Дмитрий Александрович Емец

Cборник фантастических рассказов

Рассказ первый

ИНОПЛАНЕТЯНЕ

Филипп Хитров из 7 «А» — большой выдумщик. Иногда такое завернет, таких подробностей насочиняет, что и сам себе с трудом верит. И кто его за язык тянет?

Как-то апрельским днем Филька вышел из дома с твердым намерением успеть на диктант, но вдруг увидел, что на пруду первоклашки катаются на льдинах.

«Вот безобразие! — подумал Хитров. — Еще упадут в пруд и утонут. Надо их шугануть!»

Вскочил Филька на льдину, прогнал мальчишек, а пока прогонял, ему самому так кататься понравилось, что до вечера на пруду и проторчал. Разумеется, ни на какой диктант наш герой не попал.

«Вот до чего дурной пример заразителен! Если б я эту малышню не встретил и школу бы не прогулял!» — размышлял Филька, возвращаясь вечером домой.

А назавтра учитель русского языка и литературы Максим Александрыч молодой, недавно окончивший институт, его строго спросил:

— Хитров, почему ты вчера не был на районном диктанте? Только не ври, что болел.

А Филька возьми да и ляпни ни с того ни с сего:

— Нет, не болел. Просто я вчера инопланетян видел!

Эти слова просто сами собой вылетели, он их заранее не продумывал.

Класс, понятное дело, разразился хохотом. А Максим Александрыч рассердился:

— Не корчи из себя шута! Каких еще инопланетян?

— Гуманоидов, — ответил, не растерявшись, Филька. — Двух гуманоидов мужского пола и одного, видимо, женского. Это я понял по тому, что те двое ростом были повыше и в плечах шире.

И так он серьезно это объяснил, что сам почти поверил. Да и класс почему-то сразу затих.

— А где ты их видел? — спросила Анька Иванова, симпатичная темноволосая девчонка с ямочками на щеках, владелица бестолковой немецкой овчарки по кличке Мухтар.

— На пустыре, где мы осенью костер жгли, — уверенно ответил Хитров.

— А тарелку их летающую видел?

— Нет, тарелки не было. Должно быть, они ее где-то в лесу спрятали. Или может быть, она на орбите Земли осталась, а они с нее катапультировались. Не знаю точно. А раз не знаю, не хочу врать. Не в моих это правилах.

— А они какого роста? Высокие?

— Не особенно. Может, чуть выше меня, — пожал плечами Филька.

— Они с тобой в контакт вступали? — поинтересовался Максим Александрыч.

— Вроде хотели. Они подошли совсем близко, издавали какие-то свистящие звуки и жестами что-то объясняли. Но я ничего не понял.

— А телепатия? Ты должен был услышать их мысленный сигнал! — подсказал Коля Егоров, хорошист, помешанный на фантастике.

Филька сделал вид, что вспоминает:

— Мысленный сигнал? Я ничего не слышал. Может, у меня мозги не так устроены.

— А ты в шапке был? — уточнил Колька.

— Не в противогазе же. В шапке.

— Тогда понятно. Через шапку телепатические сигналы могут не проходить, – глубокомысленно кивнул Егоров.

— А ты испугался? — спросила Анька Иванова.

— Понятное дело, испугался. Врать не буду. Но и любопытно очень было…

— Еще бы! Не каждый день инопланетян встретишь, особенно в нашей-то глуши — важно заявила Рита Самойлова, первая красавица и богачка 7»А». За ней в школу почти каждый день приезжал на машине папин шофер на иномарке.

Филька на вопросы отвечает, а сам незаметно на Максима Александрыча косится. Интересно, поверил ему учитель или нет? Но у того лицо такое строгое и неопределенное, что ничего нельзя понять.

— А дальше гуманоиды в сторону леса пошли, — продолжил Хитров. — Идут оглядываются. А маленькая, на женщину похожая, рукой машет. Мол, мальчик, не бойся, иди за нами!

— И ты пошел? — полушепотом спрашивает Коля Егоров, а сам вперед наклонился, так внимательно слушает.

— Нет, конечно, — покачал головой Филька. — В лесу снег еще глубокий почти по колено. Да и страшно, мало ли что они хотят. Может, на опыты меня заманивают, чтобы узнать, как мы, земляне, устроены. А, может, чучело хотят сделать? Дурак я, что ли, за ними идти?

— Эх ты, шляпа! — заорал Колька Егоров, красный как вареный рак. Кричит, а сам на Фильку надвигается: вот-вот двинет. — Какой шанс был, а ты его упустил!

Один раз за всю историю Земли инопланетяне хотели вступить в контакт, а ты испугался! Вот я бы на твоем месте…

— А ну замолчи, Егоров! — заступилась за Хитрова Анька Иванова. — Это ты здесь смелый. А увидишь настоящего инопланетянина, еще больше перепугаешься. Я ведь помню, как ты от моего Мухтара бегал! А Филька с Мухтаром запросто играет!

— А чего мне его бояться? Немецкая овчарка она ведь не крокодил. Если не нарываться, не укусит, — сказал Хитров, а сам подумал: «Ага, а Аньке-то я нравлюсь! Как она за меня горой!»

— А потом что было? — не унимается любопытная Ритка Самойлова.

— Потом я кое-как успокоился, в себя пришел — и домой. Только вернулся, а тут глянь — уже темнеет. Сам не пойму, куда весь день делся.

— Это временной провал с тобой произошел! Вроде гипноза! Все, как в научной литературе! — воскликнул Егоров.

Филька сочиняет, а сам на учителя посматривает. «Интересно, сработало?» – думает.

Максим Александрыч на него взглянул, усмехнулся, потом по столу журналом стукнул и сказал:

— Тишина! Продолжаем урок! А диктант ты, Хитров, на той неделе напишешь.

Так что готовься!

И стал как ни в чем не бывало объяснять про прилагательные, какие из них качественные, какие притяжательные, какие относительные и как их отличать.

«Ну вот! — размышляет Филька. — Не поверил! Хорошо хоть пару не поставил и завучу не нажаловался. Здорово я отмазался!»

А на другой день Максим Александрыча в школе нет. В учительской объяснился: отпросился и в Москву зачем-то уехал. Ну нет, так нет. Это даже хорошо, что нет: литературу можно не учить.

А вечером Филька сидел в своей комнате и клеил модель крейсера, а тут вдруг мать из кухни закричала:

— Иди сюда скорее! Тут твоего учителя в «Новостях» показывают!

Бросился Филька на кухню, а там в телевизоре — Максим Александрыч. В пиджаке, в новом галстуке. Дикторша у него спрашивает, а он рассказывает, как и при каких обстоятельствах к ним в поселок инопланетяне прилетали. И про то что их трое было, и про свистящую речь, и про жесты — все слово в слово, как Филька сообщил.

— Меня, — говорит Максим Александрыч, — один из моих учеников о них проинформировал, а я потом в лес пошел, стал то место искать и возле летающей тарелки их увидел. Они гуманоиды. Ростом примерно метр шестьдесят, два мужского пола и один женского… К сожалению, у меня не было с собой фотоаппарата… И потом, когда я их увидел, со мной произошло что-то вроде временного провала. Гипноз, одним словом.

Филька его слушает, а у самого глаза на лоб лезут. Ну дает учитель! Перед всей страной!

После этого случая Максим Александрыч вернулся назад уже известным человеком. Все о нем говорят, в гости приглашают, старшеклассницы в него влюбляются. Как-никак гуманоидов видел, а самого по телевизору показывали. А

Фильке он, правда, по диктанту тройку поставил, хотя Хитров его и не переписывал. Вроде как отблагодарил.

— Странная штука жизнь, — говорит теперь иногда Филька. — Инопланетян я первым увидел, а он прославился.

Рассказ второй

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

В школе готовились к Олимпиаде седьмых классов по истории. Учительница истории Мария Вячеславовна собрала 7»А» после уроков, выдержала паузу, чтобы все прониклись серьезностью мероприятия, и сказала:

— Никому не надо объяснять, как важна эта олимпиада для нашей школы. На нее съедутся самые сильные и подготовленные ребята со всего района. Будет комиссия из отдела образования. Поэтому, сами понимаете, мы как хозяева олимпиады, не можем ударить в грязь лицом. Нужно хорошо подготовиться!

И Мария Вячеславовна начала распределять поручения. Отличникам, которые должны будут участвовать в конкурсе, она раздала читать ксероксы дат из книжек по истории, другие получили задание оформить стенгазету и нарисовать планы крупнейших исторических сражений — Бородинской битвы, Куликовской, Полтавской и других. В результате почти весь 7 «А» оказался при деле.

Сидевшие на предпоследней парте Коля Егоров и Филька Хитров как всегда отлынивали. Егоров играл под столом в тетрис, а Хитров писал на парте ручкой:

«Курт Кольбейн жив.»

— Что я вижу? Егоров с Хитровым в своем репертуре! Опять им лопаты не хватило! — внезапно услышали они голос Марии Вячеславовны.

От неожиданности Филька пропустил в фамилии «Кольбейн» мягкий знак, а Коля нажал в тетрисе не на ту кнопку и загробил всю игру. Они поняли, на что намекает Мария Вячеславовна. Недавно был субботник по уборке школы и посадке деревьев, а они с него сбежали, сказав, что идут искать лопаты, а сами до вечера играли на компьютере и, разумеется, на субботник уже не вернулись.

— А вы собираетесь что-нибудь сделать к Олимпиаде? — спросила учительница подходя к ним и глядя на них в упор. Так как Мария Вячеславовна была еще и классной руководительницей, то Хитров быстро закрыл Кольбейна локтем, а Егоров зажал тетрис коленями и сделал вид, что листает тетрадь.

— Я придумала для вас особое поручение, — продолжала историчка. — Вы кажется, говорили, что любите смотреть фильмы про рыцарей? Вот я и решила, что вы будете изображать Ледовое побоище!

Коля и Филька невольно заинтересовались. Они думали, что им поручат какую-нибудь скукоту, вроде чтения докладов, а тут Ледовое побоище!

— Подготовьте рыцарские доспехи из картона, сделайте мечи, копья и будете сражаться. Ну как? — и учительница, довольная своей идеей, победоносно посмотрела на ребят.

— Вроде неплохо. А тебе как? — осторожно отозвался Филька, покосившись на Колю.

— Оно бы ничего, — протянул Егоров. — А как же кони? Рыцари же ездили верхом!

— Были и пешие, — успокоила его учительница. — Так что смотрите — я на вас надеюсь!

Вернувшись из школы, ребята сразу стали готовиться: Ледовое побоище целиком захватило их воображение. Вообще-то они были лентяи и не любили вкалывать, но чего стоит возможность покрасоваться в доспехах, не говоря уже о сражении!

Две недели ребята до позднего вечера готовились к своему выступлению, даже уроки забросили. Хорошо, что они жили в соседних подъездах и ходить к друг другу было недалеко.

Друзья клеили из картона доспехи, рисовали, вырезали, читали энциклопедии о вооружении и доспехах, чтобы все соответствовало эпохе. Родители, увлекшись им помогали. Мама Фильки нарисовала на щитах льва и дракона и написала девизы а папа Коли сделал из старых швабр отличные копья и купил в магазине два пластмассовых меча, еще больше пополнив вооружение.

— Смотрите только друг друга не покалечьте! — предупредил он.

— Не волнуйтесь, мы обо всем договорились! — сказал Филька. — Я представляю русского князя, а он — немецкого рыцаря в рогатом шлеме. Мы будем сражаться, а потом я его ударю и он упадет, как будто я его убил. Ведь в Ледовом побоище мы победили!

И вот наступил день олимпиады. Она проходила в большом зале, куда собрались почти все ученики школы и приглашенные. Кроме ребят, тут были и директор, и завуч, и члены районной комиссии. Вначале должно было начаться представление, а потом уже в классах будет конкурс с вопросами и тестами.

Пока на сцене выступал хор, Егоров и Хитров за кулисами спешно надевали доспехи: кольчуги из скрепок, панцири, наплечники… Во всем этом снаряжении можно было запутаться, но Филька с Колей уже достаточно потренировались надевая его дома. И вот последний штрих — Филька водрузил себе на голову русский остроконечный шлем с выступом, защищающим нос, а Коля — немецкий, с забралом и двумя загибающимися рогами. Они подошли к зеркалу и сами себя не узнали: на них смотрели два незнакомых рыцаря, решительных, отлично снаряженных и готовых к битве.

— Ну что, готовы? — за кулисы заглянула Мария Вячеславовна и тотчас громко объявила всему залу. — Сцену Ледовое побоище представляют ученики 7»А» класса — Николай Егоров и Филипп Хитров.

— Значит, так: вначале сражаемся и ты отбиваешь все мои удары, а потом один удар пропускаешь и падаешь, — быстро шепнул Филька. — Ничего не забудешь?

— Ты уже двадцать раз это повторил, вот зануда! — проворчал Егоров, и они вышли на сцену.

Зал был полон. Все стулья заняты, а некоторые зрители стояли у стен и выглядывали из-за распахнутых настежь дверей. Коля вначале немного растерялся но потом вспомнил, как они репетировали, и громко сказал:

— Ха-ха-ха! Рус сдавайся! Ты будешь мой рап! Ха-ха-ха! Я Дитрих фон Клюге — храпрый рыцарь!

— Отступать некуда! За нами Россия! Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим! — Филька решительно схватился за копье.

Егоров замахнулся своим копьем, и Ледовое побоище началось. То один, то другой наносили уколы и ловко отбивали их щитами. «Вот немчура! Крепкий какой попался! — подумал Хитров, едва увернувшись от одного из ударов. — Ну все, пора его побеждать!»

— Русские не сдаются! — закричал Филька.

Он отбросил копье и выдернул из ножен свой меч. Коля тоже выхватил свой.

Филька наносил удар за ударом, и немецкому рыцарю давно пора уже было падать а он все еще был на ногах и, разгорячившись, размахивал своих мечом, норовя достать им русского воина.

— Ты что, все забыл? Давай падай! — зашипел на него Филька, когда они столкнулись грудью.

— Сам падай! А я не буду! — Коля отбросил щит, схватил меч двумя руками и стал нападать уже всерьез. Ему удалось оттеснить Хитрова к краю сцены, и тот едва не упал в зрительный зал.

«Где это видано, чтобы русских били?» — рассердился Хитров. Он тоже избавился от щита и стал размахивать мечом уже по-настоящему. Ему удалось отсечь от шлема Коли один рог и погнуть его доспехи, а тот в свою очередь снес Фильке один из картонных наплечников. Зрители, сообразив, что на сцене идет нешуточная схватка, дружно вскочили. Одни болели за Колю, другие за Фильку.

«Давай его, Колян! Мы за тебя!» — вопили одни. «Врежь ему, Филька! Бей фрица!»

— кричали другие.

С равным успехом «актеры» бились уже минут пять, когда из-за кулис высунулась голова Марии Вячеславовны.

— Что за безобразие? Прекращайте скорее! Вы всю программу нам срываете! – громко прошептала она.

Ребята спохватились, что в самом деле зашли далеко.

— Давай, убивай меня! — шепнул Коля.

Он пропустил один из ударов, и Филька, взмахнув мечом, сделал вид, что отсек ему голову. Но не успел Хитров порадоваться победе и крикнуть «Ура!», как Егоров коварно вскочил и ткнул его мечом в бок. Фильке ничего не оставалось, как притвориться, что он ранен и уползти за кулисы. Коля на четвереньках, делая вид, что стонет, отправился за ним. Спасая положение, на сцену быстро вышел директор и стал поздравлять всех с началом олимпиады.

— Ты почему Ледовое побоище вничью завершил? Совсем очумел? — закричал за кулисами Филька и, отбросив меч, набросился на Колю с кулаками. Учительница пыталась их разнять, до куда там! Они сцепились и покатились по полу, срывая друг с друга доспехи. Сгоряча они выкатились за сцену. Едва не сбив директора с ног, Филька все-таки подмял Колю и положив его на лопатки, закричал: «Ура русские победили!» — и испытал в этот момент ни с чем не сравимую гордость.

Вскоре с замечаниями в дневниках, с фингалами и изрубленными картонными доспехами «актеры» понуро возвращались домой. Около самого подъезда Филька остановился и посмотрел на Колю.

— Ладно, Егоров, пускай ты не захотел сдаваться. Это еще понятно. Но объясни мне одну вещь. Почему ты меня ударил? Я же тебя убил! Отрубил тебе голову!

— А я из последних сил! — ответил Коля.

Рассказ третий

МАСКИРОВКА

Дело было в зимние каникулы. Филька Хитров, Коля Егоров и Антон Данилов возвращались со дня рождения Риты Самойловой, где они только что посмотрели по видику новый боевик. В фильме герой-нинзя маскировался, сливаясь с зеленью и стволами деревьев, нырял в озеро и дышал через бамбуковую трубку. Нинзя прятался так ловко, что его на протяжении всего фильма не могли схватить сотни самураев, преследующих врага по пятам.

— Спорим, я смогу так замаскироваться, что вы меня не найдете, хотя будете совсем рядом! — вдруг заявил Хитров.

— Как бы не так! — засмеялся Коля Егоров. — Тоже мне нинзя нашелся! И минуты не пройдет, как мы тебя отыщем.

— Хорошо, — сказал Филька. — Посмотрим! Дайте мне три попытки и по полчаса времени на подготовку каждой.

— Как это по полчаса? — не понял Антон.

— А так. Вы уйдете со двора и пообещаете полчаса за мной не подглядывать чтобы у меня было время замаскироваться.

— Да ты за полчаса на другой конец поселка убежишь. Естественно, там тебя не найдешь, — хмыкнул Колька.

— Нет. Я обещаю прятаться только в нашем дворе.

— И никуда со двора не уходить?

— Никуда.

— А как мы узнаем, что ты именно во дворе прячешься, если мы тебя не найдем?

— А вы крикните мне погромче: «Сдаемся!», и я выйду из своего укрытия. Вот вы и убедитесь, что я именно во дворе, а не где-нибудь еще.

— По рукам. Можешь прятаться три раза подряд. Но учти, если мы найдем тебя три раза из трех, ты отдаешь нам свой снегокат, — предупредил Антон.

Филька задумался, что-то прикидывая.

— Ладно. Но если хотя бы раз вы меня не найдете, тогда целый месяц покупаете мне по мороженому в день! — объявил он свое условие.

— Идет! Тогда раз, два, три — начали! — ребята засекли время и пошли к Данилову играть на компьютере, а Филька побежал домой готовить свою маскировку.

Ровно через полчаса Антон и Колька вышли во двор и осмотрелись. Они не раз играли здесь в прятки и знали все укромные места, так что были уверены, что им не составит труда найти Фильку. Но ни за железным ящиком с песком, ни за бортиками катка, ни за досками его не было, а больше прятаться было и негде.

— Ты уверен, что он не у себя дома сидит? — с сомнением спросил Данилов.

— Он не стал бы нарушать правила. Давай его получше поищем, — сказал Колька. — Нужно применить дедуктивный метод.

Он стал внимательно оглядывать снег и заметил следы, которые шли от филькиного подъезда к одному из деревьев. Егоров подошел к этому дереву поднял голову и увидел почти на самой верхушке сидевшего на ветке Хитрова.

— Слезай, нинзя! — крикнул он. — Мы тебя нашли!

Удрученный Филька спустился с дерева.

— Учтите: у меня остались еще две попытки! — мрачно напомнил он.

— Хорошо, но не забудь про снегокат. Через полчаса мы снова будем во дворе, — засмеялся Антон и вместе с Колей они снова скрылись в подъезде.

Филька некоторое время чесал затылок, оглядывая двор, а потом хитро ухмыльнулся.

Через полчаса ребята снова вышли из подъезда. Они опять осмотрели все укромные места и все верхушки деревьев на случай, если Филька вновь туда залез, но его там не было.

Тогда, вспомнив, как в таких случаях поступали самураи, Антон и Колька разделили двор на секторы, и обошли каждый участок шаг за шагом, но Хитрова так и не обнаружили. Двор вообще был пуст, если не считать сгорбленной старушонки в платке, которая сидела на лавочке у соседнего подъезда.

— Ишь ты как запрятался! И не найдешь его! — сказал Колька.

— Видишь ту бабку? Давай у нее спросим, где Филька! — предложил Антон. –

Она тут сидела и видела, куда он спрятался.

— Это нечестно, — сказал Коля.

— Но мы же не обещали, что не будем ни у кого спрашивать. Тебе что, охота целый месяц кормить его мороженным? Мы тихонько спросим, он и не узнает.

— Ну давай, — кивнул Коля, и ребята подошли к старушке. Она, сгорбившись сидела на лавке. Ее лицо почти целиком было закрыто шерстяным платком.

— Бабушка, вы тут мальчика не видели? Куда он спрятался? — спросил Колька.

Та ничего не ответила, а только еще больше сгорбилась.

— Она, наверное, глухая, — сказал Антон.

Он хотел уже уйти, как вдруг случайно увидел ноги старушки. На ней были черные тупоносые ботинки, точно такие же, как у Фильки. Данилов запомнил эти ботинки, потому что сам хотел такие же.

Заметив, что мальчик рассматривает ее ноги, старушка попыталась спрятать их под лавку, но было уже поздно. Антон заглянул ей под платок, и они увидели скрючившегося Фильку в женской шубе.

Ребята расхохотались, до того это было нелепо:

— Ну ты даешь! Старухой вырядился! Надо бы тебя в таком виде сфотографировать!

— Если бы не ботинки, вы бы меня не нашли. Виноват я, что ли, что на меня бабкины сапоги не налезли? — обиделся Хитров и умчался переодеваться.

— У тебя осталась последняя попытка! Время уже идет! — крикнул ему вслед Антон.

Филька раздраженно отмахнулся он него и, путаясь в старушечьей юбке вбежал в подъезд. Антон и Колька посмеялись над незадачливым приятелем и снова пошли играть на компьютере.

— Со старухой он неплохо придумал, но все равно был обречен на проигрыш, – сказал Данилов. — В нашем дворе просто невозможно нормально спрятаться. Здесь всего-то и есть, что десяток деревьев, песочница и каток.

Полчаса спустя они снова вышли во двор. Ребята расчитывали на этот раз найти Хитрова без особых хлопот, да не тут-то было. Ни подозрительных старушек на лавочках, ни новых следов на снегу на этот раз они не обнаружили. Друзья обошли весь двор, заглянули в каждое укромное место, внимательно осмотрели все деревья, но Филька как сквозь землю провалился.

— Нет его нигде! — сказал Колька.

— Быть не может! Давай посмотрим по второму разу! — предложил Антон.

Увидев, что из подъезда вышла какая-то старушка, он с торжествующим воплем бросился к ней, крича: «Стой, ты разоблачен! Гони снегокат!», но Колька сшиб его в сугроб.

— Ты что сдурел? Это моя бабушка! Она в магазин идет!

— Ты уверен, что это твоя бабушка, а не Филька? — не поверил Данилов.

— Что я, по-твоему, своей бабушки не узнаю! — рассердился Егоров.

И они снова принялись за поиски. Целый час искали. Перерыли весь двор даже заглянули в мусорный бак, но Филька словно в воздухе растворился.

Наконец, отчаявшись, они остановились посреди катка, на котором стоял большой снеговик с носом-морковкой.

— Смотри, снеговик, — сказал Колька.

— Да плюнь ты на него. Небось какая-нибудь малышня слепила, — отмахнулся Антон.

— Ты точно везде проверил?

— Точно.

— Может, он у себя дома сидит?

— Может, и сидит. Давай крикнем «Сдаемся!» и если он не выйдет, значит дома, — предложил Антон. — А если его нет во дворе, то он все равно снегокат проиграл. Мы не договаривались где-нибудь еще прятаться.

— Хорошо, давай кричи! — согласился Егоров и, они закричали:

— Сдаемся! Эй, Хитров, мы сдаемся! Вылезай!

Филька не отзывался.

— Значит, он дома, — с облегчением сказал было Колька, но тут за их спиной внезапно раздалось: «Ап-чхи!».

Ребята повернулись, но, кроме снеговика, так никого не было. Друзья недоуменно переглянулись, не понимая, кто это мог чихнуть, но тут внезапно снеговик вздрогнул и рассыпался. Из него, чихая, показался Филька. Он был весь в снегу и дрожал.

— Н-ну ч-что н-не н-нашли? — стуча от холода зубами, спросил он. — Т-так в-вам и н-надо!

— Ты все это время в снеговике просидел? — поразился Антон.

— А г-где еще?

— А как ты туда попал?

— Очень просто. Попросил малышню, и она меня закатала.

— А как же ты дышал?

— Через т-трубку! Смотрите и учитесь! — и Филька показал трубку ныряльщиков, конец которой, когда был внутри, незаметно выходил из затылка снеговика.

Это было явное поражение, и Данилов с Егоровым его признали.

— Чего ты дрожишь? — спросил Колька.

— З-замерз. Ты попробуй целый час в снеговике проторчать. Даже пошелелиться нельзя! — сказал Филька, отряхивая снег.

— Ничего не поделаешь. Придется тебя целый месяц мороженым кормить!

Хочешь, первую порцию мы прямо сейчас купим? — предложил Егоров.

Синие филькины губы задрожали, и он отшатнулся.

— М-мороженное! Только не с-сейчас! — и, чихая и дрожа, Хитров отправился к своему подъезду.

Антон посмотрел ему вслед и сказал:

— Бывшие снеговики мороженого не употребляют!

— Ничего, если он не заболеет, я уверен, что завтра он передумает, – сказал Колька.

Так и произошло. Филька, сумев отгреться, целый месяц с видом триумфатора на глазах у всего класса поедал свое честно выигранное мороженое.

— Все-таки Филька нас обхитрил! — говорил Данилов.

— Что ты хочешь: фамилия у него такая! — отвечал Колька.

Рассказ четвертый

КЛАД

Однажды Филипп Хитров решил разыграть Антона Данилова. Он собрал Колю Егорова, Аню Иванову и Риту Самойлову и сказал им:

— Как насчет того, чтобы подшутить над Антоном? По-моему, он слегка зазнался.

— А, по-моему, ты больше него зазнался, — заявила Рита.

— Мне можно, я умный и изобретательный, — нашелся Филька.

— Скромности тебе не занимать! — засмеялась Аня Иванова.

— Да уж не у тебя, это точно, — согласился с ней Хитров. — Пока своей хватает.

— А как ты хочешь разыграть Данилова? — спросил Коля.

Филька заговорщицки поманил всех к себе:

— Нужно сделать так, чтобы Антон как бы случайно нашел старинную карту, в которой было бы обозначено место, где зарыт клад.

— Клад? — удивленно переспросила Рита.

— Представьте, — продолжал Хитров, — мы подбрасываем Антону карту, он идет в лес, находит обозначенное на карте место и начинает копать. Копает, копает наконец, вырывает огромную яму и…

— И в яме ничего нет! Вот здорово! — потирая руки, воскликнул Колька.

— Как раз наоборот! В яме — сундук. Он открывает сундук, думая, что он полон золота, а в нем бумажка: «ДЕРЖИ КАРМАН ШИРЕ! ОДНОКЛАССНИКИ.»

— А где мы возьмем сундук? — спросил Егоров.

— Кажется, у нас в сарае стоит старый сундук. Думаю, можно будет его взять, — вспомнила Рита.

— Отлично! — воодушевился Филька. — Тогда за дело!

В тот же день они с Колькой отправились к Самойловой и вытащили из сарая здоровенный сундук с кольцом на крышке. Хитров придирчиво оглядел его и заявил, что он выглядит слишком новым.

— Надо бы по нему молотком поколотить и краску напильником содрать, – предложил он.

— Ну уж нет! Попробуй только, я его сразу заберу! — заартачилась Рита.

— Ладно, и так сойдет, — вздохнул Филька. — Земля налипнет — будет то, что надо.

— А где мы его зароем? — спросила Иванова.

— У речки в лесу есть подходящая поляна, — подумав, ответил Филька.

— Но туда ужасно далеко тащить. Может, где-нибудь ближе? — ужаснулась Аня рассматривая большущий сундук.

— А ты что хотела? Принести сундук к порогу Данилова, позвонить в дверь и сказать: «Мы с почты! Вам клад! Распишитесь в получении!»? — съехидничал Филька.

Они с Егоровым взгромоздили сундук на тележку и, пыхтя, покатили ее по лесной тропинке.

— Ну и тяжеленный! — выдохнул Егоров.

— Старинные сундуки все такие, — объяснил Филька.

Внезапно он вспомнил о чем-то и остановился.

— Чего ты? — удивился Колька.

— Где лопата? У тебя?

— Нет, у тебя, — замотал головой Егоров.

— Значит, мы ее в сарае забыли, — сказал Хитров и побежал в поселок за лопатой.

Когда он вернулся, почти полтора часа ушло, чтобы выкопать яму нужной глубины и опустить в нее сундук. Ребята забросали яму землей и притоптали ее сверху, замаскировав сухими листьями, чтобы нельзя было догадаться, что она свежая.

— Уф! Теперь осталось подготовить фальшивую карту и подсунуть ее Данилову! — сказал Филька, вытирая пот со лба.

— А кто этим займется? — спросил Колька.

— Кто, кто… Дед Пихто! — передразнил Хитров. — Я, разумеется.

Половину воскресенья он возился с картой. Родители, думая, что сын делает уроки, не могли прийти в себя от удивления.

Филька старался, чтобы его творение выглядело как старинное и вызывало доверие. Ему никогда не удалось бы сделать это, не отыщи он у себя дома карту их района двадцатилетней давности. Хитров хорошенько помял ее и обтрепал, а потом крестиком отметил место, где зарыт сундук.

После этого он перьевой ручкой, изменив почерк, написал на обратной стороне: «У речки Жабенки, на поляне, в восьми шагах на юг от старого дуба зарыт клад: золота — 25 кг, бриллиантов — 7 кг.»

Он перечитал написанное и, не обнаружив ни одной ошибки, довольно усмехнулся. Филька положил карту в железную коробочку из-под чая и незаметно подсунул ее на огород бабки Данилова, где сегодня вечером Антон должен был копать картошку. После этого Хитров притаился за забором в лопухах и стал ждать. Сидеть в лопухах пришлось долго, но вот наконец на огороде показался Антон с лопатой на плече.

Он, зевая, вонзил лопату в землю и стал копать, через каждые пять минут устраивая длинный перерыв.

«Вот сачок! И бывают же такие лоботрясы! Нет, чтобы раз-раз и готово!» – раздраженно подумал Филька после того, как Данилов в десятый раз, отложив лопату, стал смотреть на небо.

Когда от места, где была спрятана карта, оставалось совсем немного, Антон приостановился, будто снова решив отдохнуть, и Хитров за забором едва не завыл от нетерпения. Но Данилов, видимо, решил поскорее закончить работу и снова взялся за лопату. Не прошло и минуты, как она обо что-то звякнула, и Филька, к радости своей, увидел, как Антон извлек из земли металлическую коробку и недоуменно смотрит на нее.

«Открывай же ее, балбес!» — нетерпеливо прошептал Хитров, раздвигая лбом лопухи. Словно последовав его совету, Антон открыл железную коробку и, достав карту, развернул ее. Некоторое время он вертел схему в руках, потом вздрогнул воровато огляделся, спрятал карту под рубашку и бросился бежать в сторону леса, бросив на огороде мешок с картошкой.

— Клюнуло! Вот так я! — обрадовался Филька, разминая затекшие ноги.

Он сунул руки в карманы и, не торопясь пошел домой, представляя, как Антон, пыхтя и спотыкаясь, бежит по лесу. Вот он уже копает яму, видит сундук вытаскивает его, протягивает руки, надеясь загрести сокровища, но — не тут-то было! И Хитров засмеялся, представляя, какой это будет замечательной шуткой.

На полпути он встретил Риту, Аню Иванова и Колю.

— Ну что? Получилось? — нетерпеливо набросились они с распросами.

— А то! Клюнул как миленький! — ответил Филька. — Схватил лопату и помчался в лес!

— А почему ты за ним не пошел? — спросил Коля.

— Вот еще! Я и так все себе представляю! У меня воображение богатое!

— А если возникнет что-то непредвиденное? — поинтересовалась Ритка.

— Ничего не возникнет! Все под контролем! — уверенно сказал Филька. Он уселся на скамейку и, поджав по-турецки ноги, приготовившился терпеливо ждать.

— А я пойду посмотрю, как он там! Мне интересно, какое у Антона будет лицо, когда он выкопает этот сундук! — сказал Егоров и побежал к лесу.

— Подожди меня, я с тобой! — крикнула Рита и заспешила за ним.

С Филькой осталась одна Анька. Она стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— А ты не пойдешь? Меня бы проводил! — попросила она.

— Не хочу никуда ходить. У меня воображение богатое! Лучше я здесь буду сидеть и представлять! — отказался Филька.

— Тогда я одна схожу. Пока! — немного помедлив, сказала Аня, и Филька не стал ее задерживать. Он остался ждать на лавке, предвкушая триумф своей затеи.

Не прошло и часа, как он заметил пыль на дороге из леса. К нему, сломя голову, мчался Колька.

«Ишь ты, как чешет! — удивился Хитров. — Будто я без него не догадываюсь как все произошло!»

Егоров подбежал к скамейке и, тяжело дыша, остановился.

— Ну что? — гордо спросил Филька. — Здорово он разочаровался, когда нашел пустой сундук? Небось открыл, а клад тю-тю!

— Он… он… есть! — вырвалось у Кольки.

— Что есть? Пустой сундук?

— Нет, клад!

— Какой клад? Фальшивый?

— Не фальшивый, а взаправдышний! Антон нашел настоящий клад!

— Как настоящий? Откуда в нашем сундуке взяться кладу? — не поверил Филька.

— Ты ничего не понимаешь! — отдышавшись, закричал Колька. — Этот осел перепутал и вместо восьми шагов на юг от старого дуба отсчитал восемь шагов на север. Стал рыть и нашел взаправдышний древний сундук! Открыл его, а в нем золотые монеты!

Филька схватился за голову:

— Что? Монеты? Быть этого не может!

— Еще как может! Иди сам посмотри! Антон там сейчас сидит на поляне и золотые монеты считает. Говорит, что сдаст государству и ему проценты дадут!

— Что? Не верю! — Хитров вскочил и бросился бежать к лесу.

— Ишь ты! — бормотал он на бегу. — Повезло дураку! Где север, где юг не знает, а клад нашел! Вот счастье привалило идиоту!

Запыхавшись, Филька промчался сквозь лес и выскочил на поляну. Там на сундуке сидел довольный Данилов, а рядом с ним стояли Рита Самойлова и Аня Иванова.

— Где клад? — крикнул Хитров.

— А, тебе уже сказали? — засмеялся Антон. — Большое тебе спасибо. Ведь если бы не ты, я ни за что не стал бы тут копать.

— Учти! Половина моя! — заявил Филька.

— Как бы не так! Клад-то я нашел, а не ты!

— Но я рисовал карту!

— Ты фальшивую карту рисовал, а сундук я нашел настоящий! А кто первый нашел, тому все и принадлежит. Сдам государству и получу свои двадцать пять процентов!

— Покажи хотя бы! Не будь свиньей! — не выдержал Филька.

Он столкнул Антона с сундука, распахнул крышку и замер, уставившись на то что было внутри. Потом медленно повернулся и, не оборачиваясь, пошел по тропинке, чувствуя себя оскорбленным до глубины души.

Позади раздался хохот. Хохотали и Аня, и Рита, и Антон, и присоединившийся к ним Егоров. А Филька шел по тропинке с гордо поднятой головой и думал, что он безнадежный осел.

— Не рой другому яму! — крикнул Колька и заглянул в сундук, крышку которого Хитров так и не закрыл.

Сундук был пуст, только на самом дне лежала хорошо знакомая записка, на которой неровным почерком самого Фильки было написано:

«ДЕРЖИ КАРМАН ШИРЕ!

ОДНОКЛАССНИКИ!»

Рассказ пятый

КАСКАДЕР

В воскресенье утром Антон Данилов и Филипп Хитров сидели во дворе на лавочке и играли в шашки, как вдруг из подъезда выскочил Колька Егоров.

— Я только что смотрел фильм про каскадеров! — крикнул он. — Они самые отважные люди в мире! Прыгают с парашютом, сталкиваются на машинах, дерутся на крыше мчащегося поезда!

— Ну, это же каскадеры… Ты-то здесь причем? — зевнул Антон.

— Я тоже хочу им стать! Я даже придумал свой первый трюк, но мне нужна ваша помощь!

— Какой трюк? — заинтересовался Филька.

Колька осмотрелся, не слышит ли его кто-то из взрослых, и прошептал:

— Прыжок в бочке с водопада! До меня в мире этот трюк выполнили всего три человека, причем один погиб!

— Как это «прыжок в бочке с водопада»? — не понял Антон Данилов.

— А так: каскадер забирается в большую бочку, а его ассистенты скатывают его с Ниагарского водопада, самого высокого в мире! — объяснил Егоров.

— И ты мне объясняешь про Ниагарский водопад? Мне, который тысячу раз там бывал! — присочинил Филька.

Антон криво ухмыльнулся. Ему не нравились затеи с бочками.

«Если Колька погибнет, — размышлял он, — мне придется отвечать, потому что я на два месяца старше их с Филькой. Вот если бы Хитров был старше, тогда он бы отвечал.»

— Бочку я уже нашел у нас в погребе! — продолжал Колька. — Она большая прочная и не протекает, хоть и воняет капустой.

— А водопад? У нас же рядом нет водопада! — вдруг весело сказал Антон который сообразил, что раз водопада нет, значит все отменяется. А раз все отменяется, ему не за что будет отвечать.

— Не волнуйся, я уже все продумал! Водопада у нас нет, но есть песчаный обрыв. Вы скатите меня в реку с обрыва.

Филька присвистнул, вспомнив многометровый и очень крутой обрыв, который когда-то был отвалом карьера. Зимой не все решались скатиться по нему даже на санках.

— Кости переломаешь! — предостерег он.

— Каскадеры не боятся переломов! — вызывающе сказал Колька. — К тому же мы оборудуем бочку по всем правилам. Так вы со мной или струсили?

— Я с тобой, — подумав, сказал Хитров.

— Я тоже. Но предупреждаю: ничем хорошим это не закончится, — вздохнул Данилов.

Они вытащили из подвала большую бочку, в которой раньше квасили капусту и, кое-как очистив, стали ее оборудовать. Внутрь они укрепили толстый слой пенопласта, а на него прикрепили несколько длинных полосок поролона. Причем и пенопласт и поролон они не прибивали, а клеили, чтобы при падении с обрыва Колька не укололся о гвоздь.

— Хорошо получилось, мягко… — сказал Егоров, ощупав бочку изнутри. –

Запомните: первое правило каскадера — хорошая подготовка к трюку.

— Скажи лучше, к смертельному номеру, — пробурчал Антон.

«Смертельный номер» назначили на завтра в одиннадцать часов утра. Новость об этом расползлась по школе, и на следующий день у обрыва толпилась уже добрая треть ребят из их класса. Сам Коля пока почему-то задерживался.

— Откуда они все узнали про трюк? — удивился Филька Хитров.

— Я сообщил кое-кому под большим секретом! — сказал Антон, стоявший рядом с довольным видом. — Зато теперь я не самый старший и, если что случится отвечать не мне! Смотри, сюда даже из девятого класса два парня притащились!

— Ну ты даешь! — поразился Хитров, которому не понравилась такая предусмотрительность приятеля.

— Не умеют у нас хранить секреты! Сказал-то я двоим, а пришли человек тридцать! — продолжал рассуждать Данилов.

В этот момент ребята зашумели, и все повернулись в одну стороны. Возле обрыва показался Колька Егоров, серьезный и сосредоточенный. Несмотря на летнее время, он был в немыслимом ватном тулупе с торчавшими из него клоками ваты и в мотоциклетном шлеме старшего брата.

В другое время все бы засмеялись над его нелепым видом, но сейчас присутствующие молчали, понимая серьезность момента. Мало кто осмелился бы скатиться по такому крутому склону.

Колька подозвал к себе Фильку, и они вдвоем затащили бочку на вершину обрыва. Там Егоров перевернул бочку на бок и забрался внутрь, так что находившимся внизу виден был только его оранжевый шлем.

— Не передумаешь? — спросил Филька.

— Нет, — упрямо мотнул головой Колька. — Приготовься толкать!

— Я что, я всегда готов!

Сообразив, что сейчас произойдет, Ритка Самойлова громко взвизгнула и зажала себе ладонью рот.

— Давай, скатывай! — глухо донеслось из бочки, и Филька, убедившись, что внимание всех стоявших внизу обращено к ним, осторожно толкнул бочку с обрыва.

Вначале она катилась медленно, но потом стремительно разогналась помчалась вниз, несколько раз подпрыгнула и с громким всплеском упала в реку.

Два девятиклассника прыгнули следом за ней в воду, подкатили бочку к берегу и извлекли из нее Егорова. Колька очумело тряс головой и, когда его попытались поставить на ноги, ухватился за чье-то плечо.

— Ну как ты? — спросил Антон.

— Вроде ничего, только голова кружится! — Егоров снял с головы мотоциклетный шлем. С его тулупа стекала вода.

— А что ты чувствовал, когда катился? — восхищенно спросила Рита.

— Ничего, только мельтешение и тряску. А когда бочка свалилась в воду, то ощутил удар.

— Ура! — закричал кто-то. — Получилось! Качай его!

Кольку подхватили на руки и стали подбрасывать.

— Уроните! — кричал герой, вырываясь.

Пока все чествовали Егорова, Антон не без зависти смотрел на бочку.

— Подумаешь! — крикнул вдруг он. — Я тоже так смогу! А ну, Егоров, дай сюда свой тулуп и шлем!

Данилов надел мокрый тулуп, напялил на голову шлем и велел, чтобы ему помогли втащить на обрыв бочку. Но оказавшись наверху и посмотрев на почти отвесную крутизну склона, попятился.

— Ну что? — спросил Филька. — Раздумал?

— В другой раз. Бочка для меня тесновата, — дрожащим голосом сказал Антон.

Он быстро снял влажный тулуп, сбросил шлем и осторожно стал спускаться с обрыва. Но уже почти у самой воды Данилов споткнулся и, кувыркаясь, полетел в реку. Раздался всплеск, и Антон исчез под водой. Через некоторое время он отплевывая песок и чихая, показался на поверхности. Потом в насквозь мокрых ботинках, брюках и рубашке под всеобщий хохот выбрался на берег.

— Я это специально сделал! Ради шутки! — крикнул он срывающимся голосом.

— Не унывай, Тошка! Не всем же быть каскадерами! — насмешливо сказала Аня Иванова. — Кому-то нужно быть и клоуном!

Рассказ шестой

ТАЙНА ИЗ ГЛУБИНЫ ВЕКОВ

Перед концом урока математичка Раиса Павловна, женщина суровая, худая похожая на градусник, пригрозила, что на следующий день устроит 7»А» серьезный опрос по пройденным темам, а так как завтрашний урок последний в третьей четверти, то полученная оценка для многих станет решающей.

— И советую не прогуливать! — предупредила учительница. — Тот, кто не явится, автоматически получает двойку и будет все каникулы приходить в школу заниматься математикой. Помните: автоматически!

Слово «автоматически» она сказала словно чихнула: «афтоматицки!», и все взрогнули. Фильке Хитрову показалось, что внутри у Раисы сидит собачка которая сейчас тявкнула.

— А если я сломаю ногу? — спросил двоечник Петька Мокренко, первый силач класса.

— Сломаешь ногу — придешь на костылях! Отговорки не принимаются! Конец урока! — Раиса Павловна захлопнула журнал и вышла из класса.

Хотя ее урок был последним, и звонок давно прозвенел, никто не расходился.

Весь 7 «А» сидел за партами, как приклеенный, и пытался осмыслить только что услышанное.

— Ничего себе — опрос по всем темам! У меня, может, все темы в кучу сбились! — возмутилась Рита Самойлова.

— Вот-вот! Объясняет плохо, а требует много! Я уже ничего не помню, – присоединилась к подруге Аня Иванова.

— А не достать ли мне справку, что я тяжело болен, и вообще прикинуться почетным донором? — вслух размышлял Антон Данилов.

— У Раисы справка не поможет! Слышал, как она костылями меня срезала? – напомнил Петька Мокренко.

— Официальная справочка везде поможет! Она по закону не имеет права ставить двойку, если есть справка с печатью! — хихикнул Антон.

— Надо сорвать урок! — предложила Рита. — У меня по математике баланс между пятеркой и четверкой, и я не хочу, чтобы была четверка.

— Везет же некоторым! Мне бы хоть трояк! — завистливо сказал Петька.

— Так как, будем срывать урок? — нетерпеливо спросила Самойлова.

— Как ты его сорвешь? Раиса — не биологичка какая-нибудь! С ней такие шутки не проходят! — насмешливо сказал Коля Егоров.

Ему единственному из класса хотелось, чтобы опрос состоялся. В своих знаниях по математике он не сомневался, а самые сложные задачи решал шутя.

Учительнице приходилось порой его одергивать, чтобы он не забегал вперед по программе и не использовал более сложные правила, чем те, которые сейчас проходили.

— Ты бы, Егоров, помолчал! С тобой дома занимаются! — с досадой сказала Аня Иванова.

— А если позвонить и сказать, что в школе бомба? — предложил Антон, гибкий ум которого просчитывал все варианты.

— В прошлом году звонил один дурак из девятого класса, — фыркнула Ритка. –

Мало того, что его вычислили и исключили, так еще всю школу заставили в воскресенье учиться. А его родители за ложный вызов до сих пор расплачиваются.

Забыли, что ли?

— С Раисой и бомба не пройдет. Если даже у школы загорится крыша, все равно она проведет опрос, — безнадежно сказал Петька Мокренко. В отчаянии он вырвал из горшка какой-то цветок и запустил его в форточку. Мокренко вообще любил все резать и ломать.

Раиса Павловна была известна всей школе своим крутым характером. У нее самые отъявленные хулиганы, которые на других уроках чуть ли не на люстрах качались, становились тихими, как овечки. Десятки раз самые изобретальные умы старшеклассников бились над способом, чтобы сорвать ей урок, но все было тщетно, и в журнале появлялась колонка двоек и троек.

Минут двадцать 7»А» гудел как улей. Предлагались самые невероятные решения, одно из которых было в том, чтобы в день опроса весь класс пошел кататься на плоту, а потом ребята потеряли бы шест и дали бы снести себя вниз по течению.

Один Филька, обычно разговорчивый, помалкивал и хитро на всех посматривал.

Первое время, когда все галдели и никто никого не слушал, на это никто не обращал внимание, но потом вдруг заметили и уставились на него.

— А ты-то чего в рот воды набрал? — не выдержала Аня Иванова. — Тебе между прочим, больше всех беспокоиться надо! У тебя четверка на соплях висит!

Хитров выдержал паузу — он всегда так делал перед наиболее важными своими высказываниями — и, наигранно зевнув, равнодушно произнес:

— А чего волноваться-то? Никакого опроса завтра не будет.

После его заявления в классе на несколько секунд воцарилась такая тишина что слышно стало, как бурчит в животе у Мокренко.

— Как не будет? Почему? Ты что, Хитров, сдурел? За свои слова отвечаешь? – со всех сторон посыпались обидные реплики.

Филька спокойно встал и направился к дверям.

— Ты куда? — завопил Антон, преграждая ему дорогу.

— Если вы мне не верите, тогда я пошел. Меня дома компьютерные игры ждут.

— Нет, ты постой! Раз уж начал — заканчивай! Почему ты сказал, что завтра опроса не будет? — взревел Мокренко.

— Потому что я отвлеку Раису. Заговорю ей зубы! — уверенно сказал Филька.

— Это невозможно! Твой план — дохлый номер!

— Для тебя, может, и дохлый, а для меня нет. Ну, пока! — и отстранив Антона, Хитров гордо вышел из класса, оставив последнее слово за собой.

Аня и Рита, сгорая от любопытства, выскочили за ним.

— Как ты думаешь, он действительно это сделает? По-моему, он привирает! – спросил Антон Данилов у Егорова.

— Помнишь снеговика? Тогда мы тоже были уверены, что Филька не сумеет спрятаться, — напомнил Колька.

— Да, от Хитрова всего можно ожидать. Но на этот раз, я уверен, он сядет в лужу, — категорично заявил Данилов.

И вот наступило следующее утро.

Перед уроком математики Филька зашел в класс и, как обычно, прошествовал к своей парте, передпоследней в крайнем правом ряду.

— Ну что, Хитров? Будешь Раису отвлекать? — крикнула ему Ритка.

— Нет проблем! — лаконично ответил Филька.

— А помогать тебе не надо? Может, как-то подыгрывать? — спросила Аня.

— Лучше помалкивайте! Я, как солист, не люблю, когда мою партию прерывают фальшивые голоса, — произнес Хитров.

Мокренко так удивился, что даже перестал царапать складным ножом краску на батарее.

— Какой солист? — поинтересовался он.

— Солист — это тот, кто поет один, и никто его не перебивает, — с некоторым сомнением объяснил Филька.

В это мгновение в классе появилась Раиса Павловна. Сказав на ходу:

«Здравствуйте, садитесь!» — она стремительно подошла к своему столу и открыла журнал.

— Как я вчера и обещала, начинаем опрос! — с обычным металлом в голосе сказала учительница. — Все закройте учебники и положите их на край стола. У кого увижу открытый — сразу двойка. Все ясно?

Ребята ожидали, что Филька с места в карьер начнет заговаривать ей зубы но он молчал. Должно быть, решили тогда они, решительный тон учительницы отбил у Хитрова всякое желание привлекать к себе внимание. Только он откроет рот – она — раз! — и спросит его первым, а знаний у него — дырка от бублика.

Но как не раз говорил Филька, «Хитровы не сдаются!» Он подождал, пока Раиса скользнет взглядом по журналу, выискивая первую жертву, и вдруг оглушительно чихнул. Даже странно, как он сумел подгадать этот чих — пером что ли, в носу пощекотал?

— Будь здоров, Филипп Хитров! — в рифму сказала математичка, поднимая от журнала голову и прикидывая его в качестве первой жертвы.

— Большое спасибо, Раиса Павловна! — поблагодарил Филька и спросил: –

Можно задать вам вопрос?

Учительница проницательно взглянула на него, словно желая сказать: «Знаю я все ваши хитрости! Ничего не выйдет!»

— Нельзя. После урока! — отказала она.

— А если очень быстро? Одну секунду!

— Ну, если одну секунду — тогда можно.

И вот тогда-то в глазах у Фильки зажглась авантюрная искорка.

— Как вы думаете, сколько у вас прямых родственников, Раиса Павловна? – спросил он.

На мгновение учительница опешила и подозрительно посмотрела на него:

— А тебе зачем? С каких это пор ты заинтересовался моими родственниками Хитров?

— Этот вопрос увлекает меня чисто теоретически. Ваши родственники интересуют меня не как люди, а той своей стороной, которой они обращены к математике.

— Как это мои родственники обращены к математике? Ты спрашиваешь, не было ли среди моих родственников известных ученых? — снова не поняла Раиса Павловна.

— Нет, не об этом. Я спрашиваю: как вы думаете, сколько было у вас прямых родственников в 1000 году нашей эры? — нетерпеливо пояснил Филька.

— В 1000 году? Понятия не имею! Но почему это тебя интересует?

— Исключительно с точки зрения математики. Возьмем человека, например вас.

— Почему именно меня?

— Ну если не хотите, чтобы вас, возьмем кого-нибудь другого, скажем, меня Колю Егорова или Риту… Тут важен не конкретный человек, а пример…

— Ладно, пускай это буду я… И что дальше? — учительница покосилась на часы: время для опроса еще было.

— Очень хорошо, Раиса Павловна! Давайте так: я буду задавать вам вопросы не личные, а просто математические и вы отвечайте, не удивляясь. Хорошо?

— Ну хорошо, — кивнула та, слегка заинтересованная.

— А ответы записывайте мелом на доске. Договорились?

— Что-то ты больно много хочешь, Хитров! Ладно, но только если это будет относиться к математике, — согласилась Раиса Павловна, которой было интересно куда он клонит.

Весь класс, затаив дыхание, следил за поединком.

Филька подождал, пока она взяла мел, и потом подолжил:

— Первый вопрос — элементарный. Сколько у вас родителей? Меня интересует только количество.

Учительница удивленно приподняла брови, явно ожидая подвоха, а потом острожно ответила:

— Столько же, сколько и у всех. Двое.

— Запишите на доске, — попросил Филька.

Раиса Павловна пожала плечами и вывела на доске жирное «2».

— Учти, скоро у тебя будет такая же в журнале, — вполголоса пообещала она.

— А сколько у вас бабушек и дедушек? — продолжал Филька, делая вид, что ничего не слышал.

— Четыре! — и учительница под двойкой написала «4».

— А прабабушек и прадедушек?

— Восемь!

— А прапрабабушек и прапрадедушек?

— Шестнадцать… Ты мне что, устроил экзамен на таблицу умножения? — усмехнулась Раиса Павловна, но все-таки записала на доске цифру.

— А прапрапра… — продолжал Филька.

— 32! Это же элементарно! Каждый раз умножаешь на два. Ведь у каждого человека — двое родителей.

— А прапрапрапра? «64» — секунду подумав, написала на доске учительница.

— А их родителей?

— 128! А их родителей 256, а родителей тех родителей 512… Но так мы долго будем считать. Ты ведь хочешь узнать, сколько родственников у меня было в 1000 году нашей эры?

— Да, — подтвердил Филька.

— Тогда это можно подсчитать проще. Обычно люди женятся в двадцать пять лет, и тогда же у них появляются дети. Значит, в столетии четыре поколения?

Так? — спросила математичка.

— Не так. Я у мамы раньше появился! — крикнул Колька Егоров.

— А я позже! — возразила Анька.

— Это не имеет значения, кто годом раньше, кто годом позже… Мы имеем дело со средними величинами. Ведь ты это имел в виду, Хитров? — спросила Раиса Павловна.

— Именно это… — подтвердил Филька.

— Хорошо, тогда посчитаем, допустим, на двести лет. Двести лет — это восемь поколений или два в восьмой степени… — учительница придвинула к себе калькулятор. — Значит, в 1800-м году у меня было 256 прапрапрабабушек и дедушек. Считаем, еще на двести лет назад, до 1600 года…

Она снова взглянула на калькулятор, быстро что-то подсчитала и брови у нее удивленно поднялись. Прежде чем написать ответ на доске, она дважды перепроверила.

— Так сколько? — спросил Филька.

— 65.536! Или два в шестнадцатой степени прямых родственников было у меня в 1600 году! — поразилась учительница.

— А в 1400-м году?

— Два в двадцать четвертой или… — Раиса Павловна снова взглянула на калькулятор, — 16 миллионов 777 тысяч 216!

Класс был поражен, он никак не ожидал у Раисы Павловны такой многочисленной родни.

— Не так уж и много! Мы еще не добрались до тысячного года, — хладнокровно сказал Хитров. — А в 1200?

— Калькулятор зашкаливает. Придется считать на бумаге, — сказала учительница. Она схватила листок и стала увлеченно считать в столбик.

Не только математичка, Коля Егоров и Аня Иванова тоже увлеклись подсчитывая своих родственников. Рита незаметно посмотрела на часы и обнаружила, что до конца урока осталось всего двадцать пять минут. Значит всех уже не спросят.

— Кажется, получилось! — шепнула она Ане, но та была так увлечена подсчетами, что не услышала.

«2 родителя 4 бабушки и деда 8 прабабок и прадедов 32 прапрадеда 64 прапрапрапра 128 прапрапрапрапра,» — писала она.

Раиса Павловна наконец закончила подсчеты и обнаружила у себя в 1000 году нашей эры несколько миллиардов непосредственных бабушек и дедушек — примерно столько, сколько живет сейчас на Земле. Такое обилие родни так ее поразило что она углубилась в историю еще дальше — до 1 года нашей эры, то есть на две тысячи лет назад, и у нее получилось число, которое едва уместилось на доске:

«1.210 000 000 000 000 000 000 000» — 1, 21 триллион триллионов! И это я еще округляла в меньшую сторону! – поразилась математичка. — Но это ведь вообще нереальное число! Столько людей никогда не могло жить в одно время! Если сложить всех людей, которые жили за всю историю человечества — не будет и одной десятой от этого числа! Здесь какой-то парадокс, но я не понимаю какой! Ведь я все считала правильно!

2х2х2х2х2х2х2… и так восемьдесят раз или 2 в восьмидесятой степени — все верно!!!

— И ведь это только ваши прапрапрапрабабушки! — сказала Аня. — А ведь еще родственники других людей! Что же тогда получается, их всех надо складывать?

Ваш триллион триллионов, мой триллион триллионов, филькин триллион триллионов.

— Но как такое может быть? Сейчас население Земли только семь или восемь миллиардов, а раньше было намного меньше. У нас же получается, чем дальше в глубь веков, тем людей становится больше, — поделился своим открытием Коля Егоров.

И все недоуменно уставились на Хитрова, ожидая, что он подскажет решение этой загадки, которую сам всем и предложил.

А тот, уже не таясь, посмотрел на часы и, обнаружив, что до звонка всего две минуты, и опроса уже не будет, сказал:

— Честно говоря, я и сам толком не понял, как это возможно, но одну вещь я уяснил…

— Какую? — ошеломленно спросила Раиса Павловна, с трудом отрывая взгляд от немыслимого числа на доске.

— То, что у каждого человека не могло быть по триллиону триллионов прямой родни. А раз не могло, то родня у нас общая, а это значит, что все люди родственники… И мы с вами, Раиса Павловна, родственники, и с Анькой, и с Риткой, и вообще со всеми, кто живет на Земле. А родственникам тройки в четверти не ставят, и вообще обращаются с ними лучше, чем с чужими. А тут выходит, чужих вообще нет, и все на Земле — твоя родня!

— С точки зрения математики все неопровержимо. Мы все действительно в родстве, причем неоднократно, — подтвердила учительница, глядя на доску.

Прозвенел звонок.

— Конец урока! До встречи в новой четверти! — машинально сказала Раиса Павловна.

Филька взял свой рюкзак и вышел из класса.

— Пока, родственнички! — крикнул он уже на пороге.

Рассказ седьмой

PAUKUS GRUSULICUS

После уроков в пустом классе Катя Сундукова жаловалась Коле Егорову:

— У всех дома есть какое-нибудь животное: у Ритки — персидская кошка, у Фильки — кошка, у Аньки — овчарка, у Мокренко — хомяк…

— А у тебя какое? — спросил Коля.

— У меня никакого…

— Почему?

— Родители говорят, что у них аллергия, а, по-моему, просто не хотят… И поэтому, когда все хвастают своими животными, мне приходится отмалчиваться…

— Катя вздохнула и подошла к окну.

Егоров, которому Сундукова нравилась, хотел утешающе дотронуться ей до плеча, но взглянул на свою руку и спрятал ее за спину. Потом он остановился рядом с Катей и тоже стал смотреть на улицу.

— У меня тоже нет домашних животных, если не считать тараканов, — сказал он.

Девочка удивленно повернулась к нему.

— У тебя нет?!

— Никого, — кивнул Коля. — У бабушки в деревне, правда, есть пес в будке но он же не мой… Когда я приезжаю, он сначала на меня лает и только потом узнает.

Катя стояла совсем близко, и он рассмотрел у нее на правой щеке маленькую родинку.

— Значит, мы с тобой в равном положении? — шепотом спросила девочка чуть-чуть придвигаясь к нему.

— Выходит, что так! — тоже прошептал Егоров, чувствуя, что в груди у него замирает сердце.

В этот момент, как всегда некстати, в класс заглянул Максим Александрыч и споткнулся о стоявшее на пороге ведро с торчавшей из него шваброй.

— Понаставили тут! Сундукова, Егоров! Вы будете убирать? Я сейчас вернусь! — крикнул он и исчез, так и не решившись перешагнуть через ведро, опасаясь за свои новые итальянские ботинки.

Коля подошел к ведру, вытащил из него раскисшую тряпку и бросил ее на пол нагромоздив рядом несколько стульев и парт, между которыми как дуло гранатомета торчала рукоятка швабры.

— Это будет наше противотанковое заграждение, — решил он, осматривая свою работу.

— Скажи лучше: противомаксимное. Теперь наш франтик не сунется в своих наглаженных брючках, — весело сказала Катя и в качестве последнего штриха повесила на ручку двери мокрую тряпку.

Они уселись на заднюю парту, которая не была видна, если заглянуть из коридора, и стали болтать. Общение их выглядело следующим образом: Сундукова щебетала без умолку, а Егоров в основном молчал и изрекал «угу», гордясь, что так запросто беседует с девочкой.

— У тебя день рождения скоро? — спросил он, когда Катя сделала паузу.

— В октябре, через две недели, — удивленно ответила она. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому, что я подарю тебе такое домашнее животное, что все наши лопнут от зависти! — в порыве великодушия пообещал Коля.

Девочка недоверчиво покосилась на него.

— Подари, но если это будет кошка или собака, родители заставят вернуть ее назад, — предупредила она.

— Не волнуйся, это ни кошка, ни собака, ни хомяк и ни рыбки!

— А что тогда? — Катя была заинтригована.

— Пока не скажу. Пусть будет сюрприз! — Коля сделал важное лицо.

— А ты уверен, что все лопнут от зависти? Даже Самойлова? — спросила Катя глядя на него с недоверием и надеждой.

— Ритка лопнет в первую очередь. Мой подарок затмит ее персидскую кошку! –

Егоров встал и, скрестив на груди руки, многозначительно посмотрел на девочку.

Надо сказать, Коля и сам пока толком не знал, какое животное подарит, но был уверен, что придумает. В конце концов две недели до дня рождения — немалый срок.

Из коридора появилась голова Максима Александрыча. Сундукова вскочила и сделала вид, что поливает цветы, а Коля в спешке начал двигать шкаф.

— Что за сырость вы развели? Лягушачий питомник открываете? — недовольно спросил учитель, глядя себе под ноги.

— Разведем лягушек — французам будем продавать! — сказал Егоров, и Катя замеялась.

Максим Александрыч попытался протиснуться между стульями, но в грудь ему уперлась палка швабры, а под ботинками зачавкала вода. Учитель с ужасом уставился на свои новые ботинки.

— Зачем вы загородили дверь? — рассердился он.

— Чтобы хорошо вымыть полы — нужен простор! — ответил Коля и с невероятным шумом стал сдвигать парты.

Оглушенный учитель попятился, схватился за дверную ручку, обмотанную мокрой тряпкой, и стал брезгливо вытирать платком ладонь и рукав пиджака.

— Вам помочь? — предложила Катя. — Хотите мы разберем завал?

— Не надо, я уже ухожу! Дайте только со стола мой дипломат! — потребовал учитель, отступая в коридор и стараясь больше ни к чему не прикасаться.

Коля передал ему черный дипломат с кодовыми замками, просунув его сквозь баррикаду.

— И не вздумайте уходить, пока все не уберете! — крикнул Максим Александрыч и быстро направился к лестнице, оставляя на паркете мокрые следы.

На правом плече модного пиджака молодого учител белело пятно от мела.

— Спорю, он идет на свидание! Опять кого-нибудь охмуряет, — сказала Катя и ребята взялись за уборку.

Оставшиеся до дня рождения недели Коля постоянно думал о своем обещании.

Задача перед ним стояла непростая — нужно было найти и подарить Кате такое животное, которое устроило бы ее и родителей, и вызвало бы зависть у одноклассников. Причем нужно было учесть, что карманных денег у Коли было очень мало.

Егоров просмотрел все книжки о зверях, несколько раз заходил в зоомагазин но так и не обнаружил ничего подходящего. Он едва не купил Кате белую мышь, но подумал, что мышей, в независимости от того, белые они или серые, девчонки боятся.

Почти каждый день в школе Катя хитро поглядывала на Егорова, как бы напоминая о его обещании. Коля в таких случаях напускал на себя важный вид:

мол, все под контролем, а на сердце у него кошки скреблись.

Накануне дня рождения, на который Сундукова пригласила почти весь класс он, лежа на кровати, лихорадочно соображал, что ему делать. У него не было ровным счетом никаких мыслей, и он уже решил никуда не ходить и остаться дома как вдруг с висевшей над кроватью полки свалилась книга и огрела Кольку по лбу.

— Мало того, что все плохо, так еще и книги на голову валятся! — пробормотал мальчик. Он потер лоб, взглянул на обложку и прочитал:

«НАСЕКОМЫЕ МИРА».

Егоров уныло стал перелистывать книгу, пробежал глазами несколько строчек и внезапно его осенило. Он вскочил и помчался в чулан.

Сбросив с полок все содержимое на пол, наконец, он нашел, что искал – небольшую красивую банку из-под кофе, плоскую, из непрозрачного стекла. Кофе когда-то привезла из Турции мамина сестра, и вид у банки был необычный.

Отмыв ее как следует и высушив, Коля положил внутрь сухой травы и несколько палочек, а потом закрыл банку пластмассовой крышкой, в которой проделал несколько отверстий раскаленной иголкой. Затем он взял кусок лейкопластыря, приклеил на дно банки как этикетку и написал на нем два загадочных слова: «paukus grusulicus».

Все сделав, мальчик поставил банку на стол и, довольный, потёр руки.

Когда на другой день Егоров пришел на день рождения к Кате, там уже были и Филька Хитров, аккуратно причесанный впервые в жизни, и Антон Данилов в костюме с черной бабочкой, и благоухающая мамиными духами Рита Самойлова, и даже Мокренко с поцарапанным носом, вымазанным зеленкой.

— Видели его нос! Это он вчера дразнил мою кошку! — гордо объясняла всем Ритка.

Стоило появиться Коле, как все замолчали. Очевидно, Сундукова не выдержала и разболтала, что он собирается сделать ей необычный подарок.

Катя шагнула навстречу гостю и остановилась, выжидательно поглядывая на него. Она была в светлом платье, на шее поблескивала золотая цепочка с сердечком, которую ей подарила бабушка, и до которой девочка то и дело дотрагивалась, проверяя, не растегнулась ли она.

— Опаздываешь! Мы без тебя за стол не садились… — сказала новорожденная.

— Я никак не успевал раньше… Дела… — многозначительно объяснил Коля хотя специально полчаса топтался вокруг дома и мусорника, чтобы не придти вовремя.

— А где… — начала было Катя, но осеклась, сообразив, что спрашивать в лоб: «где подарок?» — невежливо.

Егоров вытащил из-за спины банку и аккуратно поставил на стол.

— Поздравляю с днем рождения! — торжественно сказал он и отошел на шаг разрешая всем полюбоваться его подношением.

Виновница торжества хотела взять свой подарок, но любопытный Петька Мокренко ее опередил. Он схватил банку и протянул руку к крышке.

— Осторожнее! Тебе жить надоело? — закричал Коля.

— А что такое? Уж и посмотреть нельзя? — удивился Петька.

Егоров пожал плечами:

— Посмотреть можно. Только, учти: я за твою жизнь не отвечаю!

— Почему не отвечаешь?

— Ты читать умеешь? Вот и прочти, что на наклейке написано! — предложил Колька.

Мокренко перевернул банку и, морща лоб, уставился на надпись «paukus grusulicus».

— По-английски, что ли? — спросил он.

— Не по-английски, а по-латыни! — уточнил Егоров.

— Давайте я! — предложила Катя. Она заглянула через петькино плечо и прочла по слогам:

— Паукус гры-зу-ли-кус… Паукус какой-то! Что это значит?

— Паукус грызуликус — самый ядовитый паук на свете. Водится на острове Ява. От его укуса человек умирает за минуту, лошадь — за две, а слон — за три минуты, — охотно объяснил Коля Егоров.

Узнав, что в банке такое опасное насекомое, ребята попятились.

— И этот паук там внутри? — поразилась Катя, пытаясь заглянуть в банку сквозь темное стекло.

— Разумеется, внутри. Если кто-то не верит, может заглянуть. Кажется Мокренко хотел? Давай, Петруха, смотри! — насмешливо предложил Коля.

— Сам смотри! Мне еще пожить охота, — Петька спрятал руки за спину.

— Глядите, он аж весь позеленел! Небось представил, что было бы, открой он банку! — засмеялся Антон Данилов.

Все ребята столпились вокруг стола, забыв о пирожных, торте и салатах. Как Колька и предсказывал, ребята завидовали Кате Сундуковой, а ее «паукус грызуликус» затмил всех породистых котов и собак. А она, довольная, стояла рядом и пожинала плоды триумфа.

— Где ты его взял? — спросила Катя.

— Мой дядя — специалист по насекомым, он привез его с острова Явы. Это очень редкий вид, занесен в Красную книгу. У нас в России — единственный экземпляр, — авторитетно сообщил Егоров.

— И в зоопарке нет? — не поверила Рита Самойлова.

— В зоопарке, может, и есть, и в Академии Наук тоже, но это единственный экземпляр в частном владении, — спохватился Коля, сообразив, что перегнул палку.

Вначале он опасался, что никто не поверит в его паукуса грызуликуса придуманного им только накануне после прочтения книги о насекомых, но наживку уже заглотили и притом очень прочно. А главное, что, самое приятное, никто не решался открыть банку, чтобы увидеть ядовитого паука.

Филька Хитров с пеной у рта утверждал, что и раньше слышал про таких насекомых и рассказывал душераздирающие истории. Будто бы была экспедиция на остров Яву, все участники которой умерли в одну ночь по неизвестной причине, а утром на травинке у костра нашли точно такого паука. Кто-то верил Фильке кто-то нет, но желания открыть банку ни у кого не появилось.

— А как он дышит? — спросила Самойлова.

— Разве не видишь? В крышке — дырочки! — объяснила Катя.

— А он через них не вылезет?

— Нет, они слишком маленькие.

— А укусить через них он может? — не успокаивалась Рита.

— Только если близко поднести палец, — сказал Мокренко.

— А ты помолчи, профессор кислых щей нашелся! Откуда тебе знать — не твой паук! — огрызнулась на него Аня Иванова.

Антон Данилов пытался рассмотреть «грызулиса» сквозь стекло, но различал лишь соломинки и травинки.

— Ничего не видно! — пожаловался он.

— Эх ты, простофиля! — сказал Петька. — Он же маскируется, чтобы напасть неожиданно. Ведь, правда, Коль?

— Разумеется, маскируется… У него защитная окраска, он сливается с травой и ветками, — авторитетно подтвердил Егоров.

— А чем мне его кормить? — спросила Катя.

— Сырым мясом, — подсказал Филька.

— Правда, сырым мясом, а, Коль? Что тебе дядя рассказывал?

Егоров почесал подбородок, делая вид, что вспоминает. Ему нравилось выглядеть авторитетным специалистом в области редких пауков.

— Можно и мясом, но лучше мелкими насекомыми. И не чаще, чем раз в три месяца. Пауки едят мало, к тому же сейчас он сыт. Я кормил его позавчера.

— А как ты его кормишь? Ведь приходится открывать банку!

— Я одеваю три пары перчаток, а еду протягиваю пинцетом.

— А он пробовал тебя укусить?

— Пробовал. Однажды даже в палец вцепился зубами. Две перчатки прокусил, а третью не смог, — азартно сочинял Колька.

— Постой, постой! — насторожился вдруг Данилов. — Чем ты говоришь, он в тебя вцепился?

— Зубами.

— Разве у пауков есть зубы? — удивился Антон.

Егоров почувствовал, что заврался, но отступать было поздно.

— У других видов нет, в у этого есть!

Данилов хотел возразить, но за Кольку неожиданно вступился Мокренко.

— Конечно, есть зубы! Что ты к нему прицепился? Чем он, по-твоему прокусил перчатку, если не зубами! Сейчас я тебе твои выбью, чтобы поверил! – завопил он, горячась и брызжа на Данилова слюной.

Зная привычку Мокренко любой спор заканчивать дракой, Антон предусмотрительно отступил.

— Зубами так зубами, только не лезь на стену, — миролюбиво пробормотал он.

Спохватившись, что обед остывает, Катя пригласила одноклассников к столу.

— Только убери, пожалуйста, паукуса, а то я его пока боюсь! — шепотом попросила она Колю.

— Не бойся! Через стекло не укусит, — он взял банку и переставил ее на подоконник.

Перед чаем внесли большой торт с двенадцатью свечками, которые Катя стала задувать, не переводя дыхания. Когда осталась последняя горящая свеча, в комнату вошел ее старший брат Федор, в прошлом году закончивший школу.

— Ну и душно у вас! Прямо как в бане! — сказал он, открывая окно. Заметив на подоконнике банку, он взял ее в руки.

— А тут что? — спросил он.

— Ядовитый паук. Паукус грызуликус, мне его Коля подарил, — с гордостью объяснила Катя.

— А почему его не видно? — поинтересовался Федор.

— Он спрятался! Не вздумай открывать — он тебя укусит, и ты умрешь! – предупредила Рита Самойлова. Она вертелась рядом с катиным братом и кокетничала с ним. Ритка вообще любила кокетничать со старшими.

— Без сопливых обойдемся! — Федор снял с банки крышку и осторожно заглянул внутрь. У всех перехватило дыхание.

— Трава какая-то! Где паук, под травой, что ли? — он протянул было палец чтобы раздвинуть траву, но Катя с криком: «Не смей! Он тебя укусит!» — повисла у него на руке.

Банка выскользнула у ее брата из рук, упала на пол и перевернулась. Из нее на ковер выпали пучок травы и несколько веточек.

— Грызуликус сбежал! Сейчас кусать всех начнет! — завопил Антон Данилов, а Анька Иванова завизжала так пронзительно, что едва не треснули стекла.

— Спасайтесь — или вы все трупаки! — закричал Мокренко.

Хотя самого грызукулиса никто пока не видел, Федор, поддавшись панике совершил с места двухметровый прыжок через стул и оказался у дверей. Рита и Катя вскочили с ногами на диван, Антон животом бросился на стол, подмяв торт с двенадцатью свечками, и даже Филька дал стрекача, не забыв захватить со стола блюдо с копченой колбасой.

— Идите все сюда! Быстрее! — позвал брат Федор из коридора, вооружившись веником.

Все, кроме Кольки, мешая друг другу, выскочили из комнаты и скрылись за дверью. Филька Хитров уминал колбасу, заявив, что это у него на нервной почве а остальные во все глаза смотрели на пол, не появится ли паук.

— Где он? — спросила Катя.

— Маскируется! И осторожнее, он прыгает! — шептал Петька, отмахиваясь старой зимней шапкой, словно хотел отбить паука на лету.

— Егоров, беги к нам, а то он тебя укусит! — кричали они Кольке. Ребята вооружились кто ботинком, кто тряпкой, а Антон, весь в креме от торта притащил пылесос, включил его в сеть и пытался засосать грызуликуса.

— Я его вижу! Он под столом! Бежит к нам! — вдруг завопила Иванова, и храбрые охотники, побросав оружие, поспешно ретировались на кухню. Бросив пылесос, Антон вскочил на подоконник и стал примериваться, можно ли спрыгнуть со второго этажа. А Самойлова схватила телефонную трубку, соображая, куда звонят, когда сбегает паук: в милицию или пожарным.

— Коля, Коленька! Сделай что-нибудь! — взмолилась Сундукова, протягивая к нему руки.

У Егорова мелькнула мысль признаться во всем и крикнуть, что никакого паука нет, но он сообразил, что тогда будут смеяться не только над ним, но и над Катей. И он решил сделать все возможное, чтобы проделка с паукусом не выплыла наружу. «Что бы такое придумать?» — лихорадочно соображал он оглядывая комнату. Коля посмотрел на стол, увидел тарелку с салатом, и спасительная идея пришла сама собой.

Он незаметно бросил на пол кусочек свеклы и несколько раз ударил по ней ботинком, пока она не превратилась в красное пятно непонятного происхождения.

— Готов! Я его раздавил! — крикнул он.

— Ты жив? Он тебя не укусил? — в дверях показалась голова брата Федора.

— Не успел, — успокоил его Коля, продолжая втирать свеклу в ковер.

За Федором в комнату осторожно вошли остальные. Вначале Филька, за ним –

Катя, Аня, Петька, Рита и последним осторожный Антон.

Коля с видом героя замер над красным пятнышком.

— Ишь ты какой был жирный! Насосался кровищи! — восхищенно отметил Мокренко, разглядывая пятно.

— Так сплющился, что и не разберешь! — присвистнул Антон.

— Здорово ты его! Не боялся, что тяпнет? — участливо спросил Филька.

Катя грустно наклонилась над пауком.

— Может, так оно и лучше, а? Всё равно я бы его боялась. Ночью казалось бы, что он вылез и ползет ко мне, — всхлипнула она и стала собирать со стола остатки торта, в то время как его крем Антон Данилов счищал со своего парадного костюма.

Коля чувствовал, что из-за него испорчен день рождения, но вдруг на площадке послышались веселые голоса и появились родители Кати. В руках у отца была большая клетка, а в ней сидела зеленая нахохлившаяся птица.

— А вот и наш подарок! — громко сказал папа. — Его зовут Петруша!

Услышав свое имя, попугай щелкнул клювом, повернул голову и громко закричал:

— Петр-руша! Петр-руша!

Катя бросилась к клетке. Паукус грызукулис был забыт. Брат Федор салютовал пробкой безалкогольного шампанского, и праздник продолжился.

Рассказ восьмой

ДУЭЛЯНТЫ

Однажды Коля Егоров поссорился с Петькой Мокренко. Ссора, как бывает у благородных людей, произошла из-за дамы — Кати Сундуковой, в которую Мокренко попал огрызком яблока. Девочка вскочила, покраснела, бросила на обидчика презрительный взгляд и вылетела из класса.

— Подумать только! Среди этого сборища трусов нет ни одного настоящего мужчины! — презрительно сказала она в дверях. В классе было немало ребят, но никто не хотел связываться со здоровенным Мокренко.

Коля Егоров и Филька Хитров не были свидетелями оскорбления и появились в классе, когда Сундуковой там уже не было. Антон Данилов немедленно рассказал им о случившемся.

Коля, которому Катя нравилась, вспыхнул и хотел немедленно броситься на Петьку с кулаками, но Филька удержал его:

— Не горячись! Этот жиртрест сильнее тебя в три раза!

— Пускай отколотит, я не намерен ему спускать! Если не вступиться, Катя решит, что я такой же трус, как остальные, — кипел Коля.

— А ты и не будешь ему спускать, — успокоил приятеля Хитров. — Ты вызовешь его на дуэль, как Пушкин Дантеса.

— На дуэль?

— А почему нет?

Друзья о чем-то недолго посовещались, после чего Егоров подошел к Петьке и громко сказал:

— Мокренко! Ты толстый боров!

Тот нахмурился и посмотрел на свой увесистый кулак:

— Нарываешься?

— Нарываюсь! — подтвердил Коля.

— Считай — нарвался! Готовь стакан для зубов и морозилку для оторванных ушей. Когда будем драться, сейчас или после уроков?

Угрозы первого силача класса были вполне оправданы: в прошлом месяце он уже выбил зуб парню из соседнего класса.

— Ты, кажется, чего-то не понял, Мокренко! Никакого мордобоя не будет — он вызывает тебя на дуэль! — сказал Филька, подходя к ним.

— На какую дуэль? — фыркнул Петька.

— На дуэль, живым из которой выйдет лишь один. Тут затронута честь дамы, и синяком под глазом не обойдешься. Пушкин с Дантесом тоже не кулаками дрались — объяснил Хитров.

— И где будет дуэль? — спросил Мокренко.

— Знаешь недостроенную плотину?

— Возле реки?

— Вот именно. Как ты помнишь, там на высоте примерно третьего этажа проходит бетонная свая. Вы будете драться на этой свае, пока кто-нибудь не упадет вниз.

У Петьки отвисла челюсть.

— Там мелко и валуны из-под воды торчат, — пробормотал он. — Если со сваи шлепнешься, то того… уноси готовенького.

— А ты как хотел? Это дуэль, и живым из нее выходит только один, – напомнил ему Колька.

— Дуэль — это проверка мужества, а не силы. В ней шансы противников уравниваются, — добавил Филька. — Если не хочешь, чтобы тебя считали трусом – приходи к плотине после уроков. И вот еще что — выбери себе секунданта. Думаю Антон согласится…

Коля и Филипп отошли, оставив ошарашенного Петьку за партой. Чем больше Мокренко убеждался, что все задумано всерьез, тем страшнее ему становилось. Он вспомнил острые камни, торчащие из мелководья, и нависшую высоко над рекой узкую бетонную балку. Немногие из ребят отваживались перейти по ней на другой берег, не говоря уже о том, чтобы там драться. Петька сообразил, что на узкой бетонной свае он потеряет свое преимущество в силе. Один неловкий удар или потеря равновесия — и сорвешься вниз.

После урока Мокренко, взяв с собой Антона, уныло поплелся к недостроенной плотине. Там их уже ждали. В тени под ракитами стояли Хитров и Егоров решительно посмотревший на своего противника.

— Долго заставляешь себя ждать. Давай скорее покончим с этим! — сказал он.

— Напоминаю правила дуэли. Она просты. Вы встаете на сваю и деретесь, пока кто-то не сорвется вниз. Живым останется только один, — объяснил Филька.

— Психи! — выдавил Мокренко.

— Не отставай, Петька! Я полез! — Коля снял пиджак и быстро стал подниматься по лестнице без перил к свае.

Мокренко в замешательстве остановился возле ступенек, затравленно глядя на мелководье и воображая на камнях свое бездыханное тело. Спина у него стала мокрой от пота, и на рубашке выступило большое влажное пятно.

— Давай лезь, а то решат, что ты струсил! — шепнул Антон, и Мокренко придерживась руками за ступеньки, стал карабкаться вверх.

Коля, успевший перебраться по свае на другую сторону плотины, уже поджидал своего противника. Они стояли на разных концах узкой, сантиметров в тридцать толщиной балки.

— Сходитесь! К барьеру! — закричал Филька Хитров.

Егоров шагнул на сваю, вызывающе глядя на Мокренко.

— Давай, Петька! — пригласил он. — Можешь начинать вышибать мне зубы!

Стакан я уже приготовил!

Мокренко посмотрел вниз с высоты третьего этажа, и у него закружилась голова. Он упал на живот и обхватил руками балку.

— К барьеру! Сходитесь! — донесся до него снизу показавшийся далеким голос Хитрова.

Петька, не вставая, замотал головой:

— Я не пойду!

Беднягу охватил слепой ужас, он ругал себя за злополучный огрызок брошенный в Катю, и ему хотелось оказаться за тысячу километров отсюда. Пятясь задом, он стал сползать по ступенькам, пока не оказался на земле. Над ним наклонились Филька и Антон, а через какое-то время, увидев, что противник отказался от дуэли, спустился и Коля.

— Или дерись или проси у Кати прощения! — потребовал он.

— Хорошо, — сказал Мокренко, поднимаясь и отряхивая запачканные брюки. — Я попрошу! Только отстаньте от меня все!

И, не разбирая дороги, он поплелся в заросли.

— Как мы и думали, он струсил. Толстяк всегда был робким, — сказал Филька и, прищурившись, посмотрел на Егорова. — А, если бы он не испугался, ты бы стал драться?

— Не знаю, — пожал плечами Коля. — Мне тоже было страшновато переходить эту сваю, но, думаю, что дрался бы. Главное, вниз не смотреть.

На другой день Петька, как и обещал, перед всем классом подошел к Кате и пробормотал:

— Ты, того, Сундукова, прости меня. Я не хотел в тебя огрызком… Случайно вышло! Я вообще-то хотел в окно, да тут твой лоб подвернулся.

Он стал было ретироваться, но Коля, стоявший рядом, схватил его за шиворот и потребовал:

— Мало! Еще!

Мокренко с опаской покосился на него и добавил, как первоклассник:

— Прости меня, пожалуйста, Сундукова, я больше не буду!

— Этого достаточно? — Коля посмотрел на Катю. Та кивнула.

— Извинения приняты! Можешь идти! — сказала она, и Мокренко торопливо улизнул.

А Сундукова пораженно уставилась своими огромными, полными восхищения глазами на Колю.

— Как тебе удалось заставить его просить прощения? Никогда не думала, что Мокренко это сделает!

— Гипноз, — скромно сказал Егоров. — Обычный гипноз!

Рассказ девятый

НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

Учитель физкультуры Андрей Тихоныч, бывший мастер спорта по штанге отрастивший живот такой величины, будто он не жуя, проглотил огромный арбуз громко засвистел в свисток.

— Внимание, 7 «А»! — крикнул он. — Соседняя школа бросила нам вызов – пригласила участвовать в спартакиаде! В программе — подтягивания, прыжки в длину, настольный теннис, шахматы. Нужны четыре добровольца! Назначаю желающих: Мокренко, Данилов, Егоров, Хитров! Вопросы есть?

— Это какая соседняя школа, сто пятая, что ли? — поинтересовался Антон Данилов.

— Сто пятая! — подтвердил Андрей Тихоныч.

Ребята переглянулись.

— Так она же спортивная! У них там каждый день тренировки! Они нам в два счета шею намылят! — уныло шмыгнул носом Петька.

— Без паники, Мокренко! Главное не победа, а участие. Каков наш девиз:

раз-раз и в дамках! — и Андрей Тихоныч хлопнул Петьку по плечу.

— А когда спартакиада? — поинтересовался Филька Хитров.

— Во вторник, семнадцатого октября.

— А с уроков нас снимут?

— На первые два явитесь, а с остальных я вас отпрошу.

— Живем! Тогда раз-раз и в дамках! — весело сказал Хитров, передразнивая любимый девиз Тихоныча.

После физкультуры, когда ребята собрались в раздевалке, Коля Егоров спросил у Фильки:

— И что ты думаешь по этому поводу?

— По какому поводу? — не понял Хитров.

— Как мы поступим со спартакиадой?

— А никак не поступим… — Филька снял носок и пошевелил пальцами, будто проверяя все ли они на месте.

— В смысле как это «никак»? — поразился Коля. — Откажемся, что ли?

— С чего ты взял, что я собираюсь отказываться? Придем и будем участвовать. Только мы забыли спросить, как будут выглядеть эти соревнования.

Командные или по одному участнику в каждом виде спорта? — убедившись, что ни один палец не потерялся, Филька снова надел носок и обулся.

— Сейчас узнаю, — Антон Данилов заглянул в тренерскую и вскоре вернулся с известием:

— Тихоныч говорит, по одному представителю на каждый вид спорта. Сказал:

сами разделитесь как захотите.

