроказила – отвечай!» В итоге Линн – единственную из нашей компании! – и отправили в исправительный центр для подростков. На целый год. А дальше у нее вся жизнь под откос: подружилась там с наркоманами, стала покуривать… Вышла – тут же попалась на новой краже. Умерла совсем молодой – от передозировки. А я… – Мужчина махнул рукой. – Короче, ничем не помог ей. Влиянию родителей поддался. Те твердили: зачем тебе она – воришка, да еще из бедной семьи? Меня сразу же после нашего ограбления неудавшегося отправили подальше из городка, в столицу штата учиться. Там новые знакомства, другие девчонки… В общем, забыл. Заставил себя забыть. Увиделись с Линн случайно, когда нам обоим уже по двадцать пять было. Я только что master’s получил, на хорошую работу меня позвали. А она совсем как старуха, глаза пустые… Вот тогда и дал себе слово. – Он твердо взглянул на Татьяну. – Ее погубил. Другую вместо нее спасу. Тебя.

– История, безусловно, трогательная, – усмехнулась Татьяна – рассказ детектива ее не особенно впечатлил. – Тебе бы с такими принципами в исправительном центре для подростков работать. А не «шестеркой» у мафиозного босса.

Реплика Майка задела. Лицо закаменело, мечтательная улыбка растаяла. Он холодно произнес:

– Что ж. Дело хозяйское. Мне уйти?

И пачку долларов вернул обратно в карман.

Таня постаралась не показать, какой ее охватил ужас.

– Нет. Не надо, – поспешно произнесла она.

В конце концов, плевать на мотивы Майка. А отказываться – в ее положении! – от денег совсем глупо.

– Я… я согласна. Спасибо тебе! – слабо улыбнулась Татьяна.

Майк просиял:

– Отлично!

И тут же деловито продолжил:

– Я уже все продумал. Действуем так. Мадам Юлию, – вежливый кивок в мамину сторону, – сейчас отвезем в Бас-Тер. К тому самому моему другу-доктору – он, прошу заметить, француз, белый, в клинике неврозов работает. Не сомневаюсь: приведет он ее в чувство очень быстро. А тебя пока в одном пансионе спрячем. Маленьком, там всего четыре гостевые комнаты, и он от всех дорог в стороне. Хозяйка, мадам Тюрбо, тебе должна понравиться. Чрезвычайно колоритная дама, весом сильно за центнер, бараньи ребрышки на гриле в ее исполнении – просто песня! Моя давняя приятельница… Ну, что – поехали? Машина у меня тут неподалеку. Давай, помоги мне мамочку твою поднять (Юлия Николаевна, несмотря на грохот за окнами и неопределенность ситуации, неожиданно задремала).

Однако Таня не двинулась с места. Пронзила его взглядом. Медленно произнесла:

– Ты не понял, Майк.

– В смысле?

– Я с благодарностью приму у тебя деньги. Возьму в долг и обязательно верну. Но больше никакой помощи мне от тебя не нужно.

– Та-аня, – укоризненно протянул он.

Однако она отрезала:

– Или так – или никак.

– Но… но ты же здесь, на острове, ничего не знаешь! Куда ты отправишься? С больной мамой? Без машины?! Такси ты сейчас не найдешь – карнавал. Да и без документов тебя не то что в гостиницу, в пансион не возьмут!

А Таня словно не слышала. Продолжала:

– Ты сейчас выйдешь. Пойдешь по центральной улице, не спеша. И будешь идти по ней долго-долго. Чтобы я видела. А потом забудешь обо мне. Ясно?

Он усмехнулся. Произнес почти с восхищением:

– Ты неподражаема.

И протянул ей деньги.

– Спасибо, – холодно кивнула Татьяна.

– Вот мой телефон. – Майк протянул ей визитную карточку. – Позвони, если захочешь.

Под окнами пустого бара что-то стукнуло, с грохотом покатилось. Раздался звон битого стекла, женский визг.

– Но ты все равно не выберешься отсюда одна, – вздохнул Майк.

Взглянул в ее неумолимое лицо. Пожал плечами. И вышел из бара. В окно Таня видела: он действительно идет по центральной улице, прочь от них.

«Кто ж ты такой? – сквозь зубы пробормотала девушка. – Сначала частный детектив, потом – подручный мафиозного босса, нынче – благодетель…»

Впрочем, особо раздумывать было некогда.

Дочь растолкала Юлию Николаевну:

– Мамуля, вставай! Надо спешить!

В лицо матери вглядывалась со страхом. Боялась прочитать в нем еще большее безумие. Но в глазах ее увидела лишь безграничную усталость.

– У меня голова болит… – простонала маман.

– Сейчас, мамулик, сейчас отдохнешь. Еще чуть-чуть потерпи…

Таня обняла Юлию Николаевну за плечи, потянула к выходу из бара. Идти им оказалось действительно недалеко – еще по пути сюда Татьяна приметила на фасаде аккуратного домика вывеску: «Rent-a-bike». Похоже на семейный бизнес: на первом этаже за зарешеченной витриной – ряд мопедов. Со второго доносилась музыка, смех, детские голоса. Только бы уговорить семейство оторваться от празднества…

* * *

Из-под плотно закрытой двери в гостиную пробивалась полоска света.

Ричард Трэвис бросил взгляд на часы – начало первого ночи. Заглянул Дэн, его молодой подручный. Опять полуночничает. В правой руке стакан с неизменным ромом, на коленях – толстенный талмуд по истории искусства Возрождения. Скульптор хренов!

– Чего спать не идешь? – буркнул Трэвис.

Парень дернулся, капли рома выплеснулись на брюки. Проблеял:

– Да-а… Сейчас.

– А где Майк? – словно между делом поинтересовался Ричард.

– Он у себя. Отдыхает, – поспешно (слишком поспешно!) откликнулся юнец.

– Ладно. Спокойной ночи.

Трэвис отправился на третий этаж, в свою спальню. Но по пути, на втором, остановился. Стараясь не шуметь, прошел в крыло, где ночевали подчиненные и прислуга.

Дверь в комнату Майка оказалась заперта. Стучать Трэвис не стал – отомкнул замок универсальным ключом.

Как и предполагал: в комнате никого, постель не смята.

Время – к часу ночи. Где, черт возьми, Майк ходит?!

* * *

Главное качество успешного руководителя, всегда считала Татьяна, не ум с образованием, не изворотливость и не умение общаться с людьми. Самое важное – уметь расставлять приоритеты. И сейчас, по ее мнению, первоочередной задачей было поскорее дать отдых себе, а главное – маме.

Потому пронеслась по ночному шоссе от силы с десяток километров и свернула на первом же указателе: «Пляж Госье». Рассудила: коли табличка блестит свежей краской, а дорога недавно заасфальтирована – место наверняка туристическое. А значит, относительно безопасное.

И не ошиблась: в километре от шоссе обнаружилась аккуратно разграфленная парковка, а по сторонам от нее утопали в зарослях пальм и гибискуса симпатичные отели.

Таня – памятуя о собственном непрезентабельном виде – выбрала из них самый скромный, на отшибе. Наплела сонному портье, что вот незадача: мало того, что рейс задержали, почти сутки они в дороге, еще чемоданы потерялись, авиакомпания обещала вернуть только завтра. Мужчина сочувственно зацокал языком и без лишних вопросов проводил их в номер – просторный, без излишеств: плетеная мебель (от нее удушающе пахло сыростью), спартанская, с одним лишь душем, ванная комната.

– Зато у нас замечательный ресторан, повар каждое утро печет круассаны, и пляж рядом, и тихо, и…

– Хорошо, спасибо большое, – оборвала его Садовникова.

Говорила она по-французски, а представила их с мамой (на всякой случай!) туристками из Словакии. Вряд ли местный житель разберется, на каком языке они общаются между собой. А паспортов портье, к счастью, не спросил.

Она захлопнула за служителем дверь. Заперлась на ключ, накинула цепочку. Помогла маме (та уже еле на ногах держалась от усталости) раздеться. Уложила ее в постель. А сама – хотя перед глазами тоже все плыло – быстренько приняла душ. С отвращением натянула до сих пор влажное после «карнавального омовения» платье. И вернулась в фойе. Ей срочно нужен был Интернет.

* * *

Бесплатный вай-фай обнаружился в библиотеке. Здесь же имелся плохенький лэп-топ.

Таня шлепнула по кнопке «Enter», пробудила компьютер от сна и вышла в Сеть.

Доменная зона. ag бурлила по поводу трех невиданных преступлений на тихом острове: двух убийств – Глэдис и Мирослава – и последовавшего на следующий день нападения на тюремный фургон.

Все три телеканала острова Антигуа и обе газеты только об этом и говорили.

Таня сперва кинула на адрес Ходасевича ссылки на эти пять местных СМИ.

Потом написала пару слов от себя: «Разумеется, я не верю, что мама убила своего любовника».

Нахмурилась, застучала по клавишам дальше:

«Признаю: я была полная идиотка, когда решила освободить мать из тюрьмы. И вдвойне дура, что попросила помощи у людей, мне практически незнакомых. Лучше б тебе сразу позвонила, ты бы что-нибудь придумал… Но и ты меня пойми: мне настолько ее жаль стало… Как представила, что ей обратно возвращаться в камеру и сегодня, и завтра… В общем, что сделано, то сделано. Прости».

Потом Таня описала, как их с матерью – вместо того, чтоб вывезти из страны, – похитили и как они спаслись, а потом указала приметы троих джентльменов, что хотели их убить, да почему-то не убили. Пожилой человек-гора Майк (якобы владелец детективного агентства на Антигуа). Восторженный юноша Дэн, который представился ей скульптором. Наконец, начальник обоих – господин Трэвис. «По всем повадкам какой-то местный мафиози. Но культурный. Выговор правильный. Ценитель прекрасного, блин. Когда про картины спрашивал, аж трясся весь».

Часы показывали начало третьего ночи. Глаза слипались, руки дрожали. Охранник сквозь стеклянную дверь поглядывал на нее удивленно. Но Таня продолжала стучать по клавиатуре, а потом отправила текст. И не ушла из библиотеки, покуда не получила от Валеры подтверждения: «Получил. Изучаю».

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

А он-то ломал голову: почему Танюшка притихла?

Валерий Петрович даже за новостями не следил (ох, как себя теперь корил за это!). Думал: Танечка не подает о себе вестей просто потому, что занята. Всеми силами реанимирует маму. Утешает ее. Успокаивает, что, хоть прошла любовь, жизнь еще не кончена.

Несколько раз, правда, набирал Танин номер – телефон не отвечал.

И сердце не трепыхнулось, не подсказало: что-то неладно с его девочками. Решил легкомысленно: отдыхают, наверно, звонка не слышали…

Еще разница во времени свою роль сыграла. Позвонила ему Танюшка позавчера ночью. В Москве как раз начинался день – Ходасевич провел его в Хранилище. И за пыльными старыми документами упустил события дня нынешнего.

Последнее Танино послание тоже застало его в архиве. Хорошо хоть телефон не выключил – смог сразу же увидеть новую совсем отчаянную почту.

Едва понял, во что ввязались его дамы, за голову схватился.

Душа болела за обеих.

Но еще нечто, похожее на злорадство, примешивалось.

Мрачное удовольствие от того, что его соперник – да, именно так! – мертв. А бывшая жена наказана за свою ветреность.

«Впрочем, Юля всегда была падкой на мерзавцев, – усмехнулся про себя Ходасевич. – Один Антон, родной отец Танечки, чего стоит. Воистину, до седых волос женщину увозят одни (ковбои в бараньих штанах), а живут с ними другие (примерные семьянины, вроде меня)».

Но прочь философию. Надо срочно решать, чем он может помочь Танюшке и Юле, находясь здесь, в Москве, за тысячи миль?

* * *

Наши дни. Антигуа

Кто бы спорил: положение у них с мамой отчаянное. Обвинение в ограблении, в убийстве. Побег из тюрьмы. Отсутствие документов. Могущественные враги.

Но было и хорошее. Мамино сумасшествие все ж таки обернулось временным нервным расстройством. Юлия Николаевна крепко проспала весь остаток ночи, а едва открыла глаза, тепло улыбнулась дочери. И смущенно произнесла:

– Что-то я проголодалась ужасно…

Татьяна тут же помчалась добывать завтрак. В ресторане, на удивление, пахло совсем по-французски. На стойке исходила паром корзинка с круассанами, повар в белоснежном колпаке вдохновенно, тончайшими ломтиками, нарезал ветчину. Кофе тоже выглядел и пах отнюдь не по-американски. Не зря Гваделупа называется «заморским департаментом Франции». На прочих Карибских островах завтрак подают чрезвычайно бедный, здесь же утренней трапезе, похоже, придавали большое значение. А может, просто для туристов старались – публика в ресторане оказалась сплошь европейской. Французы, голландцы, немцы – в большинстве своем пожилые. Бабулям явление стройной блондинки явно не пришлось по душе, зато вечно молодые духом старички поглядывали на Таню с откровенным интересом (даже ее мятое, все в разводах платье их не смущало).