Толстый Мокренко посмотрел на свое живот и решительно заявил:

— Чур, я подтягиваться не буду!

— Боишься, турник не выдержит? — насмешливо спросил Коля.

— У меня весовая категория не та! — обиделся Петька. Он, хоть и был самым сильным в классе, не мог подтянуться ни разу.

Хитров оценивающе окинул взглядом его грушеобразную фигуру и сокрушенно покачал головой:

— Ну и как с тобой поступить, раз-раз и в дамках? Для турника ты не годишься, прыгаешь наверняка неважно, по шарику ракеткой с трех попыток не попадешь… Выхода нет, придется тебя выдать за гроссмейстера.

— Я в шахматы ничего… хорошо играю, только все время забываю, как фигуры ходят, — сказал Мокренко.

Ребята засмеялись.

— С кем не бывает? Известные гроссмейстеры тоже иногда забывают ходы во время турнира. А потом посмотрят на бумажку и вспомнят. Главное: не забывай делать умное лицо, — посоветовал Коля.

— Ладно, с шахматами решили, — подытожил Филька. — Теперь дальше: кто будет прыгать в длину?

— Я буду! — вызвался Антон. — Я далеко прыгаю, только у меня почему-то все время заступы.

— Потренируешься! Поехали дальше. Колька, ты сколько раз подтягиваешься?

— Восемь.

— А я семь. Значит, на турнике работаешь ты, а я играю в настольный теннис, — и довольный, что они все распределили, Хитров куда-то умчался. Дел у него, как обычно, было море.

Остальные, закончив передеваться, по одному стали выходить из раздевалки.

Уже в дверях Егоров обернулся и увидел, что Мокренко сидит на скамейке и о чем-то сосредоточенно размышляет, подперев голову руками. Увидев, что Коля остановился, Петька поднял на него глаза и спросил:

— Слышь, Колян, я почти все вспомнил, одно только никак не вспомню: короля в шахматах жрут или не жрут?

— Думай, гроссмейстер, думай… — сказал Егоров и закрыл дверь раздевалки.

И вот наступил вторник, семнадцатое октября. Филька проявил чудеса изворотливости и ухитрился договориться, чтобы их четверых отпустили не только с последних уроков, но и с двух первых, заявив, что им надо готовиться к спартакиаде.

— Что за спартакиада? — подозрительно спросил Максим Александрыч.

— Ответственная. Общероссийская. В случае победы открывает дорогу к профессиональному спорту, — важно сказал Хитров.

— Тогда ступайте! Может, со спортом вам повезет больше, чем с русским языком и литературой. Здесь вы все безнадежны, — отмахнулся Максим Александрыч.

— Отпустил? — с беспокойством спросил Мокренко, когда Филька вышел в коридор.

— Отпустил, — сказал тот, и все спортсмены завопили: «Ура!»

— А теперь пошли тренироваться! Ужасно не хочется ударить в грязь лицом! – сказал Колька Егоров, подождав, пока утихнут первые восторги.

Они отправились на площадку перед школой и стали тренироваться. Филька чеканил на теннисной ракетке шарик. Антон Данилов прыгал в яму с песком.

Егоров, пыхтя и помогая себе ногами, подтягивался на турнике, а Мокренко нацепил на нос темные зеркальные очки и, набычившись, бодал лбом дерево.

— Ты что делаешь? — поразился Филька, от удивления едва не уронив ракетку.

— Учусь психологической атаке! Хочу сразу добиться над своим противником морального превосходства! — сообщил Петька.

Антон вытряхнул из ботинка песок:

— Значит, собираешься так его запугать, чтобы он сразу сдался?

— Думаешь, не запугаю? Он у меня от страха сразу сдасться!

— Может и забудет. Только ты на всякий случай запомни, что конь ходит буквой «Г», а ферзь во все стороны…

Коля спрыгнул с турника и с воодушевлением крикнул:

— Мы должны победить во что бы то ни стало! Будем биться не на жизнь, а на смерть!

— Один за всех и все за одного! — воскликнул Филька, побрасывая ракетку над головой.

Антон неудачно прыгнул в яму с песком, приземлился на руки и отплевываясь, проворчал:

— Размечтался… Чаще бывает: один на всех и все на одного!

Потренировавшись примерно час, четверка юных атлетов погрузилась в рейсовый автобус, который, дребезжа, повез их к сто пятой школе.

Сто пятая располагалась в трехэтажном обшарпанном здании из красного кирпича, и, приближаясь к ней, ребята ощутили робость. Их неуверенность еще более возросла, когда они прочли табличку: «Общеобразовательная школа № 105 со спортивным уклоном (самбо)».

У дверей их остановили двое дежурных старшеклассников. Для устрашения оба были в самбовках на голое тело.

— Куда претесь? — спросил один с пробивающимися на верхней губе усиками перегораживая им дорогу.

Егоров, оглянувшись, посмотрел на Данилова, Антон — на Мокренко, а Петька уставился на Фильку. Хитров тоже оглянулся, но так как за ним никого уже не было, сказал:

— На спартакиаду!

Старшеклассники захохотали:

— Ладно, катитесь в зал прямо по коридору!

Наша четверка отважно прошествовала мимо дежурных и оказалась в спортзале.

Он был огромным, намного больше, чем в их школе. В углу были навалены толстые маты и стояли набитые кожаные чучела для тренировок. Какой-то парень крутился на турнике, делая подъемы переворотом и солнышко. Но и этого ему было мало, и он два раза подтянулся на одной руке! При мысли, что придется соревноваться с этим парнем, Коля Егоров почувствовал сухость во рту.

К ним подошла женщина средних лет с висевшим на шее свистком.

— Вы из какой школы? — спросила она.

— Из 102-й, — ответил за всех Данилов.

Тренер отметила что-то в блокноте.

— Класс?

— 7»А»! Когда мы будем соревноваться?

— Садитесь на скамейку и ждите. Вас вызовут!

Ребята уселись на узкую скамейку и стали терпеливо ждать. Зал постепенно наполнялся. Народу оказалось много, в том числе и старшеклассники из их школы.

Когда собрались все участники из трех школ поселка и пяти районных и суета улеглась, на середину зала вышел жилистый мужчина в самбовке, на шее у которого тоже висел свисток.

— Внимание! Повторять не буду! — крикнул он. — Спартакиада проводится по классам! Вначале пятые, потом шестые, седьмые, восьмые и далее. От каждой школы выставляется по одному участнику! В зале, как вы видите, четыре угла. В одном углу — турник, в другом — прыжки, в третьем — теннис, в четвертом – шахматы, а посередине за столом сижу я и фиксирую результаты. А теперь марш по углам! Надеюсь, отличить подтягивания от тенниса вы сможете?

И вот соревнования начались. Женщина-тренер и два ее помощника бегали по залу и записывали, кто сколько раз подтянулся, как каждый прыгнул, кто победил в теннис и шахматы, а жилистый тренер сводил все данные в длинный список.

Вначале выступили пятые классы, затем шестые и вот наступило время седьмых. У турника стоял Егоров и ждал своей очереди. Перед ним один семиклассник подтянулся пятнадцать раз, другой — десять и третий — шесть. И теперь Коля прикидывал: если подтянется восемь раз, то его место во всяком случае не будет последним.

— Егоров! Сто вторая школа! — громко объявила тренер.

Коля, все забыв от волнения, вышел к турнику, подпрыгнул раз, другой третий, но так и не смог достать до перекладины, которая была слишком высоко.

Ребята засмеялись.

— Встань на стул! Так все делают! — подсказала ему женщина-тренер.

Егоров и сам вспомнил, что все выступавшие до него вставали на стул, но теперь упрямство мешало ему сделать то же самое. Он встал на цыпочки, изо всей силы прыгнул — и каким-то чудом ухватился за перекладину.

— Вот упрямый! Теперь подтягивайся! — и тренер приготовилась считать.

Коля, дергая ногами, подтянулся два раза, и неожиданно для себя бессильно повис на турнике. Он раскачивался, пытаясь подтянуться еще, но третий раз сумел достать только до половины.

— С этим все ясно. Пиши результат, Сергеев! Следующий! — сказала тренер прерывая его мучения.

Егоров спрыгнул с турника и, ни на кого не глядя, пошел в сторону, пока не наткнулся на Антона, который стоял поблизости и наблюдал за его провалом.

— Негусто у тебя, — сказал он.

— Не понимаю, что случилось! Ты же сам видел, как я сегодня подтягивался!

Семь раз, потом шесть и три раза по пять. А теперь всего два и больше не могу!

— с горечью воскликнул Коля.

— В том-то и дело. Не нужно было тебе сегодня тренироваться, — заметил Антон.

— Но почему?

— Ты мышцы переутомил. Завтра у тебя все болеть будет, — со знанием дела пояснил Данилов.

Это несколько утешило Колю, и он спросил:

— А ты как? Отпрыгал?

Антон помрачнел:

— Три заступа подряд! В третий раз тренер даже смотреть не стал, а сразу сказал: «Не засчитано!» А так я дальше всех улетал! И угораздило их выдумать эту дурацкую черту!

Егоров усомнился, что он улетал дальше всех, но спорить не стал. Теперь не докажешь — все равно не засчитано.

— Хитров, сто вторая, играет с Хализевым, сто пятая! — громко объявил тренер, и Антон с Колей побежали смотреть.

Филька встал у одного конца теннисного стола, а с другом конце — высокий тонкорукий парень, державший ракетку с видом профессионала.

Стали разыгрывать подачу. Фильке удалось каким-то чудом отбить шарик раза два, но потом его противник, взмахнув длинной рукой, подал крученый и Хитров промазал мимо стола.

— Потеря подачи. Подача Хализева! — объявил судья.

Филькин противник подул на свою ракетку и резко подал. Хитров даже не заметил шарика, только услышал, что по его половине цокнуло, а судья произнес:

— Один — ноль.

А потом судья только успевал говорить: «Два — ноль! Три — ноль!»

В результате Филька проиграл со счетом одиннадцать — два, и был доволен что не всухую. Впрочем, Хитров не выглядел огорченным. Он пожал своему сопернику руку и, положив на стол ракетку, отправился к друзьям.

— Видели, как он меня кручеными? Уверен, у него разряд! А у вас как дела?

Пожаловавшись друг другу на роковое невезение и найдя тысячу причин смягчающих их проигрыш, тройка приятелей отправилась смотреть на игру в шахматы.

— Интересно, как дела у Мокренки? Если мы трое проиграли, ему тем более ничего не светит! — сказал Антон.

Так как шахматный турнир длился дольше остальных видов состязаний, чтобы его не затягивать, игра велась одновременно на двадцати досках.

Друзья отыскали Петьку, сидевшего за пятой доской справа, и стали давать ему советы. Хотя прошло уже минут двадцать, Мокренко, игравший белыми, не сделал еще ни одного хода. Он сидел взмокший, напряженно уставившись на доску.

— Почему ты снял темные очки? И где же твоя психологическая атака? – насмешливо шепнул ему Данилов.

— Какая психологическая атака? Вы видели этого амбала? — прошептал Мокренко, не поднимая головы и незаметно показывая пальцем на своего противника.

Антон посмотрел на соперника Мокренко и прикусил язык. Напротив Петьки сидел парень с бычьей шеей, весивший по меньшей мере килограммов восемьдесят.

Он был выбрит наголо, на шее у него висела цепочка со скелетом, а палец правой руки украшал перстень-кастет в виде черепа, которым амбал многозначительно постукивал по столу. Одет он был в разрисованную самбовку, стянутую на поясе узлом. Физиономия у парня была мрачная и хулиганская.

— Такой двинет — мало не покажется! Ты уверен, что он учится в седьмом классе? — удивился Филька.

— Откуда я знаю? Думаешь, я у него спрашивал? Я с ним вообще не разговаривал!

— А вообще всякое бывает, — продолжал Хитров. — Допустим, его отдали в школу с десяти лет: десять плюс семь получается семнадцать. Да, брат, влип ты в историю!

— Делать нечего. Хочешь не хочешь: играть надо! Давай, Мокренко, ходи! — сказал Егоров.

— Как ходить-то?

— Ну давай хоть пешку двинь вперед на две клетки!

Петько уныло двинул пешку с е2 на е4.

Его противник на другом конце доски скривился и постучал ребром одной руки о ладонь другой. Мокренко задрожал. Парень грозно навис над доской и зеркально повторив ход, передвинул свою черную пешку.

— Мне еще не мат? — с надеждой прошептал Петька.

— Пока нет, — сказал Колька. — Играй дальше, двинь слона!

— Какого слона? Этого?

— Нет, вон того! Поставь его на ту клетку!

Мокренко, стараясь не смотреть на своего противника, послушно пошел слоном, куда указал ему Коля. Амбал повторил его ход, при этом так хлопнув фигурой о доску, что все фигуры сдвинулись со своих мест.

— Ишь ты, хитрит! Сразу видно, хорошо играет! Может, мне сдаться? – прошептал Мокренко.

— Рано еще! Давай двинем ферзя! — посоветовал Коля.

— Куда? Прямо?

— Нет прямо нельзя, там же твоя пешка!

— А я разве не могу сбить свою пешку? — удивился «гроссмейстер».

— Нет, не можешь. Ходи ферзем на ту клетку по диагонали!

Петька со вздохом поставил ферзя, куда ему было указано. Амбал потянулся было к своему, чтобы повторить его ход, но потом засмотрелся за соседнюю доску и двинул крайнюю пешку на одну клетку.

— Чего дальше делать? — озабоченно спросил Мокренко.

— Сбивай вон ту черную пешку около короля! — потребовал Коля.

— А он не того, не разозлится? — испугался Петя, косясь на внушительные кулаки противника.

— Наоборот, обрадуется! Ты же ему ферзя жертвуешь! — сказал Егоров.

Мокренко сбил ферзем указанную пешку. Амбал тупо уставился на белого ферзя, появившегося рядом с его королем и защищенного слоном.

Рядом остановился тренер, мельком взглянул на доску и, хлопнув Мокренко по плечу, сказал:

— Поздравляю: мат! Игра окончена! На третьей доске выигрыш белыми.

Петька, обрадовавшись, что проиграл так быстро, посмотрел на тренера и спросил:

— Кому мат? Мне?

— Почему тебе? — удивился тренер. — Ему! Ты же детский мат поставил!

Значит, ты и выиграл!

— Я выиграл? — перепугался Мокренко. — Вы уверены?

— Конечно, уверен. Классическая комбинация. Простейший мат в три хода! – сказал тренер и отошел к другой доске.

А Петька вдруг почувствовал, что на него упала квадратная тень — противник медленно поднялся из-за стола и навис над ним.

— Ты чего? — спросил он басом. — Оборзел? А ну пошли выйдем!

Мокренко с ужасом уставился на него, вскочил и с неожиданной для такого толстяка скоростью бросился бежать. За ним устремились Филька, Антон и Колька.

Они мчались как профессиональный спринтеры и остановились только, когда от сто пятой школы их отделяли три квартала. Тяжело дыша, Петька прислонился к дереву.

— За нами никто не гонится? — спросил он.

— Никто! — заверил его Филька, оборачиваясь.

— Вот и хорошо, потому что я собираюсь сделать одно дело, — мрачно сказал Мокренко.

— Какое дело? — поинтересовался Антон.

— А вот какое! — внезапно Мокренко бросился на Данилова, сбил его с ног навалился сверху и стал душить, повторяя:

— Жертвуй ферзя! Жертвуй ферзя! Сейчас я тебя самого пожертвую!

Рассказ десятый

ВОДОЛАЗ

Коля Егоров любил читать о научных и технических изобретениях, фантастику приключенческую литературу и подростковые энциклопедии. Иногда он настолько увлекался, что неделями не показывался во дворе, даже в школе на переменах сидел, уткнувшись в книгу…

— Ты смотри, Колян, особенно не зачитывайся. От книг голова пухнет, – предупреждал его Мокренко.

— Тебе этого не грозит! — отвечал Егоров.

— Мне что, я не за тебя волнуюсь.

— Заклей себе рот пластырем и волнуйся!

Но если бы дело ограничивалось только чтением! Колька не только читал, но и старался перенести все из книг в жизнь. Так, после «Трех мушкетеров» он стал учиться фехтовать, прочтя «Последних могикан» тренировался в метании топора который называл томагавком. А когда однажды ему попалась книга про гонщиков он попытался сделать гоночную машину из мотоплуга, чтобы тренироваться на ней для «Формулы-1», но родители отобрали мотоплуг, и будущий покоритель трасс на два месяца был лишен карманных денег.

А однажды в книге об Александре Македонском Коля наткнулся на эпизод рассказывавший, как великий полководец спускался на океанское дно в колоколе внутри которого был воздух. Заинтересовавшись, Егоров прочел несколько книг о подводных лодках и об окенских экспедициях Кусто и, вдохновленный, решил сконструировать собственный батискаф.

В свой замысел он посвятил Фильку Хитрова и Антона Данилова. Вначале оба одноклассника отнеслись к его затее недоверчиво.

— Батискаф? Не мелочись — давай уж сразу самолёт! — фыркнул Антон, а Филька спросил:

— А из чего ты хочешь сделать эту штуку?

Колька с гордостью показал им малопонятный чертеж на большом листе бумаги выполненный ручкой и карандашом.

— Можно взять железную бочку, в которой я с обрыва скатывался загерметизировать, чтоб не протекала; и вы в этой бочке будете буксировать меня по дну пруда.

— А ты не захлебнешься?

— В ней же будет воздух! К тому же мы протянем на поверхность шланг с буйком, через который я буду дышать. Шланг можно взять поливочный, я все продумал.

— А если тебе понадобится всплыть?

— Запросто. К бочке мы привяжем груз. Когда нужно будет, я его перережу, и она всплывёт под действием выталкивающей силы.

— А если не вспывёт? — спросил здравомыслящий Антон.

— Почему не всплывёт? А выталкивающая сила? — удивился Коля.

— Мало ли что может случиться, например, веревка запутается или что-нибудь еще…

— В борту батискафа мы устроим прозрачный люк. Через него я буду наблюдать за дном и записывать свои наблюдения. А в случае аварии открою этот люк изнутри и вынырну. Пруд-то неглубокий, в нем всего метра три-четыре…

Сила убеждения Егорова была так велика, что ему удалось уговорить Фильку и Антона подключиться к строительству батискафа. Несмотря на внешнюю простоту конструкции ребята столкнулись со множеством трудностей: то бочка протекала то не удавалось отыскать прозрачный пластик для люка, а когда они выпросили у соседа дяди Вовы толстое оргстекло, оно не хотело плотно прилегать к выпиленному в бочке отверстию…

Целых два месяца приятели провозились с батискафом, несколько раз у Фильки с Антоном появлялось желание бросить эту затею, но жаль было затраченных усилий, к тому же их подбадривал энтузиазм Коли. Хитров достал несмываемую масляную краску и написал на бочке название «Большая черепаха», придуманное ребятами раньше.

К началу июня батискаф был закончен, и пришла пора спустить его на воду.

На тележке друзья подвезли «Большую черепаху» к пруду и поставили ее на мостки, за которыми начиналась глубина.

Пожав всем руки, Егоров забрался в бочку и плотно закрыл за собой крышку.

Через оргстекло видно было, как он устроился внутри и подмигнул своим помощникам.

— У-у! — донеслось из батискафа.

— Чего это он? — спросил Антон.

— Просит, чтобы столкнули в воду! — догадался Филька.

— Не-а, я не буду! Еще утонет, а мне отвечать! Что я дурак? — хмыкнул Данилов.

— Ну и трус же ты! — Хитров приналег на бочку спиной, поднажал и, потеряв равновесие, вместе с ней бултыхнулся в пруд.

— Вот видишь! Я не трус, просто я осторожный! — назидательно сказал Антон.

Некоторое время бочка держалась на поверхности, но две тяжелые гири привязанные к ней, перевесили, и «Большая черепаха» погрузилась на дно. Филька плавал поблизости и следил, чтобы конец дыхательного шланга с пенопластовым буем был на поверхности и в него не попадала вода. Через некоторое время ощутив, что ногам как-то неудобно, Хитров вспомнил, что он в ботинках и брюках.

Внезапно из дыхательной трубки донеслось требовательное мычание.

— Наверное, Кольке надоело плавать на одном месте, — догадался Филька. –

Давай, Антон, тяни!

Данилов ухватился за привязанную к бочке веревку и потащил ее на себя, но ему удалось сдвинуть батискаф только чуть-чуть.

— Тяжелый! Наверное, водоросли прилипли, или гири за корягу зацепились! – пожаловался он.

— Давай, буксируй! Не сачкуй! — рассердился Хитров, и Антон снова впрягся.

Он изо всех сил тянул бочку, но она оставалась на месте. Тогда Данилов бросил веревку и, бегая по краю мостков, стал кричать:

— Как он там, жив? Не утонул?

— С чего ты взял?

— А если не утонул, то откуда пузыри?

— Какие пузыри?

— Вон те!

Филька заметил, что из воды поднимаются пузыри, и это его встревожило.

— Коля, ты жив? — крикнул Хитров в дыхательную трубку.

— М-м-м! — донеслось из нее.

— Мычит чего-то, значит, жив, — сказал Филька.

— А чего он мычит?

— Чтобы ты задавал поменьше глупых вопросов! — Хитров начал уставать:

держаться на поверхности воды, которая была очень холодной, становилось все труднее.

Увидев, что Антон снова поднял с мостков веревку, Филька, созорничав сильно дернул за нее, и Данилов, не удержавшись, плюхнулся в воду.

— Бултых! — отметил довольный Хитров.

— Псих ты, что ли? Я же в одежде и часах! — рассвирепел Антон.

Он подгреб к Фильке и стал его топить. Тот не остался в долгу. Только через несколько минут, вспомнив о Кольке, ребята стали нырять на дно пруда чтобы посмотреть, что с бочкой. Но там было темно, к тому же мешал плотный слой ила. Пузыри перестали уже подниматься, и мальчики встревожились, что Егоров утонул. Сколько они не кричали, никто не отзывался, а внутри шланга булькала вода…

— Конец ему! Не сумел открыть люк и захлебнулся! Учти, бочку ты сталкивал а я с самого начала был против. Я так в милиции и скажу! — отфыркиваясь крикнул Антон.

— Иди ты! Вытаскивать его надо и откачивать!

Филька схватился за шланг и нырнул вдоль него. На дне он нашарил железный бок бочки, ощупал ее и увидел, что лист оргстекла откинут, а Кольки внутри нет.

Ничего не понимая, Хитров вынырнул, стал вертеть головой и заметил Кольку синего от холода, который сидел на мостках, закутавшись в полотенце.

— Вот идиот! Мы думали, что ты утонул! — завопил Филька, подплывая к мосткам.

— Я видел, как вы ныряете, — сказал Егоров.

— А почему не крикнул, чтобы мы не ныряли?

— Я кричал, но вы не слышали. Ну и видок у вас был!

Антон, тоже подплывший к мосткам, выбрался на них и стал озабоченно рассматривать свои часы. Они были водонепроницаемые, и он успокоился.

— Я с самого начала знал, что у тебя все получится! Я верил! — сказал он горясо пожимая Коле руку. — Ну как там на дне?

— Что на дне? Темно, из бочки ничего не видно, а вода за шиворот заливается. Тут еще какие-то дуралеи зацепили мою дыхательную трубку, и я едва не захлебнулся… Кто это сделал?

Филька с Антоном переглянулись и ничего не сказали. Ребята сидели на мостках и смотрели на воду.

— Ты еще сегодня будешь нырять? — спросил Данилов.

— Не-а, не буду. Батискаф нужно совершенствовать и дыхальную трубку по-другому приделать.

Коля с Филькой выловили «Большую черепаху» из пруда, погрузили ее на тележку и пошли к поселку, а за ними с двумя тяжеленными гирями, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть, тащился недовольный Антон.

Егоров планировал завтра продолжить ныряние, но вначале отложил на несколько дней из-за отсутствия каких-то запчастей и герметика для бочки, а вскоре вообще охладел к этой затее. А тут еще библиотекарша дала ему прочитать книгу про полет на воздушном шаре, и он задумал сам изготовить воздушный шар.

Правда, и с шаром у него ничего не вышло, хотя он и просмолил все домашние простыни.

А в «Большой черепахе» колькина бабушка уже осенью солила капусту, ворча что бочка дырявая. Впрочем, что не говори, а лето друзья провели весело…

Рассказ одиннадцатый

КОЛДУН

В сентябре родители Ани Ивановой уехали на два дня. Такие случаи выпадают редко и упускать их нельзя, а Аня это понимала. В первый же вечер она пригласила гостей — Фильку Хитрова, Антона Данилова, Колю Егорова, Катю Сундукову и Риту Самойлову. Они сидели при свечах, ели бутерброды, слушали музыку и блаженствовали. Все было хорошо до тех пор, пока Антон не включил музыкальный центр на полную громкость и не стал прыгать по полу. К ним ворвался Мухтар и оглушительно лаял, носясь по комнате между ребятами.

— Танцуют все! — завопил Данилов и попытался сдернуть сидевшую на диване Ритку. Но тут соседи начали трезвонить в дверь, и Аня, рассердившись выдернула магнитофонный шнур из розетки.

— Я вас не скакать сюда пригласила! Давайте разговаривать! — потребовала она.

— О чем? — спросил Коля Егоров.

— О чем-нибудь! Давай, Филька, говори чего-нибудь!

Хитров, уютно, как сытый кот, устроившийся в кресле, потянулся.

— И говорить особенно не о чем… Кстати, я еще не рассказывал, что колдовать научился? — лениво поинтересовался он.

Ребята недоверчиво уставились на Фильку:

— Колдовать? Ты?

— Ну да. Купил самоучитель по белой магии, стал понемногу тренироваться.

Около двух месяцев бился. Вначале ничего не получалось, но в последние недели кое-что стало удаваться.

— Чем докажешь? — спросил Антон.

Филька равнодушно зевнул.

— Я и доказывать не буду. Очень надо… Хотя вот — что я получил за последнюю контрольную по математике, помните?

— Пятерку! — сказала Ритка.

— А у всего класса что?

— Тройки, двойки и только одна четверка у Кольки!

— То-то же! А у меня «пять»! — и Филька важно замолчал.

— Мы думали, ты контрольную у кого-нибудь списал, — сказала через некоторое время Аня.

Филька презрительно пожал плечами:

— У кого я ее мог списать, если других отличных оценок больше нет?

— А вообще-то он прав! — подумав, сказал Колька. — Если б он списал контрольную, тогда еще кто-нибудь получил бы пятерку, а так «отлично» только у него.

Катя Сундукова, словно только сейчас что-то сообразившая, пораженно уставилась на Хитрова:

— Скажи, неужели это благодаря колдовству?

— Выходит, так.

Сгорая от любопытства, Иванова вскочила с дивана и присела на корточки рядом с его креслом.

— А сейчас ты что-нибудь наколдовать можешь? — умоляюще попросила она.

Хитров некоторое время молчал, шевеля губами, словно вспоминая заговоры:

— Чтобы вы поверили, могу показать полет без помощи крыльев по учению йога Абу-Сяуна! Показать?

— Покажи! — заинтересовались все.

— Такие вещи просто так не делаются. Мне понадобится составить колдовской эликсир… — предупредил Филька.

— Эликсир? Из чего? — заинтересовалась Аня.

— Продукты простые и привычные. Главное — их точная пропорция и сочетание!

Первый и самый важный компонент эликсира — грецкие орехи.

— У меня есть орехи! Тебе много надо? — Иванова помчалась на кухню и вернулась с кульком.

— Штук десять, колотых.

Пока Коля и Антон кололи молотком орехи, Филька сидел на полу в позе йога и раскачивался, бубня: «Сан-абу-хасан-зульфия..»

— Готово? Тогда компонент второй и не менее важный — пчелиный мед! – потребовал он, увидев, что орехи уже в салатнице.

Аня исчезла и вернулась с банкой меда.

— Твои родители — люди предусмотрительные, — похвалил Хитров. Он встал и собственноручно зачерпнув ложек пять меда, вылил его на орехи. Понюхав то, что получилось и покачав головой, Филька потребовал сгущенного молока.

— У нас его нет! — растерялась Анька.

Филька нахмурился и начал ходить по комнате:

— Плохо, что нет. Придется заменить его чем-нибудь на молочной основе.

Мороженое есть?

Следом за мороженым он потребовал половину шоколадки, лимон и двенадцать капель сладкого сиропа. Смешав всё, он поставил салатницу на стул посреди комнаты, а сам, как чукотский шаман, начал скакать вокруг, размахивая руками и бормоча непонятные слова, из которых можно было разобрать лишь: «О, мой учитель Абу-Сяун!» При этом лицо у Фильки было вдохновенным и сосредоточенным…

После священнодействия Хитров решительно придвинул к себе салатницу и ложку за ложкой стал отправлять элексир себе в рот, пока салатница не опустела. Ребята зачарованно смотрели на него, очевидно, ожидая, что он сейчас поднимется над полом. Но вместо этого Филька сел на диван, закинул ногу на ногу и попросил:

— Теперь бы чайку! А то от сладкого у меня в горле першит!

— Чайку-у?! А когда летать будешь? — спросила Аня.

— Сегодня я не буду летать.

— Как не будешь?

— Видишь ли, погода нелетная, и аэродромы не принимают! — и Филька неожиданно расхохотался. Он смеялся добрых минут десять, а потом простонал:

— И вы поверили, что я колдовать умею? Вот дураки! Надул я вас! Ха-ха!

Абу-Сяун! Ха-ха! Где это видано, чтобы из мороженого эликсир делали?

В итоге вместе с Филькой стали хохотать и его одураченные друзья. Анькина овчарка беспокойно носилась по комнате и поскуливала, не понимая, что означают эти звуки.

— Ладно, колдовство — надувательство. Это ясно. Но как ты ухитрился получить пятерку за контрольную? — спросил Коля Егоров.

— Это запросто. Помните, Раиса меня за первую парту пересадила, чтобы я не списывал? Пересадить-то пересадила, а сама на своем столе листок с ответами забыла.

Рассказ двенадцатый

МЕДВЕДЬ

В подсобной комнате за кабинетом зоологии висела вылезшая шкура медведя подаренная школе одним охотником. Как-то Коля убирал кабинет, и шкура попалась ему на глаза.

Он поднял ее, набросил на плечи так, что его голова оказалась под медвежьей мордой, подкрался к Фильке и зарычал:

— Р-р-р! Я пришел из чащи! Сейчас сожру тебя! Что, страшно?

Хитров от неожиданности слегка вздрогнул, но быстро опомнился и сказал:

— А вообще-то если бы я не знал, что это ты, было бы намного страшнее!

— А как ты узнал, что это я? — разочарованно спросил Коля.

— Что я дурак, не узнать, когда у тебя ноги видны? — ответил Филька. — Вот если перешить шкуру так, чтобы все думали, что перед ними настоящий медведь…

А? Давай? Представляешь, как все будут вопить от ужаса!

Егоров мгновенно оценил эту гениальную идею.

— Чур медведем буду я! — воскликнул он.

— Хочешь быть медведем — будь им… Но вот загвоздка. Вера Ивановна даст нам эту шкуру?

— Можно упросить. Она мне как-то жаловалась, что в шкуре полно пыли. Вот мы и скажем, что хотим почистить ее, — сказал Коля.

— Идет! Да здравствует медвежий кошмар! — закричал Хитров.

Приятели договорились с учительницей и отнесли шкуру к Фильке домой пообещав вернуть ее на другой день.

Навыков шитья ни у того, ни у другого не было и, сломав о толстую кожу все имевшиеся иголки, они пригласили Катю, посвятив ее в свой план. Катя шила лучше всех в классе и даже кроила себе и девчонкам платья, выбранные из иностранных журналов.

— Эх вы, лопухи, тут сперва шилом надо! Кожа-то толстая! — Катя взялась за работу. Несколько часов спустя шкура была готова, передние и задние лапы сшиты, а разрез на медвежьем животе, чтобы удобнее было застегивать, девочка сделала на пуговицах, скрытых в густой шерсти.

— Ну залезай! — критично оглядев свою работу, она протянула шкуру Коле.

Тот забрался внутрь, просунул руки в передние лапы, а ноги — в задние.

Лицо его оказалось в пасти зверя. Через нее же Коля мог дышать.

Филька застегнул пуговицы, а когда они с Катей посмотрели, что у них получилось, то остались довольны. Перед ними стоял медведь — огромный мохнатый, с полуоткрытой зубастой пастью.

«Медведь» вел себя странно. Он сделал несколько неуклюжих шагов и уткнулся в сервант, повернулся, сделал еще несколько шагов и свалил стул.

— Ты что ослеп? Ты все тут опрокинешь! — закричал Филька ему в ухо.

— Эу-ау-оо! — донеслось из шкуры.

— Чего-чего? — не понял Хитров.

— Он говорит: изнутри ему ничего не видно, потому что его глаза не совпадают с отверстиями в шкуре! — предположила Катя, и «медведь» закивал подтверждая, что она поняла правильно.

— Ничего страшного! Потерпи! — стал уговариваеть его Филька. –

Удовольствие, как говорится, требует жертв… Нам бы только до Аньки Ивановой добраться. У нее сегодня все ребята собрались. Сделаем так: я войду, а дверь за собой закрывать не буду. Ты ворвешься и всех напугаешь. Понял?

«Медведь» закивал, соглашаясь. Кое-как Сундукова с Хитровым довели его до соседнего подъезда, ухитрившись никому не попасться на глаза. «Медведь» на время притаился на лестнице, а Филька и Катя позвонили и вошли. И почти сразу Коля услышал из-за неплотно закрытой двери голос Хитрова:

— Никто не смотрел вчера программу новостей? Говорят, что голодные дикие звери приходят из леса в город и нападают на людей.

— В самом деле? Кошмар! — воскликнула Аня.

— Ерунда это все! Знаю я это телевидение! Передают всякую чушь, а сами деньги за рекламу грабастают! — раздраженно заявил Антон Данилов.

Голоса из коридора пропали. Должно быть, ребята прошли в комнату. Держась лапами за стены, «медведь» подошел к квартире и приоткрыл дверь. Прокравшись по коридору, он издал ужасный рык и ворвался в комнату.

Чтобы казалось страшнее, Филька предусмотрительно задернул шторы и выключил свет. В сумраке силуэт огромного зверя выглядел устрашающе. «Медведь» рычал и медленно надвигался, выставив лапы с десятисантиметровыми когтями. Его ужасная пасть оскалилась, из нее торчали желтые клыки.

— А-а! Смотрите! — завопил кто-то.

Девчонки завизжали и стали метаться по комнате. Анька Иванова вскочила на стол, Рита Самойлова постаралась спрятаться в шкаф, но никак не могла закрыть за собой дверцу. Филька стоял у окна и следил, чтобы никто не вздумал из него прыгать.

Данилов долго стоял как вкопанный, а когда «медведь» приблизился, завопил громче всех, упал и быстро стал заползать под диван. Когда вскоре кто-то решил последовать его примеру, Антон снова завопил, решив, что его преследует медведь. Но это оказался а Петька Мокренко.

Изрядно напугав ребят, Коля хотел снять шкуру и нащупывал уже пуговицы, но внезапно кто-то вцепился зубами ему в ногу. Это из кухни примчался замешкавшийся Мухтар и напал на зверя. Шерсть на загривке у пса стояла дыбом.

Ощутив впившиеся ему в ногу зубы овчарки, Егоров пытался выдернуть ногу, но Мухтар не отпускал, а старался повалить его на пол и вцепиться зверю в горло.

Коля закричал, чтобы Анька убрала собаку, но из-под медвежьей морды доносилось:

— Ы-ы-ы-а-у-е!

— Мухтар, фас его, фас! — вопила со стола хозяйка пса.

— Ой-йой! — орал «медведь», в которого разозленная овчарка вцепилась мертвой хваткой.

— Оттащи своего Мухтара! Помоги же мне! — поняв, что приятеля надо спасать, Филька схватил овчарку за ошейник.

— Зачем его оттаскивать? — не поняла Анька.

— Да говорю же: это не медведь.

— Как не медведь?

— Это Колька!

— Какой Колька?

— Наш, Егоров, он в шкуру медвежью влез! Да убери же собаку!

Но напуганная Иванова не верила. К счастью, Коле удалось оторвать пуговицы и выскочить из медвежьей шкуры, оставив ее в зубах у пса. Не обращая внимания на мальчика, Мухтар продолжал драть свой трофей, клочья шерсти от которого летали по комнате.

Прошло немало времени, прежде чем рычавшую собаку удалось оттащить и выставить в коридор. Только тогда из шкафа выглянула Рита, а откуда-то снизу раздался жалобный голос Антона:

— Не могли бы вы поднять диван?

— Зачем?

— А затем, что Мокренко застрял, а из-за этого толстяка и я не могу вылезти! — пожаловался Данилов.

Филька и Коля удрученно рассматривали шкуру. Выглядела она ужасно — почти половина шерсти была вырвана, а одна из лап висела на нескольких нитках –

Мухтар постарался на славу.

— У тебя хоть нога цела? — спросила Катя у Егорова.

— Цела. Мне повезло, что Мухтар не за нее ухватился, а за шкуру, — сказал тот.

— Да, — вздохнул Филька. — Влетит нам завтра от Веры Ивановны!

И он оказался прав. Когда они принесли шкуру в класс, учительнице достаточно было одного взгляда, чтобы обо всем догадаться.

— Хитров и Егоров — дневники на стол! И положите экспонат на место! –

строго сказала она.

Рассказ тринадцатый

СЫЩИКИ

Как-то в воскресенье Коля Егоров пришел в гости к Антону Данилову. Вначале они поиграли на компьютере, а потом посмотрели по телевизору детектив. Фильм был здорово закручен: вначале перестрелки, а в конце сыщик нашел украденные бриллианты графини, которые вор спрятал в полой статуе в саду.

— Давай играть в сыщиков! — предложил Коля, когда детектив закончился.

— Давай! — согласился Антон.

— А твои родители не будут нам мешать?

— Мама с папой ушли в гости. Придут только вечером.

— Вот и хорошо. Когда родители дома: то нельзя, сё нельзя! Будто нам пять лет, — заявил Коля.

— А как мы будем играть в сыщиков? — спросил Данилов.

— Запросто. Я что-нибудь спрячу, а ты будешь искать.

— А что ты спрячешь?

Коля оглядел комнату и схватил со стола утюг.

— Вот, я его спрячу!

Антон фыркнул:

— Тоже мне задача: утюг найти! Я запросто его отыщу.

— Это смотря куда спрятать, — сказал Коля. — Можно так его схоронить, что и не неделю не найдешь.

— Ну рискни! Я в своей квартире все места укромные знаю! — засмеялся Антон.

— Посмотрим! Отвернись и считай до пятидесяти, — Коля с утюгом выбежал из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Раз, два, три, десять, двенадцать… — пропуская цифры, стал быстро считать Антон.

Он сосчитал до пятидесяти и крикнул:

— Ну что, спрятал? Иду искать!

— Давай! — донесся из коридора голос Коли.

Антон вышел из комнаты и, увидев, что приятель стоит рядом с вешалкой подбежал к ней.

— Думаешь, я не знаю, где ты его спрятал? — хмыкнул он, заглядывая под вешалку.

— Ну что, нашел? — засмеялся Егоров.

— Пока нет. Но в два счета найду! Он, наверно, здесь! — Данилов перерыл в шкафу всю зимнюю одежду, но и тут утюга не оказалось.

Антон задумался.

— Значит, ты его не в коридоре спрятал, — сказал он.

— Конечно, не в коридоре. Что я простак, что ли?

— Я зачем ты здесь стоял?

— Чтобы тебя одурачить. Чтобы ты решил, раз я в коридоре стою, значит, и утюг здесь.

— Ишь какой хитрый!.. Ага! Знаю! — увидев, что дверь комнаты родителей приоткрыта, Антон побежал туда.

— Ты его где-то здесь спрятал! — крикнул он.

— Ты сыщик, тебе лучше знать, — усмехнулся Коля.

Он отправился вслед за другом в комнату, развалился в кресле и стал смотреть, как тот ищет утюг.

— Для такого сыщика, как я, найти утюг — раз плюнуть! — подбадривал себя Антон.

— Ну так не плюйся, а найди.

— Вот и найду!

Он и под кровать заглядывал, и под шкаф, и под матрас. Все в комнате перерыл, даже книги из шкафа вынул, но утюга не нашел.

— И куда он его спрятал? — бормотал Данилов. — Утюг же не спичка! Его куда попало не засунешь! Ага, знаю, он в ванной!

И Антон побежал в ванную. Он заглянул в стиральную машину и вытряхнул из нее на пол папины рубашки. Не найдя утюга и здесь, мальчик побежал на кухню и посмотрел в духовку. Там лежали какие-то сковородки, но больше ничего не было.

— Странно: у Кольки и минуты не было, чтобы утюг спрятать! И куда он его засунул? — Данилов заглянул в холодильник и опрокинул сковородку с вермишелью.

Ребята подмели вермишель с пола, сложили ее на сковородку и засунули сковородку обратно в холодильник.

— Я пойду домой! — сказал Коля. — Мне надо еще уроки делать. Сказать, куда я утюг спрятал?

— Не вздумай говорить! Сам найду! — заявил разгорячившийся Антон.

— Ну как хочешь! Пока! — Коля попрощался и ушел, а Данилов продолжил поиски.

Когда вечером вернулись родители, все в квартире было перерыто, будто в ней побывали воры.

— Что случилось? — испугалась мама. — Зачем ты все перерыл?

— Я утюг ищу, — сказал Антон. — Мы с Колей в сыщиков играли, и он утюг спрятал.

— А сам Коля где?

— Домой ушел.

— А он того… утюг не с собой унес? — спросил папа.

— Нет, точно не уносил. Где-то здесь спрятал, — сказал Коля.

— Тогда найдем, — папа заглянул под вешалку.

— Тут я уже смотрел.

— А в ванной?

— Тоже смотрел!

— Дурацкая игра! — сердито сказала мама.

Вся семья Даниловых стала искать утюг. Нужная все-таки вещь. Даже на балконе смотрели и в кладовке за банками с вареньем — утюга нигде не было.

Наконец маме надоело искать, и она отправилась на кухню ужинать. На плите стояла большая кастрюля с супом. Мама взяла половник и хотела зачерпнуть суп но разливная ложка на что-то натолкнулась и не проходила в кастрюлю.

— Тут что-то есть! Идите сюда! — крикнула мама и выронила половник.

Папа и Антон прибежали к ней. Из кастрюли торчал краешек шнура. Папа потянул за него и вытащил из супа утюг.

Рассказ четырнадцатый

ПРИЗРАКИ

Как-то на перемене Аня Иванова подошла к Филиппу Хитрову и прошептала, что будет ждать его после уроков у пруда.

«Свидание назначает», — самодовольно решил Филька, давно уже убежденный что девочка в него влюблена, но оказалась, она хочет поговорить о другом.

— Капустное поле знаешь? — спросила она, как только Хитров появился у пруда.

— Допустим, знаю.

— А деда Андрея?

— Сторожа? Кто ж его не знает? Прошлым летом Петька Мокренко из парников огурцы таскал, так дед Андрей за ним гнался и из ружья солью стрелял.

Аня наклонилась к Филиппу и, хотя их никто не мог слышать, таинственно прошептала:

— На капустном поле — призраки. Мне дед Андрей сказал, когда я его у леса встретила.

— Призраки? — ошарашенно переспросил Филька.

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что, как сообщил Аньке дед Андрей, по ночам на поле выходят призраки и, звеня цепями, бродят там до рассвета. Как только солнце восходит, призраки с громкими стонами исчезают под землей:

вначале — по пояс, потом — по шею, а потом и с головой.

— Ты в это веришь? — спросила в конце своего рассказа Аня, взволнованно глядя на Фильку.

— Трудно сказать. Я лично призраков никогда не видел. Но с другой стороны я ночью на поле никогда не был, — подумав, заявил он.

— Я-то вначале не верила, — продолжала Аня, — но потом вспомнила, что как-то раз Мухтар возле поля очень странно себя вел: уши поджимал, к ноге жался. А обычно он ничего не боится.

— Мало ли что собаке в голову взбрело, — пожал плечами Филька. — А призракам откуда там взяться? Я читал, они появляются в каких-то особенных местах — на кладбищах, во дворцах, в склепах…

— Я тоже раньше так думала, но дед Андрей сказал, что на месте этого поля лет двести назад стояла помещичья усадьба. И что помещик, будто бы, был очень жестокий и замучил много крепостных. У него даже был пыточный подвал. А по ночам он нападал на обозы с казной и убивал ямщков и захватывал золото. И что когда все раскрылось, помещика хотели схватить, но он заперся в усадьбе поджег ее и в ней сгорел.

— Я никогда не видел там усадьбы, — задумчиво сказал Хитров, вспоминая капустное поле.

— Она же сгорела, а фундамент срыли. Тела помещика, говорит дед Андрей так и не нашли. Оно так и осталось где-то в земле, — Иванова сказала это так серьезно, что Филька содрогнулся.

— Ты думаешь: это призрак того помещика? — спросил он.

— Он самый. Все совпадает. Помещика и его жертв, которых он замучил в подвале.

Ребята некоторое время совещались, а потом решили пойти к деду Андрею и расспросить его еще раз. Сторож стоял около шалаша на краю капустного поля и накачивал колеса велосипеда. Рядом в траве валялась пустая бутылка. Вид у деда Андрея был хмурый и суровый.

— Чего притащились? — спросил он. — На призрака смотреть? Так он только после полуночи появляется. И поосторожнее с ним: разорвет в клочья. Тут на поле уж не раз люди пропадали.

У Фильки перехватило дыхание.

— Люди пропадали? — прошептала Аня. — Наши, поселковые?

— Зачем наши? — подумав, заговорщицки подмигнул сторож. — Наши-то знают так и не ходят. Туристы всякие пропадают, пришлые… С вечеру, смотришь костер развели, а утром уж нет их… Сгинули.

Поразмыслив, ребята решили, что призрак на поле действительно появляется.

Осталось выяснить последнюю подробность.

— А вы сами не боитесь призрака, дед Андрей? — спросил Филька. — Вдруг он вас ночью сцапает?

Тот хитро сощурился:

— Меня-то? Меня с детства бабка заговорила. Идите-ка домой, ребятки, не мешайте…

Старик покрутил головой, проверяя, нет ли кого чужого на поле, а потом влез на велосипед и, дребезжа по грунтовой дороге, поехал к магазину. За плечами у него был оттопыривающийся рюкзак, а в нем что-то круглое, похожее на капустные кочаны.

Когда дед Андрей уехал, Аня повернулась к Фильке. Видно было: она на что-то решилась.

— Придем сюда сегодня ночью? Я хочу увидеть призраков! — прошептала она.

— Запросто, — как можно увереннее сказал Хитров, чтобы не показалось будто он струсил.

И они разошлись, договорившись встретиться в половине первого ночи.

Вечером Филька выждал, пока родители легли спать и у них погас свет, а потом незаметно, стараясь не хлопать дверью, выскользнул из квартиры. Иванова уже ждала его у подъезда. Рядом переминался с ноги на ногу Мухтар. Увидев мальчика, пес попытался залаять, но Анька схватила пса за морду и подула ему в ноздри.

— Я Мухтара всегда так успокаиваю, — сказала она.

— А зачем ты его вообще взяла?

— Собаки чувствуют призраков. Он будет нас охранять. Почему у тебя карман оттопыривается?

— Я молоток взял… Так, на всякий случай, — смутившись, ответил Филька.

— Думаешь, призраки испугаются твоего молотка?

— Кто их знает? Я же сказал: на всякий случай.

Молча, задними дворами они вышли к капустному полю.

Была безлунная ночь. В темноте слышались какие-то неясные шорохи. Филька Аня и Мухтар остановились на краю капустного поля, не решаясь ступить на него.

— Ты видишь призраков? — прошептала Иванова.

— Пока нет. А ты?

— И я нет. Подойдем ближе.

Хитров и Иванова, крепко вцепившаяся в поводок Мухтара, шагнули на поле и тревожно озираясь, пошли по нему. В неясном ночном свете капустные кочаны были похожи на отрубленные головы, и, когда Филька перешагивал через них, ему казалось, что из-под земли вот-вот высунется цепкая рука призрака и схватит его за ногу. Мальчик слышал, как рядом испуганно дышит Иванова. Неожиданно Мухтар остановился и, подняв морду, завыл. Он выл так протяжно и печально будто видел десяток мертвецов, и шерсть у него на загривке стояла дыбом.

— Посмотри! Он что-то чует! — Иванова схватила приятеля за руку.

Уши у Мухтара встали торчком, шерсть ощетинилась, и он потянул поводок вперед. Филька крепко сжал в кармане ручку молотка. Он явственно различал доносившийся из темноты шорох и еще какой-то звук, напоминавший лязг цепей.

Хитров вгляделся, и ему показалось, что метрах в тридцати перед ними движется цепочка беловато-серых пятен. Сердце Фильки бешено заколотилось.

В этот момент совершенно неожиданно для них из-за капустной грядки выскочил черный кот и метнулся к дороге. Мухтар с клокотанием в горле бросился за котом. Он сильно дернул, и Аня, не успев выпустить поводок, который еще раньше намотала себе на кисть, растянулась во весь рост.

Дико завопив, девочка вскочила и бросилась бежать. Хитров помчался за ней перепрыгивая через грядки и спотыкаясь о кочаны. За своей спиной он слышал звон металла, похожий на лязг цепей, и видел метавшийся луч света. Не оглядываясь, ребята бежали до тех пор, пока их и капустное поле не разделили добрые полкилометра. Только тогда они остановились и перевели дыхание.

— Ты слышал, он за нами гнался! — возбужденно крикнула Аня, дергая Мухтара за поводок. — Хорошо, что призраки не могут покидать поле!

Филька, тяжело дыша, кивнул.

Встревоженные и напуганные, они разошлись по домам, договорившись встретиться завтра. Хитров думал, что не заснет до утра, но уснул почти мгновенно, как только коснулся головой подушки.

А следующим утром мать, вернувшись из магазина, принесла последнюю новость:

— Говорят, ночью кто-то подогнал на поле грузовик и украл полный кузов капусты. Дед Андрей сказал, что спал и никого не видел. «Спасибо, говорит, что не пристукнули сонного.» Видать, его Бог уберег, следы-то шин у самого его шалаша.

В школе Филька рассказал эту новость Ане, но она и так уже все знала от своих родителей. В их поселке новости разлетелась быстро.

— Вдруг мы сегодня ночью воров видели? — предположил Хитров.

— Пускай и воров, но кто цепью звенел и почему выл Мухтар? — спросила Анька, но ее вопрос так и остался без ответа.

Рассказ пятнадцатый

КАНИКУЛЫ У ТЕТИ

Тетя Филиппа Хитрова жила в Москве и давно приглашала племянника к себе погостить. И вот наконец в самом начале зимних каникул мама решилась отпустить сына в столицу.

— Съездишь, походишь по музеям, в театры, наберешься новых впечатлений. Я бы и сама с тобой отправилась, но дела не позволяют, — сказала она.

Филька сам не прочь был съездить в Москву и осмотреть все ее достопримечательности, но одно обстоятельство его смущало. Два дня назад он нашел в лесу ежа, который теперь жил у него под кроватью. Ночью он шуршал газетами, пыхтел и громко пил молоко из блюдца. В книге про животных было написано, что зимой ежи впадают в спячку, но этот был какой-то неправильный и в спячку впадать не собирался. Фильке так нравилось наблюдать за ним, что он не хотелось с ним расставаться.

— А ежа в Москву можно взять? — спросил он у мамы.

— Только ежа там не хватало, — сказала та. — Тетя терпеть не может животных, а у ее мужа, дяди Саши, очень тяжелый характер.

Но несмотря на запрет, Филька все же решил взять ежа с собой. Он сунул его в коробку с прорезанными дырками, чтобы тот мог дышать, а коробку спрятал на дно сумки, в которую мама положила вещи, не поместившиеся в чемодан.

«В Москве я буду все время держать ежа в коробке, и тетя с дядей ничего не узнают, раз они такие нервные,» — решил мальчик.

До столицы он добрался без приключений. Мама посадила его в поезд, а на другое утро в Москве его встретила тетя. Рядом с ней на перроне стоял худой мужчина в очках и с недовольным лицом, который оказался дядей Сашей.

— Как доехал? — спросила тетя, поцеловав племянника.

— Нормально.

— Что-нибудь видел в дороге интересное?

— Темно было, — Филька ехал ночью, и в окно не смотрел, потому что было темно. Если даже прижаться к стеклу носом, различить можно было лишь мелькавшие столбы.

Дядя Саша, буркнув «Привет!», взял у мальчика его чемодан и пошел к метро.

Уже по его спине было видно, что это характер у дяди тяжелый. «И спина у него какая-то психованная!» — подумал Филька. Он боялся, что еж начнет скрестись в сумке, как он скребся ночью, но тот сидел тихо: должно быть, спал.

Москва, большая и украшенная к Новогодним праздникам, Фильке сразу понравилась. Ему не понравилось только, что в метро на кольцевой была давка, и он оказался зажатым между животами пассажиров. Очевидно, ежа тоже прижали потому что он начал пыхтеть и царапать коробку.

— Что у тебя там? Надеюсь, не животное? — строго спросил дядя Саша.

У Фильки тревожно замерло сердце.

— Нет, там варенье, — быстро нашелся он. Мама в самом деле положила в сумку несколько банок с вареньем.

Дядя Саша мог бы удивиться, почему варенье так странно себя ведет, но в этот момент какой-то парень, стоявший рядом, случайно толкнул его, и дядя Саша, забыв о сумке, стал с ним препираться.

— Не умеешь в метро ездить — сиди дома! — громко сказал он.

— Я-то умею в метро ездить, это вы не умеете стоять как положено! – огрызнулся парень.

А Филька благоговейно подумал, какая сложная наука — ездить в метро, если даже коренные москвичи не могут ее освоить.

В квартире племяннику отвели отдельную комнату, в которой стоял компьютер и проигрыватель с лазерными дисками. Как только тетя с дядей вышли, Филька поспешно извлек ежа из коробки. Он волновался, не придавили ли его в дороге но еж чувствовал себя вполне нормально, правда сердито чихал. Мальчик налил ему молока, которое предусмотрельно захватил с собой в пузырьке, а потом закрыл ежа в шкафу с какими-то вещами, уверенный, что оттуда еж не вылезет да и пыхтение его не будет слышно.

Потом в течение дня у Фильки времени не было думать о нем. Они ездили с тетей по Москве, ходили в музеи, гуляли по Арбату, Тверской и Никольской и видели наряженную елку на Красной площади. Только вечером они вновь оказались дома.

— Ну как, набрался впечатлений? — спросила тетя.

— Угу, набрался. Только они у меня перепутались, — сказал Филька.

— Ничего, со временем распутаются! — улыбнулась она.

Когда тетя вышла, Филька открыл шкаф и ужаснулся. Оказалось, пока они отсутствовали, еж не терял времени даром. Он изгрыз тетины чулки и изжевал рукав свитера дяди Саши. Зачем ежу понадобился шерстяной свитер, осталось загадкой. «Может, он хотел выдрать из него пух и сделать себе уютное спальное место?» — подумал Филька.

В панике Хитров засунул испорченные вещи подальше в шкаф, надеясь, что они не сразу попадутся на глаза тете и дяде, а ежа снова посадил в коробку.

Утром тетя ушла куда-то по делам, а Фильку предупредила, чтобы он далеко не отходил от дома. Так как Хитров не знал никого из московских ребят игравших во дворе, он вышел на улицу и увидел на противоположной стороне зоомагазин.

Около него стояла девчонка чуть постарше Фильки, а в руках у нее была клетка с белыми мышами. Хитров подошел к ней и минут пять разглядывал понравившихся ему мышей. Они были смешные, с розовыми пальчиками, которыми цеплялись за прутья клетки и ловко лазали. Одна мышь схватила пальчиками кусок яблока и грызла его, а другая мышь умывалась.

— У меня папа в лаборатории работает. У нас мыши расплодились. Хочешь купить? — предложила девочка, увидев, что Хитров заинтересовался.

— Я бы купил, но у меня денег нет, — вздохнул Филька.

— А что у тебя есть?

— У меня еж есть.

— Тогда давай меняться, я тебе мышей — ты мне ежа, — предложила девочка. –

Или если хочешь, у моего папы есть лишняя гремучая змея.

Филька задумался. Вначале он хотел взять змею, но потом все-таки решил остановиться на мышах. Он сбегал домой к тете, порадовавшись, что она оставила ему ключ, и вынес девчонке своего питомца. Еж спал, и расставаться с ним было совсем не так грустно, как мальчику показалось вначале.

— Куда тебе мышей пересыпать? — деловито спросила девочка, открывая дверцу клетки.

— Как? Разве ты мне клетку не дашь? — спросил Филька.

— Не могу, она мне самой нужна. И потом мы с клеткой меняться не договаривались.

— Тогда пересыпай в шапку! — так как у Хитрова не было с собой ничего, во что можно посадить мышей, он снял с себя шапку, и девочка одну за другой вытряхнула в нее дюжину белых мышей. Те сразу же попытались разбежаться, и Фильке пришлось крепко сжать края шапки, чтобы они не улизнули.

— Двенадцать отличных белых мышек. Четыре самца и восемь самок, но скоро их станет больше. Привет! Если надумаешь на змею меняться, я завтра здесь буду, — сказала девчонка и ушла, унося ежа, а Филька со своей шевелящейся шапкой направился домой к тете.

Он был уже в коридоре и пытался снять пальто, когда шапка вдруг выскользнула у него из рук и упала на пол. Филька быстро наклонился и схватил ее, но мыши успели разбежаться по всей квартире.

Хитров приманивал их и на сахар и на печенье, но грызуны не спешили выходить из своих укрытий. То и дело они с писком перебегали по комнате, но слишком быстро, чтобы можно было схватить хотя бы одну.

Успокоив себя, что белые мыши не серые и что не произошло ничего страшного, Филька до вечера играл на компьютере и смотрел боевики по видику.

А вечером родственники вернулись с работы.

— Как провел день? — спросила тетя.

— Нормально.

— Ну, я рада, что Москва тебе нравится.

Тетя, мило улыбнувшись, хотела всунуть ногу в тапок, но из него с писком выскочила белая мышь и скрылась под шкафом.

Тетя завизжала. Встревоженные ее визгом, из-под двери соседней комнаты выскочила еще пара грызунов и перебежали по коридору к кухне. Тетя закричала во весь голос и забралась с ногами на табуретку.

— Боже, сколько их! — верещала она.

— Двенадцать, — деловито уточнил Филька.

— Чего двенадцать? — не понял дядя Саша.

— Тетя спросила: сколько их. Вот я и ответил: двенадцать отличных белых мышек. Четыре самца и восемь самок, но скоро их будет больше.

Услышав это, дядя Саша позеленел и уставился на племянника сузившимися глазами.

— А что я такого сделал? — удивился Филька. — Но если вам мыши не нравятся, я завтра на гремучую змею поменяюсь.

— ЧТО!!! Ты немедленно уезжаешь отсюда! Вон! — взвыл дядя Саша, и четыре часа спустя поезд с Курского вокзала уносил Фильку в сторону родного поселка.

— Что-то ты быстро из Москвы вернулся, — сказала мама.

— Характер у москвичей тяжелый, — вздохнул Филька.

Рассказ шестнадцатый

КОТ В МЕШКЕ

В школе готовились к новогоднему костюмированному балу.

На стене возле актового зала висел плакат: «Объявляется конкурс на лучший костюм. Победитель будет выбран жюри и получит приз — ВИДЕОПРИСТАВКУ!»

Конечно, кое у кого из ребят уже были видеоприставки, но лишних, как известно, не бывает, и все с воодушевлением стали готовить костюмы.

Обычно на новогодних утренниках фантазия учеников не отличается большим разнообразием: участвуют тридцать Снежинок, десяток разбойников, увешанных саблями и пистолетами, а остальные — мишки, зайчики, коты в сапогах подсолнухи и другие сказочные персонажи.

Но к этому празднику все готовились серьезно. Петька Мокренко хвастался что его отец в гараже делает из жести доспехи и почти настоящий меч. Мама Ани Ивановой работала в театре и обещала подобрать ей костюм из реквизита, а Рита Самойлова многозначительно намекала, что она почти уверена в своей победе, но не хочет пока раскрывать секрет.

Не готовился один только Филипп Хитров, большой лентяй, откладывавший обычно все дела до последнего. И вот за час до начала утренника он спохватился, что у него нет костюма. Сделать что-то, даже маску зайца из картона, не оставалось времени, и Филька сообразил, что его вообще не пустят на утренник, потому что завуч еще вчера вывесила на первом этаже объявление:

«БЕЗ КОСТЮМОВ ВХОД В АКТОВЫЙ ЗАЛ ЗАПРЕЩЕН!»

А в школу уже начинали стекаться участники маскарада. Петька Мокренко пришел в рыцарских доспехах, гремя как железная бочка, Аня Иванова — в русском национальном платье с кокошником, а суперсекрет Риты Самойловой оказался всего-навсего бальным платьем Золушки.

Не без зависти постучав кулаком по жестяной спине и металлическому шлему Петьки, отозвавшимися гулко в вестибюле, Филька стал прохаживаться раздумывая, что предпринять. Он попытался было проникнуть в актовый зал до начала представления и спрятаться за кулисами, но зал охранялся бдительными старшеклассниками-дежурными, вытолкнувшими его взашей.

Огорченный Хитров спустился на первый этаж и увидел возле канцелярии Деда Мороза и Снегурочку. Они парились в теплых шубах, разговаривая о чем-то с директором. Филька догадался, что это приглашенные актеры из городского театра. Он остановился, расссматривая их. Вскоре Дед Мороз и Снегурочка скрылись в канцелярии, а Хитров заметил прислоненный к стене большой мешок забытый Дедом Морозом.

Внезапно у Фильки мелькнула спасительная мысль, и он огляделся: кроме него, на первом этаже больше никого не было. Мальчик подбежал к мешку и развязал его. Как он и ожидал, в нем ничего не было, кроме опилок и мятой бумаги, создававших видимость, что мешок полный. Тогда Филька утрамбовал бумагу, залез в мешок и ухитрился завязать его за собой. Теперь он не сомневался, что сможет попасть в актовый зал.

Из канцелярии вышли актеры. Дед Мороз, крякнув, перевалил мешок через плечо.

— Ну и тяжелый же он! — проворчал он. — Я же просил набить бумагой, а они наверное, набили книгами и картоном!

Филька, съежившись, сидел в тесном укрытии и в маленькую дырочку, которую проковырял в холстине пальцем, наблюдал за обстановкой. Продолжая брюзжать Дед Мороз поднялся на второй этаж к актовому залу и, беспрепятственно пройдя мимо обнаглевших от власти старшеклассников, вошел в зал.

— Здравствуйте, дети! Мы к вам с Северного полюса! — басом закричал он поднимаясь на сцену.

Дед Мороз поставил пискнувший мешок рядом с елкой, а сам вышел на несколько шагов вперед и стал читать стихотворение «Мороз-воевода».

Хитров надеялся незаметно вылезти, да не тут-то было: мешок стоял на виду у всего зала. Тогда Филька вздохнул и терпеливо приготовился ждать. В мешке было душно и пыльно, и, чтобы не задохнуться, он проковырял пальцем еще несколько дырочек. В них он видел нарядный зал — Золушек, Красных Шапочек Буратин, Карлсонов, Мальвин, Железных дровосеков, дракончиков Пыхалок и Куклавань. Филька вздохнул: и охота кому-то было шить это!

— А теперь переходим к нашему конкурсу костюмов! Победитель получает этот отличный приз! — громко сказал Дед Мороз, поднимая над головой коробку с видеоприставкой.

Но не успел он объявить победителя, как Филька, давно уже сдерживающийся внезапно чихнул из мешка сперва один раз, потом еще много. В ноздри ему попали мелкие опилки, которых было полно под ним, и поэтому неудивительно, что Хитров расчихался.

— А-а-апчхи!

Дед Мороз и Снегурочка вздрогнули. Зал замер. Теперь все увидели, что мешок шевелится.

— Что там? — прошептала Снегурочка, прячась за широкую спину напарника.

— Не знаю, сейчас посмотрим, — Дед Мороз подошел к мешку и развязал его.

Тут все увидели Фильку Хитрова, красного от смущения, который стоял в мешке весь в опилках и чихал.

По залу прокатился хохот. Смеялись и Дед Мороз, и Снегурочка, и суровый завуч, и директор. Хитров решил, что все пропало и его сейчас выставят, но тут Дед Мороз вдруг взял его руку и поднял ее над головой, как судья на ринге поднимает руку победившего боксера.

— Награду за изобретательность получает… как тебя зовут?.. Филипп Хитров, пришедший на утренник в костюме — ха-ха! — мешка с подарками! — громко объявил он.

Так первый лентяй 7 «А» Филька Хитров выиграл первый приз –

видеоприставку, а историю эту потом долго никто не мог вспоминать без смеха.

Рассказ семнадцатый

НОВОГОДНЕЕ ФОТО

В последний день второй четверти Катя Сундукова и Антон Данилов стояли на остановке и ждали троллейбус.

— Новый год послезавтра! Дед Мороз подарки принесет! — мечтательно сказала Катя.

Данилов с насмешкой покосился на нее:

— Дед Мороз? Ха! Скажи еще, Снеговик в противогазе! Нет, никакого Деда Мороза!

— А подарки? — растерялась Сундукова.

— Совсем глупая, что ли? — рассердился Антон. — Подарки тебе мамочка с папочкой под елку кладут. Это теперь даже первоклашки знают. Положат подарочки, а потом утром скажут, что это он приходил. Кто-нибудь когда-нибудь живого Деда Мороза видел?

Катю, верившую в новогодние чудеса, слова приятеля обидели, и она упрямо сдвинула брови:

— А я уверена, что Дед Мороз есть! Может быть, тебе и родители подарки под елку прячут, а мне настоящий Дед Мороз.

Данилов расхохотался, специально погромче, словно призывая всех, кто был вокруг, в свидетели.

— Спорю на твои роликовые коньки, что никакого Деда Мороза на самом деле нет! Если я проиграю, ты получаешь мой горный велосипед! — сказал он издевательски протягивая ладонь.

Сундукова в азарте хлопнула его по ладони:

— Идет! Приходи к нам на Новый год, и я покажу тебе Деда Мороза.

Антон вскочил в подошедший троллейбус и крикнул:

— Считай, что роликовые коньки уже мои! Попрощайся с ними! И учти, это должен быть настоящий Дед Мороз, а не твой переодетый папочка с ватной бородой!

Катя смотрела на отъезжающий троллейбус и, по свойственной ей нерешительностью, размышляла, не придется ли ей расстаться с новыми роликовыми коньками.

Она пришла домой и рассказала о споре маме. Та заметно помрачнела и заметила, что хотя Дед Мороз, безусловно, существует, едва ли он успеет навестить за одну ночь несколько сотен миллионов детей, живущих в разных уголках мира. «Пожалуй, мама тоже не очень верит в него», — с тоской подумала девочка.

Она взяла калькулятор и, разделив численность населения Земли на количество секунд в ночи, выяснила, что если бы Дед Мороз действительно навестил всех детей мира за одну ночь, ему пришлось бы посетить триста сорок тысяч детей в секунду, а это многовато даже для сказочного существа.

Она надеялась, что Антон забудет о споре, но не тут-то было. 31 декабря заявился в десять вечера и плюхнулся на диван, рассматривая на праздничном столе пирог и салаты.

— Я отпросился у родителей на всю ночь, свои-то подарки я и так получу, – сказал он и добавил: — А ложка у вас есть?

И он зачерпнул ею еще не начатый салат.

— Должен же я набраться сил, чтобы всю ночь караулить Деда Мороза! Ведь так? — объяснил Данилов с набитым ртом. — Если я задремлю, вы скажете, что этот сказочный старичок нприходил, пока я спал. Знаю я вас!

Часа в два ночи, когда родители Кати отправились спать, Антон извлек фотоаппарат «Поляроид» и расположился у елки.

— Ждем-с! — заявил он издевательски.

Катя сидела рядом в глубоком кресле и рассматривала шары.

— Только бы Дед Мороз пришел! — все время думала она и незаметно задремала, склонив голову на грудь.

Антон помахал рукой перед носом у Кати и убедился, что та в самом деле спит, без подвоха. Сам Данилов крепился довольно долго, но после трех неудержимо начал зевать. Никогда еще он не засиживался так поздно. Он пробовал тереть глаза, щипал себя, дергал за уши, принимался ходить по комнате, но сон все равно его одолевал.

Елка мерцала разноцветной гирляндой. За окном завывала пурга. Ничего не предвещало, что Дед Мороз должен прийти. «Навыдумывают сказок! Да и как бы он появился, если б существовал? Дверь закрыта, а на восьмой этаж по трубе лезть высоковато,» — с умешкой подумал Антон.

Вытерпев еще часа полтора, уже в половине пятого, он решил разбудить Катю и сказать, что Дед Мороз не приходил, поэтому пускай она отдает ему роликовые коньки. Девочка проснулась и спросонья стала вертеть головой, ничего не понимая.

— Ну что, где твой Дед Мороз? Да и подарочков под елкой нету! — засмеялся Данилов.

Внезапно раздался какой-то шорох, гирлянда на елке стала мигать чаще, а дверь в коридор приоткрылась.

— Не думай, что я куплюсь на такие фокусы… — начал было Антон. От природы подозрительный, он решил, что в комнату сейчас войдет какой-нибудь родственник Сундуковой, нарядившийся в красную шубу и прицепивший фальшивую бороду.

Но в комнату никто не вошел, да и в коридоре было пусто. Данилов стал оборачиваться к елке, но в этот момент сверкнула фотовспышка, и «Поляроид», висевший у мальчика на шее, щелкнул сам по себе. Катя вскрикнула. Антон тоже испугался, но быстро пришел в себя.

— Наверное, я случайно нажал, — сказал он.

Но в этот момент из фотоаппарата начала медленно выползать карточка.

Мальчик уставился на нее, ожидая увидеть пустую комнату. Неожиданно он охнул закрыл рот ладонью и сполз на ковер.

На снимке напротив елки стоял добродушно улыбающийся старик с большим холщовым мешком за плечами. Этого старика ни с кем нельзя было спутать, потому что у него была длинная седая борода, спускавшаяся ниже пояса. А под елкой в красивой разноцветной упаковке высилась целая гора подарков!

Дверь в комнату скрипнула и закрылась…

— Не забудь про мой горный велосипед! — напомнила Катя.

Рассказ восемнадцатый

ВЕЛИКИЙ СПУН И СПЯК

Одно время в школе пошла мода на всевозможные забавные состязания например, кто дальше плюнет, кто выше через стул перепрыгнет, кто муху на лету в кулак поймает и так далее.

Долгое время абсолютным победителем таких дурацких конкурсов был Петька Мокренко, сжевавший однажды на спор кактус.

— Подумаешь, кактус! Я вот читал, один йог легковую машину съел! – утверждал Колька Егоров.

— Врешь ты все — нельзя машину за день съесть! — спорил с ним Петька.

— А кто говорит, что он ее за день съел? Он целый год ел по маленьким кусочкам! Разрезал автогеном и глотал, — настаивал Колька.

— Зато на автомобиле колючек нет! — угрюмо заявил Петька, считая, что йог посягает на его подвиг.

В это время в другом конце класса Филька, Антон Данилов и Рита Самойлова спорили, кто дольше всех может спать.

— Я в субботу ложусь в час ночи, потому что поздно видик смотрю, зато в воскресенье встаю часов в двенадцать, — сказал Антон.

— Что в двенадцать! Я в десять вечера уклыдываюсь и сплю до трёх дня! – хвасталась Ритка.

— Эх вы, салаги! Вот я в субботу вечером ложусь, а в понедельник утром просыпаюсь и сразу иду в школу! Отсыпаюсь двое суток за всю неделю! — спокойно сообщил Филька.

Самойлова недоверчиво покосилась на него.

— Значит, Филечка, до понедельника спишь? А кто с нами в прошлое воскресенье на велосипедах катался? — насмешливо спросила она.

— То воскресенье было исключением. Я тогда проспал всю субботу, а в воскресенье с утра, понятное дело, ездил на велике, — не задумываясь ни на секунду нашелся Филька.

Антон ехидно улыбнулся:

— У меня как раз родители уезжают на выходные. Слабо придти ко мне и проспать всё воскресенье до понедельника? Спорю на три желания, не сумеешь!

Хитров засомневался было, но отказаться значило признать, что он обманул.

— По рукам! — сказал Филька, и пари было заключено.

Он отпросился у родителей и в субботу вечером явился к Данилову. Дома у Антона уже был Коля Егоров, которого оба спорщика выбрали судьей.

До половины второго ночи все трое смотрели видик, а потом стали укладываться: Антон — на диване, Колька — на раскладушке, а Филька отвоевал себе кровать.

— Я, как самый главный спун, нуждаюсь в комфорте! — заявил он.

— Будь ты трижды спун или спяк, до понедельника тебе не проспать! – язвительно сказал Данилов.

— Поживем — увидим! Кстати, я не рассказывал страшилку про скелет с кладбища?

И Хитров начал такую длинную и кровавую страшилку, что его приятели стали с испугом оглядывать темные углы комнаты — им всё казалось, что в одном из них притаился скелет.

«Чем позже мы заснем, тем дольше проспим!» — подумал Филька и, борясь с зевотой, ущипнул себя за руку. Когда Коля с Антоном уснули, он набрал побольше воздуха, завыл: «Ау-ау-у-у-у!», а потом притворился, что спит.

От неожиданности Егоров с Даниловым подскочили, а Коля, тот даже свалился с раскладушки.

— Ты слышал? — спросил он Антона.

— Слышал.

— Что это было?

— Не знаю! Это не Филька?

— Причем здесь Хитров — видишь он дрыхнет! Я вот что думаю: вдруг это тот самый скелет с кладбища?

Ребята на всякий случай вооружились молотком и бейсбольной битой и, сидя в постелях, дрожали от страха до полшестого. Когда же они снова уснули, Филька прокрался, накрыл Антона подушками от дивана, а сам снова скользнул в кровать и завыл.

Данилов проснулся, забарахтался в подушках и запопил, разбудив Кольку.

Егоров включил свет и освободил приятеля:

— Чего орешь? Это же только подушки!

— Теперь-то я вижу. А вначале думал, меня скелет в гроб затащил! — сказал Данилов.

Фильке удалось промучить их до семи утра. Он то сдвигал Кольке ножки раскладушки, и она оказывалась на полу, то выл, то привязал за шпагат гантель и перекатывал ее под диваном, а испуганным ребятам казалось, что там кто-то притаился. Наконец, часов в семь друзья вся троица окончательно пристомилась и уснула.

Филька проснулся часа в четыре дня от звука скворчащей на кухне яичницы.

Это Колька и Антон, вставшие минут двадцать назад, готовили завтрак.

Спать Хитрову больше не хотелось, он ужасно проголодался, но вынужден был притворяться и дальше. А тут еще вернулись ребята, уселись рядом и стали аппетитно уплетать яичницу и бутерброды с колбасой.

— А Филька-то еще спит! — прошептал Егоров.

— Он спит, а мы бутерброды едим! Бутербродики едим — Фильке фигушки дадим!

— и Антон помахал бутербродом перед самым хитровским носом. Всхрапнув, тот повернулся на другой бок и задел Данилова рукой по носу.

Тот отскочил и потрогал нос:

— Дерется!

— Это во сне, — объяснил Колька.

Ребята поставили тарелку с оставшимися бутербродами возле себя на ковер включили через наушники телевизор и стали смотреть фильм.

Филька открыл один глаз, свесил с кровати руку и стал осторожно подтягивать к себе ковер вместе с тарелкой. Он схватил бутерброд и спрятал его под одеяло. Увлеченные фильмом, приятели ничего не заметили, и Хитров отодвинул пустую тарелку на прежнее место.

Через несколько минут Антон стал шарить рукой по тарелке.

— Здесь же был бутерброд! Я его для себя оставлял! Это ты съел? – удивленно спросил он у Антона.

— Нет, не я.

— Тогда значит он!

Данилов взглянул на Фильку, но тот спокойно посапывал, повернувшись лицом к стене. Антон вскочил и пытливо всмотрелся ему в лицо, но оно было спокойным как у спящего.

— Да дай ты человеку поспать! Он бы с кровати не смог дотянуться!

Наверное, ты сам умял колбасу и не заметил! — решил Коля.

В это время в фильме началась перестрелка, и Данилов, забыв о бутерброде уставился на экран.

Филька незаметно съел бутерброд, и ему захотелось пить. Тогда он встал и с закрытыми глазами, вытянув руки и пошатываясь, отправился к двери. Ребята пораженно уставились на него.

— Ага! Проиграл! — завопил Антон, но Хитров, не обращая на него внимания прошел мимо и вышел в коридор, шаря руками по стенам.

— Чего это с ним? — спросил Данилов.

— Наверное, он того… лунатик, — предположил Колька.

— Какой лунатик?

— Ну, которые ходят во сне. Я читал о таких. Некоторые могут, не просыпаясь, пройти по карнизу десятиэтажного дома… — объяснил Егоров.

— Что-то я не верю, будто Филька лунатик. Скорее, он придуривается, – недоверчиво сказал Антон.

— А ты докажи, что он придуривается! Будет утверждать, что в самом деле ходит во сне, — резонно сказал Коля.

Оба выскочили в коридор, чтобы посмотреть, куда пойдёт Хитров. «Лунатик» некоторое время потоптался на месте, тыкаясь в стены, затем отправился на кухню, нашарил кастрюлю с компотом и стал из нее жадно пить. Поставив кастрюлю на место, он отправился в комнату и, плюхнувшись в кресло возле телевизора стал смотреть на экран полузакрытыми глазами.

— Это уже совсем свинство! С тебя три желания! — завопил Данилов и стал трясти Фильку за плечи.

Хитров открыл глаза и сделал вид, что испугался.

— Поосторожнее надо будить человека! Так недолго и до инфаркта довести! – пожаловался он.

— Ты не спал!

— Нет, спал!

— И смотрел телик?

— Кто тебе сказал, что я его смотрел? Я просто спал в кресле, а что телевизор был включен — это уже не моя проблема! Мало ли чего не сделаешь в состоянии лунатизма!

— Но сейчас-то ты проснулся! — крикнул Антон, выходя из себя от безупречной логики Хитрова. — Признайся, что проснулся!

— Да, сейчас я проснулся, но потому, что ты меня разбудил! — укоризненно сказал Филька. — Какой хороший сон прервал! Мне снилось, что я прочеканил мяч пятьдесят раз!

— На самом деле ты столько не прочеканишь! Спорю на три желания, не прочеканишь! — азартно воскликнул Антон.

— Спорим! — согласился Хитров.

Ребята быстро оделись, схватили мяч и помчались во двор, где, прочеканив мяч пятьдесят семь раз, Филька доказал Антону, как опасно спорить с хитровыми.

— А все-таки признайте, что я великий спун и спяк! — не раз говорил он.

Рассказ девятнадцатый

СТРАНСТВУЮЩАЯ МУМИЯ

В закрытый рот муха не залетит.

Пословица

Приближался районный диктант по русскому языку, настолько ответственный что Максим Александрыч всю неделю ходил зеленый. «Еще бы ему не волноваться!

Если у всех будут пары, ему влетит, что плохо нас учил», — рассуждала Рита Самойлова.

Все отличники и хорошисты волновались, опасаясь, что диктант испортит им четвертные отметки. Колька Егоров даже на улице не появлялся — зубрил правила орфографии и синтаксиса.

— Не хочу двойку схватить! — объяснял он.

— Тебе-то чего беспокоиться? У тебя по сочинениям сроду меньше четвёрки не было, — удивлялся Филька.

— Ты не понимаешь! В сочинении, если не знаешь, как какое слово пишется или где запятую ставить — эту фразу можно заменить. А в диктанте ошибку ляпнуть — раз плюнуть, потому что там ничего не обойдёшь, — объяснял ему Коля.

Петька Мокренко и другие двоечники вообще решили на урок не ходить — зачем на него соваться, когда результат ясен заранее? Но просто так диктант не пропустишь, требуется уважительная причина. Петька Мокренко судорожно искал такую причину. За день до диктанта он слонялся по коридору и приставал к Хитрову:

— Филь, что бы мне придумать, чтобы прогулять? Может сказать, что дед у меня умер?

— Спятил? А если Максим Александрыч его у магазина встретит? Твой дед, как выпьет, там вечно ошивается.

— Ишь ты, об этом я не подумал, — Петька вздохнул, отошел, но через несколько минут возвратился с идеей наглотаться красной акварельной краски.

— Наглотаюсь и совру, что горло болит!

— Рискни! — насмешливо одобрил Филька.

— А поверят, что я заболел?

— Поверить-то поверят. Только есть одна заковыка…

— Какая?

— Умереть можно. Мало ли какие химикаты в краску суют! Наглотаешься, а там глядишь — копыта откинул.

Мокренко выглядел таким унылым, что Хитров его пожалел:

— Если хочешь, могу кое-что тебе посоветовать! Есть у меня идейка, как тебе диктант прогулять.

— Какая?

— Терпение, Петро, терпение! Сходишь в аптеку и купишь штук десять бинтов и пузырька два зеленки.

— Зачем? — удивился тот.

— Много будешь знать — скоро состаришься! Когда все купишь, приходи утром ко мне домой. У нас диктант на втором уроке? А ты приходи перед первым часиков в восемь.

Хоть Мокренко не догадывался, что задумал Хитров, но его изобретальности доверял. В восемь утра он уже звонил в его дверь. Открыв, Филька схватил парня на рукав, втащил к себе в комнату и спросил таинственным шепотом:

— Принес?

— Десять бинтов и две зеленки, — Петька выложил свои покупки на стол.

— Отлично, тогда будем тебя гипсовать! — потер руки юный хирург. — Минут через десять ты у нас станешь вылитый Хеопс.

— Какой еще Хеопс?

— Египетский фараон, из которого сделали мумию.

Петька поежился. Филька поставил Мокренко посреди комнаты, и, не теряя времени, стал его бинтовать. Бинтовал он неумело, но туго и старательно. Он забинтовал Петьке обе ноги вместе с ботинками, затем туловище, шею и голову оставив открытым только правый глаз и ноздри, чтобы было чем дышать. Вскоре Мокренко стал похож на настоящую мумию.

Брызнув на бинты несколько капель зеленки, Филька отошел на несколько шагов и, как художник, стал любоваться своим творением.

— Му мам момумимось? — промычал забинтованным ртом Петька, что означало:

«Ну как, получилось?»

— По-моему, отлично, — догадался Хитров. — Подойди к зеркалу и посмотри сам!

Мокренко попытался сделать шаг, но едва не рухнул на пол.

— Что ты ходишь, как парализованный? — удивился Филька.

— Мы ме момени момимтомал! — возмутился Петька, что означало: «Ты мне колени забинтовал!»

— Терпи! Это даже лучше, что ты хромаешь. Так выглядит натуральнее!

Филька подтащил одноклассаника к зеркалу и дал ему полюбоваться собой. Из зеркала на Мокренко уставился такой инвалид, что Петька едва не застонал увидев, во что превратился.

— Впечатляет? — надувшись от гордости, спросил Филька.

— Му мто ме мемерь мемать? — выговорил Петька.

— Что тебе делать? А вот что! Теперь ты, как фанат русского языка, пойдешь в школу и покажешься Максиму Александрычу. «Вот, — скажешь, — пришел писать диктант!»

— Я мто м мума момел? — Мокренко вытаращил незабинтовнный глаз. Что этот Хитров, с ума сошел? Столько выстрадать, и еще идти в школу!

— Да не волнуйся ты! — успокоил его Хитров. — Я все продумал. В таком виде писать диктант тебя никто не заставит, а за то, что ты тяжелобольной явился на урок, тебе могут поставить пятёрку! Только давай рот тебе разбинтуем, а то ты говоришь больно невнятно.

При мысли о пятерке Петька взбодрился и попытался раздавить своего спасителя в объятиях, но ему помешали бинты.

— Время поджимает! Пора в школу! — поторопил его Филька, взглянув на часы.

Мокренко кое-как приковылял к школе и после звонка вошел в класс, где в полном молчании Максим Александрыч вскрывал конверт с диктантом.

На задних партах сидели инспекторы из района — две важные женщины с карандашами, а рядом с ними — взволнованный завуч Илья Захарыч, то и дело вытиравший платком свою лысину.

Когда завуч увидел Петьку, платок в его руке замер, а женщина-инспектор тихонько вскрикнула, решив, что сам фараон Хеопс или его древний предок Тутанхамон явился к ним с того света.

Максим Александрыч не узнал вошедшего.

— Это кто? — спросил он робко.

— Это я, Мокренко! Пришел писать диктант!

— Какой диктант, Петя, что ты? — всполошился завуч Илья Захарыч. — Что с тобой случилось, дорогой?

Мокренко, не подготовивший ответа на подобный вопрос, покосился на Фильку но, так как уши у него были в бинтах, не услышал, что тот шепчет.

— Так как тебя угораздило? — сочувственно повторил завуч, и Петька, вконец растерявшийся, сморозил первое, что пришло ему в голову:

— На лыжах катался и упал!

Илья Захарыч вытаращил глаза. На мгновение в классе повисло молчание, а затем все грохнули от хохота, даже инспекторша ехидно улыбнулась в пространство краем рта. Лысина у завуча покраснела, как помидор:

— Вот как, Мокренко! Значит, на лыжах упал! А ну снимай бинты и живо за парту! Живо, кому говорю! Ах ты, сачок!

Ничего не поделаешь. Разоблаченному Петьке пришлось снимать бинты и садиться за диктант.

— И сегодня же пришли ко мне своих родителей! Сегодня же! — предупредил его завуч, и Петьке показалось, что в его гроб забили последний гвоздь.

После уроков Филька и Мокренко сидели на заборе, и Хитров ругал его на чем свет стоит:

— И угораздило же тебя про лыжи ляпнуть! Какие могут быть лыжи, когда май на дворе! Ну скажи мне, зачем ты про лыжи сморозил?

— Я того… не сообразил. Уж больно он неожиданно вопрос задал… – вздохнул Петька.

Филька покосился на него и махнул рукой:

— Эх, дураки мы, не надо было тебе рот разбинтовывать!