Но куда было европейским старичкам до жгучих взоров, коими обжигал ее персонал – официанты, садовники, портье. Все молодые, черная кожа эффектно оттенена белоснежной униформой.

Покуда Таня ждала, чтоб ее завтрак упаковали, успела комплиментов услышать полный набор. Богиня, принцесса, Марта Сукаре — так, оказывается, победительницу первого в мире конкурса красоты звали. Девушку родом с Гваделупы.

Пресекать поток хвалы Таня, конечно, не стала. Почему нет? Руками воспитанные люди не трогают, а в комплиментах, после всех последних мрачных событий, искупаться приятно. Заодно удалось много полезного узнать. Достопримечательности Гваделупы – водопады Carbet, вулкан Soufriere, музей поэта, нобелевского лауреата (тоже из местных!) Джона Перса – Садовникову интересовали мало. Зато где здесь, в Госье, магазины, парикмахерская, банк, стоянка такси – она запомнила. А попутно выяснила, что совсем рядом расположен морской порт, и ближе к полудню, когда пришвартуются суда, на пляж съедется толпа круизников.

Девушка с удовольствием вела small talk. Тепло улыбалась, кокетливо вскидывала брови, смущенно опускала глаза долу… А в голове у нее уже зарождался план. Пока очень смутный, зыбкий… Но, по крайней мере, две составляющие имелись: круизное судно. И еще фраза, вчера оброненная мамулей… Бред, конечно, но не зря ведь говорят: в любом безумии есть рациональное зерно.

Мама накинулась на завтрак, будто только из голодного края. Всегда как воробушек клюет, а сегодня умяла три круассана, булочку, четыре бутерброда. Таня еле успела ухватить кусочек ветчинки. Впрочем, на родительницу была не в обиде – радовалась, что та в себя пришла. А сама адреналином сыта.

Терпеливо выждала, покуда мамуля утолит голод. Когда же Юлия Николаевна сыто откинулась с чашкой кофе в руках в плетеном кресле, Таня выпалила:

– Мам! Ты вчера, если помнишь, много чего говорила…

Юлия сразу помрачнела:

– Ох, доченька… – Взглянула на нее жалобно: – Я помню смутно. Глупости какие-то несла… Видно, просто нервы сдали. – Встревоженно добавила: – Я тебя ничем не обидела?

– Нет, мамуль, что ты! – поспешно отмахнулась Таня. – Но ты сказала очень интересную вещь… Даже две. Во-первых. Что за нож был у Мирослава?

– Нож? – Юлия Николаевна непонимающе уставилась на нее.

– Ну да!

И Таня процитировала:

– «Мирослав! Я хочу знать! Что у тебя там? Нож?!»

– Ах, это… – Мама выглядела смущенной. – Ну… странная история. Я однажды, уже на Антигуа, заглянула к нему в кабинет. И увидела на столе нож. Большой. Типа финки. Он, как только заметил меня, сразу его в ящик смахнул, но я все равно разглядела… Хотя Мирослав уверял, что мне почудилось. Но я же не сумасшедшая!

– И что было дальше? – требовательно спросила Татьяна.

Мать виновато опустила голову:

– Ну, я сделала вид, что мне действительно показалось. Хотя нож потом – когда Мирослава дома не было – пыталась отыскать. Все перерыла, все укромные местечки. Но не нашла. Куда-то переложил он его.

– Ага… – задумчиво молвила Таня. – Слушай, а что-нибудь вроде сейфа в особняке было?

– Нет, – покачала головой маман. – В кабинете у Мирослава даже ящики стола не запирались.

– Занятно, – протянула Татьяна. – А вот еще одну вещь мне проясни…

И снова ее процитировала. Дословно.

Мамину интонацию тоже постаралась передать. Боялась, что она уж точно не вспомнит, однако Юлия Николаевна взглянула на дочь удивленно:

– Да, такое тоже было. Я вчера будто все свои дни с Мирославом заново прожила… Но это же совсем ерунда. Зачем тебе?

– Да просто так, – как можно беззаботнее отмахнулась Татьяна. – Интересно стало: все ты помнишь, что вчера говорила, или нет?

– Лучше б я вчера вообще молчала, – мрачно откликнулась маман.

А смутный план, что зародился с утра в Таниной голове, теперь приобрел куда более отчетливые очертания.

* * *

– Дорогой! Я хочу коктейль! – капризно молвила Жаклин.

– Какой? – вздохнул ее спутник.

– «Дайкири», естественно, – дернула плечиком она. – С местным ромом. А что тут еще можно пить?

Муж покорно поднялся. Достал из пляжной сумки портмоне. Направился к бару.

– Только, умоляю, не в пластике! – крикнула вслед Жаклин.

Тоже встала с лежака. Отряхнула от песка синее полотенце с логотипом их корабля «Costa Bella». Набросила его на плечи. Ну и солнце на этих Карибах! Все плечи уже в веснушках, а дальше будет только хуже, как пить дать. Даже в море от кошмарного светила не спрячешься – прожигает сквозь воду. Да на этом пляже Госье море такое, что даже залезать в него не хочется. Вода мутная, с водорослями, повсюду плещутся возрастные туристы-дедки. Не то что на Барбадосе, где они с мужем отыскали совершенно пустынную береговую полосу и купались голышом.

Вернулся с коктейлем Пьер. Протянул ей запотевший бокал. Пожаловался:

– Шесть евро содрали. А в пластике стоило бы всего четыре.

– Все, ты разорен! – хохотнула она.

Пыталась еще шутить на тему мужниной скупости. Хотя внутренне уже вся кипела. Мало того, что взял для них внутреннюю каюту без балкона, даже без паршивого иллюминатора, сидишь, словно в бункере. Еще экономит на всем! Золотые часики в корабельном магазинчике, видите ли, дороги, ставки на столах казино высоки – играй, милая, в автоматах, будто школьница! Даже на экскурсиях деньги жилил. Соседи по столику с их корабля, вон, поехали в заповедник Жака-Ива Кусто, кататься на каяках и плавать с маской, а потом посмотреть действующий вулкан Монсеррат. Благоверный же расхныкался:

– По девяносто пять евро с человека, на двоих – сто девяносто! Ты с ума сошла? Лучше такси возьмем, на пляж поедем!

А что те пляжи? Они везде на Карибах одинаковые. Здесь, на Гваделупе, один из худших.

Жаклин вздохнула. Залпом прикончила коктейль. Супруг выразительно взглянул на часы: типа, еще полудня нет, а ты уже второй пьешь! Но супруга гневно сдвинула брови, и зануда укорять ее не осмелился. Позвал:

– Пошли, поплаваем!

– Не хочу. Там водоросли.

– Да ладно тебе! Та же талассотерапия – только бесплатная! – усмехнулся муж.

«Нет, на Карибы надо ехать с любовником, – пронеслась у нее мысль. – Желательно с богатым».

– Искупаемся, а потом в ресторанчик сходим, здесь симпатичный, – продолжал уговаривать Пьер. – Лангуста съедим, ты ж давно хотела попробовать!

«Ну, хоть что-то!» – Жаклин слегка повеселела. А то ведь на предыдущем острове, Тортоле, он заставлял ее для ланча на корабль возвращаться, хотя отходил круизер лишь вечером. Зато на борту – в отличие от ресторанов на острове – кормили бесплатно.

– Ладно, пойдем. – Она небрежно бросила бокал из-под коктейля прямо в песок – местные уборщики подберут. – Только давай подальше заплывем, где вода чище…

Купались долго и, конечно, не обратили внимания, как возле их лежака остановилась девушка. Блондинка в темных очках. Порыв ветра вдруг сдул с ее плеч парео, она погналась за ним и поймала – точно возле их пляжной сумки.

* * *

Хлопот, как всегда, на Гваделупе было много.

Высадка пассажиров – шутка ли, на борт сходило больше тысячи человек! Не обошлось, разумеется, без эксцессов – разморенный, расслабившийся в круизе народ терял чемоданы, забывал на стойке рецепции паспорта, дети, не желавшие покидать корабль, прятались от родителей в лабиринтах коридоров, мамаши с папашами психовали.

Далее пришлось контролировать загрузку провизии, питьевой воды, для кают люкс поступила партия новых холодильников (один из них ушлые местные грузчики пытались замотать).

А потом еще хлеще: посадка новых пассажиров. Опять толпа, детский визг, людские метания, миллионы вопросов. Да еще в порту Point a Pitre, как назло, карнавал. Грузчики пьяны, наземная служба охраны пребывает в рассеянном, праздничном настроении.

Естественно, к полуночи, когда корабль должен был отшвартоваться и взять курс на Антигуа, нервы у начальника охраны окончательно сдали.

В 23.30 по приказу капитана должна была исполняться команда «All aboard». Однако последний путешественник – наплевав на заведенный порядок! – взошел на борт лишь за семь минут до полуночи. А когда отдали команду убрать трап, примчался взволнованный заместитель: расхождение по количеству пассажиров! На борту вместе с командой должно было находиться три тысячи восемьсот сорок человек. Однако пропустили три тысячи восемьсот сорок одного. Инцидент достаточно редкий. У каждого, кто имеет право находиться на «Costa Bella» – хоть туриста, хоть сотрудника, – имелась персональная пластиковая карта. Написаны на ней только имя с фамилией, а запрограммирована практически вся информация: дата рождения, номер каюты, для тех, кто работал, должность. Фотография тоже имелась. Когда на входе и выходе охранник прикладывал карточку к кард-ридеру – на устройстве в его руках высвечивалась физиономия ее обладателя.

– Как такое могло случиться? – напустился начальник охраны на подчиненного.

– Туристка из Бельгии свою карточку потеряла, – понурился тот. – На пляже Госье. Ее документы мы проверили – все чисто. Восстановили ей пластик. А когда она уже на корабль прошла, выяснили: ее старую карточку кто-то использовал.

– Почему сразу не заблокировали?!

Заместитель трагически вздохнул:

– Я… я собирался…

– Вы забыли инструкцию?! Дубликат можно активировать только после аннуляции старой карты! – с тихой яростью произнес шеф.

– Но вы же сами видите… какая сегодня суматоха, – понурил голову зам.

– Через какой контрольный пункт прошел лишний пассажир?

– Через кормовой. Там Радж дежурит, он человек ответственный.

– Однако пропустил по карточке туристки другого человека.

– Видно, похожа была, – вздохнул подчиненный.

А босс вцепился ногтями в виски. Что делать? Докладывать капитану, задерживать отправление? Потом платить штрафы порту, круизной компании?.. Но уже ведь давно трапы убраны…

В конце концов, «зайцу» с корабля не уйти. Теперь-то он проследит, чтоб карточку заблокировали. А бомбу (или что иное, запрещенное) на борт пронести невозможно: все вещи на входе просвечивают, с этим на «Costa Bella» строго.

И шеф службы охраны принял решение отправлять корабль. А лишнего пассажира он вычислит по пути на Антигуа.

* * *

Первым делом после того, как поднялась на корабль, Таня отправилась в туалет. С удовольствием сняла бандану, распушила перед зеркалом волосы. Стерла с губ кроваво-красную помаду – нанесла вместо нее элегантный перламутровый блеск. Улыбнулась себе. Отметила (не без удовольствия!), что сейчас она совсем не похожа на ту дамочку с пляжа Госье – слишком ярко для карибского лета размалеванную, с волосами, неудачно покрашенными в цвет «пьяная вишня», и кислым выражением лица.

Воровать, безусловно, нехорошо, но как иначе без документов добраться до Антигуа? Можно было, конечно, арендовать у кого-нибудь из местных катер. Но наверняка взяли бы с белой иностранки большие деньги. А главное: разговоры бы пошли об одинокой туристке, а ей они совсем ни к чему.

Лучше уж смешаться с толпой на круизном лайнере.

Таня извлекла из пляжной сумки вечернее платье. Не самое красивое в ее жизни, однако большого выбора в гваделупских магазинах, увы, не имелось. Не было у нее, кроме скромного колечка-талисмана, также украшений, а купленные впопыхах туфли не подходили к наряду по цвету. Ну, ничего. Будем не брендом с бриллиантами брать, но шикарной фигурой и царственной осанкой.

Она вышла из туалета. Спрятала пляжную сумку (чтоб не диссонировала с нарядом) за пожарным гидрантом. И смешалась с нарядной толпой на верхней палубе.

Корабль дал прощальный гудок, закипела под винтами вода, аниматоры в микрофон объявили, что в баре «Dionisio» сейчас начнется вечеринка «Good bye, Guadeloupe!»…

Таня вместе со всеми провожала взглядом цветущий, застроенный белеными домиками остров. Прислушивалась к разговорам – пассажиры вокруг делились впечатлениями: одни успели посетить местный ботанический сад, другие – плантации сахарного тростника, а третьи восхищались тропическими лесами парка Мамелл…

«Скучная туристическая жизнь», – с усмешкой подумала она.