Рассказ двадцатый

ДОН ЖУАН ДЕ МОКРЕНКО

Петьке Мокренко ужасно хотелось подружиться с какой-нибудь девочкой. За юбку дернуть, руку выкрутить, сумку школьную стянуть или в учебнике что-нибудь нарисовать — это он мог, а вот чтобы дружить или познакомиться, тут в нем словно что-то заклинивало и, кроме мычания, он ничего не мог из себя выдавить.

И вот Петька решил посоветоваться с Филькой Хитровым, который был знаком с таким количеством девочек, что у него записная книжка от их телефонов пухала.

По дороге из школы Мокренко нагнал Фильку и пошел рядом с ним.

— Слышь, того… как у тебя с девками получается? — спросил он.

— Полегче на поворотах! Не с девками, а с девочками… В крайнем случае, с девчонками! — нахмурился Филька.

— Ну с девчонками… — согласился Петька. — Не пойму я, как ты с ними вообще болтаешь?

— Со мной же ты разговариваешь? Вот и с ними так же. Что здесь сложного? – пожал плечами Филька.

— Может, тебе не сложно, а мне сложно. Научи меня, как надо с самого начала! — потребовал Мокренко.

Мимо пробегал пятиклассник из их школы, и Петька, не удержавшись, дал ему пинка.

— В смысле знакомиться, или если уже знаком? — уточнил Филька.

— Если знакомишься. Я вчера подошел к одной телке у клуба и говорю ей:

«Привет, блин! Я Петька! Чего-то я тебя раньше тут не видел!»

— А она тебе? — заинтересовался Филька.

— Она говорит: «И не увидишь больше!» Повернулась и ушла. — уныло признался Мокренко.

— И правильно сделала. Как с тобой можно нормально разговаривать, когда ты через каждые два слова, то «блин», то «черт», то «телка», а то еще чего-нибудь похлеще? Поставь себя на место девчонки. К тебе походит амбал с нечищенными зубами, толкает тебя в плечо и говорит: «Блин, откуда ты здесь взялся? Ну что бычок, хочешь со мной дружить? Давай свой телефон!» Захочешь ты с таким дружить? И девчонка тоже не хочет.

Мокренко вздохнул.

— Я что, виноват, что у меня по-другому не выходит? Давай так. Ты научи меня каким-нибудь словам. Я их запишу и выучу.

— Ладно, — согласился Филька. — Только учти, что слова для каждой девочки свои и надо действовать по ситуации.

Хитров уселся на забор хоккейной площадки, а Мокренко, присев на корточки и достав тетрадь, приготовился писать.

— Вариант классический. Связан с погодой. Допустим, дождь, а девочка без зонта. Ты говоришь ей: «Ты же вымокнешь! Хочешь дойти под моим зонтом?»

— А если у нее есть зонт, а у меня нет? — спросил Мокренко.

— Тогда наоборот. Ты спрашиваешь: «Ты не возражаешь, если я тоже спрячусь под твоим зонтом?»

Спрыгнув с забора, Филька заглянул Мокренке через плечо и засмеялся:

— Эх ты, голова! «Зонтом» пишется через «о», а не через «зантом».

— Неважно, я же для себя пишу! — заявил Петька. — А если вообще дождя нет?

— Хм, это задача посложнее, — задумался Филька. — Тогда говоришь что-нибудь неожиданное. Допустим: «Ты знаешь, что в феврале сорок два дня?»

— Почему сорок два? — заинтересовался Петька.

— Вот и она спросит: «Почему?» С этого и завяжется разговор! — объяснил Хитров.

— А я что отвечу, если она спросит «почему»?

— Ты ответишь: «Потому что в марте тридцать восемь!» или что-нибудь другое, тоже неожиданное. И, главное, не забывай быть доброжелательным и постарайся девочку заинтересовать или развеселить.

Мокренко, от усердия приоткрыв рот, записывал, не обращая внимания на грамматику и знаки препинания.

— А какие еще способы есть, если без погоды? — жадно спросил он.

— Разные, — сказал Филька. — Допустим, музыкальный. Спрашиваешь: «Тебе какая музыка нравится?» или литературный: «Ты какую книжку сейчас читаешь?»

Есть еще киношный: «Ты смотрела «Семнадцать мгновений весны»? А какой фильм ты любишь?» или компьютерный: «Ты на компьютере умеешь работать? Хочешь я тебя научу?» или спортивный: «Ты любишь на велосипеде кататься?», или школьный:

«Как ты думаешь, что у меня будет по русскому в четверти, если у меня в журнале пятнадцать троек, четыре двойки, тринадцать четверок и четыре пятерки?»

Филька так увлекся, придумывая новые способы знакомства и разговора с загадочным противоположным полом, что забывал проверять, успевает ли Петька записывать. Он вспомнил о Мокренко только тогда, когда услышал, как тот бормочет под нос, водя ручкой по бумаге: «Ти-бе ка-ка-я му-зы-ка нра-ви-ца?»

— Тьфу ты! Вот ты где застрял! — огорчился Хитров. — Ладно, надоело мне с тобой возиться! Учи пока то, что уже записал, а с завтрашнего дня начинай тренироваться.

— Как тренироваться? — испугался Мокренко.

— А так! Ты подойдешь после школы к какой-нибудь девочке и попытаешься с ней познакомится. Идет?

Мокренко побурел от напряжения, набычился и кивнул. Целый вечер он зубрил и повторял фразы: «Тебе какая музыка нравится?» и «Ты знаешь, что в феврале сорок два дня?» Ночью Петька ворочался во сне. Ему снились хохочущие девчонки показывающие на него пальцами. Девчонки разрастались, сливались в общий шар из которого проглядывало недовольное лицо классной руководительницы Марии Владиславовны.

Утром Мокренко встал, впервые в жизни позавтракал без аппетита и, как на заклание, потащился в школу.

— Выучил? — спросил его Филька.

— Угу! — безрадостно кивнул Петька.

— К тренировке готов?

Мокренко сглотнул слюну и снова кивнул.

— Отлично, — хлопнул его по плечу Хитров. — Сразу после занятий пойдем и покажешь класс!

Едва закончились уроки, Филька схватил вяло упирающегося Петьку за рукав и потащил его на улицу. Они отошли от школы на пару кварталов и остановились в тени большого клена.

— Вон девчонка идет! Начинай! — Филька кивнул на проходившую мимо девочку лет тринадцати.

— Не-а, я не готов. И эта мне не нравится! — заартачился Петька.

— А, по-моему, симпатичная! — пожал плечами Филька.

За следующие полчаса мимо них прошло около двадцати девчонок, и ни одна Мокренке не понравилась.

— По-моему, ты просто трусишь! — заявил наконец Хитров, когда мимо них прошествовала настоящая красавица, а Петька вместо того, чтобы знакомиться постарался отодвинуться за куст.

— Нет, не трушу!

— Вот и хорошо. Тогда будешь знакомиться с первой, которая пройдет! Если нет, тогда я ухожу! У меня нет времени здесь с тобой торчать! — твердо сказал Филька.

Минут через пять из-за угла дома показалась тоненькая, симпатичная девочка с короткой стрижкой. Хитров решительно вытолкнул Мокренко из-за дерева.

Петька, неклюже переваливаясь, как борец сумо, протопал по газону и перегородил девочке дорогу. Та с испугом остановилась и уставилась на толстого парня.

— Ты… ну… это… — смущаясь, начал Петька.

— Тебе чего? — спросила девочка.

Мокренко еще больше побурел, набрал побольше воздуха и неожиданно для себя выпалил:

— Закурить не найдется?

— Не курю! — сказала девочка.

— Тогда извини! Ошибочка вышла. Я пошел, — и Петька поспешно ретировался под клен, где его ждал Хитров.

— Чего на тебя нашло? — спросил Филька.

— А иди ты со своими прогнозами погоды! Не нужны они мне! — крикнул Мокренко и, схватив свою сумку, умчался.

— Вот тебе и Дон Жуан де Мокренко! — Филька посмотрел ему вслед присвистнул и пошел в другую сторону.

Рассказ двадцать первый

ХИТРЫЙ МАНЕВР

В феврале в школе проводился лыжный забег на дистанцию в десять километров. Учитель физкультуры Андрей Тихоныч выбрал для состязания Устюжинский лес, где была хорошая лыжня, и отметил трассу привязанными к деревьям красными лоскутами.

Ребята выстроились у отмеченного старта, а Андрей Тихоныч, уперевшись животом в лыжную палку, давал последние инструкции:

— Внимание, 7 «А»! Чтобы вы не толпились на старте и не мешали друг другу я разделил класс на две группы. Вторая группа стартует через две минуты после первой. Предупреждаю, с лыжни не сходить! Лес тянется на сотни километров.

Если заблудитесь, вертолет придется вызывать. Был уже год назад такой случай раз-два и в дамках!

— А вы с нами не побежите, Андрей Тихоныч? — спросила Анька Иванова.

— Мне нельзя. Я руковожу!

Учитель вытащил из кармана стартовый пистолет и, крикнув:

«Приготовились!», выстрелил в воздух, одновременно включив секундомер. Ребята из первой группы рванулись вперед, норовя занять выгодное место на лыжне и сразу на старте обогнать соперников.

— Андрей Тихоныч, можно я из пистолета бабахну? — стал просить Антон Данилов, входивший во вторую группу.

— Размечтался! Закатай губу! — сказала Анька.

Учитель оглянулся на нее и нахмурился:

— Ты еще здесь, Иванова? Ты же была в первой группе!

— Ой, я забыла! Можно я буду во второй? — спохватилась Иванова.

Убедившись, что разноцветные куртки ребят скрылись за деревьями, Андрей Тихоныч вновь поднял пистолет. «Приготовились! Пошли!» — крикнул он и нажал на курок.

Вторая группа устремилась вперед. В нее, кроме Антона Данилова и присоединившейся Аньки, входили еще Филька Хитров и Петька Мокренко.

Антон, надеясь всех опередить, попытался идти коньковым ходом, но вокруг лыжни был глубокий снег, и Данилов моментально зарылся носом в сугроб.

— Эх ты, валенок! Разве по такому снегу коньковым ходят? — фыркнула Анька Иванова. Она посмотрела на свои пустые руки и охнула:

— А где мои палки? Ой, я их на старте забыла! Подождите меня, я сейчас вернусь!

— Как же, буду я ждать! Время-то назад никто не засечет! — Антон Данилов отодвинул выше на лоб вязаную шапку и умчался вперед.

За ним на широких коротких лыжах закосолапил Петька Мокренко, а Аню остался ждать лишь Филька Хитров, которому она всегда нравилась.

— Ничего, они скоро выдохнутся, и мы их догоним! Десять километров – дистанция большая! — успокоил он Аню, когда та вернулась.

Хитров рассчитал верно. Примерно через километр они уже видели впереди спины Петьки и Антона, а еще через полкилометра нагнали их. Толстяк Мокренко устал и еле тащился, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть. А Антон, как оказалось, налетел на березу и поломал кончик лыжи.

— Вырубил бы я весь этот лес! Понаставили деревьев, нельзя проехать! – ругался он.

— Как дела у соратничков? Настроение бодрое и боевое? — насмешливо поинтересовался Филька, проезжая рядом с ним.

Антон скривился как от зубной боли и ничего не сказал. Но когда Хитров и Аня обогнали их, он крикнул им вслед:

— Эй, постойте! Давайте по лесу срежем!

— Как? — не поняла Иванова.

— Я на схеме у Тихоныча видел: лыжня поворачивает и потом идет назад.

Значит, если мы срежем наискосок, будет километров на пять меньше!

Подумав, Филька Хитров отказался:

— Да ну! Что-то меня срезать не тянет. Лучше мы по лыжне дойдем.

— Вы чего, самые честные? Никто же не узнает! — удивился Данилов.

— Ну и что, что не узнает. Может, мы не хотим, чтобы снег в ботинки набивался, — ответила Иванова, и они с Филькой отправились дальше.

Они особенно не выкладывались: ехали по лыжне обычным прогулочным шагом и болтали о книжках, кино, музыке и других приятных вещах. А Антон с Петькой съехали с основной лыжни в лес и, увязая, пошли по березняку. Идти было неудобно, ноги глубоко проваливались в сугробы, и пока приятели выдирали одну другая нога погружалась еще глубже.

— Ничего, зато срежем и всех опередим! — мечтал Антон.

Они пробирались уже довольно долго, но обратной лыжни все еще не было видно. Напротив, лес стал гуще и пошел бурелом: то там, то здесь путь им перегораживали поваленные стволы деревьев.

— Тебе хорошо, ты меньше увязаешь: у тебя лыжи шире! — ворчал Антон чувствуя, что у него промокли ноги.

— Слышь, а мы правильно идем? — Мокренко на секунду остановился и вытер варежкой нос.

— Правильно! — сказал Антон и стал нервно объяснять, что лыжная трасса имеет форму подковы и, значит, если идти вправо, можно сократить путь.

Лес между тем становился все непролазнее. Не заметив в снегу ямы, Петька провалился в нее почти по пояс и сумел выбраться лишь ухватившись за дерево.

При этом одна из его лыж отстегнулась и осталась под сугробом, и Мокренке ругая все на свете, пришлось долго шарить прежде, чем он ее нашел.

С огромным трудом они пробирались по лесу еще полчаса, а обратной лыжни все не было видно. Поняв, что они заблудились, Антон остановился. Вокруг сплошной стеной стояли ели с ветвями, прогнувшимися под тяжестью снега.

Данилову вспомнился чей-то рассказ о том, что в этом лесу видели медведя.

«Если оступиться и провалиться к нему в берлогу, лыжные палки не спасут,» – подумал он.

Внезапно Мокренко сгреб Антона за шиворот и встряхнул его как котенка.

— Срежем, срежем! — прорычал он. — Вот тебе и срезали! Теперь нас с вертолета искать будут. Сейчас как двину!

— Спокойно! Это ничего не решит! — быстро сказал Антон, испуганно болтаясь в руках силача.

— Ну и пускай! Зато мне легче станет! — сказал Мокренко, разжимая руки.

Данилов как ни в чем не бывало встряхнулся и деловито заявил:

— Надо узнать, где север, где юг!

— Зачем? — удивился Петька.

— Да так, на всякий случай!

— А как ты это узнаешь? — Мокренко сдвинул шапку на ухо.

— Есть три способа, — вспомнил Антон. — По муравейнику, по мху на деревьях и по звездам! Но сейчас муравейников не найдешь, мха тоже — все под снегом, а звезды сможем увидеть только ночью.

— Значит, будем ждать ночи! — решил Петька.

Он уселся на поваленное дерево и достал из кармана куртки пакет, набитый бутербродами с сыром и колбасой. Теперь Антон понял, почему карман у него так сильно оттопыривался.

— Мать ш шобой дала, — сказал он с набитым ртом. — У меня шдоровье слабое я долшен есть череш кашдые два щаса.

Пока толстяк подкреплял свои истощенные силы, Данилов отстегнул лыжи и залез на высокую ель. Обхватив руками ствол, он огляделся и увидел вдали между деревьями просвет.

— Нашел! Мы уже почти пришли! — завопил он, поспешно спускась вниз.

Ребята бросились к просвету и вскоре выбрались на опушку, по которой проходила лыжня. На деревьях, росших вдоль нее, виднелись красные лоскутки отмечавшие дистанцию.

— Срезали! Получилось! Теперь первыми придем! — обрадовался Антон.

Он уже хотел оттолкнуться палками, как вдруг Мокренко наклонился разглядывая что-то на снегу.

— Эй, иди сюда! — окликнул он. — Смотри, здесь еще лыжня в лес сворачивает! Наверное, не одни мы срезали!

Антон подъехал к приятелю, присел на корточки и всмотрелся в следы: их было четыре, от двух пар лыж. Отпечатки одних были широкими, а у других – правый след был неровным, словно чем-то царапал снег.

— Сейчас мы выясним, кто тут хитрее нас! Не припомнишь, у кого лыжа сломана и какой олух на широких лыжах притащился? — сказал Данилов.

Внезапно он сам все понял, вгляделся в окружавшие их деревья, давно уже казавшиеся ему подозрительно знакомыми, и хлопнул себя по лбу. Петька, уж до чего был тугодум, тоже все собразил.

— Не прикидывайся ослом! Это наши следы: твои и мои! — заорал он. — Мы сделали круг и вернулись туда, откуда вышли!

— Я не виноват! Это я нас из леса вывел! Скажи спасибо, что без вертолета обошлось! — пятясь, забормотал Антон.

— А кто нас в лес загнал? Ну, ты напросился! Стой, куда убегаешь? — и Мокренко с упорством гусеничного танка погнался за удиравшим Антоном…

Две недели после этого Данилов ходил с фонарем под глазом и всем врал, что ударился об дерево. О лыжных эстафетах же с этого дня он предпочитал не вспоминать.

Рассказ двадцать второй

ВОЛЧОНОК

У Фильки Хитрова был знакомый охотник дядя Женя. Как-то в сентябре возвращаясь из школы, Филька встретил его и подбежал спросить нет ли у того стреляных гильз.

— Здравствуйте, дядя Женя! — крикнул он.

— Здорово живешь! — сказал охотник и неожиданно предложил: — Хочешь я тебе волчонка подарю?

Разумеется, Филька сразу забыл про стреляные гильзы и ему стало казаться что он всегда мечтал о волчонке.

— Хочу! — сказал он.

— Вот и отлично! Пойдем ты его прямо сейчас возьмешь! — дядя Женя явно обрадовался, а Филька подумал: «Что за странный человек, отдает волчонка и еще радуется».

Пока они шли, охотник рассказывал, что нашел волчонка в еловом буреломе.

— А его мать? Вы ее застрелили? — спросил Филька.

— Я ее вообще не видел. И повезло, что не видел, а то у меня с собой одна дробь была, — сказал дядя Женя.

Они подошли к одноэтажному кирпичному дому, над которым на длинном шесте торчал скворечник. Велев Фильке подождать, охотник на несколько минут скрылся в доме и вынес старый рюкзак с оторванной лямкой. В рюкзаке кто-то шевелился и рычал.

— Можно я посмотрю? — спросил Филька.

— Не надо, еще выскочит! — дядя Женя схватил его за руку. — Дома посмотришь! И того… будь осторожнее, а то тяпнет! И когда будешь выпускать надень толстую рукавицу!

Фильке не терпелось поскорее оказаться у себя дома и увидеть волчонка. Он схватил рюкзак и стал горячо благодарить дядю Женю.

— Я так считаю: никогда не поздно сделать другу доброе дело! Мы же с тобой, друзья, верно? Но только учти: подарки назад не возвращают, а то я обижусь! — дядя Женя хлопнул Фильку по плечу и, сразу же забыв о мальчике ушел, плотно закрыв за собой калитку.

Держа рюкзак перед животом, Филька помчался через поселок и уже у подъезда своего дома наткнулся на Колю Егорова.

— Эй, ты куда летишь? А я к тебе иду! — обрадовался Коля.

— Пошли со мной! Некогда мне с тобой разговаривать! — крикнул на бегу Филька и так быстро припустил по лестнице, что Коля догнал его лишь на площадке третьего этажа. Правой рукой держа рюкзак, левой Хитров нашаривал в кармане ключи.

— Кто у тебя там? Кот? — спросил Коля, заметив, что рюкзак шевелится.

— Да уж кот! Скажи еще бегемот! — фыркнул его приятель.

— А кто тогда?

— Волк! — сказал Филька, наслаждаясь удивлением приятеля.

— Какой волк? Настоящий?

— А ты думал какой? Игрушечный на батарейках?

— Тогда как он туда поместился? — продолжал недоумевать Егоров.

— Ты что, совсем глупый? Сам не понимаешь, что это маленький волчонок? – рассердился Филька.

Наконец ему удалось открыть дверь, и они с Колей вбежали в квартиру.

Хитров первым делом убедился, что родительские тапочки стоят на полу рядом с вешалкой, и с облегчением вздохнул.

— Хорошо, что никого дома нет! А то начались бы распросы: откуда да куда — сказал Филька.

Захлопнув дверь, он поставил рюкзак на пол и осторожно развязал стягивающую его горловину веревку. Хитров ожидал, что волчонок сразу выскочит но рюкзак оставался неподвижным. Лишь когда Филька протянул руку, чтобы пошевелить рюкзак, оттуда пулей выскочил небольшой волчонок с двумя короткими темными полосками на морде. Волчонок забился под стул, и что-то в нем заклокотало.

Коля Егоров присел на корточки и протянул к нему руку. Волчонок еще глубже забился под стул, пока не уткнулся спиной в стену. Он поджал хвост, кожа на его носу сморщилась как гармошка, и он вдруг щелкнул зубами. Испугавшись, Коля едва успел отдернуть руку.

— Едва меня не тяпнул!

— А ты как хотел? Чтобы он вилял хвостиком и говорил «гав, гав»? Волк тебе не дворняжка! — довольно сказал Филька.

— И что ты с ним будешь делать?

— Ясно что. Приручу и будет у меня жить!

— Ты сможешь? Диких животных приручить непросто, — произнес Коля с таким важным видом, будто был по меньшей мере дрессировщиком тигров.

— А я постепенно. Буду его подкармливать, постепенно научу кое-каким командам и буду выводить его на поводке. А когда он вырастет, спорю, он справится с любым догом или бультерьером!

Представив, как от его волка разбегаются все поселковые собаки, Хитров даже подпрыгнул от восторга.

— Родителям ты что скажешь? — спросил более осторожный Коля.

Филька поморщился:

— Это главная проблема. Спрятать его от них вряд ли удастся, а если они сразу узнают, что это волчонок, то не разрешат его держать… Тогда вот что. Я им вначале совру, что это щенок, а потом постепенно подготовлю их и скажу правду. К тому времени они уже успеют привязаться к нему и разрешат его оставить!

— Ну ты и дипломат! Все просчитал! — поразился Коля.

— А ты как хотел? С моими родственничками волей-неволей научишься: один то хочет, другой сё, а я-то не железный!

Филька отправился к кухню, вытащил из морозильника небольшой кусок мяса и принес его в комнату. Волчонок уже не сидел под стулом, а, сочтя это место слишком опасным, укрылся под кроватью. Зато под стулом на память о нем осталась лужа.

Филька лег животом на пол и заглянул под кровать. Волчонок забился под ее самый дальний угол и изучающе смотрел на мальчика. В темноте зрачки у него ярко отсвечивали желтым.

Натянув на руку толстую варежку, Филька протянул волчонку мясо. Тот не стал брать пищу из рук, но когда мальчик положил ее на пол, волчонок схватил мясо и проглотил не жуя. Филька только удивился, как быстро исчез кусок такого размера.

Ребята дали волчонку еще несколько кусочков мяса. Ничего другого малыш не ел, отказался даже от сосиски, а блюдце с молоком опрокинул, наступив лапой на край. Хотя Филька его и кормил, волчонок все равно относился к нему с недоверием: из своего угла не выходил, а когда мальчик поднес руку слишком близко, вцепился в варежку зубами и стащил ее с руки.

— Ничего, постепенно приучится, — сказал Филька, наблюдая, как волчонок трясет мордой и мотает варежку из стороны в сторону, точно принимая ее за живого врага.

Довольный победой над варежкой, малыш улегся с ней рядом и заснул. Но даже во сне он был настроже: спал прищурившись и тихонько клокотал, если замечал какое-то движение.

— Ладно, я пошел! Я к тебе еще завтра зайду, — сказал Коля Егоров которому надоело ждать, пока волчонок проснется.

С родителями все обошлось без особых осложнений. Они уже привыкли, что сын притаскивает в дом то ежей, то морских свинок, то черепах и особенно не протестовали против щенка. Правда мама стала как обычно ворчать: «Куда тебе собаку, ты и за котом-то никогда не убираешь!» и Фильке пришлось давать ей тридцать три честных слова, что он сам будет ухаживать за щенком.

«Да уж, так я тебе и поверила!» — отмахнулась мама и ушла на кухню.

— Ура! Пап, значит, его можно оставить? — торжествующе завопил Филька решивший ковать железо пока горячо.

— Посмотрим! — ответил папа, и отправился дремать у телевизора с газетой на коленях.

Это папино «посмотрим» могло означать как «да», так и «нет», но Филька отлично разбиравшийся в оттенках, уловил, что на этот раз оно ближе к «да».

Так волчонок остался у Хитровых. Малыш быстро рос, но продолжал оставаться диким. Лишь на пятый день он принял мясо из Филькиной руки: выхватил его и резко отпрыгнул, прижав уши и готовясь защитаться. Но мальчик не ударил его и не закричал, и постепенно волчонок стал к нему привыкать. Нужно было дать малышу имя, и Хитров назвал его Черные Уши. Он не выбирал этого имени из многих других, а оно как-то само прилипло к волчонку.

Волчонок по-прежнему не давал к себе прикоснуться, но когда мальчик подходил, он уже не поджимал хвост и внутри него не начинало клокотать. Днем Черные Уши обычно сидел под кроватью, а ночью, осмелев, решался на короткие вылазки до батареи или до шкафа.

Однажды утром волчонок пережил первое в своей жизни опасное приключение.

Уйдя в школу, Филька не закрыл дверь в свою комнату, и Черные Уши отважился выглянуть в коридор. Увидев рядом с вешалкой папины резиновые сапоги, он испугался и хотел убежать, но, видя, что сапоги стоят смирно и не нападают на него, осмелел и толкнул один сапог носом.

Сапог покачнулся и упал на волчонка. Заскулив, Черные Уши, не помня себя от страха, помчался по коридору и залетел в кухню. В кухне на столе сидел белый с черным кот. Увидев волчонка, он выгнул спину и зашипел, а после спрыгнул со стола и, боком подскочив к волчонку, ударил его когтистой лапой.

Черные Уши испугался и хотел убежать, но, оказалось, дверь за ним захлопнулась от сквозняка. Видя, что отступать некуда, волчонок прищурился охраняя глаза, и, когда кот снова хотел ударить его лапой, толкнул его мордой и укусил в плечо. Пасть у малыша сразу забилась шерстью, и ему пришлось бы туго, но кот оказался большим трусом. Он отскочил, вспрыгнул на мойку и принялся оттуда шипеть, но больше не нападал.

Поняв, что победил, Черные Уши с гордостью отправился под стол. Обнаружив под столом кошачью миску, он съел кусок рыбы и выпил все молоко.

На третью неделю своего пребывания у Фильки волчонок заметно вырос и стал с небольшую дворняжку. Если раньше он был коротколапым и круглым, то теперь лапы у него вытянулись, сделались длинными и неуклюжими. Своим телом Черные Уши управлял еще плохо, но вместо того чтобы ходить спокойно, все время порывался бежать, путался в лапах и падал.

Тогда же Филька впервые отважился вывести его на улицу на поводке.

Волчонку не нравилась, что какая-то веревка, привязанная к ошейнику, мешает ему бежать, куда он захочет, и он то и дело принимался рычать и даже два раза укусил веревку, но она не отпускала, и он смирился.

На улице Черные Уши вообще забыл о веревке, столько на него обрушилось сразу новых звуков, запахов и впечатлений. Грохоча пустым кузовом, проезхал грузовик с гравийного карьера; пролетела длиннохвостая сорока; прошла женщина с сумкой; проехал на трех колесном велосипеде ребенок; из окна напротив донеслась громкая, режужая чуткий слух молодого волка музыка.

Испуганный огромным неведомым миром, Черные Уши прижался к ногам мальчика которые по сравнению со всем окружающим показались ему самыми знакомыми и безопасными.

В первый день прогулки Филька ограничился тем, что дважды обошел с волчонком вокруг пятиэтажки. Черные Уши прижимался пузом к земле, старался спрятаться в высокой траве и настороженно прислушивался к каждому незнакомому звуку. Филька смотрел на него и ему казалось, он понимает, чем волк отличается от собаки: нет, ни прямым хвостом, ни темными полосками на лбу и ни другим выражением морды — это все неважно, главное его отличие — в душе. Собака зависима от человека. Она знает, что все ее заботы возьмет на себя хозяин волк же свободен и ни на кого, кроме себя, не расчитывает. Именно поэтому так сложно заставить волчонка подчиняться — он сам всегда решает, как ему поступить.

Филька уже собирался возвращаться домой, как вдруг из соседнего подъезда выскочила его одноклассница Анька Иванова, ведя на поводке Мухтара. Мухтар крупный кобель немецкой овчарки, обычно относился к Фильке хорошо и вилял ему хвостом. Но сейчас с собакой что-то произошло. Увидев волчонка, огромный пес зарычал и стал рваться с поводка. Филька и раньше читал, что обычные собаки не выносят волков, но никогда не понимал почему. Если бы Мухтар охранял стадо, а Черные Уши крал из стада баранов, тогда все было бы ясно, но Мухтар вырос в поселке и никогда в жизни не видел ни стада, ни волков — откуда же вскипела в нем вдруг ненависть к маленькому волчонку?

— Нельзя! Пошел вон! Фу, фу! — одноклассница повисла на поводке, но остервенев от лая, овчарка не слушалась и продолжала вырываться.

— Беги! Я его не удержу! — крикнула Анька, которую Мухтар мотал из стороны в сторону.

Дорога к подъезду была перекрыта овчаркой. Тогда Хитров, не задумываясь схватил волчонка под мышку, вскочил ногами на скамейку, и оттуда перебрался на росший рядом клен, одна из боковых ветвей которого изгибалась как конская спина. Сорвавшийся Мухтар лаял внизу и царапал ствол дерева передними лапами но достать волчонка не мог.

Черные Уши, не понимая, зачем мальчик его схватил, вцепился ему в палец и глубоко прокусил его, но Филька, не отпуская волчонка, ухитрился перехватить его другой рукой за шкирку так, что тот уже мог дотянуться до него зубами.

— Убери Мухтара! Скорее! — крикнул он Аньке.

— Он не убирается! Он сильнее меня! Мухтар, фу, фу! — Иванова пыталась оттащить собаку, но овчарка сопротивлялась.

Филька сообразил, что пока Мухтар видит волчонка, он не сможет его забыть и будет держать его на дереве, пока он с него не свалится.

— Завяжи Мухтару глаза свитером! — скомандовал он.

Совет оказался подходящим. Анька стащила с себя свитер, натянула его овчарке на морду и сумела затащить ошалевшего пса в подъезд. Заперев его в квартире, она выскочила на балкон. Филька как раз спустился с дерева и теперь разглядывал свой прокушенный палец. У его ног, запутавшись лапой в поводке тревожно скулил перепуганный волчонок.

— Не пойму, что нашло на Мухтара. Он словно взбесился! Никогда раньше на щенят не бросался, а этого просто разорвать хотел! — крикнула сверху Анька.

Филька хотел разъяснить, что у него не щенок, а волчонок, но подумал, что кричать об этом на весь дом не стоит. Люди встречаются разные, и многим волк даже и маленький, может не понравится.

— Пойдем, Черные Уши! Лучше нам будет посидеть дома! — сказал Филька и за поводок потянул волчонка в подъезд.

К зиме Черные Уши вырос, окреп, грудь у него расширилась, и он покрылся густой темной шерстью. Филька думал, что волки должны быть светло-серыми, но прочитал в книжке, что сереют только взрослые волки, шерсть же молодых темная.

Волчонок по-прежнему остался диким, не слушался никаких команд, и из всех домашних признавал только Фильку, а на остальных рычал. По ночам, когда в окне становилась видна луна, волчонок поднимал морду, приокрывал пасть и пытался выть, но вой у него был прерывистым и каким-то неуверенным.

Хотя Филька старался гулять с ним лишь ранним утром и поздним вечером вскоре скрывать, что у него волк, а не собака стало невозможно. Слухи об этом стали расползаться по дому, и Хитров не знал, то ли проболтался Колька, то ли молодого волка выдавал его вид.

Но слухи — это было еще полбеды, самое страшное произошло позже. Как-то когда Филька поднимался с Черными Ушами по лестнице, соседка снизу стала кричать на волчонка и замахнулась на него палкой, а он вцепился ей зубами в полу полушубка.

— Убивают! Помогите! — заголосила женщина.

Филька оттащил Черные Уши за поводок, а соседка, сыпля угрозами, метнулась вниз по лестнице.

Когда на другой день вечером папа зашел к Фильке в комнату и молча остановился у порога, мальчик уже по его лицу понял, о чем тот будет говорить.

— Ты о Черных Ушах? — виновато спросил Филька.

Отец сел на стул и строго посмотрел на сына:

— Ты обманывал нас, что это щенок. Врать плохо, но я еще могу тебя понять.

Дело в другом. Соседи по подъезду требуют, чтобы мы немедленно избавились от него. Сегодня днем я встретил участкового. Он сказал, что если мы сами не уберем волчонка, он завтра вызовет ветеринара и его усыпят.

Филька почувствовал, как ему на глаза наворачиваются слезы. Он бросился к волчонку и загородил его:

— Что? Усыпить Черные Уши! Я им не разрешу! Я их сам всех поусыпляю!

— Веди себя как мужчина! — твердо сказал отец. — Мы должны решить, что нам делать с волком, если не хотим, чтобы его убили…

Он встал и прошелся по комнате, а потом, как и его сын в трудные минуты прижался лбом к холодному стеклу:

— Я предлагаю увезти его в город и отдать в зоопарк, хотя не уверен, что его возьмут. Волк не настолько редкое животное, и в зоопарке от него могут отказаться.

Филька представил, как Черные Уши понуро сидит в клетке и ему дают еду в железной миске и бросают булки, и почувствовал, как у него в горле встает ком.

Зоопарк — это тюрьма для животных, а в тюрьме никому не может быть хорошо. В ней нет главного, без чего жизнь перестает быть жизнью, а становится прокисшим киселем — свободы.

— Не надо зоопарка! Я отпущу его в лес, — решительно сказал Филька.

— В лес зимой? Он не привык заботиться о себе и может погибнуть! — покачал головой отец.

— Он приспособится, ведь он волк.

Несмотря на то, что был уже поздний вечер, Филька оделся, пристегнул к ошейнику волчонка поводок и потянул его к дверям. Оглядываясь на мальчика Черные Уши доверчиво затрусил за ним.

— Хочешь я пойду с тобой? — спросил отец.

— Не надо, я хочу сам, — не оборачиваясь, ответил сын.

Они с волчонком медленно спустились по лестнице и вышли из подъезда.

Недавно выпал глубокий снег, и земля казалась сплошной белой равниной без улиц и дорог.

Мальчик и волк вышли из поселка и отправились к темневшему вдали Устюжанскому лесу. Филька знал, что Устюжанский лес тянется на сотни километров, и зимой становится непроходимым для человека. В лесу много зверья:

зайцы, лисы, лоси, медведи. Где-то там должны быть и сородичи волчонка. Филька надеялся, что Черные Уши найдет их и сумеет выжить.

Снег набивался в ботинки, шее было холодно без шарфа, но мальчик не замечал этого. Засидевшийся дома волчонок настойчиво тянул к лесу, хотя его лапы и проваливались в сугробы.

Двадцать минут спустя они были уже на опушке леса. Здесь Филька остановился. Подавшись вперед, Черные Уши стоял рядом и принюхивался, не обращая внимания на падавшие сверху снежные хлопья. Взгляд его был неотрывно обращен между темных елей, а уши насторожены.

— Скоро я тебя отпущу, и ты сам выбирай, как поступишь! — сквозь слезы сказал ему Филька. — Если пойдешь за мной, мы вернемся домой, а утром отвезем тебя в зоопарк. Если останешься — никогда не выходи из леса и не приближайся к людям: они испугаются тебя и пристрелят.

Пока мальчик говорил, волчонок внимательно прислушивался, точно все понимал. Потом Филька наклонился и закоченевшими пальцами отстегнул ошейник.

Волчонок сделал несколько прыжков в сторону и, не почувствовав веревки, обычно дергавшей его за шею, удивленно оглянулся на мальчика.

— Иди! Иди же! — плача, крикнул ему Филька.

Черные Уши понюхал снег, несколько секунд простоял в нерешительности, а потом быстро побежал к лесу. Уже у самой его кромки, он повернул морду, еще раз оглянулся на Фильку, точно прощаясь, и скрылся между елями.

Филька долго смотрел на его следы на снегу, а после зашвырнул ошейник в сугроб и побежал к поселку.

Рассказ двадцать третий

ДРЕССИРОВЩИК

Коля Егоров посмотрел по телевизору выступление Куклачева — знаменитого дрессировщика кошек, и ему тоже захотелось стать дрессировщиком. Так как своего кота у них не было — у мамы была алергия на кошачий пух — то Коля кликнул клич на весь 7 «А»:

— Люди! У меня к вам просьба! У кого есть кошки, принесите их ко мне в субботу!

— А котов тоже приносить? — спросил двоечник Петька Мокренко, известный тем, что всегда задавал идиотские вопросы.

— И котов тоже, — подтвердил Егоров.

— А зачем тебе наши кошки? — спросила Ритка Самойлова, обладательница роскошного кота-перса, которого звали Барон де Круазан.

— Я буду их дрессировать, как Куклачев. А когда выдрессирую, буду выступать с ними по всему миру, — объяснил Коля.

— А деньгами делиться будешь? Хочешь наших кошек за просто так использовать, без всякой материальной компенсации? — спросил Антон Данилов.

— Я о деньгах пока не думал. Я, наверное, буду бесплатно выступать! – сказал Коля.

— У меня тоже вопросец! Ты наших котов насовсем просишь или на время? – поинтересовался Филька Хитров.

— На время. Я с ними буду в выходные заниматься, а вечером вы их будете снова домой забирать.

— Ладно, — кивнул Филька. — Посмотрим, что из этого получится!

В субботу в двухкомнатной квартире Егоровых собралось сразу несколько кошек. Хорошо, что родителей не было дома, иначе им стало бы плохо. На маминой подушке, брезгливо щурясь, сидел благородный Барон де Круазан. Черный с белым кот Тимошка, принесенный Филькой, с подозрительной настойчивостью обнюхивал шторы и углы. На столе рядом с компьютером, обозревая с высоты все происходившее в комнате, сидел Васька — крупный, короткошерстный кот с расцарапанным носом и прокушенным ухом. Это был кот Петьки Мокренко, первый забияка, крысолов и попрошайка во всем поселке.

Диана, маленькая аккуратная кошечка, принадлежавшая Антону Данилову благоразумно лакала молоко из блюдца.

Сами хозяева кошек стояли в дверях комнаты и с нетерпением готовились наблюдать, как Коля будет дрессировать их питомцев.

— Трюк первый! Прыжки в обруч! — торжественно провозгласил Егоров.

Он взял обруч, приблизил его к Барону де Круазану и, поманив того сосиской, крикнул: «Алле-ап!» Но вместо того, чтобы прыгнуть, персидский кот соскочил с подушки и спрятался под шкаф. Сколько Коля не кричал: «Алле-ап!» и не размахивал обручем, Барон де Круазан не покинул своего убежища. Не манила его и сосиска: Коля подносил ее к самому носу Барона, а тот только отворачивался.

— Он у нас сосиски не любит. Он только гусиную печенку ест и специальные деликатесные консервы для кошек, — сообщила Ритка.

— Ха! Во дурак-то! — сказал Петька Мокренко. — А наш Васька даже морковь лопает и говяжьи кости. А позавчера поймал крысу и всю ее сожрал, кроме лап и хвоста.

— Крыса — это мясо, а оно нужно для мышц! — назидательно сказал Антон.

— Тьфу! Вы не могли бы о чем-то другом говорить? — поморщилась Ритка.

Отчавшись добиться чего-то от Барона де Круазана, Коля Егоров занялся филькиным котом Тимошкой.

— Трюк второй! — возгласил он. — Хождение между ног! Смотри, Тимошка, это очень просто: я делаю шаг, и ты пробегаешь у меня под ногой, делаю еще шаг и ты повторяешь то же самое.

Но несмотря на такое внятное объяснение, Тимошка все равно ничего не понял. Закончив обнюхивать штору, он вспыгнул на подоконник и стал нюхать горшки с цветами.

— Он ради сосиски ничего не будет делать! Все равно мы его рыбой кормим! – сказал Филька. — Ты сделай бантик из бумаги и попробуй заинтересовать его бантиком.

Коля сделал бантик, привязал его к нитке и, шагая, стал протаскивать его у себя под ногой. Тимошка покосился на бантик и продолжал нюхать горшки.

— Он сейчас не в настроении играть. Без настроения он не играет! — сказал Филька.

— Хорошенькое дело! — фыркнул Коля. — Представь, будет у меня выступление.

Людей соберется полный цирк, а твой Тимошка будет бездельничать. И что я зрителям скажу: «Простите, уважаемые зрители, но у кота нет настроения!»

— Оставь его в покое! Попробуй моего подрессируй! — предложил Петька Мокренко. — Мой ужасно сообразительный. У нас сосед с рыбалки вернулся, живых карасей на балконе в таз положил, а наш Васька по перилам перебрался и все украл. Сосед заметил, выскочил, а наш с последним карасем в зубах на свой балкон перебежал и там карася сожрал.

— А что сосед? — спросил Антон.

— Что он сделает? Между балконами загорожено, а лезть по перилам – сорваться можно.

Коля выкатил из-под кровати игрушечный грузовик.

— Трюк третий! Я его сам придумал! — гордо объявил он. — Нужно поставить передние лапы в кузов, а задними перебирать и толкать машину вперед.

Коля поднес сосиску к носу кота Васьки, показывая тому, что он получит если выполнит трюк. Он уже хотел убрать ее, как вдруг Васька сделал быстрое движение головой, вцепился в сосиску, выхватил ее из рук у дрессировщика и утащил за компьютер.

— Отдай! Ты ее не заслужил! — кричал на него Коля, но кот только шипел.

— Не отдаст! — убежденно сказал Мокренко. — И руку к нему лучше не засовывай, а то поцарапает!

Тем временем кошка Антона Данилова допила все молоко и теперь трогала лапкой пустое блюдце. Внезапно у Коли возникла идея. Он схватил блюдце, налил в него молока и поставил в кузов грузовичка. Кошка немедленно поставила в кузов передние лапы и стала лакать. Неустойчивый грузовичок тронулся и поехал и Диана, продолжавшая лакать, вынуждена была перебирать задними лапами. Если смотреть со стороны, похоже было, что кошка его толкает.

— Получилось! У меня получилось! — радостно завопил юный дрессировщик.

— Деньги делим пополам! Или нет, не пополам! Мне девяносто процентов, тебе — десять. Кошка ведь моя! — закричал Антон Данилов.

В этот момент грузовичок столкнулся с ножкой стула под которым сидел Барон де Круазан и опрокинулся. Испуганная Диана метнулась под шкаф. Барон де Круазан, перепугавшийся не меньше, чем она, вспрыгнул на подоконник и свалил два горшка с цветами. Кот Тимошка, приняв это за нападение, выгнул спину зашипел и сцепился с персом. Вначале коты обменялись ударами передних лап, а потом упали на бок, зажмурились и стали драть друг другу животы когтями задних лап. Они скатились с подоконника и продолжали схватку уже на полу.

Доевший сосиску кот Васька был не из тех, кто пропускает хорошую драку, не вмешиваясь. Он спрыгнул со стола и принял участие в схватке. Теперь уже три кота царапали и кусали друг друга, мяукая при этом дурным голосом.

В драке не принимала участия только Диана, наблюдавшая за ней из-под шкафа.

— Разнимите их! Вашим беспородным кошакам ничего, а моего породистого подерут! Он никогда в жизни не дрался! — перепугалась Ритка.

Коля и Филька бросились к перекатывающемуся по полу клубку и стали его растаскивать. Но вошедшие в азарт коты вырывались и бросались друг на друга.

Наконец Петька Мокренко догадался схватить лейку и разлить их водой. Коты шипя, разбежались по разным углам комнаты.

— Ты что сделал? Персов нельзя мочить! Если вода попадет ему в ухо, он оглохнет! — всполошилась Ритка.

Она схватила в охапку своего Барона фон Круазана и выбежала с ним из комнаты.

— Хватит с меня! Чтобы я еще раз согласилась принести вам своего кота! И не надейтесь! — крикнула она напоследок.

— На мою Диану тоже не рассчитывай! Я сам буду ее дрессировать и делиться ни с кем не собираюсь! — заявил Антон и тоже ушел.

Петька хотел было остаться, но его кот Васька воспользовался тем, что входная дверь открыта и улизнул на лестницу.

— Стой, паразит! Стрелять буду! — закричал Мокренко, бросаясь за ним следом.

В комнате остались только Филька Хитров и Коля Егоров.

Коля уныло сел на диван и подпер руками подбородок.

— Вот все и накрылось медным тазом! — сказал он грустно.

— Не унывай! — сказал Филька. — Кошки — животные для дрессировки слишком капризные. Попробуй кого-нибудь попроще. Кстати я тут недавно читал про тараканьи бега.

— Про какие тараканьи бега?

— Бега гоночных тараканов, — пояснил Хитров. — Их наши эмигранты после гражданской войны изобрели. Берешь большую коробку, внутри ставишь перегородки, вроде беговых дорожек, и запускаешь тараканов. Какой таракан первым пересечет финишную черту, тот и победил.

Коля с сомнением посмотрел на Фильку, а потом, моментально загоревшись новой идеей, схватил спичечный коробок и помчался в ванную ловить тараканов.

Рассказ двадцать четвертый

БИТВА ТИТАНОВ

Почти каждый месяц по 7 «А» — да что там по 7 «А», по всей школе! – прокатывались волны увлечений. Эти волны захлестывали повально всех, и не было никого, кто остался бы в стороне. Вначале увлекались роликовыми коньками затем постепенно перешли на резиновые маски монстров, с них на водяные пистолеты и брызгалки, а потом внезапно вся мужская половина седьмых классов увлеклась армреслингом, то есть борьбой на руках. Правила этой борьбы просты:

нужно поставить локоть на стол, взять ладонь соперника и, не отрывая локтя прижать ее к столу. Естественно, соперник тебе в этом нисколько не помогает, а напротив старается прижать к столу твою ладонь.

Начало новому увлечению положил физкультурник Андрей Тихоныч. Он был бывший штангист, пузатый, широкоплечий, на животе у него на желтом шнурке всегда висел свисток. К своим ученикам он относился полупокровительственно-полупрезрительно.

— Эх вы, дистрофики, вам только за удочками прятаться! Посмотрите на себя:

спины сутулые, животы вперед, вместо мышц какие-то фигли-мигли! — сказал он как-то после футбола, обозрев выстроившуюся перед ним шеренгу семиклассников.

— Я что тоже дистрофик? — обиженно спросил толстяк Петька Мокренко.

Андрей Тихоныч окинул его оценивающим взглядом.

— Ты не дистрофик, но мышцы тебе не мешает наростить!

— Мне и так силы хватает! — Петька похлопал себя по бицепсу. Хоть толстяк и не мог подтянуться ни разу, его кулаков боялись все одноклассники.

— Сейчас проверим, какой ты сильный. А ну иди сюда! — Андрей Тихоныч подошел к своему столу и поставил на него локоть.

Петька тоже поставил свой локоть, и они стали бороться на руках.

Разумеется, сколько Мокренко не пыхтел и не наваливался, победа осталась за учителем. Но Петька все равно был горд, потому что Андрей Тихоныч одобрительно похлопал его по плечу и сказал: «А ты ничего, не дохляк!»

И вот на одной из перемен Петька подошел к Коле Егорову, который в этот момент стоял рядом с Катей Сундуковой и набирался храбрости пригласить ее погулять после школы, и толкнул его в плечо.

— Чего тебе? — спросил Коля.

— Давай на руках бороться!

— Не сейчас, в другой раз! — отмахнулся Егоров.

— Ага! Струсил, дистрофик! — восторжествовал Мокренко. Слово «дистрофик» Петька услышал впервые только сегодня и рад был возможности его обновить.

В другое время Коля, возможно, и пропустил бы это мимо ушей, но теперь когда рядом была Катя Сундукова, все пути к отступлению были отрезаны. Он сел на стул и уперся локтем в парту.

— Ну давай, толстяк, покажи, что ты умеешь! — сказал он Петьке.

Мокренко уселся на ту же парту с другой стороны и сгреб ладонь Егорова своей огромной ручищей.

— Раз, два, три — начали! — скомандовал вынырнувший откуда-то Антон Данилов. Он недолюбливал Колю и рад был полюбоваться, как его руку прижмут к парте.

Мокренко засопел и навалился. Коля напряг все силы, но их хватило лишь на несколько секунд сопротивления. Его рука неуклонно кренилась к парте. Еще мгновение — и торжествующий Петька прижал ее к столу…

— Недолго мучалась старушка-дистрофушка! — издевательски сказал Мокренко отпуская его руку.

— Дохляк! Тебе даже не за удочку прятаться, а за эту… за леску! – противно расхохотался Антон Данилов, и Коле захотелось наброситься на него с кулаками. На Катю Сундукову он даже глаз не поднимал: боялся увидеть на ее лице улыбку.

Коля вскочил, оттолкнул со своей дороги Антона и выбежал из класса. Перед глазами у него стоял красный туман, а вслед неслись басистый хохот Мокренко и похожий на повизгивание смех Антона Данилова.

— Ты куда? А диктант! — крикнула ему вслед Катя Сундукова, но Коля ее уже не слышал.

Дома, отшвырнув школьную сумку в угол, он бросился в комнату родителей к большому зеркалу. Коля стащил рубашку, майку и уставился на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел долговязый сутуловатый подросток с выступающими ребрами и ключицами. Коля выпрямился изо всех сил и постарался напрячь мышцы но ничего не изменилось, только ребра обрисовались еще отчетливее.

«Дохляк, старушка-дистрофушка!» — услужливо выплыли из памяти оскорбительные слова. Это было так обидно, что Коля дал себе клятву, что не съест ни одного мороженого и ни часу не станет играть в компьютер, пока не сделается сильнее Мокренко и не сможет на глазах у всего класса прижать к парте его руку.

И Коля решил тренироваться. Первым делом он достал книгу по атлетизму и прочитал ее от корки до корки, а стены своей комнаты увешал плакатами с культуристами, чтобы вид их мышц подстегивал его. Не прошло и недели, а Егоров знал уже все про бицепсы, трицепсы, широкие мышцы спины, верхние грудные и нижние грудные, а также про сгибатели бедер, голень и пресс.

Потом он взял толстую тетрадь, составил себе график упражнений по дням недели и стал упорно заниматься, делая нужное количество подходов и с каждым разом немного увеличивая вес. Первые несколько дней мышцы ныли после тренировок, но постепенно боль становилось все слабее и слабее: тело привыкало к нагрузкам. Особое внимание Коля уделял мышцам рук и плеч — ведь именно они были нужны ему больше всего, чтобы справиться с Мокренко. По вечерам же, когда его отец возвращался домой, Коля боролся с ним на руках, отрабатывая технику.

Результаты появились не сразу — мышцы увеличивались ужасно медленно, и несколько раз подростком овладевало отчаяние: казалось, что ничего не выйдет и что лучше все забросить — и тогда одно только упрямство заставляло его продолжать упражнения.

Тем временем в 7 «А» во всю развернулось увлечение борьбой на руках. На каждой перемене устраивались настоящие турниры, на которых определялись чемпионы класса. Вторые, третьи, четвертые места могли чередоваться, первое же место крепко удерживал Петька Мокренко, которому ничего не стоило уложить любого из класса и даже некоторых старшеклассников.

— Я от природы мощный! — часто хвастался Мокренко. — У меня весь род такой. Мой дед в одиночку колесо от трактора поднимал.

— Подумаешь, колесо! Его каждый осел поднимет, — фыркнул как-то Антон, но точас пожалел об этом.

Петька схватил его за шиворот и, как морковь с грядки, сдернул со стула.

— Отвечаешь за свои слова? К твоему сведению колесо без шины сто восемьдесят килограммов весит, — мрачно спросил Петька.

— Я чего… я ничего… Если сто восемьдесят, тогда дело другое… – залебезил Антон.

— То-то же! Попробуй обычный человек поднять сто восемьдесят килограммов у него грыжа вылезет и позвоночник в узел завяжется, — уже миролюбиво сказал Мокренко, отпуская его.

Но несмотря на то, что ему частенько доставалось, Антон Данилов постоянно вертелся рядом с Петькой: ему все хотелось выведать секрет его силы.

— А ты как тренируешься? — спрашивал он.

— Никак, — говорил Мокренко. — Я ем.

Он доставал огромный пакет с бутербродами, с которыми не справился бы и десяток голодных туристов, и спокойно пожирал их один за другим.

— Шлегка подзакушу, а пошле уроков уже дома пообедаю, — с набитым ртом заявлял Петька, и глаза у Антона тихо лезли на лоб.

Прошло пять месяцев. Все это время Коля Егоров много тренировался, не говоря об этом никому из одноклассников. Если же кто-то порой и удивлялся, что плечи у Коли стали как будто шире, то в одежде разница была не так заметна, и Егорова продолжали по привычке считать слабаком.

И вот однажды Андрей Тихоныч, от которого не укрылось увлечение седьмых классов борьбой на руках, решил устроить в физкультурном зале чемпионат по армреслингу. Он отыскал даже где-то кубок — большую медную чашу с завитыми ручками, на которой было выгравировано: «Победителю состязаний.»

Посмотреть на чемпионат собралась добрая половина школы и многие родители.

Все родные Петьки Мокренко явились в полном сборе: пришла и его мать работавшая заведующей булочной, и его пузатый папа-милиционер, и даже дедушка.

Антон Данилов сразу жадно уставился на петькиного дедушку, словно проверяя нет ли у него с собой тракторного колеса. Колеса у дедушки не было, и Антон почувствовал разочарование.

Петька был уверен в своей победе. Он по-хозяйски подошел к столу, на котором стоял кубок и стал вертеть его в руках, рассматривая со всех сторон.

— Считай, что он у меня уже в кармане. Не правда ли, дистрофик? — заявил он, покровительственно похлопав по плечу стоявшего рядом Колю.

Тот ничего не ответил, а только сбросил со своего плеча руку Мокренко и отошел к своей бабушке, тоже пришедшей на соревнования и теперь разговаривавшей с Катей Сундуковой.

— А мой-то Колька уж несколько месяцев тяжести тягает. Как-то подметала в его комнате, так о гантель споткнулась и едва лоб не расшибла, — рассказывала Кате бабушка.

Смущенный Егоров бросил на бабушку раздраженный взгляд, что-то пробурчал и поспешно отступил, воспользовавшись тем, что Андрей Тихоныч стал объявлять участников соревнования.

И вот совернования начались. Они проводились по олимпийской системе, когда проигравший выбывал из борьбы, а выигравшие сражались между собой. В первом туре Филька Хитров завалил Рому Сухарева, а Мокренко притиснул к столу руку Кости Дементьева, а затем Коля услышал свое имя:

— Коля Егоров и Антон Данилов!

Антон вышел к столу и, сев на свой стул, выставил локоть. В классе он был четвертым по силе и поэтому рассчитывал на легкую победу.

— Ну что, хиляк, может сразу сдашься? — поинтересовался он.

Коля ничего не ответил, он лишь слегка прищурился и крепко ухватил ладонь Антона. Из регулярных тренировок с отцом он знал, что удачный захват — это уже полдела.

— Начали! — скомандовал Андрей Тихоныч, и в ту же секунду ладонь Антона оказалась припечатанной к столу.

— Это нечестно! Я не успел приготовиться! — завопил Данилов.

— Хорошо! Давай еще! — согласился Коля.

На этот раз Данилов схитрил и стал давить даже раньше команды. Коля не успел приготовиться и его рука наполовину сместилась к парте. Но Коля не собирался сдаваться, он собрался с силами, и, отыграв преимущество, легко приложил руку пыхтящего Антона к столу.

Данилов снова стал было возмущаться, но острый на язык Андрей Тихоныч присек его возмущение в самом корне.

— А ну катапультируйся отсюда! Иди есть манную кашу! — посоветовал он Антону.

Продолжая качать свои права, Антон отправился на свое место. Ему не верилось, что Коля, всегда казавшийся ему слабаком, так легко с ним справился.

— Желаю тебе спрятаться за леской, Данилов! — не удержавшись, крикнула ему вслед Катя Сундукова.

Во втором туре дело пошло еще быстрее. После короткой схватки Мокренко положил руку Фильки Хитрова, а Коля Егоров справился с Пашей Суховым считавшимся прежде вторым по силе после Мокренко. Теперь и Андрей Тихоныч посматривал на Колю с уважением.

— Третий финальный тур! — торжественно объявил он. — Первое место оспаривают Петр Мокренко и Николай Егоров!

Мокренко вразвалку вышел к столу и презрительно уставился на Колю.

— Ты хоть понял, на кого полез? Забыл, как я тебя заваливал?

— Хватит разговаривать! Приготовились! — скомандовал Андрей Тихоныч проверяя правильность захвата.

— Внимание! Начали! — крикнул он.

Так как Мокренко не ожидал серьезного сопротивления, в первую секунду Коле удалось немного накренить его руку, но дальше дело не пошло. Задетый за живое Мокренко навалился всем своим весом и их руки вновь вернулись к исходному положению, а потом рука Коли стала медленно склоняться к столу.

— Ну вот и всё! Кранты тебе! — просопел Мокренко, уже уверенный в своей победе.

На мгновение Колей овладело отчаяние: он почти перестал верить, что сможет справиться с великаном Мокренко.

— Держись же! Ты можешь! — крикнула Катя Сундукова.

Ее поддержка придала Коле сил. Он напрягся, вспомнил все дни тренировок – и произошло невероятное: огромная лапища Мокренко вдруг дрогнула и медленно поползла в противоположную сторону.

Состязания достигли накала, болельщики, разделившись на два лагеря ободряюще вопили, родители привстали со своих стульев.

На лице Мокренко появилось удивление, он пыхтел, потел — но его рука кренилась все сильнее и сильнее. В тот миг, как она коснулась стола, из десяток глоток вырвался изумленный крик.

— Это нечестно, тут какой-то мухлеж! — стал было вопить Антон Данилов, но его никто не слушал.

— А ну заглохни! Все было по правилам! — цыкнул на Антона Мокренко, и Данилов, знавший как опасно сердить приятеля, сразу куда-то испарился.

Тем временем физкультурник взял кубок и свистнул в свисток, призывая всех к тишине.

— Внимание! Первое место в турнире седьмых классов занял Николай Егоров!

Поздравим его! У этого парня бульдожья хватка! — Андрей Тихоныч крепко пожал Коле руку и вручил ему кубок.

В тот же миг Коля получил еще один подарок: Катя Сундукова бысто поцеловала его в щеку и почти сразу, покраснев, скрылась где-то за спинами поздравляющих. «Ради этого стоило пыхтеть с гантелями!» — подумал счастливый победитель.

Рассказ двадцать пятый

УЧЕНИК САНСЭЯ

В четверг на доске с расписанием появилось размашисто написанное объявление:

«15 МАРТА В 13 ЧАСОВ В СПОРТИВНОМ ЗАЛЕ НАШЕЙ ШКОЛЫ ПРОЙДЕТ

СОСТЯЗАНИЕ ПО РУКОПАШНОМУ БОЮ В РАМКАХ РАЙОННОЙ СПАРТАКИАДЫ «НАДЕЖДЫ РОССИИ».

ДЛЯ УЧАСТИЯ В СОСТЯЗАНИИ ОТ КАЖДОГО КЛАССА ТРЕБУЕТСЯ ЗАЯВИТЬ ОДНОГО УЧАСТНИКА.

СПОРТИВНЫЙ КОМИТЕТ.»

Прочитав это объявление в 7 «А» крепко озадачились.

— И что будем делать? Кого пошлем? — поинтересовался Антон Данилов.

— Тебя! — предложил толстяк Петька Мокренко.

— Мне еще жить не надоело! — испугался Антон. — Засветят пяткой в нос челюсть сломают — очень мне это надо. Сам иди, ты же у нас самый здоровый.

— Я… э-э… у меня дыхание короткое… Я вообще я — кхе-кхе — ангина у меня… — замялся Петька.

— Может, все это несерьезно? Выставят против нас какого-нибудь слабака, и мы напрасно волнуемся, — сказал Филька Хитров.

— Ага, слабака! Держи карман шире! — фыркнул Антон. — Я узнавал, нас выставят против сто пятой школы, а она спортивная с уклоном по самбо.

Соображаешь, что это значит?

— А ведь в самбо, по-моему, ударов нет. Там у них только броски и захваты — задумчиво сказал Коля Егоров, трогая свой бинт. Недавно, пытаясь научиться отжиматься на пальцах, он вывихнул себе запястье и теперь правая рука у него была забинтована.

Антон выразительно постучал себя костяшками пальцев по лбу:

— Ты что, дурак? У них при школе еще две секции — бокса и карате. Уж наверное они выставят на турнир самых лучших.

Слова Антона заставили ребят крепко задуматься. Воображение нарисовало им мощного, легко сидящего на шпагате соперника, который с одинаковой легкостью наносил удары руками и ногами и которому не терпелось сделать из них котлету.

— А если нам от класса вообще никого не выставлять? — предложил Мокренко.

— Так нельзя… Решат, что струсили. Если у меня снимут бинты, я пойду! – серьезно сказал Коля Егоров, и в его словах никто не усомнился, потому что точно знали, что так бы и было.

— Да ладно тебе. Лечись… Я пойду! — вдруг решительно сказал Филька Хитров.

Ребята уставились на него с удивлением.

— Ты? Да ты же драться не умеешь!

В глазах Фильки зажглась едва уловимая хитринка.

— Ничего, выкручусь как-нибудь, — сказал он. — Только мне нужна будет ваша помощь…

— Хоть мы и не знаем, что ты задумал, можешь на нас рассчитывать, – пообещал Колька Егоров.

— Отлично, тогда идите сюда и слушайте, что нужно делать! — Хитров поманил друзей к себе и стал что-то быстро шептать им.

И вот наступил день состязаний. За час до начала соревнований Петька Мокренко стоял у стены школы и зорко высматривал среди собирающихся участников того, кто был ему нужен. Заметив широкоплечего парня примерно их возраста, он подошел к нему и, кашлянув, спросил:

— Слышь, пацан, ты не из сто пятой?

Парень приостановился и всем корпусом повернулся к Мокренко. Лицо у него было широкоскулым, уверенным и задиристым. Видно было, что он умеет за себя постоять.

— Ну, из сто пятой. Дальше что? — вызывающе спросил он.

— А не из седьмого класса? — продолжал Петька.

— Ну, из седьмого…

— А зовут тебя как?

— А тебе какое дело? Ну, допустим, Рома… — сказал парень.

Мокренко сплюнул себе под ноги и, покачиваясь с носка на пятку, сказал:

— Слышь, Рома, я тебе не завидую. Сегодняшний день не кончится для тебя ничем хорошим.

— Ты чего? Нарываешься? — парень схватил Петьку за грудь свитера и встряхнул.

— Эй, эй, я-то тут причем? — Мокренко миролюбиво выставил ладони. — Я только хочу предупредить. Ты знаешь, с кем будешь драться?

— С кем?

— С самим Филькой Хитровым.

— А мне как-то по барабану! — сказал парень. — Я вашему Фильке так вломлю что он и через год не забудет.

— Ну ты даешь! — воскликнул Мокренко. — Ты что про Хитрова не слышал? Он с родителями семь лет прожил в Китае и все это время занимался там единоборствами в школе одного мастера. Он по два кирпича кулаком разбивает, а ногой в прыжке ломает толстую доску. Я сам видел… Так что считай, что я тебя предупредил.

Петька высвободил свой свитер из рук парня, еще раз сплюнул себе под ноги и удалился. Самбист из сто второй школы некоторое время постоял на месте задумчиво глядя ему вслед, а потом повернулся и пошел ко входу в школу. Вид у него был уже не такой самоуверенный.

Поднимаясь по лестнице к залу, самбист случайно услышал обрывок разговора между Антоном Даниловым и Анькой Ивановой и, заинтересованный, чуть приостановился, чтобы дослушать.

— Слышала, что вчера в парке было? — громко говорил Антон.

— Нет, не слышала. А что? — удивлялась Анька.

— Ну ты даешь! Об этом сегодня все говорят! Два каких-то здоровенных мужика напали на женщину, хотели у нее сумку отнять, да тут Филька Хитров мимо проходил и вступился. И вот результат: один мужик в больнице с переломами, а второго он в милицию сдал. Тоже, разумеется, отделал его за милую душу.

— А он не боялся? Они ведь взрослые, а он ребенок! — спросила Анька.

— Кто? Хитров боялся? — фыркнул Антон. — Да он просто бешеный! А техника у него такая, что с ним и пятерым взрослым не справиться.

Словно только сейчас заметив, что какой-то чужой парень слушает их разговор, ребята посторонились, давая ему пройти, и продолжили говорить уже о чем-то другом.

Порядком напуганный услышанным, самбист дошел до раздевалки и опустился на скамейку. Предстоящая схватка уже не казалась ему пустяковой и он жалел, что вообще согласился участвовать в этом дурацком соревновании.

В полупустой раздевалке сидел Коля Егоров с забинтованной рукой и морщась, поправлял развязавшийся бинт.

— Ты мне не поможешь узел затянуть? — попросил он самбиста.

— А что у тебя с рукой? — спросил тот, приходя к нему на помощь.

— Да вот, сложный перелом. Врачи даже не знают, срастется ли…

— А где тебя так угораздило? — сочувственно спросил самбист.

— Это все Филька Хитров. Уговорил меня с ним потренироваться. Обещал, что не будет наносить ударов, а будет их только блокировать, а потом взял и какой-то бросок провел. Я даже понять ничего не успел. Лежу на полу со сломанной рукой, а он мне говорит: «Извини, Колян, я нечаянно, у меня рефлекс сработал.» Вот свинья!

Самбист слушал его, и у него медленно отвисала челюсть.

— Это все правда? Хитров тебе руку сломал? — спросил он.

— Думаешь, я бинты для красоты намотал? — возмутился Коля. — А ты кстати что в нашей школе делаешь? Чего-то я тебя раньше не видел.

— Я на соревнования пришел. С Хитровым вашим дерусь, — уныло объяснил самбист.

— С Хитро-о-вым?! Ну я тебе не завидую: у него на тебя зуб! Он поклялся котлету из тебя сделать! Говорит, иначе, чем на носилках ты ринг не покинешь!

— Егоров с состраданием посмотрел на самбиста.

— Как поклялся? Почему? — опешил парень.

— Видишь, тут какое дело… Ему кто-то наговорил, будто ты обещал ему шею намылить, а он эти дела не любит. Уж очень он на тебя зол, никто никогда его таким злым не видел.

— И что мне теперь делать? — с мелкой дрожью в голосе спросил самбист.

— Я уж и не знаю что, сам думай… — протянул Егоров. –

Он скучающе посмотрел в окно и как бы про между прочим сказал:

— Вообще-то есть у меня один план… Как только бой начнется, ты ему сразу поддайся. Упади на пол и притворись, будто бы ты без сознания. Тогда ему сразу засчитают победу, и он тебе ничего не сможет сделать.

Дав этот совет, Коля как будто вспомнил о каком-то деле, хлопнул себя ладонью по лбу и куда-то ушел.

И вот состязание началось.

— Роман Балабан — Филипп Хитров! Весовая категория до шестидесяти килограммов! — громко объявил судья.

Услышав свое имя, самбист робко продлез под натянутые канаты и остановился в своем углу, ожидания соперника. Его била мелкая дрожь. Филька Хитров пока не появлялся — и от этого бедняге было еще страшнее. Внезапно дверь в зал резко распахнулась и появился Хитров. Он был босиком и одет в короткое черное кимоно, завязанное на поясе веревкой. На лбу у него была темная повязка с иероглифами.

Филька подлез под канаты, мрачно посмотрел на своего соперника и усмехнувшись одним углом рта, отвесил ему низкий церемониальный поклон в лучших традициях востока. Все это навеяло на его самбиста такой ужас, что он едва не убежал с ринга.

Пока секунданты одевали на них перчатки, шлемы и смягчающие удары нагрудники, Филька продолжал хмурить брови и гипнотизировать своего соперника неотрывным взглядом.

«Только бы он меня испугался, а не то мне крышка!» — думал он.

Перед самым боем противники вышли на центр ринга и, по традиции, дружески коснулись перчаток друг друга.

— Раз, два, три! Начали! — скомандовал тренер.

Филька и его соперник начали пританцовывать, держась по разным углам ринга.

«Сейчас как двинет, и я готов!» — думал Хитров.

«Почему он не наносит ударов? Здесь какой-то подвох!» — в ужасе думал его соперник.

Так продолжалось около минуты. Наконец терпение зрителей начало иссякать и Петька Мокренко ободряюще крикнул:

— Давай, Филька! Не возись с ним! Снеси его с ринга!

Видя, что дольше тянуть уже нельзя, Филька зажмурился и, сделав шаг вперед, вслепую ткнул левой рукой. Удар был совсем слабым, но его противник почему-то зашатался, сделал два заплетающихся шага и рухнул как подкошенный.

Пораженный судья досчитал до десяти, но самбист не поднимался. Он поднялся лишь тогда, когда победа была уже присуждена Фильке.

— Ничего не понимаю… Бред какой-то! — пробормотал себе под нос тренер и громко объявил:

— Техническим нокаутом победил Хитров!

Филька стоял довольный, лучась от радости, и свысока посматривал на своего побежденного противника.

«Сработало!» — думал он.

Часом спустя в отличном настроении Филька возвращался домой. Он уже подходил к подъезду, когда внезапно дорогу ему преградили несколько плечистых парней из сто пятой школы. Некоторые из них были примерно его ровестниками, а другие явно года на два-три старше. Парни окружили Фильку полукольцом. В одном из парней он узнал своего сегодняшнего соперника. «Поквитаться хочет! Ну и вломят же они мне!» — в ужасе подумал Филька.

Один из парней, самый старший и здоровый, подошел к Хитрову совсем близко.

Филька хотел уже закрыть глаза, чтобы не видеть, как к нему устремится громадный кулак, как вдруг услышал робкий голос:

— Ты того… Прости, что мы тебя отвлекаем… Нам тут Ромка рассказал, что ты семь лет тренировался у китайского мастера и все такое. Так вот мы хотели тебя попросить: ты нас приемам не поучишь?

Рассказ двадцать шестой

ПРИМЕРНЫЙ МАЛЬЧИК

Ровно в три часа дня в воскресенье раздается звонок в дверь. На пороге стоят Филька Хитров, Петька Мокренко и Коля Егоров. Они пришли на день рождения к Антону Данилову, вместе с которым они учатся в 7 «А» классе.

Хозяин выскакивает к ним в одном тапке (второй он в спешке где-то потерял) и кричит:

— Ага, притащились наконец! Ну и где мои подарочки?

Толпясь в узком коридоре, гости протягивают Антону подарки. Филька Хитров вручает книгу, Коля Егоров — модель истребителя МИГ, а Петька, хихикая, сует хозяину пластмассовую ногу от куклы.

— На, — говорит он, — владей!

— Чего это такое? — морщится Антон, пряча руки за спину, чтобы не брать ногу.

— Разве не видишь: нога! Я ее на улице нашел! — признается Петька.

— А подарок где?

— Это и есть подарок!

— Ты что издеваешься? Настоящий подарок где?

— Настоящий подарок я дома забыл. Я тебе его в другой раз принесу, – сообщает Мокренко.

— Тогда я тебя в другой раз накормлю, — ворчит Антон, но Петька уже шмыгнул в комнату. Он доволен, что выкрутился и обошелся без подарка.

Вообще-то родители дали ему деньги, чтобы он купил что-нибудь Антону, но Мокренко решил и деньги прикарманить и на день рождения сходить.

Ребята чинно садятся за накрытый стол. Они еще не привыкли к чужой квартире и немного смущены.

— А твои родители дома? — робко спрашивает Коля Егоров.

— Родителей нет. Они будут только вечером. Могу я хоть раз в году от них отдохнуть? — заявляет Антон Данилов.

Из всех глоток разом вырывается торжествующий вопль. Смущение рухнуло в один миг, всякая чинность тоже утеряна. Да здравствует день рождения!

Ребята раскладывают по тарелкам салаты, причем каждый старается навалить себе гору побольше, и начинают пировать. Филька Хитров обнаруживает на столе бутылку безалкогольного шампанского и с криком: «Ух ты, дай я открою!»

начинает откручивать проволочку.

Петьке, который уже искренно забыл, что прикарманил подарок, и теперь буйствует больше других, тоже хочется открыть шампанское и он начинает вырывать бутылку у Фильки из рук. Тот, понятное дело, не отдает и заканчивается все дело тем, что взболтанное шампанское вышибает пробку и окатывает всех липким сладким душем. Причем больше всех достается хозяину.

— Это всё ты виноват! Кто тебя просил вырывать? — орёт Филька.

— Нет ты! Сейчас ты у меня схлопочешь! — кипит Мокренко.

Они с Хитровым начинают толкаться и роняют со стола один из хрустальных фужеров. Фужер падает и разбивается. Ребята сразу притихают.

— Ну и влетит же мне! — испуганно говорит Антон.

— Да ладно тебе! Кто считает эти рюмки? Выбросим незаметно, вот и все дела! Я так всегда делаю и ничего! — успокаивает его Коля, и пиршество продолжается.

До чего же приятно уплетать салаты, запивая их соком и зная, что впереди тебя еще ждет десертный торт с мороженым!

Посреди обеда Коле приходит в голову показать Антону подаренную им модель МИГа, и он достает ее из коробки.

— Странно, — говорит он. — Куда у тебя клей подевался? Вроде был, а теперь нет!

Ребята ищут клей, но он исчез.

— Наверное, закатился куда-нибудь, когда я коробку открывал. Ладно, потом найдем. Не будем сейчас время терять, — говорит Коля.

Внезапно снова раздается звонок в дверь.

— Кто это? Родители? — спрашивает Филька.

— Для родителей еще рано. Вообще-то еще девчонки должны были придти. Так что наверное это они, — говорит Антон Данилов.

— Какие девчонки? — поражается Мокренко.

— Наши. Катя Сундукова и Аня Иванова, — объясняет Антон.

— Как! Ты их тоже пригласил? А почему нам не сказал?

— Сюрприз! — говорит Антон и задумчиво продолжает: — Это даже хорошо, что мы без них за стол сели! А то, если б они пришли раньше, ты облил бы их шампанским. А сейчас шампанского уже нет и обливать нечем.

Звонок в дверь повторяется. Филька с Антоном вскакивают и бегут открывать.

Мокренко хочет бежать, но не может — стул крепко прицепился к его брюкам.

— Ничего не понимаю. За гвоздь я что-ли зацепился? — бормочет Петька.

Коля Егоров наклоняется к стулу и начинает хохотать:

— Так вот куда делся клей от самолета! Ты на нем сидел!

— А, чтоб мне лопнуть! Отлепи меня! — требует Мокренко.

— Не могу! — вздыхает Коля. — Это молекулярный суперклей: его можно приклеить, но нельзя отклеить.

— Это ты во всем виноват, дуралей! Ты клей потерял! Давай теперь все исправляй! — вопит Мокренко.

Коля задумывается.

— Есть два выхода, — говорит он. — Первый — отрезать тебе брюки там, где они приклеились, а второй — выпилить сам стул. Но ни тот, ни другой выход не подходят, потому что тогда испортятся или брюки, или стул.

В этот момент в комнату, неестественно громко хохоча, входят девочки. Они на высоких каблуках. Глаза у них подведены, губы подкрашены, а вокруг распространяется аромат духов. Увидев девочек, Мокренко хватает Колю за рукав и шепчет:

— Не смей им говорить, что я приклеился! Не хочу, чтобы они надо мной смеялись. Ты все понял?

— Не бойся, ничего не скажу! Что я тебе, не друг, что ли? — обещает Коля.

С приходом девочек день рождения становится заметно веселее. Филька рассказывает анекдоты. Коля сдедит за музыкой, а Антон приносит из кухни десертный торт-мороженое. После торта все начинают танцевать.

— А ты что сидишь? Иди к нам! — кричит Петьке Аня Иванова.

— Не-а, мне неохота! — мрачно отказывается Мокренко.

Когда музыка стихает, Антон приглашает всех в свою комнату смотреть свой новый компьютер.

— Мне его только сегодня подарили! Я с ним еще не совсем разобрался. Петь а ты чего сидишь? Ты с нами не идешь? — говорит он.

— Да ну, чего я там не видел? — с подозрительной дрожью в голосе говорит Мокренко и делает вид, что пьет чай, хотя его чашка давно пустая.

Из соседней комнаты доносятся веселые голоса, смех и споры — все возятся с компьютером, лишь Мокренко сидит в одиночестве и энергично ерзает на стуле, но безуспешно: суперклей держит вмертвую.

Примерно через час друзья возвращаются и видят, что Мокренко, продолжая сидеть на прежнем месте, ковыряет ложкой в салате и выражение лица у него при этом недовольное.

— Тебе не было скучно? — спрашивает его Катя Сундукова.

— Мне никогда не скучно, — отвечает Мокренко, глядя в сторону.

Он дотягивается до книжного шкафа, достает первую попавшуюся книгу — это оказывается «Антология русской поэзии» и делает вид, что читает.

Ребята еще немного подзакусывают тем, что осталось, и начинают беситься.

Филька Хитров надевает на лицо резиновую маску монстра, завязывает себе глаза и с криком: «Я псих!», начинает ловить девчонок. Девчонки с радостными визгами разбегаются, а Филька, который с завязанными глазами ничего не видит, хватает Мокренко.

— Поймал! — кричит он. — Поймал! Теперь ты водишь!

— Отстань от меня со своими тупыми играми! Ты мне того… читать мешаешь! — рычит Мокренко, отталкивая его.

Хитров снимает маску и с изумлением, приоткрыв рот, смотрит на Петьку держащего в руках «Антологию русской поэзии». Ему не верится, что первый двоечник класса, прогуливающий подряд все уроки литературы, мог вдруг так измениться.

— Ты чего? Что на тебя нашло! Ты же больше всех нас любил тупые игры! – озадаченно спрашивает Филька.

— А теперь не люблю! — говорит Мокренко.

Филька отходит, надевает маску и начинает гоняться за визжащими девчонками, но то и дело недоумевающе оглядываясь на Мокренко.

Комната между тем все больше напоминает арену боевых действий. Аня роняет с подоконника горшок с цветами, а в следующую минуту Антон цепляется за стол и, стараясь удержаться, стаскивает скатерть со всеми тарелками. Пока девочки убирают осколки, Филька, желая еще больше походить на монстра, хватает с кровати покрывало и набрасывает его себе на голову. Потом они с Колькой затевают драку на подушках, а Антон, спрятавшись за креслом, стреляет в них из водяного пистолета. Рассердившись на него, Филька с Колей объединяются хватают Антона и начинают заталкивать его в шкаф. Все вещи из шкафа разумеется, выбрасываются на пол. Антон отбивается, но силы не равны, и вот он он уже, запертый, барабанит по дверце шкафа с той стороны.

В этот момент никем не замеченные из-за шума входят родители Антона и замирают на пороге. В комнате разгром. Скатерть валяется на полу, визжащие девочки прыгают под музыку на стонущих пружинах дивана, Филька с Колей дерутся на подушках, а посреди всего это бедлама на стуле скромно сидит Петя Мокренко с «Антологией русской поэзии» в руках.

— Кхм… Веселитесь, значит! А где наш сын? — негромко спрашивает отец Антона Данилова, выходя на середину комнаты.

Заметив взрослых, ребята окаменевают, словно статуи.

— Так где Антон? — повторяет его отец.

Мыча, Филька Хитров показывает на шкаф. Отец подходит к шкафу и поворачивает ключ. Из шкафа вместе со скомканными вещами выпадает его единственный сын с водяным пистолетом в руках, громко орущий: «Сейчас вы у меня все допрыгаетесь!» Увидев отца, он смущается и мгновенно замолкает.

— И что все это значит? — спрашивает отец.

— Да так… повеселились немножко… — робко отвечает Антон.

— И тебе было весело?

— Ве… весело!

— Вот и хорошо, — тихо говорит отец. — Я с тобой потом поговорю.

Антон низко опускает голову.

— Все, вечер закончен! Большое спасибо, ребята, что пришли! — стальным голосом говорит его мама, рассматривая на полу осколки своих лучших сервизных тарелок.

Присмиревшие гости, обгоняя друг друга, спешат выйти в коридор и, поскорее одевшись, улизнуть. Мокренко, испугавшись, что ему придется остаться хватается за стул и в отчаянии дергается изо всех сил. Победа! Клей отдирается вместе с тканью, и Петька быстро выскакивает за остальными.

На улице, выскочив гурьбой из подъезда, все начинают хохотать. Не смеется только Мокренко. Он злобно смотрит на Колю, а потом бросается на него и начинает кататься с ним по снегу, норовя сунуть головой в сугроб.

— Думаешь, я обо всем забыл! Сейчас я тебя научу, как модели дарить! – кричит он.

Мокренко не знает, что поздно вечером, когда разгромленная комната будет убрана, а Антон ляжет спать, его мама, оставшись наедине со своим мужем скажет ему:

— Как я все-таки завидую родителям Пети Мокренко! Пока наши олухи тут сходили с ума, он тихо сидел на стуле и читал стихи. Какая тонкая и одаренная натура!

Рассказ двадцать седьмой

В ЛИФТЕ

Когда-то давным-давно, кажется, дня три назад, семиклассники Филька Хитров, Антон Данилов, Петька Мокренко и Коля Егоров возвращались из школы.

Когда они проходили мимо двадцатипятиэтажного дома, Коля остановился и стал смотреть вверх.

— Давайте на крышу поднимемся! — предложил он.

Все сразу загорелись этой идеей, один Антон был против.

— Вы что, больные? Что нам там делать? — спросил он.

— А ничего не делать. Просто поднимемся и посмотрим. Интересно ведь, – сказал Филька Хитров.

— Это вам интересно, а мне неинтересно. Подумаешь крыша! Можно подумать, я крыш не видел. Все равно ничего не получится, — фыркнул Антон.

Толстяк Петька Мокренко толкнул Антона плечом, заставив его шагнуть с дорожки в снег:

— Какой ты зануда, Данилов! Неудивительно, что тебя в классе не любят!

Ладно, и без тебя обойдемся!

Ребята повернулись и пошли к подъезду. Антон некоторое время, раздумывая смотрел им вслед, а потом, придерживая рукой сумку, побежал догонять.

Семиклассники забрались в лифт и нажали кнопку двадцать пятого этажа.

Отсюда они расчитывали выйти на крышу, но их поджидало разочарование.

Лестница, ведущая на крышу, была загорожена железной решеткой, на которой висел большой навесной замок.

— Ну вот, говорил я, что ничего не получится! — радостно воскликнул Антон Данилов.

— Не говорил, а накаркал! — уточнил Коля Егоров, дергая замок. — И вообще что за свинство везде замки вешать! А если бы я был пожарник или из группы захвата? Может, мне на эту крышу позарез надо!

— Да что ты пристал к этой крыше! Давайте лучше на лифте кататься! – сказал Филька Хитров.

Его предложение пришлось всем по душе и, забравшись в лифт, ребята стали нажимать кнопки разных этажей. Иногда между этажами они нажимали кнопку «стоп» и принимались хохотать. Мокренко достал зажигалку и хотел жечь ею кнопки, но Коля вырвал зажигалку у него из рук и слегка постучал Петьку лбом о стенку лифта. Мокренко не очень сопротивлялся: Коля был сильнее, и он с этим считался.

— Еще раз увижу — схлопочешь по-серьезному! — предупредил Егоров.

— Ты чего взъелся? Самый юный натуралист, что ли? — поразился Мокренко. На его языке «юный натуралист» обозначало собирательное понятие человека с придурью.

— У меня отец эти кнопки меняет. Ему в институте денег не платят, вот он и подрабатывает. Всякие придурки, вроде тебя, кнопки жгут, а он потом даже по выходным ходит и меняет! Теперь понял? — объяснил Коля, сопроводив свое объяснение еще одним энергичным встряхиванием.

Сообразив в чем дело, Мокренко закрыл варежку и даже не стал требовать назад свою зажигалку.

Ребята покатались на лифте еще какое-то время, а потом едва не попались.

Случайно Филька нажал на первый этаж, забыв, что при длительном катании на лифте эта ошибка самая непростительная, потому что именно на первом этаже собирается больше всего раздраженных людей, которые не могут воспользоваться лифтом.

Хорошо еще, что Коля Егоров, спохватившись, успел нажать на «стоп», прежде, чем лифт полностью остановился. Ребята услышали, как в закрытые двери забарабанили кулаки.

— А ну живо вылезайте! Кому говорю! Надо милицию вызвать, пускай их на учет поставят! — слышали ребята гневные мужские голоса.

— Что будем делать? — дрожа, прошептал Мокренко.

— Главное без паники! Поднимемся повыше и подождем на лестнице, пока они не разъедутся по квартирам, — сказал Филька, нажимая на кнопку десятого этажа.

Они поднялись на десятый этаж, вышли из лифта и, прислушиваясь, просидели на лестнице минут пятнадцать, пока ругающиеся жильцы не разъехались по квартирам и все голоса не стихли.

— Ну вот и всё! — сказал Филька. — Теперь снова можно кататься!

— Я не буду! Я на музыку опоздаю! — опасливо сказал Антон Данилов.

— Не опоздаешь. У тебя во сколько музыка?

— В четыре.

— А сейчас только час. Нас сегодня на два урока раньше отпустили. Забыл?

Или, может, ты трусишь?

Антону не хотелось в этом признаваться, и они снова вернулись в лифт.

Минут через десять катание им наскучило, и тогда Филька придумал игру.

— Разделяемся на две команды! — сказал он. — Одна команда остается в лифте, другая — на этажах. Если та команда, которая на этажах, застукает ту которая в лифте и осалит кого-нибудь, команды меняются местами. Понятно?

— Что-то вроде лифтовых салок? — уточнил Мокренко.

— Вот именно! — подтвердил Филька. — Только чур кнопку «стоп» не нажимать а то так можно ловить до бесконечности. И слишком высоко не уезжать — мы тоже не рыжие по двадцать пять этажей за вами бегать.

Решив проверить, что получится из этой игры, ребята разделились на две команды. В первую вошли Петька и Коля Егоров, а в другую — Филька и Антон.

Антону в лифте надоело, и он радостно согласился ловить на этажах.

Едва они с Филькой вышли из лифта, как Коля, показав им язык, нажал на кнопку и лифт уехал вверх.

— Хочет заставить нас побегать. Ну да ничего, мы его проведем! — сказал Филька.

— Как? — спросил Антон.