Настроение – несмотря на все переживания последних дней – было радостным, предвкушающим.

Одно беспокоило: что скажут близкие, когда узнают об ее выходке?

Маме (сладко уснувшей после обеда) Таня оставила записку.

А вот как ей оправдываться перед отчимом?..

* * *

Неделю назад. Юлия Николаевна

Если бы она разбиралась в спиртных напитках, а также умела их смешивать, то обязательно придумала бы коктейль «Карибский закат». За основу, конечно, надо взять местный ром, добавить в него что-то легкое, будто перышки облаков. А вкус оттенить чем-нибудь душистым, терпким. Чтоб похоже было на окружавший здешние острова океан…

Но Юлия Николаевна не умела делать коктейли, поэтому пила те, что ей готовил Мирослав. Простенько и, на ее взгляд, крепковато: ром с малой толикой колы. Она предпочла бы свежевыжатый сок, но выжималки в доме не было, а просить любимого, чтобы купил, она стеснялась.

Впрочем, грех, смертный грех хоть на что-то жаловаться, когда ей доступны восхитительные запахи тропиков, шум моря, быстрый лет облаков, приятная, днями тянущаяся праздность… Когда есть возможность за всем великолепием окружающего мира наблюдать из удобного мягкого кресла…

Юлия Николаевна прочно захватила главную гостиную на третьем этаже с панорамным видом на море. Пусть Мирослав говорит, что в столовой уютнее, а картины взору открываются не хуже – она своим предпочтениям не изменяла. Все время, когда оставалась одна, проводила в любимом кресле. Первые дни бесконечно упивалась видами, потом начала там же читать, делать записи в дневнике, подпиливать ногти, штудировать – со словарем – имевшуюся в доме кулинарную книгу карибской кухни (разумеется, та была на английском).

Единственное неудобство: освещалась гостиная плоховато. Днем – с панорамными окнами – все было замечательно, но темными вечерами одной лишь небольшой люстры явно не хватало.

Чтоб не отвлекать Мирослава (тот теперь все чаще уединялся в библиотеке), Юля попробовала решить эту проблему сама. Принесла из спальни настольную лампу, а розетка – очень удобно – располагалась как раз возле ее любимого кресла. Вилка в пазы вошла свободно, но лампа не включилась. Хотя в спальне работала нормально. Что-то с розеткой не так?

Пришлось побеспокоить Мирослава. Тот в восторг не пришел. Пробурчал:

– Говорю тебе, читай в столовой! Там света достаточно.

Но ей не хотелось расставаться с любимой комнатой даже вечером, потому она кротко молвила:

– А розетку ты починить не сумеешь?

Мирослав метнул в нее раздраженный взгляд. Вышел из гостиной. Вскоре явился с удлинителем. Буркнул:

– Не разбираюсь я в розетках. Вот, удлинитель в холле воткни… Провода хватит.

– Спасибо тебе! – проникновенно произнесла Юлия.

Инцидент был исчерпан.

* * *

«Конечно, этот случай мог значить всего лишь то, что в доме (Мирославу чужом) действительно не работала розетка, – думала Татьяна. – А чинить он не умел. Или просто не захотел возиться…»

Но все ж никак не выходила из головы история – давняя, из детства. Когда просила любимого отчима (тогда еще жившего с ними) рассказать сказку перед сном. А тот, игнорируя положенные девочкам истории про Белоснежку и красавиц с чудовищем, повествовал, как выживать в тайге. Находить себе пищу даже в условиях вечной мерзлоты. Рассказывал и о разнообразных тайниках. Что можно устроить в полых металлических трубах забора. В карнизах для штор. В полостях старинных напольных часов.

Говорил он и о том, что даже сейфы в квартире/доме могут быть двух сортов: те, что напоказ – у них обычно высокая степень защиты от взлома. А еще – замаскированные, и они сами по себе от несанкционированного проникновения слабо защищены. Зато грабителям их найти трудно. Обычно подобные хранилища ценностей маскируют под духовой шкаф, например. Или микроволновку. Или книжную полку. Или – розеточную группу. Таня спрашивала мать, был ли во владениях Мирослава на Антигуа сейф? Та отвечала: не видела нигде. А вот рассказ Юлии Николаевны про неработающие розетки в гостиной Красса крепко запал Татьяне в душу.

* * *

Недавно минула полночь, и народ на огромном круизном лайнере ел, пил, веселился, проигрывал в казино и, конечно, без удержу флиртовал (если этот глагол применим, конечно, к шестидесяти-, а то и девяностолетним американским дедам и бабулям).

Танины чувства были возбуждены. Сердце колотилось, словно бешеное. Уж ей-то сейчас совсем не до отдыха и не до флирта.

Во-первых, надо не попасться корабельной охране и не оказаться в поле зрения многочисленных видеокамер, наверняка тайно просматривающих на пароходе каждый коридор и закуток. Ну, от камер можно защититься прикольной шляпкой, купленной вместе с платьем. (Вспомнился еще один урок отчима – от камер наружного наблюдения можно укрыться под полями шляпы или козырьком бейсболки.) И ничего страшного, что Таня в головном уборе, вечером на палубе поддувает свежий ветерок, а кроме того, на пароходе полно фриков. Старушки друг перед дружкой шляпками хвастаются, будто на королевское венчание в Вестминстерское аббатство явились.

Живые охранники – дело другое. Вон один впереди замер у внутреннего трапа, делает вид, что прическу поправляет, а на самом деле внимательно слушает вставленный в ухо микронаушник.

– Внимание всем вахтенным! Обращаем внимание на женщину, европейская раса, на вид тридцать лет, одета: голубые джинсы, серая кофточка, рост сто семьдесят – сто семьдесят пять, худощавого телосложения. При обнаружении немедленно сообщить вахтенному охранной службы. Самостоятельно задержать не пытаться. Может быть вооружена.

Таня довольно рассеянно шла по палубе, хотя ей хотелось припустить от буравящего взгляда охранника во все лопатки.

…Повезло. Бодигард не обратил на нее ни малейшего внимания.

Садовникова продолжала свою одинокую прогулку, ломала голову: часам к двум ночи веселье пойдет на спад, туристы разойдутся по каютам, а куда деваться ей? Одинокая девушка, пусть в казино, пусть в ресторане, обязательно привлечет внимание службы охраны. Подойдут, попросят предъявить карточку пассажира – и что тогда?

«Хоть мужика снимай, чтоб в номер к себе позвал!»

Впрочем, то путь – для блондинок типичных. А Таня в сложных ситуациях предпочитала не тело продавать, а головой работать.

Тем более у нее задача не просто ночлег себе найти, но и завтра без проблем сойти с корабля на берег. Тут ей никакой мимолетный любовник не поможет. Нужна собственная карточка.

Опять у кого-то из пассажирок позаимствовать? Проблем, наверно, не будет. Здесь, на теплоходе, все держат карты при себе. Предъявляют, когда заказывают в ресторане коктейли или покупают в казино фишки. Всех дел: найти еще одну похожую на нее женщину, выбрать подходящий момент да вытащить из кармана или из сумочки.

Но если пассажирка обнаружит пропажу еще до того, как корабль пришвартуется на Антигуа?.. К тому же второй раз за день воровать – пусть даже для пользы дела – Садовниковой совсем не улыбалось. Не ее это…

Какие могут быть еще варианты? Ждать, пока лайнер остановится, прыгать в воду и добираться до берега вплавь? Несерьезно. Забраться, допустим, в тюк с грязным бельем? Однако на корабле, скорее всего, есть собственная прачечная…

Да и просто на лайнере находиться опасно.

Мозг продолжал работать, перебирать варианты.

Вдруг Таня заметила за стеклянной дверью, отделявшей прогулочную часть корабля от служебной, что-то вроде большой моторной лодки. Прямо на палубе тросами приторочена к борту.

Садовникова заинтересовалась. Прилепилась носом к прозрачной двери. Действительно: моторная лодка. Даже, скорее, катер. Татьяна легонько нажала на ручку двери – та подалась. Но проскользнуть внутрь не успела.

– Пардон, мадам. Вам чем-нибудь помочь? – раздалось у нее за спиной.

Резко обернулась – мужчина в белоснежной морской форме.

Таня ослепительно улыбнулась:

– Да мне просто интересно стало! Это, что ли, спасательная шлюпка?

– А… вы, наверно, в Гваделупе сели. Еще не знаете, – хмыкнул в ответ мужчина. – Это катер специальный. Чтоб пассажиров на берег доставлять.

– Но зачем он? Корабль разве не к причалу швартуется? – удивилась Татьяна.

– На Гваделупе – да. А на острове Каталина, допустим, мелко. К берегу не подойдешь. Вот пассажиров и будут на таких катерах отвозить. На борту их всего шесть. Всем места хватит.

– Вот как! – Таня на секунду задумалась. Произнесла, насколько могла небрежно: – А завтра, на Антигуа, мы к причалу придем или тоже на катере?

– Нет, там к причалу.

«Жаль», – мелькнуло у нее.

А мужчина продолжал:

– Но к самому дальнему, четвертому. До выхода в город по солнцепеку больше мили. Поэтому капитан приказал для пожилых, инвалидов, детей катер спустить. Один. Как раз вот этот.

– Здорово тут у вас все организовано! – похвалила Татьяна. – И рассказали вы интересно!

Улыбнулась флотскому. Двинулась прочь. Отправилась пока в казино.

Но уже к часу ночи – когда убедилась, что палубы пусты, – проскользнула на служебную территорию. Забралась на катер, удобно устроилась в трюме на мягком сиденье.

Методике засыпания Таню тоже отчим выучил.

Как и куче других полезных (и не очень) вещей. Свистеть в четыре пальца, например. Безошибочно парковаться задним ходом в гараж. Выйти к жилью в лесу и пустыне.

Когда она была совсем девочкой, Валера не вылезал из своих длительных загранкомандировок. И она верила, что он моряк в долгой антарктической экспедиции. Отчим окончательно сошел на берег, только когда Тане минуло лет одиннадцать. А потом потихоньку выяснилось, что он полковник в отставке, однако рассказывать об этом никому из посторонних категорически не рекомендовалось.

Если разобраться, обожаемый Валерочка на Татьяну, когда она была подростком, куда больше влияния оказывал, чем мать. А может, Танин непоседливый мальчишеский характер сказывался. Ей интересней было с отчимом играть в шпионов, чем с Юлией Николаевной жарить блинчики и менять куклам подгузники. Мать даже нешуточно к Ходасевичу дочку ревновала – да и сейчас ревнует. Таня это знала и потому о своем общении с ним матери часто даже не рассказывала.

…Как порой бывает после морального напряжения и стресса, мысли перескакивали с предмета на предмет. Таня постаралась отогнать их и все ж таки заснуть. Валерин метод был прост, но весьма эффективен. Она смежила веки, представила себе прямоугольник и устремила свой внутренний взор на левую верхнюю вершину. И вдох на четыре счета – взгляд переводится на правый верхний угол, задержать дыхание, опять на четыре счета. Затем глаза мысленно опускаются в правый нижний угол, выдох на четыре счета. И последнее – направляешь взгляд в левый нижний, говоришь себе: «Я расслаблена». И снова по мысленному прямоугольнику: глубокий вдох… И еще раз, и снова…

Тут сердчишко стало успокаиваться. Мысли начали вытесняться равномерным движением глаз под сомкнутыми веками. События двух последних дней пролетели в сознании, уже не волнуя так, как прежде: побег из тюрьмы… перелет на Гваделупу… пленение… пытка… расстрел… мамино временное помешательство… встреча с Майком… проникновение на пароход…

А потом Валерочка вдруг оказался в шезлонге на палубе судна, притом одетый в белое, как стюард. Он курил длиннющую сигару и был с ней похож на Черчилля. И тут он вместе с креслом полетел вниз, в море, и оказалось, что Таня тоже падает рядом с ним… Она дернулась всем телом, на секунду проснулась, а потом поняла, что спит и уже не надо выписывать глазами четырехугольник… И – провалилась в угольную яму.

* * *

Февральская стынь к прогулкам не располагала, однако Валерий Петрович решил пройтись. Хотя бы по улице Дзержинского – или как там она теперь называется? Дошлепаю до «Колхозной», подумал он, то есть, тьфу, до «Сухаревской», оттуда поеду к себе на «ВДНХ».

Шел лениво, выглядел со стороны типичным пенсионером, умирающим от безделья. Однако мозг напряженно работал.

Итак, размышлял Ходасевич, у нас есть четыре события, далеко не рядовых. Сперва на собственной яхте убита гражданка Америки Глэдис Хэйл.

В тот же день Садовникова-старшая вместе с Мирославом Крассом посещает дом Глэдис на острове Антигуа. Там Красс убивает немого дворецкого и, предположительно, похищает картины. А чтобы попасть в дом, герр (или пан, или мистер) Красс использует удивительное внешнее сходство Юлии Николаевны с хозяйкой дома.

Далее. Минули сутки, и российская гражданка Садовникова Юлия Николаевна обнаружила труп своего сожителя в снимаемом им особняке. Там же, на Карибах.

Наконец, арестованную вышеупомянутую Садовникову похищают из тюрьмы, при участии ее дочери Татьяны. Похитители, некие Майк и Дэн, а также их главарь Трэвис, готовы пытать обеих, лишь бы узнать, где находятся некие картины. Затем двое подручных, явно по собственной инициативе, вместо того чтобы расстрелять, отпускают двух русских женщин.

А теперь следует разобраться во всем и понять:

Какое событие с каким связано?

И связано ли вообще?

Какое из какого вытекает?

И, наконец, два классических вопроса русской интеллигенции: кто виноват и что делать. А именно:

Кто виноват во всем происходящем?

И что делать Татьяне и Юлии Николаевне, чтобы спастись, а также, по возможности, оправдаться?

Давно. Мирослав Красс

Пожалуй, все последние пятнадцать лет для него стали растянувшимся прощанием с Глэдис. Почему же он так мучительно уходил от нее? Почему не мог расстаться и вырвать из сердца?

Они сбежали, наконец, из ужасной немытой России. Без споров и ругани, более-менее поровну разделили добычу (все в том же доме с башней на Антигуа). И, казалось, разошлись спокойно и навсегда. Их союз все ж таки не выдержал гнета многочисленных обоюдных измен и обид. Теперь они не нуждались друг в друге, как в России, когда ей требовался его язык во всех смыслах этого слова: и изъясняться по-русски, и убалтывать падких либо на деньги, либо на ласки служительниц музеев. А ему требовались ее отвага и не по-женски хладнокровный расчет.

Но теперь совместная работа позади. Можно позволить себе слегка расслабиться. Они оба стали по-настоящему богаты.

Мирослав просчитал (довольно опрометчиво, как выяснилось позже), что денег, полученных за русские картины, ювелирку и антиквариат, хватит ему на всю оставшуюся жизнь. Но то ли жизнь сама по себе вздорожала, то ли он был транжирой, довольно скоро Красс вновь почувствовал себя в стесненных обстоятельствах. А еще понял, что ему не хватает – ее. Не хватает живости, азарта и везучести Глэдис. И тогда… Тогда он попробовал вернуться к ней.

О! Она приняла его, но их отношения… Они стали совсем другими. Теперь он ей был не нужен. Ни в каком качестве. Ни как ловкий соблазнитель, бойко шпарящий по-русски и по-чешски. Ни как компаньон. Ни как любовник. И она очень быстро дала ему это понять. А он… У него не хватило ни воли, ни силы для того, чтобы уйти от нее окончательно. И с каждым днем он все сдавал и сдавал перед ней свои позиции. Ежедневно это было незаметно, однако если брать в масштабе месяца или года, его прогиб перед ней становился очевидным. К тому же ее бизнес шел в гору, а многочисленные его начинания раз за разом оканчивались ничем.

Мирослав был не в состоянии стать холодным по отношению к Глэдис. Стать равнодушным. Он мог испытывать к ней только сильные чувства. Просто знак этих чувств переменился. Был плюс – стал минус. Безумная любовь превратилась в безудержную ненависть.

Состояние это усугублялось тем, что они опять расстались. (Расстались – мягко сказано. По сути, она его выгнала.) И если раньше Красс возвращался к ней, потому что любил, то сейчас ему хотелось вернуться, чтобы доругаться. Заорать! Ударить! Придушить! Отомстить!

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Погода, надо сказать, стояла премерзкая. Холодный ветер хлестал прямо в лицо. В столице вообще, в какую б сторону ни пошел, ветрило обязательно в лицо дуть налаживается. Но тротуары – о, счастье! – оказались очищены от наледи. Да и не холодно, право, особенно если не торчишь на одном месте, а шагаешь. К тому же грел настоящий барбуровский плащ – его Ходасевич купил, помнится, в Лондоне еще до отставки.

На минуту он представил, по контрасту, жаркий песок Карибских островов. Там он ни разу не бывал и теперь уж вряд ли побывает. И денег не наскрести, и Контора не отпустит.

Придется ограничиться виденными когда-то фотографиями и видео. И включать самый главный инструмент – воображение.

Как они там, в тропическом раю, – его девочки? По отношению к Юлии Николаевне полковник испытывал легкое злорадство: за что тетка боролась – на то и напоролась. Знает ли она, что была выбрана и на старости лет соблазнена только потому, что убийце понадобилась ее внешность? Валерий Петрович бывшей жене открывать глаза не собирался – не садист же. Но обязательно обмолвится кто-нибудь другой или сама догадается – и сильнейший удар по самолюбию обеспечен. Юлю было элементарно жалко. И уж никак она, ни за какие грехи, не заслуживала пусть тропической, но тюрьмы.

А вот за Танечку, падчерицу непутевую, душа болела, может, посильнее, чем болела бы за дочку родную. Умение всюду вляпываться в историю у Садовниковых, похоже, семейное. И Танина мать Юлия Николаевна, выходит, такая. И отец покойный, Антон, таким был.

И немедля за этой горькой философской мыслью Валерию Петровичу вдруг разом открылась истина. А точнее, он словно бы увидел в стереоскопическом кино, что и как происходило на далеком от него острове Антигуа и его окрестностях. А еще ему стал ясен ответ на вопрос: почему?

* * *

Несколько дней назад. Карибские острова. Мирослав Красс

Ночка выдалась теплой. Впрочем, на Антигуа ночи всегда теплы.

Хорошо же проклятая Глэдис устроилась. Огромный дом, яхта, проводит время в тропиках. К горлу подступили зависть и злоба. Он не стал отгонять их. Сейчас это были как раз те чувства, что нужно.

Юлия тихонько посапывала рядом на огромной кровати. Спи, мое ходячее алиби, усмехнулся он. С вечера он добавил ей в чай снотворное. До утра она продрыхнет без просыпа. А если ее вдруг станут расспрашивать – конечно, расскажет, что Мирослав был вместе с ней. Надо только вернуться до восхода. Но до восхода времени еще полно.

Да, ты, Юля, думал он, у меня одна в двух лицах – алиби и отмычка. А больше ты никакого интереса не представляешь.

Скорей бы ты сыграла свою роль, и я отправлю тебя восвояси. А может, тебя посадят. И когда ты отвалишь от меня, тогда я оттянусь. Найду себе, наконец, молодуху. Разве можно сравнить с упругим телом твои вялые прелести!

Мирослав открыл сейф, замок которого был скрыт под электрической розеткой. Достал оттуда «бенчмейдовский» водолазный нож в ножнах. Спрятал его в заплечный мешок.

Нож лежал в сейфе не потому, что очень ценный – просто он прятал его от Юльки. А то однажды попался ей на глаза – она начала ахать, хмуриться, вопросы ненужные задавать.

…Красс выскользнул за ворота особняка и побежал в направлении моря. Ничего необычного: турист-«сова» занимается джоггингом: плеер в ушах, бейсболка. Правда, зачем-то рюкзак за плечами. Но мало ли кто как сходит с ума. Может, у него там свинец – для дополнительной нагрузки на спину.

Однако по пути ему так никто и не встретился. На пляже тоже никого, даже влюбленных парочек. Море излучало фосфорическое мерцание. На его глади великолепно видны яхты, стоящие посреди бухты на рейде.

Мирослав скинул с себя одежду, достал из рюкзака приспособления для снорклинга: маску, трубку, ласты. А еще дайверские легкие перчатки. И тот самый водолазный нож с восьмидесятимиллиметровым лезвием. Ремень с ножом закрепил на левой голени. Он предусмотрел все: даже аксессуары покупал более года назад и совсем не на Антигуа – в гипермаркете во Флориде. Никто из продавцов не вспомнит, не свяжет с ним убийство. К тому же у него было достаточно времени, чтобы потренироваться.

Он поплевал в маску, нацепил. Сидя на песке, надел ласты и тут же ринулся в море – надо поменьше отсвечивать на берегу. Черная, но чуть светящаяся вода ласково обняла его.

Ласты давали мощный толчок. Трубку ни с берега, ни с яхт никто не разглядит. А если вдруг заметит кто волну от ласт – решит, рыба. Рыбины в бухточку и не такой длины заплывают.

Временами он все-таки поднимал голову и осматривался. Сбиться с пути под водой легче легкого. Кроме того, надо глянуть: может, какой случайный (или даже НЕ случайный) наблюдатель его обнаружил? Но на яхтах, стоявших на рейде, было тихо.

Тихо и на корабле Глэдис. Течение медленно кружило ее яхту, слегка поворачивая относительно якорной цепи. Мирно светили стояночные огни.

И вот он – рядом. Подплыл, ухватился за якорную цепь. Теперь надо выполнить в воде акробатический этюд: стащить с ног ласты, снять маску с трубкой, уложить все в мешок, привязать его к цепи: еще пригодится на обратном пути. Потом внимательно огляделся: нет, ни с соседних яхт, ни с берега его, кажется, никто не видит. Мирослав подтянулся за цепь на руках – настоящему мужчине, даже в шестьдесят, подобные высоты должны покоряться легко. Зря, что ли, он пять дней в неделю качается в зале. Еще одно усилие – и вот он уже переваливается через леер.

Как расположены помещения на лодке, он знал. Знал и странную привычку Глэдис спать с распахнутыми окнами и дверями. Вечно ей было жарко.

Не изменила она себе и на этот раз. В носовой каюте открыты иллюминаторы, да и дверь тоже.

Странно, но Мирослав не волновался. И не чувствовал почти ничего: ни отвращения, ни жалости, ни торжества. Только радостный подъем и повышенный выплеск в кровь адреналина. Очень похоже на то, как в компьютерную игру играешь.

Он перешагнул комингс и вошел в спальню. И вздрогнул. Ему на секунду показалось – так бывает только в кошмарном сне, – что он нечаянно вернулся в ту точку, из которой начал путь. Из-под легкой простыни торчали лоб Юлии Николаевны, скулы Юлии Николаевны и ее нос.

Убийца сделал над собой усилие и сказал себе: это – Глэдис! Женщины просто похожи! И своей лицом-маской бывшая жена обязана – ему. И Юле.

Больше не колеблясь, Мирослав подошел к постели и три раза ударил женщину в сердце своим водолазным ножом модели 100 River\Rescue. Глэдис захрипела, а потом странно дернулась.

«А ты везучая, – даже с завистью подумал Мирослав. – И в смерти тебе подфартило: умираешь во сне».

Потом он схватил правую руку Глэдис и одним движением отрубил ей указательный палец между проксимальной и средней фалангами.

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Валерий Петрович на секунду отвлекся от своих тропических и убийственных мыслей и обнаружил, что уже дошел до пересечения с Бульварным кольцом. В древней стене Сретенского монастыря светилась под образом лампадка. Креститься на купола полковник не стал. Смешно перестраиваться аж до такой степени. Двадцать лет он прожил членом партии, и теперь столь радикальный поворот кругом будет выглядеть просто смешным. Хотя существование Бога, как гипотезу, полковник допускал. Он находил, что эта сказка привлекательнее коммунизма, однако со своим независимым характером поверить в нее все равно не мог.

«Мирослав, наверное, тоже в Бога не веровал. Вот и не пожалел свою бессмертную душу. И не думал, бедняга, что конец земного пути придет столь рано. Все предусмотрел. Нож наверняка сбросил в воду на полпути, ближе к берегу оставил на дне дайверскую амуницию. Я бы, во всяком случае, сделал так. Потом, верно, он вернулся как ни в чем не бывало и улегся рядом с Юлией Николаевной. Интересно: не стало ли ему дурно, когда дома в постели увидел женщину, точь-в-точь похожую на убитую? И что случилось потом?»

* * *

Наши дни. Антигуа. Мирослав Красс

О распорядке, принятом нынче в башне, Мирославу рассказал один из слуг Глэдис. Он, в отличие от ее дворецкого, немым не был. Наоборот – любил поболтать (особенно если денег ему посулишь).

Мирослав познакомился с ним год назад. Представился законным мужем госпожи Хэйл. «Впрочем, я подал на развод: нет больше сил ее причуды выносить». И уверил слугу, что просто хочет узнать, в преддверии судебного процесса, как живет бывшая, много ли ценностей у госпожи дома имеется.

Парень за штуку баксов выложил якобы супругу все, что знал о привычках хозяйки дома.

Убийца и грабитель узнал и про то, что немому слуге дано строгое указание пропускать в дом лишь саму хозяйку или тех, кто является вместе с ней. И про расположение коллекции, и о том, что дверца в тайник открывается с помощью пальцевого отпечатка.

И вот наступил «день Х». Юлия Николаевна – как две капли воды похожая на Глэдис – стала первой отмычкой к сокровищам. А палец убитой превратился в отмычку номер два.

* * *

Наши дни. Москва. Валерий Петрович Ходасевич

Да, сказал себе Ходасевич, пока все детали головоломки точно подходят друг к другу. Кроме трех:

Кто и почему убил самого Мирослава?