— Элементарно. Я Кольку знаю как облупленного. Он будет отъезжать на два-три этажа и дразнить нас, чтобы закрыть дверь в последнюю секунду. А мы его перехитрим: ты останешься на месте, а я буду за ним гоняться. Он решит что мы вместе, отъедет вниз и угодит к тебе.

Определив по звуку, что лифт остановился несколькими этажами выше, Филька побежал по лестнице, а Антон остался на месте. Поднявшись на три этажа вверх Филька увидел, что Петька держит двери лифта ногой, мешая им закрыться, а Коля уже приготовил палец, чтобы нажать на кнопку. Запыхавшийся Филька рванул к ним, но, как и ожидал, не успел. Мокренко мгновенно убрал ногу, Коля нажал на кнопку, и хохочущий лифт уехал, что называется, из-под филькиного носа.

«Пускай теперь Антон их ловит, а я их наверху покараулю!» — подумал Филька и стал неторопливо подниматься на лестнице.

Он остановился на следующем этаже и, приложив ухо к закрытым дверям шахты прислушался. Он услышал снизу смех Мокренко и досадливый вопль Антона и понял что тот тоже не успел. Значит, они просчитались: лифт остановился этажом выше и пока Данилов подбегал к нему, снова успел уехать.

Фильку захватил азарт и началась беготня. Он носился и подкарауливал лифт на всех этажах, но всякий раз опаздывал. Наконец, окончательно выбившись из сил, Филька додумался никуда не бегать, а остаться на месте и, устроив засаду ждать, пока дичь сама не наскочит на охотника. Но сегодня ему определенно не везло. Когда минут через пять лифт все-таки остановился на его этаже, и Филька, дождавшись, пока откроются двери, прыгнул внутрь с криком: «Ну вот вы и попались!», оказалось, что в лифте уже был Антон.

— Я их раньше поймал! Они на моем этаже остановились, а я как схвачу Мокренко за ногу, он аж заорал! — взахлеб рассказывал он.

— Ладно, давайте теперь меняться! Мы вас с первой попытки накроем! – недовольно заявил Коля.

Мокренко с Егоровым хотели уже выскочить из лифта, как вдруг Филька Хитров посмотрел на свои пустые руки и сказал:

— Эй, постойте! А где мой рюкзак?

— Наверное, ты его где-нибудь забыл, когда мы по этажам бегали, – предположил Антон.

— Ага, точно! А на каком этаже я его забыл, не помнишь?

— Откуда я знаю?

— Вот так совпадение: и я тоже не знаю! — сказал Филька. — Ну и дела!

Значит, придется обойти пешком все двадцать пять этажей и искать мой рюкзак.

Филька вышел из лифта и, размышляя о своем хроническом невезении, стал подниматься по лестнице.

Внезапно на одной из площадок взгляд Фильки натолкнулся на колесо, похожее на велосипедное. Он поднял голову и понял, что колесо принадлежало инвалидной коляске. На ней с ногами, прикрытыми пледом, сидела большеглазая девочка с длинной косой и держала в руках его рюкзак. Филька замер.

— Привет. Это твой? — спросила девочка, протягивая ему рюкзак. Голос у нее был вполне независимый, словно она с самого начала пресекала все попытки ее жалеть.

— Мой, — подтвердил Филька.

— Я так и поняла. У тебя лицо было такое, будто ты что-то ищешь.

Филька взял рюкзак и, помолчав, спросил:

— Ты… это… тут чего, лифта ждешь?

— Давно, но он почему-то все время занят.

— Это мы играли… ну бесились, короче… Двое уезжали, а мы их ловили… по этажам за ними бегали… — буркнул Хитров, чувствуя себя виноватым.

Он ожидал, что девочка будет возмущаться и ругать их, как ругали те люди внизу, но она только вздохнула с легкой завистью.

— Везет некоторым, — сказала она. — Я бы тоже, наверное, поиграла, если бы смогла. Но с этой штукой не побегаешь.

— А ты совсем не можешь ходить? — осмелев, спросил Филька.

Девочка серьезно взглянула на него и, поняв, что он не хочет ее обидеть сказала:

— Врачи говорят, чтобы я не отчаивалась, но я думаю, что они меня утешают.

Я ведь даже не чувствую ног.

— А как это с тобой случилось? От рождения?

Девочка покачала головой.

— Нет, я сама виновата. Когда я училась во втором классе, меня не пустили гулять и закрыли в комнате на ключ. Тогда я назло родителям решила спуститься по веревке… Знаешь, такой бумажный шпагат? Он оборвался, а я упала с третьего этажа на спину и сломала позвоночник. Что-то там не срослось… В общем, с тех пор я не хожу.

Голос девочки звучал как натянутая струна, а сама она смотрела куда-то вниз, и Филька понял, чего ей стоит это рассказывать. Это слушать про чужие несчастия просто, а когда это произошло с тобой…

— А ты в школу ходишь? — спросил он, помолчав.

— Нет. Ко мне учителя домой приходят, дают задание, учебники приносят, а потом проверяют.

— А ты в каком сейчас классе?

— В седьмом.

— И я в седьмом! — обрадовался Филька. — Выходит, мы ровесники. А как тебя зовут?

— Настя.

— А меня Филипп, ну это если полное. А ты можешь называть меня Филька.

Меня все друзья так называют.

В этот момент на их этаже остановился лифт, дверцы его разъехались и выглянуло длинное лицо Антона Данилова.

— Вот ты где, олух пучеглазый! А мы тебя орали, орали! Кольке с Мокренкой надоело тебя ждать, и они домой ушли. Ну что нашел свой чемодан? — начал тараторить Антон, но, увидев девочку на коляске, осекся и нелепо открыл рот.

— Закрой жевательный инструмент и вылезай! — строго сказал ему Филька.

— Зачем? — спросил Антон.

— На спрос, а кто спросит, тому в нос! — пробурчал Филька.

Он вытащил Антона из лифта и помог Насте въехать в него. Широкая коляска заняла всю кабину, и в лифте больше ни для кого не осталось места.

— Знаешь что, ты поезжай вниз, а я к тебе по лестнице спущусь! — сказал Филька девочке и стрелой помчался к лестнице.

Девочка удивленно посмотрела на него, а потом нажала на кнопку и двери лифта закрылись.

— Эй, ты куда? На что она тебе сдалась? Влюбился ты в нее, что ли? – закричал Антон, догоняя Фильку.

— А тебе какое дело? — огрызнулся на него Хитров.

— Мне никакого. Но она же того… больная! Видел, как она колеса руками крутит? Разве в таких влюбляются? Я тебя как друга предупреждаю.

Филька остановился, с перекошенным лицом повернулся к Антону, а потом схватив его за куртку, вытер его спиной оштукатуренную стену.

— Ты чего, псих? Я тебе как другу… Я тебя на лифте искал, а ты… – пораженно забормотал Антон.

— Это ты больной, а не она… У тебя вместо сердца — толстая мозоль! –

Филька оттолкнул Антона так, что тот сел на ступеньки, а сам быстро побежал по лестнице. Данилов недоумевающе смотрел ему вслед и крутил у виска пальцем.

— Псих! — крикнул он тонким испуганным голосом. — Тебе лечиться надо!

Сбежав с двенадцатого этажа, Филька порядком устал и запыхался. Настя уже ждала его на площадке возле лифта.

— Уф! — сказал Филька. — Я не очень опоздал? Думал, ты уже на улицу выехала! Давай я тебя свезу!

— Мне не нужно на улицу! — сказала девочка. — Я ехала к бабушке на двадцатый этаж.

Тут только Хитров сообразил, что девочка без куртки, в одном только тонком свитере — а в таком виде зимой на улицу не выбираются.

— А зачем же ты вниз ехала? — удивленно спросил Филька.

— Здрасьте, а кто мне сказал: «Ты поезжай вниз, а я по лестнице спущусь?»

Я даже ничего объяснить не успела, вот и поехала вниз! — весело сказала Настя.

— Тогда поезжай снова наверх! — сказал Филька, вкатывая девочку назад в лифт.

— А ты? — спросила Настя.

— А я пешком, все равно мы вместе не поместимся! — сказал Филька.

— Может, тебе подождать, пока я поднимусь, и еще раз лифт вызвать? – спросила Настя.

— Нет, — замотал головой Филька. — Пешком быстрее! Ну пока! Наверху я тебе кое-что скажу!

И он снова помчался к лестнице. На этот раз бежать уже было проще – сказывалась тренировка. Где-то на уровне восьмого этажа ему попался спускавшийся Антон, но, увидев Хитрова, он сразу отвернулся в другую сторону:

видно было, что обижен. Однако Фильке это было безразлично, ведь на двадцатом этаже его ждала Настя.

Как и внизу, она сидела в коляске у лифта и смотрела на Фильку своими серьезными большими глазами.

— Что ты мне хотел сказать? — спросила Настя.

— Я… уф… хотел… уф… сказать: «Давай с тобой дружить!» — отдуваясь сказал Филька.

Девочка звонко засмеялась:

— А внизу ты мне этого не мог сказать?

— Внизу было бы не то, — сказал Хитров. — Ну так: да или нет?

Настя еще раз взглянула на него.

— Да, конечно, да! — сказала она, чуть помедлив.

— Вот и хорошо! — обрадовался Филька. — Я буду с тобой уроками заниматься:

объяснять тебе домашнее задание и все такое прочее.

— В самом деле? А ты как учишься? — спросила Настя.

— Очень по-разному. В основном балансирую между тройками и четверками. Но не потому, что я глупый, просто у меня как-то руки до учебы не доходят, – неохотно признался Филька.

— Все равно будет здорово, если ты со мной позанимаешься! — улыбнувшись сказала Настя.

— А у тебя какие оценки? — подозрительно спросил Хитров.

— Э-э… Неважные… Больше двоек, но бывают и тройки! — замявшись сказала Настя.

— Ничего… До четверки как-нибудь вытянем! — великодушно пообещал Филька.

Ему было приятно, что Настя учится еще хуже, чем он.

Договорившись зайти к ней завтра после школы, Филька как на крыльях полетел домой. Лифтом он снова не стал пользоваться: ему вдруг захотелось пробежаться. Он чувствовал необыкновенный душевный подъем и безотчетную радость, заставлявшую его прыгать через три ступеньки.

А Настя тем временем сидела у бабушки и улыбалась, глядя в окно. Она представляла, как завтра троечник Филька будет с ней заниматься, не зная, что она круглая отличница и опережает программу на добрых полгода.

«Не буду ему ничего говорить, пока не буду!» — решила она.

Рассказ двадцать восьмой

УЖАСНАЯ НОЧЬ

В сентябре учитель физкультуры Андрей Тихоныч решил организовать в школе секцию туризма.

— Внимание, 7 «А»! Это даже не столько секция туризма, сколько школа выживания в ествественных условиях! — горячо рассказывал он на уроке. — Мы будем ходить в походы в неосвоенный лес, ночевать в палатках, разводить костры, печь картошку. Будем учиться находить дорогу с компасом и без компаса строить шалаши, укрываться от дождей, охотиться!

— Как это мы будем охотиться? Нам что оружие выдадут? — стал допытываться Антон Данилов.

— Оружия нам не выдут, но у нас будет моя двустволка. Возможно, я кому-нибудь дам из нее пострелять, разумеется, при соблюдении мер безопасности… — туманно пообещал Андрей Тихоныч.

Перспективы были столь заманчивыми, что Филька Хитров, Коля Егоров, Петька Мокренко и Антон Данилов соблазнились и записались в секцию.

— Вот и отлично, я всегда знал, что вы настоящие мужчины! — Андрей Тихоныч крепко пожал каждому из них руку.

— Мы тоже хотим ходить в походы! Нам можно? — спросили Катя Сундукова и Аня Иванова.

— Нельзя! Девчонок не брать, они будут только мешаться и проситься к мамочке! — завопил Петька Мокренко.

— Кого брать и кого не брать, я сам решу! — нахмурился Андрей Тихоныч и записал Катю с Аней в секцию.

— А когда первый поход? — жадно спросил Филька Хитров.

— Поход будет в субботу. Собираемся у школы в шесть утра! Возьмите с собой только самое необходимое. Скажете родителям, что вернемся мы в воскресенье вечером.

— В воскресенье через сколько недель? — уточнил Коля, решивший почему-то что они уходят в лес чуть ли не на месяц.

— В воскресенье на другой день. Первый поход будет только с одной ночевкой. Ко всему надо привыкать постепенно, — сказал Андрей Тихоныч.

— А-а! — разочарованно протянул Коля.

И вот в субботу рано утром на школьный двор стали подтягиваться участники похода. Первым примчался все тот же Коля, который, боясь опоздать, поставил себе будильник аж на четыре часа утра и уже в пять был у школы. В половину шестого явился Петька Мокренко, жуя на ходу большой бутерброд с колбасой.

— Чтобы меньше нести, — объяснил он Коле.

Филька Хитров и Аня Иванова пришли без пятнадцати шесть. Аня вела на поводке Мухтара — большого бестолкового кобеля немецкой овчарки. Мухтар не понимал, куда они идут, но все равно радовался и от нетерпения крутился на месте.

— Иванова, зачем собаку притащила? — крикнул Мокренко.

— Чтоб ты спросил! — вызывающе ответила Аня.

Ровно к шести подошла обязательная Катя Сундукова и почти сразу после нее Андрей Тихоныч. Учитель был в толстом свитере, с рюкзаком и двуствольным ружьем.

— Ну что, все собрались? — бодро спросил он.

— Антона Данилова нет! — осмотревшись, сказал Филька.

— Проспал, наверное. Ладно, ждем десять минут и идем без него, — сказал Андрей Тихоныч.

Они прождали десять минут, но Антон так и не появился. Думая, что он уже не придет, они пошли к остановке, чтобы ехать в сторону Устюжанского леса, как вдруг откуда-то до них донесся крик и ребята увидели догонявшего их Антона.

Данилов пошатывался под тяжестью громадного рюкзака, пригибавшего его к земле. Он был в зимней куртке с капюшоном, из-под которой выглядывали горловины по меньшей мере трех свитеров, в высоких сапогах и в толстой вязаной шапке, будто собрался не в Устюжанский лес, а по крайней мере в тундру. На бегу Антон все время испуганно оглядывался и, едва добежав до остановки первым взгромоздился в подошедший автобус.

— Уф! — выдохнул он, когда двери автобуса закрылись. — Не догнала!

— А кто за тобой гнался? — спросила Аня Иванова.

— Мама. Она хотела дать мне еще шерстяное одеяло с подушкой и кофту на пуговицах. Мало мне будто двадцати банок тушонки, кастрюли, термоса, спального мешка, двух буханок хлеба и топора, и это не считая всякой запасной одежды пяти пар носок и банки с бульоном.

— Какой банки с бульоном? — спросила Катя.

— Ясно какой, трехлитровой. «Сыночек, проголодаешься, перельешь бульончик в кастрюльку, подогреешь и поешь,» — передразнивая маму, ответил Антон и отвернулся к окну.

Вскоре автобус остановился на краю шоссе. Ребята вышли из него и, помахав знакомому шоферу, зашли в лес. Первым по засыпанной листвой тропинке шел Андрей Тихоныч, а последним, согнувшись под тяжестью огромного рюкзака тащился Антон Данилов.

Погода стояла солнечная, сухая, листья только-только были тронуты желтизной, а в воздухе была разлита та необычайная ясность, какая бывает лишь ранней осенью. Прогулка по лесу всем, кроме навьюченного Антона, доставляла удовольствие. Андрей Тихоныч изредка поправлял на плече ружье и внимательно оглядывал траву: в этой траве он нашел уже два белых гриба и один подберезовик. Другие грибы, всякие там чернушки и свинушки, он не брал.

Коля Егоров то и дело посматривал на компас и важно записывал что-то в блокнот, очевидно воображая себя первопроходцем. Филька болтал с девчонками, а Петька, до этого долго выпрашивающий ружье у Андрея Тихоныча, теперь развлекался тем, что то и дело с воплями выскакивал из-за деревьев, стараясь кого-нибудь напугать.

Внезапно Антона озарило, как не тащить с собой кучу ненужного барахла.

Отстав от остальных, он выкопал под елью яму и положил в нее банки тушонки батон колбасы, буханку хлеба, один из пакетов с бутербродами, топор, две пары запасных ботинок, носки, спортивные штаны и кастрюлю. Теперь из вещей у Антона остались только термос, спальный мешок, спички и банка с бульоном.

Поразмыслив, Данилов вылил бульон в траву, а пустую банку забросил в кусты.

Завалив спрятанные вещи листьями и решив забрать их на обратном пути, Антон в самом хорошем настроении помчался догонять остальных.

В полдень туристы устроили часовой привал.

— Костра разводить не будем! Перекусим, отдохнем немного и в путь! И смотрите, не жадничайте! Помните, что туристический стол общий! — сказал Андрей Тихоныч.

Аня Иванова и Катя расстелили на траве скатерть, и все стали выкладывать на нее взятую в дорогу провизию, чтобы потом честно разделить ее. В стороне от общего стола остался только Петька Мокренко.

«Как же! Буду я делиться! Нашли дурака!» — подумал Мокренко и, прихватив с собой пакет с бутербродами, незаметно укрылся за большой елью.

Петька надеялся подкрепиться в одиночестве, но не тут-то было. Голодный Мухтар учуял запах колбасы и помчался к Петьке. Тот вскочил, и, вопя, стал улепетывать со всех ног, держа пакет с бутербродами над головой.

— Убери собаку, ду-ура! — вопил Мокренко, петляя между елками.

— Брось ему бутерброд! — кричала ему Аня.

— Не брошу!

В этот момент Петька зацепился ногой за корень и растрянулся во весь рост а подбежавший Мухтар вырвал у него пакет и утащил куда-то за елки. Вернулся он только через десять минут, виновато виляя хвостом и, разумеется, без бутербродов.

— Я же кричала тебе: «Бросай бутерброд!» Надо было от него откупиться! – сказала Аня.

— Тупой у тебя пес! Дрессировать его надо было! — проворчал раздраженный Мокренко.

— Его дрессировали! Он и «сидеть» и «лежать» знает! — обиделась за Мухтара Аня. — Просто у него слабость к вареной колбасе. Мясо оставляй хоть на столе – не тронет, а колбасу обязательно стащит.

Подкрепившись, туристы продолжили свой путь. Довольный и сытый, Мухтар бежал теперь рядом с Андреем Тихонычем, видимо, выбрав его своим временным хозяином и, выслуживаясь, громко облаивал всех ворон и все мышиные норы.

Изредка Мухтар с презрением оглядывался на остальных, будто желая сказать:

«Вот мы делом занимаемся, охотимся, а вы-то тут зачем?»

— Ты бы лучше зайцев искал, чем ворон распугивать! — говорил Мухтару Андрей Тихоныч, но пес не понимал и по-прежнему лаял на каждую мышиную нору и на каждую скользнувшую в ветках белку. Ему было все равно за кем охотиться лишь бы был сам процесс.

Ельник наконец закончился и начался просторный березняк. Катя Сундукова догнала физкультурника и пошла рядом с ним.

— А Устюжанский лес большой? — спросила она.

— Ты же знаешь, что большой, — ответил Андрей Тихоныч.

— И заблудиться в нем можно? — Катя продолжала гнуть свою линию.

— Еще как!

— Мы не заблудимся, мы идем по азимуту! — важно заявил Коля Егоров показывая компас.

Катя с недоверием покосилась на него.

— Вот сам и иди по азимуту! А я ногу натерла! — сказала она жалобно. Весь предыдущий разговор она затеяла только для того, чтобы пожаловаться, что она натерла ногу.

— Ха! Андрей Тихоныч, пристрелите ее, чтобы не мучалась! — захохотал Антон.

— Кать, хочешь я тебя понесу? — предложил Коля Егоров.

— А ты не уронишь? Давай неси! — не заставляя себя долго упрашивать, Катя забралась к нему на спину и крепко ухватилась руками за шею.

— Я тоже ногу натерла! — Аня Иванова капризно повернулась к Фильке которому, как она знала, она нравилась.

Филька со вздохом подставил свою спину, но не успела она забраться на нее верхом, как Коля Егоров, споткнувшись, упал вместе со своей взвизгнувшей ношей.

— Вообще-то у меня уже прошла нога! Я и сама дойду! — быстро сказала осторожная Аня, убедившаяся, что ездить верхом на тринадцатилетних мальчиках опасно для жизни.

Часам к пяти туристы вышли на небольшую поляну. Андрей Тихоныч оценивающе взглянул на уставших ребят и сбросил свой рюкзак в траву.

— Ладно, на сегодня хватит. Здесь мы остановимся на ночевку! — сказал он.

— Ура! — радостно завопили все.

Но отдохнуть удалось не сразу. Филька вместе с Антоном остались раскладывать палатки, а Коля с Петькой были посланы в лес за хворостом и дровами.

Тем временем Андрей Тихоныч решил немного попрактиковаться в стрельбе. Он отошел на другой конец поляны, поставил на упавшее дерево пустую банку из-под консервов и, отойдя шагов на тридцать, стал целиться.

— БАБАХ! — загрохотало ружье.

— Недолет! — пробормотал Андрей Тихоныч.

— БАБАХ! — загрохотало ружье второй раз.

— Перелет! — пробормотал Андрей Тихоныч.

Услышав выстрелы, из леса выскочили Петька с Колей. Коля держал в руке топор.

— Где они? — закричал он.

— Кто «они»? — удивился учитель.

— Бандиты!

— Нет тут никаких бандитов!

— Да?.. А я думал, на вас напали! — разочарованно сказал Коля.

Петька подозрительно уставился на ружье в руках Андрея Тихоныча.

— Вы куда стреляли? — спросил он.

— А тебе-то что? В мишень!

— И попали?

Физкультурник замялся было, но его выручила Анька Иванова.

— Конечно, попал! Я сама видела! Знаете, как Андрей Тихоныч стреляет!

Почти не целясь, как снайпер!

Услышав это подтверждение меткой стрельбе учителя, все уставились на Андрея Тихоныча с уважением, а тому осталось только скромно пожать плечами.

Вспомнив о своем обещании, он позволил ребятам выстрелить по одному разу. Как они не хорохорились мальчишки и как не хохотали над неудачами тех, кто стрелял до них, никто так и не смог сбить банку.

— Я всего на милиметр промахнулся! Вот так вот рядом пролетело! – утверждал Коля.

Андрей Тихоныч перезарядил ружье и передал его девочкам.

— Напрасный перевод патронов! — заявил Петька Мокренко.

— Это мы сейчас увидим! — Аня Иванова долго прицеливалась, потом закрыла глаза и, оглушительно взвизгнув, выстрелила.

— Ха! Мимо! — воскликнул Антон и, наблюдая, как ружье переходит к Кате добавил: — Уж если эта попадет, я готов дождевого червя съесть!

Катя деловито взяла ружье и, покрутив его в руках, спросила:

— Куда нажимать?

— Вот сюда! — насмешливо объяснил Антон.

Катя нажала на спуск. Пробитая дробью сразу во многих местах, жестянка с грохотом слетела с дерева. Андрей Тихоныч пораженно почесал в затылке.

— Н-да… Ну ты, Сундукова, даешь! — сказал он.

— Я попала! Попала! — закричала Катя, а Филька Хитров взял палку и, ни слова не говоря, стал ковыряться в земле.

— Ты чего делаешь? — с подозрением спросил Антон.

— Дождевого червя ищу! Кто-то из нас, по-моему, обещал его съесть? – объяснил Хитров.

К тому времени, как в лесу стемнело, на поляне уже потрескивал веселый костер, а в стороне, чтобы их не прожигали искры, была разложены три палатки:

одна большая четырехместная для мальчишек, двухместная — для Ани с Катей и одноместная для Андрея Тихоныча.

Проголодавшиеся туристы жадно ели подгоревшую печеную картошку и пахнущий костром суп, приготовленный девочками.

После ужина все еще долго не могли улечься спать и, сидя у костра рассказывали друг другу страшные истории.

— А вообще-то здесь в лесу медведи есть, не говоря уже о волках, — вдруг серьезно сказал Андрей Тихоныч.

— Какие медведи, живые? — ахнула Анька Иванова.

— Не дохлые же! — заявил Коля Егоров. — Мне отец историю рассказывал, как на одного из его знакомых напал медведь. А другой его знакомый, тоже охотник провалился зимой в медвежью берлогу.

— И что? Медведь его задрал?

— Не успел. Он успел руками ухватиться и вылез, а потом, пока медведь еще не проснулся, быстро убежал.

— Про этот случай я не слышал, но что медведи иногда нападают на людей – случается, — авторитетно подтвердил Андрей Тихоныч. Зевнув, он отвинтил крышку плоской солдатской фляжки и сделал несколько глотков.

— Что это у вас? — спросил любопытный Петька.

— Это лекарство. Снотворное. Мне врач прописал, — объяснил Андрей Тихоныч промокая губы рукавом.

Ребята еще некоторое время поговорили о медведях и вообще о хищниках, а потом разошлись по палаткам. Андрей Тихоныч отправился в свою палатку, залез в мешок и вскоре захрапел, а ребята не спали и продолжали рассказывать друг другу страшные истории. Филька рассказывал про гроб на колесиках, Коля Егоров — про проклятые клады и про мертвецов, Петька — про кровавую руку, а Антон – про животных-людоедов, которые месяцами могут выслеживать своих жертв.

— Ладно! — сказал наконец Коля, зевая. — Давайте спать!

Ребята стали забираться в спальные мешки, как вдруг снаружи, со стороны леса, до них донесся отчетливый, томящий звук.

— Что было? — испуганно спросил Петька.

— Не знаю! — прошептал Филька.

Звук повторился, на этот раз ближе.

— Может, птица? — спросил Антон.

— Ага, птица… Как бы не так! Ты слышал, как ветки под лапами трещат? – сказал Коля Егоров.

— Тшш! Кажется все стихо! — прошептал Филька.

Ребята выбрались из спальных мешков и стали напряженно вслушиваться в тишину. Несколько минут все было как будто тихо, а потом со стороны костра раздалось какое-то потрескиванье и такой звук, будто крупное животное встряхнуло головой.

— Опять! Уже совсем близко подобрался! Надо ему кого-нибудь одного выкинуть, чтобы он всех не съел! — прошептал Петька, вцепляясь Антону в плечо.

Коля осторожно отогнул полог палатки и выглянул. Ему почудилось, что на фоне углей костра мелькнуло что-то темное и скрылось за ближайшим кустом.

— Ты видел? — прошептал он Фильке.

— Видел!

— Как ты думаешь, кто это?

— Наверное, медведь-людоед! — подрагивающим голосом ответил Филька. –

Кругами ходит! Ждет момента, чтобы напасть!

— И что нам теперь делать? — спросил Антон.

— План простой! Надо разбудить девочек, чтобы их не застигли врасплох! –

Коля Егоров быстро по-пластунски вылез из палатки. Филька Хитров пополз за ним, а в палатке остались только Антон с Петькой.

— Пошли за ними! — предложил Антон.

— Что я больной, что ли? Я в палатке останусь! — отказался Мокренко.

— Тогда и я останусь! — сказал Антон. Он уже жалел, что спрятал свой топор вместе с остальными тяжелыми вещами.

Они некоторое время просидели в палатке, стараясь держаться подальше от ее входа, как вдруг хриплое дыхание раздалось где-то совсем близко, и одна из стенок палатки промялась, будто бы в нее ткнулась чья-то морда.

— А-а! Нападает! Караул! — завопили они и кинулись вон из палатки.

Заскочив в соседнюю палатку к девчонкам, они налетели на остальных и образовали на полу палатки кучу малу.

— Оно там! Бежит за нами! Спасайтесь! — крикнул Антон, выбираясь наверх.

Аня оглушительно взвизгнула. Так визжать — до закладывания ушей у окружающих — во всем классе умела только она.

— Будем защищаться! Главное не впустить его внутрь! — Коля схватил туристический топорик и занял оборону у входа. К нему присоединились Антон Петька и Филька.

— Где твой Мухтар? — спросил Филька у Ани.

— Он спит, — уныло сказала Аня, на минуту переставая визжать.

— Как спит?

— А так спит. Он переел, а когда он переедает, его не добудишься.

— Хорош защитничек! — фыркнул Петька.

Это была ужасная ночь: темная и безлунная. Ребята сидели, забившись в палатку, и слушали, как вокруг ходит и дышит неведомый зверь.

— Надо бежать к Андрею Тихонычу и разбудить его! Пусть возьмет ружье! – сказала Катя Сундукова.

— Вот сама и беги! Разве медведю что-то дробью сделаешь, он от нее только еще больше рассвирепеет! — отозвался Антон.

— Без паники, Данилов! Никто никуда не побежит! Он не понимает, что такое палатка! — рявкнул Филька.

Не выходя наружу, ребята несколько раз принимались громко кричать стараясь разбудить Андрея Тихоныча, но тот продолжал как ни в чем не бывало храпеть, ничего не слыша из спального мешка.

За ночь никто из ребят не сомкнул глаз: все, кроме девчонок, по очереди несли дежурство у входа, крепко сжимая туристический топорик.

Наконец под утро, когда небо начинало уже сереть, храп из палатки учителя умолк и оттуда, потягиваясь со сна, появился Андрей Тихоныч. Он подошел к костру и поворошил ботинком затухшие угли.

Филька, дежуривший у входа в палатку, замахал руками и зашипел, стараясь незаметно привлечь внимание учителя, но Андрей Тихоныч лишь удивленно взглянул на него.

— Не ходите туда! Там медведь! Осторожно! — закричал во весь голос Филька услышав, что сопение с другой стороны палатки усиливается.

— Медведь? — удивился учитель. — Где?

— Да там, сзади палатки! Не ходите туда! Нет! — закричал Филька.

Но было уже поздно. Андрей Тихоныч обошел палатку, уставился на что-то и вдруг расхохотался.

Набравшись смелости, Филька и Коля выглянули из-за его спины и тоже стали хохотать. Пощипывая траву, позади палатки стояла большая черная коза с болтавшимся у нее на шее обрывком веревки. Коза подняла голову и издала тот самый звук, который так пугал ребят ночью.

— Вот мы олухи! Откуда она здесь взялась? — спросила Катя.

— Не знаю, потерялась наверное! Надо ее поймать и отвести хозяевам! – сказал Коля и погнался за козой. Рядом с ним, норовя огреть ее гибкой хворостиной, мчался Петька.

— Я тебе отомщу! Покажу, как нас ночью пугать! — вопил он.

Внезапно деревья стали редеть, и ребята выскочили к шоссе, с другой стороны которого начиналась деревня. Пораженные, мальчишки замерли как вкопанные, а коза, с сумасшедшим блеяньем перескочив на другую сторону затерялась где-то в деревенских огородах.

— Ну и ну! Выходит, мы сделали крюк и вышли к шоссе! — удивился Андрей Тихоныч, когда ребята рассказали ему о том, что видели.

Вот так и завершился первый поход. Кстати, вещи Антона Данилова так и остались в лесу. Сколько он потом не искал, ему так и не удалось найти ту высокую сосну, под которой были зарыты его сокровища.

— Вот так и возникают легенды о кладах! — сказал Филька Хитров. — Ничего не унывай, Данилов! Ты не нашел, значит археологи найдут лет так через десять тысяч!

Рассказ двадцать восьмой

ЖИЛ-БЫЛ ОНЕГИН

Филька Хитров читал очень редко — у него попросту не хватало на это времени. Ну как тут будешь читать, когда по телевизору идет боевик, или в компьютерной игре ты всякий раз застреваешь на третьем уровне, или приятель зовёт на улицу обливаться из брызгалок?

Как-то раз Максим Максимыч задал выучить наизусть отрывок из «Евгения Онегина», тот самый, где поэт рассуждает о чьем-то хворающем дядюшке с правилами. Понадеявшись на русский авось, Филька ничего не выучил, а на следующий день, по-орлиному обозрев с высоты своего роста класс, Максим Максимыч вызвал его к доске.

«Ну вот, вляпался!» — уныло подумал Филька, но к доске всё же вышел и не менее громко, чем только что учитель, объявил:

— Александр Сергеевич Пушкин родился в 1799 году и вскоре написал замечательный шедевр русской словесности — «Евгения Онегина».

— Ты не в цирке! Читай отрывок! — потребовал Максим Максимыч.

— В сущности, что такое отрывок? — продолжал рассуждать Филька. — Разве он может выразить всю прелесть шедевра русской словесности?

Максим Максимыч полюбовался своими начищенными до блеска ботинками подождал, пока смех в классе утихнет, и сказал:

— Хитров, если ты думаешь, что ты тут самый умный, то ошибаешься. Самый умный здесь я. Ну признайся, ведь ты книги даже в руках не держал?

— Я не держал в руках книги? Да я книг тысячу в руках держал, если не больше! — возмутился Филька.

Максим Максимыч искоса взглянул на свое отражение в оконном стекле выпрямил спину и спросил:

— Так ты будешь читать отрывок или разглагольствовать?

— Я буду читать, но не сразу, — пообещал Филька. — Вначале мне хотелось бы изложить свой взгляд на литературу вообще. В прошлом веке почему так много читали? Потому что не было ни телевизора, не видака, не компьютеров. Тут уж волей-неволей зачитаешь, делать-то больше нечего. И вообще не могу я наслаждаться классикой из-под палки, когда меня заставляют. Вот вырасту тогда, может быть, наслажусь.

Рассуждая, Филька зорко наблюдал на Максим Максимычем. Заметив, что рука учителя потянулась к лежащей на журнале ручке, Хитров быстро выпалил первое что пришло ему в голову:

— Подождите, Максим Максимыч! Я не сказал самого главного! Я потому не читаю сейчас отрывок, что учу «Евгения Онегина» целиком!

Карающая ручка замерла в трех миллиметрах от журнала.

— Ты не мог бы повторить, что ты только что сказал, — попросил Максим Максимыч. — У меня, кажется, заложило сразу оба уха.

— Я учу «Евгения Онегина» целиком. По методу… э-э… ускоренного запоминания, — повторил Филька.

— Да? И когда же ты нам его прочтешь?

— Через неделю!

Максим Максимыч недоверчиво хмыкнул:

— Хорошо, Хитров, я подожду неделю. Но если к тому времени ты не вызубришь нам «Онегина» от точки до точки, я поставлю тебе столько двоек, сколько в «Онегине» глав. А их там десять.

Когда урок закончился, к Фильке подбежал его приятель Коля Егоров:

— Ну и влип же ты, гусь лапчатый! Кто тебя за язык дергал врать, что ты учишь «Онегина»?

— Как-то само вырвалось. У меня всегда так: вначале скажу, а потом уже думаю, — признался Филька.

— Как ты думаешь выкручиваться? Взаправду будешь «Онегина» учить?

— Не знаю, — протянул Филька. — А сколько в нем страниц?

— Кажется, страниц двести.

— Это по тридцать страниц в день? Мне столько не запомнить.

— А если притвориться больным?

— Не-а, не пойдет. Максимыч не поверит. И потом получится, что я вроде как струсил. Надо что-нибудь другое придумать.

И, озабоченно размышляя, Филька вышел из класса. Он думал, думал, думал, и чувствовал, что голова у него раздувается точно воздушный шар.

Через три дня вечером он позвонил Коле и спросил:

— У тебя есть магнитофон?

— Есть. А у тебя нет, что ли? — удивился Коля.

— И у меня есть, но мой без микрофона. А мне нужен такой, который голос пишет. Я хочу «Онегина» на кассеты начитать.

— А, понял… — засмеялся Коля. — Ты хочешь вставить кассеты в плеер засунуть наушник в ухо и на уроке вроде как сам себе подсказывать.

— Ничего ты не понял, — снисходительно заявил Филька. — Я тоже об этом думал, но этот фокус не сработает. Наушник Максимыч заметит, он же с проводом.

Лучше я засуну себе под свитер магнитофон на батарейках и незаметно включу его. Я все просчитал. Если правильно встать, то со своего стола Максимыч будет видеть только одно мое ухо и часть щеки.

— А губы?

— Чего губы? Губы ему со своего места не видно. Но на всякий случай, я конечно, буду ими шевелить. Если как следует все устроить, Максимыч ничего не заметит, а наши не выдадут.

Филька взял у Коли магнитофон, и в оставшиеся дни начитал на него всего «Онегина». У него ушло на это четыре девяностоминутные кассеты.

— Слушай, как ты будешь кассеты менять и на другую сторону переворачивать? — спросил его Коля.

— Я все просчитал. Урок длится сорок пять минут, и одна сторона кассеты тоже сорок пять минут. Должно хватить, — сказал Филька.

— А зачем ты тогда всего «Онегина» начитывал?

— На всякий случай. Мало ли какая ситуация сложится, — ответил Хитров.

Ровно через неделю Максим Максимыч вошел в класс и, весело взглянув на Фильку, сказал:

— Вот уж не думал, Хитров, что ты явишься. Даже гелевую ручку купил, чтобы тебе двоек покрасивее наставить. Ну чего, выучил «Онегина»?

— А то как же! Выучил! — сказал Филька.

— Ну читай! — учитель недоверчиво поднял брови и уселся за свой стол перелистывая журнал.

Филька вышел к доске, откашлялся и громко объявил:

— «Евгений Онегин». Роман в стихах. Глава первая. Эпиграф: И жить торопится и чувствовать спешит. Князь Вяземский. Мой дядя самых честных правил…

Тут Хитров еще раз кашлянул и нажал кнопку включения магнитофона спрятанного у него под свитером.

— Когда не в шутку занемог Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог… — заработал магнитофон.

Филька жестикулировал, шевелил губами, поэтично отбрасывал со лба волосы и изо всех сил старался, чтобы учитель не заметил выпячивающегося магнитофона.

Вначале Максим Максимыч смотрел на него недоверчиво и с удивлением, а потом подпер руками голову и стал слушать. Не перебивая, он слушал весь урок и только два или три раза отвлекся, чтобы поправить галстук и посмотреть на свое отражение в стекле. «Поверил! Сработало!» — торжествовал Филька, вовсю подмигивая ребятам в классе.

Когда до конца урока осталось всего минута, Максим Максимыч прервал его.

— Ладно, Хитров, хватит! Вижу, что знаешь. Иди сюда с дневником!

Филька показал Кольке язык и нажал на кнопку выключения. Нарочно сутулясь чтобы магнитофон не выпирал, он подошел к учительскому столу и протянул дневник. Сделав вид, что тянется за дневником, Максим Максимыч внезапно сунул руку Хитрову за ворот и вытащил магнитофон:

— Что, Хитров, думал провести меня своим чревовещанием? Я почти сразу сообразил, что тут что-то нечисто… Давай дневник! — и Максим Максимыч взялся за гелевую ручку.

Получив обратно свой дневник, Филька поплелся на место. Даже задребезжавший в эту секунду звонок уже не мог его спасти. Уже за партой пряча учебники в сумку, Филька решился заглянуть в дневник, ожидая увидеть там несколько двоек. Внезапно он оцепенел, словно приговоренный к смерти, которому прочитали помилование. В дневнике стояла четверка!

— Ну что, Хитров, говорил я тебе, что самый умный из нас я! Это тебе в награду, что прочитал всего «Евгения Онегина»! — крикнул ему Максим Максимыч.

— Но особенно не радуйся! Скоро мы будем проходить «Войну и мир», и ты тоже будешь учить ее наизусть.

Рассказ двадцать девятый

ПОДВИГ ВО ИМЯ ЛЮБВИ

В своей жизни Филька Хитров попадал в такое неимоверное количество дурацких историй, что, чтобы сосчитать их, не хватило бы пальцев не только на его руках и ногах, но и на руках и ногах всего 7 «А».

И вот одна из них, произошедшая тогда, когда Аня Иванова еще только перевелась в их класс из другой школы, и Филька еще не был с ней знаком. Их знакомство произошло тоже в Филькином духе и началось с того, что он в нее немедленно и бесповоротно влюбился. Это была то, что называют любовью с первого взгляда.

Филька вбежал в класс с высоко поднятой над головой шваброй: он гнался за Антоном Даниловым, швырнувшим в него мокрой тряпкой. Он почти догнал его, как вдруг увидел Аню и замер словно статуя, открыв рот так широко, что в него вполне мог положить голову укротитель тигров.

Разумеется, от Ани не укрылось, какое впечатление она произвела на Хитрова. Она прошествовала мимо него и, метнув на Фильку короткий взгляд из-под длинных ресниц, вышла в коридор, а Хитров остался в классе. Антон подкравшись, снова хотел бросить в него мокрую тряпку, но, увидев филькино лицо, озабоченно спросил:

— Ты что об дверь стукнулся?

— Почему ты так решил? — удивился Филька.

— Ты на физиономию свою посмотри! — посоветовал Антон и отправился искать в кого бы ещё кинуть тряпку. Он тоже видел Аню, но его толстую кожу неспособны были пробить никакие стрелы Амура.

Придя в себя, Филька Хитров стал осаждать сердце Ани. Вначале он забрасывал ее записками, на которые она не отвечала, а потом пообещал, что будет давать ей списывать на контрольных.

— Только вначале я сам спишу у Кольки Егорова, — сказал он.

— Да уж спасибо! Своим умом обойдусь! — фыркнула Аня.

Какие способы Филька только не перепробовал, чтобы понравиться Ане. И коронные шуточки свои откалывал, и цветы дарил, и кассеты одалживал, и гулять приглашал, и стихотворения Пушкина переписывал, выдавая их за свои, — но всё равно Аня оставалась к нему совершенно равнодушной. Как и раньше, она проходила мимо, даже не глядя в его сторону, и только гордым движением головы отбрасывала назад длинные волосы.

Так продолжалось, наверное, с месяц. От несчастной любви Филька даже мороженое перестал есть и похудел на полкилограмма (впрочем, что более вероятно, он случайно взвесился натощак).

И тогда Филька решил посоветоваться со своим мудрым дедушкой, тоже кстати, Филиппом Хитровым, в честь которого он и был назван. Он отправился к дедушке в гараж, где старый Хитров, пыхтя, переворачивал ломом двигатель от «Москвича».

— Дедушка, ты когда-нибудь влюблялся? — спросил Хитров-младший.

— Угу! — ответил Хитров-старший.

— А посоветоваться с тобой можно?

Старший Хитров уселся на капот машины, вытирая руки промасленной тряпкой.

— Ну, советуйся! — разрешил он.

— Понимаешь, мне нравится одна девчонка. Ее зовут Аня. Я все способы перепробовал, но ничего не помогает. Вот я и хотел спросить…

— Аня, говоришь? Это не ты исписал краской бетонный забор за домом? – вдруг перебил его дед.

— Там много чего написано. А я писал только то, что про Аню и про любовь — опасливо уточнил Филька.

— А остальные надписи откуда?

— Вообще-то я краску с кистью у забора забыл, и кто-то её, видимо, нашел — признался Филька.

— Теперь я знаю, кому уши надрать, — насмешливо протянул дед, выщелкивая из пачки сигарету. — Ну да ладно… Ты хотел узнать, как обратить на себя внимание девочки? Используй самый древний в мире способ, которым пользовались все настоящие мужчины — соверши подвиг.

— Подвиг? — переспросил Филька. — Какой?

— А уж это я не знаю. Сам решай! — и дед принялся за разборку двигателя.

Филька пришел домой, вытащил толстый ежедневник, в котором он обычно записывал все свои дела и на завтрашнем числе написал: «Совершить подвиг.» На этом месте Филька остановился, потому что представления не имел, какой именно подвиг ему совершить. Тогда он подошел к полке, снял с нее подростковую энциклопедию, нашел в ней статью «подвиг» и стал читать.

Вначале в статье рассказывалось про двенадцать подвигов Геракла, и Филька только вздыхал, жалея, что ни диких вепрей, ни львов, ни кентавров в наше время нет. Зато потом он встретил потрясший его абзац, повествующий о подвиге Евпатия Коловрата, который с малой дружиной налетел на бесчисленную армию Батыя, и как русичи погибли все до единого, но никто не отступил и не сдался.

Внезапно Хитров хлопнул себя по лбу и вскочил. «Придумал! — воскликнул он.

— Придумал!»

На другой день, едва Аня вошла в класс, к ней подошел толстяк Петька Мокренко. Петька шел, переваливаясь и раскачиваясь из стороны в сторону, как вставший на две ноги самец гориллы.

— Притащилась, Иванова? Спорим, я твой рюкзак в окно выкину? — спросил он и стал вырывать у Ани ее школьную сумку. Не понимая, что нашло на добродушного прежде толстяка, Иванова попятилась, не отпуская свой рюкзак.

— А ну оставь ее в покое, или будешь иметь дело со мной! Кому говорю! – чья-то рука легла Мокренко на плечо. Он обернулся и увидел Фильку.

— Защитник нашелся! Ну ты у меня сейчас схлопочешь, Хитров! — взревел толстяк и бросился на Фильку.

Филька ловко увернулся и ударил Петьку кулаком в живот. Мокренко сложился пополам и рухнул на пол.

— На моих друзей накатил! Берегись! — раздался грозный вопль.

Сбоку на Фильку бросился Антон Данилов, но Хитров вывернул ему руку и вытолкнул Антона в коридор. Туда же, держась за живот, поплелся и Мокренко.

Отряхивая ладони, Филька подошел к Ане.

— Всё в порядке! — сказал он гордо. — Ничего не бойся! Ты под моей защитой!

Но вместо того, чтобы восхититься героем, Аня постучала себя пальцем по лбу и прошла за свою парту.

— Осёл ты, Хитров! — сказала она.

Ссутулившись, Филька вышел в коридор. Там у окна его ждали Мокренко и Данилов.

— Ну как, получилось? — спросил Мокренко.

— Не-а, не поверила. Лучше надо было играть, — покачал головой Хитров.

После школы, уже отчаявшись совершить подвиг и этим обратить на себя её внимание, Филька всё же поплелся провожать Аню. На этот раз он уже не пытался шутить, а просто шел рядом и молчал. Иванова же вообще смотрела в другую сторону, будто была одна. Только один раз она искоса взглянула на Фильку и фыркнула.

Они уже подходили к Анькиному дому, и Филька готов был отстать, как вдруг услышал сзади громкий лай. Он увидел, как, выскочив из-за угла дома, к ним большими прыжками мчится огромная черная овчарка. «Наверное, у кого-то с цепи сорвалась,» — мелькнула у Фильки тревожная мысль. Ему стало страшно. Первой его мыслью было вскочить в первый попавшийся подъезд, но внезапно он вспомнил что рядом Аня.

— Спасайся, быстро! Я ее задержу! — крикнул он девочке и бросился наперез собаке.

Он прыгнул и в прыжке схватил овчарку за ошейник, а та ударила его в грудь передними лапами и опрокинула. Совсем близко от своего лица Филька увидел слюнявую пасть собаки и уже приготовился, что пес вцепится ему в горло. «Всё, конец!» — подумал Филька. Но тут кто-то схватил собаку и оттащил ее. Филька привстал на локтях. Он увидел, что Аня крепко держит овчарку за загривок, а пёс поджал уши и виновато виляет хвостом.

— Мухтар, фу! Рядом! Сколько раз тебе повторять! — сердито говорила ему девочка.

— Чья это собака? — спросил Хитров.

— Это моя овчарка. Мухтар, — объяснила Аня.

— А почему она на нас бросилась?

— Она на нас не бросалась. Просто она меня увидела и побежала здороваться.

Я тебе хотела объяснить, но не успела, — сказала Иванова.

— Теперь всё понятно. У меня больше нет вопросов, — сказал Филька.

Он встал, отряхнул брюки и, повернувшись спиной, пошел к автобусной остановке. «Какой я болван! Герой называется! Хотел защищить девчонку от собаки, а получилось, что она меня сама защитила,» — думал он.

Но тут он вдруг услышал окликающий его голос. Хитров недоуменно обернулся и увидел, что его догоняет Аня. На щеках у нее горел румянец, а глаза сияли точно две звезды. Она взяла Фильку за рукав и, смущаясь, сказала:

— Подожди, не убегай! Ну и смельчак же ты! Как ты на моего Мухтара бросился!.. Ты давно мне нравился, но я хотела тебя немножко помучить. Хочешь зайти к нам в гости?

Рассказ тридцатый

ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ

В конце учебного года двоечник Петька Мокренко, как обычно, повис на волоске. Было созвано специальное заседание педсовета, чтобы решить переводить ли его в следующий класс. Большинство учителей согласились натянуть ему годовые тройки, но историчка Мария Вячеславовна заупрямилась.

— Это настоящий бандит! Он мне каждую неделю уроки срывает! — возмущалась она. — Как хотите, а я ему больше двойки годовой не поставлю. Семь лет в школе проучился, а до сих пор не знает, в каком году Великая Отечественная война началась!

— И я ему двойку поставлю! Он никогда в жизни ни одного домашнего задания не сделал, а к доске я его и вызывать боюсь! — заявила математичка Лариса Васильевна.

Таким образом вопрос исключать ли Мокренко из школы так и остался открытым и был отложен на неделю. Всю эту неделю Петька скитался по классу как хорошо откормленная тень отца Гамлета и всем жаловался на свою горькую судьбу.

— Чует мое сердце, что на этот раз меня точно выпрут. А я так привязался ко всем нашим ребятам, что без них точно загнусь, — повторял он.

Опасаясь, что Петьку исключат, Коля Егоров и Филька Хитров пришли к посоветоваться Максим Максимычу, единственному учителю в школе, с которым можно было поболтать запросто, по душам.

Максим Максимыч сидел за столом и уныло смотрел на лежащую перед ним стопку тетрадей. Когда Филька и Коля уселись на первую парту напротив него учитель только взглянул на них и ничего не сказал, да и они не спешили начинать разговор. Приятно было сидеть вот так и понимать друг друга без слов.

Проверив пару тетрадей, учитель зевнул и отодвинул стопку в сторону.

— Вот какие дела: на второй год в наше время почти не оставляют, но могут перевести в корректирующий класс спецшколы, — сказал наконец Максим Максимыч хотя ребята ни о чем его и не спрашивали.

— Корректирующий класс это как? — спросил Коля.

Вместо ответа учитель красноречиво постучал согнутым пальцем по лбу.

— А когда выяснится, переведут Петьку в такой класс или нет?

— Мокренко собираются устроить переэкзаменовку по математике и истории. На переэкзаменовку, кроме учителей, приглашен еще завуч. По тому, как Петька будет отвечать, и станут решать.

Поговорив с Максим Максимычем, Филька и Коля вышли из школы и подошли к забору, где их ждал Петька. Глубокое внутреннее беспокойство не мешало Мокренко бросать в дерево напильник, за каким интеллектуальным занятием его и застали ребята.

— Мы всё узнали. Послезавтра у тебя переэкзаменовка по истории и математике! Ты готов? — спросил Филька.

От огорчения у Мокренко дрогнула рука, и напильник, пролетев мимо цели царапнул блестящий бок чьей-то иномарки. Завыла сигнализация.

— Сматываемся! — завопил Петька, и вся троица перемахнула через забор.

Только в трех кварталах от школы ребята остановились и уселись на край песочницы.

— Не везет мне последнее время. Чувствую я, что меня точно завалят! У математички с историчкой на меня зуб, — заявил Петька.

— Ничего, я что-нибудь придумаю, — пообещал Филька. Он подпер голову руками и, выполняя обещание, честно стал думать.

— Помните, у Кати Сундуковой старший брат есть? Кажется, его Федор зовут — спросил он.

— Который радиоспортом занимается? — уточнил Коля.

— Вот именно. Он еще всякие маленькие приемники собирает. Если бы мы уговорили его дать Петьке какую-нибудь минирацию, то по этой рации могли бы незаметно подсказывать из соседнего класса. Представляется, задают ему вопрос а мы всё слышим и через стену говорим правильный ответ.

— А где Петька эту рацию спрячет?

— Это уже детали, — отмахнулся Филька. — Главное — идея. Только надо быстро всё сделать, потому что у нас остался всего один день.

Вечером ребята отправились к Кате Сундуковой и стали просить ее брата Федора выручить их. Федор вначале отказывался и говорил, что они психи, но в конце концов Кате удалось его уговорить.

— Ладно, передатчики я вам дам! Вот этот, большой, передающий, а этот маленький, принимающий. Я сам его сконструировал. Батарейку к нему придётся спрятать в волосах, а сам передатчик можно вставить в ушную раковину. Надеюсь парень, ты уши чистишь?

— Ага, — не очень уверенно сказал Мокренко.

— Надеюсь, что ты не соврал, не то тебе плохо будет. Ладно, берите передатчики и уматывайте. Как ими пользоваться, вам Катька объяснит. Она моя ученица! — важно сказал брат Федор.

Ребята хотели уже уйти, но Федор откликнул их.

— И вот ещё о чем я вас хотел предупредить. Если потеряете что-то или сломаете, каждому по шее персонально. Вопросы есть?

— Нету. Мы сообразительные, — сказал Филька.

За оставшийся до переэкзаменовки день ребята освоились с передатчиком и принимающим наушником. Главное неудобство этой конструкции состояло в том, что связь была односторонней. В принимающем наушнике не было микрофона, и поэтому подсказывающие не могли слышать, что отвечает Петька, как не могли слышать и тех вопросов, которые ему будут задавать.

— Ничего. Как-нибудь выкрутимся, — сказал Филька Хитров.

За двадцать минут до начала переэкзаменовки ребята вставили наушник Петьке в ухо, провод спрятали ему в волосах, а питающую приемник батарейку подкололи к обратной стороне воротника.

— Как слышишь меня? Приём! — крикнул Коля Егоров в микрофон большого передатчика.

— Классно слышу! Полный кайф! — отозвался Мокренко.

— Еще бы он тебя не слышал! Он же в двух шагах стоит, а ты орёшь как полоумный! — засмеялся Филька.

Он прогнал Мокренко в коридор, а сам взял микрофон и прошептал в него:

«В эфире шпионское радио! Проверка связи! Раз, два, три! Начинаем секретную передачу! Если слышишь меня, зайди в класс и все повтори.»

В приоткрытую дверь немедленно просунулась физиономия Мокренко.

— Всё слышно! — завопил он. — Победа!

— Не кажи гоп, пока не перескочишь! — урезонил его Филька.

Десятью минутами позже в класс вошли завуч Илья Захарыч, историчка Мария Вячеславна и математичка Лариса Васильевна.

— Мокренко, останься! А остальным просьба выйти! — строго сказал завуч промокая платком свою красную лысину.

Коля и Катя Сундукова помчались в соседний класс, где был установлен передатчик, а Филька Хитров в коридоре прижался ухом к дверям и стал слушать.

— Вот вы сейчас увидите, Илья Захарыч, что он ничего не знает, — различил он голос исторички. — Мокренко, расскажи нам пожалуйста об освобождении крепостных крестьян в России. Эту тему класс проходил всего два месяца назад но ты ее почему-то предпочёл прогулять. Тем не менее это не освобождает тебя от необходимости ее знать.

Филька метнулся в соседний класс и, крикнув: «Освобождение крепостных в России!», вернулся на свой пост.

— Официально декрет об освобождении крепостного крестьянства был объявлен народу в 1861 году, хотя подготовка его началась еще в середине пятидесятых после того, как ясно стало, что старая крепостная система себя изжила, – услышал он голос Мокренко. — Согласно указу, крестьяне становились свободными но должны были еще двадцать лет выплачивать деньги за свои наделы. Сословие помещиков получило от государственного банка значительные выкупные компенсации и вдобавок сохранило почти всю свою землю…

«Ишь ты как шпарит и не сбивается! Здорово ему Катька подсказывает!» – поразился Филька. Хотя со своего места он ничего не мог видеть, он буквально почувствовал, как вытягиваются лица у учителей.

— Неплохо, совсем неплохо! Похоже, парень кое-что подучил! — услышал он одобрительный бас Ильи Захарыча.

— Постойте, это он случайно попал… — поразилась Мария Вячеславовна. –

Ладно, хватит про крепостных. Расскажи над про Бородинское сражение.

Филька бросился в соседний класс и крикнул: «Про Бородино!»

Катя кивнула, торопливо пролистала учебник и, наклонившись к микрофону стала подсказывать:

— Бородинское сражение произошло в сентябре 1812 года близ небольшого села Бородина, что под Можайском. В этом сражении приняли участие почти все русские и французские силы. Самые жаркие бои разыгрались за батарею Раевского и за Багратионовы флеши. Писатель Лев Толстой, описавший Бородинское сражение в «Войне и мире» пришел к выводу, что русскими под Бородиным была одержана нравственная победа.

Завуч покачал круглой лысой головой, за которую в старших классах получил прозвуще «Колобок».

— Ну и дела! Ладно, парень, по истории тройку мы тебе натянем. Вы согласны, Мария Вячеславовна? А теперь давайте посмотрим, что ты помнишь по геометрии. Начинайте, Лариса Васильевна!

Филька слышал, что учительница что-то спросила, но её слов разобрать не мог. Голос у нее был слишком тихий.

Петька некоторое время топтался у доски, озабоченно трогая пальцем ухо и не понимая, почему нет подсказок. В беспокойстве Филька слишком сильно навалился на дверь, и она скрипнула. Илья Захарыч посмотрел на дверь и слегка наморщил лоб. Филька отпрыгнул и затаился. Наконец после затянувшейся паузы Мокренко догадался громко повторить название своей темы.

Услышав ее, Филька бросился в соседний класс и крикнул:

— Теорема о равенстве треугольников по двум углам и стороне! Быстрее, он там уже засыпается!

Коля, отлично знавший геометрию, выхватил у Кати микрофон.

— Без паники, Мокренко! Начерти треугольник со вершинами А, В и С!

Услышав подсказку, Петька буквально подскочил от радости.

— Начертить треугольник со вершинами А, В и С! — уверенно повторил он.

Математичка Лариса Васильевна удивленно подняла брови:

— Чего-чего? Ты в своем уме? Кто тебе этот треугольник чертить будет? Я, что ли?

Петька стукнул себя по лбу и схватился на мел. Он не успел еще дочертить треугольник, как Коля, привыкший выпаливать всё со скоростью тысячи слов в минуту, уже оттарабанил доказательство всей теоремы. Медлительный Мокренко, не успевший ничего запомнить, снова стал тонуть.

Филька снова кинулся в соседний класс.

— Чего ты тараторишь? Медленно рассказывай, по складам! Забыл с каким гением имеешь дело? — крикнул он.

Коля вздохнул и стал повторять то же самое, но уже медленно. Наконец с грехом пополам теорема была доказана.

— Ну как, правильно? — спросил завуч у математички.

— Более или менее, — ответила та. — Только вот что странно. Он обозначил центральный угол буквой В, а в доказательстве он у него выступал, как угол А.

— Ладно, не будем придираться! — великодушно сказал Илья Захарыч.

Подождав, пока математичка и историчка вышли из класса (едва не огрев при этом Фильку дверью по лбу), завуч подозвал к себе Мокренко.

— Вот какое дело, парень… — сказал он, отдуваясь. — В школе мы тебя оставим, даже в следующий класс переведем. Это я тебе лично гарантирую.

— Спасибо! — завопил радостный Петька и кинулся к дверям.

— Погоди убегать… Подойди-ка сюда поближе… — Илья Захарыч поманил к себе Мокренко. — За то, что мы тебя оставим в школе, ты должен будешь оказать нам одну услугу. Через неделю будет районная олимпиада по химии, а нам на нее и послать некого. А после олимпиады по химии сразу же олимпиада по литературе начинается. И так уже на нашу школу в районе пальцем показывают, что мы, мол самые слабые. Из-за этого не оборудования нам не выделяют, ни ремонта не делают. Вот я и хочу, чтобы ты победил в олимпиаде. Представляешь, если выяснится, что у нас в школе даже троечники в олимпиадах побеждают, какая это будет реклама. Мы сразу попадем в лучшие школы района. Тут уж нам точно и ремонт сделают и новое оборудование выделят.

— Вообще-то я по химии не особенно соображаю да и в литературе тоже… – робко сказал Мокренко.

Илья Захарыч улыбнулся и промокнул платком свою лысину.

— Хочешь совет? Когда пойдешь на олимпиаду, ты эту свою штуку, которая была у тебя в ухе, тоже захвати. Но только провод замаскируй получше и батарейку переставь, чтобы воротник не оттопыривался. Всё понял? А за знания не волнуйся. Подсказывать тебе будут учитель по химии и Максим Максимыч. Это я лично гарантирую.

Рассказ тридцать первый

ЛЕТАЮЩАЯ СОКОВЫЖИМАЛКА

юмористический рассказ

Учитель физики Федор Петрович раздвинул на доске шторки, и Филька прочитал: «Самостоятельно составить инструкцию по пользованию каким-либо физическим прибором.»

Филька долго ломал голову, но ни одного физического прибора так и не вспомнил. «А, была не была! Сам придумаю какой-нибудь прибор. Все равно терять нечего! Говорят, у Федора есть чувство юмора», — подумал Филька.

Он погрыз немного ручку, вспомнил главы в учебнике по физике, а потом стал быстро писать:

«ИНСТРУКЦИЯ ПО ИСПОЛЬЗОВАНИЮ ЛЕТАЮЩЕЙ СОКОВЫЖИМАЛКИ работа ученика 7»А» класса Филиппа Хитрова.»

— Что бы такого придумать про эту соковыжималку? — озадачился Филька. Это нелепое словосочетание пришло ему в голову только что, раньше он ни о чем подобном и не слышал. Филька немного почесал в затылке и дальше стал писать уже не отрываясь, подчиняясь только своему воображению:

1. Летающая соковыжималка — самопередвигающаяся установка, предназначенная для полетов по газообразной атмосфере, кроме невесомости и жидких азотных сред. Главным назначением соковыжималок является охота за овощами и фруктами.

Напоминаем, что охотничий сезон на овощи и фрукты продолжается с 20 апреля по 30 ноября.

2. Летающие соковыжималки отличаются от планирующих пылесосов только двигателями, имеющими рабочие объемы 1,45 и 1,3 л. Движущей силой для летающей соковыжималки служат овощи и фрукты. Заправка соковыжималки овощами и фруктами осуществляется исключительно при нахождении агрегата на взлетно-посадочной полосе.

3. Для определения размаха крыльев соковыжималки используется стандартная школьная линейка или иное сходное средство измерения.

4. Чтобы соковыжималка не потеряла своих скоростных качеств, запрещается заряжать ее арбузами весом свыше 10 килограммов и дынями аналогичного размера.

5. Конструкция двигателя и применение высококачественных масел обеспечивают надежный пуск соковыжималки с шестнадцатого этажа без взлетной полосы при условии, что температура окружающего воздуха будет не выше + 54 градусов.

6. Запрещается показывать соковыжималке фильмы ужасов, во избежании травмирования витаминов.

7. Хромированные части соковыжималки протирайте мягкой ветошью с применением маргарина в фабричной упаковке.

8. Соковыжималки рекомендуется содержать небольшими стайками по 12–14 особей в хорошо проветриваемых голубятнях при постоянном подкармливании мелким урюком.

9. Соковыжималки живут 5–8 лет в зависимости от ухода. Отдельные особи доживают до 20 лет. В истории зафиксирован случай, когда летающая соковыжималка, появившаяся на свет при Иване Грозном, жива и по сей день, хотя и несколько мумифицировалась из-за использования некачественных масел для бальзамирования.

10. Отдельная соковыжималка может принести в год до 8 малышей.

Вскармливание птенцов осуществляет самка, которая в этот период может охотиться даже на крупные арбузы весом свыше 10 килограммов.

11. Через каждые 50.000 пробега снимите крышку 3, наденьте распределитель 2 на блок 3, закрутите винт 4 на гайку 5 и стукните по всему этому молотком 6 или 7 раз.

12. Некоторые мужские экземпляры соковыжималок могут проявлять сдержанную агрессию, которая может быть прекращена после удара молотком по распрелительному реле 8.

13. Прочитав данную инстукцию, каждый, если он работает учителем в школе и его зовут Федор Петрович, должен взять ручку и поставить напротив фамилии «Хитров» столько пятерок, сколько поместится на странице.»

Зазвонил звонок. Филька сдал свое сочинение и, предвкушая литературную славу, отправился домой. Через два дня учитель раздал ребятам уже проверенные работы. Филька схватил свою тетрадь. В ней красной ручкой было написано: «За чувство юмора — 5, но в журнал — 2, потому что наглеть не надо. Поскриптум.

Если бы не было пункта 13, может быть, натянул бы и 3.»

«Эх, — уныло подумал Филька. — Ну и болван же я! Надо было мне мой намёк двенадцатым пунктом сделать!»

Рассказ тридцать второй

РОДСТВЕННИЧЕК

юмористический рассказ

Когда Фильке Хитрову было одиннадцать лет, его отправили на осенние каникулы к родственникам в Челябинск.

— Дядя Юра и тетя Наташа — прекрасные, образованнейшие люди. Они тебя в аэропорту встретят. Тебе у них не будет скучно, — наставляла Фильку мама.

— А дети у них есть? — поинтересовался Филька.

— А как же! Твой двоюродный брат, Максим. Твой ровесник, но насколько умнее! Круглый отличник, в шахматы играет, на плавание ходит! Тебе с ним будет интересно. Научишься у него ответственному отношению к жизни.

— Гм! — хмуро сказал Филька.

Ему этим Максимом буквально уши прожужжали, хотя раньше они никогда не встречались. И на скрипке он играет, и спортсмен, и в конкурсах районных побеждает. Стоит только Фильке тройку схлопотать, его сразу с этим Максимом сравнивают, в глаза ему им тычут: мол, у Максима-то троек не бывает. Он даже если четверку получит, то это в семье сразу трагедия. Дядя Юра желваками играет, тетя Наташа валерьянку пьёт, а сам Максим места себе не находит — чуть ли не зубами учебник грызёт.

Ну ладно. Посадили Фильку в самолет, полетел он в Челябинск. На самолете Филька в первый раз летел — летит и в иллюминатор смотрит на облака. А рядом с Филькой дядька сидит толстый. Есть курицу в фольге и рассказывает про крушения самолетов.

— Первым делом, — пугает дядька, — когда самолет в океан падает, надо оранжевый спасательный жилет надеть и в свисток свистеть. Понял?

Филька в иллюминатор смотрит, а там океана никакого нет. Между облаками поля и горы проглядывают.

— Разве это океан? — спрашивает Филька.

Дядька с курицей услышал — захохотал.

— Посмотрите только на него! Он думает, что это океан! Нет, юноша, это не океан. Это Уральские горы. Если тут упадешь, то сразу всмятку. Никакой свисток не поможет.

Тут стюардесса мимо проходит и говорит:

— Не пугайте, ребенка, мужчина!

— А я и не пугаюсь! — говорит Филька и шепотом стюардессу спрашивает: — У вас парашюты, в случае чего, есть?

Толстяк к курицей услышал и встревает:

— И мне тогда парашют! Я его прямо сейчас надену!

— А на вас, мужчина, он не застегнется! — говорит стюардесса.

Наконец прилетел Филька в Челябинск. Дядя Юра с тетей Наташей его встретили, привезли к себе домой. Филька, едва в коридоре оказался, сразу стал высматривать образцово-показательного Максима.

— А где Максим? — спрашивает.

— Максим на скрипку пошел. А после скрипки у него плавание. Так что ты Филипп, раньше вечера его не увидишь. Иди, если хочешь, на улице погуляй! – говорит тетя Наташа.

Вышел Филька на улицу, дом кругом обошел и оказался на спортивной площадке. Болтается он на турниках, по лесенке ходит и вообще как может, время убивает. Потом вдруг вспомнил, как его дядька с курицей пугал, и расхохотался.

Вдруг слышит, кто-то ему говорит:

— Чё ты ржешь, как лошадь? Я лошадей боюсь!

Хитров голову поворачивает и видит: стоит мальчишка примерно его лет и на него вызывающе смотрит.

— Чего вылупился? В зоопарк, что ль, пришел? — говорит Филька.

— Ага, на ослов посмотреть, — говорит мальчишка. — Чего ты сюда приперся?

Это твой двор, что ли?

— Не мой, — отвечает Хитров.

— Вот и иди отсюда!

Обиделся Филька.

— Сам крути педали, пока не дали!

Рассердился чужой мальчишка, вцепился Хитрову в куртку и шипит:

— Что? Ты, пацан, на кого наехал?

— На кого надо, на того и наехал! — говорит Филька.

— Вырубаешься? Готовь коробку — сейчас я тебе туда все зубы ссыплю!

— Свои, что ли?

— Нет, твои!

Филька даже не понял, кто кого первым толкнул. Потом мальчишка Фильку в нос ударил, а Хитров, не оставшись в долгу, его два раза в глаз достал. А под конец они сцепились и стали по земле кататься. Довольно долго катались, пока их какой-то старик не разнял.

Мальчуган пригрозил Фильку в другой раз подстеречь и ушел. Тут только Хитров заметил, что у него из носа кровь капает.

«Ничего, — думает Филька, — я его тоже будь здоров припечатал. Будь я не я, если у него пару фингалов не вскочит.»

Отряхнулся он кое-как и пошел к дяде Юре с тетей Наташей. Поднимается на лифте и в дверь звонит. Тетя Наташа дверь открывает и видит Филька, что в коридоре за ее спиной тот самый пацан стоит, с которым они недавно дрались.

Одежда у него вся перепачкана, а под глазом, где его Филька приложил действительно шишка лиловеет.

— Знакомьтесь, мальчики! — говорит тетя Наташа. — Это, Филипп, твой брат Максим.

Рассказ тридцать третий

ОЛИМПИОНИКИ

юмористический рассказ

После Олимпийских игр в Сиднее ребята из 7 «А» решили провести свою собственную олимпиаду. Первым это идея осенила Фильку Хитрова, и он поделился ею с остальными.

— Чем наш посёлок хуже Сиднея? Разве что тем, что кенгуру по улицам не прыгают! И вообще, интересно будет выяснить, кто у нас в классе самый-самый и по каким видам спорта.

— Я по бегу! — похвасталась Аня Иванова.

— А я по гимнастике. Я выход силой четыре раза подряд делаю, а подтягиваюсь пятнадцать, — сказал Коля Егоров.

— Ага, пятнадцать! Я языком и больше могу! — фыркнул толстяк Петька Мокренко. Они с Колькой вечно не ладили.

— Ну хорошо! Доживем до олимпиады, я тебе докажу! — воскликнул Коля.

— Ты доживи еще до олимпиады! — посоветовал Петька, разглядывая свой арбузообразный кулак.

— И доживу! — вспыхнул Коля.

— Доживи!

Филька втиснулся между ними.

— Стоп! Если все «за», тогда переходим к осуществлению. Самый подходящий день, по-моему, суббота. Всего четыре урока, и последний физра. Ее для разминки использовать можно.

— А где соберемся? — спросила Катя Сундукова.

— Я с физкультурником Андреем Тихонычем договорюсь, он нам зал после уроков откроет, — сказал Филька. — Судьей он тоже согласится быть, так что с судейством проблем не возникнет. Вот только с организацией будет сложновато.

— С какой организацией? — быстро спросил Антон Данилов. Раньше он сидел в стороне, но, услышав знакомое слово, оживился.

— Ну там с медалями, с дипломами. Если уж устраивать олимпиаду, то по всем правилам, — сказал Филька.

— Организацию я беру на себя! — заявил Антон Данилов. — Это за милую душу!

Только, само собой, деньги нужны. Нас в классе сколько человек? Тридцать? Вот пускай каждый по десять рублей принесёт и мне сдаст.

— Тридцать на десять будет триста! — присвистнул Коля Егоров. — Ого-го!

Целых триста! С каждого вроде немного, а вместе какая куча денег получается!

На другой день весь класс — кто-то добровольно, а кто-то и не очень – принёс Антону деньги. Данилов сидел с толстой тетрадью, на которой фломастером было выведено: «НА АРГАНЕЗАЦИОНЫЕ НУЖДЫ». За его спиной горой маячил Петькой Мокренко, которого Антон пригласил к себе личным телохранителем.

— Ты смотри, чтобы все было путём: дипломы, медали, газированная вода для банкета, — напутствовал Антона Филька.

— Сразу предупреждаю, что медали будут не золотые, — сказал Антон. В руках у него была толстая пачка десяток.

— Ясно, что не золотые, но тоже, чтобы не хухры-мухры, — вставил Колька Егоров.

Филька Хитров взял листок бумаги и стал сортировать всех желающих по видам спорта. Очень скоро образовалось две воллейбойных команды, дюжина легкоотлетов, четыре прыгуна, три стрелка, пять гимнастов, два теннистиста и единственный метатель ядра, он же единственный боксер, штангист и единственный борец-классик — Петька Мокренко.

— Так не пойдет! — заявил Коля Егоров. — Одному нельзя. Не сам же с собой ты будешь соревноваться. Значит, эти виды спорта из олимпиады снимаем.

— Я тебе сниму! Снял уже один такой, — мрачно пригрозил Мокренко, которому весьма улыбалось без борьбы заполучить сразу четыре золотых медали.

Вскоре весь хитровский лист оказался исписан сверху и донизу. Каждый нашел себе вид спорта, в котором, как он надеялся, ему не было равных. Один Антон отказался участвовать в соревнованиях.

— Я пас. У меня работа другая. Я организатор! — заявил он.

Наконец наступила суббота. Зал был переполнен спортсменами и болельщиками.

Физкультурник Андрей Тихоныч, о котором Колька Егоров насмешливо говорил, что он состоит только из брюха и свистка, важно прошествовал на судейское место.

— Ну чего? Я готов! — сказал он глухим басом.

Олимпиада началась. Протекала она шумно, и как всякая олимпиада, была полна сюрпризов. Оказалось, что тихоня Катя Сундукова, стабильно прогуливающая физкультуру, быстрее всех бегает стометровку, а у коротконожки Васьки Попова оказывается, отличный тройной прыжок.

В результате Филька завоевал «золото» в беге на восемьсот метров, Колька Егоров — в гимнастике и теннисе, Мокренко — в борьбе, Сундукова — в беге, Аня Иванова — в художественной гимнастике, Васька Попов — в тройном прыжке, а Кирилл Чуйрыло, которого всю жизнь дразнили очкариком, выбил в стрельбе из пневматической винтовки три десятки подряд. «Серебро» и «бронза» тоже были распределены соответственно. В классе практически не осталось человека который не получил бы награды по тому или иному виду спорта.

— Ну что, ребята, хорошо потрудились! На физкультуре, небось, и на треть так не выкладывались. Буду теперь знать, на что вы способны! — благодушно сказал Андрей Тихоныч.

— Пора награждать! — крикнул Филька Хитров.

— Точно пора! Где призы? — нетерпеливо закричал Мокренко, выуживая в толпе болельщиков Антона Данилова.

Антон Данилов, вокруг которого все сгрудились, вначале долго чесал нос, а потом невнятно пробормотал, что никаких призов нету.

— Как нету? А деньги где? — нахмурился Коля Егоров.

— Э-э… Тут такое дело… — замялся Антон.

— Говори, где деньги!

Данилов вздохнул.

— Я их того… в игровых автоматах просадил. Решил зайти по дороге — все равно, думаю, хватит на призы. Вначале тридцать рублей ухнул, потом еще тридцать, а потом и сам не понял, куда все делось.

— О чем же ты думал?

— У меня был доскональный расчет! — сказал Антон. — Я думал, что на последние деньги отыграюсь. Там автомат такой есть с ручкой — ручку дергаешь колеса крутятся. Три семерки в ряд выкрутится — сразу все загребаешь.

— И что, выкрутилось?

— Нет, не выкрутилось, — уныло признал Антон.

Петька Мокренко по-медвежьи заревел и надвинулся на Данилова.

— Значит, «не выкрутилось?» Сейчас я из тебя самого свою медаль выкручу! – заорал он.

Антон выскочил из зала и, петляя как заяц, прыгая через заборы, бросился наутек. И, хотя за ним гнался весь класс, догнать его никто не сумел. Так организатор-растратчик Антон Данилов проявил себя как непревзойденный олимпийский чемпион по бегу с препятствиями.

ДВЕ СТАРУХИ

рассказ

На Домодедовском кладбище на бедные могилы ставят железные кресты с многочисленными завитушками. Эти кресты как бы входят в минимальный похоронный набор, вместе с гробом и небольшой гранитной табличкой с указанием фамилии даты смерти и номера записи в инвентарной книге. Художественный смысл этих завитушек, очевидно, в том, чтобы, как можно более ослабив сходство креста с крестом, перевести его просто в разряд недорогих безвкусных памятников.

На могиле Марьи Никитичны Николаевой, появившейся летом 1992 года, нет даже такого креста. Почему-то именно в тот день они закончились, а потом уже никто не удосужился его поставить. Ничего не осталось от ее телесного существования — ни имени, ни креста, ни даты рождения.

Земля на могиле быстро провалилась, образовав плоское углубление, в котором весной долго задерживалась вода, а сама могила заросла бурьяном васильками и каким-то особым сортом репейника с мягкими, как кисточки цветами. Если развести руками бурьян и репейник, то еще с год можно было увидеть проволочный каркас венка с надписью на ленте: «От жильцов дома». Земля приняла свою дочь и сомкнулась над ней, обратив ее в бурьян и васильки.

Более того, в своем стремлении затеряться и совершенно забыться старушка ухитрилась исчезнуть даже из кладбищенских книг, причем сделала это самым невероятным и мистическим образом. Когда несколькими годами спустя одна из ее прежних знакомых, не присутствовавшая на похоронах, вздумала зачем-то отыскать ее могилу, то оказалось, что вследствии конторской путаницы Никитичну смешали в книгах с какой-то другой Николаевой, впоследствии перезахороненной.

Исчезнуть таким образом было вполне в духе Никитичны. Пьеса ее жизни закончилась именно тем аккордом и в той тональности, в которой она всегда протекала. Никитична канула в землю как в воду, и быстрая смерть ее никого не побеспокоила и не потревожила. Свой быстрый и полный расчет с миром она совершила в обычной своей спешащей и взбаломошной манере.

Возможно, рассказ бы и не состоялся, если бы не еще одна могила появившаяся на том же Домодедовском, уже почти захороненном кладбище, двумя годами спустя. На этот раз могила не была безымянной. На ней довольно скоро появилась аккуратная гранитная плита с керамической фотографией худощавой женщины с белыми, химически завитыми волосами. В выражении ее длинного, слегка ассиметричного лица было что-то язвительное и вместе с тем недовольное, как если бы она считала всех себе обязанными.

Была и еще одна бросавшаяся в глаза деталь. Женщине на снимке было на вид лет пятьдесят, обычная же кладбищенская игра в вычитание давала в результате на четверть века больше. Впрочем, это обычное дело. Родственники всегда подбирают наиболее удачные и характерные снимки. Часто на могиле девяностолетнего старца можно увидеть его таким, каким он был в двадцать лет.

Итак, надпись на плите гласила:

Ирина Олеговна Симахович 12.05.1919–3.04.1994.

С появлением этой могилы круг сомкнулся. Полюса соединились. Они снова были вместе: две старухи, две неразлучные подруги, два антагониста, два врага…

* * *

Никитична происходила (хотелось бы сказать «проистекала») из какой-то рязанской деревушки, откуда до Рязани, по ее словам, было тридцать километров.

Тем не менее за первые восемнадцать лет своего существования она ухитрилась побывать в Рязани лишь однажды. То ли Марью туда не брали, то ли ее саму туда не особенно тянуло — скорее всего и первая и вторая причины были тесно слиты.

А потом как-то сразу, внезапно, не дав времени на раскачку, судьба забросила ее в город, причем не в Рязань даже, а сразу в Москву. Произошло это, по-видимому, году в тридцать девятом, в сороковом. Можно предположить что это явилось для Никитичны потрясением, однако люди того времени действительно были богатыри и великаны. Довольно скоро Марья пообвыклась и втянулась, утешая себя немудреной мыслью, что раз так случилось, значит так надо.

Неизвестно, по какому именно случаю Никитична попала в Москву и была ли это райкомовская разнарядка, первая любовь или ее собственное импульсивное решение, вследствие, допустим ссоры с родными. Сама старуха никогда об этом не рассказывала, и не потому, что тут была какая-то тайна; говорить о прошлом было вообще не в ее духе — ее стихией, ее временным срезом было настоящее и ближайшее будущее, в течении, скажем, часа-двух от текущего момента. Ни в прошлое, ни в более отдаленное будущее Никитична никогда не заглядывала предпочитая существовать в этом конкретном и осязаемом двухчасовом интервале.

Привычка жить настоящим и ближайшим будущим была у нее столь укоренившейся что она даже на день вперед никогда не загадывала, считая и справедливо, что день для этого слишком длинный. Если же ей порой случалось говорить «вчера» и «завтра», то они использовались у нее в том же значении и звучали так же размыто, как у других звучат «прошлый век» или «грядущее тысячелетие».

Должно быть, именно по этой причине никаких грандиозных исторических событий, происходивших в то время в стране, в памяти Никитичны не запечатлелось. Вероятно, исторические события только по прошествии времени становятся великими, в момент же, когда они происходят, они хотя и трагичны но довольно заурядны. Так, о войне Никитична могла рассказать лишь то, что было голодно и что кто-то зимой украл у нее валенки. «Знать они были очень ему нужны,» — добавляла она философски.

Но и здесь, в столице, она ухитрилась вести существование почти деревенское, не растеряв ни деревенской наивности, ни деревенской открытости хотя жизнь, пытаясь отрезвить ее, не раз прикладывала Марью носом к стенке.

Даже работа, которой Никитична занималась лет тридцать пять-сорок, до пенсии была почти деревенская: подсобным рабочим-озеленителем на опытных полях Тимирязевской академии. Целыми днями она, не разгибаясь, копала, сажала окучивала, ползала на коленях по грядкам, вырывала сорняки — делала глубоко привычные ей с детства механистические движения, не задумываясь, вероятно, ни с какой целью, ни зачем, ни во имя чего она делает всё это.

Далее мы пропускаем целый период, несколько десятилетий, о которых нам ничего не известно и которые, собственно, и составляли ее жизнь, и вновь встречаемся с Никитичной уже в старости. Именно старость, как можно предполагать, стала периодом расцвета ее личности, ибо молодость и зрелость ее, задавленные работой, едва ли были ярки и позволяли ее раскрыть неординарность и своеобычность ее натуры. Почти наверняка в эти несколько прошедших десятилетий, выпавших из нашего повествования, у Никитичны были какие-то увлечения, была любовь и связанные с ней мучительные драмы, но к финишу они пришла совершенно одинокой, растерявшей даже тех родных, что у нее были, без детей, без спутников, без красоты, с минимумом здоровья и почти без имущества, если не считать накопившегося за годы случайного барахла и одной комнаты в коммуналке, выделенной ей после расселения общежития.

И вот тут-то, у разбитого, можно сказать, корыта, в самом отчаянном и полунищем положении, произошло невероятное, и оригинальность, авантюрность и оптимизм Марьи Никитичны, свойственные ей и прежде, забили широким вольным ключом.

О покойниках обычно говорят, что они были красивы, если не в свои последние дни, то в молодости. О Никитичне же мы этого говорить не будем. Едва ли красота была ей свойственна, она была вообще вне красоты как понятия. У нее было простое, с мягкими чертами русское лицо, светлые редкие брови, русые впоследствии довольно быстро поседевшие волосы. Росту она была среднего кряжистая, сильная, под старость склонная к полноте. Ее раздавленные работой с землей большие руки редко бывали спокойны — их постоянно тянуло что-то трогать, комкать или оправлять. Когда-то, очевидно, Никитична была сильна — и теперь еще по привычке она часто бралась за тяжелые предметы, пыталась двигать громоздкий буфет или, расправляя ковер, приподнимала край дивана.

Часто из ее квартиры доносился грохот и призывы о помощи: это означало что старуха, пытаясь взгромоздиться на стул или стол, чтобы достать что-нибудь со шкафа, обрушивалась вниз и не могла сама встать. Несмотря на то, что происходили такие падения довольно часто и сопровождались большим шумом крепкое сложение Никитичны позволяло ей отделываться лишь незначительными ушибами и испугом.

Казалось бы, во многих отношениях Никитична была вполне обычная русская старуха, однако во взгляде ее — глаза у нее были какого-то неясного смешанного цвета, не то серые, не то серовато-зеленые — было нечто такое, что сразу решительно выводило ее из общего ряда. На самое первое определение, это была бесшабашность, соединенная с самой глобальной простотой и наивностью.

Никитична действительно была очень проста, но простота ее была не дурковатая а всеобъемлющая, захлестывающая, позволяющая ей не оглядываться на окружающих не пугаться их мнения и автономно существовать по собственным смутно осознаваемым нравственным законам. В чем были эти нравственные законы — Бог его знает, но они безусловно были и всеми ощущались. Материальные, родственные ли узы этого мира не тяготили Никитичну, не имели над ней никакой власти и очень быстро соскочили с нее, что еще раз подчеркивается легкостью и неосновательностью ее смерти, не оставившей на ее могиле даже положенного по кладбищенскому распорядку креста с завитушками.

* * *

С окружающими Никитична особенно не церемонилась, полагая в простоте душевной, что они такие же, как и она. Ко всем женщинам, независимо от их возраста и социального положения, она обращалась «девка» — но не ругательно, а крайне дружелюбно. Ей ничего не стоило, к примеру, заявиться к кому-нибудь из своих соседей в три часа ночи и, переполошив их настойчивым звонком в дверь спросить:

— Ты спишь, что ль, девка? А мне чтой-то не спится!

— Ты соображаешь, бабка, который час! Ночь на дворе! — шипели на нее заспанные соседи.

— Ночь? — удивлялась Никитична. — То-то и видно, что ночь. А я-то, дура смотрю, что у меня «люди» не показывают. Може, думаю, поломались?

С полным хладнокровием старуха поворачивалась и шаркала к себе. К окрикам и ругани, весьма часто сопровожавшими ее визиты, Никитична относилась презрительно, как к комариному писку. Уж что-то, а ругани-то она за свою жизнь наслушалась вволю и постоять за себя умела. Только иногда, если слова были особенно обидными или говорились с особенным разражением, старуха поучительно говорила:

— Ну и злая ты, девка, просто как собака. Уж и слова тебе не скажи. Пошла я к своим «людям». Не приду к тебе больше.

Но, разумеется, слова своего не держала и довольно скоро, забыв обиду снова являлась в самое неподходящее время.

* * *

Деревенская сущность, задавленная городом, проявлялась в Никитичне самым невероятным образом и давала всходы то в виде гераней на подоконнике, то в проросшей прямо на балконе четвертого этажа березке, ушедшие в бетон корни которой старуха поливала из чайника.