Где коллекция, украденная у Глэдис?

А также: какова роль в событиях тех людей, что похитили и чуть не убили Юлю (и заодно Таню)?

* * *

Хорошее воображение – штука, позарез необходимая не только художнику, литератору или ученому, но и разведчику тоже. Валерий Петрович прекраснейшим образом представлял себе, как Глэдис в свое время обкрадывала бостонскую галерею. И как Мирослав совсем недавно убивал на яхте Глэдис. А так же, как Красс, под прикрытием внешности Юли, обокрал «башню» и убил слугу. А вот как, кто и почему убил самого Мирослава, он не понимал. Своим мысленным взором не видел.

Сайты сообщали: Мирослав Красс умер от огнестрельного ранения в спину в гостиной собственного дома. Вроде бы упал. И непонятно, то ли упал, потому что словил пулю, или сперва грохнулся, а потом его пристрелили.

Ходасевич под холодным февральским ветром, дувшим прямо в лицо, шел по Сретенке по направлению к Садовому. Он думал почти в такт шагам: «Третья сила, третья сила… Красса убила третья сила… Это правильно, если считать, что первая – Глэдис, а вторая – Мирослав… Третья, третья… Или, может быть, даже четвертая?»

Так ничего толком не придумав и не поняв, он дошел до «Сухаревской». Поздравил себя с тем, что, подобно Пири, совершил героический пеший переход во льдах, и решил вознаградить себя чашечкой кофе.

Возле метро было три, а то и четыре кафе. Полковник в отставке зашел в то, где в витрине виднелись наиболее покойные кресла.

В кафе оказалось самообслуживание – и вид совершенно парижский: сидит молодежь, чахнет над своими капучино, курит и воображает друг перед другом. Ходасевич снял свое кепи, отряхнул его от ледяных брызг, повесил на плечики пальто, все в мелких каплях, и застыл перед зеркалом импозантным пожилым (чего уж там греха таить) джентльменом в костюме-тройке и щегольском шейном платке. На него, черт его дери, даже молоденькие девочки посматривали!

Полковник подошел к стойке и попросил у девушки двойной эспрессо. Юница за прилавком простосердечно посоветовала ему: возьмите пирожные, свежие, настоящие вкусняшки! Что ж! Человек слаб. И вдобавок к вредному кофеину Валерий Петрович взял себе дозу углеводов и холестерина – в виде корзиночки с клубникой со сливками.

А когда уничтожил за столиком у окна и пирожное, и кофе, достал сигарету. «Таким образом, – подумал усмешливо, – я окончательно низведу к нулю благотворное воздействие на мой организм длительной прогулки». И вдруг понял, что произнес эту фразу вслух. Негромко, но все-таки. Вот оно как, значит, бывает, когда жизнь в лице падчерицы и Конторы не слишком балует его своим вниманием.

Думать, однако, стало легче. Наверное, мозг незримо пришпорили кофеин, глюкоза и никотин. Полковник вдруг представил себе последний акт трагедии на Антигуа. Ясно, воочию.

* * *

Появление еще одной, третьей силы, тоже охотившейся за Глэдис, не странно. Она должна была появиться. Если наводчиком был человек из окружения бизнес-леди, он мог поведать всю ее подноготную не только Мирославу, но и другим лицам.

Да, третьей силой был тот человек, что организовывал побег Юлии Николаевны из-под стражи на Антигуа. Возможно, тот же самый, кто допрашивал Юлю с Таней на Гваделупе. Тот, кто инсценировал их расстрел, а на деле дал матери и дочери удрать.

Итак, ОН следил за Мирославом. Или за Глэдис? А может, одновременно и за тем, и за другой? Неважно. Во всяком случае, ОН видел, как в день ограбления Красс с Юлией Николаевной (которая точь-в-точь походила на Глэдис) приехали в дом-башню. Как их встретил немой слуга, как парочка скрылась в апартаментах…

Мы знаем, что было дальше. Мирослав оставил Юлю в гостиной, отправился вовнутрь дома, и… И – украл нечто весьма ценное. А так как его застиг на месте преступления слуга – убил его.

Затем они, Юля и Мирослав, вышли из башни. Вернее, Мирослав вышел, а Юля в панике выбежала. ОН (третья сила!) это видит. И следует за первым (или за второй).

А может, в роли соглядатаев были как раз двое: та самая парочка бандосов, что потом столь эффектно дала моим любимым женщинам убежать вместо расстрела?

Да, предположим, их двое. И они в день ограбления разделились. Один, скажем, следовал за Крассом, а второй – за Юлей. И тот, что шел за Мирославом, понял: убийца и грабитель возвращается не с пустыми руками. Он что-то вынес из дома-башни. Что-то украл.

И тогда ОН навещает Мирослава.

* * *

Может, ошибкой Миро в его последний день на земле было то, что он не закрыл за собой дверь в свой особняк? И не заметил, что его кто-то сопровождает от самого дома-башни Глэдис?

Во всяком случае, Майк вырос на пороге гостиной неожиданно: толстый, но двигающийся с необыкновенной грацией. И смертельно опасный, потому что в руке он держал пистолет.

Однако Мирослав попробовал блефовать. Тянуть время. Тем временем аккуратно продвигался в спальню, где в прикроватной тумбочке у него лежал пистолет.

– Давай, сваливай! – резко бросил он Майку. – Я нажал тревожную кнопку, полиция будет здесь через пять минут.

– Это вряд ли, – добродушно ухмыльнулся толстяк – пожилой, почти его ровесник. – Тот, кто сам не в ладах с законом, не вмешивает в свои дела полицию. Давай договоримся с тобой так: ты отдаешь мне все, что похитил в доме Глэдис. А за это получаешь остальное, но самое важное: всю свою оставшуюся жизнь.

– Пошел в жопу, жирный ублюдок.

Красс хотел вывести непрошеного гостя из себя. Тот, кто не владеет собой, совершает импульсивные, глупые поступки.

– Дядя, через двадцать секунд я прострелю тебе ногу. Это больно. Ты будешь корчиться и орать и тогда уж все точно мне скажешь. У тебя что, есть в запасе лишние конечности? Начался предстартовый отсчет. Девятнадцать, восемнадцать… Ну?

– О’кей, о’кей – ты доказал серьезность своих намерений. Пойдем. Я готов с тобой поделиться.

«Надо подобраться ближе к входной двери, – думал Мирослав. – Вряд ли жирдяй будет стрелять на поражение. Ему нужны ценности, а не мой труп… А потом я брошусь к машине. Жаль, староват я бегать. Но он ведь тоже не мальчик. Не знаю, где стоит его авто и какое оно, но почему-то мне кажется, что я на своей машине дам ему фору».

И под чутким дулом чужого пистолета он продвинулся по направлению к выходу из комнаты.

И тут затрещал мобильник у Майка. Он полез в карман, глянул на дисплей. Звонил Дэн. Майкл приложил телефон к уху, рявкнул: «Да!»

– Баба на такси возвращается домой, – проговорил в трубке голос Дэна.

И в этот момент Мирослав побежал – он подумал, что более благоприятного момента у него не будет. Он уверил себя, что Майк не станет стрелять. А тот – выстрелил.

Пуля попала русскому между лопаток. Он споткнулся на полушаге и стал неудержимо падать лицом вниз – лететь, лететь в последнем в жизни полете.

Майку далеко не впервой было убивать людей, однако, пожалуй, ни один выстрел до того не был столь эффективен. Первая же пуля вошла точно в сердце. Клок мышц, крови, кожи, ребер вырвался вместе с пулей из груди Мирослава. Выплеснулся на обшивку двери. А тело, совершив по инерции еще один шажок, стало бессильно валиться на пол.

В первый момент Майк даже не понял, что убил славянина. Тот лежал на полу лицом вниз. Из-под тела расплывалась на плитке алая кровь. Майк подошел, аккуратно взялся за запястье Миро. Пульс не прощупывался. Отпустил – рука бессильно упала.

Бандит считал себя фартовым парнем. Однако во всем, что касалось тех картин, ему явно не везло.

Тридцать лет назад они с Глэдис (которая тогда звалась мисс Джулия Робинсон) были любовниками и мечтали о богатстве. И на пару грабанули бостонский музей.

Форма полисменов, в которую они нарядились, была его идеей. Как и рации, настроенные на полицейскую волну.

А вот какие картины брать, выбирала Джулия. Она училась в колледже на искусствоведа и знала, блин, толк в прекрасном.

Новичкам и дурачкам везет. Ограбление бостонской картинной галереи до сих пор оставалось нераскрытым.

А Майк, когда они с Робинсон-Глэдис шли на дело, даже сам не представлял, сколь ценно оказалось то, что они украли. О сумме похищенного он узнал позже из газет: почти двести миллионов. Американских долларов, разумеется.

А потом Джулия-Глэдис просто кинула его. Она исчезла. Сделала пластическую операцию, выправила документы на другое имя.

Нет, Майк не то чтобы ее все время искал. Было у него в последующие годы и врагов много, и женщин, и дел. Но тот случай он помнил. И возблагодарил судьбу, когда совсем недавно его босса, Трэвиса, навели на госпожу Хэйл. У которой якобы в сейфе хранится уникальная коллекция живописи.

Да, то была она. Несмотря на операцию и прошедшие годы, Майк узнал ее. Он узнал бы ее из миллиона. И хотел самолично отомстить ей. Мечтал, чтобы возмездие настигло предательницу.

Однако Мирослав опередил его. Замочил Глэдис сам. И украл картины, до сих пор хранившиеся в ее особняке.

Нет, поистине непруха сопутствовала Майку, когда он связывался с Глэдис. Она стала кем-то вроде черной кошки, приносящей ему несчастье. Майку так и не удалось до нее добраться.

А теперь… Теперь ерунда с Крассом получилась. Он на него зла не держал. Даже нечто вроде симпатии испытывал. Все ж таки они, считай, товарищи по несчастью. Проклятая баба и его, видать, кинула. Во всяком случае, убивать Мирослава он не собирался. Само так вышло.

Теперь и до сокровищ не добраться. Не успеет он как следует обыскать дом. Баба Красса, русская Юлия, возвращается сюда, счет идет на минуты.

А единственный, кто мог рассказать, где находятся картины, мертв. Неужели Глэдис за все прошедшие годы не продала их? И они до сих пор хранились у нее?

Если уж суждено Майку найти ответ на этот вопрос, то не в этот день. Сейчас надо бежать. Вот-вот здесь будет русская. Может, хотя бы удастся на нее списать убийство Мирослава?

Майк был невысокого мнения о полиции на Антигуа. У местных копов и без того мозгов немного, а под тропическим солнцем они и вовсе расплавились.

Майкл тщательно протер пистолет от отпечатков и бросил оружие на труп Красса. Орудие убийства было чистым, не числилось в полицейских картотеках.

Когда русская бабенка кинется к убитому – а она кинется! – волей-неволей схватится за рукоять или дуло. А даже если женщина не оставит отпечатков, все равно на ней все сойдется: и мотив, и орудие, и время, и место.

Майк вышел из дома, сел в машину и ударил по газам.

Навстречу ему, по пустынной дороге, ведущей к особняку, попалось такси с женщиной на борту: она!

Какой приятный ее ждет сюрприз! Мертвое тело любовничка. Майк даже захрюкал от удовольствия. Он доехал до Сент-Джонса и тормознул у телефона-автомата.

Слава богу, таксофон работал не только от карточек, но и от монет. Майк набрал телефон полиции:

– Только что произошло убийство…

* * *

«Если карточки пассажира будут проверять на выходе с катерка, я пропала».

Таня осторожно выглянула из трюма.

На борт уже подымались первые пассажиры – как на подбор, седовласые, морщинистые, дряхлые (это только в России на транспортное средство для инвалидов обязательно бы проникли совершенно здоровые, молодые, богатые и наглые граждане).

«Мне, что ли, тоже хромать начать, чтоб внимание к себе не привлечь?»

Но, по счастью, народ все прибывал и прибывал. Все сиденья заняты, в проходах пассажиры толпятся. Ряды дедков и бабулек очень кстати разбавили несколько молодых мамашек с грудными детьми. Таня ловко ввинтилась в толпу – никто не обратил на нее внимания.

– Охрана сегодня ведет себя безобразно, – услышала Садовникова обрывок чужого разговора. – Какую очередь собрали на выходе!

– Да, – откликнулся второй голос. – У меня, представляете, даже паспорт потребовали!

«Ну и отлично – значит, больше нигде документов проверять не будут», – воспрянула духом Татьяна.

…И уже через четверть часа триумфально сошла в толпе пенсионеров на берег.

Старички потянулись к экскурсионным автобусам и стоянке такси. Таня же миновала рынок с везде одинаковым тропическим изобилием (сумки с пальмами, пробковые шлемы, магнитики с пиратской символикой) и – вот удача! – совсем рядом с пирсом увидела магазин с логотипом известного оператора сотовой связи.

Нырнула внутрь. Мило, прохладно, в уголке тихонько бормочет телевизор.