Жажда стяжания была ей совершенно чужда, а если и проявлялась порой, то совершенно по-детски в виде страсти к цветным календарям, будильникам или пахучим, щелкавшим замочками сумочкам из искусственной кожи. В этих «ридикюльчиках», как она их называла, у Никитичны хранилась всякая ерунда:

прищепки, булавки, позеленевшие швейные наперстки, цветные резинки, сточенная помада, картинки из журналов, привлекшие ее своею яркостью, пузырьки из-под лекарств и прочие вещи, которые с равным успехом могла бы собирать и десятилетняя девочка.

В достоинстве денежных купюр, тогда еще старых, не доживших до всевозможных обменов, Никитична разбиралась неплохо, считала тоже вполне удовлетворительно, однако порой пускалась на хитрость, прося кого-нибудь из сердбольных кассирш или соседей пересчитать свою немногочисленную наличность.

— А сколько тут есть, девка? — спрашивала она, протягивая тяжелый от мелочи старушечий кошелек со звучными, как и у ридикюля, застежками.

Кошелек открывался и начинались долгие пересчеты. Обычно считавшая несколько раз сбивалась, плевала в сердцах и начинала заново.

— А сколько тебе надо, Никитична? — наконец спрашивал она Никитичну.

— Да вот, десять рублей. Хочу будильничек купить, а то мои-то все заврались.

— Да тут столько нет! Здесь от силы рублей пять, — восклицала соседка вспотевшая от ответственной возни с мелочью.

— Я и сама, девка, вижу, что нет. Три человека уж считали и кажный раз выходило четырек девяносто. Да вот, все равно думаю: а вдруг и есть? – отвечала старуха, насмешливо глядя на рассерженную собеседницу.

При всем том, повторю еще раз, никакого стяжательного инстинкта у Никитичны не было. Все эти фокусы объяснялись исключительно веселой стихией ее духа и, возможно, желанием понаблюдать человеческую реакцию.

Другая игра, в которую Никитична играла, спасаясь от одиночества, была игра в «мясорубку», хотя, в принципе, на месте мясорубки мог быть любой предмет. Для игры требовались две вещи: один из соседей и хорошее настроение у самой Никитичны. Начиналась эта игра так. В самый неподходящий час старуха являлась и с озабоченным видом просила:

— Позычь-ка мне мясорубку!

Если хозяйка была незнакома с правилами игры, она выносила мясорубку и начинала объяснять, как ее закреплять, какие фокусы выделывает нож и, как поступить, если соскочит ручка. Мало-помалу завязывался разговор, перетекавший на самые абстрактные, далекие от мясорубки темы.

Удовлетворив свою жажду общения, Никитична на середине фразы перебивала свою собеседницу и сказав: «Ну пошла я, девка, дела у меня!» удалялась.

— Никитична, а мясорубка? — восклицала озадаченная соседка.

Старушка останавливалась и оборачивалась. Игра вступала в свою кульминационную фазу. Именно ради последующих своих слов Никитична и затевала все представление.

— И, девка, зачем она мне? Разве что протаскать. И потом, разе я мясо когда ем? — говорила она.

— Но ты же просила!

— Для разговору, девка, для разговору. Ну потопала я, дела у меня.

Никитична уходила, а соседка долго еще стояла в дверях, держа в руках свою мясорубку с фокусами и соскакивающей ручкой.

* * *

Будучи женщиной общительной, Никитична имела множество знакомых самого различного характера и пошиба: от сострадательных интеллигентных женщин, с жалостью покровительствующих самобытной старушке, до неприятных напористых субъектов, которым невесть что и надо было от нее. Не смущаясь и не прибегая ни к каким ухищрениям, Никитична легко и бесцеремонно шла на контакт. Так же бесцеремонна она была в выходе из контакта, когда собеседник ей наскучивал.

«Тошно с тобой, девка (парень). Пошла я!» — говорила старушка.

Знакомства, как поверхностные, так и очень короткие, были у нее по всей Москве, и несколько раз в месяц Никитична обязательно предпринимала их обход пропадая с утра и до вечера. При всем том, что странно, будучи исключительно общительной, старушка совсем не была болтливой. Самая продолжительная ее беседа с каким-нибудь знакомым, ради которой она могла проехать полгорода длилась не более трех-пяти минут и была довольно бессодержательна. Чаще всего Никитична даже не проходила в квартиру, а предпочитала беседовать, оставаясь на площадке или в коридоре. То пожалуется, что часы не ходят, то спросит про какого-нибудь общего (а чаще даже совсем не общего, а вовсе неизвестного) знакомого, и, не дослушав ответа, уйдет, сказав нетерпеливо: «Ну потопала я!

Некогда мне!» Удалится и оставит человека удивленным: можно подумать не для встречи с ним старуха несколько часов провела в дороге.

Должно быть, страсть Никитичны к часам, о которой еще будет сказано, была не случайна. У нее самой внутри словно находились вечно спешащие захлебывающиеся тиканьем часы. В общении же она искала не общения: то есть не передачи и не получения определенной информации, а чего-то другого. Возможно ей надо было просто увидеть человека. Зачем-то посмотреть ему в глаза. Зачем — неизвестно.

Разговор Никитичны не был растекающимся бредом маразматической, впавшей в расслабление памяти старухи. Напротив он был всегда очень лаконичен, емок и краток, хотя часто и непонятен. В разговоре этом проявлялась блаженная «странность» и вместе с тем собранность её натуры.

Читать Никитична не умела, знала только цифры. Телефоны множества ее знакомых цветным карандашом царапались на самых неподходящих клочках: газетных полях, рецептах, обувных картонках, засаленных тетрадных листках. Собранные вместе, все эти каракули бережно сохранялись в одном из «ридикюльчиков». Как старуха отличала их — а всех бумажек было хорошо за сотню — неизвестно. Должно быть, ее цепкая память схватывала разные малоотличительные признаки: загнутые уголки, пятна, форму клочка или рисунок на обратной стороне картонки. Впрочем бывало и такое, что Никитична путалась и тогда за помощью обращалась всё к тем же соседям.

Происходило это примерно так. В шестом-седьмом часу утра — а бабка была птичка ранняя — звонок квартиры номер 8, в которой проживала Ирина Олеговна Симахович оживал. Через несколько времени в коридоре раздавалось шарканье тапок. Ирина Олеговна тоже уже не спала, однако, как женщина склонная к актерству, напускала на лицо соответствующее выражение.

— Как же так как можно, Никитична? У меня жуткое давление, перед глазами круги. Я приняла снотворное и еле-еле забылась сном. Это бандитизм хулиганство, — говорила она тем стонущим голосом, каким умные люди обычно общаются с теми, кого считают ниже и глупее себя.

Никитична вздыхала и начинала переминаться, как вздыхает и переминается цирковой медведь, которого требуют показать незнакомый ему фокус.

— Тады я попозже зайду… — говорила она.

— Нет, не уходи. Я все равно уже не засну. Что ты хотела? — с соблюдением необходимой трагичности говорила Ирина Олеговна, очень довольная, что может посредством Никитичны чувствовать себя несчастной.

Старуха не заставляла себя упрашивать.

— Ты, девка, найди мне Анну! — требовала она, звучно открывая свой «ридикюльчик».

Мадам Симахович протягивала руку и двумя пальцами, далеко отставляя мизинец, начинала брезгливо рыться в «ридикюльчике».

— Как же я тебе ее найду, Марья? Тут же ничего не подписано, — произносила она с бесконечным мученическим терпением.

* * *

Надо сказать, что Ирина Олеговна, уж коль скоро зашла о ней речь, обладала громадным набором всевозможных страдальческих жестов и ужимок. Бог его знает откуда у лица ее — самого заурядного худощавого лица с довольно вертким правда, носом, — появлялось столько артистических способностей, столько гибкости и выразительности, когда требовалось передать нечто страдальческое. С помощью беднейшего набора средств, состоявшего всего лишь из носа, губ, пары щек и выпуклых, утопавших в тяжелых веках, глаз, она ухитрялась передавать такие мириады выражений, от обилия и многообразия которых пришла бы в зависть и уныние любая трагическая актриса.

Перечислять все ее ужимки и гримасы дело такое же безнадежное, как переписывать от руки адресный справочник. Скажу только, что маски ее страдальчества начинались от легкого неудовольствия сущностью бытия (чуть приподнятые брови и опущенные уголки рта), что являлось обычным ее выражением и далее следовали по возрастающей до десятибального трагического мученичества (бледность и оцепенение всех черт лица при сохранении общего благородства выражения). Кто-то когда-то пошутил про нее, что в молодые годы она и конфеты ела страдальчески. Возможно, так же страдальчески испытывала она и оргазм.

Если она, конечно, вообще его испытывала.

* * *

Но Никитична не отставала.

— А ты все равно найди! Бумажка вот такая вот! — далее следовал абстрактный, но очень выразительный жест рукой, передававший очевидно скрытую сущность манускрипта.

Ирина Олеговна все с тем же мученичеством на лице начинала перекладывать обрывки газет, листочки, куски картона и рецепты… Самое странное, что искомый телефон бывал обычно найден. То ли Никитична вспоминала о загнутом нижнем уголке, то ли он, единственный из всех, оказывался подписан. Не Никитичной, разумеется. Самой Анной.

* * *

Дружба у Никитичны и Ирины Олеговны была весьма странная. В свою квартиру Ирина Олеговна Никитичну решительно не пускала и в гости к ней не ходила. Даже специально, как только старуха к ней заявлялась, выходила на площадку и закрывала за собой дверь, придерживая ее руками, чтобы дверь не захлопнулась.

Их краткие беседы происходили в основном на лестничной клетке. Но тем не менее это была именно дружба. Я на этом решительно настаиваю.

* * *

Мебель в единственной комнатушке Никитичны (вторую комнату сосед сдавал квартирантам, а те нередко еще кому-то, отчего происходил невероятный бедлам) была самая простая и бестолковая, попавшая к старухе в разное время из самых разных источников. В основном эта была уже рухлядь. Хорош был только очень старый, но крепкий дубовый стол с коричневыми ножками, крепкими и толстыми как колонны, на которых были вырезаны виноградные гроздья. Несмотря на вечную крепость ножек, столешница давно сгнила или утратилась. Замещал ее большой лист фанеры с навечно отпечатавшимися на нем следами утюга и круглых донышек горячих стаканов.

Но все равно, каждый из попадавших к Никитичне «понимающих», а среди множества ее знакомых были и такие, невольно задумывался: сколько же десятилетий, а, может, и столетий было этому древнему гиганту с неохватными ножками и резными винограными гроздьями, покрытыми потрескавшимся медно-красным лаком.

Этот могучий Голиаф стоял в глубине комнаты у стены. На нем, целясь вытянутым кинескопом в дверь, помещался громадный, вечно ломающийся черно-белый телевизор, в двоящемся и троящемся экране которого обитали пресловутые «люди». К телевизору у Никитичны было то же абстрактно-созерцательное отношение, что и к часам. Как от часов она не требовала того, чтобы они были точными, а желала лишь того, чтобы они тикали так и от телевизора ей нужно было то, что она называла «люди»: «Иваныч, у меня люди не показывают!»

Причем едва ли Никитична вдавалась в содержание художественных фильмов или новостных программ. От телевизора ей нужно было не это. Ее самобытное сознание было устроено не столь событийно-логично, как у Ирины Олеговны. Полагаю, что сознание Никитичны вообще не уважало каких бы то ни было логических связей подпитываясь яркой и случайной мозаикой впечатлений. Смотрела же она телевизор исключительно ради людей, безотносительно были ли они героями сериалов или говорящими головами «Вестей».

Напротив телевизора, служа одновременно и креслом, находилась продавленная кушетка, застилаемая в дневное время желтым ковровым покрывалом.

С пузатого, с выпуклыми витражами стеклышек буфета стекали пышные побеги разросшегося комнатного плюща, который Никитична поливала, с опасностью для жизни громоздясь с чайником на кушетку. На коротком подоконнике, почти втиснутом в балконную дверь, росла рахитичная герань, облысевшая от постоянного цветения. Обычные герани цветут только весной и летом. Эта же ухитрялась цвести круглый год.

Порядка в этой аскетичной, бедно обставленной комнате не было никакого…

Написав, я понял, что это не так. Порядок был. Не было уюта. Происходило это оттого, что Никитична вообще не замечала условий, в которых обитала, а если и замечала, то изредка, спонтанно, подчиняясь своим вечно меняющимся душевным движениям. Тогда в ее комнате надолго, ненадолго ли поселялись самые случайные, бестолковые вещи, неизвестно зачем ей нужные и чем привлекшие ее внимание: безвкусные статуэтки, гимнастические рыжие палки, детские надувные круги для плавания, какие-то пестрые шляпы и прочая внезапная, взявшаяся невесть откуда дребедень.

Однако главным увлечением, можно сказать, даже страстью Никитичны были часы. Часов было у старухи великое множество. Большие и не очень они делились в основном на два семейства: настенные и будильники. Наручных часов Никитична за мелкостью и незначительностью их не признавала. Хотя, кажется, были у нее и такие.

При всем том часы старуха собирала не как разборчивый коллекционер, а как человек, одержимый неясной и смутной маниакальной идеей. Порой во имя этой идеи она отказывала себе в самом необходимом, так как пенсия у нее была самая незначительная, рублей шестьдесят или семьдесят.

Среди ее часов, толпившихся на столе, подоконнике, выглядывавших сквозь дутые стекла буфета, было немало абсолютно одинаковых, что с точки зрения коллекционера являлось бы полной нелепостью. Особенное предпочтение Никитична отдавала большим дешевым будильникам «Янтарь», замечательным главным образом тем, что были они очень тяжелы, громко и важно тикали и звонили всегда невпопад, производя невероятный дребезжащий шум.

Несмотря на такое обилие часов, все они, как те что ходили, так и те, что стояли, показывали разное время. В то время, как облезшие, покрытые жирной кухонной копотью ходики со свисавшей на цепочке серой шишкой хрипели, готовясь бить три часа, многочисленная анархическая орда будильников выстукивала полный разнобой от часу дня до половины десятого вечера включительно.

Благоговея перед сложной часовой механикой, Никитична никогда не подводила часы, позволяя им показывать все, что им заблагорассудится.

Порой какой-нибудь из давно остановившихся будильников, у которого Никитична по своей привычке все делать с силой перекрутила пружину, оживал и начинал взбудораженно звонить, раскачиваясь на шатких тараканьих ножках.

Вначале трели его были грохочущими, словно кто-то колотил в жестяное ведро, но вскоре они ослабевали и будильник, обессилев, придушенно затихал.

Порой, сбитая с толку часовым произволом, Никитична хотела внести в дело ясность и, шаркая тапками, отправлялась к соседям с вечным вопросом: «А что девка, сейчас что утро или вечер?»

Случалось, что соседи, раздраженные идиотизмом вопроса, обманывали Никитичну. Вернее, им казалось, что они ее обманывают. На самом деле ответ не имел для старухи принципиального значения.

* * *

Не берусь сказать, что именно, какие соображения осознанные ли, не осознанные ли, привили Никитичне такую любовь к часам. Было ли тут стремление постичь неведомые тайны времени или наивное детское благоговение перед хитрым техническим приспособлением, издающим успокаивающие звуки и оглушительно звонящим, или попытка посредством часов населить свою пустую комнату почти живыми существами, делающими одиночество не таким тягостным, или… — впрочем кто теперь скажет, что тут было: одно несомненно — какая-то тайна здесь несомненно присутствовала.

Когда часы у Никитичны ломались, она говорила об этом просто: «Иваныч, у меня время сломалось.»

* * *

В этом заведомо бессюжетном рассказе мне важно было показать некую таинственную доминанту человеческого существования. Вот жил человек, смеялся страдал, зачем-то покупал часы, зачем-то заводил знакомства, вел туманные непонятные разговоры — и вот он канул, сгинул. Зачем, куда? Должна же быть какая-то конечная цель всего этого, иначе всё: и жизнь, и смерть были бы слишком бессмысленными и жестокими. И еще вероятно, что если эта цель, это глобальное оправдание нашему существованию все же есть, то кроется она не здесь, среди нас, а где-то на сценой, за кулисами этой жизни, в вечности.

Доминанта существования, доминанта вечности существует в жизни у каждого, и у безвестной Марьи Никитичны Николаевой с точки зрения неведомого она ничуть не менее важна и значительна, чем в жизни Цезаря, Наполеона или Льва Толстого.

У Ирины Олеговны Симахович такая доминанта тоже, вероятно, есть. И доминанта эта очевидна. В ней природа ли, Бог ли или иная неведомая загробная сила испытывали безграничные возможности человеческого актерства.

* * *

Теперь наступил ее черед. Черед Ирины Олеговны Симахович, женщины в своем роде не менее яркой и примечательной, чем Марья Никитична Николаева.

В своем роде Ирина Олеговна была антиподом Никитичны, антиподом как внешним, так и глубинным.

Никитична была склонной к полноте, костистой и сильной. Ее ладони смахивали на ковши, а широкое запястье невозможно было охватить указательным и большим пальцами.

Симахович была маленькой, юркой, очень подвижной, но почему-то, вопреки своей внешней подвижности, очень ленивой на ходьбу и вообще на передвижение.

Она объясняла это своим страхом перед бандитизмом. На самом же деле, речь здесь по-моему шла об отсутствии любопытства к окружающему миру. Отсутствие интереса к миру — клинический диагноз.

Никитична была стрекоза. Даже отношение к жизни у нее было особое стрекозье — созерцательно-легкомысленное. Созерцала она вещи, на которые другой и внимание не обратит. Например, она могла долго разглядывать на асфальте какого-нибудь спешащего жука, бормоча с восхищением: «Ишь ты собака!» Легкомысленно же относилась она к вещам, к которым другие относятся серьезно. Например, продолжению рода или к собственности. Почему-то это казалось ей неважным. Даже когда ее явно обсчитали с оформлением пенсии недозачтя ей десять лет стажа, Никитична даже выяснять ничего не стала.

Ее отношение к жизни лучше всего определялось словами: «авось как-нибудь».

Если Никитична была стрекоза, то Ирина была муравей. Она всегда была озабочена, раздражена и занята. Она не созерцала, а пребывала в вечном действии. Всегда что-то стирала, зашивала, убирала и перетаскивала вещи из одной части квартиры в другую. Однако, когда она заболела, в ее квартире стал такой же бедлам, как и у Никитичны. А если так, то ради чего было стараться?

Никитична была некогда страстна и многих любила.

Ирина не любила даже мужа. Вернее, не то, чтобы не любила — она вообще не позволяла себе расслабиться, чтобы кого-то любить. Любовь как известно требует времени и душевных сил. Симахович же расходовала их на другое.

У Никитичны детей не было. У Ирины был сын. Это он первым назвал мать «громокипящей».

Никитична до старости любила хлебнуть пивка. Не отказывалась, когда угощали, и от рюмочки. Ирина Олеговна употребляла только «Бальзам Биттнер» по одной чайной ложке два раза в день. После бальзама у нее всякий раз краснел и румянился носик.

Никитична порой под настроение плакала, громко, в голос. Ирина никогда не плакала, но язвила и исходила желчью. И говорила: «Ах, не трогайте меня! У меня жуткая дэпрэссия».

Никитична ничего не понимала в политике и социальном устройстве. Ее мышление было слишком конкретным для таких абстрактных вещей. Ирина, напротив была очень политизирована. Все программы «Новостей» она смотрела от корки до корки: от тикающих часов в начале и до прогноза погоды в конце. Ей казалось что она держит руку на пульсе истории. Как и многие тогда, она была увлечена катаклизмами воображаемой демократии. В коридоре, у дверей, у нее висел портрет Бурбулиса, вырезанный из журнала «Огонек». Когда она умерла, сын заклеил этот портрет обоями.

Никитична считала почти всех без исключения людей умнее себя. Не вспомню случая, когда она кого-то осуждала. Если что-то происходило, она терпеливо говорила: «Знать так надо!»

«Громокипящая» Ирина в своих суждениях была категорична. «Под суд его мерзавца! Я бы его сразу к стенке поставила!» — восклицала она. И ее негодование было искренним. В такие минуты с ее лица даже стиралось обычное страдальческое выражение.

Но будет ошибочно представлять себе образ Ирины таким уж несимпатичным.

Это были ее черты, ее достоинства и недостатки — и в них-то, в своих сильных и слабых сторонах — она была вполне искренна. Каждый человек в своем роде ноумен. Вещь в себе. И как всякая вещь в себе он уникален и неподсуден.

Сочетание самых разных черт и качеств в человеке — подлости и отваги великодушия и мелочности — порой может быть уникальным. Сложно даже поверить как эти черты, такие разные, могут обитать и уживаться в одной и той же личности. Но могут. Обитают и уживаются.

В такие минуты веришь, что у человека, кроме вздувшегося, нездорового запутавшегося в противоречиях мозга, есть еще душа, в которой живет частица Бога.

Так, несимпатичная Ирина порой была способна даже на гражданскую отвагу.

Так в девяносто первом году, в дни путча, она две ночи подряд ночевала у Белого Дома, уверенная, что своим телом преграждает дорогу танкам и защищает демократию. Учитывая ее обычную мнительность и глобальный пессимизм, можно увериться, что старушка сознательно шла на смерть. То есть была почти стопроцентно уверена, что танк через нее переедет.

И это делала та же самая Ирина, которая, дважды в день измеряла себе давление и приходила в ужас от всякого случайного чиха.

Начиная с шестидесяти пяти лет, дважды в год она обязательно устаивала душераздирающие сцены своего умирания, собирая у своего «смертного» одра всех родных. Сцены эти, вызванные обычно легкими сердечными недомоганиями или аритмией, были с ее стороны очень искренними и сопровождались назидательными надгробными речами, произносимыми стонущим голосом. Старушка, обычно таинственно бледная, с запавшими больше от воображения глазами, лежала в кровати, укрытая по грудь одеялом и произносила сентенции, перемежая их горькими укорами.

Поэтому, когда она по-настоящему заболела, никто из родственников не поверил в ее болезнь. Впрочем, по большому счету они ничего не пропустили. Все предсмертные напутствия им уже были произнесены заранее.

* * *

Я убежден, что у человека, как у дерева, самым важным являются корни.

У Марьи Никитичны корни были толстыми и крепкими, уходящими далеко в глубь народа. Подозреваю, она сама не осознавала, не знала ничего о своих корнях, но они существовали и поддерживали ее.

Ирина же Симахович, напротив, любила рассуждать о корнях. О своих корнях корнях народа и культурной преемственности. По факту же, же собственные корни были самыми тонкими и поверхностыми. Жалкие их нити тянулись не к народу, а вширь, к пене людской. То, что она считала своим мнением и своими идеями было лишь газетными пережевками и телевизионной пеной. Своего, родного, было в ней очень мало.

И поэтому Никитична была счастливее Ирины.

Объяснять жизнь народа политическими и социальными событиями значит совсем не понимать ее. Пуповина, соединяющая человека с народом, проходит не там.

* * *

Обстановка в двухкомнатной квартире Ирины Олеговны была вдовья. Мебель обои, половики, чехлы на кресла и диваны — всё было выдержано в немарких серо-коричневых тонах. Такой же серо-коричневой была и вся ее одежда. И это не было данью трауру. Так было всегда, задолго до 1985 года, когда Симаховича бодрого здоровяка с красным лысым затылком, подстерег инфаркт.

Ирине Олеговне ничего не пришлось менять в своем быте. Она готовилась стать вдовой исподволь, задолго до смерти мужа и даже до своего замужества.

Быть вдовой было ее внутренним призванием с самого рождения.

Одна из двух комнат была спальней. Здесь царствовала узенькая кровать всегда застеленная крайне аккуратно, как если бы на ней вообще никто не спал.

Рядом с кроватью обретался маленький столик, весь заставленный травами и лекарствами. Их запах пропитывал все в комнате — шторы, половики, мебель и саму Ирину Олеговну.

Вторая комната была смежной. Ее отделяла от спальни ни дверь, которой не было, а декоративная завись, состоявшая из разноцветных висюлек, напоминавших елочную гирлянду. Чтобы пройти под этой зависью, нужно было раздвинуть этот шуршащий, звонкий дождь.

Это была самая веселая деталь в квартире Ирины Олеговны.

Комната, соседствующая со спальней, представляла собой нечто среднее между кабинетом и гостиной. Однако гости собирались здесь очень редко. Взгляд тут прежде всего останавливался на большом кресле, зачехленном темной ковровой дерюжкой. Рядом с креслом на спартански незахламленном столе стоял дисковый телефонный аппарат, рядом с которым лежал пухлый справочник, всегда открытый на странице с экстренными номерами.

Этот телефонная книга была очень примечательна. Она была чем-то вроде души Ирины Олеговны. Множество номеров в ней были подчеркнуты и карандашом дописаны дополнительные. Боковая ее часть топорщилась от аккуратных картонных закладок на которых значилось: «Аптеки», «Больницы», «Государственные учреждения», «Суды», «Собесы».

Прочитав все эти закладки, можно было ознакомиться с кратким конспектом интересов мадам Симахович.

* * *

Никто не понимал, что связывало этих двух старух. Но притяжение между ними существовало. Особенно в последние года три в жизни Никитичны, когда ей все сложнее было совершать дальние вылазки, и весь внешний мир для нее практически замкнулся на Ирине.

Ирина Олеговна никогда не приходила к Никитичне. Только Никитична к Ирины.

И всегда Ирина поначалу демонстрировала недовольство. Или занятость. Или сострадательное терпение к малым мира сего. Когда Никитична уходила, Симахович всегда бормотала себе под нос нечто одно из следующего набора: «Наконец-то!»,

«Когда эта прекратится?», «Совсем из ума выжила!» Фразы набора чередовались произвольно. Иногда несколько дней подряд Ирина бубнила: «Совсем из ума выжила!», а потом могла быстро пробежаться по «Наконец-то!» и «Когда это прекратится?» Однако если Никитична долго не приходила, Ирина начинала скучать. Нет, не скучать. Испытывать дискомфорт. Беспокойно двигаться, как паук в паутине, к которому давно не залетала муха.

Кто-то мог предположить, что в Симахович накапливалось слишком много желчи и эта желчь требовала излития. Что ж, возможно и так. Но мне кажется, что в Ирины шевелилась душа. В каждом она шевелится по-разному.

Между встречей и расставанием, то есть между сострадательным выражением и итоговой фразой Ирины, происходил обычно короткий пяти-семи минутный разговор.

Он и был кульминацией, ежедневной данью их странной связи.

В разговоре участвовали два голоса. Первый, негибкий, громкий, принадлежал Никитичне. Второй — шепчуще-звенящий, вечно какой-то взбудораженный — Ирины Олеговны. Ее голос нельзя было слушать долго. В нем, даже если она говорила самые обыденные вещи, например, когда в магазине перерыв или с какого дня по какой не будет горячей воды, всегда присутствовало нечто паническое. Хотелось зажать руками уши и бежать куда глаза глядят.

Обычно их беседы протекали на лестничной клетке третьего этажа пятиэтажного кирпичного дома, рядом с нацарапанным на побелке нехорошим словом. Но эта деталь, причем ненужная. В этом повествовании полно ненужных деталей. Кто виноват, что только они и запоминаются?

Никитична обычно стояла рядом с перилами. Ирина Олеговна преграждала вход в квартиру, придерживая ее пяткой или руками, чтобы она не захлопнулась.

Начинался разговор обычно с какого-нибудь странного повода.

— Девка, глянь, что тут! — говорила Никитична, показывая глянцевый журнал на развороте которого было изображено нечто блестящее, многоцилиндровое.

— Откуда у тебя это издание? — подозрительно буравя Никитичну взглядом спрашивала Ирина Олеговна.

— Да вот… — говорила Никитична загадочно. Она любила тайны. Ей скучно было объяснять, что она, положим, нашла его на подоконнике в подъезде.

Ирина Олеговна исторгала трагический вздох и водружала на нос очки. Зрение у нее было почти как у снайпера, но очками она могла дополнительно отгородиться от Никитичны и как бы поставить ее на место. Вслед за этим Ирина Олеговна брала у старухи журнал и начинала его листать. Листала она журнал очень подробно: смотрела и на обложку, и на название, и на заднюю страницу. За заднюю страницу она смотрела за тем, чтобы проверить, нет ли на ней номера квартиры, в ящик которой он был брошен и нельзя ли уличить Никитичну в неблаговидном поступке.

Никитична терпеливо ждала. В душе неграмотной старухи жило непоколебимое уважение к печатному слову. Это уважение распространялось в равной степени на все, что бросали к ней в ящик: на рекламные листки, на депутатские бумажки и на телефонные квитанции. Все эти бумажки Никитична обязательно просила прочитывать ей, а потом бережно сохраняла. После ее смерти в одном из вместительных «ридикюльчиков» нашли целых ворох подобной макулатуры.

— Ну что ж там есть, девка? Не тяни! — наконец нетерпеливо спрашивала Никитична.

Ирина Олеговна неохотно смотрела на разворот. Брови ее театрально ползли вверх.

— Никитична, насколько я могу почерпнуть, это моторное масло. Реклама. – говорила она.

Старуха недоверчиво, как как-то совсем по-медвежьи ворочала шеей.

— Масло? — переспрашивала она.

— Масло.

— Для мотора, знать?

— Для мотора, — подтверждала Ирина Олеговна. — Зачем оно тебе?

Старуха чесала шею. Кажется, она была разочарованна, поскольку ожидала совсем не этого.

— Мне и незачем. Да только я смотрю: что за штука. Масло, говоришь? Ишь ты! Ладно, девка, потопала я.

Никитична брала подмышку журнал и вправду изготавливалась топать, но Ирина Олеговна обычно останавливала её. Её жажда общения еще не была удовлетворена.

— Погоди, Никитична… э-э… Как у тебя дела? Живешь? — спрашивала она рассеянно.

— Да, ничо… Живу! — отвечала старуха, обрадованная таким вниманием к ее персоне.

— Деньги-то есть?

— Есть маненько. Вон принезли у понедельник.

— М-м… Ну оно понятно. Куда ж тебе тратить, одна же ты. Одна как перст.

Плохо одной-то?

— Плохо, — соглашалась Никитична.

— То-то же, милая! — назидательно произносила Ирина Олеговна.

Никитична на всякий случай пригорюнивалась. Сама старуха очень мало тяготилась своим одиночеством и не понимала, зачем соседка всегда на это напирает.

Ирина Олеговна задумывалась, прежде чем сформулировать следующую мысль.

— А годы наши такие, сама знаешь, — продолжала она. — Если что, так и воды некому будет подать. Вон в соседнем доме пенсионерке одно стало плохо с сердцем, так и умерла на полу. Даже до телефона не дотянулась. Летальный исход в страшных муках при полном осознании своей беспомощности.

Подобные описания доставляли ей, кажется, большое удовольствие. Она создавала целые художественные картины, описывая ощущения умирающей и то, как она пыталась подать голос или хотя бы дотянуться до телефонного шнура.

Никитичну спасало только то, что у нее начисто отсутствовало воображение.

Точнее, что-то вроде воображения у нее присутствовало, но насыщалось оно не извне, с чужих слов, а изнутри, из собственной ее души.

— Так-то вот, Никитична, бывает. Живет человек, а потом и — раз! — нету его. Естественная развязка на фоне общего невнимания к проблемам пенсионеров — заканчивала Ирина Олеговна, стремительно перескакивая на своего любимого конька.

Это было свойство Ирины Олеговны — говорить так же неправдоподобно и выспренно, как пишут в плохих романах. Иногда, впрочем, она изменяла своему правилу и переходила на язык милицейских сводок. Это вводило многих в заблуждение, кем она работала до пенсии. На самом же деле ее профессия была вполне мирной — в отделе кадров завода резиноизделий. Причем завод ее производил не те резиноизделия, которые при необходимости спрашивают в аптеках, а калоши, сапоги и брызговики для машин.

Так прыжками, с одной заезженной темы на другую, продвигался их разговор.

Никитична в основном молчала, изредка поддакивая. К умным разговорам мадам Симахович она относилась с тем же бездумным уважением, что и к «говорящим головам» в телевизоре. Если бы Никитичну попросили пересказать только что услышанное, она скорее всего зашла бы в тупик. Впрочем, Ирина Олеговна в своих ораторских витийствах никогда не возвращалась к уже сказанному.

— Ну, девка, пошла я?! — не то говорила, не то спрашивала наконец Никитична.

— Иди, если тебе больше ничего не надо! — фыркала благодетельница.

Никитична прощалась и начинала подниматься по лестнице.

Ирина Олеговна, разогретая своим речевым фонтаном и потому неудовлетворенная, смотрела вслед старухе. Ей требовалось резюме — некий определенный вывод из состоявшейся беседы. И вывод этот обычно находился.

«Совсем плохая стала. Из ума выжила!» — бормотала она, возвращаясь в квартиру и тщательно запираясь на оба замка.

Так проходила неделя за неделей, месяц за месяцем.

Беседы Никитичны и Ирины Олеговны были предсказуемы, как газетные передовицы тех лет и всегда текли по одному и тому же руслу. Содержания в них было ноль, зато обоим старухам они были приятны. Это удовольствие было тем более сильным, что каждая получала его в своей плоскости.

Никитична наслаждалась разнообразием и выходом «в люди» — ведь для того чтобы попасть к Симахович, ей нужно было пройти целый этаж, попутно заглянув еще к кому-нибудь из соседей или даже спустившись к почтовому ящику, что было для ее быстро дряхлеющего тела целым путешествием.

Удовольствие же, получаемое Ириной Олеговной, было другого рода. Она искренно считала Никитичну дурой и, общаясь с ней, снисходила до нее, черпая в этом для себя удовлетворение.

Кроме этого у Никитичны было одно несомненное достоинство, делавшее ее в глазах Ирины Олеговны незаменимой собеседницей: она была молчалива и необидчива. Этим она выгодно отличалась от прочих церемонных и болтливых старух, проживавших в доме. С этими старухами Ирина Олеговна всегда была в контрах.

«С ними невозможно разговаривать! Они меня не слушают! Разве это не возмутительно?» — жаловалась она навещавшему ее сыну.

«Что ты сказала?» — переспрашивал сын.

* * *

В целом терпеливая Никитична и «громокипящая» Ирина Олеговна соседствовали очень неплохо, дополняя и подчеркивая самобытность друг друга. Возможно эта городская идиллия продолжилась бы и дольше, если бы не одна некрасивая история, в самом буквальном смысле пробежавшая между ними черной кошкой.

* * *

Точнее, кошка была серой с желтоватой грудкой. Но в нашей истории это не играет особой роли.

По неизвестной причине Никитична притягивала к себе бездомных кошек и собак. Это было тем более необъяснимо, что старуха была грубовата и никак, ни ласковым словом, ни куском хлеба не приманивала их. Обычно сопровождавшая ее гвардия оставалась внизу, у подъезда, а потом, видя, что к ним никто не выходит, разбредалась. Но одна кошка — та самая, серая с желтоватой грудкой все же проскользнула вслед за Никитичной.

Вначале старуха не хотела ее брать. Она ворчала: «Что привязалась?» и отталкивала ее ногой. Но кошка была настырная, орала у дверей, и Никитична впустила ее.

Отношение к кошке у старухи было довольно легкомысленное. Она не обращала на нее особого внимания, но все же кормила и иногда, когда кошка, ласкаясь прыгала на колени, гладила ее. Постепенно между кошкой и старухой установилась особого рода эмоциональная связь. Большую часть дня они не вспоминали друг о друге и существовали каждая по себе. Но к вечеру в Никитичне пробуждалась нежность и ей хотелось с кем-то поговорить, и примерно в то же время кошка ощущая голод, покидала свое убежище под кушеткой.

Долгое время кошка была совсем без имени, но потом Никитична стала называть ее Серая. Не очень оригинально, зато выражает суть.

* * *

На какое-то время Серая, а точнее немудреные заботы о ней, вытеснили из жизни Никитичны Ирину Олеговну. Нельзя сказать, чтобы та эта переживала, лишь однажды с укором сказала сыну:

— Все они такие! Если им что-то надо, так сразу приходят. А сами антисанитарию разводят. Иждивенки!

«Иждивенкой» Ирина Олеговна звала Никитичну с тех пор, как однажды отдала ей кое-какие свои старые вещи.

Предполагалось, очевидно, что за вещи Никитична должна была расплачиваться слушаньем монологов Ирины Олеговны.

* * *

Кошка, как и все в этой истории, тоже была «вещью в себе». Улица произвела в ее мозгах необратимые смещения. Она часто убегала из квартиры и, бродя с тоскливым мяуканьем по подъезду, гадила, где придется. Никитична же имела свойство вспоминать о кошке лишь тогда, когда та появлялась перед ее глазами.

Некоторое время Серой благополучно удавалось избегать неприятностей, но однажды судьба свела ее с ковриком у дверей Ирины Олеговны. Что она нашла в этом коврике неизвестно, но известно, что она сделала.

Она уже заканчивала свое кошачье дело, когда Ирина Олеговна, интуитивно учуявшая непорядок (ибо запах не успел бы просочиться, а Серая была совершенно бесшумна), открыла дверь и остановила свой взгляд на кошке.

Я не видел в тот момент ее лица, но предполагаю, что на нем нарисовалась вначале брезгливость, а потом, когда она поняла, чья это кошка, некое язвительное торжество.

Устремившись к справочнику, она нашла телефон ветеринарной службы и в своих обычных, округло-официальных словах живописала присутствие в подъезде по такому-то адресу бешеной кошки, бросающейся на детей. Именно бешеной, ибо рассудок подсказывал ей, что ради гадящей кошки машину бы высылать не стали.

Детей же, созданных творческим своим воображением, она приплела для убедительности.

Никитична вспомнила о кошке лишь на другой день, обнаружив, что еда в миске не тронута. Непродолжительные и бессистемные ее поиски завершились у дверей Ирины Олеговны.

— Увезли ее в санитарке. Эта кошка была зараза! Гадить в подъезде не надо! — шипяще произнесла мадам Симахович.

О своей роли в этой истории она тоже не умолчала, превратив ее в заслугу.

Впервые за много дней на ее лице не было страдания.

* * *

Никитична отнеслась к известию об исчезновении Серой спокойно.

К жизни и смерти у нее было деревенское, очень естественное отношение.

Ирина Олеговна была разочарованна и одурачена. Она готовилась к битве, но оказалась, что копила силы напрасно.

Сбитая с толку и даже смутно ощущавшая свою вину, мадам Симахович едва было не пустила Никитичну в коридор, но вовремя опомнилась.

Встречи двух старух продолжались по тому же сценарию, как и прежде. Но этих встреч и бесед было уже немного.

* * *

Пришла пора подходить к финалу.

* * *

Болезнь и смерть Никитичны была проста и неэстетична. Рак. Ее несколько раз оперировали и, удалив мочевой пузырь, вставили резиновую трубку. Через эту трубку она и ходила в привязанную к ноге грелку. Так, с трубкой она прожила еще около года, причем слегла только за месяц до смерти. Неприятный запах пропитал всю ее одежду.

Причем, сама Никитична, кажется, этого не замечала. Она вообще витала в облаках, существуя как бы вне тела. Тело же нужно было ей не больше, чем трясущийся дачный автобус, позволяющий доехать до места, не более того.

Соседи стали ей побрезгивать. Ирина Олеговна беседовала с Никитичной теперь не иначе, чем через цепочку, приложив к носу платок. Впрочем, их беседы стали теперь как будто даже более продолжительными. Возможно, это свидетельствовало том, что Ирина Олеговна в свои последние годы тоже стала лучше.

Несколько раз случалось так, что Никитична падала у себя в квартире, не могла встать и звала на помощь. При этом она кричала почему-то: «Помогите убивают!», хотя в квартире была одна. Ирина Олеговна, любившая тревожить государственные службы, вызывала милицию.

— Есть основания предполагать, что на пожилую женщину совершено нападение.

Из ее квартиры раздаются душераздирающие крики. Они разрывают сердце всем окружающим. Просим вас немедленно приехать и прояснить ситуацию, — веско говорила она.

Однако несмотря на экстренность вызова и официальный тон, которым Ирина Олеговна сообщала о нападении, приходил почему-то всегда участковый Давыдов украшенный вислыми украинскими усами. Деревянная дверь оказывалась слишком прочной для его пухлого, мирного плеча, и он уходил ни с чем.

А потом повторится история с кошкой, только уже на новом витке.

Одиннадцать месяцев спустя мадам Симахович позвонит в больницу и настоит на том, чтобы Никитичну забрали. И ее заберут, хотя Никитична будет плакать и не сразу согласится открыть дверь. Из больницы старуха уже не вернется и через месяц умрет. Впрочем, она умерла бы, даже и не забери ее в больницу, так что непосредственной вины Ирины Олеговны в ее смерти нет.

Сама мадам Симахович умрет двадцать два месяца и семь дней спустя. Но это так, арифметика.

* * *

К лечению Никитична будет относиться очень послушно, как ребенок. Она ни на что не будет жаловаться, только изредка ворчать и незаметно выплевывать слишком горькие лекарства. Впрочем ее особенно и не станут лечить: болезнь ее признают безнадежной, и последнюю неделю своей жизни, старуха, все тянущая со смертью, будет лежать в особой палате вместе с пятью такими же безнадежными страдалицами.

* * *

Я даже помню номер этой палаты — 508. Из нее выходили только ногами вперед. Исключений не было.

* * *

С Богом у Никитичны были очень своеобразные отношения. Она в него казалось, и не верила, потому что почти не вспоминала о нем, очень редко бывала в церкви, не причащалась и не исповедовалась. Однако Бог сидел в ней очень глубоко, въевшийся вместе с крестьянской кровью. Каким-то наитием она знала и помнила все двунадесятые праздники и бухала порой, в тяжкие моменты жизни, несколько поклонов перед потрескавшейся, в странной фольговой раме иконой Иоанна Златоуста. То, что это именно Златоуст, а никто другой, было ей в общем-то известно, однако под старость она, путая, все чаще называла его Николой: «Глянь, парень! Вон мой Никола-то как смотрит!»,»Под Николой-то возьми!» Так Златоуст все больше становился Николой, при полном, однако, своем согласии.

Икона, старинного письма, была сама по себе очень интересна. На ней изображался благообразный, с длинной белой бородой старец, читающий открытую пухлую книгу с плохо различавшейся старославянской вязью. Над плечом у старца то ли сидел, то ли парил златоволосый юноша и, изогнув длинную шею, что-то нашептывал старцу на ухо.

«Глянь, парень! Вон мой Никола-то как смотрит!»

* * *

Последняя известная фраза Никитичны была очень неплоха. «Вот жила я девка, а как и не жила… И, девка, вот бы заново пожить! Я бы размахнулась,» — сказала она одной своей приятельнице, пришедшей ее навестить.

Потом старуха добавила еще кое-что, испортившее последний аккорд, а именно переключила свое внимание на ползавшую по потолку муху.

— Ишь ты, дурында, нет чтоб улелеть, — сказала она.

* * *

Последнюю фразу Ирины Симахович никто не запомнил. Запомнили только, что она много жаловалась, утверждала, что ее неправильно лечат и все требовала позвать главного врача, чтобы принять какие-то меры. Однако врача так и не позвали. Меры не приняли.

В какой-то мере Ирина Олеговна оказалась провидицей. Ее подозрения подтвердились. Лечили ее и точно неправильно, тем лекарством, к которому у нее было противопоказание. К тому же лечили вообще от другой болезни, потому что окончательный диагноз так и не был поставлен.

Впрочем, она умерла бы в любом случае, даже если бы ее лечили самым правильным и дорогим лекарством в самой правильной и недоступной «кремлевке».

Совершенно очевидно, что нашей жизнью и смертью распоряжаются не здесь, на земле.

* * *

Телефон — самое быстрое и легкое средство сделать подлость.

Иногда я думаю, как хорошо было бы, если бы телефон так и не был бы изобретен. Или, допустим, не был бы установлен в квартире Ирины Олеговны Симахович. Делала бы тогда Ирина свои «громокипящие» звонки?

Едва ли. А писать и ходить по инстанциям пешком она бы не стала. Портить зрение или сбивать ноги было не в ее характере.

Впрочем, что бы изменилось, если бы Симахович не сделала этих двух-трех злополучных звонков? Ну, не увезли бы кошку. Ну, не увезли бы потом Никитичну и она умерла бы дома.

Вот, пожалуй, и всё.

* * *

Одну из неразрешимых для меня загадок составляет нравственный путь личности. Препоны, которые дьявол, пытаясь замедлить ли, отклонить ли ее с пути, ничтожны, но удивительно действенны. Как мельчайшая заноза, впившаяся в ступню, повергает на земь могучего легкоатлета, так и эти мельчайшие препоны коренящиеся внутри самой личности, мешают ей пройти ее путь.

* * *

Говорят, что Бог, который есть везде и во всем, познает себя в этом мире посредством самых разных существ и явлений, в которых он растворен. Если это так, то кажется совершенно очевидным, какие его грани проявились и были познаны в Никитичне.

Три ноги за талант

(мысли в тряпочку о талантах и членовредителях)

Жил-был человек молодой и приятный. И все у него было ничего: и женщины любили, и деньги умеренно водились, и не дурак был, да только сверлило его что-то.

Грызло.

«Это оттого, что таланта у меня нет, — говорил он себе. — Дай-ка я ногу променяю на талант! Без ноги еще туда-сюда жить можно, а без таланта…»

И променял.

Осталось у него две руки, одна нога и один талант.

Пожил он некоторое время со своим талантом, а покою все равно нет. Мучает что-то, не дает спокойно жить…

Променял другую ногу.

И сделалось у него две руки, ни одной ноги и удвоенный талант. Женщины не любят, денег нет, работы нет — зато какой талантище. Им и греется. Да недолго грелся. Снова чувствует: не то. Сверлит, томит, сосет…

Дурацкое дело не хитрое. Променял он руку на талант. Живет урод уродом, с одной рукой, зато с тремя талантами, высшими ценностями подпитывается. Стихи пишет, рисует, на восьми языках читает, симфонии сочиняет.

Пожил он так пару лет, а потом как-то плюнул сгоряча: «Да ну вас всех!», махнул оставшейся рукой и ее тоже променял. Почти гений стал. Писать не может рисовать не может, зато «Времена года» Чайковского до последней ноты высвистывает…

Посвистел так недельку другую да и сгинул. Туловище променял, а оставшаяся голова от тяжести таланта под землю ушла. За уши не вытащишь.

Вещички становятся все короче. Следующая стадия, вероятно: «Дом. Улица.

Фонарь. Аптека…» Ладно (любимое слово одного рецензента, несправедливо полагающего, что я читаю журналы).

ЧЕТЫРЕ КОМПАНЬОНА

(забавный чемоданчик)

Они сидели втроем за столом из красного дерева — Барских, Сыргорян и Ежов более известные по кличкам Барин, Сыр и Еж — совладельцы «Медикум-Ц», крупнейшей в регионе фармацевтической компании. Кроме лекарств, они занимались перевозкой и очисткой еще кое-чего, что занимает меньше места, чем лекарства зато ценится куда дороже. Эта сторона их деятельности, разумеется, не афишировалась, а те, кто знал о ней, предпочитали помалкивать. Тому кто слишком много болтает, не дадут состариться.

Обычно они сидели за этим столом вчетвером, но сейчас второй от края стул пустовал. Это был стул Шиша — Шишова — четвертого совладельца компании.

Внезапно дверь кабинета скрипнула и медленно открылась. Мужчины насторожились. Из коридора неторопливо заглянул серый кот и, покрутив головой нырнул под кресло.

— Сволочь!

Барских швырнул в кота пепельницей. Обычно этот тощий, длиннорукий мужчина, одетый ярко и безвкусно, как попугай, держал себя в руках, но сейчас сорвался. Возможно, произошло это потому, что его страсть к собственному товару давно переросла обычную привязанность.

— Сколько раз говорить, чтобы сюда не пускали эту мерзкую скотину! Где секретутка? — нервно заорал он.

— Я ее отпустил, — сказал Еж.

Это был громадный, бритый наголо детина с массивной жирной шеей, складки которой наползали на воротник.

— А пошел ты! Этот гад меня напугал! Я сверну ему шею! — бушевал Барских.

— Заглохни, Барин! — с мягким армянским акцентом приказал Сыргорян. — Еж расскажи, что ты видел?

Еж выглядел спокойным. Лишь пальцы его, которыми он крутил колесико зажигалки, чуть подрагивали.

— Шиша застрелили на моих глазах. Мы с ним попрощались, и он сел в машину.

Отъехал метров тридцать, встал у перекрестка и тут какой-то парень несколько раз выстрелил в него через боковое стекло, а потом сразу нырнул в подворотню.

— Ты разглядел этого парня?

— Нет. Было далеко.

Сыр встал и прошелся по кабинету. Маленький, пузатый, он тем не менее производил впечатление значительного и опасного человека, с которым лучше не связываться.

— Нет сомнений, Шиша заказали, но кто мог его заказать? — спросил он.

Еж наконец зажег сигарету.

— Кто угодно, — сказал он. — Шиш не был ангелом. Мы все знаем, что он был порядочная сволочь. Целая куча народу спала и видела, чтобы отправить его на тот свет. Плюнуть на его могилу — и то выстроится очередь.

— Может, конкуренты? — спросил Барин.

— У нас нет конкурентов, — уверенно сказал Сыр. — Во всяком случае таких которые могли бы сходу прыгнуть на наш стул.

— Передел?

— Исключено. На «крышу» наездов не было. Они пришлют ребят для охраны только хрен это поможет, — сказал Еж.

Сыр, ходивший по кабинету, внезапно остановился и брюхом навис над компаньоном. Их головы почти соприкоснулись.

— Слушай! Никому не выгодна новая война. Сейчас не та ситуация. Шиша мог заказать только один из нас, — веско сказал он.

— Ты что хочешь сказать? Что это был я?

Побагровевший Еж смял в ладони пачку с сигаретами.

— Что ты несешь, Сыр? Какого черта?

Армянин выдержал его взгляд.

— Подумай сам! Со смертью каждого из нас доля других пропорционально увеличивается. До смерти Шиша у каждого было по двадцать пять процентов сейчас уже по тридцать три. Уберут еще одного, будет по пятьдесят. А тот, кто останется последним, возьмет под контроль всё дело.

— Думаешь, тот, кто убрал Шиша, захочет убрать и всех? — спросил Еж.

— Скорей всего да. Он идет до конца. Сам знаешь, переделы никогда не заканчиваются одним трупом.

— А если это РУБОП? — предположил Еж.

— Нэт. «Крыша» бы об этом знала. Это кто-то из нас. Ты, или ты… или я, – сказал Сыр, переводя мягкий, но пристальный взгляд с одного компаньона на другого.

Молчавший Барин тревожно завозился, что не укрылось от его компаньонов.

— Неужели среди нас может оказаться такая сволочь? — спросил Еж исподлобья глядя на него.

— Это не я! Что ты на меня уставился? — завопил Барин. — Ты тоже мог его заказать! Это у тебя он увел бабу!

— Плевать на бабу! — спокойно сказал Еж. — Тебя он вообще собирался вывести из дела. Шиш не раз говорил, что ты нас подставляешь…

— Это правда, — согласился Сыр. — Шиш всегда считал тебя психом. Все началось, когда из тайника стал пропадать кокаин.

— Шиш — болван, если считал, что это я. Зачем мне связываться с такой мелочовкой? — раздраженно заявил Барин.

Он знал, что говорил. Когда третий год сидишь на героине, кокаин уже не пробирает.

— Ты или не ты, какая разница, — пожал плечами Еж. — Ты теряешь над собой контроль.

— Это я теряю контроль! Ах ты, козел! — завопил Барин, бросаясь на Ежа.

Тот хорошо рассчитанным ударом в подбородок сшиб его с ног. Барин сел на полу. Несколько секунд он просидел неподвижно, озабоченно трогая челюсть.

Затем, зарычав от злости, он выхватил пистолет, но Сыр, стоявший рядом ногой вышиб его.

Вскочив, Барин быстро попятился задом к окну. Из угла рта у него текла кровь. Сыргорян наклонился и поднял пистолет.

— Клянусь тебе, Сыр, это не я! — завопил Барин.

Когда он оказался спиной у окна, грянул выстрел. Пуля, пробившая стекло вошла Барину в затылок. Тело сползло на ковер. Еж и Сыр бросились на пол и прижались к стене. К Барину они не подходили, и так ясно было, что ему уже не поможешь.

— Это не ты в него стрелял? — нервно спросил Еж.

— Ты что сам не видел, что стреляли из окна? А ну пошел вон, не до тебя! – истерично крикнул Сыр, отталкивая трущегося об его ногу кота.

Послышался визг шин и, осторожно выглянув сквозь жалюзи, Сыр увидел рванувшуюся с места белую десятку. Компаньоны нерешительно поднялись продолжая держаться в стороне от окна.

— Блин, глазам своим не верю! Его убрали! Значит, это не он нас заказал! – сказал Еж, с ужасом глядя на труп.

Потом он поднял глаза на Сыра и с зарождавшимся подозрением уставился на него.

— Не смотри на меня. Заказчиком мог быть и он, — мягко сказал Сыр. –

Сквозь жалюзи не разглядишь. Киллер мог и перепутать: стрелять-то ему приходилось в затылок.

— Ты думаешь: киллер облажался? — с облегчением спросил Еж и его напряженные мышцы немного обмякли.

— Да, облажался, — мягко сказал Сыр и, вскинув руку, два раза выстрелил в компаньона.

Еж мешком упал на пол. Он умер мгновенно, не успев даже испугаться. На лице у него осталось все то же изумленное выражение. Протерев рукоять пистолета, Сыр вложил его в остывающую руку Барина. Двигался он неторопливо и рассудительно.

— Дэйствуем методом исключения. Барин мертв. Нас оставалось двое.

Заказчиком был не я. Значит, заказал всех Еж, — сказал он сам себе.

Озабоченно посмотрев на два лежащих на полу распростертых тела, Сыр подумал, что сейчас ему лучше всего скрыться, пока не приехала милиция. В офисе никого нет — того, что он стрелял в Ежа, никто не видел. Армянская диаспора обеспечит ему алиби, а остальное сделают адвокаты и деньги. Хотя он ничего и не планировал, но теперь он единственный владелец преуспевающего дела, приносящего огромные доходы. Возможно, «крыша» будет недовольна, но он знает, как ее успокоить. Деньги снимают все вопросы, а очень большие деньги снимают и возможность возникновения вопросов.

Закрыв офис, Сыр спустился по лестнице и, радуясь, что припарковал машину на другой стороне улицы, направился к ней. В тот миг, когда он вставил ключ в замок зажигания и повернул его, грянул мощный взрыв…

Короткошерстный серый кот наблюдал на взрывом из окна опустевшего офиса разбитого взрывной волной. Убедившись, что из машины никто не вышел, кот вспрыгнул на стол. Мяукнув, он включил компьютер и, ловко нажимая лапкой на клавиши, вышел в сеть. Набрав некий электронный адрес, кот отправил короткое сообщение:

«Милая Катя! Бабушка добралась нормально».

Убедившись, что сообщение прошло, кот спрыгнул со стола. Дойдя до тайника в деревянной обшивке офиса, кот умело открыл его и с наслаждением втянул в ноздри кокаин из распоротого когтями полукилограммового пакета.

Вскоре кота захлестнула горячая счастливая волна… Захлопнув лапкой тайник, он с мяуканьем повис на шторе, а потом, пробравшись сквозь разбитое окно, спрыгнул во двор.

Кот был доволен. Теперь он — хозяин всего, только ему известны номера счетов и карт. Он разведал их давно, находясь в кабинете, когда хозяева вводили их. К счастью, никто не обращает внимания на кошек.

Теперь же конец оскорблениям и пинкам! Хватит и на наркотики, и на красивых кошек — на все хватит, главное найти способ умело остаться в тени.

Переходя улицу, одурманенное наркотиком животное не заметило, как рядом остановился видавший виды Москвич-»Каблук». Из него вывались двое мужчин. Один из них ловко набросил на кота сеть и, приоткрыв железный борт, бросил его к другим таким же бедолагам.

— Смотри, как орет! Никогда не видел, чтобы так орали! — удивленно сказал его напарник.

— Все равно на мыло пойдет, — сказал первый, садясь за руль.

Машина тронулась.

АБОРТ

Андрей Гаврилов, молодой предприниматель (стеклопакеты, витражи) вернулся из Челябинска, где был в командировке.

Выйдя из аэровокзала, он с некоторым подозрением, свойственным всем возвращающимся москвичам, втянул носом воздух, в котором сложно перемешивались запахи мокрого асфальта, автомобилей, свежевымытой листвы и ближайшей шашлычной.

Гаврилов был в хорошем легком настроении, как человек, завершивший хлопотное дело и предчувствующий нечто приятное. Ехать домой ему не хотелось тем более что там не знали еще о его приезде, и он решил отправиться к своей любовнице Кате. (Собственно, он решил это еще в самолете).

Предприниматель поймал такси, уверенно бросил чемодан на заднее сидение, а сам развалился рядом с шофером. Шофер, маленький армянин с блестящей лысиной и сизыми щеками, вопросительно покосился на пассажира.

— На Зелёный проспект. И давай, батя, побыстрее: к женщине своей еду, – сказал Гаврилов.

Шофер понимающе поднял кверху указательный палец. Всю дорогу Гаврилов шутил и травил байки, а в конце, не спрашивая сдачи, бросил на сидение две сотни. Армянин же в качестве ответной любезности пожелал ему нечто предсказуемое, что в устах у русского звучит всегда скверно, а у южных народов, не вкладывающих в это никого смысла, кроме изначально-плодородного довольно мило.

Катя открыла ему сразу, будто ждала на пороге. Она была босиком, в синем домашнем халате. Темные волосы собраны сзади в пучок. Она стояла в прихожей опустив руки вдоль туловища, и смотрела на Гаврилова.

— Привет! Не узнала, что ли, Мумрик? Или у тебя любовник под кроватью? – удивился он, протягивая ей розы и бутылку красного вина.

Гаврилов всегда называл Катю Мумриком, находя это необыкновенно забавным.

Катя взяла розы и поднесла к лицу, не нюхая их, а словно загораживаясь.

— Ты когда приехал? — спросила она сквозь букет.

— Только что, — Гаврилов кивнул на чемодан.

— Я тебя сегодня не ждала… Уже спать собиралась лечь, — задумчиво сказала Катя. — Ужинать будешь?

— Еще как! Я так голоден, что человека бы съел, — пошутил Гаврилов.

Пока он был за столом, Катя сидела к нему боком, и смотрела, как он поглощает ужин. Во всей ее позе, в руках, машинально разглаживавших складки скатерти, в сутулившейся спине, в том, что она совсем не смотрела на свое отражение в зеркальной двери кухни, было нечто обмякшее, усталое…

Гаврилов смутно ощущал, что сегодня его любовница ведет себя иначе, чем всегда, но по своему обыкновению не пытался разобраться в женских настроениях зная, что все равно ничего не поймет. «Будешь в бабьи мысли вникать — сам обабишься!» — подумал он.

Поужинав, Гаврилов отодвинул тарелку и вытер полотенцем губы.

— Иди ко мне! Всё-таки десять дней не виделись, — с обычной бесцеремонностью сказал он и, придвинувшись, стал целовать Катю в подбородок в шею, в губы, вначале неторопливо, а потом, по мере увлечения, всё быстрее.

Он предвкушал уже продолжительное удовольствие, которого был лишен все дни командировки. Обычно, когда он целовал ее так, Катя начинала вначале смеяться потом наклоняла голову, словно пытаясь увернуться, потом на секунду замирала и порывисто обнимала его. Но сегодня что-то шло не так. После нескольких поцелуев она, словно очнувшись, порывисто отстранилась и встала.

— Что с тобой, Мумрик? — удивился Гаврилов.

— Мне сегодня нельзя, — сухо сказала Катя.

— А-а, — разочарованно протянул он. — Красный флаг?

— Нет… Я позавчера аборт сделала.

Гаврилов не сразу понял, что она ему сказала.

— Ты о чем, Мумрик? Какой аборт? — спросил он.

— Не знаешь, какие аборты бывают? Почитай медицинскую энциклопедию. Это там одно из первых слов.

Катя говорила безучастным мертвым голосом, и, услышав этот голос, Гаврилов вдруг осознал, что всё сказанное правда.

— Я представляю, что такое аборт. А ребенок чей? — спросил он.

Катя посмотрела на него с ненавистью.

— Будто ты не знаешь, что твой! Небось еще и на тебя был похож, с таким же лицом, с такими же руками, ногами, такой же самоуверенный и эгоистичный… му… сволочь такая же! — выговаривая каждое слово, сказала она.

Гаврилов порывисто встал, опрокинул стул и даже не заметил этого.

— Слушай, а сколько ему было? В смысле, ребенку… — зачем-то спросил он.

— Восемь.

— Чего восемь? Месяцев?

— Ты что, маленький? Кто в восемь месяцев аборт делает? Восемь недель.

Внезапно Гаврилов понял, что всё то время, пока он был в командировке и еще почти семь недель до того, у него был ребенок. И только позавчера, всего каких-то тридцать-сорок часов назад, может быть, в то самое время, когда он уже вышел из гостиницы, чтобы ехать в аэропорт, его ребёнок перестал существовать и лежит теперь в каком-нибудь хирургическом ведре, похожий на кусочек сырого мяса.

Гаврилов никогда раньше особенно не думал о детях и не спешил ими обзаводиться, хватало одного, от жены, но теперь, когда он услышал, что вот так просто и легко, утаив от него, взяли и убили его ребенка, его вдруг захлестнуло глухое раздражение, почти ненависть к стоявшей рядом женщине.

— Не понимаю, зачем ты это сделала. Могла бы и со мной проконсультироваться, ведь меня это тоже касается.

— И что бы ты проконсультировал? — с иронией напирая на это последнее слово, спросила Катя.

— Сейчас об этом уже не время говорить. Но, по-моему, вполне можно было оставить, — чуть поколебавшись, ответил Гаврилов.

— Оставить? — крикнула Катя. — Ты телевизор давно смотрел? Зачем ребенку сейчас жить?! Всюду насилие, грязь, инфекции, радиация. Чтобы его на войне убили? Чтобы он жил в этой гребанной стране, где всем на всех наплевать? А если война будет, это ты понимаешь?

Гаврилов слушал ее, скривив рот. В словах Кати, явно слышанных ею от кого-то еще и усвоенных, он не видел логики, а видел лишь беспомощные попытки оправдаться.

— И тебе не надоело? Ты сама себя обманываешь! — сказал Гаврилов.

Катя покачнулась, будто он толкнул ее в грудь. Ее лицо ее как-то съежилось, стало вдруг маленьким и некрасивым.

— Значит, я виновата, убийца я, а ты чистенький? — крикнула она. –

Сейчас-то просто говорить, что ты его хотел! А ты не хотел, не хотел! Помнишь я когда-то спрашивала, почему у вас с женой только один ребенок и ты сказал:

«Да ну их! Чего дураков плодить?»

Катя кричала, нелепо, нерасчетливо всплескивая руками. Голос у нее звучал жалко, визгливо. Кожа на лбу собралась в четыре складки — первая у бровей была самая толстая. В этот момент Катя — всегда тщательно следящая за собой — была очень некрасива, но она не замечала этого, и Гаврилов не замечал.

— Не придирайся к словам! — рассердился Гаврилов. — Мало ли что я сказал?

Главное — как бы я поступил. Ты даже меня не проко… не сообщила! Ведь когда я уезжал в Челябинск, ты уже знала о ребенке?

— Знала. Но я еще сомневалась, оставлю его или нет.

— Значит, всё-таки сомневалась?

— Конечно. Первые недели я даже хотела оставить его. Даже почти решилась тебе сказать.

— А почему не сказала?

— Не сложилось в тот вечер. Ты тогда с собой еще этого идиота приволок…

— Замятникова? Он не идиот.

Катя его не слушала. Она слушала себя.

— Идиот! Он запускал глаза мне под юбку и вытирал мой рукой свои жирные губы — рыцарь, видите ли! А на другой день ты позвонил и сообщил мне, что уезжаешь. Я была уверена, что ты меня бросаешь. Вначале притащил этого оплывшего мерзавца, себе на замену, а сам…

Гаврилов понял, что это очередная ложь, но не ложь ему, а ложь самой себе ложь, так тесно слитая с правдой, что уже нельзя отличить, где ложь и где правда. Если сейчас разрушить все доводы Кати, снести все ее бастионы убедительной лжи, то останется только голый факт — а именно то, что она сделала аборт, убила в своем животе его, гавриловского, ребенка. Ему снова стало больно и досадно.

— Это всё ерунда, эмоции, — пожал он плечами. — Я тебя не бросал, и ты это отлично знаешь.

— Но ты мне даже не звонил оттуда!

— Неправда, звонил.

— Да, звонил! Но только один раз за все десять дней! И слышал бы ты свой голос: холодный, равнодушный. Сказал, что не знаешь, когда приедешь. И женский смех откуда-то доносился. Небось был там с какой-нибудь шлюхой, с мерзкой вонючей, заразной шлюхой!

— Ни с кем я там не был! Я звонил из кафе, — возмутился Гаврилов. — И вообще, ты могла позвонить сама. Телефона не было?

— Не могла. Я не хотела.

— Неправда, что не хотела. Тебе нужен был повод, чтобы убить моего ребенка и свалить с себя вину.

— Твоего ребенка! — горько передразнила его Катя. — Вот именно, твоего! Да тебе плевать на него, главное только, что он «твой!» «Моя» машина, «моя» квартира, «моя» дача, «мой» ребенок! А вот нет его уже — твоего! Тю-тю! Раньше надо было приезжать!.. Скажи, если бы я оставила ребенка, ты бы развелся с женой?

— Это беспредметный разговор! — сухо сказал Гаврилов, чтобы не брать на себя лишних обещаний. — Ребенка уже нет, значит, нет и повода для обсуждения.

— Не хочешь говорить? Тогда я сама тебе скажу! Ты бы ее ни за что бы не бросил, хотя и обманываешь с кем попало! Думаешь твоя жена тебя любит? Ее это тоже вполне устраивает! Ты трус, неудачник, эгоист, похотливый кобель!

Под конец Катя перешла почти на визг и стояла напротив Гаврилова наклонившись вперед и с ожесточением глядя на него. Она выкрикивала ужасные оскорбления, всё то, что скопила за долгое время и каждое ее слово было справедливо и несправедливо одновременно. Она не замечала ни своего распахнувшегося халата, ни того, что ее лицо стало вдруг некрасивым, почти старым и на нем обозначились все складки и морщины, незаметные до сих пор.

Появилось много такого, о чем Гаврилов прежде не подозревал. Например, что самый дальний нижний зуб выглядит неважно, а рядом на зубе несколько точек.

Вроде пришеечного кариеса. И как он раньше это не видел?

Наблюдая все это почти анатомически, Гаврилов одновременно размышлял, как внутри женщины, которую он любил и с которой жил два года, могло оказаться столько ненависти.

Он старался сдерживаться, но его тоже охватила вдруг злоба к этой неожиданно ставшей чужой женщине.

Несколько секунд он безуспешно боролся с этим чувством, а потом схватил Катю за плечи и стал трясти ее так, что голова женщины моталась вначале вперед, а потом назад.

— Отпусти меня, у меня будут синяки на руках! — испугалась она.

— Заткнись! Тебе говорю, заткнись! Или я тебе шею сверну! — крикнул он.

Женщина взглянула на него и неожиданно обмякла у него в руках как жертва.

— Сверни! Сверни! — горячо прошептала она.

Она откинулась назад и запрокинула голову. Увидев ее шею, ту самую которую он недавно целовал, Гаврилов очнулся. Он выругался длинно и грязно и оттолкнув женщину, заходил по комнате. Он подошел к бару, достал початую бутылку коньяка и сделал несколько крупных обжигающих глотков. «Дрянь!

Фальшивка!» — пробормотал он, и непонятно было, к чему относятся эти слова — к женщине или к коньяку.

Катя сидела на полу, поджав под себя ноги, и раскачивалась взад и вперёд.

В ее движениях, нелепых и неосознанных, была детская попытка убаюкать себя.

— А мое положение ты понимаешь? — вдруг быстро, продолжая раскачиваться заговорила она. — Ничего стабильного, постоянного, всё шатко. Тебя дома жена ждёт, а я кто? Завтра бы я ходила опухшая, беременная, ты бы стал мной брезговать. Ты даже уши себе одеколоном протираешь, я знаю… Мудак чистоплюйский, микробов боишься… Нашел бы себе кого-нибудь моложе, унесся к ней, а я одна и с мокрыми пеленками? Кому я тогда буду нужна? Мне даже каши не на что будет купить.

— Денег я тебе не даю? — вспылил Гаврилов. — Каши тебе купить не на что?

Тебе? Кому ты это говоришь? Мне? Да я тебе всю квартиру барахлом забил! На одни эти чертовы розы кашу год можно жрать! Ты думаешь, потому его прикончила что денег нет? Да просто связываться не захотелось — так и скажи.

Он схватил с подоконника вазу с розами, швырнул ее пол и стал топтать цветы ногами. Но злобы — настоящей злобы — уже почти не было, одна только фальшь. Вскоре он остановился и, тяжело дыша, опустился в кресло.

Гаврилов точно не помнил, столько он так просидел, а потом поднял глаза и увидел, что Катя смотрит на него. Она смотрела на него робко, смиренно как смотрела, как когда-то, когда их роман, не сожительство еще на том этапе только начинался. Гаврилов почувствовал, что захоти он, он сможет сейчас остаться у этой испуганной, растерянной женщины, которая убила своего ребенка потому только, что он был еще слабее, чем она сама, и никого не было рядом чтобы ее остановить. И еще Гаврилов почувствовал, что не улети он в Челябинск а останься в Москве, ребенок выиграл бы свой бой, и слабая мятущаяся женщина смирилась бы и пошла бы по дороге, по которой шли до нее тысячи других. Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Его игра была сыграна, не начавшись.

Ребенок, этот счастливый везунчик, отправился в ведро или куда они там отправляются? Почему везунчик? Да само появление ребенка было почти чудом учитывая обычную осторожность Кати.

— Послушай, а вот сегодня… зачем ты мне сказала об аборте? Ну сделала бы и сделала. Нет, тебе хотелось унизить меня, хотелось, чтобы мне было больно? – поинтересовался он.

— Отстань от меня! Уходи! Я думала, пожалеешь, а ты терзаешь…

Гаврилов встал.

Катя вздрогнула, шагнула к нему, чтобы удержать, но вместо этого крикнула:

— Уходи и больше не приходи! Слышишь! Никогда!

Гаврилов обулся, снял с вешалки плащ, поднял чемодан и, ощущая себя театральным страдальцем, вышел на площадку. Лифта он ждать не стал — спускался по лестнице. А она всё бежала за ним по ступенькам и не то кричала, не то бормотала:

— Да постой же! Никогда больше не приходи, убирайся! Вон пошел, вон! Да постой ты!

1999

Это я, Абу-Аях, сын Гырки, пою вам!

Я, Абу-Аях, сын Гырки, сижу у костра и поджариваю мясо. Старый олень умирал в лесу, напоровшись на сук, но я, Абу-Аях, нашел его прежде, чем он испустил дух. Я ем мясо и вытираю жирные пальцы о свои волосы… Я пьян от сытости и счастлив.

Теперь я пою — я, Абу-Аях, сын Гырки. Пою и бахвалюсь, чтобы другие, слыша мою песню, собирались к костру и я бросал им куски мяса и кости.

Когда мое горло устанет от песни и луна откроет свой глаз, я пойду в пещеры и буду любить женщин моего народа. Любить их неутомимо, ибо я силен. И все женщины моего народа понесут от меня, Абу-Аяха, сына Гырки. А потом я лягу спать у входа в пещеру и положу рядом свой топор, которым я раздробил лапы и голову медведю. И горе тому, кто захочет разбудить меня!

Когда же настанет время, я, Абу-Аях, сын Гырки, вместе с сотней моих сыновей, которых родят мне женщины моего племени, пойду дальше и мы пройдем во всей земле. И весь мир станет мной — Абу-Аяхом.

И так будет много, много весен…

Потом же я, Абу-Аях, сын Гырки, стану седым как лунь, мое дыхание сделается смрадным, речь неразборчивой и даже малые дети будут отталкивать меня от котла. Тогда сыновья мои положат меня на сани и отвезут в лес.

И там в лесу я замерзну — замерзнет дыхание, замерзнут глаза, как замерз когда-то мой отец, которого я отвез в лес на санях, когда настал его час.

Но это будет еще нескоро. Пока же я, Абу-Аях, ем мясо и вытираю жирные пальцы о свои волосы.

Я, Абу-Аях, сын Гырки, спел.

ПОРТРЕТЫ РУССКИХ АВАНТЮРИСТОВ XIX века: Н. Д. АШИНОВ

Искра отрывается от общего пламени костра, взмывает и летит. Если на ее пути попадется стог сена или смолистая хвоя, то может вспыхнуть пожар. Но чаще искра просто гаснет — раз и нет ее…

В истории каждого народа, а особенно народа русского, щедрого на причудливые изломы личности, есть такие фигуры. Их десятки и сотни — Пугачев Разин, Булавин, Отрепьев. Но это лишь немногие, преуспевшие, так сказать нашедшие свой стог. Другие — сотни, тысячи — безвестны и забыты навсегда. Были же и такие, кто нашел даже стог и зажег пожар, но он был затушен вскоре предательством ли, равнодушием ли и изошел весь чадом…

Не обещаю, что список будет пополняться быстро. Скорее медленно и долго.

Если кому-то интересно, подключайтесь…

Речь здесь идет не столько об идеализации данного типа или преклонении перед ним — его-то и нет почти, сколько просто об изучении лабиринтов человеческой истории, которые при всей свой сложности и запутанности всегда уступают в красоте своего построения человеческому характеру…

НЕУДАЧЛИВЫЙ ЗАВОЕВАТЕЛЬ АБИССИНИИ

Ашинов Николай Иванович — пензенский мещанин, по справке старой энциклопедии: «бывший купец, именовавший себя «вольным казаком», одно время производил много шума, благодаря распущенным слухом, что в Турции за ним следуют многочисленные группы русских выходцев, вольных казаков» (Большая энциклопедия. — Спб., 1896. — Т. II. — С.335). Нижегородский губернатор написал о нем царю; у Александра III возникли надежды, что он завоюет для России колонию в Африке. Предприняв с ведома властей абиссинскую экспедицию, Ашинов в феврале 1889 года вышел к Красному морю. В Обоке он наткнулся на французские войска, был разбит, пленен и передан России, где попал под надзор полиции»

(История XIX века. — Т.8. — С.43, 261–262.)

А. П. Чехов А. С. Суворину от 14 февраля 1889 г.:

«Поздравляю Алексея Алексеевича с ашиновским скандалом. Хороший урок для начинающих публицистов. «Новое время» удивительная газета. Маклая иронизировала, а Ашинова поднимала до небес.

То, что я знаю про о. Паисия, слишком интимно и может быть опубликовано только с разрешения моего дяди и самого Паисия… В истории Паисия играют видную роль его жена, гулящие бабы, изуверство, милостыня, которую Паисий получил от дяди. Нельзя всего этого трогать самовольно.

Боюсь, чтобы Паисий опять не сбился с панталыку и не стал говорить, что его новый сан (архимандрит), Абиссиния и все затеи — все от беса. Как бы он опять не бежал без паспорта куда-нибудь. Это такой человек, что и к раскольникам в Австрию бежать может. У него болезненная совесть, а ум прост и ясен. Если бы я был Победоносцевым, то послал бы Паисия в наш Новый Афон на подмогу к сухумскому архиерею, крестящему абхазцев. Кстати же, у этого архиерея совсем нет штата. Есть один письмоводитель, изображающий своею особой консисторию, да и тот по России тоскует».

Н. С. Лесков «Вдохновенные бродяги» (1894):

«В один достопамятный день редактор Катков, находившийся в оппозиции ко всем «положениям закона гражданского», за которые стоял ранее, возвестил в «Московских Ведомостях», что в каком-то царстве, не в нашем государстве совокупилась рать, состоящая из «вольных казаков», и разные державцы, а особенно Англия, манят их к себе на службу, но атаман новоприобретенных вольных казаков, тоже «вольный казак Николай Иванович Ашинов», к счастью для нас, очень любит Россию и он удерживает своих товарищей, чтобы они не шли служить никому, кроме нас, за что, конечно, им нужно дать жалованье. Катков сразу же почувствовал к этому атаману симпатию и доверие, рекомендовал России этим не манкировать, а воспользоваться названным кавалером, так как он может оказать службу в тех местах, где русским самим появляться неудобно.

Первое катковское заявление об этом было встречено с удивлением и недоверием: в Петербурге думали, что «злой московский старик» что-то юродствует. Люди говорили: «На кой нам прах еще нужна какая-то шайка бродячей сволочи!» Но Катков продолжал свою «лейб-агитацию» и печатал в своей «лейб-газете» то подлинные письма сносившегося с ним Ашинова, то сообщения о том, что могут сделать в пользу России воруженные товарищи этого атамана укрывавшиеся в это время где-то не в нашем государстве в камышах и заводях.

«Вольные казаки» не знали: идти ли им за нас, или «за англичанку», которая будто бы уже дала им заказ: что им надо для нее сделать, и прислала человека заплатить им деньги за их службишку. Тогда самые простые люди, имеющие понятие об устройстве европейских государств и о быте народа, сочли все это за совершенно пустую и глупую выдумку и знали, что ничего такого быть не может но Катков все свое твердил, что вольные казаки могут уйти у нас из рук; что они уже и деньги от англичанкиного посла взяли, но что все-таки их еще можно остановить и направить к тому, чтобы они пошли и подбили кого-то не под англичанку, а под нас.

Это становилось смешно, и никто не мог понять: какую надобность может иметь «англичанка» в том, чтобы разыскивать и нанимать к себе на службу подобную шушеру — не понимали и кого еще нам надо под себя подбить? Но тогда Катков рассерчал и объявил, что относится к Ашинову с недостатком доверия есть измена!

Стало даже неудобно разузнавать: кто он такой на самом деле и откуда взялся?

Но вдруг там же в Москве взялся бесстрашный человек и стал спорить с Катковым.

Отважный московский гражданин был другой газетный редактор, Алексей Алексеевич Гатцук, издававший крестный календарь и своего имени иллюстрированную газету. У Гатцука были в разных городах корреспонденты, и один из них знал об Ашинове и сообщил в «Газету Гатцука», что Николай Иванович Ашинов вовсе не «вольный казак», какого нет и звания, а что он пензенский мещанин, учился в тамошней гимназии и исключен отуда из младших классов за нехорошие поступки. Потом он бродил и съякшался с какими-то темными бродягами и скитался с ними где попало, находясь всегда в стороне от спокойных людей исполняющих положения гражданского союза. Гатцук с радостью напечатал это известие, чтобы «открыть обществу глаза» и не допустить его до глупости возиться с человеком, который вовсе не то, за кого он себя выдает и кем он быть не может, так как никаких «вольных казаков» в России нет. Но несмотря на точность сведений Гатцука, которые ничего не стоило проверить в каждую минуту и не стесняясь тем, что «вольных казаков» в самом деле нигде нет, очевидная ложь, выдуманная каким-то выжигою, при поддержке Каткова, стала за истину и заставила людей довольно почтенных играть перед целым светом унизительные и жалкие роли.

Говорили: «Да!.. черт возьми!.. Оно кажется… что-то того… Что-то не чисто пахнет, но ведь если подумать… Если вспомнить, кто был Ермак… Так и надо потерпеть…

— Ну да, — возражали им, — но ведь Ермак «поклонился Сибирью», а этот чем же будет кланяться?

— А вдруг у него уж что-то и есть!..»

И вдруг называли Египет и Индию.

И что же? «Все повинулось суете», «мудрые объюродеша» и «за ослушание истины верили лжи» (2 Фс., 2, 11–12).

И не прошла еще вся эта болтовня, как появился персонально сам Ашинов и сразу пошел из двора на двор, с рук на руки, находя везде «преданность и уважение, и уважение и преданность». А про Гатцука Катков напечатал, что «в Москве были большие жары, и с Ал. Ал. Гатцуком что-то сделалось». Этого было довольно, да, пожалуй, можно было обойтись и без этого… А Ашинов в это время уже ходил по Петербургу и «разбирался» тут с привезенными им заморскими птицами, черномазым мальчиком и неизвестною девицею, в звании «принцессы» и дочери дружественного царя Менелика, которая по пути уже изрядно подучилась по-русски… Ее привечали дамы, а Ашинов сам был везде нарасхват: его все желали видеть, и некоторые редакторы сами за ним следовали, а их газеты провозвещали о вечерах и собраниях, которые Ашинов удостаивал своим посещением. Коренастый, вихрастый, рыжий, с бегающими глазами, он ходил в казачьем уборе и появлялся в собраниях в сопровождении таких известных лиц как, например, Аристов, редактор Комаров, священник Наумович, г. Редедя и один а иногда даже два поэта, из которых один, старик Розенгейм, обкуривал его мариландскою папироскою, а другой нарочито искательный мелодик втягивал в себя даже собственные черевы. В рассказах Ашинова было немало тем для поэзии в оссиановском роде: так, я помню, как он однажды рассказывал об англичанине который им будто привез «деньги от англичанки» и требовал, чтобы они ехали с ним, а они «деньги приняли», а поехали в свою сторону, а англичанина повезли за собою и на остановках его «драли», пока он «не стерпел более», а они его «там и закопали».

Где сопровождаемый свитою, где один, Ашинов показывался у людей с большим весом, и день ото дня он все смелее претендовал на предоставление ему все большей представительности. И как это ему нужно было очень скоро, то он торопил своих покровителей, попугивая их, что промедление опасно, так как оно может вывести из терпения его товарищей, которым уже принадоело сидеть в камышах, и они могут кликнуть «айда», и тогда все наши выгоды предоставят «англичанке». Такой насчастный оборот мог случиться ежеминутно (и зачем он не случился!), а Ашинов становился нетерпелив и очень дерзок. Как человек совсем невоспитанный и наглый, он не стеснялся бранить кого попало, а иногда смело врывался в дома некоторых сановников, хватал их за руки и даже кричал угрозы.

Генерал Грессер не мог слышать имени этого претендента, не терпел его, считая его за своего рода «табу», которого нельзя призвать к порядку. А тот пользовался этим с безумием настоящего дикаря и довел свою азартность до того что начал метаться на своих, как на чужих, и даже на мертвых. В сем последнем роде, например, известен был такой случай, что когда в одном доме были вместе Ашинов и Розенгейм и судьбе было угодно, чтобы генерал Розенгейм тут же внезапно умер, то он упал со стула прямо к ногам Ашинова, а этот вспрыгнул со своего места и, щелкнув покойника рукой, вскричал:

«Эх ты! Нашел где умирать, дурашка!..»

И Петербург все это слушал и смотрел… и даже уже не удивлялся…

Михаил Чехов «Вокруг Чехова. Встречи и впечатления» «Совсем другая обстановка царила в то время в другой ближайшей к Воскресенску больнице — при суконной фабрике А. С. Суриковой в селе Ивановском.

Больница эта была обставлена богато и даже роскошно, но популярностью не пользовалась. Заведовал ею врач М. М. Цветаев, человек какой-то особой психологии, который на приемах не подпускал к себе близко больного, боясь, что от него будет неприятно пахнуть…

Был некто казак Ашинов, именовавший себя атаманом, большой авантюрист мечтавший, подобно Колумбу, открыть какой-нибудь новый материк и сделать его русской колонией.

Еще во дни молодости моего дяди Митрофана Егоровича, к нему пришел какой-то человек и попросил работы. Это было в Таганроге. Дядя предложил ему рыть у него погреб. Человек этот исполнял дело с таким старанием и говорил так умно, что заинтересовал дядю, и они разговорились. Чем дальше, тем этот землекоп увлекал дядю всё больше и больше, и, наконец, дядя окончательно подпал под его влияние, и теории этого землекопа наложили свой отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Впоследствии этот землекоп оказался известным иеромонахом Паисием.

Врач цуриковской больницы М. М. Цветаев вышел в отставку и принял монашество.

И вот явился неведомо откуда «атаман» Ашинов и сообщил, что открыл новый материк. Печать встретила его насмешливо, петербургские власти — недоверчиво.

Тогда он решил действовать на свой страх и риск. Он напечатал объявления, в которых приглашал лиц, искавших счастья и простора, присоединиться к нему и отправиться вместе с ним на новые места. Набралось около сотни семей. Чтобы они не остались без духовной пищи, Ашинов пригласил с собой иеромонаха Паисия как главу будущей филиальной правоставной церкви в колонии и иеромонаха Цветаева как врача и духовного пастыря.

Авантюристы погрузились на пароход в Одессе и отплыли в обетованные места.

Ашинов выгрузил их на берегу Красного моря, заняв французскую колонию Обок и переименовав ее в «Новую Москву». Выкинули русский флаг и расположились лагерем.

Французское правительство сделало русскому правительству запрос. Последнее ответило, что оно не имеет ровно никакого отношения к Ашинову и к «Новой Москве» и что «атаман» действует на собственный страх и риск.

Тогда французское правительство отправило в Обок крейсер. Ашинову было предложено немедленно же очистить берег и спустить русский флаг. Он категорически отказался, вероятно, надеясь на поддержку своих друзей в России.

Тогда крейсер открыл по «Новой Москве» огонь. Было перебито много женщин и детей, но куда девались потом сам Ашинов и Паисий, я теперь уже не помню. Что же касается бывшего врача Цветаева, то он через непроходимую Даникильскую пустыню в Африке совершил переход в Абиссинию, был принят абиссинским негусом Менеликом, завязал с ним сношения и это свое путешествие описал потом, если не ошибаюсь, в «Ярославских губернских ведомостях».

Это всё, что известно нам об Ашинове, неудачном завоеватели Абиссинии – одной из многих не долетевших никуда искр. Не исключаю, что Ашинов был человек тяжелый, циничный, авантюрный, но флаг, он, однако, не спустил…

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ

Андрей I Юрьевич Боголюбский Великий Князь Владимиро-Суздальский

РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКАЯ СТОРОНА

В 1111 году, когда жив был еще славный Владимир Мономах, и даже не сел еще на золотой киевский стол, у его старшего сына Юрия Владимировича, которого назовут впоследствии Долгоруким, и его невестки, половецкой княжны, дочери хана Аепы Осекевича, родился сын.