– Чем я могу вам помочь? – расплылся в улыбке молодой эффектный мулат.

Настроен, кажется, на долгий, обстоятельный разговор с красоткой-блондинкой, но у Тани времени нет. Приблизилась к прилавку. Молвила:

– Мне нужен телефон с местной сим-картой. – И, упреждая вопросы, добавила: – Но паспорта у меня нет. Забыла на корабле.

Колебался продавец от силы секунду. Широко улыбнулся покупательнице:

– Что ж! В таком случае телефон просто обойдется вам немного дороже!

– Согласна, – вздохнула она. – Вечно за свою рассеянность мне приходится доплачивать.

Хотя лишняя сотня долларов за «левый» номер в ее положении – совсем не много.

Девушка расплатилась и вышла из магазина в тот самый момент, когда телевизор над стойкой начал передавать местные новости:

– Продолжаются поиски гангстеров, совершивших вооруженный налет на полицейский фургон с целью освобождения русской преступницы, предположительно застрелившей своего любовника. Напомню, что позавчера утром трое неизвестных атаковали фургон на выезде из Сент-Джонса. – Пошли кадры, на которых местные полицейские довольно растерянно бродили рядом с брошенным посреди дороги карибским автозаком. А телевизионщик продолжал: – Они освободили русскую мадам Джулиа Сэд-офф-ник-офф, – с трудом справился диктор со сложнейшим славянским именем, а картинка тем временем показывала худую, бледную и испуганную Юлию Николаевну, снимок в полицейском участке. – Стало известно, что полиция подозревает в организации преступления дочь задержанной. Эта русская, которую зовут Тат-иана Сэд-офф-ник-офф, прибыла на наш мирный остров три дня назад. Вскоре госпожа Сэд-офф-ник-офф-старшая была арестована над трупом своего возлюбленного. Пока ни обе беглянки, ни их пособники не найдены. И мы призываем вас немедленно сообщить в полицию, если вдруг встретитесь с ними. – Все это время телевизор показывал фотографию Татьяны.

Мулат-продавец смотрел то на экран, то вслед недавней покупательнице и растерянно улыбался.

* * *

– Здравствуй, Валерочка.

– Привет. – Голос отчима даже дрогнул от напряжения. По этому изменившемуся голосу, который раньше, что бы ни случилось, всегда оставался невозмутимым, Татьяна поняла: Валера ОЧЕНЬ за нее беспокоится. – Ты у нас где?

– Я вернулась на Антигуа.

– Так. – В короткий вздох отчим вложил целую бездну чувств: волнение за Таню; разочарование, что она снова занимается самодеятельностью; досаду на ее полное непослушание. – А что мама?

– Она в хороших руках.

Татьяна разговаривала экивоками. Совершенно не нужно нести в открытом эфире все подряд, даже если говоришь по-русски. В конце концов, на Антигуа они с мамой совершенно точно в розыске. А может, и на Гваделупе уже тоже. Как и во всем оставшемся мире. Она добавила:

– Действительно в хороших руках.

– Могу себе представить, – усмехнулся Ходасевич. – А у тебя что за планы?

– Да я пройдусь тут по старым адресам, – небрежно молвила Таня.

– Каким – конкретно? – Голос отчима заледенел.

– Ну, тем, где мамаша со своим любовничком проживала.

– Зачем?

– Поищу кое-что.

– Господи, Таня! – Отчим наконец сорвался. – Что ты творишь! Выбирайся оттуда. Немедленно! Я дам тебе телефон наших людей в Гаване. Или одного моего хорошего знакомого в Доминикане. Они помогут. Обязательно помогут!

– Нет, Валера, – категорично проговорила падчерица. – Я не хочу бегать всю жизнь. Я хочу оправдаться. И маму оправдать.

После своей вспышки отчим сказал саркастическим и бесконечно усталым голосом:

– Да-а, если уж тебе втемяшится в голову какая блажь…

– Чем кричать и язвить, лучше посоветуй: как я смогу открыть простенький сейф без ключа?

– Никак.

– Спасибо, что подсказал, – язвительно бросила Таня.

– Кто знает, что ты вернулась на Антигуа?

– Мама.

– А еще?

– Ну… Один человек… Возможно, догадывается. Хотя впрямую я ему, конечно, не говорила.

– Кто? – спросил Валера столь страшным тоном, что Таня даже не подумала лгать или лукавить.

– Один из тех, кто отпустил нас с мамой. Его зовут Майк.

– Ах, Майк… Он тебе что-нибудь передавал?

– С чего ты взял?

– Я – ни с чего не взял, я просто спрашиваю: передавал или нет?

– Ну, передавал.

– Что?

– Деньги. Взаймы.

– А еще что?

– Все.

– Ты уверена?

– Ну, он еще отдал мне колечко с камушком…

– Так.

– Но, Валера, то было мое собственное колечко. Он мне его просто вернул!

– Хорошо, Таня. Я понял. И все-таки: я категорически советую тебе сдаться полиции.

– Валера, ты меня достаточно хорошо знаешь, чтобы понять: никогда. А почему ты спросил про колечко?

– Забудь.

– Ты боишься, что Майк прицепил мне «маячок»? – догадалась она. – Но я переоделась. А под платье он ко мне, – Таня натянуто усмехнулась, – не лазил.

– Ладно, Таня. Я не отговариваю тебя. И даже не прошу быть осторожной. Я знаю, что все равно ты наплюешь на все советы и полезешь в самое пекло. Я просто умоляю: РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО, будь осторожной!

А когда он поговорил с Таней и нажал «отбой», тут же достал телефонный справочник и стал искать код Антигуа.

* * *

Лейтенант Маккензи в раздражении бросил телефонную трубку. Да что этот русский себе позволяет?!

Вести из далекой Москвы собственное расследование по его делу! Еще и давать ему указания. Какая наглость! Выбросить из головы – и всех делов. Садовникова-старшая, безусловно, убийца. Ее дочка – пособница.

Оставался, правда, нерешенным еще один весьма важный вопрос. Где содержимое сейфа госпожи Хэйл?

– Спросите об этом у Дика Трэвиса, – сказал ему русский.

Маккензи кольнуло. Откуда московский пижон его знает?

Трэвис. Известная на Антигуа личность. Страстный коллекционер. Богач. Человек без принципов. Едва услышав об ограблении особняка миссис Хэйл, Маккензи сам сразу подумал, что Трэвис отлично подходит на роль заказчика. Тем более слухи, что в сейфе у Глэдис хранится нечто чрезвычайно ценное, по островку давно ходили.

Однако данные с камеры видеонаблюдения свидетельствовали: те двое, что взяли сокровища миллионерши, совсем не из команды Трэвиса. Или все же пожилые мужчина и женщина работали на него?

Лейтенанту ведь так и не удалось выяснить, куда парочка дела награбленное. В доме, где проживал Мирослав, никаких ценностей не нашли. Русская в том, где добыча, тоже не созналась.

Дело застопорилось. Журналисты вовсю упражнялись в остроумии на тему «утомленной солнцем» местной полиции.

Однако совет русского спросить Трэвиса все равно был невыполним. Даже если тот соизволит ответить на вопросы, не дурак же он признаваться, что выступил заказчиком ограбления? А доказательств против него (кроме домыслов того русского) все равно никаких.

Тупик.

* * *

Антигуа. Пляж

Темные очки, волосы спрятаны под банданой – вот и вся маскировка. Ну, еще Таня надеялась, что помогут европейские манеры и безупречный английский. Ищут-то на острове – русскую. То есть (такая уж у нас репутация) даму с понтами, одетую безвкусно и ярко. Садовникова же выглядела и держалась максимально сдержанно, скромно. Ни дать ни взять английская студентка. Ну, или благовоспитанная менеджерша откуда-нибудь из Дании.

Разморенный полуденным солнцем полицейский, по счастью, проводил ее равнодушным взглядом. Зато Чарли – дежурный по отельному пляжу — узнал мгновенно. Приветствовал радостно:

– Вау! Ну, Татьяна, ты наглая!

– О чем ты, милый? – притворилась девушка удивленной.

Тот похлопал глазами (уже замутненными традиционным утренним пивом и первым обеденным косячком). Промямлил:

– Так ты ж бандитка, тебя ищут повсюду. Из полиции приходили! Номер обыскали, где ты жила. И вещички все твои забрали.

А она-то надеялась наряду с прочим вызволить из камеры хранения отеля свою сумку. Со всеми нарядами, косметикой, обувью.

Чарли же вперился в нее своими хитроватыми глазками:

– Полицейские, кстати, велели обязательно сразу звонить, если ты вдруг объявишься. Наверно, и вознаграждение за тебя дадут…

Таня ответила ему одновременно вызывающим и грустным взглядом. Спросила:

– И ты меня сдашь?

Чарли хихикнул. Ответил несколько невпопад:

– Никогда бы не подумал, что ты – преступница.

– Ты совершенно прав, – пожала плечами она. – Меня просто подставили.

– Да, легавые могут, – вздохнул парень.

Татьяна понизила голос:

– Ты мне, кстати, можешь помочь.

– Если бабло попросишь, у меня сейчас нет, – поспешно откликнулся он.

– Не боись, Чарли, деньги мне не нужны, – успокоила его Таня. – Наоборот. Ты в покер играть любишь?

– Ага, – откликнулся тот. – Только не на интерес же, а бабок, говорю тебе, нет!

– А я совсем не в карты тебя играть зову.

– А во что? – Он ухмыльнулся. – В больничку? В доктора?

– Нет, я предлагаю нам с тобой стать партнерами. Сыграть в одной команде.

Чарли на секунду задумался. Снова глупо хихикнул:

– Слушай, но ты ж – преступница! Я соглашусь, а ты меня используешь. И потом убьешь!

«Черт, – подумала Татьяна, – нет еще и часа, а он уже, кажется, обкурился конкретно».

Равнодушно пожала плечами:

– Не хочешь – не надо. Предложу кому-нибудь еще. Дело выгодное. Любой согласится.

– Нет, подожди, – забеспокоился растаман. – Против кого ты предлагаешь играть?

Таня стала невольно подделываться под его лапидарный стиль.

– Против судьбы.

– О! Это мне подходит. Люблю, когда соперник меня достоин. А идти прямо сейчас надо?

– Да.

– А… ну, тогда пошли, – легко согласился он.

Махнул трем американским старушкам, что шли к ним навстречу по кромке пляжа:

– Козочки мои! Если ласты, масочки кому нужны – сами берите!

Пнул бадью, где отмокали в дезинфицирующем растворе принадлежности для снорклинга.

Обнял Татьяну и повел прочь.

– То, что ты мне предлагаешь, противозаконно? – вроде бы мимолетно, на ходу, поинтересовался он.

– Еще как, – обнадежила его она.

* * *

Чарли ездил на старом и благородном «Кадиллаке» в стиле пятидесятых – поэтому его машина органичней смотрелась бы на улицах Гаваны, где автораритетов полно. Но и под солнцем Антигуа бирюзовый кабриолет размером с хорошую лодку выглядел феерично. Таня сказала, куда ехать: «Дом, где убили Мирослава», – и растаман кивнул: знаю, мол, где это.

Памятуя о таинственных и зловещих намеках отчима, Татьяна, усевшаяся рядом с водителем, время от времени глядела в правое зеркало – проверялась. Никакого хвоста вроде не видно. «Впрочем, – занозой заползла непрошеная мысль, – если Майк все-таки ухитрился прицепить на меня «маячок», ему и следить нет надобности. Он приедет в точности туда, где мы остановимся». Девушка взялась теребить кольцо – то самое, что вернул ей толстяк. По мнению Тани (а главное, отчима), это единственный предмет, куда можно поместить миниатюрный передатчик. «И что теперь прикажете делать? Выбросить его на дорогу? У меня не так много бриллиантов. Строго говоря, это – второй».

– Ты что-то дергаешься, подруга, – заметил растаман. – Хочешь пыхнуть? Расслабишься.

– Не, не люблю я этого.

– А напрасно. Реально расслабляет.

Однако Чарли не стал настаивать.

Спустя двадцать минут очень приметный бирюзовый «Кадиллак» с открытым верхом запарковался вблизи бывшего дома Мирослава и Юлии Николаевны – того самого, где она была застигнута полицией рядом с трупом своего любовника.

Дом находился совершенно на отшибе: во все стороны ни жилья, ни людей, ни машин. Тане подумалось: наверняка Мирослав красиво врал ее матери, что уединение – это романтично. А сам, двуличная сволочь, такое место совсем из других соображений выбрал: чтобы с добычей его никто не увидел, а потом и маму убить не помешал. Наверняка ведь планировал по окончании дела от нее избавиться. Но вышло наоборот – пришел конец ему самому.

Чарли распахнул огромный багажник. Инструментов там валялось столько, что с лихвой хватило бы слесарную мастерскую открыть.

– Что взять? – деловито поинтересовался парень.

– Что-нибудь для вскрытия замков и запоров, разной степени сложности.

– О’кей.