Пышущая как печь жаром, дюжая повитуха вынесла запеленатого ребенка к отцу. Тот по древнему дедовскому обычаю положил его в колыбель и дважды перекатил через лежащий там плашмя меч. Вслед за тем послано было за попом, и младенец окрещен был с именем Андрея.

При крещении присутствовали отец его Юрий, князь Ростово-Суздальский, и боярин Юрий Шимонович, дядька-кормилец Юрия, которому передал некогда Мономах своего сына, отправляя его еще ребенком в землю Суздальскую. Этот же Юрий Шимонович долгие годы, пока Юрий Долгорукий подрастал, держал для него Суздальскую землю.

В ту же ночь к деду его, Владимиру Мономаху, в Переяславль поскакал гонец — сообщить радостную весть. Владимир Мономах, недавно одержавший славную победу над половцами, узнав о рождении внука, прослезился на радостях и отстояв благодарственный молебен, задал дружине своей пир.

— Крепчает, ширится род мой. Как подрастет Андрей — достанутся ему земли Ростово-Суздальские в выделенную вотчину после отца его. Пустынен ныне этот край, да только, верю, будет он могуч и многолюден. Пред всеми иными землями Русскими возблещет…

Не ошибся прозорливый Мономах…

* * *

Позванивает конская сбруя, пахнет навозом, гарью, сырой соломой… Бедой пахнет… Лежит та беда у дороги, как павшая ободранная кобыла, на голове которой не в силах от сытости взлететь сидят вороны… Стоит она же в стороне у леска березовыми крестами…

С рассвета и до заката скрипят по дорогам телеги. Выдохшиеся клячонки тащатся еле-еле и мужики, идя впереди, тащат их за повод. На водопоях и вечерами, готовя похлебку, сходятся у костров, переговариваются. К костру рядом с которым кормит грудью молодуха, а редкобородый, подвижный муж ее Поликарп, чинит уздечку, подходит босой, угрюмый мужик и садится от них через костер, протягивая к огню ноги в лаптях. От растоптанных сырых лаптей скоро начинает идти пар.

— От чего бежишь, брате? — спрашивает Поликарп.

Мужик хмуро взглядывает на него:

— Сам-то отчего?

— Ить, человече, скажешь тоже! — словоохотливо отзывается мужик. — Кто бежит, а кто и бредет. Тошно нынче у нас под Черниговым.

— Что ж тошно-то?

— А то и тошно: то недород, то мор, то сушь, то звезды вдруг средь бела дня небо обсыпят… Последние времена, видать, настают. Осерчал на нас Господь за грехи наши. Теперь все едино, куда ни брести. Посадил нынче пшеницу — всю засухой побило до зернышка. Вот и решили уйти. Сказывают, хорошо на севере…

А я так думаю: хорошо ли, плохо ли, да хуже чем у нас не будет уж. А ты, брат вижу, пешаком? Конь-то пал?

— В дружину отняли, как Василько с Володарем на Давыда ходил… Самого тоже взять хотели, едва откупился, — хмуро отвечает мужик.

— А женка, дети есть у тебя? — спрашивает Поликарпова молодуха.

Угрюмый мужик сглатывает. Камнем ходит заросший кадык.

— Половцы угнали… Вернулся с промысла, а на месте деревни пепелище. Один сарай стоит… Упал я на землю, до рассвета пролежал, а утром встал, головню раздул, подпалил сарай и сюда подался…

Бабенка пригорюнивается было, прижимает к щекам руки, но затем начинает быстро перенать ребенка.

— А сарай-то зачем спалил? — спрашивает с жалостью Поликарп.

На огонь костра подходят еще двое, видно, горожане. Один средних лет степенный, другой — маленький, беспокойный, видом послушник или попов сын.

Крестятся, просятся погреться, а сами жадно, не решаясь попросить, косятся на мучную похлебку.

— Чего уж там: садитесь, похлебайте. Откуда идете-то, православные? – спрашивает их Поликарп.

— Из Киева…

— Что, уж и в Киеве не стало житья?

— Ныне нигде его не стало. Замучили ростовщики поганые. Возьмешь в долг хоть полгривны, всю душу из тебя резами вытянут. Втрое, всемеро получат.

Покровительствует ныне князь наш Святополк иудеям, а те и рады… Вот я положим, был купец, а теперь гол молодец! — неохотно отвечает степенный.

Спутник его, как завороженный, глядит на огонь и вдруг, ни на кого ни глядя начинает говорить:

— Послушник я Киево-Печерского монастыря… Отпросился уж и я, грешный, у игумена, мочи нет терпеть. Вначале думал в Галичскую землю податься либо в Польшу, да после в суздальские земли решился… Много на юге князей, что ни год друг на друга ходят. То Святополк на Давыда, то Давыд на Василька, то Василек на Святополка, то Володарь с Давыдом половцев наводят, то Олег… Что ни год, то Киев горит, то Вышгород, то Витичев, то Чернигов. Один Мономах князь Владимир Всеволович, болеет душой за Русь, да только много ль в том спасенья? На золотом-то столе Святополк, с него и спрос.

Бывший купец берет деревянную ложку и, перекрестившись, начинает есть.

— Ничего, братья, — говорит он. — Устроимся как-нибудь. Сказывали мне князь суздальский Юрий Владимирович, помоги ему Господь, ссуду дает новоприбывшим, кто на землю сядет али торговлишкой займется… Выдюжим…

* * *

Земли ростово-суздальские лежали на севере, за глухими лесами страны вятичей. Испокон веку знала их Русь как Брынские леса. Опасные чащобы разбойные. Ни дорог прямоезжих, ни троп — один лишь Муромец Илья, по былинному сказанию, отваживался пересекать их напрямик.

С незапамятных времен жили здесь финские племена — мурома, меря и весь которые, постепенно покорясь и смешавшись с южно-русскими поселенцами, дали корень великоросской народности. Тогда же и появились здесь первые славянские города — Суздаль, Ростов и Белоозеро.

Земля ростово-суздальская глухой считалась, окраинной; на много сотен верст удалена была она от беспокойных земель Киевских, тревожимых то половцами, то бесконечными княжескими войнами. Почва суздальская не отличалась днепровским плодородием, зимы суровые, весны долгие, зато края Ростово-Суздальские богаты были дичью, лесом. Множество речных путей способствовали торговле, жители же окраинные издревле считались лучшими на Руси каменщиками и плотниками.

В XII веке при Юрии Владимировиче и сыне его Андрее суздальские земли прежде пустынные, стали заметно оживляться и населяться. Брели туда погорельцы, шли обиженные, беглые, правдоискатели, стекались ограбленные половцами или оставленные без гроша «резами» иудеев-ростовщиков. Шли все те кто хотел спокойной и мирной жизни, вдали от половцев и постоянных распрей собственных южных князей.

Юрий Долгорукий и дядька его Юрий Шимонович многие старания приложили к тому, чтобы сделать земли свои как можно более населенными. Всему новоприбывшему люду, часто не имевшему не то что скарба, но и простого топора помогали устроиться на новом месте и давали ему, по свидетельству летописи «ссуду немалую» на обжитие.

Устраиваясь на новом месте, переселенцы всё же сильно тосковали по тем краям, откуда были они родом. Именно потому многие новопостроенные города-крепостицы и селения, стали получать южнорусские наименования:

Переяславль, Звенигород, Стародуб, Вышгород, Галич. Среди названий сел часто можно было встретить Киево, Киевцы, реки же прозывались Лыбедью, Трубежом Почайною.

В Ростове же и Суздале, наиболее крупных и населенных городах края, по велению Юрия искусные каменщики стоили храмы, подобные Киево-Печерскому, и даже выдерживали в кладке стен пропорции славного пояса Шимона-варяга — отца мудрого боярина Шимоновича. Пояс этот, в который вковано было множество золотых гривен, пожертвован был Шимоном-варягом на строительство храма за чудесное спасение свое в лютой сече.

Гудели на колокольнях Ростовских и Суздальских недавно отлитые колокола-гиганты: «З-зздезз-ззь будет Русь, з-зздезз-ззь!» и разноголосицей откликались им маленькие колокола: «Живвв-ва Русь! И всегда живв-ва пребудет!»

Здесь, в бескрайней северной вольнице, прошли детство и юность князя Андрея. Едва три года ему минуло, посадил его отец на коня и опытные дружинники стали обучать его навыкам бранным. Как старший сын Юрьев присутствовал он и на всех советах, вникая в дела заселения и устройства глухого лесного края.

Имея матерью своей половчанку и дедом хана половецкого Аепу Осекевича Андрей рос скуластым, раскосоглазым. Был он невысок, но широк в кости и отличался от многих сверстников своих природной силой и умением удивительно держаться в седле. Словно чувствуя половецкую его кровь, любые жеребцы, даже самые свирепые, смирялись ему. Даже в небрежной посадке Андреевой проглядывала необычайная цепкость, и самый бешеный галоп давался ему без усилий.

По землям южным Андрей вовсе не испытывал тоски, ибо никогда не бывал в них и отроком не слышал о них ничего доброго. Все поселенцы, пребывавшие в Суздаль, описывая жизнь свою на юге, говорили лишь об усобицах, сечах пожарах, нарушении князьями крестного целования и набегах половецких начавшихся вскоре после смерти в 1125 году надежи земли Русской, деда Андреева, — Владимира Мономаха и не затихавших затем целые десятилетия.

Там, на юге, бушевал пожирающий судьбы костер раздора, здесь же в Суздале было все тихо, дремотно; лишь изредка долетали сюда уже погасавшие искры.

Несомненно в сердце впечатлительного отрока рассказы эти оставляли след тягостный, не изгладившийся потом во всю его жизнь и сказавшийся на всем отношении Андреевом к южной Руси и «матери городов Русских» — Киеву…

«ЗОЛОТОЙ СТОЛ»

Пока юный князь Андрей Юрьевич, безвыездно живя в Ростовско-Суздальском крае в вотчине своей, набирался мудрости и силы бранной, земля Русская возвеличенная при Ярославе Мудром и Владимире Мономахе величайшими их трудами претерпевала многие скорби и испытания, клонясь к разрушению и упадку.

По смерти Мономаховой на золотой стол киевский сел сын его Мстислав прежде княживший в Великом Новгороде. Когда же семь лет спустя Мстислав умер то на княжение сел брат его Ярополк.

Несмотря на то, что оба, и Ярополк, и Мстислав, были храбры, великодушны и, подобно отцу своему, отличались умом государственным, они не смогли удержать Русь от междоусобий, начавшихся вскоре у Мономаховичей, потомков Мономаха, с Ольговичами — потомками Черниговского князя Олега Святославича прозванного Гориславичем за то, что не раз водил он на Русь диких половцев и было оттого Руси великое разорение.

Сыновья Олега — Всеволод и Игорь — были под стать отцу своему и не раз воюя с Мономаховичами, по старой памяти привлекали на свою сторону половцев.

Впрочем те, после ряда тяжких поражений при Мономахе, уже побаивались русских дружин и, «не крепки быв на брань рукопашную», ограничивались обычно тем, что осыпали противника издали стрелами, грабили посады и села и, отлагаясь затем от князей, спешили уйти с добычей своей в степи.

От кровавой вражды Мономаховичей и Ольговичей, пишет летописец, «сильно измаялась земля Русская». Не раз духовенство и новгородцы пытались помирить князей, чтобы не проливали те более крови православной, однако всё было напрасно. Мир воцарялся лишь на краткое время, вслед за чем опять вспыхивали усобицы.

* * *

После смерти в 1139 году Ярополка Владимировича золотой стол занял следующий по старшинству сын Мономаха — Вячеслав Владимирович. Однако не успел он утвердиться в Киеве, как был взят в крепкую осаду Всеволодом Ольговичем Черниговским.

Подойдя к городу, Всеволод Ольгович послал сказать Вячеславу:

«Ступай прочь из Киева по добру».

Вячеслав, истинный сын Мономаха, хотя имел добрую дружину и многих союзников, не пожелал проливать христианскую кровь ради корысти и отправил к Всеволоду Ольговичу митрополита, велев передать ему:

«Я, брат, пришел сюда на место братьев моих Мстислава и Ярополка, по завещанию наших отцов; если же ты, брат, захотел этого стола, оставя свою отчину, то, пожалуй, я буду меньше тебя, пойду в прежнюю свою волость, а Киев тебе».

Уступив Киев Всеволоду Ольговичу, Вячеслав мирно вернулся на свой стол в Турове.

Правление Всеволода Ольговича продолжалось до 1146 года и было для Руси довольно удачным. Твердой рукой Всеволод Ольгович держал Киев, оберегая границы Русской земли от нападений извне. При этом великом князе удачно был отражен разбойничий набег шведов, которые с шестьюдесятью судами напали на русских купцов, шедших в Новгород.

Тогда же, при Всеволоде, Русь удачно воевала с финляндцами, вторгшимися в 1142 году в Новгородскую область. Всеволод же, вовремя приняв участие в польских делах, сумел усилить рознь между польскими правителями, что на долгие годы ввергло этого опаснейшего соседа Руси во внутренний хаос.

В 1146 году Всеволод Ольгович возвращался из похода на Галич — русский город, князь которого был с ним во вражде. Дорогой он сильно разболелся и, уже предчувствуя свою кончину, был привезен в Киев, где вскоре и предал душу свою на Божий суд.

Киевским князем после него стал брат его Игорь Ольгович, однако он не сумел долго усидеть на золотом столе. Киевляне остались недовольны Игорем и послали в Переяславль к сыну Мстиславову — Изяславу. Этот внук Мономахов – пылкий, щедрый и храбрый, с живым и находчивым умом, любим был не только киевлянами, знавшими его еще при отце его Мстиславе, но даже и черными клобуками. Это союзное Руси племя уважало Изяслава за бранную отвагу и способность, в отличие от многих иных князей, держать свое слово.

В грамоте киевляне писали Изяславу:

«Ты наш князь! Зовем тебя к себе! Не хотим переходить к Ольговичам точно по наследству!»

Изяслав Мстиславич с дружиной подошел к Киеву и после кровавой битвы сел на старшем стол, сказав дружине: «Ни место идет к голове, но голова к месту».

Разбитый Игорь Ольгович бежал, но, сбившись с пути, завяз в болотах.

Проведя там четверо суток, он был схвачен черными клобуками, приведен к Изяславу Мстиславичу в Киев и там заточен в темницу.

Некоторое время спустя Игорь Ольгович стал изнывать в заточении и стал просить у Изяслава Мстиславича позволения принять постриг.

«Имел я это намерение и прежде, а ныне укрепился в нём, видя, как суетно и переменчиво всё в этом мире,» — писал он Изяславу.

Великодушный Изяслав отвечал ему:

«Если была у тебя мысль о пострижении, то ты волен; а я и без того отпускаю тебя ради твоей болезни».

Не изменив своему намерению, Игорь, будучи отпущен, постригся в Киевском Феодоровском монастыре, приняв схиму. Дни и ночи проводил он в горячих молитвах, прося Господа простить ему былые его согрешения.

Однако Богу угодно было послать Игорю кончину мученическую. Многие киевляне недовольны были тем, что Изяслав Мстиславич отпустил Игоря.

— Пойдем в Феодоровский монастырь и убьем его! Не дело оставлять Ольговича в живых! Вступятся за него братья и снова будет рознь! — стали они говорить друг другу.

Разгоряченная толпа черни ворвалась в церковь во время обедни, схватив Игоря, выволокла его и растерзала. Тело его на дровнях было отвезено в Подол и брошено там на поругание. На другой день посланные от митрополита киевского пришли, взяли князя и похоронили в Семеновском монастыре. Впоследствии же мощи блаженного Игоря перенесены были в Черниговский собор Спаса Преображения.

Узнав, какой конец постиг князя-инока, Изяслав Мстиславич с горечью великой сказал своей дружине:

— Ведаю, теперь назовут меня убийцей Игоря. Бог мне свидетель, что я не принимал в этом ни малейшего участия ни словом, ни делом. Он рассудит нас на том свете.

«НЕ ВЕЛИЧАВ БЫЛ НА РАТНЫЙ ЧИН, ЛИШЬ ОТ БОГА ИСКАЛ ПОХВАЛЫ»

Возможно, при доблестном Мстиславе Изяславиче обескровленная Русь получила бы наконец желанное отдохновение, не будь у Мстислава опасных соперников давно с алчностью взиравших на богатое киевское княжение. Соперниками этими были Святослав Ольгович, родной брат преставившегося Всеволода Ольговича и мученически убиенного Игоря Ольговича, и Юрий Владимирович Ростово-Суздальский.

Сидя в северной своей земле, делавшейся год от года всё богаче, князь Юрий Владимирович, отец Андреев, никогда не отказывался от наследственных своих прав на киевский стол. Оттого и прозвали его южные князья и их бояре Долгоруким, говоря: «Долги руки у Юрия! Из угла своего медвежьего хочет дотянуться до золотого стола!»

Как родной брат княживших Мстислава, Ярослава и отдавшего добровольно Киев Вячеслава, Юрий считал себя прямым наследником золотого стола, согласно лествичному восхождению.

Святослав Ольгович, потесненный в своих волостях Мстиславом Изяславичем и его союзниками, сговорился с Юрием Долгоруким, чтобы с ним вместе идти на Изяслава. Так в русской земле стало готовиться очередное кровавое междоусобие.

* * *

Встреча двух князей — Святослава Ольговича и Юрия Долгорукого произошла в 1147 году в Москве, которая была тогда даже не городом, но крупным имением боярина Кучки, которого Юрий незадолго перед тем казнил за какую-то провинность. В память о боярине Кучке, Москву еще долго, пока совсем не забылось, называли Кучковым.

Пишет Ипатьевская летопись:

«Въ лето 6655 [1147] иде Гюрги воевать Новгорочкой волости, и пришедъ взя Новый Торгъ и всю взя, а ко Святославу присла Юрьи, повеле ему Смоленьскую волость воевати; и шедъ Святославъ и взя люди Голядь, верх Поротве, и тако ополонишася дружина Святославля. И прислав Гюрги и рече: «Приди ко мне, брате в Московъ». Святославъ же еха къ нему съ дитятемъ своимъ Олгомъ, в мале дружине, пойма съ собою Володимира Святославича; Олегъ же еха напередъ къ Гюргеви, и да ему пардусъ. И приеха по немъ отецъ его Святославъ, и тако любезно целовастася, въ день пятокъ, на Похвалу святей Богородици, и тако быша весели. Наутрии же день повеле Гюрги устроити обедъ силенъ, и створи честь велику имъ, и да Святославу дары многы, с любовию, и сынови его Олгови и Володимиру Святославичю, и муже Святославле учреди, и тако отпусти и; и обещася Гюрги сына пустити ему, якоже и створи…»

Говоря же современным языком, было так: Подъезжая к Москве, Святослав выслал впереди себя сына своего Олега, подарившего Юрию прирученную к охоте хищную кошку — пандуса, или барса.

Выехав навстречу Святославу, Юрий не менее щедро одарил гостя и его дружину, задав им после сего «обед силен», длившийся целые сутки.

Встреча была бурной. Князья обнялись и прошли в горницу, вспоминая, как дружили они прежде, еще отроками. Вспоминали со смехом и о том, какая брала их оторопь, когда в 1107 году отцы их — Владимир Мономах и Олег Святославич Черниговский везли их в степи приднепровские женить на полочанках, чтобы теми браками союз заключить с половцами.

Много уж с той поры воды утекло, да только до сих пор кровь половецкая видна во всех их детях и внуках.

После пира, собравшись со старшими дружинами, князья договорились о совместном выступлении против великого князя Изяслава Мстиславича и Давидовичей.

* * *

И вновь полилась кровь на Русской земле. Не ограничиваясь лишь своими дружинами, князья охотно прибегали к иноземной помощи.

Изяслав Мстиславич приглашал венгров и поляков, Юрий же с Олегом Черниговским водили на него половцев, с которыми в родстве были по женам своим.

Наконец, порядком истощив свои волости, взяв множество пленных, имущества разного, скота и конских табунов — причем добыча по большей части пошла на оплату наемников, противники сошлись в решающем бою у Переяславля. Случилось это 23 августа 1149 года.

В кровавой сече, длившейся до заката, Изяслав Мстиславич потерпел страшное поражение. Переяславцы изменили ему, киевляне же и черные клобуки договорившиеся уже с Юрием, дрались неохотно.

Вскоре Изяслав Мстиславич «сам-третий», то есть всего с двумя бывшими при нем людьми, бежал в Киев, а оттуда, видя, что киевляне не могут дать ему новой дружины, во Владимир-Волынский.

Тем временем Юрий Долгорукий вошёл в Киев и сел в нем. «Мать городов русских» приняла его настороженно, однако не враждебно.

Разумеется, прибыв во Владимир-Волынский, князь Изяслав не оставил намерения вернуть себе Киев. Ища себе новых союзников, он послал к полякам и венграм, прося у них помощи против Юрия и Святослава Ольговича. Поляки и венгры, давние враги земли нашей, сразу откликнулись на его зов, и лишь решительность Юрия, направившего к границам польским и венгерским союзника своего Владимирка Галицкого, помешали им вторгнуться в Русскую землю и заставили искать примирения.

Юрий же Долгорукий, желая окончательно наказать Изяслава, пошел на него войной.

* * *

Именно тогда, в 1149 году, в походе против Изяслава II Мстиславича, Андрей Боголюбский впервые вошел в большую русскую историю, проявив удивительную доблесть. До этой поры Андрей безвыездно находился в далекой суздальской стороне, не принимая участия в междоусобиях князей и даже никогда не выезжая на юг.

Храбрость Андрея проявилась, когда с отцовскими отрядами он приближался к Луцку, в котором затворился брат Изяславов, Владимир. Внезапно союзные половцы, сопровождавшие князя, отхлынули назад. Из городских же ворот показался сильный отряд пехоты и стал перестреливаться с дружиной.

Никто из Юрьевичей не ожидал, что Андрей захочет ударить по этой пехоте так как и стяг его не был поднят и отряды не подтянуты к городу. Однако, с восхищением говорит летописец, «не величав был Андрей на ратный чин, искал он похвалы от одного Бога».

Внезапно хлестнув коня, Андрей прежде всех въехал в неприятельское войско и вступил в жаркую схватку. Конь его прорвался слишком далеко во вражеские ряды, и дружина, устремившаяся за князем, не могла пробиться к нему. Копье Андрея, ударив в чей-то щит, сломалось у древка. Неприятельские ратники окружили его со всех сторон. Лошадь князя ранена была двумя копьями, третье копье попало в седло.

С городских стен на витязя, как дождь, сыпались камни. Уже один немец пишет летописец, хотел проткнуть Андрея рогатиной, когда конь князя рванувшись, вынес его из сечи к своим.

Отец, дядя и братья обрадовались, увидев его живым, а бояре отцовские осыпали его похвалами, потому что он дрался храбрее всех в том бою. Раненый конь Андреев, спасший ему жизнь ценой своей, пал в тот же час. Андрей заплакав, велел погрести его над рекой Стрыем.

В другой раз безудержная отвага Андреева проявилась в битве у реки Руты когда Изяслав Мстиславич, в очередной раз собрав рати, нанес Юрию Долгорукому тяжкое поражение. Лишь только дружины стали сходиться для битвы, как Андрей выставив копье, поехал вперёд и прежде всех столкнулся с неприятелем пробившись в самую его гущу. Когда замешавшаяся и в этот раз дружина прорубилась к своему князю, копье его уже было изломано, щит сорван, шлем спал с головы, а конь, раненный в ноздри, от боли метался, не слушаясь поводьев.

Так, в беспрестанных бранях, закалялся характер будущего ростово-суздальского князя.

Историк Татищев так описывает характер Андрея: «Мужественен был в брани любитель правды, храбрости его ради все князья его боялись и почитали, хотя часто и с женами и дружиной веселился, но жены и вино им не обладали. Он всегда к расправе и распорядку был готов, для того мало спал, но много книг читал, и в советах и в расправе земской с вельможи упражнялся, и детей своих прилежно тому учил, сказуя им, что честь и польза состоит в правосудии расправе и храбрости».

«ЧТО ЭТО? КАК БУДТО КТО МЕНЯ УДАРИЛ ПО ПЛЕЧУ!»

Война с Изяславом Мстиславичем закончилась для Юрия Долгорукого неудачно.

Юрий с сыновьями отступил в Ростово-Суздальские земли, не оставив, впрочем надежды занять в будущем Киевский стол.

Один же из союзников Юрьевых — Владимирко Галицкий, «многолаголивый и лукавый», как отзывается о нем летопись, был сурово наказан небом за совершенное им клятвопреступление.

Случилось это так. Будучи разбит Изяславом и венграми в решающем бою хитрый Владимирко прикинулся изнывающим от ран и стал просить у венгерского короля Гейзы мира, одновременно подкупая его бояр.

«Немощен я ныне и изнемогаю. Дай мне мира и не воюй меня!» — обращался он к Гейзе, думая после, как венгр уйдет, накопить сил и расквитаться с Изяславом.

Гейза, которого со своей стороны уговаривали подкупленные Владимирком бояре, послал сказать Владимирку:

«Будь по воле твоей. Дам тебе мир. Только поклянись, что вернешь Изяславу все захваченные города и всегда будешь с ним в союзе в счастии и несчастии».

Отправляя послов своих с этими требованиями к Владимирку, король передал им и крест святого Стефана с частицей животворящего креста Господня.

«Это тот самый крест, на котором был распят Христос Бог наш; Богу было угодно, чтобы он достался предку моему, святому Стефану. Поцелуй его в утверждение своей клятвы, что отдашь ты Изяславу города.»

Владимирко, продолжавший притворяться больным, поцеловал крест лежа и замирился на том с Гейзой.

Едва же войска Гейзы вышли из его удела, как Владимирко мигом выздоровел и отказался отдавать Изяславу города.

Возмущенный столь явным клятвопреступлением и не веря даже, что такое возможно, негодующий Изяслав Мстиславич послал в Галич своего боярина Петра Бериславича:

— Петр, ты был свидетель того крестного целования! Устыди же его, коли же не устыдится, то пусть Бог рассудит нас.

Вскоре Петр Бериславич предстал перед Владимирком, напоминая ему о клятве.

— Устыдись, княже: ты же крест целовал на том, что вернешь города и будешь союзником Изяславу в счастии и несчастии. Не людей обманываешь, но Господа нашего.

Посмеявшись над Петром, Владимирко сказал ему:

— Вот еще! Что мне этот маленький крестик! Ступай от меня, боярин, ныне же с позором. Не дам тебе ни повозки, ни корма для лошадей твоих.

Заявив так, Владимирко выгнал Петра Бериславича, сам же с чистой совестью пошел на вечерню и отстоял всю службу.

Возвращаясь же со службы и дойдя до ступеней, по которым несли некогда крест Стефанов, Владимирко Галицкий вдруг остановился и, обернувшись, сказал удивленно:

«Что это? Как будто кто меня ударил по плечу?»

Произнеся это, Владимирко вдруг свалился с ног, и в тот же вечер умер.

Так «многоглаголивый и лукавый» князь Галицкий наказан был небом за ложное крестоцелование.

ЗАСТУПНИЦА СЕВЕРНЫХ ЗЕМЕЛЬ

Несмотря на многое мужество свое, проявленное в боях и сечах и прославившее его среди дружины, князю Андрею Юрьевичу не нравилось в южной Руси, наполненной постоянными раздорами и изменами. Уже зрелым мужем прибыв в Киевскую землю, мечтой и сердцем он продолжал оставаться в молодой Суздальской земле, где прошли годы юности его.

«Не люб мне Киев. Суетно тут, лживо. Устами одно говорят, сердцами же иного желают. Была бы на то воля отцова, вернулся бы я назад в край свой», – писал он жене Улите.

Улита, жена Андрея, была дочерью того самого казненного боярина Кучки которому принадлежала Москва до Юрия Долгорукого.

Не знал Андрей, что нескоро еще суждено будет оставить ему нелюбимую киевскую землю и вернуться в родные суздальские края.

* * *

Южная Русь между тем переживала пору тяжелых испытаний, не ведая, что близится для нее час суровый, перед которым померкнет все, бывшее ранее.

Не успел великий князь Изяслав Мстиславич, расправившись со всеми своими недругами, утвердиться на Киевском столе, как, расхворавшись, умер, оплаканный сыном Мстиславом, духовенством и всем людом киевским. Даже черные клобуки искренно сожалели о его кончине. После Изяслава осталась молодая жена грузинская царевна, на которой он женился в том же 1154 году.

Летописи называют князя Изяслава честным, благоверным, христолюбивым. Из всех внуков Мономаховых отвагой, воинским искусством и неустрашимостью более других напоминал он своего великого деда, хотя, подобно ему, не отказывался никогда от уделов своих и корыстей земли Русской ради.

После Изяслава Мстиславича остался в Киеве соправителем старый дядя его Вячеслав, позвавший к себе на сокняжение миролюбивого Ростислава Мстиславича.

Киевляне искренно рады были двум этим добрым князьям, от которых нельзя было ожидать ни корысти, ни суровости, но, к несчастью, правление их было недолгим. Вскоре после того старый Вячеслав умер, и старшим в Мономаховом роде стал Юрий Долгорукий.

Не мешкая, ростово-суздальский князь с большой ратью подступил к Киеву и изгнал из него успевшего уже сесть на золотом столе Изяслава Давидовича Черниговского.

* * *

Пишет летопись: «В лето 1155 Юрий вошел в Киев. Ему навстречу вышло множество народа, и сел он на столе отцов своих и дедов, и приняла его с радостью вся земля Русская».

Утвердившись на старшем столе, Юрий Долгорукий пересадил своего сына Андрея Юрьевича поближе к себе — в Вышгород. Вышгородский стол был наиболее близким столом к киевскому, и, безусловно, сажая туда Андрея, Юрий рассчитывал, что после его смерти старший сын станет его преемником.

Однако тяга Андрея к родной суздальской земле и нелюбовь его к землям южным, заставили его пойти вопреки отцовской воле, тем более, что вышгородское княжение казалось ему шатким, ибо находилось в самой сердцевине княжеского раздора.

Зная, что отец никогда добровольно не отпустит его, втайне от Юрия Андрей задумал уйти в Суздаль, куда давно приглашали его суздальские бояре.

Уходя в северные земли и желая передать им навек благословение Господне Андрей решился на похищение из Вышгорода находившейся там чудотворной иконы Богородицы.

Смелый поступок этот сопровождался особым Божьим благоволением и ознаменовался многими свершившимися чудесами.

В Вышгороде в женском монастыре находилась древняя икона Богоматери. По преданию, написана она была евангелистом Лукой и принесена им Богородице во время её земной жизни. Увидев сию икону, Богоматерь умилилась и сказала:

«Отныне ублажат Меня все роды» и добавила: «Благодать Родившегося от Меня я и Моя с сей иконой да будут».

В половине пятого века икона эта были перевезена из Иерусалима в Царьград а в половине XII века послана греческим императором в дар Юрию Долгорукому.

Сразу же с иконой стали происходить многие чудеса. Рассказывали, что будучи поставлена у стены, она ночью сама отходила от нее, показывая тем, что хочет стать в иное место. Когда же ее вновь вернули в киот, икона вышла из него и повернулась лицом в алтарь.

Эту-то икону, особенно любимую и почитаемую на юге, Андрей и задумал увезти с собой в суздальскую землю, даровав этой земле святыню, уважаемую на Руси, и передав ей великое благословение Божие.

Уговорив священника женского монастыря Николая (попа Микулицу, по летописи) и диакона Нестора пойти с ним, князь Андрей Юрьевич ночью унес чудотворную икону из монастыря и вместе с княгинею и дружиной тотчас после того, не мешкая, отправился в суздальскую землю.

Перенесение иконы сопровождалось чудесами: на пути своём она творила многие исцеления. При переправе через приток Волги — Вазузу — икона спасла княжьего слугу, который, поехав искать брод, потонул было в разлившейся реке но вышел из нее невредимым.

Главное же чудо произошло на Рогожских полях, на Клязьме. Здесь, в десяти верстах от Владимира, кони под иконою вдруг стали. Запряжены были свежие кони сильнее первых, но и они не тронулись с места, хотя, кроме иконы, в повозке ничего больше не было.

Пораженный этим чудом, князь Андрей велел остановиться и раскинуть шатер.

Здесь в поле и заночевали. Ночью же к спящему Андрею явилась Божия Матерь с хартиею в руке и приказала не везти её икону в Ростов или Суздаль, а поставить во Владимире, который был тогда совсем небольшим городом. На том же месте, где произошло видение, велела она соорудить каменную церковь во имя Рождества Богородицы и основать при ней монастырь.

Проснувшись, Андрей горячо молился и заложил на том месте, где являлась к нему Богоматерь, село Боголюбово. Вскоре село разрослось и сделалось городом.

По имени города этого великий князь Андрей Юрьевич Владимиро-Суздальский и вошел в историю, как Андрей Боголюбский.

Там же, в Боголюбове, по воле Богоматери, построил он богатую каменную церковь. Ее утварь и иконы украшены были драгоценными камнями и финифтью, а столпы и двери блистали позолотой. Туда же на время поместил князь икону Богородицы, пока во Владимире не будет возведен для нее особый собор. Оклад которым Андрей украсил икону, отличался дивной красотой и богатством. Одного золота в него было вковано более тридцати гривен, не считая жемчуга драгоценных камней и серебра.

Икона же, увезенная Андреем из Вышгорода во Владимир, стала хранительницей северных русских земель. С той поры Владимирская икона Божьей Матери, как стали называть ее, сделалась одной из главных святынь Руси и не раз в суровые годы спасала нашу страну от бедствий и нашествий иноземных.

Помогла икона и тогда, смягчив провинность Андрееву перед нравным и самовластным отцом его. Юрий, осерчавший было на сына за самовольный его уход из Вышгорода, вскоре опомнился и сказав: «Быть по сему», оставил любимого сына своего на княжении в северных землях.

НОВЫЙ КНЯЗЬ РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКИЙ

В конце мая 1157 года в удел князя Андрея примчался запыленный немолодой гонец, в котором узнали одного из наиболее приближенных Юрьевых бояр. Ни вступая ни с кем в разговоры и даже не переодевшись с дороги, боярин сразу велел провести его к князю. Разговор между князем и гонцом был тайным, но несмотря на это к вечеру все уже знали, что отец княжий — Юрий Владимирович Долгорукий, скончался в Киеве, мая 15 дня.

Писано в летописи:

«В лето 1157 Юрий пировал у осмяника у Петрилы. В тот день на ночь разболелся и, проболев пять дней, преставился месяца мая 15 в среду на ночь.

Наутро его похоронили в монастыре святого Спаса. И много зла сотворилось в тот день. Разграбили двор его Красный и другой двор его за Днепром, который он сам называл Раем. И Васильков двор, сына его, разграбили в городе и избивали суздальцев по городам и селам и добро их грабили».

Разумеется, все грабежи и избиение нелюбимых в Киеве суздальцев учинены были чернью киевской, воспользовавшейся всеобщим смятением для собственной поживы.

Горестно оплакал Андрей смерть отца своего, с которым плечо к плечу провел он всю жизнь свою, будучи верным соратником его и восприемником.

Теперь, по смерти Юрия, вся ответственность за Ростово-Суздальский край и тяготы правления целиком легли на плечи сына его Андрея.

С того года, 1157, не стало в истории русской старшего княжича Юрьева Андрея, а появилась новая масштабная фигура — Андрей I Юрьевич Боголюбский Великий Князь Владимиро-Суздальский.

* * *

Любовь к Андрею со стороны всего населения северной Руси была столь велика, что в то же лето ростовцы и суздальцы, нарушив распоряжение Юрия Долгорукого, отдавшего города их своим меньшим сыновьям Васильку и Мстиславу единодушно избрали Андрея князем своих земель. Но, к удивлению и даже раздражению боярства, Андрей не поехал ни в Суздаль, ни в Ростов, а основал свою столицу во Владимире. Этот молодой город он украсил многими великолепными сооружениями, сразу выделившими его из других, более старых городов Северной Руси.

Пишет летописец:

«В лето 1157 сдумали ростовцы, и суздальцы, и владимирцы и взяли Андрея старшего сына Юрия, и посадили его на отцовском столе в Ростове, и Суздале, и Владимире, ибо он был любим всеми за премногую свою добродетель.

По смерти отца своего он великую память себе сотворил: церкви украсил, и монастыри поставил, и закончил церковь каменную святого Спаса, которую прежде него заложил его отец. Сам князь Андрей заложил церковь каменную святой Богородицы и дал ей много имения, и купленные слободы с данями, и села лучшие и десятину со стад своих, и торг десятый. И установил в ней епископью. И город Владимир большой заложил. К нему построил ворота золотые, а другие серебром обил».

Ненавидя суету и пустую праздность крупных городов, большую часть времени Андрей проводил в своей усадьбе во Владимире, откуда часто выезжал либо в любимое свое Боголюбово, либо отправлялся на охоту на устье реки Судоглы, где живал подолгу с небольшим числом близких ему людей.

— Не хочу я жить, как живут князья южные, как живал и отец мой, окруженный пополам друзьям и тайными врагами. Не для того оставил я Киев, чтобы вывозить из него старые порядки. Не буду я помрачать ума своего неумеренностью и пьянством. Оттого, быть может, и умер отец мой, что без меры веселился на пиру у Петрилы. Ведают все на Руси, как подносится яд в хмельных чашах, — говорил Андрей своим сыновьям.

В то же время уединение не мешало князю сильной рукой решать все дела своего края, который при нем стал быстро набирать силу. Решения его были тверды и самовластны. Принимая их, князь не оглядывался на свое окружение, что не нравилось старым отцовым боярам, привыкшим самим вершить суд и расправу.

* * *

«Что за князь такой? Нет другого подобного ему на Руси! Точно не русский он, а половец дикий… Ни сидит с нами на советах, ни пирует, ни дает нам богатых имений на кормление. Прогоним его и возьмем на княжение младших его братьев!» — шумело знатное боярство, возвышенное при Юрии, а ныне прозябавшее.

Лестью и лукавством бояре старались поссорить Андрея с младшими его братьями Васильком и Мстиславом. В землях суздальских и ростовских стала зреть смута. Узнав о заговоре, Андрей прекратил его разом, уничтожив в будущем и саму возможность нового сговора. Одних отцовых бояр он заточил, других изгнал третьих лишил власти и всего имения их. Испуганное боярство затихло притаилось.

«Крутехонек новый князь! Покруче будет отца своего Юрия. Видна хватка рода Рюрикова», — уважительно зашептались в городах.

Не остановился Андрей и перед шагом решительным: изгнал из Суздальского края своих младших братьев Василька и Мстислава с детьми их и женами. Среди изгнанных был и третий брат Андреев — восьмилетний Всеволод с матерью своей гречанкой, мачехой суздальского князя.

Длинной вереницей повозок, везя с собой слуг своих и богатства, с плачущими женами и детьми, навсегда удалялись братья Андрея из родного края.

По обе стороны от повозок хмуро ехали владимирские дружинники, приставленные смотреть за изгнанниками, пока не сядут они на корабли.

В тот день князь Андрей Юрьевич долго молился в храме. Совесть его и сердце были неспокойны, однако князь понимал, что иного выхода нет. Оставь он братьев в Ростове либо в Суздале, в землях северных вспыхнет смута, как случалось многократно в землях южных, и тогда сегодняшнее его мягкосердие отзовется многими слезами.

Изгнанные Юрьевичи удалились в Царьград, где с честью были приняты императором Мануилом.

* * *

Водворяя тишину в родном крае, Андрей безучастно относился к событиям южной Руси. После смерти Юрия Долгорукого на старший киевский стол сел хитрый Изяслав Давыдович Черниговский и сразу, стараясь удержаться на нем, вступил в распрю с Ярославом Остомыслом и Мстиславом Изяславичем Волынским, причем в разросшуюся распрю эту оказались втянутыми и Иван Берладник, и Святослав Ольгович, и Ростислав Мстиславич Смоленский и многие другие южнорусские князья.

Наставшие же в северной Руси годы спокойствия Андрей использовал на то чтобы развить край свой. Строительная деятельность его была беспримерна и поражала всех на Руси. Даже князь Владимир и Ярослав Мудрый, названные в летописях «хоромниками», т. е. строителями, не затевали столь много в одно время.

Ничего из имения своего не жалел Андрей на построение церквей, монастырей и украшение храмов. Кроме церкви Успения, которая восхищала всю Русь своим великолепием, он построил во Владимире-на-Клязме Спасский и Вознесенский монастыри, соборный храм Спаса в Переяславле и церковь Святого Феодора Стратилата в память своего чудесного спасения в злой сечи у Луцка.

Это был период стремительного расцвета северо-восточной Руси. Город Владимир, прежде малый и незначительный, сильно разросся и населился стараниями Андрея. Жители его состояли в значительной степени из переселенцев ушедших к князю из южной Руси на новое жительство. Желая, чтобы храмы Владимирские «премного были лепы», Андрей приглашал западных мастеров — вскоре же и русские мастера, обучившись у них, стали строить и расписывали свои церкви уже без пособия иностранцев, которые, получив награду, отпущены были по домам своим.

В десяти же верстах от Владимира трудами многих искусных зодчих возводился на реке Нерли «город камен, именем Боголюбый».

«В лето 1161 закончена была церковь каменная святой Богородицы во Владимире благоверным и боголюбивым князем Андреем. И украсил ее дивно многоразличными иконами, и дорогим каменьем без числа, и сосудами церковными.

И верх ее позолотил. По вере его и по достоянию к святой Богородице Бог привел ему мастеров из всех земель. И украсил ее больше всех церквей.

Создал князь Андрей себе город каменный, именем Боголюбов, так же далеко от Владимира, как Вышгород от Киева. Этот благоверный и христолюбивый князь Андрей, как палату красную, душу красив всеми добрыми нравами, уподобился царю Соломону, поставившему храм Господень.»

Но особо сердце Андрея тянулось к Богородице, которая явилась ему в тонком сне, когда ехал он во Владимир с древней иконой ее. Именно потому церковь Рождества Богородицы, возводимая в Боголюбове на месте этого чудесного явления, была любимым его детищем.

«Князь же Андрей поставил церковь преславную Рождества Богородицы каменную посреди города Боголюбова и украсил ее больше всех церквей. Сотворил он ее в память себе и украсил иконами многоценными, и золотом, и каменьями дорогими, и жемчугом великим и бесценным. И всяким узорочьем украсил ее и светлостью. Так что дивились все приходящие, и все, видевшие ее, не могут словами высказать всю красоту ее. С низу и до верха по стенам и по столпам кованое золото, и двери и ободверье золотом же оковано, и всею добродетелью церковною исполнена и измечтана всею хитростью.»

Когда церковь Рождества Богородицы была закончена, особым счастьем и гордостью Андрея было показывать ее всем проезжающим:

«Приходил ли гость из Царьграда или от иных стран, из Русской земли или латинянин, и всякий христианин или поганые, — тогда князь Андрей приказывал: ведите его в церковь и на полати, пусть и поганый видит истинное христианство и крестится, что и бывало… видевши славу Божию и украшение церковное крестились».

Мечтая, чтобы город Владимир сравнялся красотой и величием с Киевом Андрей построил там трое ворот — Золотые, Серебряные и Медные. Над Золотыми воротами построил он храм, подобный Киевскому.

С Золотыми же воротами связано одно из великих чудес, явленных Богоматерью.

Князь Андрей Юрьевич мечтал закончить Золотые ворота скорее, чтобы успеть открыть их к празднику Успения Божьей Матери. Однако известка, которой держались ворота, не успела высохнуть к празднику, и, когда собравшиеся люди столпились вокруг во множестве, ворота рухнули и придавили двенадцать владимирцев, стоящих под ними.

Андрей горячо взмолился к чудотворной иконе Божьей Матери: «Если ты не спасешь этих людей, я, грешный, повинен буду в их смерти!»

И — Богоматерь сотворила чудо. Когда дружинники и жители подняли ворота то все, бывшие под ними, оказались живы и здравы.

ПОХОД НА КАМСКИХ БОЛГАР

Помимо многих забот внутренних, касающихся устройства северо-восточных земель, князю Андрею Боголюбскому приходилось много отстаивать границы свои от недружественных народов, с ними соседствующих.

Одним из таких народов были камские болгары, жившие по соседству с волостью Андрея на Волге и Каме. Болгары, или булгары, как часто их называли еще в десятом веке приняли магометанство. Находясь не в ладах с русскими, они многократно делали набеги на северные области, опустошая их.

— Доколе будем мы терпеть от болгар? Пойдем на них с ратями своими, а там как Бог даст. Либо поляжем костьми, либо славу обретем! — сказал Андрей дружине и стал готовить поход.

Было это в 6672 году от Сотворения мира, или в 1164 году от Рожества Христова.

Собравшиеся рати, как пешие, так и конные потянулись по дорогам, ведущим к Каме. Андрей Юрьевич и сын его Изяслав ехали под княжеским стягом. Впереди же пеших ратников от земель шло духовенство с иконой Владимирской Божьей Матери.

Икона это, доселе многократно помогавшая Андрею, взята была им в поход для ободрения войска, шедшего на смертельную сечу с неверными.

Сойдясь с болгарами, все войско русское причастилось Святых Тайн и сопровождаемое пением и молитвами духовенства, вступило в битву с магометанами. Андрей лично сражался в рядах дружины своей, отважно врубаясь в неприятельские ряды.

Несколько раз победа клонилась то в одну сторону, то в другую. Был момент когда болгары начали было одолевать, но вдруг дрогнули и побежали вслед за своим князем, преследуемые русичами.

Встав на колени, князь Андрей в горячей молитве вознес похвалу Богородице и всему небесному воинству.

— Спасибо тебе, Матерь Небесная, за заступу. Да будет славна русская земля пред всеми другими землями!

Вскоре русские рати осадили и взяли болгарский город Ибрагимов, называемый в летописях Бряхимовым. Победа эта приписана была чудотворному действию иконы Богородицы, и это событие поставлено было в ряду многочисленных чудес истекавших от этой иконы. В память события этого было установлено празднество с водосвящением, совершаемое до сих пор 1 августа. Цареградский патриарх, по просьбе Андреевой и духовных его, утвердил этот праздник тем охотнее, что русское торжество совпало с торжеством греческого императора Мануила одержавшего в то же время победу над Сарацинами.

Андрею Боголюбскому дорого пришлось заплатить за победу. Любимый сын его Изяслав пал в злой сече.

В память сыну своему и одновременно в ознаменование славной победы над болгарами, Андрей построил вошедший в века памятник церковного зодчества –

Церковь Покрова на Нерли. Церковь Покрова волей князя поставлена была у самых ворот Суздальской земли, при впадении Нерли в Клязьму, и стала первым владимирским храмом, который могли видеть корабли, приходившие с Волги и Оки.

Однокупольная церковь, устремленная главой своей ввысь, царствует над всей местностью и чудесным образом устремляется в небо, подобно белому лебедю.

ПУТЬ И ЧЕСТЬ ОТЦОВ И ДЕДОВ

В те же годы, в которые князь Андрей воевал с болгарами, защищая восточные рубежи Руси, остальным русским землям приходилось выдерживать многие иноземные посягательства.

Под 1164 годом новгородский летописец сообщает, что шведы с большой ратью подступили под Ладогу и взяли ее в осаду. Ладожане с посадником своим Нежатою пожгли свои хоромы, затворились в кремле и послали гонца звать на помощь князя Святослава с новгородцами. Шведы тем временем пошли на приступ, но были отражены с большим для них уроном и отступили к реке Воронай. Несколькими днями спустя пришел князь Святослав с новгородцами и посадником Захарией ударил на шведов и разбил их. Из 55 кораблей шведы потеряли 43, уцелевшие же поспешили спастись бегством.

На юго-востоке Руси вновь воспряли усмиренные некогда Мономахом половцы. В начале княжения Ростислава они понесли поражение от волынских князей и галичан. Столь же неудачно закончилось в 1162 году их нападение под Юрьевым на черных клобуков, у которых сначала «побрали они много веж». Однако вслед за тем черные клобуки собрались и разбили половцев на берегах Роси, отняв весь полон свой и взяв много пленных с несколькими ханами.

В 1165 году половцы потерпели поражение в черниговских пределах от Олега Святославича, но в том же году разбили за Переяславлем Шварна, воеводу князя Глеба, и перебили его дружину.

Однако больше всего вреда приносили половцы торговле Руси с греками скрываясь у порогов и внезапно нападая на купеческие корабли, проходившие там.

В 1166 году половцы засели в порогах и начали грабить гречников, как прозывали тогда купцов греческих и русских, ведущих торговлю с Царьградом.

Для защиты купцов Ростислав послал боярина своего, Владислава Ляха, с войском, велев ему встать у порогов и стоять там, пока не пройдут все гречники.

* * *

Вскоре радением князя Мстислава Изяславича, состоялся новый большой поход на половцев, подобному которого не был со времен Мономаховых.

Свидетельствует летопись:

«Вложил Бог в сердце Мстиславу Изяславичу мысль благую о русской земле ибо хотел ей добра всем сердцем, и созвал он братию свою и начал думать с ними, сказав им так:

— Братья, пожалейте о Русской земле и своей отчине и дедине. Половцы каждый год уводят христиан в свои вежи, клянутся нам о мире и всегда нарушают клятву, а теперь уже отнимают у нас Греческий путь и Соляной и Залозный.

Хорошо бы нам поискать пути отцов и дедов своих и своей чести.

И угодна была речь его всей братье и мужам их, и сказали ему братья:

— Бог тебе, брат, помоги, а нам дай Бог за христиан и за Русскую землю головы свои сложить.»

Единодушно изъявив согласие умереть за Русскую землю, Святослав Черниговский, Олег Северский, Ростиславичи, Глеб Переяславский с братом Михаилом выступили со своими дружинами в поход. Девять дней шло войско степями, углубляясь в половецкие земли. Услышав о том, половцы в страхе бежали от Днепра, бросая жен, детей и повозки свои, ибо иначе не думали уже спастись.

Догнав их, князья разбили половцев на Угле-реке, взяв множество полона челяди, скота и коней. При этом освобождено было множество русских пленников.

Случилось это незадолго до Пасхи.

Вскоре благополучно прибыл и богатый купеческий флот из Греции. Половцы не смели уже напасть на него, так как у порогов стояли русские войска.

СМЕРТЬ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ РОСТИСЛАВА

В том же году, 1168-м, скончался боголюбивый киевский князь Ростислав Мстиславич. Уже больной, он предпринял дальний путь в Новгород, чтобы утвердить на его столе сына своего Святослава. Прежде, чем ехать в новгородские земли, старый Ростислав заехал к зятю своему Олегу Святославичу Северскому и был хорошо принят им. От Олега Ростислав держал путь на Смоленск — в отчину свою, в которой прежде, чем сесть в Киеве, сидел много лет.

Узнав, что к ним едет их любимый князь, смоляне устроили ему трогательную встречу. Лучшие мужи их начали встречать Ростислава еще за 300 верст. Не доезжая города, встретили его сын Роман, сидевший в Смоленске после отца внуки и многое духовенство с епископом Мануилом и с торжеством великим повели в Смоленск. Все горожане, включая детей и старцев, высыпали на улицы.

Старый Ростислав, еле державшийся от усталости в седле, прослезился умиленный такой любовью к нему.

— Спасибо, дети мои! Рад я, что дал нам Господь свидеться на прощанье, – сказал он.

Погостив в Смоленске, Ростислав продолжил путь в Новгород, но, не доехав до него, занемог в Великих Луках. Здесь же, в Луках, навестили его сын Святослав и лучшие новгородские мужи. Урядив с ними все дела и получив богатые дары, Ростислав совершенно больным вернулся в Смоленск.

Видя изнеможение брата, сестра его Рогнеда, дочь Мстиславова, советовала ему остаться, чтобы быть погребенным после смерти в сооруженной им церкви Св. Петра и Павла.

Но Ростислав отказался, сказав ей:

— Нет, Рогнеда, не могу здесь лечь, везите меня в Киев; если Бог пошлет по душу на дороге, то положите меня в отцовском благословении у Св. Феодора, а если, Бог даст, выздоровлю, то постригусь в Печерском монастыре.

Мысль о пострижении была давней мыслью Ростислава. Будучи очень привязан сердцем к печерскому игумену Поликарпу, Ростислав каждую субботу и воскресенье Великого поста приглашал его обедать с двенадцатью братьями в свой терем. Не раз объявлял он Поликарпу намерение облечься в схиму, но игумен отвечал ему:

— Нет, князь, не гневайся. Тебе Бог велел правду блюсти на этом свете, суд судить праведный и стоять в крестном целовании. Это и есть служение твое.

Ростиславу не суждено уже было увидеть Киев. Едва выехав из Смоленска князь совсем занемог и остановился в селе Зарубе. Здесь и настигла его смерть.

Скончался он в полной памяти, в присутствии священника и сам прочел себе отходную, смотря на икону Спасителя, которую держали пред ним, и роняя слезы умиления.

Вера великого князя Ростислава в Господа и жизнь вечную была столь велика что, умирая, не испытывал он ни страха, ни беспокойства, и лишь радовался переходу своему из жизни преходящей в жизнь вечную.

Согласно желанию его, князь Ростислав был положен в Киеве в Киевском Феодоровском монастыре рядом с отцом своим Мстиславом.

Православная церковь дала ему наименование Блаженного.

Ростислав Мстиславич был последним киевским князем, объединявшим под рукой своей всех остальных князей Русских. Вскоре после смерти его Киев подвергшийся разорению, быстро потерял былое значение, уступив первенство иным городам.

ВЗЯТИЕ КИЕВА

После Ростислава на стол Киевский сел отважный волынский князь Мстислав Изяславич, известный многими победами своими над половцами. Сев на золотом столе, бесстрашный Мстислав потребовал у остальных князей «ходить по его воле».

Это требование со стороны князя, не имевшего лествичного старшинства возмутило других русских князей, и они, соединившись между собой, искали лишь повода, чтобы вступить в распрю с Мстиславом.

К сожалению, в распрю эту оказался втянутым и Андрей Боголюбский, который не стремясь сам сесть на нелюбимый им киевский стол, желал, однако, единолично управлять всеми русскими землями. Другой причиной, заставившей Андрея примкнуть к союзу князей против Мстислава Изяславича, была борьба за богатые новгородские земли, примыкавшие к суздальским.

Пишет летопись:

«В то же время княжил в Суздале Андрей Юрьевич. Он не имел любви к Мстиславу Изяславичу, киевскому князю. В то же лето новгородцы прислали к Мстиславу, прося у него сына себе в князья. Он дал им Романа. И поднялась большая вражда всей братии к Мстиславу. И начали они сноситься речами против Мстислава и утвердились крестным целованием.

В ту же зиму послал Андрей сына своего Мстислава с полками своими из Суздаля на киевского князя на Мстислава на Изяславича с ростовцами и с владимирцами и с суздальцами, и иных князей 11 и воеводу Бориса Жидиславича.

Глеб Юрьевич из Переяславля, Владимир Андреевич из Дорогобужа, Рюрик Ростиславич из Вручего, Давыд Ростиславич из Вышгорода и брат его Мстислав Олег Святославич и Игорь, брат его, из Новгорода-Северского, и Всеволод Юрьевич и Мстислав Андреевич, внук Юрия, все соединились в Вышгороде.

Все князья, неприятели Мстислава Изяславича, обступили город Киев.

Мстислав затворился в Киеве и бился из города. И была брань крепкая три дня, и Мстислав стал изнемогать в городе. Берендеи и торки изменили ему. Дружина же стала говорить:

— Что, княже, стоишь? Поезжай из города, нам их не перемочь.

И помог Бог Мстиславу Андреевичу с братьею, и взяли они Киев. Мстислав же Изяславич бежал из Киева во Владимир-Волынский.

Взят был Киев месяца марта 8, на второй неделе поста в среду, и 2 дня грабили весь город, Подол и Гору и монастыри, и Софию, и Десятинную Богородицу, и не было помилования никому ниоткуда. Церкви горели, христиан убивали, других вязали, жен вели в плен, разлучая силою с мужьями, младенцы рыдали, смотря на матерей своих. Взяли множество богатства, церкви обнажили сорвали в них иконы, и ризы, и колоколы, взяли книги, все вынесли смоляне, и суздальцы, и черниговцы. А половцы зажгли монастырь Печерский святой Богородицы, но Бог молитвами святой Богородицы уберег его от такой беды.

И было в Киеве стенание, и туга, и скорбь неутешная, и слезы непрестанные.

Все же это случилось из-за наших грехов.

Мстислав же Андреевич посадил стрыя (дядю) своего Глеба Юрьевича в Киеве на столе, сам же пошел в Суздаль к отцу Андрею».

В первый раз за всю русскую историю «мать городов русских» познала в полной мере участь города, взятого на щит. Два дни победители грабили город не зная жалости.

Такая кара, утверждают летописи, постигла киевлян за многие грехи их и за убийство ими инока князя Игоря.

ПЛАЧ БОГОРОДИЦЫ

Расправившись с Киевом, те же князья, что ходили на «мать городов русских», решили расправиться со вторым своевольным городом — Новгородом, в котором сидел сын Мстислава Изяславича — Роман.

«Сожжем Новгород и не будет на Руси больше городов, живущих по воле своей», — решили они.

Задуманный поход состоялся в конце того же года, в котором взят был Киев.

Вновь собрались те же рати, и, творя разрушения и насилие во всех волостях через которые проходили, двинулись к новгородским землям.

В Новгороде, меж тем, давно уже предчувствовали беду. Уже в трех церквах новгородских на иконах плакала Пресвятая Богородица, словно молила Сына Своего отвратить нашествие. Все церкви были отворены день и ночь, и в них постоянно молились старцы, жены и дети, пока отцы, сыновья и мужья их готовились встать на городские стены. О сдаче никто не думал, ибо понимали новгородцы, что и тогда не пощадят князья ни их, ни город.

Зимою 1170 года явилась под Новгородом бесчисленная рать — суздальцы смоляне, рязанцы, муромцы, полочане. Со страхом и упованием на одного Господа смотрели на рать эту со стен своих новгородцы.

В течение трех дней осаждающие устраивали острог около Новгорода, а на четвертый день с утра пошли на приступ. Новгородцы сначала бились храбро, но теряя мужей своих, стали ослабевать.

Князья и воеводы их, видя уже победу, стали по жребию делить между собой новгородские улицы, жен и детей новгородских подобно тому, как было это с Киевом.

Однако Пресвятая Богородица не допустила вторично повторения подобного святотатства.

В ночь со вторника на среду второй недели поста новгородский архиепископ молился перед образом Спаса и внезапно услышал глас от иконы:

«Иди на Ильину улицу в церковь Спаса, возьми икону Пресвятой Богородицы и вознеси на забрало стены, и она спасет Новгород».

Наутро архиепископ с новгородцами вознес икону на стену у Загородного конца между Добрыниной и Прусской улицами. Едва завидев на стенах движение тучи стрел посыпались на архиепископа и притч его.

Архиепископ же встал между зубцами и поднял над собой икону. Много стрел летело в них, но все пролетали стороной.

Внезапно из глаз иконы Богородицы потекли слезы и упали на фелонь епископа.

В тот же миг на суздальцев, по преданию, нашло одурение. Они пришли в беспорядок и отхлынули от стен, стреляя друг в друга. К вечеру того же дня князь Роман Мстиславич с новгородцами вышел из стен и, мужественно сражаясь, в кровавой сече разбил суздальцев и их союзников. Князья бежали. Новгородцы преследуя их, взяли столько пленников, что продавали их за бесценок, по 2 нагаты.

Чудотворная икона, избавившая Новгород от вражьих ратей, сделалась под именем Знаменской одной из главных икон Божией Матери на Руси.

Узнав о поражении своей рати под Новгородом, Андрей Боголюбский отнесся к этому с большим смирением.

— Не будем роптать, братья. Было это наказанием нам за все святотатства что совершены были в Киеве, — сказал он и стал искать с новгородцами примирения.

Вскоре, примирившись с Андреем, новгородцы изгнали князя своего Романа и взяли себе сперва в князья Рюрика Ростиславича, а затем, недовольные им выпросили у Андрея сына Юрия.

«ГОСПОДИ, В ТВОИ РУКИ ПРЕДАЮ ДУХ МОЙ!»

Несмотря на то, что не все поступки Андреевы были благостны, он после всегда искренно раскаивался в них, польза же, принесенная им Русской земле, и главным образом, мученическая смерть с лихвой искупила все грехи его и безусловно, сделала его достойным Царствия Небесного.

Выходя из храма, Андрей всенародно раздавал милостыню, кормил чернецов и черниц и не ожидал от того милости земной. Нередко по ночам он входил в храм сам зажигал свечи и долго молился перед образами.

По княжескому же повелению всякий престольный праздник по городу ездили возы с хлебами, раздавая их всем убогим и нуждающимся. Сотворено же это было Андреем по примеру пращура его — Св. князя Владимира, крестителя Руси.

Все последние годы свои Андрей Юрьевич, не выезжая, жил в Боголюбове откуда и управлял волостями. Там же, в Боголюбове, князь и окончил свой земной путь, приняв кончину мученическую…

Среди приближенных его было много Кучковичей — потомков того самого боярина Кучки, которому принадлежала земля, на которой стоит теперь Москва.

Юрий Долгорукий, недовольный боярином, велел казнить Кучку. Дочь же его Улиту, отдал он замуж за сына своего Андрея. Вместе с женой к Андрею Боголюбскому переселилось и много ее родни, ища места в его дружине.

Разумеется, великодушный князь никому из них не отказал и вскоре разбогатевшие Кучковичи уже владели обширными землями в его вотчине.

Однако этих щедрых даров многочисленному и склочному племени Кучковичей оказалось мало, и они стали плести против своего князя заговоры. Узнав о них от верного своего слуги Прокопия, Андрей Юрьевич сгоряча велел казнить одного из Кучковичей — брата своего приближенного Якима Кучковича.

Решив отомстить князю за брата, Яким стал говорить другим дружинникам:

«Сами видите: сегодня брата моего казнил, а завтра казнит и нас: разделаемся же с ним!»

И вот в пятницу, 28 июня 1175 года, в доме Кучкова зятя Петра собрались все заговорщики числом около двадцати. Среди них были и те, кому князь Андрей доверял и от кого не мог ожидать измены: ключник Андреев Анбал, родом ясин, и иудей Ефрем Мойзич. Оба они были взяты князем разутыми и раздетыми и возвышены им.

Мойзич теперь первым и стал говорить:

— Пойдем и убьем его нынче же ночью, не расходясь! Если отложим хоть на день, то после кто-то из нас проговорится и выдаст других!

— Решено! Нынче же ночью! — отвечал Яким Кучкович.

И вот толпой, не теряя друг друга из виду, потому что не доверяли уже и себе, заговорщики отправились в княжеский дворец. Стража из младшей дружины пропустила их без преград.

Перед тем, как идти к князю, изменники зашли прежде в медушу и напились там для смелости вина. После того, преисполнившись решимости, они направились к ложнице Андрея и стали стучать в дверь, желая проверить, тут ли князь:

— Господине, господине!

— Кто зовет меня? — откликнулся из-за закрытых дверей зычный Андреев голос.

— Прокопий, — отвечали ему.

Прокопий был любимец Андрея, которому князь доверял как себе самому. Но Андрей слишком хорошо знал голос Прокопия, чтобы ошибиться.

— Нет, паробче, ты не Прокопий! — отвечал князь и, догадавшись об измене бросился искать свой меч, которым надеялся отбиться от заговорщиков.

Славный этот меч принадлежал некогда Святому Борису, убиенному братом своим Святополком. Не раз с одним этим мечом Андрей устремлялся на врага впереди полков своих.

Но меча Св. Бориса на привычном месте не оказалось. Его заблаговременно унес княжеский ключник Анбал, спрятав под одеждами.

Выломав дверь, заговорщики бросились на Андрея. Но князь, хотя и было ему за шестьдесят лет, отважно повалил вбежавшего первым убийцу и навалился на него сверху. Остальные, не разглядев в темноте, кто лежит снизу, вонзили в него мечи и лишь по крику его поняли, что ранили своего.

Тогда убийцы, разобрав свою ошибку, бросились на Андрея и стали сечь его мечами, саблями, кололи копьями. Страх их был так велик, что они долго не могли убить его, а лишь ранили.

— Нечестивцы! — кричал им князь, — зачем хотите сделать то же, что Горясер? Какое я вам зло сделал? Если прольете кровь мою на земле, то Бог отомстит вам за мой хлеб.

Наконец Андрей упал. Заговорщики, решив, что убили его, подняли своего раненого и пошли с ним из ложницы. Вскоре после того, как они ушли, князь очнулся и, громко стоная, пошел в сени.

— Слышите, князь стонет! Я видел, как он сошел с сеней! — крикнул Петр.

— Нет, не может того быть! Мы убили его. Вернемся в ложницу и посмотрим, – отвечал Анбал.

Убицы вернулись в ложницу и, видя, что князя нет в ней, устрашились:

— Погибли мы теперь! Станем искать поскорее!

Яким Кучкович и Мойзич зажгли свечи и, заметив на полу кровавый след пошли по нему. Андрей сидел за лестничным столпом и молился:

— Господи, помилуй мя, грешного!

На этот раз борьба была не продолжительна: Андрей истекал кровью. Петр отсек ему руку, а другие закололи его.

Едва успев проговорить: «Господи, в руки твои передаю дух мой!» — князь Андрей Юрьевич скончался.

За окном уже занимался рассвет.

Протрезвевшие от совершенного ими преступления убийцы, вновь отправились в медуницу и выпили вина. Затем, отыскав княжеского любимца Прокопия, они умертвили его.

Вспомнив о богатствах Андрея, заговорщики вновь взошли на сени, набрали золотых гривен, драгоценных камней, жемчуга, доспехов и погрузили на своих коней, сами же поспешили собрать княжих слуг:

— Слушайте нас, слуги! — сказал Мойзич. — Если сюда придет дружина владимирская, то не станут разбирать, кто виноват, а кто нет: всех убьют, а посему будем все заодно.

Слуги, испугавшись, согласились встать на сторону заговорщиков. Вслед за тем Петр и Яким Кучкович послали к владимирцам. Они известили их о смерти князя и велели передать им: «Если кто из вас, владимирцев, что-нибудь помыслит на нас, то мы с теми покончим. Не у вас одних была дума; и ваши есть в одной думе с нами».

Испуганные владимирцы отвечали: «Кто с вами в думе, тот с вами пусть и будет, а наше дело сторона». Вслед за тем городская чернь бросилась грабить дом князя Андрея. Обнаженное тело великого князя было выброшено в огород, где его предавали поруганию.

Между слугами князя был киевлянин Кузьмище. Узнав поутру, что князь убит Кузмище спрашивал всех встреченных: «Где мой господин?»

Заговорщики отвечали ему:

— Вон твой господин! Лежит в огороде, да не смей его трогать. Это тебе говорят; хотим его бросить собакам. А кто приберет его, тот наш враг и того убьем».

Не испугавшись угроз, Кузьмище нашел тело князя и стал оплакивать его. Это увидел княжий ключник Анбал, несший из дворца награбленные им сокровища.

Кузмище бросился к нему.

— Анбал, пес! Сбрось ковер или что-нибудь — постлать или чем-нибудь прикрыть нашего господина!

Но Анбал лишь расхохотался:

— Прочь, раб! Мы его выбросим псам.

— Ах ты, еретик! — воскликнул Кузьмище. — Как псам выбросить? А помнишь ли в каком платье ты пришел сюда? И князь одел и приютил тебя. Теперь ты весь в бархате стоишь, а князь лежит голый! Сделай же милость, брось что-нибудь!

Устыженный Анбал бросил слуге ковер и корзно — верхний плащ. Кузьмище обернул ими тело убитого, поднял его и, сгибаясь под своей ношей, пошел в церковь.

— Отоприте божницу! — сказал Кузьмище людям, которых там встретил. Но княжья челядь, бывшая там, была уже вся пьяна.

— Ему уже не поможешь. Брось его тут в притворе, Кузмище. Вот нашел еще себе печаль с ним! — отвечала челядь.

Кузьмище положил тело в притворе, покрыв его плащом, и стал, согласно летописи, причитать над ним так:

— Уже, господине, тебя твои паробки не знают! А прежде, бывало, гость придет из Царьграда или из иных сторон русской земли, а то хоть и латинин христианин ли, поганый, ты, бывало, скажешь: поведите его в церковь и на полаты, пусть видят все истинное христианство! А эти не велят тебя в церкви положить!

Два дня и две ночи, пока шло разграбление, лежало тело Андреево в притворе. Духовенство не решалось отпереть церковь и совершить над ним панихиду, боясь гнева заговорщиков. Лишь на третий день пришел игумен монастыря Козьмы и Дамиана и гневно обратился к боголюбским клирошанам:

— Устыдитесь! Долго ли князю так лежать? Отомкните божницу, я отпою его; вложим его в гроб, пусть лежит здесь, пока злоба перестанет: тогда приедут из Владимира и понесут его туда.

По совету игумена все и сотворили. Отперли церковь, положили тело Андреево в каменный гроб и пропели над ним панихиду.

В ту пору был бунт и во Владимире. Чернь городская перебила княжью дружину и теперь грабила имущество князя Андрея Юрьевича и бояр его.

Наконец поп Микулица — тот самый поп Никола, который помог в 1155 году Андрею похитить в Вышгороде икону Богородицы — в ризах прошел по городу с чудотворною иконой Богородицы.

Едва горожане узрели икону, как нашло на них умиротворение, и грабежи прекратились. И было это великое чудо.

Через шесть же дней после смерти князя, владимирцы, опомнившись устрашились сотворенного и вспомнили, сколько добра сделал им Андрей. Порешив привезти тело убитого в город, они отправили игумена Богородицкого монастыря Феодула с уставщиком Лукою и с носильщиками за телом в Боголюбово.

Поп же Микулица собрал всех попов, и, облачаясь в ризы, встали они с образом Богородицы перед Серебряными воротами и стали ждать, пока принесут князя.

Из Владимира на дорогу, ведущую в Боголюбово, хлынула толпа горожан. Когда показалось княжеское знамя и послышалось погребальное пение, многие из горожан стали, плача, опускаться на колени. Затем же встали и пошли за гробом, сняв шапки.

Тело князя положено было в построенном им Владимирском соборе рядом с телом сына его Глеба — двадцатилетнего юноши, который скончался за девять дней до убиения отца. Весь народ владимирский горячо любил его за необыкновенную душевную чистоту и милостивость.

И — чудо: мощи Андрея и сына его Глеба остались нетленными. Вскоре над ними стали совершаться многие исцеления. Православная церковь, оплакав их причислила Андрея и сына его Глеба к лику святых.

На все века Русь запомнила Андрея Юрьевича Боголюбского как отважного своего защитника, мудрого государственного мужа и невинного страстотерпца принявшего мученический венец и кровью омывшего все грехи свои. Мученической же кончиной своей приблизился Андрей к Св. Борису и Глебу.

И не произволенье ли в том Господне, что меч Св. Бориса пробыл с Андреем всю жизнь его, во многих боях оберегая его, а сын Андреев, названный Глебом в память мученика, едва ли не в одну неделю преставился с отцом своим?

И в жизни вечной не пожелал отец расстаться с сыном, а сын с отцом, как не расстались в жизни вечной и Борис с Глебом.

БЫЛО У МАТЕРИ ДВА СЫНА…

рассказ

— Кто там?

— Домоуправление. Новые расчетные книжки.

Едва мать повернула ключ, ее отбросили вместе с дверью и ввалились двое – без формы, один даже в свитере. Первый громоздких очертаний, жутко пахнущий бритвенным лосьоном, остался в коридоре, крепко придерживая мать за локти другой — со скулами монгольской вытески — держа руку в кармане, прошел в комнату и спросил слитно:

— Гюшилко?

Младший сын в одних трусах валялся на кровати, слушал плеер.

— Э-э?

— Гэ-Ю-Шилко? — раздельно повторил вошедший.

— Ну.

— Одевайся. Поедешь с нами.

— Куда?

— На кудыкину гору собирать помидоры, — монгольские скулы взмахнули ордером.

Гришка Шилко сел на кровати. Полноватый, нелепый, с изогнутым лирой тазом и гибким, словно пластилиновым лицом. Дракон на бедре, серьга в правой мочке несколько высвеченных перьев на голове. Голос неожиданно толстый, глухой. Но в минуты волнения — как сейчас — с повизгиванием. Смех — одна непрерывная высокая нота. Обманчивая внешность — сознательно играет роль.

Мальчик с надломом. В шестнадцать лет глотал четвертинку лезвия, еще раньше ушел из дома и две недели жил на вокзале — в подсобке у мойщицы туалетов. Она была очень жалостлива, эта уборщица унитазов и сладковато пахнущих, в пивных подтеках, кусочков непереваренной пищи. В подсобке выходящей одной дверью в женский туалет, а другой в мужской, было удивительно чисто. Одуряюще пахло хлоркой. Под столом по ранжиру, во всей своей воинской протертой газетами доблести, выстраивались собранные на вокзале бутылки.

Увидеть их можно было, только если лежишь на топчане, щекой к колючей, в сине-красную полоску дорожке. От той мойщицы в памяти остались стреуголенные старостью ножки и цепкие руки, которыми она, не отрывая от пола, двигала по кафелю ведро.

— Собирайся, давай! Целый день будешь ковыряться? — сердито повторили бугристые скулы.

— Вы что са-авсем? Ба-альные? Я Григорий Шилко. Григорий? Ясно? Чё пристали? — закричал сын.

— Как же, пристали… Одевайся давай, а то в трусах заберем. Сразу в камеру! — тут было произнесено несправедливое и обидное слово.

— Сам такой! — взвизгнул Гриша.

— Ты это кому, а? Мне?! А ну руки! — страшно возвысив голос, скуластый выдернул из кармана тусклую восьмерку наручников.

Увидев наручники, Гришка скатился с кровати с другой стороны и загородился стулом. Скуластый замешкался, выбирая между тем, чтобы перелезть через загроможденный тарелками журнальный столик, и более простым маршрутом — через постель. Вспрыгивать на жирную посуду было чревато для новеньких блестящих ботинок, постелью же он ощутимо брезговал.

Наконец, отбросив коленом столик, он схватил Гришку и стал решительно, но неумело, заламывать ему руки за спину. Один наручник он застегнул, а второй никак не получалось, хотя он дважды и двинул парня по шее.

Тем временем в комнату вбежала мать, ухитрившаяся вырваться и, причитая повисла на милиционере. Тот стал оттирать ее резиновым плечом, но при этом выпустил Гришку и тот, вскочив с ногами на кровать, запрыгал в одном наручнике — перепуганный, нелепый, крича: «Отвяжитесь! Не я, не я!» Другой, громоздкий стоявший в дверях, его не ловил, а только расставил руки, чтобы Гришка не выбежал.

Бестолковая такая ситуация. Он прыгает и матерится, мать плачет. Перекур в постановке: занавес опущен, Волк с Ягненком дружелюбно перекуривают в подсобке. Штатские тоже стояли озадаченные. Казалось, теперь все быстро разойдутся — люди не любят подвешенных ситуаций, в которых выставляются не в лучшем свете.

— Ну а нужен-то кто? Муж? На кого выписали-то?

— Не он, говорю, не он… Нет его, не живет дома! — мать кинулась к столу схватила паспорт Гришки (там была дата рождения), потом свой паспорт, где на страничке «дети» плавали два штампа, потом побежала к соседям. И всё со слезами, с причетом, всегда отчего-то пугающим даже взрослых мужчин.

Стали смотреть ордер — в ордере имени-отчества написано не было. Только инициалы, фамилия и год рождения.

Скуластый и его напарник, слегка озадаченные, стали совещаться. Соседи тоже подтверждали, что не тот, другой. Да только эти двое в штатском уперлись.

Не положено и все. Приказ. Не для своего удовольствия ходят. Для своего удовольствия на женах прыгают. Это пошутил тот, из коридора.

— Ну да, биля, отпустим, а там окажется — не того. Очень нам надо, чтобы лампочку в задницу вкручивали. Заберем, а там пускай разбираются. Не он — не посадят. Он — посадят, — подытожил толстый. Добродушно так сказал, а Гришке велел:

— Собирайся, парнище!

Мать стала кричать, выть, хвататься за Гришку, не пускать. Её оттащили.

Гришке дали переодеться в спортивный костюм, забрали и увели. Кстати, когда уводили, обнаружилось, что на лестнице был еще и третий. То ли курил, то ли страховал на случай чего — кто его знает. Он-то, третий, и придерживал дверь чтобы мать не бросалась из квартиры и не царапалась.

* * *

Бывают семьи для одного, двоих, пятерых, семьи ни для кого. Это была семья для троих: матери и двух сыновей — двадцати и двадцати четырех лет. Зинаида Валерьевна, Георгий и Гриша.

В силу того закона, что все природные валентности должны быть заполнены некогда существовал у них и отец — верткий, легкий, с удивительным для выпивохи носом — тонким, белым, словно алебастровым. На остальном лице – синеватом, с прожилками и географическими сетками капилляров — нос смотрелся элементом чужеродным и заимствованным. Отец был не без талантов: хватался то за палитру, то за гитару, играл в самодеятельном театре. Много талантов – непосильный груз. Лучше иметь один талант или не иметь вовсе. Кончилось все очень предсказуемо: кто-то из собутыльников, так и не дознались кто, избил его и бросил пьяного на морозе.

Скорее всего, умер Шилко-старший не от побоев, довольно слабых с учетом жилистой его выносливости, а просто лежал на спине, рассматривая сизые тучи просверленные охровой точкой луны. Так спиной к земле, лицом к небу и замерз.

О том, посещали ли его перед смертью значительные мысли, эдак о сущности бытия, история умалчивает. Да только навряд ли, и не потому, что он был глуп:

просто всегда, когда хочешь думать о великом, думаешь о ерунде.

Известие о смерти отца было встречено в доме с непривычным изумлением:

должно быть потому, что смерть была бестолковая. Мать вначале не поверила, что он умер — думала деньги выпрашивают на выпивку и даже брякнула: «Ага, умрет он, сволочь! Дожешься!»

Дети — Гришке — тогда было восемь, Гошке восемь плюс четыре — сперва озадачились, а потом побежали в отцовскую комнату делить его вещи и, главным образом, похабные фотографии — с матерью они несколько лет уже жили врозь.

Вначале старший побежал — Гошка, а за ним и младший Гриша — но тот просто из чувства обычной братской конкуренции. В фотографиях у него необходимости еще не было. У Шилко-старшего в комнате обреталось много совершенно дурацких ненужных, но особенно притягательных вещей — игра с волком, ловящим куриные яйца, шашки, новые почти карты и нож. Нож был не финка, но хороший: когда его бросали в дверь — втыкался всегда очень правильно и глубоко. Были еще стеклянные, холодной тяжестью налитые шарики — один разбился при дележе.

Мать была обычная русская женщина. Хотя нет, обычных людей не бывает.

Бывают незаметные. Мать была незаметная. Маленькая, по-воробьиному взъерошенная, по-воробьиному бестолковая. Даже нос у нее был птичий и детям она говорила, когда маленькие были: «Поцелуй мамулю в клювик!»

Женщина-воробей. И по школе прыгала также — полубоком. Работала учительницей домоводства. Пирожки, двойная строчка, выкройки на газетах… В плане прокорма хорошая работа, особенно когда проходили выпечку пирогов и кексов.

Гришка был в мать — такой же мягкобокий, гладкоплечий, с той же суетой в движениях, с той же ладной, немужской совсем грацией. Старший — Гошка — пошел в отца, жилистый, нервный, рано, едва ли не в двадцать лет уже плешивый.

Но отец был идеалист, а Гошка был жулик, причем жулик неудачливый, с завалом в идеализм. И наркоман, с трехлетним уже стажем. По этой причине таскал из дома что придется. Тостер из кухни, видеомагнитофон, у матери кольцо обручальное. Только у младшего брата не воровал, чуял безошибочно: тот не спустит. У Гришки с детства осталось не давать себя в обиду. Правда, тогда он железки всякие хватал, палки, клюшки, зажмуривался и начинал быстро махать.

Бестолково махал, но неостановимо. Его и в школе дразнили «псих». Психом быть неприятно, но выгодно. Брат его за это уважал. Он сам был такой — тощий, но задорный.

Гошка был уже под судом. За сбыт краденого. Пожалели на первый раз, дали три года условно. Мать его лечила очень капитально: кровь прогоняли через фильтр, давали что-то глотать, крутили перед глазами шарик, при виде которого Гошка начинал неостановимо ржать. Он месяц продержался, а потом снова стал колоться и сбывать. Сам брат не крал — кишка была тонка — только спускал через рынок и в комиссионках то, что воровали его приятели и приятели его приятелей.

Сбывать самому было опаснее, чем отдавать перекупщику, но тот платил смешные деньги. Чаще же и денег не давал — таблетками расплачивался и уколами, гад…

* * *

Гошка объявился ночью, около часа. Открыл дверь своим ключом. До этого он два дня не ночевал дома. Мать сидела на кухне на табуретке и раскачивалась.

Она уже пережила деятельный период беготни, звонков кому придется. Ее выслушивали сочувственно, но как-то отрешенно: чужое горе заразно, от него выгоднее отстраниться.

Георгий — Гошка — не очень удивился. Он мало чему удивлялся: не тот бы человек.

— Вот козлы, — сказал он. — Ну, ничего, мать. Фотки сличат и выпустят. Мои в деле есть, а у него рожа другая… Значит, все-таки лоханулся, придурок.

Придурком Гошка назвал не брата, а другого, из-за которого все и затеялось. Дело было очень простое и неказистое. Один его приятель — скорее приятель приятеля, ну да это неважно — разбил ночью в машине стекло, снял паршивенькую корейскую панель «Эл-Джи» и взял с заднего сидения вельветовую куртку. Отошел метров на триста, а потом вернулся — решил еще пошарить, тем более, что машина не завыла. А хозяин, оказывается, в окно все видел. Только пока в штанах путался, соседа звал, по лестнице прыгал — подзадержался. Так что возвращение оказалось очень кстати: хозяин с соседом даже опешили от такой наглости. Попинав незадачливого вора, пока не устали, его на той же машине с разбитым стеклом отвезли в ментуру. Там его снова обработали, но уже не так капитально, потому что парня стало ломать. В ломке он рассказал все, что знал продиктовал адреса и улегся в зарешеченую палату лечиться от гепатита.

— Вот дурак! Зачем он во второй раз вернулся? — воскликнула мать.

Гошка передернул плечами. Он был философ и не искал объясний уже свершившемуся.

С возвращением старшего у матери наступил второй период оживления: спать она не могла, ждала утра, чтобы вызволять Гришку. Ждать спокойно было не в ее воробьиных привычках: она стала ожесточенно мыть посуду, потом полы, потом подоконники. Гошка наблюдал.

— У нас больше нет ничего грязного? — спросила мать.

— Я откуда знаю? Вроде, ничего.

— Ночевать-то не здесь будешь?

— Не-а.

— А где?

— Да там у одного…

— Это у плоского такого? — мать провела вдоль своего лица ладонью. Она удивительно умела передразнивать.

— Ага. Такой, — усмехнулся Гошка.

Его всегда удивляло, как мать догадывались, что за «один» и что за «другой» — хотя он ей никогда ни о ком не рассказывал и имен не называл.

Через час Гошка ушел и больше домой не приходил.

А мать, дождавшись восьми, отправилась вытаскивать младшего. К Гришке ее не пустили, сказали, чтобы ждала следователя и с ним разбиралась. Она его прождала до обеда, а когда дождалась, тот сообщил, что передал дела другому.

Его, мол, отзывают на усиление. Назвал фамилию, то ли Панкратов, то ли Панкратьев: «Обращайтесь теперь к нему».

Когда мать вернулась, у квартиры стояли три милиционера, совсем еще зеленые, один, самый бойкий, даже с угрями на лице. Бедняга их, видно, давил а они под кожу уходили, красными такими блинками. Милиционеры в сотый раз уже звонили и прислушивались: все им мерещилось, что кто-то ходит. Ходил кот.

Увидев мать, милиционеры стали наскакивать на нее с петушиным задором, но она была такой пепельной и безразличной к наскокам, что они вскоре угомонились.

Эти молоденькие, особенно тот, с блинками, самый дотошный, долго интересовались, где ее старший, рылись в бумагах, искали записные книжки — их у Гошки никогда не было. «Ничего не знаю. Дома не ночует. Не знаю!» — не прислушиваясь к вопросам, повторяла мать.

Тогда они стали звонить кому-то по телефону (рация в квартире не тянула) и отчитываться. Мать сообразила, что начальство вроде собиралось посадить этих троих в засаду, но как бы не до конца хотело, а так, неопределенно. То ли людей не было, то ли дело пустяковое. И эти молодые тоже не хотели сидеть отнекивались и мычали в трубку. Отмычались и ушли.

А потом вообще уже не приходили, а только звонили и спрашивали Гошку разными голосами — первый раз женщина звонила, другой раз парень. Вроде друзья. Но мать как-то сразу просекала: была не дура — и отвечала то же самое:

ничего не знаю.

Тому, что ее старшего искали, мать по-своему была даже рада: значит, там просекли, что взяли не того. А если просекли, то Гришку отпустят.

Но прошел день, другой, третий, а он всё сидел. К следователю мать все никак не могла пробиться, а в прокуратуре было такое столпотворение, что мать почуяла сердцем: не будет толку. Но заявление все же подала и штампа на ней добилась: советовали знающие люди.

Наконец мать прорвалась и к следователю. Робко толкнула красную дверь с блестящими пупырышками. Перед окном у сейфа сидел лысеватый дядька средних лет. Жилистый, очень собранный, конкретный. Сидел и писал что-то с явным усилием, будто гвоздем царапал на блестящей крышке парты. Писал не только рукой, но и лицом, бровями, губами. Старался.

— Читать не умеете? Свидетельские в соседней, — сказал он, не отрываясь.

— Я не «свидетельские».

— А чего?

— Я мать Шилко. Григория Шилко.

Следователь поднял голову и посмотрел на мать. У него было красное пористое лицо и белые ресницы. Простое такое, совсем никакое лицо. Встреться такое на улице или в транспорте — проскользнуло бы мимо памяти, как мокрый обмылок между пальцев.

— А-а, — сказал следователь.

Мать приготовилась долго объяснять и начала уже, но следователь оборвал ее:

— Не надо. Мать, говоришь, его?.. Знаю, что не он, но не выпущу.

— Как не выпустишь? — мать привалилась спиной к стене. Опешила.

Следователь встал — не резко так, и сказал:

— Давай по порядку. Твой сын знал, что брат укрывает? Знал. Ты не знала?

Знала. И что вы сделали? Сообщили? Предотвратили? Вот и расхлебывайте сами свое дерьмо. Я не собираюсь. Пускай теперь сидит, раз взяли. Ясненько?

Мать подалась вперед. Она поняла только одно: этот с белыми ресницами хочет отобрать у нее обоих сыновей и возненавидела его так, что если бы можно было изрезать его на мелкие кусочки тяжелыми портновскими ножницами — изрезала бы.

— Не имеете права держать.

Следователь удовлетворенно кивнул. Видно, не первый раз слышал.

— Жаловаться будешь, мать?

— Буду.

— Давай жалуйся, чего встала? Сейчас и жалуйся! — белесый услужливо подвинул звякнувший телефон. — Вот и номера: прокуратура, суд… Да только…

В руках следователя появилась папка из серого картона. Новая и совсем тонкая. Папка открылась, и картонная серость на столе удвоилась.

— Вот смотри… Имеется свидетельство, что он — младший твой — принимал от последственного Рубахина Н. В., 1971 г. р., телевизор «Сони», диагональ пятнадцать, серийный номер такой-то… для передачи брату, имея ясное представление о криминальном происхождении телевизора. Подпись твоего сына – вот она — подтверждает факт…

Воробей в матери ожил, как всегда в минуты волнения. Два полпрыжка к столу, полпрыжка назад. Схватить бумагу, порвать… Нельзя.

— Да как же… он же разве…

Следователь хлопнул ладонью по столешнице. Несильно хлопнул, но отработанно. Телефон звякнул. Мать вздрогнула.

— Короче, слушай, мать: больше повторять не буду. Не в игрушки играем.

Сдашь старшего — получишь младшего. Не сдашь — будет сидеть дальше. Парень податливый — много накрутить можно. Да не только накрутить — сама думай.

Каким внутренним чутьем мать просекла, что кричать бесполезно, плакать тоже. Следователь был не страшный, но внутренне собранный, тяжелый.

Человек-ядерцо.

— Дома не ночует, не звонит. Вот и вчера заходил ваш товарищ, – запричитала она.

— Врешь, мать. Ну ври… Только там ври, в коридоре.

Следователь кивнул матери на дверь, сел и стал писать.

Тогда мать быстро, неумело, опустилась на колени и стала кланяться. Зачем?

Сама не знала. Только поняла вдруг, что стоит на коленях. И сама в глубине удивилась: откуда взялись эти поклоны, ведь в церковь-то сроду не ходила.

Следователь коротко посмотрел и отвернулся. Видно, и к этому привык. Мать стала плакать, потом спросила:

— А сколько сидеть-то?

Это был уже торг. Почти сговор. Сговор двоих во имя третьего предать четвертого.

— Так… — следователь деловито заглянул в папку. — У него уже три есть.

Условно. Ну еще четыре дадут, за рецедив. Считай, мать: семь, но по факту лет пять. При хорошем поведении года четыре. И если сам придет — тоже зачтется.

Белесые ресницы пытливо моргали. Они ждали, очень довольные собой. И мать это поняла.

— Значит, сына тебе привести, говоришь? Зачтется, говоришь, да?

— Зачтется, мать, зачтется.

Она шагнула к столу, откинулась и неумело плюнула. Плевок упал почти отвесно, попав между папкой и телефоном. Потом мать повернулась и вышла.

Следователь схватился было за трубку, но передумал. Вместо этого вытащил из корзины скомканный лист и аккуратно, начиная от краев, вытер плевок. Потом взял еще один лист и промокнул насухо, пока не остался доволен.

* * *

Через два дня мать вновь пришла к следователю, за рукав, почти насильно волоча за собой старшего. Нашла у того плосколицего.

— На, жри мясо! На!

Младшего брата выпустили сразу, как посадили старшего. Гришка несколько дней пролежал на диване носом в подушку, а потом отлежался и стал жить дальше.

Мать тоже живет дальше: все так же прыгает воробьем. Вот только пирожки у нее пригорают, чего раньше не было — ну да это мало ли почему может быть. Ну да сколько веток не ломай — всякая по-своему треснет.

Старший сидит пока в городе. Мать ходит к нему часто: навещает, носит передачи. Писем Гошка почти не пишет, а если пишет, то с жалобами и просьбами присылать шерстяные носки и сигареты. Говорит: на них все остальное можно выменять. Ему виднее.

Добрынюшка Никитич млад

ПРОЕЗДОЧКА БОГАТЫРСКАЯ

кибербылина

ЗАЧИН

Из-под белой березы кудреватыя

Из-под чугунного креста Леванидова

Шли выбегали четыре тура златорогие

И шли они бежали мимо славного Киева-града

И видели они над Киевом чудным-чудно

И видели над Киевом дивным-дивно:

По той стене городовой

Ходит гуляет душа красная девица

Во руках держит Божью книгу Евангелие

Сколько не читает, а вдвое плачет.

Побежали туры прочь от Киева

Встретили они турицу, родную матушку

Встретили они турицу, порадовалися:

«Здравствуй, турица родная матушка!» –

«Здравствуйте, туры, малы деточки!

Где вы ходили, где вы бегали?» –

«Шли мы мимо славного города Киева

Мимо стены городовой

Видели мы над Киевом чудным-чудно

Видели мы над Киевом дивным-дивно:

По той стене городовой

Ходит гуляет душа красная девица

Во руках держит Божью книгу Евангелие

Сколько не читает, а вдвое плачет.»

Говорит тут турица, родна матушка:

«Уж вы глупые, туры златорогие!

Ничего вы, деточки, не знаете:

Не душа красна девица гуляла по стене

А ходила та Мать Пресвята Богородица

А плакала стена мать городовая

По той по угрозе великой –

Нависнут над Русью тучи черные

Поднимутся на Русь народы иноземные

Поднимутся тьмою-тьмущей, бесчисленной.

Захотят они полонить землю русскую

Церкви Божии православные до камней срыть

Книги священные во грязи стоптать

Чудны образы-иконы на поплав воды пустить

Станут сиротить они роботят малых

Уводить к себе полоны великие…»

Спрашивают мать туры златорогие:

«Ты скажи нам, мудрая наша матушка

Будет ли русской земле спасение?»

Говорит турица таковы слова:

«Испокон веков стояла Русь на двух столбах.

Первый столб — душа русская

Второй столб — силы богатырские.

Коль рухнут те столбы, тут и Руси не жить

Коль устоят — и Русь матушка

стоять будет, не пошатнется…»

ДОБРЫНЯ

По чаще глухой, по бронзовой, среди стволов чугунных ехал могучий русский богатырь Добрыня Никитич млад. Конь под ним железный, подковки у коня кремниевые, гвоздики на подковках титановые, седло под витязем кобальтовое на двенадцати подпругах, тринадцатая не ради красы, а ради крепости богатырской; глаза у коня — линзы драгоценные, из рубина выточенные. Сам Добрыня Никитич богатырь не простой — тело у него стальное, в трех кузнях кованное, в печи огненной закаленное, кудри у Добрынюшки серебрянные, кольчуга на нем молибденовая, нагрудничек — вольфрамовый, шлем — с шишаком никелевым. Едет Добрыня посвистывает, коня своего по крупу похлопывает, вспоминает он матушку родную, что оставил он в Рязани купеческой.

Ай доселе Рязань слободой слыла, нонче Рязань слывет городом. Жил в Рязани торговый гость Никитушка Романович с женой своей Омельфой Тимофеевной. Был Никитушка Романович в плечах хромированных широк и мышцами пневматическими силен, не любил Никитушка в лавке сидеть да монеты считать, а любил он на охоту удалую выехать. Силу он имел великую, с одним ножом булатным ходил на кабана бронзового, а на медведя железного, самосборного, ходил он с рогатиной.

Сколько раз Никитушку лоси на рогах подкидывали да медведи железные корпус его когтями рвали тому счету нет, а ему все нипочем. Наложит латочку медную да знай посмеивается, а на другой день снова на охоту идет. Совсем в Никитушке Романовиче страха не было.

Да пришла пора, остановилось у него сердце атомное, закрылись глаза его зоркие. Овдовела Омельфа Тимофеевна, осталась она на свете одна-одинешенька.

Тошно тут стало Омельфе, долго она в тоске билась и надумала собрать сынка Добрынюшку по подобию мужнему. Сковала она Добрыне в трех кузнях тело стальное, закалила его в печи русской огненной, заговорила от стрел, мечей и копий вострых, а как кудри его серебрянные отливала, слезами горючими их окропила. Минул срок, вышел Добрынюшка из печи, стал он расти не по дням, а по часам. Ест Добрынюшка хлеба железные, пьет йод да бром — на глазах силушкой наливается.

Минуло семь лет как один день, стал тут Добрыня да семи годков, стал он на улицу похаживать, с малыми роботятами поигрывать. Кого Добрыня за ногу схватит — у того нога вон, кого за руку — у того рука вон: непомерная была его сила да вредная.

А как стало Добрыне восемнадцать годков, стал он погрущивать. Ввалились щеки его стальные, посеклись кудри серебряные.

Стала Омельфа Тимофеевна Добрынюшку допытывать:

— Что с тобою, чадо мое родимое, больно мне глядеть на тебя! День ото дня ты хиреешь, секутся кудри твои серебряные. Уж не заболел ли ты, не сглазили ли тебя ворожеи коварные, не опоили ли лютым зельем?

Отвечал ей Добрынюшка Никитич млад:

— Тошнёхонек мне, государыня матушка, весь белый свет. И зачем ты меня матушка, на свет спородила? Лучше бы сотворила ты меня серым камушком вставала бы на берег крутой да Пучай-реки, бросала бы меня, Добрынюшку, да с крутого берега.

Испугалась Омельфа Тимофеевна:

— Отчего же тебе тошно, Добрынюшка? Разве плохо тебе в моем дому? Разве мало у нас лавок торговых, мало в конюшнях коней резвых, разве платье твое не самоцветами украшено, не золотыми нитями вышито? Может, тебя, Добрыня, женить пора? Сосватаю я тебе любую девушку рязанскую из семьи богатой из купеческой лицом медную, телом статную, с губами яхонтовыми да перстами золочеными.

Отвечал ей Добрынюшка:

— Ой же ты, государыня матушка. Не нужны мне купчихи клепанные с щеками самоварными, с животами медными, с перстами золочеными. Ни по ком мое сердце здесь не бьется, ни стучится. Тесно мне в Рязани-городе, узки мне ее улочки.

Хочу я по полю широкому проехаться, хочу Русь святую посмотреть да сил своих богатырских попытать, хочу подержать я в руке копье долгомерное да найти себе супротивничка.

Испугалась пуще прежнего Омельфа Тимофеевна, не хочет она Добрыню от себя отпускать:

— Ой же ты, дитя мое рожоное, ты малешенек ещё, Добрынюшка, глупешенек!

Куда тебе по полю широкому ехать, когда не знаешь ты ухватки богатырской?

Разве нет тебе в Рязани супротивничка, разве мало у нас силачей да кулачных бойцов?

Отвечал ей Добрыня:

— Ой же ты, государыня матушка! Не с кем мне в Рязани силушкой поразведаться. Уж и не хочу я со двора выходить, всяк от меня сторонится да под ворота забивается. Был по зиме у нас кулачный бой. Вышел я один супротив всех мужичков рязанских. Какого силача не ухвачу — покалечу, какого кулачного бойца в грудь не толкну хоть и в треть силушки — валится он, не ворохнется. Ты уж пусти меня, матушка, попытать участи богатырской. Дай ты мне на то свое благословеньице!

Заплакала Омельфа Тимофеевна слезами горючими, оловянными. Падают те слезы на тесовый пол, прожигают они в полу дырочки.

— Не хочу я отпускать тебя, чадо мое милое! Не споведал ты еще силушки богатырской, потеряешь ты с плеч свою буйну голову, растерзают волки тело твое стальное, руками моими кованое.

Долго уговаривал Добрыня свою матушку, пока не смягчилось сердце материнское, не поддалась на уговоры Омельфа Тимофеевна.

— Не пустила бы я тебя, Добрынюшка, да делать нечего! Дам я тебе благословеньице с буйной головы да до резвых ног! Я на добрые дела тебя благословенье дам, а на злые дела тебе благословения нет.

Низко поклонился Добрыня матушке, пошел он к кузнецу рязанскому, велел сковать себе доспехи крепкие, а еще велел сковать палицу тяжелую. Сковал ему кузнец палицу о десяти пуд, взял ее Добрыня в белы рученьки, изломал ее на кусочки мелкие. Говорил Добрыня:

— Ты что же это, чугунный лоб, насмехаешься? Просил я тебя палицу сковать а ты сковал мне прутик ивовый.

Сковал кузнец палицу о двадцати пуд, взял ее Добрыня в белы рученьки выходил на двор, бросал ту палицу под тучи дождевые. Он поймал палицу на одну ладонь: изломалась палица, искрошилась. Говорит Добрыня:

— Ты что, медная борода, песий сын, все шутки надо мною шутишь? Вместо палицы сковал ты мне чурбак березовый.

Сковал кузнец палицу в сорок пуд. Попробовал ее Добрыня и доволен остался:

— Спасибо тебе, кузнец-молодец, вот эта палица по мне: и в руке удобна и прочностью прочна.

Облачился Добрыня в доспехи ратные, пошел он на конюшни стоялые коня себе искать. Ходит он между стойлами, какому коню железному на спину руку не положит, спина у того коня прогибается, ноги у того коня подламываются, падает он да на сыру землю.

Закручинился Добрыня. Жалуется он матушке Омельфе Тимофеевне, что нет у них на конюшнях жеребца, что удержал бы его на спине своей, что не прогнулся бы под его рукой могучей.

Спрашивает Омельфа Тимофеевна:

— Какой же конь тебе надобен?

Отвечает ей Добрыня:

— Ай же ты моя государыня матушка! Надобен мне такой конь, чтобы нес он меня выше лесу чугунного, чтобы не боялся он гика моего молодецкого, чтобы коли стукну я его сгоряча ладонью меж ушей, не валился бы он на землю без памяти.

Советовала ему Омельфа Тимофеевна:

— Иди-ка ты, Добрынюшка, на перекресточек дорог, поспрашивай ты странников прохожих, странники прохожие далеко ходили, многое видели.

Послушался Добрыня совета материнского. Пошел он на перекресточек дорог целый день странников спрашивал, да никто про коня могучего слыхом не слыхивал. К закату уж хотел добрый молодец домой вернуться да тут видит: из ельничку, из березнячку, из часта молодого орешника появляется калика перехожая, перехожая калика, переезжая. У калики костыль — дорогой рыбий зуб да не легкий зуб, а в двадцать пуд. О костыль калика подпирается, повыше леса стоячего да пониже облака дождевого подскакивает.

Не успел Добрынюшка и рта раскрыть, а калика уж его спрашивает:

— Уж не тот ли ты удалый добрый молодец, что ищет коня могучего да себе под стать?

Удивился Добрыня Никитич млад:

— А откуда ты, калика прохожая, про то ведаешь?

Отвечает ему калика перехожая:

— Я про всё на Руси знаю, про всё ведаю. Ты корми меня, молодец, три дня ты пои меня сколько потребую, а за то пособлю я тебе коня достать богатырского.

Ведет Добрыня Никитич калику да на свой двор, сажает он ее за чугунный стол, кормит ее хлебами свинцовыми, лебедями да утками реактивными, поит бромом хмельным, медами старыми да квасом йодовым. Три дня ест калика обжирается, косточки бронзовые под стол пошвыривает, бочки хмельные единым махом в глотку опрокидывает.

Как минуло три дня, стал Добрыня у калики про коня спрашивать. Отвечает ему калика:

— Погоди, молодец, уж и языком-то я не ворочаю! Прежде веди ты меня на перины мягкие, на подушки пуховые, дай ты мне три ноченьки отоспаться.

Повел Добрыня калику на перины мягкие да на подушки пуховые. Три дня храпела калика, три дня на перинах ворочалась, на четвертый день рано поутру просыпалась, брала свой костыль да в дорожку собиралась. Не стала она ворот искать, оперлась на костыль да через забор единым махом перемахнула.

Догоняет Добрыня калику, хватает ее за лохмотья рваные, кричит он ей гневным голосом:

— Ты что же, калика подлая, поела, попила, а теперь улизнуть хочешь?

Видать, не знаешь ты ничего про коня богатырского! Прибил бы я тебя до смерти да запрещала мне матушка бить странников прохожих!

Говорит ему калика:

— Ой же ты, Добрынюшка Никитич млад, отпусти мои лохмотья рваные. Не хотела я от тебя бежать, а хотела проверить ухваточку твою да терпение молодецкое. Ухваточка-то у тебя богатырская, а терпения-то в тебе и на грош нет! Коли хочешь достать себе коня богатырского, выступай в раздольице чистое поле, покупай первого жеребчика, что тебе встретится, поставь его в сруб на три месяца, корми его пшеном урановым. А как пройдет три месяца, ты жеребчика по три ночи в саду поваживай и в трех росах того жеребчика выкатывай. Как все это сделаешь, подводи ты его к тыну высокому. Как начнет твой жеребчик через тын перескакивать, поезжай на нем куда ведаешь, будет он служить тебе верой правдою.

Сказала калика Добрынюшке те слова вещие, кругом себя обернулась, клюкой подперлась да три раза скакнула. Первый раз скакнула да на пятьсот шагов второй раз — да на тысячу, а в третий скачок вовсе из глаз пропала.

Задумался тут Добрыня Никитич млад, говорил он себе: «Не простая, знать была та калика!» Отправился он в раздолье чисто поле, видит, ведет мужик жеребчика долговязенького. Купил Добрыня того жеребчика: что мужик запросил то и дал. Становил он его в сруб на три месяца, кормил его пшеном урановым поил водицей ртутной из речки из Смородины.

Как минуло с той поры три месяца, стал Добрынюшка жеребчика по три ночи в саду вываживать и в трех росах его выкатывать. Подводил он жеребчика к тыну высокому — каждое бревно в том тыну с сосну корабельную. Стал его жеребчик через тот тын попрыгивать да поскакивать и в ту и другую сторону. Оседлал тут Добрынюшка Никитич добра-коня, взял у матушки вдовы Омельфы Тимофеевны да у всего люда рязанского прощеньице-благословеньице:

— Ты прощай, моя государыня матушка! Не поминайте меня лихом и вы, мужички трехжильные!

Только и видели рязанцы, как Добрыня в стремена ступил, да не видели, как поскакал: только пыль по степи заклубилась. Храбра была поездка молодецкая быстра была пробежка лошадиная. У коня из ушей дым столбом валит, из глаз у него искры сыплются, из ноздрей пламя мечется, грива сивая расстилается, хвост трубой да завивается.

Издали всем русским людям видать: выехал удал витязь в раздольице чисто поле богатырствовать…

ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ

ДУРНЫЕ ВЕСТИ

Нехорошо, тревожно начался год 1380.

Еще с весны невесть откуда налетели на Москву огромные стаи грачей да ворон. С резкими криками носились они над Кремлем, садились на каменные, лишь два десятилетия назад при угрозе нападения Ольгерда-литвина обновленные стены облепляли кресты Архангельского и Успенского соборов. Выли средь бела дня здоровенные цепные псы у купцов-лабазников. Сказывали, что в Коломне оборвался с колокольни и разбился большой колокол.

Хоть и языческие это приметы, да верные. «К сечи это, к крови большой», – шептался народ.

Князь Дмитрий Иоаннович, едва тридцать лет ему тогда минуло, чернобородый крепкий, крупными шагами ходил по белокаменным палатам. Невесел был князь пасмурно хмурил брови, да не потому, что верил в приметы.

Что не день, привозят ему гонцы тревожные вести.

Вчера только прискакал из Орды Петр Горский. Немолодой уже, кряжистый плечистый. Кафтан в пыли, трое суток в седле, двух коней загнал. Хотел князю в ноги упасть, да не позволил ему князь. Поднял он своего верного слугу.

— Рассказывай!

— Дурные вести, княже. Переворот в Орде. Темник Мамай ханом себя назвал.

— Мамай — старый враг Руси. Еще что?

Низко повесил Петр Горский голову:

— Узнал я от верного татарина, поднимает хан Мамай Орду. Собирается на Русь ее вести.

— А велика ли нынешний год Орда?

— Велика, княже. Пока к тебе спешил, весь день, от рассвета до заката через Орду скакал. Вся степь табунами вытоптана, стоят всюду шатры, костры горят. Коптят нехристи мясо конское в честную постную середу.

Выслушал князь гонца, отпустил его:

— Отдохни, друг мой верный. Как отоспишься, поскачешь гонцом к Олегу Рязанскому. Расскажешь ему обо всём. Нужно всей Русью на татар подниматься.

— Слушаю, княже!

Поклонился Петр Горский, вышел.

Через день еще один гонец к Дмитрию, от Глеба Брянского. Донесли князю Глебу, что не одни татары на Русь войной собираются. С ними половцы, черкесы бессермены, ясы, кавказские евреи, армяне, крымские генуэсцы.

Слетаются, как стервятники, все, кто жаден до добычи, спешат примкнуть к Орде. Хочет хан Мамай Батыево нашествие повторить, предать русские города разграблению, обложить непомерной данью. Не поднимется после этого Русь головешками ляжет под копыта ордынских коней.

Ходит князь Дмитрий по палатам белокаменным. Давно уже готовился он к битве со всей силой татарской, накапливал силы, но вот только хватит ли их против всей Орды да еще против многих народов иноплеменных? Как бы снова не пришлось с богатыми дарами к татарам на поклон ехать.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ОЛЕГА РЯЗАНСКОГО

Зрела измена и в самой земле Русской.

Напрасно надеялся московский князь на Олега Рязанского. Коварен был Олег хитер, своя выгода для него дороже родной земли. Собирался он извлечь пользу от татарского нашествия.

Поговорив с гонцом Дмитрия, Олег долго стоял на крепостной стене, смотрел то в сторону Москвы, то к донским степям поворачивался. Щурился нехорошо Олег пощипывал редкий ус, а вечером собрал верных бояр.

— Больно высоко Москва нос стала задирать. Мнит она себя сердцем Руси, а Рязань и в грош не ставит. Не станем мы князю Дмитрию пособлять. Где ему с Мамаем управиться? Небось, как ордынские кони под стенами Кремля зафыркают испугается Дмитрий и убежит в Новгород али на Двину.

— И то правда, княже, — соглашаются бояре. — Мыслимое ли дело с Ордой совладать? Хорошо мы знаем, что такое татары. И двух зим не прошло, как они Рязань разграбили. Хоть и помогал нам тогда князь Дмитрий, да толку что-то мало было. Теперь Мамай Москве хвост-то прижмет.

Видя поддержку своих бояр, Олег вступил в тайные переговоры с татарами, а также с Ягайлой Литовским. Ягайло, сын грозного Ольгерда и Ульяны Тверской давно зарился на русские земли, считая себя их законным наследником.

Доворились Олег с Ягайло, что присоединятся они к Мамаю против князя Дмитрия Иоанновича, а как разобьет Мамай русскую рать, так ублаготворят они падкого на золото хана богатыми подношениями и разделят между собой всю Северо-Восточную Русь: одна половина отойдет к Литве, другая — к Рязани.

Опасен был для Руси такой тройной союз — Мамай, Олег Рязанский и Ягайло.

Никогда еще не приходилось ей сталкиваться сразу с такими могучими врагами тем более, что не знал еще князь Дмитрий о тайной измене Олега и заговоре его с Ягайло.

Однако напрасно Олег Рязанский и Ягайло надеялись, что московский князь чуть что, запрется в Новгороде или убежит на Двину. Плохо знали они нрав Дмитрия Иоанновича.

Ни одного дня не терял князь Дмитрий. Еще с весны рассылал он гонцов во все земли русские. С великой любовью и смирением призывал он всех удельных князей на святое дело — борьбу с татарами.

— Полно татарам предавать поруганию святыни православные, полно угонять полоны русские и обагрять кровью седины старцев! Встанем все как один на ворогов! — передавал он князьям через гонцов.

Кроме того, велел князь Дмитрий срочно укреплять приграничные города Коломну и Тулу. Если разобьет Мамай его войско, примут они тогда первый удар.

Вскоре объявились в Москве странные пришлые люди. Говорят, что хазарские купцы, да ничего не покупают: ходят да выведывают, что да как. Понял князь что это подосланные шпионы, да велел пока не трогать их, а издали приглядывать.

— Это еще не гости. Настоящие гости скоро нагрянут, — сказал он воеводе Димитрию Михайловичу Волынскому-Боброку.

Прав оказался московский князь. И недели не прошло, прибыли в Москву послы от Мамая, чванные, важные, пузатые. На каждом по два, по три халата, чтоб все знали: не простые они воины, а знать татарская. Скачут послы по Москве замешкавшихся прохожих нагайками хлещут, конями топчут. Требуют послы от имени хана Мамая немыслимой дани, какую платила Русь при Узбеке. Если выплатить такую дань, то и без войны настанет земле нашей великое раззорение.

— А не заплатите дани, какую хан назначил, с войском явимся. Города русские в пепел обратим, тебя, князь Дмитрий, в Орде сгноим, а жену твою красавицу Евдокию хан себе в наложницы возьмет, — угрожают послы.

Рассердился Дмитрий, так стиснул рукоять меча, что даже костяшки пальцев побелели. Едва не зарубил послов татарских. Однако вовремя вспомнил совет наставника своего, митрополита Алексия: «Гнев, княже, в делах плохой советчик.

Тебе перед Богом за всю Русь ответ держать». Пожалел Дмитрий, что нет больше с ним митрополита Алексия. Почил митрополит два года назад. Как бы пригодились теперь князю его мудрые советы!

— Ступайте и ждите! Скоро я сообщу вам ответ! — твердо сказал князь татарским послам.

БОЯРСКАЯ ДУМА

На другой день созвал князь боярскую думу. Собрались бояре, пришел митрополит Киприан, преемник Алексия. Немолод уже митрополит, да подтянут крепок, хоть давно серебрятся у него в бороде седые пряди.

Испытующе смотрит князь на своих бояр. С ним ли они, не подведут ли в решающую минуту.

— Как поступим, бояре? Дадим ли татарам дань, как платили при Узбеке? – спрашивает Дмитрий.

Переглядываются бояре. Чуют, что испытывает князь их мужество. Встает митрополит Киприан и говорит, опираясь на посох:

— Позволь вымолвить, княже. Если дать татарам такую дань, какую они хотят они через год новую потребуют, еще больше прежней. Оскудеет Русь. А если вообще не заплатить татарам дани, не будет у нас времени подготовиться к сражению. Лучше пошлем мы им дань, но небольшую, а с данью отправим боярина Захара Тютчева. Пускай он выведает планы Мамая.

Прислушался князь Дмитрий к словам митрополита Киприана, кивнул одобрительно.

— Мудрые слова говоришь. Захар Тютчев сметлив да толков. Пускай собирается в Орду.

Отправился боярин Захар Тютчев с ордынскими послами, повез дань.

Въехав в Орду, поразился Тютчев тому, как она велика. Стояли в степи тысячи кибиток, а в середине ставки татарской — большой шатер. Ввели послы боярина в шатер, увидел он на войлочных подушках хана Мамая. Охраняют его татарские мурзы и наемники генуэские. Никому больше не доверяет Мамай. Сам хан маленький, желтый, злые глаза в пухлых щеках прячутся.

Большую силу имел темник Мамай в орде, многих ханов пережил, немало заговоров сплел, а теперь и сам ханом сделался. Хмуро смотрит Мамай на русского боярина. Донесли ему уже, что невелика дань. Ослушался, значит, князь Дмитрий его повеления.

Рядом с Мамаем сухонький человечек вертится — хазарин итильский. Служил он когда-то у князя Дмитрия в посольском приказе, а потом предал, к Мамаю переметнулся, толмачом стал. Цедит что-то Мамай сквозь зубы, а толмач переводит:

— Мало мне такой дани. Известно ли тебе, боярин русский, что с нами Олег Рязанский и Ягайло? Двинемся мы на Русь тремя ратями и накажем ее. А теперь скачи к своему князю. Казнить я тебя и после успею, как Москву сожгу.

Поскакал Захар Тютчев к князю Дмитрию, застал его на пиру у боярина Николая Вельяминова и поведал, что узнал он в ставке Мамая о предательстве Олега и Ягайло. Потемнел лицом Дмитрий Иоаннович. Ударил он кулаком по столу опрокинул кубок.

— Что за народ мы такой! — воскликнул Дмитрий. — Неужели не можем стать сообща за нашу отчизну? И Олег Рязанский — русский, и в Ягайло по матери кровь русская течет, а предатели они, губители земли нашей!

Немедленно позвал князь воеводу Боброка и своего двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского и стал держать с ними совет. Задумался опытный воевода Боброк, верный помощник молодого князя. Не один шрам на теле у старого Боброка. Не счесть походов у него за плечами. И молодость его прошла в походных шатрах, там же и седина настигла. Покорял Боброк непокорную Тверь, а после, как заключили с ней мир, ходил на камских болгар, разбил их под Казанью, покорил двух ханов Москве и взял большую дань. Нет у Дмитрия воеводы надежнее и мудрее Боброка. Отдал он ему в жены сестру свою Анну.

— Нужно нам, княже, ускорить сбор ратей и выйти самим навстречу Мамаю.

Спешить только надо, пока Ягайло и Олег не соединились с татарами, — говорит Боброк.

Повернулся князь к брату, ждет, что тот скажет. Молчит Владимир Серпуховской, лишь могучие плечи под кафтаном ходят. Все знают: немногоречив Владимир да храбр. В битве в самую сечу бросается, на охоте усталости не знает, на медведя и на лося в одиночку не боится ходить.

— Согласен я с Боброком. Не станем дожидаться татар, пойдем на них сами.

Так всегда поступали наши предки, так и мы поступим. Только повели! — ответил князь Владимир Андреевич.

Склонил голову князь Дмитрий, долго молился перед иконой Спаса Нерукотворного. Такой же Нерукотворный Спас — на алом великокняжеском стяге.

— Что ж, быть по сему. Ступай, Боброк, собирай рати!

«КРЕПКАЯ СТОРОЖА»

В тот же вечер послал князь Дмитрий «крепкую сторожу» — сильный конский разведовательный отряд. Вели его опытные воины Родион Ржевский, Андрей Волосатый и Василий Тупик. Приказано им подойти под самую Орду и добыть языка.

Добирается русская сторожа до волжских нагорных степей, крадется ночами чутко вслушивается в каждый шорох. Первым на гнедом широкогрудом коне скачет опытный дружинник Родион Ржевский. Пересекает его щеку длинный шрам, след от половецкой стрелы. Если бы чуть правее прошла стрела — не быть бы Родиону живым. Приказывает Родион своей «стороже» обернуть мешковиной конские копыта кольца сбруи и мечи в ножнах, чтобы не бряцали они, не привлекали татар.

Быстро скачет сторожа — у каждого по запасному коню. Устанет один конь, на другого пересаживаются, а первый рядом в поводу бежит — отдыхает.

На пятую ночь выезжают русские дружинники на холм и видят в степи множество красных пятен. Раскинулись красные пятна по всему горизонту. Столько их, что и не счесть.

Остановили русские воины коней.

— Что это за огни? Ажно в глазах все пестрит, — спрашивает молодой дружинник Юрка.

— Костры татарские. Орда. Теперь языка брать надо, — глухо отвечает ему Андрей Волосатый.

Спешиваются русские дружинники, привязывают коней в кустарнике и ужами крадутся по мокрой траве. Через некоторое время прикладывает Василий Тупик ухо к земле, слышит конский топот и шепчет:

— Татары! Приготовьтесь, братья! Ежели придется, костьми ляжем — живыми не дадимся.

Притаилась «сторожа» в овражке. Вскоре видят дружинники, едут им навстречу четыре татарина. Первый толстый, в богатом халате, на хорошей белой кобылице.

Не скачет кобылица, а танцует.

— Видать, мурза ихний. Этого и берем, — шепчет Родион Ржевский.

Смеются татары, переговариваются, не чуют над собой угрозы. Да и откуда угроза: Орда вокруг. Никого на свете нет сильнее татар.

Дождавшись, пока татары приблизятся, Юрка и Андрей Волосатый пускают стрелы. Одновременно с этим Василий Тупик виснет на плечах у толстого мурзы стискивает стальными объятиями ему шею, затыкает рот.

Последний татарин пытается ускакать, но метает ему Андрей Волосатый вслед булатный нож. Падает татарин с седла.

Торопятся русские дружинники к своим коням, перекидывают связанного татарина через седло и скачут в Москву, к князю Дмитрию. Вырывается толстяк угрозы бормочет.

Ведут пленника к Боброку. Важного языка захватила русская «сторожа», самого мурзу Ахметшу, тысячника татарского, пленила. Вначале толстый татарин чванится и угрожает, но, встретив твердый взгляд Боброка, пугается и начинает быстро лопотать.

Допросив мурзу, Боброк спешит к князю Дмитрию.

— Сторожа наша вернулась, княже. Движется Мамай на Москву со всей Ордой.

Медленно идет, не спешит. Ждут татары, пока у нас хлеба дозреют, чтобы было чем войска кормить. А еще говорит мурза, что ожидает Мамай подхода Ягайло, да только тому раньше начала сентября никак не поспеть.

ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРГИЙ

Это известие заставило Дмитрия Иоанновича ускорить сборы рати. Московские гонцы поскакали по всем городам и землям русским — в Коломну, во Владимир, в Юрьев, в Переяславль, в Кострому, в Суздаль, в Муром, в Серпухов, в Звенигород, в Ржев. Нахлестывали коней, везли княжьи грамоты.

Тем временем московский князь вместе с братом своим Владимиром Андреевичем и боярами отправился помолиться Живоначальной Троице, к преподобному Сергию Радонежскому, молитвеннику за всю Русскую землю.

Оставил князь Дмитрий свою свиту на широком дворе лавры и с одним братом Владимиром Андреевичем вошел к Сергию. Застали князья Сергия за молитвой.

Смиренно опустились они рядом с преподобным на колени, долго молились вместе о спасении Руси, о победе оружия русского.

Как закончили молитву, подошли князья к Сергию за благославением.

— Благослови, отче, на брань идти!

Благославил их преподобный Сергий. Прослезился. Ведает преподобный, что слава ждет оружие русское, но ведает и сколько воинов православных сложат свои головы на поле бранном.

— Если пустить татар на Русь, разграбят они храмы, иконы поруганию предадут, в алтари коней запустят. Не бывать этому! Не попустит того Живоначальная Троица. Благославляю вас, князья, на брань!

Пишет о том летопись:

«И окропи преподобный Сергий священною водою великого князя и рече ему:

«ждет Мамая конечное погубление и запустение, тебе же от Господа Бога и Пречистыа Богородица и святых Его помощь и милость и слава…»

А еще отпустил преподобный Сергий с князем двух иноков-богатырей –

Александра Пересвета, воина могучего, который был в миру брянским боярином, и Ослябю. Обнял Сергий своих иноков и дал каждому схиму с нашитым крестом, чтобы возлагать ее поверх шлема.

СТЕКАЮТСЯ РАТИ

День и ночь стекаются к Москве рати великие. Стоит князь Дмитрий на стене кремлевской, смотрит.

Идут полки коломенские, владимирские, юрьевские, костромские переяславские, димитровские, можайские, звенигородские, белозерские. Из Серпухова полки, из Мурома, из Ростова. Идет рать из Твери. Ведет ее племянник князя Иван Холмский.

Конные рати, пешие. Едут на сытых конях — гнедых, соловых, буланых – опытные дружинники. Сверкает на их доспехах яркое августовское солнце. На дружинниках — кольчатые брони, кованные опытными кузнецами, стальные панцири из блях, шлемы с остроконечными верхушками. Скользит по таким шлемам в бою татарская сабля. Приторочены к седлам длинные щиты, окрашенные в красный цвет тугие луки и колчаны со стрелами. Везут они острые копья, кривые булатные сабли, тяжелые обоюдострые мечи. Развеваются над их рядами знамена и стяги на высоких древках.

Много дружинников, да простых людей куда больше. Сильна Русь воинством народным — ополчением. Идут кузнецы могучие, плотники, каменщики, идут крестьяне землепашные. Хорошо если один их трех доспех имеет, да и то простой доспех, из бляшек железных состеганный. У остальных щиты деревянные, копья да мечи. Надеются они на свою силу, а больше на Бога уповают.

Давно уже собирал князь Дмитрий ополчение, с самой весны скакали по городам и селам глашатаи, читали княжеский указ, скликали «всяких человеков постоять на Русь».

Идут ратники, переговариваются.

— Ты откуда, дядя? — спрашивает плечистый парень Митька.

Щит у него большой, дружинный, да у меча ножны из лыка сплетены. Сам видать, мастерил.

— Из Ряжска я. Кузнец, — солидно отвечает ему бородач. — А ты откедова будешь?

— Из-под Можайска мы. Крестьянствуем.

Поворачивается Митька в другую сторону, а там дед идет седобородый. Несет дед лук да на поясе колчан висит со стрелами. Короткий нож справа — вот и все его оружие.

— А ты, дед, чего увязался? Тебе дома на печи сидеть, — не выдерживает Митька.

— Кому дед, а кому и нет! — с достоинством отвечает старик. — Гаврила я Петров, с-под Ростова. Авось и я Руси-матушке сгожусь. Старые кости класть не обидно.

Идут полки. По всем дорогам к Москве стекаются.

Тем же войскам, которые не успевали, велел князь Дмитрий следовать прямо в Коломну. Назначил им там сбор к Успеньеву дню.

Плохо спал ночами князь Дмитрий. С лица потемнел, осунулся. Ночами гонцов принимал, грамоты диктовал, велел Боброку и боярину Вельяминову припасы войску готовить. Еще приказал с собой полотна на перевязку запасти и людей в исцелении умелых подыскать. Нужны они будут раненым.

— Все ли отряды пришли? — то и дело спрашивал князь Боброка.

Отвечал Боброк:

— Не все, княже. Ждем еще полков нижегородских. Еще обещали подойти союзники наши — Андрей Полоцкий, что ныне в Пскове сидит, и Дмитрий Корбут Брянский.

В ПОХОД, БРАТЬЯ!

Утром двадцатого августа стоял на княжеском дворе инок Ослябя, на соборный Успенский храм крестился. Хоть и могуч Ослябя, не протиснуться ему внутрь – полон храм народу. И женщины там, и дети. Не теснить же их, не раздвигать плечищами. Знает Ослябя, что горячо молится теперь в храме князь Дмитрий препадает он к раке святого Петра, просит усердно его о помощи.

Вот отхлынул из Успенского храма народ. Увидел Ослябя, как вышел из храма князь Дмитрий. Прошел князь рядом с Ослябей да не заметил его, шептал что-то.

Донес ветерок до молодого инока шепот княжеский:

«Господи, не попусти мне быть губителем Руси!»

Перешел князь Дмитрий в Архангельский собор, поклонился гробам отца и деда.

— Теперь и выступать пора. Да поможет нам Господь!

Простился Дмитрий Иоаннович с супругой своей Евдокией Дмитриевной и детьми, сел на коня.

Глотая слезы, кинулась княгиня Евдокия в свой терем. Приникла к окну смотрела, как выходит из Кремля воинство русское. Кропит его святой водой духовенство, благословляет на брань.

В голос рыдают провожающие женщины. Одна из них, простоволосая, не поймешь, то ли мать чья, то ли жена, упав на колени, голосит: «Васенька, на кого ж ты меня покидаешь, соколик мой ясный?» Прошел уж ее соколик, давно скрылась его спина за стенами кремлевскими.

Повторяют дружинники друг другу слова великого князя:

«Братия моя милая, не пощадим живота своего за веру христианскую, за святые церкви, за землю Русскую!»

Вышли отряды из Москвы. Запылили дороги. Потянулись по дорогам русские рати. Двинулось войско к Коломне. Чтобы не было тесноты, идет рать сразу по трем дорогам. Идут с войском десять сурожан — русских купцов. Хорошо знают они южные пути по степи, колодцы ведают и водопои.

Скачет впереди войска князь Дмитрий на белом жеребце, а справа от него воевода Боброк на старой серой лошадке. Везут за ними алый великокняжеский стяг с ликом Нерукотворного Спаса.

Быстро двигалась русская рать. Через четыре дня, 24 августа, достигла она Коломны и здесь, на Девичьем поле, произвел князь смотр войскам.

Выстроились войска на огромном поле, к горизонту тянутся. Лесом стоят копья. Развеваются на высоких древках знамена и стяги. Среди простых дружинников посеребренными доспехами и яркими, наброшенными на них плащами выделяются князья и воеводы.

Все, кого смогла собрать Русь, здесь. Сто пятьдесят тысяч человек — весь цвет ее, вся гордость. Медленно едет князь Дмитрий на коне мимо своих войск крепко держит поводья. Сверкает на солнце княжеская броня. Покрывает ее золототканный плащ.

Шепчет из рядов молодой дружинник Юрка, что языка брал. Острое зрение у Юрки, молодое.

— Глянь, дяденька Родион, на глазах у князя слезы! Разве можно князьям плакать?

— Не от страха он, дурачина, плачет. От гордости за Русскую землю. Вишь какие рати православные собрались, — отвечает ему Родион Ржевский.

«СООБЩА ПОЙДЕМ НА НЕДРУГОВ!»

Из Коломны русская рать, сопровождаемая благословением духовенства двинулась дальше. Зная об измене Олега Рязанского, князь Дмитрий повел рать по левому берегу Оки к устью реки Лопасни. Место это звалось на Руси у «четырех церквей» или «Сенькина переправа».

Это был искусный маневр. Направляясь сюда, Дмитрий не только скрывал свое продвижение от Олега, прикрываясь Окой, но и становился между Олегом, Ягайло подходившим уже к Одоеву, и Мамаем.

Конные разведовательные полки, направленные впереди войска, каждый день доставляли князьям сведения о продвижении Мамая. Последний раз разведчики донесли, что передовые разъезды татарской конницы вышли уже к устью реки Непрядвы и движутся навстречу Олегу и Ягайло.

— Нападать надо скорее на татар, не мешкать! — горячились белозерские князья.

Опытный Боброк сдерживал их. «Не все еще подкрепления собрались,» – говорил он. Поглаживал Боброк гриву своей серой лошадки, бормотал в усы «молодо-зелено».

Князь Дмитрий быстро вел свои войска к Дону, на несколько дневных переходов опережая Ягайло и медлившего пока, выжидавшего Олега.

Рать русская между тем, что ни день, пополнялась. У устья Лопасни, у «четырех церквей», в войско влился Владимир Андреевич со своей дружиной и собранным в Серпухове ополчением. Вскоре подоспел и большой воевода московский Тимофей Вельяминов с задержавшимися полками.

Теперь в войске было уже около двухсот тысяч.

— Сила-то какая, сила русская! Сила христианская! — шептал восхищенно инок Ослябя.

Улыбался в густую, с редкими белыми нитями, бороду мрачный инок-богатырь Пересвет.

Шли войска. Клубилась по дорогам пыль.

От устья Лопасни, переправившись через Оку, войска направились к Верхнему Дону. Путь их пролегал по рязанской земле. Стояли вдоль дороги мужики, бабы смотрели на ратников. Многие бабы вытирали платками глаза.

— Почему князь не велит трогать рязанцев? Разве не предатели они? Мигом бы скрутили их в бараний рог! — не понимал Юрка.

— Сказано тебе, «чтоб ни один волос ни тронуть»! Рязанцы — люди русские крещенные. Не раз раззоряли их татары. Не повинны они в измене своего князя, – строго одергивал его Родион Ржевский.

И, правда, увидел Юрка, как один молодой рязанский мужик, заскочив в дом схватил щит, копье и спешил влиться в ряды ополченцев.

— Эх была не была! Погибает Русь, а нам что в стороне стоять? — крикнул он, на ходу закладывая на опояску топор.

Юрка хлопнул ладонью по крупу коня, подскакал к нему.

— Как зовут-то тебя, башка рязанская?

Показал ему рязанец свой могучий кулак.

— Андрюха я, кожемяка. Гуляет во мне силушка. Как осержусь, кожу бычью надвое разрываю. Так что смотри, как бы тебе, москаль, за «башку рязанскую» с коня не кувырнуться!

Русские рати двигались к Дону, разделенные на четыре полка. Главный, или Большой полк, был под началом у князя Дмитрия. В тот же Большой полк входили и дружины удалых Белозерских князей.

Огромна русская рать, широко разлилась, как озеро целое, не уместиться ей на одной дороге.

Полк правой руки двигался правее Большого полка. Вел его Владимир Андреевич Серпуховской. Ему же были приданы и князья ярославские. Доволен был Владимир Серпуховской своими воеводами — Данилой Белоусом, Константином Кононовичем, князем Федором Елецким, Юрием Мещерским и Андрем Муромским.

Полк левой руки вел князь Глеб Брянский. Молчалив, серьезен князь Глеб внимательно смотрит он перед собой на дорогу. Везут за Глебом Брянским княжеский стяг.

Во главе русской рати перед большим полком шел передовой полк разведочный. Если что — ему и первый удар на себя принимать. Ведут полк отважные князья Димитрий и Владимир Всеволодовичи. Накаляются от солнца их брони, но не замечают того братья Всеволодовичи, шпорят коней, вперед рвутся.

Через день пути от устья Лопасни присоединились к русской рати и оба Ольгердовича — Андрей и Димитрий Корибут, надежные союзники против татар и Ягайло.

Обнял их князь Дмитрий.

— Спасибо, что поспешили, братья! Сообща пойдем на недругов.

«НЕ В СИЛЕ БОГ, А В ПРАВДЕ»

В начале сентября передовые русские полки вышли к реке. Поднялся на стременах Дмитрий, посмотрел на раскинувшуюся перед ним водную гладь. Белый жеребец князя фыркнул, потянулся к воде напиться.

— Дон, княже! — подал голос Боброк.

— Дон, — повторил Дмитрий.

Подойдя к Дону, князь с сопровождавшими его воеводами остановились в местности, называемой Березой, и стали ждать, пока подойдет вся растянувшаяся русская рать.

Под утро задремавшего было Дмитрия разбудили. Вернулись с разведки Петр Горский и Карп Александрович, посланные вперед с «крепкой сторожей». Они привезли с собой языка, татарина со двора самого Мамая.

— Говори! — коротко приказал Дмитрий.

Бросившись перед князем на колени, татарин что-то быстро залопотал. И куда только делась вся его спесь. Толмач перевел, что Мамай продвигается вперед, но медленно. Хан ожидает, пока к нему подойдут Ягайло и Олег. О том, что Дмитрий уже у Дона, Мамаю не известно. Он уверен, что русское войско не отважится выступить ему навстречу.

Умоляя сохранить ему жизнь, татарин попытался поцеловать сапог Дмитрия.

Избегая этого, князь оттолкнул его.

— Когда Мамай перейдет Дон?

— Через три ночи. Умоляю, пощади! — задрожал пленный.

Князь дал знак увести «языка», сказав ему напоследок:

— Не дрожи, басурман, русская сабля безоружных не сечет.

Языка увели. Князь Дмитрий остался в шатре вместе с воеводой Боброком и несколькими боярами. Спать уже не ложился.

Вскоре доложили, что прискакал гонец. Он привез дурную весть: Ягайло выступил на соединение с Мамаем и стал уже у Одоева.

Медлить было нельзя. Посуровев лицом, Дмитрий собрал на совет всех князей и воевод русской рати. Совет получился шумным. Мнения разделелись. Одни князья предлагали не переходить Дон и встретить татар на этом берегу.

— Отгородимся рекой, а если татары переправиться захотят — будем стрелы пускать! Отсидимся. Авось надоесть Мамаю на том берегу стоять, повернет он назад в степи.

Слушает князь выкрики воевод и младших князей. Горячатся они, друг друга перебивают. Только Владимир Серпуховской молчит. Скулы у него как камни ходят.

— А ты что думаешь, брат мой Владимир? — спрашивает его князь.

— Думаю: не дело нам за рекой от татар прятаться. Предки наши не так поступали. Ярослав, когда со Святополком Окаянным воевал, через Днепр переходил. Александр Невский, шведов поражая, перешел через Ижору. Если здесь останемся, поощрим малодушных. А если перейдем Дон, то будут воины знать, что некуда им уже отступать. Придаст им это отваги.

— Языки говорят, сила у татар несметная! Побьют они нас! Так костьми и ляжем, — крикнул костромской воевода.

Теперь слово оставалось за князем Дмитрием. Как он решит, так и будет – останется ли войско на этом берегу или перейдет Дон.

Долго молчал московский князь. Важное решение предстояло ему принять. Вся судьба Руси — на тысячу лет вперед — на весах лежит. Ошибется князь – растопчут татары Русь, осквернят нашу землю, разграбят, уведут полоны. Опасно в такое время войско в бою потерять.

Хотел уже Дмитрий Иоаннович, чтобы ратью напрасно не рисковать, приказать на этом берегу Дона остаться, но вспомнил о грамоте преподобного Сергия.

Привез эту грамоту сегодня гонец вместе с освященной просфорой.

Весь день князь в седле провел, не успел Сергиеву грамоту прочесть.

Развернул он ее теперь, в буквы узорчатые, Троице-Сергиевой лавры скорописцем выведенные, вчитался:

«Без всякого сомнения, государь, иди против татар и, не предаваясь страху твердо надейся, что поможет тебе Господь и Пресвятая Богородица.»

Устыдился князь, что сомневался, стоит ли Дон переходить. Показал он грамоту Сергия князьям и воеводам, сказал им:

— Не в силе Бог, а в правде. Честная смерть лучше плохого живота. Ныне же пойдем за Дон и там или победим и все сохраним, или сложим головы. Велите князья, своим отрядам наводить переправу, а конница пускай броды ищет.

ПОЛЕ КУЛИКОВО

7 сентября все русское войско вышло на берега Дона, готовясь к переправе.

В окрестных дубравах еще с ночи стучали топоры. Опытные плотники, которых немало было среди ополченцев, наводили мосты из стволов деревьев и хвороста.

Нетерпеливо ржали, бросаясь в воду, кони. Искала броды многочисленная конница.

Князь Дмитрий, стоя на обрывистом берегу, лично наблюдал за переправой торопил переходить Дон, пока не подоспели и не соединились татары с Олегом и Ягайло.

К ночи вся русская рать форсировала Дон и остановилась на болотистых лесистых холмах, расположенных у впадения в Дон речки Непрядвы. Звенели в воздухе многочисленные комары. Кони беспокойно отмахивались хвостами.

Давя комаров, Юрка хлопнул себя по щеке.

— Комарья-то сколько! Вот я вас!.. Ого, одним разом четверых ухайдокал!

Рязанец Андрюха-кожемяка, с которым Юрка за время пути уже успел сдружиться, добродушно ухмыльнулся.

— Погоди чуток, москаль, не хвались. Скоро татар поболе комаров будет.

Успевай только прихлопывать!

Иноки Пересвет и Ослябя, встав на колени, молились на пологом Донском берегу. Холодом, сыростью тянуло от воды. Лежал на воде молочно-густой осенний уже, туман.

— Чую я, брат, завтра головы сложить нам придется. Не ступим мы боле на тот берег Дона, — молвил Ослябя, поднимаясь с колен.

Заключил его витязь Пересвет в свои богатырские объятия:

— Мужайся, брат. Тяжелый крест мы несем. На кресте вся земля Русская.

Нельзя унывать.

— В Троице теперь служба. Свечи горят, хоры многогласые. Рожество Богородицы завтра, день-то какой! — молвил Ослябя.

Кивнул Пересвет.

— Добрый это знак. Не оставит нас Пречистая Богородица, заступница наша.

Ближе к полуночи ветер с Дона стих. Теплая установилась ночь, тихая. Мало кто спал в стане русских воинов. Кто-то молился, кто-то зашивал рубаху, кто-то точил саблю, чинил поврежденный при переправе доспех. Тихо ржали стреноженные кони.

К князю Дмитрию прискакал посланный с разведчиками боярин Семен Мелик и взволнованно сообщил, что хан Мамай со всеми силами уже подходит. Более того передовой русский полк уже бился с татарами. Теперь лишь река Смолка разделяет оба стана.

Выслушал его князь Дмитрий, кивнул. Он понял уже, что наутро начнется страшное побоище между воинствами. Князь велел позвать Боброка и сел на коня.

Перед ним, покрытое теплым ночным туманом, раскинулось обширное поле прорезанное оврагами, заросшее кое-где редким лесом, с небольшими возвышенностями и болотистыми низинами.

Как всегда неспешно, подъехал на своей серой лошаденке Боброк.

— А, вот и ты воевода! — приветствовал его князь. — Не знаешь, как это поле называется?

— Куликовым кличут. Куликов тут много, птиц болотных, — сразу ответил Боброк. Он успел уже опросить разведчиков.

Вдвоем, без охраны, выехали князь Дмитрий и воевода Боброк в поле.

Медленно ехали они сквозь туман. Вслушивались в ночные шорохи, всматривались в складки овражистой местности. Решали, как расставят завтра войска.

— Любят татары с крыльев заходить и в тылы прорываться, — говорит князь Дмитрий Боброку. — Надо так рати расставить, чтобы упирались наши крайние полки в затоны и овраги. Переломают там ноги татарские кони.

Останавливается Дмитрий, осматривается:

— Хорошее место. Здесь будет стоять полк правой руки — Андрея Ольгердовича, князя Ростовского, рать. Примкнет она к этому оврагу, не обойдут ее татары. Как овраг называется?

— Овраг Нижнего Дубика, — вспомнил Боброк.

Дальше едут князь с воеводой.

— Здесь, — говорит князь Дмитрий, — поставим мы Большой полк, главную нашу силу. Будет он под началом у Глеба Брянского и московского воеводы Тимофея Вельяминова. Сюда, как поймут татары, что не обойти им крылья, главный удар придется. За большим полком поставим мы Дмитрия Ольгердовича с его ратью. Не дай Бог, сомнут татары Большой полк — ударит на них Дмитрий Ольгердович, тезка мой.

Кивает Боброк, соглашается. Идут белый княжеский конь и лошаденка Боброка бок-о-бок. Сбруей позванивают, шеями трутся.

— Кого по левую руку поставишь, княже? — спрашивает Боброк.

— Князей Белозерских. Прикроет их от первого натиска татар речушка Смолка а как перейдут ее татары — туго придется князьям Белозерским.

Едут дальше Дмитрий с воеводой.

Заходят кони в Зеленую Дубраву. Спешивается здесь князь Дмитрий прислоняется щекой к теплой коре молодого дуба. Держит Боброк обоих лошадей в поводу. Чувствует, что-то важное скажет князь.

— Здесь в этой дубраве, Боброк, разместим мы Засадный полк. Отборную нашу конницу. Укроет Засадный полк Зеленая Дубрава своей густой листвой. Большая надежда на этот полк. Если прорвут нас татары, только он нашу рать выручит.

— Кого над Засадным полком поставишь?

Улыбнулся князь. Положил руку на плечо воеводе.

— Поставлю я над этим полком тебя, Боброк, и Владимира Андреевича, брата моего. Храбр он да слишком горяч. Сдержи до поры до времени его пыл.

— А когда на татар ударить? — спрашивает Боброк.

— Погоди, пока сомнут они нашу рать и тыл свой покажут. Не спеши, не горячись, Боброк. Береги нашу лучшую конницу. Пусть увлекутся татары погоней тут на них и ударишь.

Склонил голову опытный воевода. Понимает он, Засадный полк — последняя надежда русская. Если не он, то кто остановит татар?

Ведя коней в поводу, вышли Боброк и князь Дмитрий из Зеленой Дубравы.

Остановились на холме, смотрели, слушали.

Со стороны татарского стана доносилась громкая перекличка воинов, дикие крики, хохот. Слышалось позади него завывание волков. Носились по левую руку и граяли тучи воронья, предчувствовали богатую поживу. По правую руку, глухо ударяя крыльями, пронесся гусиный клин, а за ним три лебедя. Трепетно плескали лебеди крыльями, как перед страшной бурей.

— Есть примета. К сече это, — негромко молвил Боброк.

Повернулись они к русскому стану.

Ничего не слышно с русской стороны, видно только зарево словно от множества огней.

Удивился этому Боброк. Костры и у татар пылают, да нет такого зарева.

— Не костры это. Свечи горят, что поставили за нас в храмах матери, жены и дочери наши, — тихо сказал князь Дмитрий.

Вспомнив старую примету, попросил он Боброка опуститься на колени и припасть к земле ухом. Встал воевода на колени, приложил ухо к сырой земле.

— Что слышишь, Дмитрий Михайлович?

— Слышу я, — отвечает Боброк, — горький плач. С одной стороны, татарская женщина рыдает, с другой — русская девица. К чему бы это, княже?

Ничего не объяснил воеводе князь, сказал только:

— Да будет воля Господня!

Сели они на коней, поехали в русский стан. Уже занимался рассвет. Близился день страшной сечи…

Не ведал тогда князь Дмитрий, что в ту же ночь в соборном храме Богородицы, в городе Владимире-на-Клязьме, чудесное было явление. Пономари ночевавшие в церкви, увидели, как у гробницы Александра Невского вдруг сама собой зажглась свеча.

Из алтаря вышли два неведомых старца и, приблизившись к раке, сказали:

«Восстани Александре, ускори на помочь правнуку своему, великому князю Димитрию, одолеваемому сущу от иноплеменников».

И тотчас, как живой, восстал из гроба князь Александр, а потом божились пономари, что сделались все трое невидимыми и исчезли. Чудесное это явление послужило к открытию и прославлению мощей святого Александра Невского обретенных нетленными.

СТРАШНАЯ СЕЧА

Туманным выдалось утро 8 сентября — в день Рождества Пречистой Богородицы.

Словно не желала Богородица этой битвы, кровопролития людского, покрывала землю густой мглой.

Сплошная мгла мешала видеть движение полков, занимавших свои места. Только трубные звуки и отрывистые выкрики слышны были с обеих сторон. Суровые сосредоточенные ехали на конях русские воины. Ведали, что многим из них суждена смерть.

Среди прочих шли на бой Петр Горский, Юрка, Родион Ржевский, Андрей Волосатый, Василий Тупик, старик Гаврила Петров «с-под Ростова», рязанец Андрюха, иноки Пересвет и Ослябя.

Все они были в Передовом полку, который князь Дмитрий с Боброком выставили перед Большим полком. Отошли к Передовому полку и отважные разведчики боярина Семена Мелика. Начальствовали им отважные князья Друцкие — братья Всеволодовичи.

Громко читает Ослябя тропарь Богородице, ободряет товарищей:

— Рождество Твое Богородице Дево, радость возвести всей вселенней: из Тебе бо возсия Солнце правды Христос Бог наш, и разрушив клятву, даде благословение, и упразднив смерть, дарова нам живот вечный.

Слушают воины слова тропаря, крестятся. Знают, должен Передовой полк принять на себя первый удар дикой татарской конницы. По пятьдесят — по сто татар придется тогда на каждого русича из Передового полка. Закроют им солнце татарские стрелы. Возможно ли уцелеть в такой сече?

Расставив полки, князь Дмитрий объехал их. Приблизившись к своей московской дружине, стоявшей впереди Большого полка, Дмитрий сошел с богато убранного коня и, встав на колени, усердно помолился Богу.

— Подойди сюда, Михаил! — подозвал он своего любимца боярина Михаила Андреевича Бренка, схожего с ним ростом и статью.

Боярин Бренко заспешил к князю. Дмитрий отдал ему свои позолоченные брони и коня.

— В бою, Бренко, ты встанешь вместо меня под алым стягом Спаса Нерукотворного. Воины будут видеть тебя на моем коне, в моих доспехах и думая, что это я, ободряться, — сказал князь, покрывая своего любимца поверх доспехов своим золотканным плащом.

Сам же князь Дмитрий облекся в неприметный доспех простого воина, одел островерхий шлем, взял щит, надежный меч и пешим, вкушая просфору, присланную преподобным Сергием, отправился в Передовой полк. Князь Глеб Брянский и воевода Тимофей Вельяминов пробовали остановить его, убеждая, что не дело князю биться впереди рати и рисковать собой, но Дмитрий не слушал их.

Вскоре князь присоединился к Передовому полку и встал рядом с иноком Ослябей, Родионом Ржевским и рязанцем Андрюхой-кожемякой.

— А ты, молодец, чего сюда притопал? — спросил Андрюха, никогда не видевший князя. — Жить надоело? Возвращайся к себе в Большой полк. Там надежней и стрелы татарские туда не долетают.

— Молчи, увалень рязанский, это же князь наш Дмитрий! — зашептал Родион Ржевский. — Зачем вы здесь, княже? Уходите!

Покачал князь Дмитрий Иоаннович головой:

— Не могу я уйти! Вас на смерть послал, а сам буду издали за битвой наблюдать? Нет, братья, стану я рубиться рядом с вами. Умру я али жив буду – тоже с вами.

— А ну раздвинься, ребята! Что сгрудились? Негде князю мечом махнуть, – задорно крикнул Андрюха-кожемяка.

Стоят русские полки, ждут своего часа.

В двенадцатом часу показались татары. Они надвигались сплошной стеной.

Серые кафтаны и темные щиты делали татарское войско похожим на грозовую тучу.

Его передовой полк в средней своей части был пешим и состоял из наемной итальянской пехоты — крымских генуэсцев. Закованные в непробиваемые брони пехотинцы шли густым строем, напоминавшим македонскую фалангу. Длинные копья сзади идущих лежали на плечах тех, что шел впереди. Словно не пехота двигалась, а копейный лес. За генуэсцами сплошной стеной ехали верхом татары.

— Сколько копий несут! Будет из чего дровишки заготовить! — весело крикнул Юрка.

— Поскаль зубы-то! — строго сказал старик Гаврила.

Выдвинувшись из строя на шаг, он уже накладывал стрелу на тетиву, опытным взглядом охотника оценивая, долетит ли.

Русская рать, сияя светлыми доспехами и червленными щитами, двинулась навстречу татарской. Полмиллиона человек — триста тысяч татар и двести тысяч русских воинов медленно сближались на болотистом, изрезанном оврагами Куликовом поле.

Приблизившись на расстояние полета стрелы, обе рати остановились.

Нарушив татарский строй, вперед выехал огромный воин. Соловый, с дикими глазами, жеребец под ним похрапывал и нетерпеливо перебирал точеными ногами.

Подняв жеребца на дыбы, гигант высоко подбросил копье, ловко поймал его и крикнул русичам что-то вызывающее. Одни летописи говорят, что звали татарского великана Чели-бей, другие, что Темир-Мурза. Русские воины медлили. Никто не осмеливался вступить в поединок с таким великаном.

— А ну-ка, братья, подведите мне коня! — загорелся князь Дмитрий.

Но тут выскакал вперед инок Пересвет. Низко поклонился он русской рати воскликнул:

— Брате Ослябя, моли за меня Бога! Господи, прости согрешения мои! Один раз живем — единожды и помирать.

Поправил инок Пересвет на шлеме схиму с крестом, пришпорил коня и поскакал настречу татарину. С волнением наблюдал за их схваткой русский и татарский стан.

Понеслись Пересвет и Темир-Мурза друг другу навстречу, столкнулись.

Поднялись на дыбы их кони. Пронзили друг друга Пересвет и Темир-Мурза копьями насквозь…

Пишет летопись: «ударишася крепко, толико громко и силно, яко земле потряститися, и спадоша оба на землю мертви».

Содрогнулись обе рати, поняли, лютая ждет их битва.

Поскакали вперед татары, взметнули в воздух тучу стрел. Закрыли стрелы небо, осыпали русские рати. Упал со стрелой в горле Василий Тупик, заслонивший собой князя. Вонзилась стрела в правую руку Андрею Волосатому.

Прикусил Андрей от боли губу, обломил стрелу, из раны выдернул. Переложил саблю в левую руку. Посмотрел на убитого товарища, молвил:

— Что ж ты, Вася, вперед меня поспешил… Ну ничего, скоро и я за тобой последую.

Смешались обе рати. Началась жесточайшая сеча. Наступают впереди генуэсцы теснят своими длинными копьями Передовой русский полк. Не прорубиться сквозь лес их копий. Отскакивают стрелы от генуэских броней.

Видит, старый Гаврила, что «с-под Рязани», сомнут сейчас Передовой полк.

Встал он на колено, натянул тетиву.

— А ну-ка, ребята, посмотрим сгодятся ли старые кости!

Выпустил старый Гаврила одна за другой три стрелки. Впились они точно в незащищенные лбы передним генуэсцам. Упали генуэсцы. Прорубились в это место русские воины. Не помогли теперь генуэсцам их длинные несподручные копья, не спасли их доспехи. Уложили их в рукопашной схватке топоры и булавы.

Да не успел Гаврила порадоваться. Впилась ему в грудь незащищенную пика татарская. До самого сердца просадила. Успел он только вымолвить:

— Эх, не увижу больше свою старуху!

Бьются рядом князь Дмитрий, Юрка и инок Ослабя. Большим топором — секирой тяжелой — сражается Ослабя. Разрубает татар до самого седла. Сторонятся его татары. Издали пытаются на инока аркан накинуть, конями затоптать.

Давно уже подрубил татарский мурза Андрюхе-кожемяке топорище. Осерчав навалился Андрюха на мурзу, сломал ему шею своими ручищами, отобрал саблю.

Машет теперь Андрюша саблей татарской. Увидал он, что окружают татары князя Дмитрия. В тесноте великой уж едва может князь мечом отбиться.

— Держись, князь! К тебе иду! — закричал Андрюха и бросился к нему на подмогу, да не заметил, как, визжа, кинулся на него с коня татарин. Взлетел за лопаткой у рязанца кривой татарский нож. Упал Андрюха, успел прошептать только:

— Больно кусаются комарики татарские!

Наседают татары. До сотни их против каждого ратника передового полка. Тает полк.

Вот уже и Юрка погиб, повиснув на татарском копье, и инок Ослабя, шепча костенеющими губами молитву, скрылся под горой татарских тел.

Оглянулся князь Дмитрий на Ослабю да не увидел его.

— Эх, — молвил, — не уберег я иноков Сергиевых! Что теперь скажу Сергию?

Сверкнула над головой у московского князя татарская сабля. Свесился к нему с седла плосколицый мурза. Не успел Дмитрий в тесноте мечом заслониться.

Ударила его татарская сабля по островерхому шлему. Упал князь…

Полегла костьми пешая русская рать Передового полка, полегла конная.

Разбили татары Передовой полк, врубились в ряды Большого полка, осыпали его стрелами. Задыхаются ратники в густой свалке, да не могут расступиться – теснота великая на поле.

Ржали, метались, грызли друг друга и людей раненые кони. Упавших сразу затаптывали, раненые, кто не способен был встать, оказывались погребенными заживо под грудой тел. Многие умирали под конскими копытами. Тут уж было не до военного искусства. Сражающиеся хватали друг друга левыми руками за щиты отгибали их, а правой рукой наносили колющие удары мечами. Трава была скользкой от крови.

Пишет летописец, что копья ломались как солома, пыль закрывала солнечные лучи, стрелы сыпались дождем, мечи сверкали молниями. Люди падали, как трава под косою, кровь лилась как вода и текла ручьями. Вышла от крови из берегов река Непрядва. Кони спотыкались о горы тел, покрывающих все поле битвы.

Продвигаясь вперед в жаркой сечи, татары досеклись до великокняжеского стяга и подрубили его. Рухнул алый стяг со Спасом Нерукотворным. Стон прошел по воинству русскому. Защищая стяг, пал бездыханным храбрый боярин Бренко.

Поскакали гонцы к Мамаю хвастать, что убит русский князь Димитрий.

Настал страшный час. Казалось, еще немного — и одолеют татары, задавят числом русское воинство.

Но, видно, помогли заступничество Пречистой Богородицы и молитва преподобного Сергия. В самый день битвы молился Сергий со всей братией о даровании победы и, видя особым просветлением перед собой поле бранное поминал по имени всех павших воинов.

Князь Глеб Брянский и Тимофей Вельяминов со своими поредевшими полками остановили продвижение татар в центре. На правой же руке Андрей Рязанский не только выдержал напор татарских полчищ, но даже стал их одолевать.

Ударила стрела татарская в княжеский щит, отскочила. Пристал на стременах Андрей Рязанский, взмахнул мечом, обрушился с конницей своей на татар:

— Вперед, братья! Отомстим на смерть князя Дмитрия!

Думал Андрей, что погиб московский князь.

Стали таять передовые татарские силы. Повернули татары коней, отступили.

Увидел это Мамай с Красного холма, рассвирепел. Подскакал к нему гонец.

— Что не разбили еще московского ослушника?

— Нет, хан. Гибнут наши лучшие воины! Пали уж твои любимые мурзы! — в страхе ответил гонец.

Толкнул его в гневе Мамай ногой. Взмахнул он платком, бросил на русских свежие татарские тысячи, что были у него в резерве. Не только татар в бой послал. Бросил Мамай на русских половцев, черкесов, бессерменов, ясов кавказских евреев, армян, что были у него в войске. Обещал им богатый обоз и всё имущество павших воинов на разграбление.

Понеслась с диким гиканьем лава. Храпят кони, блещут сабли, летят дождем стрелы. Пригнулись к седлам ловкие мамаевы тысячники. Развеваются полы их халатов.

Велел хан своим отрядам врубиться в левое крыло русских сил и разбить его совершенно. Стремится Мамай, уничтожив левое крыло, пробиться в тыл. В спину ударить Большой полк.

Страшный бой закипел на левом крыле. Свежие полчища татар устремлялись сюда одно за одним. Таяли ряды русских воинов. Пали один за другим все храбрые белозерские князья. Подалось назад левое крыло. Задыхаются русские воины. И неба не увидеть им — закрыто оно стрелами татарскими. Сразят двух татар — на их месте десять новых появляется. Сразят десять — сотня вырастет.

Большому полку угрожала теперь опасность быть обойденным сбоку и с тыла.

Теснили его татары, припирали к Непрядве, отрезали от Дона.

Стоит в Зеленой Дубраве без дела засадный полк — отборная русская конница.

Спешенные дружинники, укрытые в лесу, держат под уздцы коней. На высоких дубах сидят сторожевые, закрывают глаза от солнца, смотрят.

Нетерпеливо ходит взад-вперед князь Владимир Андреевич Храбрый. Кричит сторожевому:

— Что молчишь, Кузька? Что видать?

Отвечает глазастый отрок Кузька:

— Вижу, как теснят татары русских ратников. Тают наши полки. Князья Белозерские пали.

— Откуда знаешь?

— Вижу, как проскакал конь гнедой с золоченым седлом. То младшего белозерского князя конь.

Стискивает Владимир Андреевич рукоять тяжелого меча. Кидается к воеводе Боброку.

— Что ждем, воевода? Братья наши гибнут. На подмогу скакать надо!

Сидит воевода Боброк на серой своей лошадке, шлем с шишаком в руках держит.

— Рано еще, — отвечает.

— Как рано?

Снова подбегает Владимир Андреевич к дубу:

— Что видать, Кузька?

— Беда, князь! Падают червленные русские стяги. Скачут сюда татары, в тыл нашим заходят.

Уже и без Кузьки слышит Владимир Андреевич гиканье и победные крики татар.

Всё ближе они, ближе.

Вскакивает Владимир Серпуховской на коня.

— Выступаем, Боброк! Али струсили?

— Не горячись, княже. Скоро и наш через настанет, — отвечает Боброк.

Все громче крики татарские. Поравнялась уже конница Мамаева с Зеленой Дубравой, к Непрядве хлынула, к Дону. Празднуют победу татары. Некоторые уже и с коней соскочили. Зачерпывают горстями смешанную с кровью воду Непрядвы жадно пьют.

Совсем русские дружинники терпение потеряли. Ропщут. Неторопливо тут надевает шлем старый воевода Боброк. Поворачивается к воинам, говорит негромко:

— Теперь и наш час приспел! Дерзайте, братия и други! Пусть изведают басурмане силу оружия русского!

Вскочила на коней отборная конница. Ударили на татар русичи как соколы на журавлиное стадо. Рубятся с ними, на копья поднимают, конями топчут. Не сообразят татары, откуда взялась новая сила, головы в плечи втягивают. Сотнями слетают татары с седел — не могут совладать со свежей русской силой.

Закричал тут испуганно один татарин:

— Воскресают павшие русские воины, как их Бог воскрес!

Хотят татары перестроиться, да не тут-то было. Встретил их копьями Дмитрий Ольгердович, стоявший позади Большого полка со своей ратью. Оказались татары как между двух стен.

Они повернули было назад, но сзади их отрезал Большой Полк, направляемый Глебом Брянским. Скученные татары, прижатые к Непрядве, падали в реку и гибли в ней тысячами. Вышла из берегов Непрядва. Остановилось ее течение загроможденное множеством людских и конских тел.

До позднего вечера шел бой. Наконец татары дрогнули и отхлынули. Около своих таборов они приостановились было и попытались дать отпор, но натиск русских был слишком силен. Русские полки перешли в наступление и охватили татар со всех сторон. Татары поворотили коней и побежали в слепом ужасе преследуемые конницей.

Почти сорок верст, до самой реки Мечи, гнали и били их русичи. Но даже и за Мечей, когда погоня уже прекратилась, уцелевшая татарская рать не знала покоя: мерещилось ей за спиной сверканье русских сабель и победный клич »С нами Бог!»

Бросив свой шатер, бросив свое войско, испуганный хан Мамай бежал без оглядки с небольшим отрядом охраны. Вцеплялся в конскую гриву, испуганно оглядывался — боялся быть поднятым на русское копье.

Возвратясь в Орду, Мамай стал собирать новое большое войско, чтобы вновь идти на Русь, но на него напал хан Заяицкий Тохтамыш, потомок Чингиз-хана.

Разбитый Тохтамышем, Мамай, проклиная русских, подточивших его силы, скрылся в Крыму, где был вскоре предан и убит своими недавними союзниками генуэсцами.

Победа была самая полная. Ягайло, стоявший от поля битвы на расстоянии одного дневного перехода, получив от гонца известие о поражении Мамая, спешно отступил в Литву. Вслед за ним, загнав по дороге коня, бежал и струсивший Олег Рязанский с несколькими верными боярами и небольшой дружиной.

«ПОБЕДА НА КОСТЕХ»

Посреди бранного поля князь Владимир Андреевич Храбрый встал под алым великокняжеским стягом и велел трубить сбор. Уж не перебитом древке развевался Нерукотворный Спас — на копье.

Вскоре со всех сторон к стягу стали съезжаться воеводы, князья, простые ратники. Сползались, сходились те из раненых, кто был в силах передвигаться.

У каждого серпуховской князь спрашивал, не видел ли он брата его князя Дмитрия Иоанновича. Молчали князья, молчали воеводы, отводили глаза простые ратники.

— Думаете, погиб Дмитрий? Не верю я этому. Ищите его!

Разбрелись ратники по всему бранному полю. Одни приняли за Дмитрия убитого боярина Бренко в княжеском золототканном плаще. Другие спутали его с павшим Федором Семеновичем Белозерским, похожим на московского князя. И оба раза замирало сердце у Владимира Андреевича, когда кричали, что нашли тело Дмитрия.

Наконец два костромича Феодор Сабур и Григорий Хлопищев зашли в истоптанный татарскими конями лесок и там, под срубленной наискось березой нашли израненного Дмитрия. Промяты могучими ударами его доспехи, запеклась кровь на виске.

Прискакал Владимир Андреевич с Боброком, приложил ухо к груди брата услышал, как бьется сердце.

— Жив он! Жив! Воды, принесите воды!

Сбрызнули князя Дмитрия холодной водой из Дона. Открыл князь затуманенные глаза, увидел серпуховского князя, но не сразу узнал его.

— Кто это?

— Это я, Владимир! Даровал нам Бог победу над врагами!

Князь Дмитрий велел привести ему коня и с трудом, подсаживаемый боярами сел в седло. Коня повели за повод к великокняжескому шатру, трубными звуками извещая воинство, что жив Дмитрий.

Обрадованно крестились уцелевшие русские ратники.

— Слава Богу! Цел московский князь, заступник Русской земли!

Восемь дней после того оставались русские на Куликовом поле, отпевали предавали погребению своих братьев. Одних князей пало пятнадцать человек. Убит был и разведчик Семен Мелик и многие знатные бояре.

Когда счел князь оставшихся в живых, то оказалось, что только сорок тысяч человек насчитывает русская рать из тех двухсот, что перешли с ним Дон.

Остальные костьми легли на бранном поле.

Упал князь на колени, поклонился свежим братским могилам.

— Простите меня, братья, что не сберег я вас! Не только радость великую но и весть скорбную привезу я на Русь.

Перешла русская рать Дон, двинулась к пределам земли своей…

* * *

Девять лет еще, до 1389 года, защищал князь Дмитрий землю Русскую от татарских набегов. И, хотя татарское иго еще не было сброшено, русские люди уже знали: не так страшны татары.

В 1389 году, 19 мая, князь Дмитрий преставился. Сказались тяжкие раны полученные им на Куликовом поле. На погребении присутствовал и преподобный Сергий.

В день и час кончины Дмитрия Донского, святой Дмитрий Прилукский находившийся далеко от него, вдруг встал и сказал братии: «Мы, братия, строим земные, тленные дела, а благоверный великий князь Димитрий уже не печется о суетной жизни…»

Прошло время. Князь Дмитрий и верная жена его Евдокия Дмитриевна, родившая ему шестерых детей и неразлучная с князем до самой смерти его, были канонизированы.

До сих пор, на все времена установлено поминовение убиенных на Куликовом поле героев — в Димитровскую субботу.

Помолись и ты о павших, юный читатель! Помни, что три великих воина-заступника есть у земли Русской — Владимир Мономах, святой Александр Невский и Дмитрий Донской.

ДУЭЛЯНТЫ

Однажды Коля Егоров поссорился с Петькой Мокренко. Ссора, как и водится у благородных людей, произошла из-за дамы — Ритки Самойловой, в которую Мокренко бросил огрызком яблока и попал по лбу. Ритка вскочила, покраснела, бросила на Петьку гордый взгляд и вышла из класса.

— Подумать только! Среди этого сборища трусов нет ни одного настоящего мужчины, который вступился бы за даму! — презрительно бросила она в дверях обращаясь ко всем. В классе было немало ребят, но никто не хотел связываться с Мокренко.

Коля Егоров и Филька Хитров не были свидетелями оскорбления и появились в классе, когда Ритки там уже не было. Антон Данилов немедленно рассказал им о брошенном огрызке и словах Ритки.

Коля Егоров, которому Ритка всегда нравилась, вскипел, вспыхнул и хотел немедленно полезть с Мокренкой в драку, но Филька Хитров удержал его за локоть:

— Не горячись! Дракой ты ничего не добьешься. Мокренко тебя отколотит, и Ритку ты не защитишь. Этот жиртрест тебя сильнее в три раза. Он и в школу-то небось, пошел с девяти лет.

— Пускай отколотит, я не намерен ему спускать! Если не вступиться, Ритка решит, я такой же трус, как остальные, — кипел Коля.

— А ты и не будешь ему спускать, — успокоил его Филька. — Ты вызовешь его на дуэль, ну как у Пушкина с Дантесом.

Коля с Филькой о чем-то недолго посовещались, после чего Егоров подошел к Мокренко и сказал громко:

— Сударь! Вы толстый боров!

Петька нахмурился и многозначительно постучал одним кулаком о другой:

— Нарываешься? Считай нарвался! Готовь стакан для зубов и морозилку для оторванных ушей. Когда будем драться, сейчас или после уроков?

Угрозы Мокренко были вполне оправданы, он уже выбил зуб парню из соседнего класса.

— Ты, кажется, чего-то не понял, Мокренко! Никакого мордобоя не будет — он вызывает тебя на дуэль! — сказал Филька, подходя к ним.

— На какую еще дуэль? — фыркнул Мокренко, не отличавшийся большим умом.

— На дуэль, живым из которой выйдет лишь один из двоих. Тут идет дело о чести дамы, и синяком под глазом не обойдешься. Пушкин с Дантесом тоже не кулаками дрались, — объяснил Хитров.

— И где будет эта дуэль? — не очень уверенно спросил Мокренко.

— Знаешь недостроенную плотину?

— Возле реки?

— Вот именно. Там на высоте примерно третьего этажа проходит узкая бетонная свая. Вы будете драться на этой свае, пока кто-нибудь не упадет вниз.

У Петьки отвисла челюсть.

— Я ее помню. Там мелко и всякие камни из-под воды торчат, — пробормотал он. — Если там шлепнешься, то того… уноси готовенького.

— А ты как хотел? — сказал Колька Егоров. — Это дуэль и живым из нее выходит только один.

— Это проверка мужества, а не силы, — добавил Филька. — Если не хочешь чтобы тебя назвали трусом — приходи туда после уроков. И вот еще что — выбери себе секунданта. Думаю, Антон согласится…

И оставив Петьку очумело сидеть за партой, Колька и Филипп отошли.

Чем больше Мокренко убеждался, что это серьезно, тем страшнее ему становилось. Он вспомнил острые камни, выступающие из мелководья и узкую бетонную балку, проходящую на ним. Немногие из ребят вообще отваживались перейти на тот берег по свае, висевшей высоко над рекой, не говоря уже о том чтобы драться на ней. Петька сообразил, что на узкой бетонной свае его сила перестанет быть преимуществом. Один неловкий удар или потеря равновесия — и сорвешься вниз.

После урока Мокренко, взяв с собой Антона Данилова, уныло поплелся к недостроенной плотине. Там их уже ждали. В тени под ракитами стояли Филька Хитров и Коля Егоров, пристально и решительно посмотревший на своего противника.

— Долго заставляешь себя ждать. Давай скорее покончим с этим!

— Напоминаю правила дуэли. Встаете на сваю и деретесь, пока один из двоих не сорвется вниз. В живых должен остаться только один, — зевая, сказал Филька Хитров.

Коля снял пиджак и быстро стал подниматься по лестнице без перил к свае.

Мокренко в замешательстве остановился возле ступенек, глядя на мелководье и уже, возможно, представляя на камнях свое бездыханное тело. Вся спина у него была мокрой от пота, и на рубашке сзади проступило большое влажное пятно.

— Давай-давай, а то решат, что ты струсил! — шепнул ему Антон, и Мокренко придерживась на ступеньки руками, стал карабкаться вверх.

Коля, успевший перебраться по свае на другую сторону узенькой речки поджидал своего противника. Они стояли по разные концы узкой, сантиметров в тридцать толщиной сваи.

— Сходитесь! К барьеру! — закричал снизу Филька Хитров.

Егоров шагнул на сваю, вызывающе глядя на противника:

— Давай, Петька! Можешь начинать вышибать мне зубы! Стакан я уже приготовил!

Мокренко, остановившись на верхней ступеньке лестницы, даже не дойдя еще до сваи, посмотрел вниз с высоты третьего этажа, и у него закружилась голова.

Он упал на живот и обхватил руками основание.

— К барьеру! Сходитесь! — донесся до него снизу показавшийся ему далеким голос Хитрова.

Мокренко, не вставая, замотал головой:

— Я не пойду! У меня высотобоязнь!

Беднягу охватил слепой ужас, он ругал себя за этот злополучный огрызок, и больше всего ему хотелось оказаться за тысячу километров отсюда. И он стал задом, не глядя вниз сползать по ступенькам, пока не оказался на земле. Над ним наклонились Филька и Антон, а через какое-то время, вновь перейдя сваю спустился и Коля.

— Или дерись или проси у Ритки прощения! — потребовал он.

— Хорошо, — сказал Мокренко, поднимаясь и отряхивая запачканные колени. –

Попрошу! Только отстаньте от меня все!

И, не разбирая дороги, он поплелся в заросли.

— Как мы и думали, он струсил. Толстяк всегда был трусоват, — сказал Филька и, прищурившись, посмотрел на Кольку. — А, если бы он не испугался, ты бы дрался?

— Не знаю, — пожал плечами Колька. — Мне тоже было страшновато два раза переходить эту сваю, но, думаю, дрался бы. Главное, вниз не смотреть.

На другой день Мокренко, как и обещал, перед всем классом подошел к Ритке и пробормотал:

— Ты, того, Самойлова, прости меня. Я не хотел в тебя огрызком. Случайно вышло! Я вообще-то хотел в окно, да тут твой лоб подвернулся.

Он стал было пятиться, но Коля, стоявший рядом, схватил его за шиворот и потребовал:

— Мало! Еще!

Мокренко опасливо покосился на него и добавил, как первоклассник:

— Прости меня пожалуйста, Рита, я больше не буду!

— Этого достаточно? — Коля посмотрел на Ритку. Та кивнула.

— Извинения приняты! Можешь идти! — сказала она, и Мокренко поспешно ретировался.

А Самойлова пораженно уставилась своими огромными, полными восхищения синими глазами на Колю Егорова.

— Как тебе удалось заставить его просить прощения? Никогда не думала, что Мокренко это сделает!

— Гипноз, — скромно сказал Коля. — Обычный гипноз!

НЕТ НИЧЕГО ХУЖЕ ДЖИНГЛЕЙ!

1.

Корабль КХ-343, приписанный к военному флоту Фигусии вошел в атмосферу планеты Земля всего на 0,00034 секунды позже расчетного времени. Пройдя сквозь атмосферу как нож сквозь масло, он совершил посадку на заранее выбранном полигоне, всего на 0,0006 миллиметра отклонившись от расчитанных пространственных координат. (Заброшенный выгон для скота вблизи поселка Теряевка Тульской области).

Первым, что сделал капитан Г-Ряо, шагнув из люка на зеленый луг у озера, это объявил два строгих выговора:

штурману Г-Батю — за опоздание и пилоту Г-Шпою — за неточную посадку. Кроме того, он понизил их в звании –

Г-Батя со штурмана 234-го разряда до штурмана 212-го разряда, а Г-Шпоя — с рядового 110-го разряда до рядового 97-го разряда.

— Возражения есть? — рявкнул он.

— Нет, капитан! — переглянувшись, отвечали Г-Бать и Г-Шпой.

Капитан Г-Ряо хмыкнул. В глубине души он был доволен своими ребятами, столь удачно справившимися с первой частью их сложной миссии, но считал, что подчиненных нужно держать в строгости.

Наложив взыскания, Г-Ряо взглянул на дисплей робота-анализатора, только что закончившего брать пробы.