Он вытащил из багажника фомку, а также пилу-«болгарку» и нечто, напоминающее набор отмычек. Удовлетворенно заметил:

– Все мое ношу с собой, как сказал какой-то хрен из Древнего мира.

«Не какой-то хрен, а греческий мудрец Бриант», – захотелось поправить Татьяне, однако она не решилась выглядеть занудой – со своим высшим образованием и кандидатской степенью. К тому же ей хватало других забот, она в последний момент сняла с руки колечко с брильянтиком и сунула его в бардачок «Кадиллака». Растаман уже топал к дому и потому не обратил на ее манипуляции ни малейшего внимания.

Они подошли к задней двери особняка.

– Ты даже не спросил меня, – молвила Садовникова, – на каких условиях я тебе предлагаю сотрудничать.

– Ты не говорила сотрудничать – сказала играть.

– Пусть так. И все же?

– Ну вот, спрашиваю. Какие условия?

– Пятьдесят на пятьдесят. То есть все, что добудем, делим пополам.

– А если огребем пенделей?

– Тоже пополам.

– А что искать-то будем?

– Я сама, честно говоря, до конца не представляю, – призналась Татьяна.

«А мне и не надо ничего материального, – подумала она, – лишь бы с матери обвинение снять. Ну, и с себя заодно тоже. Хотя… Если найдутся золото-бриллианты – не откажусь».

С особняка полицейские сняли ленты-ограждения, и он выглядел заброшенным, покинутым.

Они с Чарли подошли к задней двери.

– Вскрывай, – кивнула Татьяна на отмычки в его руках.

– Статья тридцать пятая прим кодекса уголовных уложений островов Антигуа и Барбуда. Тайное проникновение в чужое жилище наказывается…

– Ты хорошо знаешь местный кодекс, – с почтением сказала она.

Чарли, лепивший в белый свет как в копеечку, усмехнулся:

– Естественно.

Одно ловкое движение – и входная дверь распахнулась.

– Сигнализации нет, – облегченно выдохнула Татьяна.

– На острове почти нет преступности, – с серьезной миной покивал наркоша. – Разве что подерется кто по пьяни. Вы, русские, тут за три дня пятилетний план по убийствам перевыполнили.

– Ладно, хватит философствовать, Спиноза. Как ты думаешь, где здесь гостиная?

– Сейчас найдем, мисс.

Они поднялись на третий этаж. В гостиной Таня огляделась. Все добротно устроено. Большой стол, стулья даже несколько помпезные. Французские окна до самого пола. У окна с видом на бесконечный океан установлено кресло – наверняка мама сидела, закатом любовалась.

А вот на противоположной стене и впрямь розетки. Целая группа – четыре штуки в ряд. И, что интересно, ни одной из них не пользуются, ни одна вилка не включена. Да и приборов нет, чтобы их включать.

Почему Таня так прицепилась к розеткам? Мало ли что вступит в голову сильно перенервничавшей женщине! Впрочем, ничего нет проще, чем проверить, права ли мама. Спасибо, что есть хоть какая-то зацепка.

Тропическое солнце ярко освещало комнату. Садовникова-младшая стала вглядываться в пластик. Ничем среди обычных розеток эти не выделялись. Или?..

– Ну-ка, Чарли, посмотри сюда, – предложила Татьяна.

Парень подошел, деловито осмотрел розеточную группу, а потом вдруг – кракк! – и подцепил пластик фомкой. Накладка отлетела, и под ней… Да, под ней обнаружились не провода, не контакты, а металлическая панель стального цвета! И в ней – прорезь для ключа!

– Ай да я! Ай да молодец! – захлопала в ладоши Татьяна.

– Хочешь, чтоб я вскрыл? – деловито спросил Чарли.

– Конечно! Попробуй.

– Это явно сейф. – Чарли обвел рукой его стенки – получился небольшой прямоугольник, примерно тех же размеров, что и сейфовая ячейка в банке. – Могу выпилить его из стены.

– Ты б еще направленный взрыв применил. Нет уж, давай обойдемся без разрушений. Попробуй открыть, а?

И Чарли посерьезнел, стал подбирать отмычки к замку.

Таня, чтоб не стоять у него над душой, отошла к окну. Стояла и смотрела в окно: яркие краски тропического полудня. Никаких пастельных тонов, как в России. Если цвет синий, он ярко-синий (это – небо). А море – ярко-бирюзовое. И солнце шпарит, желтое-желтое. И блистает белый-белый песок.

Интересно, когда бы Татьяне надоела эта картина? И захотелось бы в Москву – к смазанным, дымчатым, серым краскам? Пока не хочется. Так, может, не захочется никогда?

– Оп! – вдруг радостно выкрикнул Чарли.

Садовникова быстро обернулась. Растаман распахнул дверцу сейфа. Не успела Таня помешать ему – залез внутрь рукой и вытащил туго свернутый в трубку холст. Да не один! Когда он стал находку разворачивать, обнаружилось, что в сейфе лежали закатанные друг в друга целых три холста.

Чарли развернул самый первый. Небольшой, но очень знакомый. Нежные краски, великолепной красоты лицо, синеватая дымка. Очень похоже на Ренуара. Неужели это и впрямь Ренуар? Самый дорогой художник за всю историю живописи?

А парень, не давая опомниться, разложил по полу холст номер два. И уж на что Татьяна далека от искусства – определила совсем иную творческую манеру и уверенную кисть другого, но тоже знаменитого мастера. Девушка, окно, музыкальные инструменты… Нечто похожее младшая Садовникова видела в Дрезденской галерее. Неужели Вермеер?

А вот и третий холст. Тоже небольшой. Морской пейзаж. Буря. Накрененный, почти тонущий плот. На нем фигуры в старинных одеяниях. Таня, конечно, совсем не специалист в живописи, но нарисованное очень похоже на творческую манеру Рембрандта. Она картины голландца в Эрмитаже рассматривала. В Питере неплохая коллекция.

Да может ли такое быть? Чтобы девушке из России и разгильдяю с Антигуа вдруг невзначай дались в руки такие шедевры?!

И, не веря своим глазам (и другим органам чувств), Татьяна скомандовала:

– Разложи их.

Растаман послушно расстелил по полу первый холст.

Таня своим мобильником сфотографировала его. Потом крупным планом сняла подпись художника.

Затем то же они проделали со второй картиной: общий план, потом крупно – подпись.

После – с третьей.

А потом Садовникова отослала все шесть картинок, как ММS-сообщения, своей вечной палочке-выручалочке – отчиму. Она ни секунды не сомневалась: Валера дознается, что это за холсты. Подлинники или нет? И как они здесь оказались?

– Все собираем и уматываем, да побыстрее, – скомандовала девушка.

И вот что интересно: Чарли послушался. Свернул в трубочку холсты – какое варварство все-таки по отношению к великой живописи, подумала Таня. Конечно, если картины и впрямь те самые, гениальные: Ренуар, Вермеер, Рембрандт. Они ведь и яркого света боятся, не говоря уж о грубых перемещениях в руках случайных людей!..

Чарли покорно протянул Садовниковой холсты. Он как-то сдулся в последние минуты. То ли кончилось действие наркотика, то ли произвело на него впечатление прикосновение (в буквальном смысле) к великой живописи.

Тане вдруг показалось, что следует немедленно уносить ноги. Непонятно почему, однако поступила она, как подсказывала ей интуиция: припустилась бежать вниз по лестнице. Чарли со своими инструментами еле поспевал за ней.

Они выскочили во двор тем же путем, что и пришли, – через заднее крыльцо. Выбежали и остановились как вкопанные. Потому что перед ними стоял мрачный Майк с пистолетом в вытянутой руке.

– Стоим, не шевелимся, – велел бандит. – Кладем сверток с картинами на землю, – он обращался персонально к Татьяне и внушительно повел оружием, словно прочертил в воздухе, что той следует делать.

Она послушно положила рулон на землю.

– Вот и умничка, – сказал Майк. – А теперь – быстро в дом! – скомандовал он. – Оба!

Татьяна сделала один шаг назад, затем другой и третий. Никакие шедевры не стоят человеческой жизни – особенно если эта жизнь твоя.

И вдруг прогремел выстрел. А потом сухо щелкнул еще один.

Не раздумывая, Татьяна бросилась на землю, на плиточную отмостку особняка. Она не видела, что натворили те два выстрела. Однако чувствовала: ничего хорошего от них ждать не приходится. И в панике закрывала голову руками, ожидая еще одного, третьего выстрела – для нее.

Но он, слава богу, не прозвучал, и тогда она подняла голову и увидела на земле распростертое тело Майка, и на месте его лица вспухает багровая каша. А совсем рядом с ней лежит недвижимым ее партнер – растаман.

Тогда она перевела взгляд: на расстоянии шагов двадцати от нее стоял Трэвис. В опущенной руке у него был пистолет, лицо озарено кривой усмешкой. И он неторопливо двинулся по направлению к ней.

Таня своей обострившейся в минуты опасности интуицией поняла, как он оказался здесь. Значит, Майк и впрямь нацепил на нее «маячок». Ну, а Трэвис, усомнившийся в преданности своего подручного, в свою очередь наблюдал за Майком. И это стоило жизни – и Майку, и Чарли.

Торжествующий Трэвис сделал несколько шагов по направлению к Тане – а точнее, к лежавшим на земле свернутым картинам. Ни Майк, ни бедный Чарли, лежавшие на земле, не шевелились.

Смертная тоска овладела Татьяной. Он не стреляет только потому, что моя кровь может забрызгать полотна, подумала она. Проклятые картины! Сейчас Трэвис наклонится, поднимет их, отойдет назад на несколько шагов и тогда уж точно выстрелит. В меня.

И все происходило именно так, как она предполагала. Убийца подошел, взял холсты, а потом, держа их в левой руке, сделал четыре – нет, пять шагов назад. И стал поднимать оружие, целясь Тане прямо в голову.

И вдруг декорации снова переменились! Раздался громкий выкрик: «Всем бросить оружие! Руки вверх! Встать на колени!!!» – а затем небольшой пятачок у заднего крыльца особняка стал заполняться мужчинами, бывшими, несмотря на жару, в касках, в защитного цвета майках и бронежилетах, с короткими автоматами в руках.

А позади группы захвата с пистолетом наголо – полицейский лейтенант Маккензи, тот самый, кому отчим позвонил сегодня из Москвы. Валерий Петрович убедил его присмотреть за Трэвисом, Таней – и за домом, где убили Мирослава Красса.

Любитель живописи не стал сопротивляться. Отбросил от себя оружие и покорно встал на колени.

Эпилог

Таня

Всю жизнь Таня хотела богатства и славы. Можно сказать – вожделела. Или даже – алкала.

И лишь когда она добилась и того, и другого, поняла: совсем не эти вещи – главные. Куда важнее то, что ни за какие деньги не купишь. И никакой известностью не приобретешь.

Что именно?

Здоровье и благополучие близких, например. Любовь. Сердечная привязанность.

Истины, откровенно говоря, прописные. Но оценить и уразуметь эту пропись каждому в своей жизни приходится самому. Дойти своим путем.

…История с убийствами и ограблениями на Антигуа вызвала огромный интерес общественности. Уже на следующий день на остров нагрянули десятки представителей мировых СМИ, от Си-эн-эн и «Бостон глоуб», до «Сан» и «Ю.Эс. ньюс энд уорлд рипорт». Раньше, когда была помоложе, Татьяна купалась бы под сотнями блицев, позировала под прицелами телекамер. Однако сейчас внимание массмедиа ее только злило.

Ведь если кому-то рассказать о своих злоключениях откровенно, неизбежно последует вопрос о маме. Значит, всплывет история с Мирославом – как он использовал Юлию Николаевну, как подставил. Разумеется, если кто-то из разгребателей грязи сам вырулит на эту тему, Таня ему собирать материал никак помешать не сможет. Но первой начинать шокирующие признания о любви русской пенсионерки – нет, благодарю покорно. К тому же ей было ужасно жаль Чарли. Тихий куряка совсем не заслужил той участи, которую она, Татьяна, ему уготовила. Ведь если б не она, был бы растаман целехоньким. И теперь, если нарушить обет молчания, получится дико отвратно: она зарабатывает деньги и славу на его крови.

И поэтому тоже на все призывы и посулы (в том числе денежные) журналистов Садовникова отвечала одно: «Ноу комментс».

И когда улетала с Антигуа на Гваделупу, попросила о помощи лейтенанта Маккензи. Тот на полицейской машине подвез Татьяну прямо к трапу: она таилась на заднем сиденье.

В самолетике Садовникова, конечно, не удержалась, проглядела заголовки раздававшихся бесплатно газет.

Понятно, что «Антигуа Сан» отвела истории, где фигурировали «мисс и миссис Садовникофф», целый спецвыпуск. Однако даже респектабельные «Нью-Йорк таймс» и «Файнэншенел таймс» поместили на первых полосах «свистки», посвященные трагедии на Карибах, а самой истории посвятили целые развороты. На удивление, вранья и даже преувеличений в серьезных изданиях не было, а Татьяна называлась «сотрудницей московского отделения рекламной компании «Джасперс и бразерс» – в одном печатном органе, и «известной искательницей приключений» – в другом.

Однако поразил Татьяну другой факт – молодцы заморские газетчики, стараются из темы выжать все до капельки! В статьях подробно рассказывалась история похищения пяти картин из бостонской галереи. Приводились даже составленные много лет назад фотороботы: один в один молодой Майк и молодая женщина – совсем не похожая на нынешнюю Глэдис.

В статье, посвященной былому ограблению, говорилось, что администрация галереи в свое время объявила награду за найденные холсты. Да не простую, а пять миллионов долларов! И утверждалось в заметке со ссылкой на нынешнего директора, что галерея не отказывается от своих обещаний. Одно лишь омрачало огромную радость руководителя галереи: оказалось, что найдено лишь три холста из пяти похищенных. Судьба еще двух шедевров остается неизвестной. И потому, говорил галерейный вожак (у-у, заокеанские крохоборы!), что «мисс Татиане Садовникофф» будет выплачено не пять миллионов сполна, а только три.

«Что ж, – блаженно откинулась на кожаном сиденье бизнес-класса Татьяна, – лишние три «лимона» зелеными в хозяйстве не помешают». Однако на самом деле ее куда больше грело сознание, что совсем скоро, уже на Гваделупе, она увидит маму. А немного погодя, в Москве, и своего замечательного отчима.

* * *

Юлия Николаевна

Короткая стрижка Юлии Николаевне все-таки шла. Особенно сейчас, когда она избавилась от неестественно черного цвета волос и снова стала светлой шатенкой.

– Оттенок тебе подобрали отлично, – похвалила мамину прическу Татьяна. – Надо дома в такой же колер краситься.

– Ну уж нет. – Юлию Николаевну даже передернуло. – Мне б только дождаться, пока волосы отрастут. Моего цвета. А краситься я больше никогда в жизни не стану!

– Будешь седая ходить? – ухмыльнулась дочь.

– Имею право. Я пенсионерка, – отрезала маман.

Таня улыбнулась. Недавний свой образ – копию Глэдис Хэйл — Юлия Николаевна уничтожала отчаянно. Несерьезные шортики, бриджи, капри больше не носила, даже здесь, на Гваделупе, умудрилась отыскать себе очень советский, бесформенный, балахонистый сарафан. Прибавьте к нему тусклые шлепанцы на танкетке и полное отсутствие косметики. Да еще глаза потухли, сутулиться начала…

И хотя о покойниках плохо думать нельзя, у Тани в очередной раз пронеслась мысль: «Сволочь ты, Мирослав».

Яркие краски, тропические фрукты, изумрудное море – маму теперь ничто не радовало. Рвалась – совершенно искренне! – домой, в дождливую, неприветливую Москву, где зима закончилась с концом февраля лишь формально, а на деле снег и лежал, и выпадал новыми порциями.

– Да поедем, поедем мы скоро домой! Ухвати хоть на прощание лета кусочек! – уговаривала дочь.

Но мама сама на себя словно епитимью наложила. Никаких больше пляжей, коктейлей, ночных прогулок под звездами. Даже ужинать идти отказалась, попросила ей еду в номер принести.

Что ж. Переспорить Юлию Николаевну всегда было практически невозможно – потому Таня исполнила мамину волю. Отправилась в ресторан одна. Забилась на террасе в дальний уголок, лениво откинулась на спинку плетеного кресла. Пожалуй, родительницу можно понять. Она сама – хотя насколько моложе! – после всех недавних приключений чувствовала себя усталой, потухшей. Видеть людей не хотелось.

Таня решительно пресекла поток комплиментов, кои пытался обрушить на нее красавец-официант. На игривые взоры неподалеку сидящего благообразного старикана ответила ледяной улыбкой. А когда к ней приблизился еще один пожилой (иных среди отдыхающих не наблюдалось) джентльмен, готова уже была банально нагрубить. Однако опомнилась, взяла себя в руки. Отельчик-то маленький. Будут их считать моральными уродками: мамаша – отшельница. Дочка – хамка.

Все ж поздоровалась сдержанно, но вежливо.

Джентльмен услышал ее безупречный английский, просиял:

– Слава всевышнему, мы с вами можем общаться!

Плюхнулся в соседнее кресло.

«Да о чем мне с тобой говорить?» – Таня искоса взглянула в его пусть ухоженное, загорелое, но тертое временем лицо. Вздохнула:

– Я вас внимательно слушаю.

– Позвольте представиться. – Мужчина протянул ей визитную карточку.

Строго, солидно: Джереми Доктороу, университет Джорджии, заведующий кафедрой, профессор.

«Все как положено. Собственный дом, взрослые дети, практичный «Форд», отпуск на Карибах в бюджетном отеле, – предположила Татьяна. – Но я-то ему зачем сдалась? Неужели клеиться надумал?..»

Однако ошиблась.

Мистер Доктороу смущенно потупил взор, потеребил салфетку, секунду помолчал… потом вскинул на нее ярко-голубые, все в морщинках глаза южанина. Несколько принужденно рассмеялся, молвил:

– Уф, что, право, за нелепая ситуация. Смущаюсь, будто школьник.

– Да ладно, говорите! – подбодрила его Таня.

– Я… – Пожилой мужчина смотрел на нее почти жалобно. – Я по поводу мамы вашей.

«О, господи!» – Садовникова еле удержалась, чтоб не расхохотаться.

– И что с моей мамой? – постаралась, чтобы голос прозвучал строго.

– Я понимаю… с моей стороны это невоспитанно, даже нагло – обращаться за помощью к вам. Но что мне остается? Передайте, пожалуйста, вашей маме, что я восхищен ее достоинством, ее грацией. И мне очень бы хотелось, чтоб столь прекрасная леди обратила на меня свое внимание.

– Вы шутите?

– Я просто использую свой последний шанс, – печально вздохнул профессор. – Я сказал бы все это ей сам, но она не желает меня слушать! Прячется, даже на пляж выходить перестала…

– Боюсь, господин Доктороу, я не смогу вам помочь, – пожала плечами Таня.

– Неужели вы сейчас скажете, что ваша мама давно и счастливо замужем?..

– Нет, но…

– Она говорила вам, что я ей неприятен? – расстроенно перебил старик.

«Вот, блин, мамуля! – даже с оттенком зависти подумала Садовникова. – Кружит мужикам головы!!»

Улыбнулась профессору:

– Мама просто полагает, что курортные романы не для нее.

– Но я и не собирался ей предлагать… ничего неподобающего! – с жаром откликнулся профессор. – Мы могли бы просто погулять вечером по набережной. Обсудить фильмы, книги. Ваша мама наверняка хотя бы чуть-чуть понимает английский, я тоже начал учить русские слова.

– Но мы уезжаем! Совсем скоро!

– Я тоже, а в чем проблема? – удивился американец. – Есть же телефоны, Интернет, скайп. Мне почему-то кажется, что мы с ней – несмотря на языковой барьер – найдем, о чем поговорить.

– А вы-то сами не женаты? – строго поинтересовалась Садовникова.

– Нет, что вы, нет – я бы не посмел! Я разведен уже много лет. Дети взрослые. Живу в собственном доме. Материально независим, – поспешно докладывал старичок.

– Ладно, господин Доктороу. – Таня взяла визитку, пообещала: – Я попробую за вас походатайствовать. Но предупреждаю сразу – шансов немного. Мамуля моя к новым знакомствам относится крайне настороженно.

– Уверяю вас, я ее не обижу! – Профессор прижал руки к груди.

«Вот чудеса! Прежде всегда маман меня опекать пыталась, а теперь я у нее дуэнья!» – весело подумала Таня.

Тепло улыбнулась смущенному старичку, еще раз внимательно окинула его взором. Выглядел он – в отличие от скользкого Мирослава – пусть скучноватым, слишком обыкновенным, зато надежным. Можно не сомневаться: ни в какой криминал мамулю не втянет.

Значит, надо заставить ее с ним познакомиться.

Лучше уж к маме в гости она в Америку будет ездить, чем на Рязанский проспект.

Вместо послесловия

Нас часто спрашивают читатели: выдумываем ли мы все, о чем пишем? Или наши романы основаны на реальных событиях?

Раньше мы отвечали: да, придумываем все, от первого до последнего слова. И видели: люди разочаровываются. Типа, вы не писатели-фантасты, чтобы сочинять напропалую.

К тому же нельзя ведь на деле утверждать, что мы измышляем все-все-все. Вот, к примеру, в только что прочитанном вами романе Таня Садовникова – она ведь как живая, правда? У нее действительно есть прототип – тоже Таня, блондинка, умница. Кстати, работает творческим директором в рекламном агентстве. Больше того: свои работы на Каннский фестиваль рекламы отправляет под псевдонимом: «Татьяна Садовникова».

И Юлию Николаевну мы тоже из жизни взяли. Конечно, что-то изменили, добавили-убавили, но – она живой ведь человек, не дурилка картонная. А образ отчима? Пока мы не можем назвать имена ВСЕХ, кто для него послужил прототипом. Иные, даже будучи в отставке, по роду своей службы чураются гласности. Но об одном из прообразов можно рассказать: это наш друг, ушедший от нас прекрасный человек и журналист Валерий Леонидович Гуринович, вечная ему память. К тому же в последней реинкарнации отчима в данном романе мы часто на его месте воображали Сергея Шакурова, сыгравшего Ходасевича в телесериале – большое ему за роль человеческое спасибо. Кстати, в том фильме («Частный сыск полковника в отставке») Ирина Алферова также оказалась чрезвычайно органична – она играет старшую Садовникову. Воистину: нет маленьких ролей, есть лишь маленькие артисты.

Не будет также правдой утверждать, что в наших романах происходят некие совсем уж невероятные события. Вряд ли все они, конечно, бывают сконцентрированы вокруг одного человека, в данном случае Тани Садовниковой. Однако это допущение, без которого детективной и авантюрной литературы не существовало бы. А в нашей жизни, увы, хватает и мерзавцев, и преступлений. Но, к счастью, встречаются и люди благородные, и необыкновенные истории о чудесных спасениях и человеческой взаимопомощи.

К примеру, в прочитанном вами романе: случалось ли ограбление бостонской галереи? Да. Сумма похищенного составила более ста миллионов долларов? Да, это так. Преступники переоделись в форму полицейских и пользовались рациями, настроенными на волну стражей порядка? Да. А теперь: грабителями были Майк и Джулия Робинсон-Хэйл? Тоже возможно.

А кражи из российских музеев в начале и в середине девяностых? Происходили ли они? Да – и примерно по той же схеме, что описана в романе. Но опять-таки виновны ли в том Глэдис и Мирослав? Кто знает…

Похоже дело обстоит и с угоном самолета из Чехословакии: имелись подобные прецеденты? Да – и не один, в СССР и странах так называемой «народной демократии». Совершили угон, убили человека Мирослав и Карл Крассы с подручными? Решать читателю.

Знаете, как определял академик Сеченов сон? Небывалые комбинации бывалых впечатлений. Хорошо сказано, не правда ли? И представляется нам, что сие определение подходит к нашим книгам. Недаром по-английски слово «сон» и «мечта» пишутся и произносятся одинаково. Да, каждое событие в романах по отдельности может случиться – и случается. Но, когда они взяты и сконцентрированы все вместе, получается выдумка, фикция, роман, кино, сон!..

Словом, ваше, дорогие читатели, неравнодушное внимание очень помогает нам. Мы благодарны всем, а особенно тем, кто присылает нам письма: электронные, на сайт litvinovi.ru, и обычные, на адрес издательства. Мы на все послания обязательно отвечаем.

Итак, мы приветствуем своих новых читателей и выражаем нашу глубокую благодарность тем, кто числит себя в наших постоянных поклонниках. Спасибо вам, и до новых встреч.

Примечания

1

Я (англ.).

2

Домашняя колбаса.

3

Быстрее, дорогуша, мы опаздываем!

4

См. об этом в романе А. и С. Литвиновых «Отпуск на тот свет».

5

Популярный в советское время антибиотик, продававшийся без рецепта.

6

Ныне отелю возвращено его историческое название – «PUPP».

7

Горячее красное вино.

8

См. об этом в романе А. и С. Литвиновых «Все девушки любят бриллианты».

9

Отгул.

10

Оплатки – традиционные карловарские вафли.

11

Здесь: вид на море.

12

Пожалуйста, повторите по-английски.

13

Синдром внезапной смерти младенца.

14

Штаб-квартира Службы внешней разведки России расположена в Ясеневе.

15

Частное владение. Не входить! (англ.)

16

Что ты несешь! (англ.)

17

Врачебный сленг: «шурочка» – шизофрения, «белочка» – белая горячка.

18

См. роман А. и С. Литвиновых «Второй раз не воскреснешь».

19

Кабинет врача доктора Мартина (франц.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Три последних дня

Эпилог

Примечания