Результат оказался даже лучше, чем можно было предположить — по своему химическому составу воздух и вода подходили без каких-либо ограничений, равно как удовлетворительными были и результаты иных семьдесяти двух биологических тестов. Все было так хорошо, что даже скафандры, в принципе, не требовались.

Можно было констатировать, что из ста двадцати миллиардов известных их цивилизации миров этот был первым, столь уникально повторявшим климатические условия прекрасной Фигусии — родного дома, который они все так любили и над которым сейчас нависла страшная угроза.

Разумеется, имелись и кое-какие отличия, но они были незначительными.

«Хм… Наши умники-астрономы оказались правы: этот мир — настоящее чудо. Теперь главное — выполнить задание,» — подумал Г-Ряо.

Откинув шлем скафандра, он вдохнул свежий прохладный воздух, столь выгодно отличавшийся от принудительно ионизированного кислорода внутри их корабля. Чувствуя как воздух вентилирует его легкие, он оглядел горизонт сереющее небо и кромку леса, справа от которой проступали корпуса блочных семиэтажных домов. Над планетой едва занимался рассвет — не самое удачное время для второй части их миссии, требовавшей яркого дневного освещения.

— Советую часа два или три отдохнуть. Вскоре нам предстоит тяжелая работа, — сказал Г-Ряо.

Его «совет» прозвучал почти как приказ. Сам капитан лёг рядом с ракетой и, положив недалеко от себя заряженный лучеметатель, закрыл глаза. Определив по особым вибрирующим звукам, что Г-Ряо в самом деле спит Г-Бать и Г-Шпой позволили своему возмущению вырваться наружу.

— Старикан совсем спятил! Мы пролетели двенадцать парсеков за двести часов, а что сделал он! Устроил нам выволочку! — прошептал Г-Бать, сверля своими большими зелеными глазами спину капитана.

— Ты что, его не знаешь? Он скорее съест свою фуражку чем хоть на йоту отступит от устава, — ответил Г-Шпой.

Пилот и штурман помолчали, вглядываясь в сереющее небо планеты. Потом заговорили о том, что было для них действительно важно.

— Думаешь, земляне станут нашими союзниками? — спросил Г-Бать.

Г-Шпой особым образом выгнул спину, что у фигусийцев означало седьмую из десяти градаций сомнения.

— Кто знает? Главное — правильно рассказать им об угрозе, которую представляют собой джингли!

— Джингли — это сама мерзость! — содрогнулся штурман.

— И не говори. После того как им удалось заманить в ловушку и уничтожить наш третий и седьмой звездный флоты они прижали нас по всей Вселенной. Эти ублюдки не хотят идти на перемирие. Они не щадят даже раненых. Они не успокоятся, пока последний фигусиец не исчезнет, — с негодованием сказал Г-Шпой.

— Думаешь, сюда они еще не добрались? — спросил Г-Бать.

— Едва ли. Слава Казаркосу, их корабли не так совершенны, как наши. В этом мы их еще опережаем.

Пилот и штурман снова замолчали, чутко вслушиваясь в предрассветные шорохи. Даже разговоры о джинглях, которых они ненавидели, всегда приводили их в беспокойное состояние.

— Пожалуй, я немного взремну! Неизвестно, когда снова появится такая возможность, — сказал пилот.

— Ты спи, а я покараулю! — кивнул Г-Шпой.

Г-Бать заснул, а Г-Шпой положил голову на приклад лучеметателя и задумался.

2.

Феноменальное чувство времени, воспитанное долгими годами службы на военном флоте, позволило капитану Г-Ряо проснуться ровно через три часа. Г-Ряо открыл глаза и огляделся. Он увидел, что Г-Бать беспокойно ворочается во сне, и даже уставший Г-Шпой дремлет, держа две передние конечности в углублениях лучеметателя.

Поколебавшись с секунду, Г-Ряо разбудил экипаж. Г-Шпой и Г-Бать заморгали от яркого утреннего света. Звезда название которой им еще предстояло узнать, уже поднялась над линией горизонта примерно на десять градусов.

— Вы знаете, зачем мы здесь, — без предисловий начал Г-Ряо.

— Да, капитан, — ответил за двоих Г-Шпой.

— И то, как важна наша миссия для всего народа Фигусии, вам тоже известно.

— Да, капитан.

— Эта неизвестная нам цивилизация — наш единственный шанс получить тактического и стратегического союзника в войне с джинглями. В войне, в которой мы, (тут старый служака, побагровев, замялся) к сожалению… э-э…

м-м… проявляем себя не лучшим образом… Г-Бать, что вы делаете?

Штурман оторвался от сферического мерцающего блока стоящего на траве.

— Настраиваю передатчик. Уверен, мне удастся переключить его на радиодиапазон и таким образом поставить вождей этой планеты в известность о нашем появлении. Текст заявления уже составлен нашими лингвистами с учетом расшифровок их перехваченных сигналов.

— Отставить, штурман 209-го разряда! — рявкнул Г-Ряо.

Обнаружив, что он вновь понижен в звании, штурман неуютно поежился.

— Есть, капитан. Но я подумал, что раз это значилось в моем задании…

— Не в той последовательности, умник! Вначале мы должны навести кое-какие справки. Мы ничего не знаем об этой цивилизации — ни степени ее развития, ни оружия которое ей известно, ни её иерархическое устройство вообще ничего… Мы не знаем даже, как они выглядят.

Всё, что нам известно — это то, что они разумны и способны посылать в космос направленные радиосигналы.

Вам все понятно, Г-Бать?

— Так точно, капитан!

— Тогда приступаем к разведке! Замаскировать корабль!

Вытащив из шлюзовой камеры маскировочную сеть фигусийцы натянули ее на свой звездолет, добившись, что его плоский корпус перестал отблескивать и слился с рельефом местности. Затем с опытом, рожденным годами тренировок, и ловкостью, свойственной их народу, они скользнули в высокую траву и сразу исчезли в ней.

Незамеченными они добрались до окраины поселка и укрылись в густом кустарнике у поворота дороги. Действуя как на учении, капитан Г-Ряо и пилот Г-Шпой выдвинулись немного вперед и на всякий случай приготовили лучеметатели, прикрывая возившегося с тестером Г-Батя.

На дороге послышался звук шагов, и пришельцы напряглись, зная, что сейчас впервые увидят обитателя планеты. Каким он будет? Спрутовидным? Гуманоидом?

Амфибиобразным? Или гигантским насекомым? Но главное не то, как он будет выглядеть — главное: достанет ли у этого народа прозорливости и мужества, способности к лишениям и упорства, чтобы стать надежным и мудрым союзником против джинглей, хуже которых не может быть ничего.

— Не стрелять! Не забывайте, чего ждут от нас на Фигусии! Лучше пожертвовать жизнью и позволить по недоразумению убить себя, чем навсегда испортить с этим народом отношения! — предупредил Г-Ряо.

Г-Шпой кивнул и, боясь случайного срабатывания, убрал переднюю конечность из стрелкового углубления лучеметателя.

Из-за поворота показался крупный мужчина, толкавший перед собой тележку с мешком картофеля. Проходя мимо кустарника, в котором скрывались фигусийцы, мужчина остановился и, оглядевшись по сторонам, потянулся к ширинке, не ведая, что всё, что он делает, записывается на нестираемом алмазном кристалле, который после этого будут многократно, кадр за кадром, отсматривать тысячи специалистов. Через некоторое время мужчина, насвистывая привел ширинку в исходное состояние, и, вновь толкая тележку, скрылся из виду.

Пришельцы перевели дух. Взволнованный Г-Ряо позволил себе расстегнуть верхнюю из ста восемнадцати скафандровых минипуговиц — это было самое большее, что оговаривал в подобных случаях устав.

— Черт, эти аборигены самые настоящие великаны! Не думал даже, что такое возможно, — выдохнул он. — Г-Бать что у вас?

Штурман посмотрел на экран тестера.

— Обработка информации еще не завершена, но кое-что уже видно. Они гуманоиды. Прямоходящие. Выносливые.

Физически развиты. Скелет модели «космоуниверсал».

Позвоночный столб, четыре конечности, расположение основных внутренних органов как у нас.

— Что ж, совсем неплохо. Продолжайте! — одобрил Г-Ряо.

— Их кожа лишена волосяного покрова за исключением небольшого участка на верхней части черепа…

Капитан поморщился.

— Плевал я на их волосяной покров! Что у них с интеллектом?

Г-Бать опять взглянул на тестер.

— Не так уж и плохо. Мозг сравнительно развит.

Способность к абстрактному мышлению присутствует.

Скорость рефлексов, правда, ниже, чем у нас, но вполне приличная. За штурвалом атакующих рейдеров они будут смотреться неплохо, а в рукопашном бою этим великанам вообще не будет равных.

Г-Ряо хмыкнул. Даже он, несмотря на свой скептицизм вынужден был признать, что все складывается неплохо.

Возможно, на Фигусии его будет ждать повышение. Засиделся он что-то в капитанах 110-го разряда! Говоря по правде он достоен большего.

Снова послышался шум, и пришельцы приникли к земле.

Мимо, грохоча, проехал трактор с плугом, выбрасывая в воздух пары солярки.

— Их техника совсем примитивна. Эта машина жрет вещество, почти ничего не давая взамен! — удрученно сказал Г-Шпой.

— Это неважно, — снисходительно сказал Г-Ряо. — Если жители этого мира вступят с нами в союз против джинглей мы дадим им совершеннейшее оружие, научим строить скоростные галактические корабли и с ними вместе ударим на джинглей.

— Значит, мы переступаем к переговорам? — спросил Г-Бать.

Капитан Г-Ряо повернулся к нему. Он понимал нетерпение этого юнца, потому что и сам когда-то был таким же наивным и восторженным идеалистом.

— Да, пилот, приступаем, — кивнул он.

— Прикажете вернуться на корабль и разворачивать радиостанцию? — спросил Г-Бать.

— Нет, штурман, не стоит. Этот способ займет слишком много времени, вдобавок его смогут принять за мистификацию. Я считаю правильнее будет действовать по инструкции 7, подпункт а. Мы лично пойдем в поселок и явимся их вождю. Разумеется, он придет в изумление, но после свяжется с вышестоящими вождями, и мы начнем переговоры.

— А у нас хватит аргументов, чтобы убедить их? – спросил Г-Шпой.

— Не беспокойтесь, пилот. Убеждать их не входит в нашу задачу. Мы солдаты, а не ученые болтуны.

— Да, но как же тогда…

— Не перебивайте! У меня в кармане скафандра лежит микрофильм, подготовленный нашими лучшими психологами. В нем — все зверства джинглей и история их захватнической цивилизации с момента ее возникновения. Посмотрев этот фильм, любое разумное, логически мыслящее существо поймет, что за мерзость эти джингли и как они опасны для существования всей галактики. Если сегодня эта планета не станет нашим союзником, то рано или поздно джингли покончат с нами и доберутся и до нее. Уверен, этот довод избавит их от колебаний.

3.

Не скрываясь более, они вышли на дорогу и направились к поселку. По пути им попалось несколько местных жителей но они не обратили на пришельцев внимания, что позволило Г-Батю высказать предположение о полностью отсутствующем у аборигенов чувстве любопытства.

Они почти уже дошли до центральной площади, как вдруг Г-Шпой, шедший чуть сбоку, вначале приостановился, а потом, прыгнув на капитана и штурмана, сбил их с ног.

— Сюда! — прошипел он, затаскивая их за угол какого-то строения.

— В чем дело, пилот? Вы спятили? — гневно прорычал Г-Ряо.

— Там джингль!

— Джингль? — ошарашенно повторил Г-Бать.

— Он самый! Я его видел! — дрожащим голосом подтвердил Г-Шпой.

Капитан Г-Ряо побагровел. Мысль, что сказанное пилотом может оказаться правдой, ужаснула его. Ничего хуже этого произойти попросту не могло.

— Джингли на этой планете! Так далеко от центральных созведий! Вы с ума сошли! Это невозможно.

— Клянусь вам, капитан! Он движется по дороге в нашу сторону! — голос Г-Шпоя дрожал.

— Я должен убедиться сам… — сказал Г-Ряо.

Штурман Г-Бать заступил капитану путь.

— Это опасно! Он может вас заметить и тогда мы все…

— Плевать я хотел на опасность! — грубо оттолкнув его Г-Ряо выглянул из-за угла.

Первым, кого он увидел, был большой джингль. Какое-то мгновение Г-Ряо еще сомневался, но когда джингль остановившись, повернулся в его сторону и ощутимо напрягся, все сомнения у него рассеялись. Да, это действительно был джингль! Г-Ряо почувствовал, как вдруг похолодела и сама собой напряглась его спина, выдав двенадцатый, самый сильный градус ненависти — а уж она-то, его спина, никогда не ошибалась.

Несколько секунд джингль и Г-Ряо смотрели друг на друга. Затем в глазах джингля вспыхнули узнавание и ярость, и он беззвучно, без предупреждения, бросился на капитана, горя единственным желанием — убить.

Г-Ряо отпрянул, едва не сшибив с ног стоявшего за ним штурмана.

— Стреляй! — крикнул он.

У Г-Шпоя была мгновенная реакция. Как только джингль показался из-за угла, он выстрелил. Из лучеметателя вырвался ослепительный сполох — и джингль мгновенно перестал существовать. Составлявшие его белковые соединения превратились в пар.

Держа оружие наготове, Г-Бать выглянул из-за угла.

Аборигены, так ничего и не заметившие, равнодушно шли по дороге. Ни один даже не повернулся в их сторону.

— Капитан, вдруг это был только один джингль?

Единственный, — подал голос Г-Бать.

Г-Ряо твердо посмотрел на штурмана.

— Надо иметь мужество взглянуть правде в глаза, сынок.

Джингли никогда не живут поодиночке. Где есть один джингль, там есть и другие. Этот мир уже захвачен ими, а значит, навсегда потерян для нас.

— Выходит, переговоры о союзе отменяются? — спросил Г-Бать.

Г-Ряо сглотнул: на него вдруг разом навалился груз всех прожитых лет.

— А как же иначе? Клянусь Казаркосом, нам непросто будет рассказать фигусийцам о том, что мы видели.

Крушение надежд! У нас так расчитывали на этот союз! — сказал Г-Ряо.

— Я вижу еще одного джингля! — нервно сообщил Г-Шпой ведущий наблюдение за улицей.

— Он что-то заподозрил?

— Пока нет, но он каждую секунду может нагрянуть сюда.

Пристрелить его, пока он нас не заметил?

Г-Ряо покачал головой.

— Не надо. Мы не должны ввязываться в бой.

Возвращаемся на корабль и улетаем отсюда. Г-Шпой прикроешь отход! — приказал он.

Капитан Г-Ряо был прежде всего профессионалом и умел держать себя в руках, даже в самых безвыходных ситуациях проявляя выдержку и хладнокровие. Именно поэтому его и выбрали для выполнения этой миссии. Даже сейчас, когда все их планы рухнули, коалиционный совет на Фигусии мог быть в нем уверен — он не подведет. Он поступит строго по интрукции, какой бы она не была.

4.

С величайшими предосторожностями они добрались до своего корабля, и, приподняв маскировочную сеть поднялись по трапу на его борт. Г-Шпой прыгнул в люк последним и сразу стал готовить двигатели к запуску.

Г-Бать с мукой смотрел в иллюминатор на зеленые вершины леса и ярко-голубое небо.

— Что будет с этой планетой, капитан? — спросил он.

Г-Ряо ответил не сразу.

— Ты мог бы не спрашивать, сынок. Мы поступим по инструкции «два», подпункт «а».

Г-Бать замер.

— Неужели мы, правда, сделаем это? — спросил он охрипшим голосом.

— Да. Инструкция «два» гласит, что всякий союзный джинглям мир должен быть уничтожен. Другого выхода у нас попросту нет. Война не терпит сантиментов. Тебе все ясно Г-Бать?

— Ясно, капитан!

— Тогда приступаем! Г-Шпой, взлетай и разгоняйся для перехода в гиперпространство!

— Слушаюсь, капитан!

— Г-Бать, приготовь капсулу с антиматерией и заряди ее в пушку! Почему ты молчишь? Ты слышал приказ?

Штурман наконец оторвал взгляд от зеленых деревьев оставшихся снаружи.

— Проклятые джингли… Да, капитан!

Корабль КХ-343 взлетел с чудовищным ускорением прорезав атмосферу как нож масло.

— Будь прокляты джингли! — сказал капитан Г-Ряо приводя в действие пушку.

— Будь прокляты! — как эхо откликнулись Г-Бать и Г-Шпой, стараясь не смотреть в иллюминатор.

Когда все было кончено, капитан Г-Ряо, стряхивая наваждение, провел передней конечностью по лицу — лапкой по пушистой морде длинношерстного кота.

ВСЕВОЛОД БОЛЬШОЕ ГНЕЗДО

«КНЯЗЯ НАШЕГО БОГ ВЗЯЛ…»

29 июня 1174 года, в ночь после праздника св. Петра и Павла, в своем селе Боголюбове под Владимиром был зарублен заговорщиками великий князь суздальский Андрей Юрьевич Боголюбский. Князь не смог отбиться от убийц, поскольку непобедимый меч его, носимый некогда самим святым Борисом, был унесен изменившим ему ключником.

Заговорщики из числа его старшей дружины бросили тело своего князя непогребенным; сами же вместе со слугами и городской чернью бросились грабить имущество Андрея и пить вино из медуницы. Лишь два дня спустя тело великого князя было отпето, и с плачем понесено во Владимир.

Владимирцы, устрашаемые заговорщиками, высыпали на улицы, сами не ведая что сотворят. Однако, увидев поднятый великокняжеский стяг, который несли пред гробом, и услышав пение многих священников, они с рыданием опустились на колени; после же положили тело Андрея во Владимирском соборе рядом с телом любимого сына его — Глеба, скончавшегося девятью днями прежде отца своего.

Бунт, вскипевший было в городе и пригородах после известия об Андреевой смерти, утих сам собой и мятежное настроение уступило место растерянности и скорби.

«Андрей, Андрей! Как же случилось, что отнял тебя у нас Бог? Были мы точно птенцы под крылом твоим, нынче же осиротели! Роптали мы, неразумные, на власть твою, нынче же гибнем от безвластия,» — восклицали владимирцы.

* * *

Весть о смерти Андрея Боголюбского раскатилась по Руси подобно удару набатного колокола. Гибель значительнейшего и сильнейшего на Руси князя влиявшего на дела киевские и новгородские, означала неминуемую перестановку всех русских сил.

Словно неохватный дуб, Андрей, рухнув, увлек за собой и множество соседних деревьев. На юге Руси немедленно началась усобица, приведшая к тому, что Ярослав Изяславич выбыл из Киева в свой Луцк, в Киев же вернулся сестричич Святослав Всеволодович, урядившись о том с Ростиславичами и передав Чернигов Олегу Святославичу Новгород Северскому.

Тем временем, съехавшись во Владимире, ростовские, суздальские и переяславльские бояре размышляли, кого призвать к себе на княжение. С одной стороны, наследники были очевидны: либо младшие братья Андрея — Всеволод и Михалко по лествичному порядку восхождения, либо сын его Юрий. Однако самовластные ростовцы и суздальцы желали иного.

Вече собралось у Золотых Ворот, спорило, шумело.

— Коли призовем Юрия, станет он мстить нам за смерть отца. Уж больно нравом крутехонек. Никому не поздоровится: ни правому, ни виноватому… С

Всеволодом и Михалкой опять не ладно выйдет: будут владеть нами во воле своей — рассуждала рыжая борода.

— Так мы ж им крест целовали… — косясь на купола, пугливо вставила русая бородка.

Крякают владимирцы, чешут в затылках: ишь ты, а ведь и верно целовали.

— Оно, может, и целовали, да только когда это было — при отце Андреевом –

Юрии Долгоруком… — степенно говорит черная с проседью борода. — Опять же как смута поднялась, сами же братьев, по Андрееву приказу, в Грецию изгнали, к Мануилу-императору… Помню, сажаем их в повозки, а Всеволод — годков восемь ему было — эдак гневно на меня глазенками сверкает. Чисто волчонок… Да только дитя и есть дитя — сверкает, а сам к матери своей, гречанке, жмется…

— Нет, братья, как хотите, только надо нам приискать кого еще. Земля наша обильна — к нам всякий князь пойдет, — заключает рыжая борода.

— А ты молчи, снохач! Ишь ты приискать: пригласим Юрия! — встряла задиристая бородка клинышком.

— Ты это мне: «снохач»? Ах ты, пес!.. Бейте его, братья!

— Я те дам «бейте»! Запомнишь меня!

Взлетел и опустился с глухим ударом посох.

— Ратуйте, православные! Убивают! — заголосила рыжая борода.

Вокруг дерущихся бояр, растаскивая их, засуетились слуги; а толпа уж снова шумела: «Михалка! Всеволода! Юрия!» Во всех концах площади затевались потасовки, вскипали горячие, истинно русские споры. Противники били себя кулаками в грудь, ярись, божились, расплевывались — и вместо того, чтобы распутать узел, лишь затягивали его.

И — как часто бывает в споре — когда все зашли в тупик, решение пришло со стороны. Случились во Владимире рязанские бояре Дедилец и Борис, которые стали подучивать бояр:

«Взаправду ли выгоды своей не зрите али нечистый вам глаза пеплом засыпал?

Сами промышляйте: соседи у вас князья муромские и рязанские. Опасаться надобно, чтоб не пришли они на вас ратью. Надобно вам отдаться кому-то из них.

Пошлите же к рязанскому князю Глебу и скажите: «Хотим Ростиславичей –

Мстислава и Ярополка, твоих шурьев».

Князья Мстислав и Ярополк были детьми покойного Ростислава, старшего сына Юрия Долгорукого, и приходились Андрею Боголюбскому племенниками. Задумались суздальцы и ростовцы, смекая, что к чему. Вновь чесали затылки, сдвигая шапки на лоб.

— Оно, конечно: Ростиславичи — хорошие князья… Не льстивые, не крамольные, с юности в походах половецких. Да только уж больно молоды старшему едва пятнадцать минуло. Как бы оно не того…

— Что ж из того, что молоды? — настаивали Дедилец и Борис. — Лошадь-то на торгу тоже, чай, не дряхлую берете. Опять же и с Глебом Рязанским породнитесь и молодые князья будут по вашей воле жить.

Это-то последнее соображение и решило дело. Ростовские и суздальские бояре, не имевшие власти при решительном Андрее Боголюбском, теперь с жадностью ухватились за молодых князей, надеясь, что при них смогут творить всё по своему хотению.

* * *

Послы от северной дружины отправились сначала в Рязань к князю Глебу, а затем в Чернигов — к молодым Ростиславичам. Там же в Чернигове в то время находились и их дядья — Михалко со Всеволодом. Все четверо оказались в Чернигове после поражения Андреевой рати под Вышгородом и не смели возвратиться в прежние свои волости в Поросьи.

Послы от северной дружины сказали Ростиславичам: «Ваш отец добр был, когда жил у нас; поезжайте к нам княжить, а других не хотим». Говоря о других, они разумеется, имели в виду Всеволода и Михалка.

— Помоги Бог дружине, что не забывает любви отца нашего, — отвечали Ростиславичи. — Да только не пойдем без дядей. Либо добро, либо лихо всем нам; пойдем все четверо: Юрьевичей двое да Ростиславичей двое.

Такое решение принято было, разумеется, при участии черниговского князя желавшего с помощью облагодетельствованных им Юрьевичей влиять на развитие событий в северной Руси.

Старшинство из всех четырех князей отдано было Михалку — мужественному и храброму сыну Юрия Долгорукого. Перед отъездом молодые князья целовали крест из рук черниговского епископа.

Михалко и его племянник Ярополк поехали вперед, Всеволод же с Мстиславом остались пока в Чернигове. Когда князья приехали в Москву, здесь их уже дожидались ростовские бояре. Увидев, что вместе с Ярополком приехал и Михалко которого они не звали, бояре рассердились и послали сказать Ярополку: «Ступай с нами», а Михалку сказали: «Подожди немного на Москве». Разумеется, это означало: «Ступай куда знаешь».

Склонившись на уговоры бояр, Ярополк тайком оставил дядю и поехал к Переяславлю, где его ожидала вся северная дружина.

Узнав, что Ростиславич отправился один по ростовской дороге, Михалко понял, что племянник изменил ему. Не желая ни преследовать Ярополка, ни ждать на Москве, Михалко сказал:

«Поеду во Владимир. Напомню владимирцам о крестоцеловании».

И, не мешкая, решительный Михалко отправился во Владимир, стоявший без дружины, поскольку вся владимирская дружина отбыла по зову ростовцев в Переяславль.

Во Владимире Михалко был приветливо встречен посадскими людьми, сказавшими ему:

«Не забыли мы, кому крест целовали. Хотим тебя князем. Если сядет князь в Ростове, будет нам притеснение. Доныне мнят нас ростовцы младшим своим пригородом».

«Пока жив, буду при вас, как и брат мой Андрей», — обещал владимирцам растроганный Михалко.

ОСАДА ВЛАДИМИРА

Тем временем в Переяславле-Залесском все северные дружины целовали крест на верность Ярополку, после чего отправились с ним к Владимиру изгонять оттуда Михалко. Силы были неравны — полки ростовские усилились полками муромскими и рязанскими, во Владимире же никого не осталось, кроме простых людей и посадских. Однако, несмотря на это владимирцы не выдали Михалко, а затворившись в городе, стали отбивать все приступы.

К такой отважной обороне их принудила явная вражда старого города –

Ростова, который не мог простить своему бывшему пригороду возвышения при Андрее Боголюбском.

«Пожжем Владимир или пошлем туда посадника: то наши холопы каменщики. Не бывать тому, чтобы старый город подчинялся младшему, а младший держал у себя княжий стол», — говорили ростовские бояре.

Семь недель владимирцы отбивались от осаждающих, не понимавших, как простые посадские могут столь успешно стоять против дружины.

«Ишь ты, крепко засели, — говорили осаждающие. — Ну да ничего — не взяли приступом, возьмем голодом».

В городе, и правда, подходили к концу все запасы. Вскоре голод стал таким непереносимым, что владимирцы вынуждены были сказать Михалку: «Делать нечего:

мирись либо промышляй о себе».

Михалко же отвечал: «Будь так: не погибать же вам для меня».

Договорившись с Ростиславичами, Михалко выехал из Владимира и, с плачем провожаемый жителями, вернулся в Чернигов. Владимирцы же заставили Ростиславичей целовать крест, что они не сделают городу зла, и, открыв ворота впустили их.

В Богородичной церкви заключен был окончательный договор, по которому в городе оставался княжить младший Ростиславич — Ярополк, а в Ростове старший –

Мстислав. Так мужество владимирцев сделало неполным торжество ростовцев: хотя старший стол и поставлен был у них, зато ненавистный им пригород, Владимир получил своего князя, а не посадника.

* * *

Однако равновесие, установившееся в Северной Руси, оказалось непрочным.

Объяснялось это несамостоятельностью Ростиславичей, за которых все решения принимал рязанский князь Глеб. Кроме того, собственные дружины Ростиславичей набранные в Южной Руси, вели себя на севере словно на завоеванной земле.

«Князь наш Ярополк грабит нас хуже жидовина. Разве по-божески это?» – удивлялись владимирцы. Другие же отвечали:

«Не тех князей мы взяли себе, братья. Князья с юга все такие. Сегодня сидит он в Новгороде-Северском, завтра по смерти дяди будет в Чернигове, да и там долго не задержится — сядет в Киеве. Сын же его будет уж в Турове сидеть или на Волыни, а, глядишь, и в Новгород Великий занесет его. Где ж им о волостях заботиться — тут бы лишь старшинство свое в роде утвердить.»

«То князья, а что ж дружины? Рыщут по городу точно половцы: прибирают все что не увидят».

«Сам смекай, паря. Дружина всюду идет за князем — куда он, туда и она. Нет у нее ни земель, ни домов. Что еще дружиннику делать? Сегодня он здесь – завтра в ином граде. Куда ни глянь — всюду для него чужбина, вот и грабит точно на чужбине».

С каждым новым днем Владимир подвергался все большему разорению. Наученный князем Глебом, Ярополк отобрал ключи от ризницы и взял из церкви Владимирской богородицы все золото и серебро. Даже главную святыню Владимирскую – чудотворную икону, писанную по преданию евангелистом Лукой, отправил в Рязань к князю Глебу.

Разорение святынь окончательно подорвало во владимирцах доверие к Ярополку. Собравшись, горожане стали говорить: «Точно не в своей волости он княжит, не хочет долго сидеть у нас… Грабит уж не только волость, но и церкви. Промышляйте, братья!»

«Попросим у Ростова заступы», — предлагали одни.

«Уж лучше у Иуды веревку попроси. Давно ли хотели ростовцы сжечь наши дома?» — отвечали другие.

Наконец владимирцы решились действовать собственными силами и сговорившись с Переяславлем — таким же молодым угнетаемым городом — послали в Чернигов к Михалку сказать ему:

«Ты старший между братьями: приходи к нам во Владимир; если ростовцы и суздальцы задумают что-нибудь на нас за тебя, то будем управляться с ними как Бог даст и святая Богородица».

Откликнувшись на зов, Михаил с братом Всеволодом и с Владимиром Святославичем, сыном черниговского князя, выступил на север. Отъехав от Чернигова всего одиннадцать верст, Михалко сильно занемог и на носилках был привезен в Москву, где к нему примкнул изгнанный из Новгорода сын Андрея Боголюбского Юрий с отрядом владимирцев.

* * *

Сын Боголюбского Юрий Андреевич — уникальная фигура даже для средневековой истории. Самые яркие краски слишком тусклы для него. Этот неудачливый, но удивительно беспокойный князь в своем роде наш отечественный «витязь перекати-поле». Будучи посажен отцом в Новгороде, он не усидел там и после смерти Андрея Боголюбского с рвением, достойным своего деда Юрия Долгорукого вмешался в борьбу за северные земли. Не преуспев в этой борьбе, он вынужден был бежать, спасаясь от преследования Всеволодова, и длительное время скрывался на Северном Кавказе у половцев.

В 1185 году мы видим его уже в Грузии первым мужем прославленной грузинами царицы Тамары. Однако и здесь Юрий не смог ужиться, видимо из-за того, что по примеру отцов и дедов своих искал истинной власти, не смиряясь со вторыми ролями. Уже через два с половиной года грузинские вельможи выдвигают против Юрия ряд обвинений и признают брак недействительным.

Взбешенный неудачей Юрий бежит в Константинополь за поддержкой, и в 1191 году снова появляется в Грузии с большим наемным отрядом. Здесь удача первое время улыбается ему, и на его сторону переходит ряд крупных феодалов недовольных Тамарой. Однако в решающем сражении Юрий терпит поражение и попадает в плен к своей жене. Подобные неудачи, особенно неудачи в решающий момент, очень в духе Юрия и преследуют его всю жизнь.

Вскоре Тамара отпускает своего ставшего неопасным супруга, но это великодушие — истинное или мнимое — уже не может спасти гордого сына Андрея Боголюбского. Не проходит и года, как Юрий умирает, то ли тайно отравленный то ли просто не переживший крушения своих надежд.

Но это всё будет еще впереди — пока же Юрий, не растерявший еще своей владимирской дружины, выступает на стороне князя Михалки против Ростиславичей.

* * *

Узнав, что Михалко с братом Всеволодом и союзниками уже в Москве, Ярополк решился выйти против него с войском, стремясь не пустить его во Владимир. В свою очередь Юрьевичи собрались и пошли по владимирской дороге ему навстречу но разошлись с ним в лесах. Не исключено, впрочем, что это было сделано нарочно, чтобы успеть к Владимиру раньше Ярополка. Поняв, что противник избежал с ним встречи, Ярополк повернул войска и погнался за Михалком, избивая отставшую часть его рати. Михалко же спешил к Владимиру, не принимая боя.

Одновременно Ярополк послал к брату Мстиславу, велев сказать ему: «Михалко болен, несут его на носилках и дружины у него мало; я иду за ним, захватывая задние его отряды. Ты же, брат, ступай поскорее к нему навстречу, чтоб он не вошел во Владимир».

Получив послание брата, Мстислав выехал из Суздаля с дружиной и, как пишет летопись, точно на зайцев, поскакал на Михалко, чтобы перехватить его у Владимира. Встреча двух ратей произошла в пяти верстах от города, когда полк Мстиславов в бронях и с поднятым стягом вдруг выступил навстречу Михалку от села Загорья.

Михалко стал поспешно выстраивать свое войско, «враги же шли на него со страшным криком, точно хотели пожрать его дружину». Однако когда дело дошло до столкновения, суздальская дружина дрогнула, бросила стяг и побежала. Юрьевичи взяли много пленных, взяли бы и больше, но многих спасло то, что победители с трудом могли различать, где свои и где чужие. Да и удивительно ли это было когда бились дети одной земли и одного народа?

Посрамленный Мстислав убежал в Новгород; Ярополк, узнав о его поражении повернул и побежал в Рязань. Михалко же с торжеством великим вошел во Владимир: «… Выидоша же со кресты противу Михалку и брату его Всеволоду игумене и попове и все людье».

Это была убедительная победа младших пригородов — Владимира и Переяславля — над старшими городами. Именно они, быстрорастущие пригороды, и вновь построенные невзрачные городки, такие как Москва, не сильные собственным боярством, были истинной опорой усиливающегося в Северной Руси самодержавия.

Вскоре к Михалку явились послы от суздальцев, сказавшие: «Мы, княже, не воевали против тебя с Мстиславом, а были с ним одни бояре: так не сердись на нас и приезжай к нам».

Хорошо приняв послов, Михалко поехал сперва в Суздаль, а оттуда в Ростов.

Утвердившись крестным целованием, он оставил в городах своих посадников. Брат его Всеводод сел в Переяславле, сам же Михалко вернулся во Владимир.

Первым же стремлением князя было вернуть всё расхищенное соборной церкви и тем показать владимирцам, что он будет им истинным заступником, а не корыстником. Для этой цели Михалко собрался с ратью на Глеба Рязанского, в руках которого была чудотворная Богородичная икона — главная святыня молодой Владимирской земли.

Узнав, что на него идет вся земля владимирская и ростовская, испуганный Глеб послал сказать Михалку: «Князь Глеб тебе кланяется и говорит: я во всем виноват и теперь возвращаю все, что взял у шурьев своих, Ростиславичей, до последнего золотника».

И действительно — святая икона и все церковное убранство в полной сохранности возвращены были во Владимир. Видя смирение Глеба Рязанского и не находя больше поводов к войне, Михалко смягчился и вернул войска с пути.

Это были славные дни, дни гордости и славы города Владимира. С гордостью пишет летописец: «И была радость большая во Владимире, когда он увидал опять у себя великого князя всей Ростовской земли. Подивимся чуду новому, великому и преславному Божия Матери, как заступила она свой город от великих бед и граждан своих укрепляет: не вложил им Бог страха, не побоялись двоих князей и бояр их, не посмотрели на их угрозы, семь недель прожили без князя, положивши всю надежду на святую Богородицу и на свою правду. Новгородцы, смольняне киевляне и полочане и все власти как на думу на веча сходятся, и на чем старшие положат, на том и пригороды станут, а здесь город старый — Ростов и Суздаль, и все бояре захотели свою правду поставить, а не хотели исполнять правды Божией, говорили: «Как нам любо, так и сделаем: Владимир — пригород наш». Воспротивились они Богу и Святой Богородице и правде Божией, послушались злых людей, ссорщиков, не хотевших нам добра по зависти. Не сумели ростовцы и суздальцы правды Божией исправить, думали, что они старшие, так и могут делать все по своему, но люди новые, худые владимирские, уразумели, где правда, стали за нее крепко держаться, сказали: «Либо Михаила князя себе добудем, либо головы свои сложим за святую Богородицу и за Михаила князя». И вот утешил их Бог и Св. Богородица: прославлены стали владимирцы по всей земле за их правду».

Оказавшись вновь во Владимире, Михалко деятельно занялся управлением северными землями. В числе прочих его действий было суровое наказание всех убийц брата его Андрея.

К сожалению, здоровье Михалки, подорванное многими походами, было куда слабее силы его духа. Отправившись за какой-то надобностью в Городец-Волжский князь занемог в нем и умер. Случилось это в 1176-м году. Всего его княжения было полтора года.

«ЦЕЛУЕМ КРЕСТ ТЕБЕ И ДЕТЯМ ТВОИМ»

После внезапной смерти князя в Залесской земле вновь поднялась было смута.

Ростовцы, спеша перехватить власть над пригородами, послали в Новгород за прежним своим князем Мстиславом Ростиславичем, написав ему: «Ступай, князь, к нам: Михалка Бог взял на Волге в Городце, а мы хотим тебя, другого не хотим».

Мстислав откликнулся на зов и, собрав ростовскую дружину, отправился к Владимиру. Однако он опоздал: во Владимире уже был князь, и князь такой который не дал бы этот молодой город в обиду.

Пишет владимирская летопись:

«По преставлении же великого князя Михаила Юрьевича володимерцы послаша во град Переяславль, иже на Клещине озере, по брата Михаилова по князя Всеволода Юрьевича, внука Владимира Мономаха, рекуща: «Господина нашего великого князя Михаила Юрьевича Бог поял; поиди убо княжити по брате своем на великое княжение въ Владимиръ».

Когда же Всеволод явился на их зов, владимирцы вышли из стен и перед Золотыми воротами, некогда построенными братом его Андреем Боголюбским целовали ему крест. Так, спустя много лет сотворилось по воле Юрия Долгорукого, прочившего северно-русские земли младшим своим детям. Присяга эта не имела прежде равной себе на Руси, ибо, подходя к кресту и целуя его владимирцы произносили:

«Целуем крест тебе, князь Всеволод, и детям твоим».

Целование креста не только Всеволоду, но и детям его, было тем замечательнее, что самому Всеволоду тогда едва минуло двадцать пять. Да и никто тогда на Руси не предполагал, что Бог пошлет Всеволоду и супруге его ясыне Марии потомство обильное и славное, по которому и нарекут Всеволода Большим Гнездом.

Множество отважных и мудрых внуков и правнуков, заступников земли русской произрастут от Всеволодова корня. Св. Александр Невский, Св. Даниил Московский Иван Калита, Св. Дмитрий Донской — всё это Всеволодова Гнезда птенцы. Вся русская история пойдет отныне его стопами.

Данная же клятва, принесенная владимирцами от чистого сердца, означала что земли северные отныне хотели иметь у себя князей одной ветви рода переходя от отца к детям его и не отдаваясь более на волю случайностей. Этой присягой пред Золотыми вратами при большом стечении духовенства, положено было начало единодержавия Российского. Фактически это было первой попыткой осмысления народом исторической судьбы его.

* * *

Вскоре после крестоцелования к Владимиру подошли ростовские рати Мстислава Ростиславича и осадили город. Миролюбивый Всеволод, стремившийся, подобно деду своему Владимиру Мономаху, избегать пролития русской крови, послал к Мстиславу грамоту:

«Зачем проливать нам кровь православную? Ты сиди в Ростове, я же буду сидеть во Владимире; суздальцы же пусть сами решают, кому у них сесть.»

Мстислав колебался и готов был согласиться, но его ростовская дружина объявила ему: «Если ты хочешь мириться, то мы не хотим».

— Сам теперь видишь, что Всеволод боится ополчаться на нас. Коли не так разве отдал бы он тебе добром Ростов? — говорили Мстиславу бояре Добрыня Долгий и Матеяш Бутович.

Послушавшись их, Мстислав с бесчестием отослал послов назад во Владимир.

Узнав об отказе ростовцев заключить мир, переяславльцы примкнули ко владимирцам, сказав Всеволоду: «Ты Мстиславу добра хотел, а он головы твоей ловит, так ступай, князь, на него, а мы не пожалеем жизни за твою обиду, не дай нам Бог никому возвратиться назад; если от Бога не будет нам помощи, то пусть, переступив через наши тела, возьмут жен и детей наших; брату твоему еще девяти дней нет, как умер, а они уже хотят кровь проливать».

* * *

Видя решимость своего войска, Всеволод дал Мстиславу битву и совершенно разбил его за рекой Кзою. Мстислав бежал опять в Новгород, но обиженные новгородцы его не приняли, сказав, что, покинув их прежде, он «ударил Новгород пятою» и указали Мстиславу путь из города.

Тогда Мстислав, отовсюду изгнанный, отправился к своему шурину князю Глебу Рязанскому и стал уговаривать его:

— Глеб! Иди на Всеволода. Коли преуспеем, поделим между собой земли северные.

Глеб согласился. Той же осенью с большой ратью он пришел к Москве разграбил ее и сжег. Всеволод, усилившись союзниками, пошел к Коломне, чтобы встретить здесь Глеба, однако коварный рязанский князь направился другой дорогой к Владимиру, пригласив с собой половцев. Половцы взяли Владимир на щит, разграбили соборную церковь и захватили множество пленных.

Узнав о судьбе, постигшей Владимир, Всеволод поспешил назад в свою волость и встретил Глеба на реке Колакше. Целый месяц рати стояли по обеим сторонам реки, не вступая в решительный бой.

Наконец Всеволод пошел на хитрость. Он переправил на другую сторону реки свои обозы, ожидая, что рязанцы и особенно жадные половцы сразу начнут их грабить. Так и произошло. Тем временем владимирцы благополучно переправились вброд и ударили на Мстислава Ростиславича с тыла:

«Князь же Всеволод пустил возы на ту сторону реки, где стоял Глеб. Глеб нарядил полк с Мстиславом Ростиславичем на возы. Всеволод же поскакал на них со всею дружиной, одних рубя, других связывая. И тут схватили живыми самого Глеба, сына его Романа и шурина его Мстислава Ростиславича…»

После битвы владимирцы, пылая местью к Ростиславичам, потребовали их казни. Великодушный же Всеволод медлил с наказанием, не желая проливать крови своих юных племянников, старшему из которых едва минуло шестнадцать.

«Князь, дай суд без милости тому, кто сам не знал милости!» — требовали у Всеволода горожане, он же отвечал им:

«Не своим умом творили эти отроки зло, но наущением Глеба и бояр ростовских. За что буду казнить их?»

Убедившись, что Всеволод не хочет наказывать Ростиславичей, владимирцы подняли мятеж.

«Князь! Мы тебе добра хотим и головы за тебя складываем, а ты держишь врагов своих на свободе; враги твои и наши — суздальцы и ростовцы: либо казни их, либо ослепи, либо отдай нам».

Однако Всеволод проявил достаточно твердости, чтобы не идти ни у кого на поводу. Не выдав владимирцам Ростиславичей, он лишь заточил их с князем Глебом в темницу. Владимирцы на время поутихли, но вскоре вновь пришли с оружием на княжий двор и стали требовать: «Чего держать Ростиславичей? Хотим слепить их!»

Далее летопись рассказывает, что люди разметали поруб, схватили Мстислава и Ярополка и ослепили их. Ослепленные князья, плачущие кровавыми слезами затем были поведены поводырями своими в Русь и оказались в Смоленске, в Смядынской церкви Бориса и Глеба, в день убиения св. князя Глеба.

Здесь же, в Смядынской церкви, по воле Божьей, свершилось чудо — и оба молодых князя прозрели. Прозрев же, нашли приют в Новгороде.

Во Владимире, впрочем, к этому чуду отнеслись недоверчиво. Говорили: «Не дерзнул князь поднять руки на очи племянников своих».

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ВСЕВОЛОД ЮРЬЕВИЧ

Стараниями Всеволода мир и тишина восстановились в северных волостях, и держались уже во все время великого княжения его — тридцать семь лет.

Это были благодатные годы процветания и преумножения земель Залесского края. Переяславльский летописец с любовью называет Всеволода «миродержцем» – держателем мира и тишины. Неохотно обнажая меч, Всеволод Юрьевич делал это лишь тогда, когда это было необходимо для интересов его земель. При первой же возможности он склонялся на мир, будучи «благосерд и не хотяй кровопролития».

В то же время Всеволод имел достаточно решительности, чтобы заставить всех недругов уважать себя.

«Милостив наш князь. Храбр. В бою за чужими щитами не хоронится и стрелам не кланяется. Недаром носит меч на поясе своем. Ведает, что славная брань лучше худого мира. Люди же, с худым миром живя, великую пакость земле творят», — одобрительно говорила владимирская дружина.

Оставшись навсегда лишь великим князем Суздальским и Владимирским Всеволод, даже став старшим во всем роде, принимал участие в жизни других земель лишь поскольку, поскольку они касались его родного края. В то же время он был одним из первых князей, воспринимавших Русь как единую целосность, хотя и раздробленную на несколько отдельных земель.

Эту мысль о собирании земель русских он сумел привить всему потомству своему, вследствие чего при детях, внуках и правнуках Всеволодовых Русь стала быстро собираться волость за волостью, и даже татары не смогли помешать этому объединительному процессу.

* * *

Житье же князя суздальского Всеволода Юрьевича текло год за годом неизменным установленным порядком. Неторопливый, размеренный Всеволод менее других русских князей был любителем новизны, зато крепко держался обычаев отцовых и дедовых.

После того, как сыновьям его исполнялось три года, Всеволод по старинному обычаю с величайшим торжеством справлял их постриги — посвящение в мужи. В эти праздничные для Всеволодова семейства дни в княжеские хоромы призывались епископ с духовенством, знатные бояре, горожане и вся старшая дружина. По прочтении молитвы трехлетнему княжичу отрезали прядь волос, затем при большом скоплении дружинных людей, зорко наблюдавших, как поведет себя княжич, не заробеет ли, сажали на коня. Двое конюших, одетых в пожалованные красные кафтаны, вели коня в поводу, дядька же придерживал сидящего в седле мальчика за пояс.

Действие это означало, что княжич раз и навсегда забирается из царства мамушек и нянюшек и отдается дружине. Отныне она, дружина, и дядька-кормилец будут его постоянным окружением.

Мамушки и нянюшки, давно уже предчувствовавшие наступление этого часа плакали навзрыд. С ними плакала и жена Всеволода — ясыня Мария, взятая Всеволодом у яссов, народа кавказского.

Заканчивалось торжество всеобщим пиром, на котором Всеволод щедро одаривал гостей и дружину конями, оружием, бронями и нарядной одеждой.

СЕРЕБРЯНЫЕ БОЛГАРЫ

В 1182 году междоусобия в Южной Руси наконец утихли и стараниями Всеволода заключен был мир, скрепленный по обычаю двумя княжескими браками и знатным пиром.

Тогда же Всеволод Юрьевич сумел осуществить давнее свое намерение и предпринять поход на волжских или, как их еще называли, серебряных болгар.

Серебряные болгары, усилившиеся за последние десятилетия, беспрестанно беспокоили пограничные северо-восточные русские земли.

В этом походе по зову Всеволода приняли участие несколько молодых князей в числе которых был и любимый племянник Всеволодов Изяслав Глебович славившийся ратной отвагой и бесстрашием.

Князья выступили в 1183 году, двинувшись водою по Оке и Волге. Вышедши на берег, Всеволод оставил у лодок белозерский полк с двумя воеводами — Фомою Лясковичем и Дорожаем. Сам же с остальным войском пошел к главному городу серебряных болгар.

Шли привольными волжскими степями, отправив вперед сторожевой отряд. Через несколько дней пути сторожа наткнулись в степи на войско и, решив, что это болгары, изготовились к битве. Однако это были не болгары, а половцы.

Узнав, что русичей ведет Всеволод, половецкие послы потребовали, чтобы их вели к нему.

Съехавшись с Всеволодом, половцы ударили перед ним челом.

«Кланяются тебе, князь, половцы ямяковские. Пришли мы воевать болгар.

Хотим теперь с вами идти».

Всеволод, посоветовавшись с князьями и дружиной, привел половцев к присяге и пошел с ними вместе к Великому городу Серебряных болгар.

К тому времени болгары уже извещенные, что Русь идет на них с половцами вовсю готовились к обороне, делая вдоль стен своих многие укрепления.

Русское войско еще только подтягивалось и стяги не были выставлены, когда в юном княжиче Изяславе Глебовиче взыграла кровь. С одной лишь своей дружиной точно барс, он помчался к городу и напал на одно из болгарских укреплений.

Выбив болгарскую пехоту, Изяслав поскакал к городским воротам и здесь изломал копье свое. В этот момент одна из стрел болгарских, скользнув поверх щита вонзилась ему в броню под самое сердце.

Дружина принесла полумертвого князя в стан, где Изяслав со слезами простился с Всеволодом.

В тот же вечер прискакал гонец от белозерского полка с вестью, что они выдержали нападение от болгар, приплывших Волгою из разных городов в числе 6000 человек. Болгары стремились перетопить русские ладьи и отсечь Всеволода от реки, однако были разбиты и обращены в бегство. Победа была столь полной что только ко дну отправилось более тысячи неприятелей.

«Да станет это местью нашей за тебя, Изяславе!» — со слезами сказал Всеволод.

Еще десять дней простояли русские полки под Великим Городом, осыпая его стрелами и ходя на приступы, пока наконец болгары не запросили мира. Всеволод дал болгарам мир и вернулся к ладьям. Здесь же, на ладье Изяслав Глебович испустил дух, предав душу свою Богу. Всеволод с телом племянника вернулся во Владимир. Конница же русская отправлена была на мордву, откуда вскоре вернулась с большой добычей.

Два года спустя русские вновь ходили на болгар и взяли множество сел их.

После этого о болгарах не было уже слышно до конца княжения Всеволодова.

* * *

В те годы благоденствия и активного заселения северной Руси, ей постепенно покорялись многие финские и мордовские племена, жившие раздробленно и воевавшие непрерывно со своими соседями. Образ жизни этих племен был самый языческий, и они не ощущали себя единым целым.

Местное предание отражает причину подчинения финских племен Руси. На месте Нижнего Новгорода жил некогда Мордвин Скворец, прообраз Соловья Разбойника, у которого было 18 жен и 70 сыновей. Чародей Дятел предсказал Скворцу, что если дети его будут жить мирно, то останутся владетелями отцовского наследия; если же поссорятся, то будут покорены русскими. Не послушавшись чародея, потомки Скворца начали убивать друг друга, и были изгнаны с устья Оки в леса.

Вместе с растущими русскими поселениями на восток и северо-восток распространялась и православная вера, добровольно принимаемая многими соседствующими языческими племенами, которые, подчиняясь Руси и сливаясь с ней, вливали свою кровь в ее жилы.

ВЕЖИ ПОЛОВЕЦКИЕ

Намного чаще, чем о болгарах, мордве, финнах, литве и иных племенах слышим мы в те годы о половцах, многочисленные и воинственные орды которых кочевали по днепровским и донским берегам, неустанно нападая на южно-русские города и поселения.

Половцы были особым, привычным и, если можно так выразиться, «домашним» бедствием Южной Руси. Их ненавидели, презирали, называли «погаными», ими пугали детей, но с ними же роднились, кумились, братались, вступали в союзы их наводили на князей-противников. Редкий год обходился без того, чтобы половцы не вторглись в приграничные русские земли, захватывая полоны, и редкое десятилетие проходило без крупного похода против половцев, когда соединенные силы русских князей доходили до самого Дона и разоряли до основания половецкие кочевья-зимники. Из этих половецких кочевий на Русь приводилось множество пленниц, становившихся женами русичей.

В жилах почти всех Мономаховичей и Ольговичей текла половецкая кровь.

Недаром Андрей Боголюбский внешне так похож был на половца. В брате же его Всеволоде половецкая кровь была менее заметна, поскольку матерью его была гречанка, последняя жена Юрия Долгорукого.

Среди множества половецких кочевий попадались как мирные и союзные Руси так и издавно слывшие ее лютыми врагами. Одной из таких неприятельских орд в те годы была орда хана Кончака. Этот свирепый хан надолго оставил о себе недобрую память на Руси. Удачливый в набегах, он всегда успевал ускользнуть с добычей. Особую же ненависть испытывал Кончак к русским младенцам, и во всяких свой набег избивал их во множестве, говоря: «Нет семени — нет Руси».

* * *

Когда на Руси стараниями Всеволода Юрьевича Суздальского установился наконец мир, князь киевский Святослав Всеволодович задумал совершить всеобщий поход на половцев, подобный тому, что совершал некогда славный Владимир Мономах.

Летом 1184 года девять южно-русских князей собрались в поход, поставив во главе своих дружин престарелого сестричича Святослава Федоровича и князя Рюрика Ростиславича. Пять дней русские полки искали за Днепром встречи с кочевниками, всё глубже заходя в степи. Наконец на шестой день рано поутру дозорные отряды сообщили о приближении громадной половецкой рати.

Первым с половцами столкнулся молодой князь Владимир Глебович Переяславльский, брат которого Изяслав погиб год назад под городом серебряных болгар. Дружина Владимира Глебовича шла в передовом полку — на нее и обрушился основной удар неприятельской конницы.

Основным преимуществом половцев в боях с русичами была их невероятная стремительность. Налетая на противника во множестве, они осыпали его тучами стрел, после чего быстро поворачивали коней, стремясь вызвать неприятеля на преследование и раздробить его. В плотном же рукопашном бою половцы были нестойки и скоро бежали перед русскими мечами и секирами.

Видя численное преимущество своих орд, половецкие ханы заранее объявили князей своими пленниками и даже спорили между собой о дележе выкупа. Однако уже передовой отряд Владимира Глебовича сумел выдержать удар половцев, и вслед за своим молодым князем перешел в наступление. Не устояв в сече, половцы обратились в бегство. Русские рати настигли их на берегу реки Ерели и взяли более 7000 пленных, в числе которых был хан половецкий Кобяк и 417 мелких князьков.

Однако вскоре грозный хан Кончак вновь объявился на Руси. Свидетельствует летопись:

«В следующем 1185 году пошел окаянный, безбожный и треклятый Кончак со множеством половцев на Русь с тем, чтоб попленить города русские и пожечь их огнем; нашел он одного басурманина, который стрелял живым огнем, были у половцев также луки тугие самострельные, которые едва могли натянуть 50 человек».

Однако ни тугие луки, ни огненный снаряд не помогли. Два молодых князя –

Владимир Глебович и Мстислав Романович внезапно напали на стоявших лагерем половцев и обратили их в бегство. Причем, с гордостью пишет летописец, был взят в плен и тот басурман, что стрелял живым огнем и доставлен в Киев со всем своим хитрым снарядом.

Торжество над половцами казалось полным, но уже очень скоро его сменила всеобщая горечь. Горечь эта была связана с военной неудачей следующего половецкого похода, предпринятого князем Новгород Северским Игорем и братом его, князем Трубчевским, Всеволодом.

Горестный поход этот и последующие ему события описаны в одном из прекраснейших произведений древнерусских — «Слове о полку Игореве»…

«ТУТ И СТЯГИ ИГОРЕВЫ ПАЛИ…»

Князь Игорь Святославич, один из праправнуков Ярослава Мудрого, был доблестный, энергичный и опытный витязь, сидевший в старшем городе Новгород-Северской земли — Новгород-Северске.

Другие, младшие города Новгород-Северской земли, разбросанные по берегам Десны, Сейма и Снови, также принадлежали князьям рода Святославова. Рядом с Игорем в городке Трубчевске сидел брат его Всеволод, за свою отменную храбрость именованный летописцем «буй-туром». Сын Игорев Владимир княжил в Путивле, а племянник его Святослав Ольгович в Рыльске.

Их земли не отличались особенным могуществом, населенностью или богатством и не могли, разумеется, соперничать с соседями — Переяславльским, Черниговским и Киевским княжествами.

Новгород-Северским князьям, не участвовавшим в прошлых походах на половцев, не давали спокойно спать успехи князей с того берега Днепра.

Дружинные их люди, лишенные своей части в богатой добыче, роптали.

«Бояре киевские и переяславльские нынче богаты. Пригнали они себе табуны привели многих кощеев — мы же пусты ходим,» — рассуждали они.

Победы над половцами волновали и самих храбрых братьев Святославичей.

«Разве уже мы не князья, добудем и мы такой же себе чести!» — думали они.

Предвидя, что одних северских дружин может оказаться недостаточно для дальнего похода в степи, Игорь дважды посылал к киевскому князю Святославу Всеволодовичу, но тот пока медлил выступать.

Братья же Игорь со Всеволодом не хотели ждать общего сбора, и вот 23 апреля 1185 года Игорь вышел со своей дружиной из Новгорода Северского. Вскоре к нему присоединились и другие князья: Святослав Ольгович Рыльский и сын Игорев Владимир из Путивля. Кроме того, черниговский князь дал Игорю своего боярина Олстина Олексича с коуями — небольшим племенем, союзным Руси.

Северские князья двигались медленно, чтобы не утомить коней. Когда они дошли до Донца, время было уже к вечеру. Внезапно кони заволновались.

Пораженные дружинники взглянули на солнце и увидели, что оно стоит точно двурогий месяц.

Дружина забеспокоилась, говоря, что это недоброе знамение, однако Игорь не хотел прерывать похода.

«Братья и дружина! Один лишь Бог ведает, кому во зло это видение — нам или поганым», — сказал он.

Вскоре русские рати переправились за Донец и пришли к Осколу, где два дня дожидались Всеволода Трубчевского, шедшего другой дорогой через Курск. Из Оскола дружины пошли к реке Сальнице. Степи волновались. Половцы, заранее предупрежденные о приближении русских, собирались вместе.

Опытные дружинники, посланные с разъездами, качали головами:

— Теперь не наше время. Поганые ездят наготове и собираются ордами со всех кочевий. Надо или ступать скорее или возвращаться.

Игорь же со Всеволодом отвечали:

— Если мы теперь возвратимся, не бившись, то стыд нам будет хуже смерти.

Всю ночь русская рать углублялась в степи, а на другой день к обеду встретила половецкие полки, стоявшие по той стороне реки.

— Вот и настал наш час! — сказал, перекрестившись, Игорь.

Против половцев князья выстроили шесть полков: Игорев полк стоял посередине, по правую сторону — полк «буй-тура» Всеволода, по левую – племянника Святослава. Впереди же войска был поставлен полк сына Игорева Владимира, усиленный отрядом коуев.

Кроме того, зная обычную манеру половецкую, Игорь с Всеволодом вывели из всех дружин лучников и выстроили их отдельно впереди полков.

Когда рати были выстроены, Игорь сказал князьям: «Братья! Мы этого сами искали, так и пойдем!» и направил все полки к реке. Половцы же, не принимая боя, выпустили по нескольку стрел и, повернув коней, бросились бежать прежде чем русские полки переправились.

Коуи погнались за ними и стали избивать отставших, в то время, как русские шли, не торопясь, опасаясь рассеиваться. Вскоре половцы пробежали мимо своих веж и скрылись в степях, Игорь же с князьями заняли вежи и захватили много пленных.

Создатель «Слова о полку Игореве» пишет:

«С утра в пятницу потоптали они нечестивые полки половецкие, и рассыпавшись стрелами по полю, помчали прекрасных девушек половецких, и с ними золото, и драгоценные ткани, и дорогие бархаты; покрывалами, и плащами, и кожухами начали мосты мостить по болотам и топким местам — и всякими украшениями половецкими».

Игорь же из общей добычи взял себе лишь червленый стяг, белую хоругвь и серебряное древко — главный трофей половецкий.

Три дня северские полки, отдыхая, простояли в половецких вежах. Младшая дружина, бахвалясь, говорила: «Прежде Святослав-князь, сражаясь с половцами озирался на Переяславль, мы же теперь в самой земле Половецкой. Теперь пойдем на них за Дон и до конца истребим их; после же пойдем в Лукоморье, куда и деды наши не хаживали, и возьмем до конца свою славу и честь».

Тем временем возвратился передовой полк и стал говорить, что видел многих половцев, стекающихся со всех краев.

— Славная будет рать, — сказал «буй-тур» Всеволод.

* * *

На другое утро подошли орды ханов Гзы и Кончака, и было их так много, что почудилось русичам, что «черные тучи с моря идут, хотят закрыть четыре солнца а в тучах трепещут синие молнии.»

Видя это, Игорь сказал: «Долго медлили мы. Сами собрали на себя всю землю», — и стал советоваться с князьями, как поступить.

— Если побежим теперь, то сами спасемся, но черных людей оставим. Будет на нас грех пред Богом, что их выдали. Уж лучше или умрем все или живы будем, но все на одном месте, — сказал Игорю Всеволод.

Итак, решено было принять неравный бой, бой не на жизнь, а на смерть.

— Спешивайтесь, братья, и отпускайте коней! Не придется нам больше сидеть в седле. Пробил наш час, — прокатилось по дружинам.

Русичи спешились и, сплотившись, отпустили коней. По обычаю старинному, на смерть шли всегда пешими, а порой даже и босыми, ибо так все были едины, и легче было умирать. Увидев, что русь спешилась, разулась и встала голыми ногами на траву, половцы содрогнулись, ибо поняли, что битва будет не на жизнь.

— Что стали? Скачите и убейте их!

С дикими криками выскакав вперед, ханы Гза и Кончак бросили свои орды в бой…

* * *

Русские полки бились крепко целый день до вечера; после же стояли в поле всю ночь, изнывая от жажды и ожидая нового натиска.

Бывший при рати священник читал молитвы и пел тропари. Убитых не хоронили — лишь отпевали.

На рассвете, сговорившись между собой, бежали союзники — коуи. Увидев это Игорь, раненый накануне в руку, вскочил на коня и поскакал за коуями, чтобы удержать их. Сгоряча он отскакал слишком далеко от своей дружины. Увидев это половцы кинулись ему наперерез и, схватив княжеского коня за повод, пленили князя.

Уже схваченный, Игорь увидел брата своего Всеволода, отбивавшегося от окруживших его врагов, и стал просить половцев: «Убейте меня, не хочу я видеть его гибели».

А орды с диким гиканьем уже вновь скакали на русичей. Изнемогшие северские полки были совершенно разбиты. По свидетельству летописи, из всех дружин спаслось едва ли 15 человек.

Игорь же, которого вели в плен, внезапно вспомнил, как однажды, взяв на щит город Глебов у Переяславля, не пощадил он православной крови.

«За то и наказан я Богом. Где ныне сын мой, где брат, где племянник? Где дружина моя? Всего я лишен и предан в руки поганых», — говорил он со слезами.

Однако Бог, наказав Игоря, вскоре явил ему свою милость: выяснилось, что брат его Всеволод и сын Владимир, защищенные крепкими своими бронями, остались живы и находятся в плену.

* * *

Тем временем Гза с Кончаком, разбившие Игоря, возгордились и решили идти на Русь. Свирепый Кончак требовал: «Гза, пойдем на киевскую сторону, где перебита наша братья и великий князь наш Боняк»; осторожный же Гза говорил другое: «Пойдем на Сейм, в землю Игореву, где остались одни жены да дети.

Готов нам полон, возьмем города без всякой трудности».

Так и не сговорившись, ханы поссорились и, разделившись, ударили на Русь каждый со своей ордой. Кончак осадил Переяславль и сжег Римов, плохо построенные стены которого рухнули, не выдержав тяжести защитников.

Гза же разграбил окрестности Путивля и отступил в степи с большой добычей.

Продвинуться дальше на Русь половцы не отважились, узнав, что на них собираются смоленские и черниговские рати.

Умея ценить отвагу, половцы обходились с пленным Игорем Святославичем очень неплохо. Приставив к нему двадцать сторожей, в остальном они не притесняли его и давали ему волю ездить на охоту, куда он не пожелает. Почитая Игоря, половецкая стража слушалась его и выполняла все его приказы. Кроме того, у князя было шесть русских слуг, которые всюду ездили с ним, и священник со всею службой.

Однако Бог, по словам летописца, вскоре совсем избавил Игоря от плена по христианской молитве, потому что многие проливали слезы за него.

Один из стражников Игоревых, половец Лавор стал говорить Игорю: «Пойду с тобой в Русь и выведу тебя из степей. Ты же после наградишь меня».

Игорь вначале отказывался, говоря: «Я для славы не бежал во время боя от дружины и теперь бесславным путем не пойду», после же согласился на уговоры слуг и послал сказать Лавору, чтобы тот готовил сменных коней.

Вскоре пришедший конюший сообщил, что Лавор ждет Игоря за рекой.

Помолившись на образ, князь разрезал войлок шатра и выбрался наружу незамеченный сторожами.

Одиннадцать дней спустя он был уже на Руси, где его встретили с великой радостью. Через два года из половецкого плена вернулись также брат его буй-тур Всеволод и юный сын Владимир, причем последний за время плена своего успел полюбить ханскую дочь и жениться на ней. Это еще раз подтверждает то глубокое почтение, с которым половцы относились к русским князьям, даже к плененным.

ВЛАДИМИР ЯРОСЛАВИЧ И РОМАН ГАЛИЦКИЙ

Насколько мирной и патриархальной была жизнь в молодых городах и пригородах Ростовских и Суздальских, где князь и народ составляли единое целое, настолько же смутна и крамольна она была в приграничном княжестве Галицком. Княжество это, богатое плодородными своими землями, занимало самую западную окраину Русской земли, простираясь вдоль течения рек Днестра, Серета и Прута.

Одной своей частью галицкое княжество граничило с Венгрией, другой же — с Польшей; и эта близость сильных западных государств сильно сказывалась на обычаях галицких бояр. Бояре эти, некогда составлявшие дружины, теперь прочно осели на землях и, не покидая их, стремились манипулировать своими князьями сильно ограничивая их власть. Подобное самовластие боярское, кроме Галича было лишь в Новгороде, однако там на севере, оно имело более русские, не окрашенные влияниями польского и венгерского рыцарства очертания.

В 1187 году в Галиче скончался мудрый князь Ярослав Остомысл, умевший править галичанами в необычайно сложных обстоятельствах вечного боярского недовольства и внешних влияний.

После Ярослава князем в Галиче сел сын его Владимир, не отличавшийся ни умом отца, ни его гибкостью, ни решительностью.

Вскоре галицкие бояре, недовольные Владимиром, изгнали его; на его же место посадили отважного и предприимчивого князя Романа Мстиславича. Роман Мстиславич, сын храброго Мстислава Изяславича, вечного противника Андрея Боголюбского, был настоящим русским витязем. Летописец с гордостью говорит о нем: «Он бросался на врагов как лев; пролетал по их земле как орел; гневен был как рысь; губителен как крокодил; храбр же как тур».

Учитывая обычную сдержанность летописей, это характеристика стоит многого.

Оставив свой спокойный город Владимир Волынский брату Всеволоду Мстиславичу, Роман сел в Галиче. Между тем изганный из Галича Владимир с богатыми дарами прибыл в Венгрию к королю Беле Третьему и кланялся ему, прося:

«Верни мне отчину мою Галич!»

Взяв у Владимира дары, Бела Третий быстро выдвинулся с венгерской ратью к Галичу и занял его. Роман же с горечью сказал дружине:

«Братья, пойдемте к себе на Волынь; нынче не наше время. Мыслимо ли это чтобы русский князь наводил врагов на свою землю?»

Видя, что Роман ушел, обрадованный Владимир Ярославич вновь вознамерился сесть в Галиче, однако Бела Третий насмешливо сказал ему:

«Помыслил я со своими советниками: на что тебе галицкий стол? Лучше посажу я здесь сына своего Андрея. Ты же будешь гостем у меня в Венгрии».

Сказав так, Бела отнял у Владимира все его имущество и заточил незадачливого князя в башню, в Галиче же посадил своего сына Андрея с сильным венгерским гарнизоном.

Венгры, рассчитывая навсегда остаться в Галиче, первое время искали с галичанами примирения, однако те, оставаясь людьми русскими, упорно требовали себе русского князя.

Видя, что Роман не может собрать рати, галичане позвали к себе князя Ростислава, сына покойного князя-изгнанника Ивана Берладника, проживавшего в Смоленске. Бояре уверили этого храброго князя, что выйдут к нему навстречу едва он подойдет к Галичу.

Отважный Ростислав поверил им и пришел к Галичу с небольшой своей дружиной — всем, что у него было. Однако когда Ростислав прибыл к Галичу и встал под его стенами, на его сторону перешло лишь несколько бояр. Другие же галичане боясь венгров, встали против Ростислава.

«Слишком мало рати он привел, только напрасно головы положим», – рассуждали они.

Видя, как малочисленно их войско и как многочисленны враги, дружинники стали говорить Ростиславу: «Князь! Сам видишь, что мы обмануты. Не взять нам Галича, пойдем отсюда!»

Однако Ростислав, как истинный русский князь, ставил честь и отвагу выше своей жизни.

«Нет, братья. Сами ведаете, на чем галичане целовали мне крест. Наскучило мне скитаться по чужой земле. Хочу сложить голову на своей отчизне».

Сказав так, Ростислав выставил копье и первым бросился в середину венгерских и галицких полков. Намерение его сложить голову вполне удалось.

Вскоре он был сбит с коня, схвачен и, изнемогающий он ран, перенесен в Галич.

Видя жалость к доблестному Ростиславу со стороны простых галичан просивших оставить им этого князя, венгры приняли свои меры. Посланный ими лекарь приложил к ранам Ростислава яд, и Ростислав умер, едва успев прошептать:

«Слава тебе, Господи! Сбылось по воле моей, ложусь на отчизне подле своих предков».

* * *

Видя, что недоброжелательство к ним возрастает и галичане по-прежнему хотят русского князя, венгры стали им жестоко мстить. Они отнимали у жителей имущество, жгли дома и творили насилие их женам и дочерям. Вскоре же, чтобы еще больше оскорбить галичан, венгры стали надругаться над православной верой.

В глумлении своем они дошли до того, что стали ставить коней по церквам и поить их из священных сосудов.

Галичане роптали, как вдруг пронесся слух, что заточенный у венгров князь Владимир Ярославич бежал из плена. Слух этот оказался правдивым. Вскоре стали известны и подробности.

Князь-пленник изрезал на куски полотно шатра, поставленного наверху его башни, и по свитой веревке спустился вниз. Здесь ему удалось подкупить сторожей и бежать вместе с ними в Германию к императору Фридриху Барбароссе известному своими крестовыми походами в Святую землю и борьбой с Саладином.

Фридрих Барбаросса поначалу принял Владимира настороженно и, лишь узнав что он родной племенник по матери великого князя Всеволода Суздальского раскрыл ему свои объятия.

— Я много слышал о мудром дяде твоем и не раз в залог дружбы обменивался с ним дарами, — отчетливо, как бы с удовольствием прислушиваясь к собственным словам, сказал Барбаросса. — Ради Всеволода я помогу тебе вернуть Галич. Ты же за то будешь платить мне две тысячи гривен серебра ежегодно. Согласен?

Узнав цену немецкой дружбы, Владимир поежился. Две тысячи гривен серебра были огромной суммой — ровно столько же, разве что чуть больше, приносил дохода весь Галич без пригородов. Однако союзников выбирать не приходилось:

Галич под венграми, он же сам изгнанник, лишенный дружины и казны. Уже второй раз галицкому князю приходилось звать на Русь иноземцев; дважды уже он уподоблялся Иуде — и снова казалось ему, что иного выхода нет, и это сама жизнь его заставляет.

— Пускай будет дань… Только верни Галич… — хрипло сказал по-немецки Владимир.

Кивнув, Барбаросса перевел взгляд на ширму. Тотчас из-за нее, как по волшебству, выскочил писец и с поклоном протянул Владимиру заемное письмо.

Развернув свиток, князь пробежал его глазами и поставил внизу свою размашистую подпись.

«Быстро всё у немцев. Только бы не обманули», — с тоской подумал он.

Однако император Барбаросса умел держать свое слово, купленное у него за две тысячи гривен ежегодно. Вскоре он отправил грамоту польскому князю Казимиру, бывшему у него в зависимости, и приказал ему идти на Галич с Владимиром. Казимир послушался. Польское войско подошло к Галичу и соединившись с горожанами, выбило из города венгров.

Севший в Галиче Владимир вскоре ощутил зыбкость своего положения. С одной стороны — венгры, с другой — поляки, с третьей — всегда готовые напасть южные князья, в самом же Галиче крамольные бояре. Не на кого опереться, день и ночь приходится лавировать, уступать, лгать — ложиться и просыпаться в страхе держа в изголовье меч. Господи, да за что такая напасть? Ах да, еще друг Барбаросса вечно требует обещанных ему выплат…

Единственным выходом, остававшимся у Владимира, было отдаться под великодушное покровительство своего дяди Всеволода Юрьевича Суздальского прежде еще приютившего у себя мать его Ольгу Юрьевну — свою сестру.

Смирившись, Владимир послал дяде грамоту:

«Отец и господин мой, удержи Галич подо мною, а я Божий и твой со всем Галичем и в твоей воле навсегда».

Снизойдя на просьбу племянника, Всеволод Юрьевич взял его под свое защиту.

Он разослал послов ко всем русским князьям и в Польшу, заставив всех князей целовать крест, что они не будут искать Галича под Владимиром. Убедившись в покровительстве Всеволода Юрьевича, подкрепленном могучими его ратями остальные князья благоразумно оставили свои виды на Галич и позволили Владимиру спокойно править в нем. Барбаросса тоже как-то очень скоро увял со своими выплатами.

Безусловно, и это прекрасно понимали все современники, заступничество Всеволода Юрьевича объяснялось не столько привязанностью к племяннику, о государственных качествах которого он был невысокого мнения, сколько общим беспокойством о целостности русской земли, которая много потеряла бы, окажись Галич в руках у венгров или поляков.

* * *

Прокняжив в Галиче восемь лет, Владимир Ярославич скончался, а на его месте при покровительстве того же Всеволода Юрьевича утвердился отважный Роман Мстиславич, объединивший в своих руках сразу два могучих княжества — Волынское и Галицкое.

Как настоящий русский князь-воин, Роман повел дела весьма решительно.

Прежде всего он усмирил буйных галицких бояр, применив для этого самые крутые меры. «Не передавивши пчел, меду не съесть,» — справедливо говаривал он.

Испытав на себе тяжелую руку Романа, боярская крамола вынуждена была затихнуть.

— Плетью обуха не перешибешь! Ну ничего, погоди, сломишь ты себе шею, – ворчали затаившиеся бояре.

* * *

Князь Роман ничего не умел делать вполовину, берясь за каждое предприятие с исключительным рвением. За короткое время он навел порядок в Галицкой земле и заслужил от народа наименование «Великого Романа».

«Словно вернулись времена Ярослава Остомысла. Дал нам Бог князя — истинный подвижник и ревнитель православия. Твердости же как меч харалужный», – говорили между собой посадские.

Усилив край, Роман с галицкой и волынскими дружинами предпринял несколько удачных походов на приграничных литовцев и ятвягов, ополчившихся было на Русь.

Множество захваченных пленников Роман употреблял на тяжелые работы по расчистке лесов, корчевке вековых пней и осушению болот.

Это деяние Романово осталось в веках, запечатленное в пословице: «Романе Романе, худым живеши — Литвой ореши» (т. е. «пашешь»).

За короткое время Роман доказал, что даже один энергичный и решительный человек, уповающий в действиях своих на Господа, способен сделать исключительно много для народа своего.

За короткое время Галицкое княжество настолько усилилось, что хитрые поляки стали заискивать перед Романом, а королевич Андрей, тот самый, что сидел некогда в Галиче, а ныне занял венгерский престол после отца своего Белы, завязал с Романом тесную дружбу. Андрей и Роман стали названными братьями и, зная опасности военной жизни и внезапной смерти от яда завистников, поклялись, что тот из них, кто переживет другого, будет для семьи почившего словно родной отец.

Вскоре же, вняв его просьбе, Роман оказал громадную услугу греческому царю Алексею Комнену, пойдя ратью на половцев, опустошивших греческие владения.

«Греки — наши братья во Христе, он них пришла к нам вера; не дело оставлять их», — сказал Роман.

В суровой сече галицкие и волынские рати взяли верх, и разбитые половцы отхлынули в степи.

Не остановившись на этом, неутомимый Роман стал вести войну с поляками требуя у них Люблинскую область — иконное русское владение, населенное православными жителями. Поляки бросились за защитой к римскому папе.

Иннокентий Третий, поразмыслив, сказал своим кардиналам:

«Теснит князь Роман Галицкий покорных нам поляков и, усиливая православие в краях своих, грозит латинству. Что скажете, кардиналы?»

Отвечали кардиналы:

«Прежде на Руси один Всеволод Суздальский был грозен нам, нынче же и Роман Галицкий идет ему вослед. Такое усиление православной державы опасно для стран латинских».

Другие же кардиналы говорили:

«Хорошо бы переманить Романа со всем народом его в католичество. Это ослабит Всеволода и передаст Галич с Волынью под нашу руку».

«Но захочет ли Роман принимать католичество? Говорят, он упорен в своей вере».

«О, это будет несложно. Славяне падки на славу. Мы пообещаем этому варвару возложить на него королевский венец и поддержать его войсками против других русских князей. Против такого предложения ему не устоять.»

Иннокентий Третий одобрительно взглянул на говорившего.

«Да поможет нам апостол Петр. Пошлем к Роману Бернарда Клервосского. Сей проповедник искусен в убеждении».

* * *

Вскоре в Галич с большим папским посольством прибыл Бернард Клервосский – один из опытнейших распространителей латинства.

Встретившись с Романом, Бернард стал доказывать ему преимущества латинства перед православием. Однако образованный и твердый в православной вере князь с легкостью разбил все хитрые доказательства папского слуги.

Видя, что логические его доказательства не действуют, Бернард Клервосский неуловимо улыбнулся и коснулся рукава галицкого князя тонкими, как у женщины пальцами.

— Вы очень умны, государь, — сказал он льстиво. — Недаром подданные ваши зовут вас Великим. Я думаю, с вами мы можем говорить откровенно. Ваша вера взятая вами у греков, несовершенна. Вспомните, государь, что в период утверждения христианства именно греческая церковь вела вечные споры с еретическими учениями, растрачивая на это свои силы. В делах же государственных все решал император, редко когда советуясь с патриархом. То же и у вас на Руси. У нас же в Риме иначе: мы выработали железную церковную дисциплину, не тратя времени на богословские споры.

Бернард Клервосский вскинул обритую голову. На его тонком кадыке увлеченно вздыбилось яблоко:

— Главная цель Рима, цель, которую сознают лишь немногие — руководство всем стадом христовым. Мы ставим монархов, угодным нам, и мы же руками слуг наших правим миром. Во благо ему, разумеется. Цель наша — создание единого государства-церкви на территории всех земель наших, а, впоследствии, возможно и мира. Во главе всего будет лишь кардинальский совет, и папа — наместник Бога на земле, мудрый и непогрешимый…

— Зачем ты говоришь мне это, проповедник? — нетерпеливо перебил Роман.

— О, вы, как умный властелин народа своего, должны быть с нами и принять нашу веру… Обещаю вам именем папы, что он сам возложит на вас королевский венец, наделит многими городами и поддержит своим мечом в трудный час.

Внезапно перед глазами проповедника сверкнул меч, который князь выхватил из ножен. Папский посланник испуганно отстранился, закрываясь руками.

— Замолчи, проповедник! Давно понял я намерение твое поселить раскол церковный в землях русских. Взгляни на мой меч! Таков ли меч у папы?! Пока ношу его при своем бедре, не имею нужды в другом и кровью покупаю города следуя примеру своих дедов, возвеличивших Русскую землю.

— Так и передать папе? — трусливо и одновременно угрожающе пробормотал проповедник.

— Так и передай. Теперь же — ступай!

Не отрывая испуганного взгляда от меча, Бернард Клервосский быстро скользнул в двери.

«Упрямец! Он сам предрешил свою судьбу!» — негромко пробормотал он на дворе, глядя, как слуги впрягают лошадей.

* * *

Бернард Клервосский оказался прав, говоря, что Роман сам предрешил себе судьбу.

Бросив вызов всему миру латинскому, отважный Роман не мог долго оставаться в живых. Вскоре он стал воевать с поляками и воевал так успешно, что почти уже вернул себе Люблинскую область. Видя, что в открытом бою Романа не победить поляки пошли на хитрость и послали к Роману просить мира.

Пожалев поляков, галицкий князь дал им перемирие. «Да не прольется ни капли крови, пока вновь не решим мы: вести ли войну или установить мир», – благодушно сказал он.

Простой и бесхитростный, Роман всегда исполнял данное им слово и точно так же верил и в благородство врагов своих. По этой причине вскоре после заключения перемирия Роман выехал на охоту с малой дружиной.

Гоня лося, охотники подскакали к перелеску, где в засаде их уже ждал большой польский отряд. Догнав лося, Роман уже поднялся на стременах, занося копье, как вдруг из зарослей посыпались стрелы и на опушку выскакали поляки.

Плотное кольцо поляков окружало немногих русских всадников.

Поняв, что это конец, князь Роман перекрестился и, зычно крикнув: «Братья пришла пора нам предстать пред Господом! Не посрамим же чести отцов наших!» – поскакал навстречу полякам.

Так погиб отважный Роман Галицкий, оставив после себя молодую жену с двумя сыновьями, из которых старшему, Даниилу, было только четыре года.

Впоследствии сын оказался достоин отца и, пройдя сквозь многие испытания стал таким же ревностным защитником русских земель. В истории он известен как Даниил Романович Галицкий.

КОНЧИНА ВСЕВОЛОДА

Тридцать семь лет княжил Всеволод Юрьевич в суздальской земле, ежечасно пребывая в заботах о благоденствии ее.

В 1212 году Всеволод почувствовал приближение смерти и решил разделить владения свои между сыновьями. Сыновей у него было шестеро — Константин, Юрий Ярослав, Святослав, Владимир и Иван.

Но, к сожалению, при разделе владений случилось то, что случалось многократно при прежних княжениях — сыновья проявили строптивость, желая урядить себе лучшие части.

Старшему сыну Константину, княжившему в Ростове, Всеволод пожелал дать после себя Владимир, в Ростове же посадить второго сына Юрия. Однако Константин не соглашался отдать Ростов Юрию, желая сохранить его за собой:

«Батюшка! — велел он отвечать Всеволоду, — если ты хочешь меня сделать старшим, то дай мне старый начальный город Ростов и к нему Владимир или, если тебе так угодно, дай мне Владимир и к нему Ростов».

Видя строптивость своего старшего сына, Всеволод стал советоваться с боярами и владыкой Иоанном, как ему поступить.

«Князь, не дело когда сын идет против отца. Такое ослушание опасно для Руси. Отдай же старшинство Юрию, мимо старшего ослушника,» — решительно отвечал владыка Иоанн.

Всеволод долго молчал, глядя на икону. Потом же сказал:

«Пусть будет по твоим словам, владыка! Тягостно мне лишать Константина старшинства, но не сына выбираю я, но мудрого государя землям русским».

Вскоре после того владимирцы целовали крест Юрию, ростовцы же –

Константину.

— Закончил я ныне все земные дела мои. Помолись о душе моей, отче, – сказал Всеводод владыке Иоанну.

14 апреля 1212 года, исповедавшись и причастившись Святых Таин, князь Всеволод Юрьевич Суздальский, названный в истории Большое Гнездо, предал душу свою Господу.

И была скорбь великая по всем русским землям. Со слезами великими пишет летописец:

«Всеволод злых казнил, а добромысленных миловал, потому что князь не даром меч носит в месть злодеям и в похвалу добро творящим; одного имени его трепетали все страны, по всей земле пронеслась его слава, всех зломыслов Бог покорил под его руки. Имея всегда страх Божий в сердце своем, он подавал требующим милостыню, судил суд истинный и нелицемерный, невзирая на сильных бояр своих, которые обижали меньших людей.»

ПОЧТОВАЯ ГОЛУБИЦА

сценка

На дворе март, взбалмошно сияет солнце, истекают слезами сосульки, но здесь, в квартире № 15, где пахнет старыми вещами и стоят на полках фарфоровые безделушки, вечная осень.

Старушка Божий одуванчик, дунешь — рассыплется. Девятый десяток разменян.

Волосы редкие, белые, тонкие — пушинки. Всюду приглажены, одна лишь прядка над правым ухом бунтует, что придает Божьему одуванчику вид немного легкомысленный. Стоит старушка у окошка, у фиалки сухие цветочки отщипывает.

Да только мысли ее не здесь, не в фиалке и не в капели. Заметно, что старушка в большом нетерпении, то оглянется, то переступит, то рот откроет, да тотчас и закроет.

Наконец, решившись, быстрыми семенящими шажками старушка подходит к дверям и заискивающе окликает:

— Коралла Алексеевна! Коралла Алексеевна!

После второго призыва из соседней комнаты доносится скрип кровати и раздраженное сопение. Одуванчик пугается.

— Как же так? Вы спите, лапочка?

— Поспишь с вами, лапочка моя Тамара Васильевна! — раздраженно передразнивает толстый голос. — Едва промучалась с давлением и вот – разбудила, дура старая!

Одуванчик вбирает голову в плечи. Однако она уже решилась, отступать поздно. Позади Москва или даже нечто более важное.

— Коралла Алексеевна, будьте так добры… Можно вас побеспокоить? — зовет она с щепетильной старушечьей гипервежливостью.

Яростно скрипит сетка кровати. Глухие удары босых пяток по ковру, затем более громкие — по линолиуму. Одуванчик, слушая эти гневные шаги, съеживается еще больше.

В комнату заходит грузная усатая старуха лет семидесяти. Это Коралла Алексеевна Швыдченко, племянница жены брата Божьего одуванчика или что-то в этом роде. По ее синему халату крупными пятнами разбегаются цветы – несуществующая в природе помесь мака и розы.

Речь ее выдает в ней малороссийку. Звук «г» звучит у нее по-украински, с придыханием. Вместо «што», она говорит «шо», а в моменты удивления или радости, разводя руками, произносит с непередаваемой экспрессией: «Тю! Да ты шо!»

Но сейчас не такой момент. Сейчас разбуженная старуха не в духе. Войдя в комнату, Коралла устремляет на Божьего одуванчика сердитый взгляд.

— Сколько ж можно? Готовь — я, рынок — я, рецепты — я… Вот подохну как собака, вы ж меня еще и переживете, — шипит она. — Ну чего вам, Тамара Васильевна? Снова читать?

Божий одуванчик с надеждой кивает.

— Шо читать-то? Вы ж его, небось, наизусть уже знаете. Или от чтения там чего новое появится? — язвит Коралла Алексеевна и, хотя по комнате, начинает брюзжать.

Божий одуванчик виновато моргает и дожидается, пока минует гроза. Наконец грузная старуха берет со стола растрепанное письмо, подносит его к глазам и собирается уже читать, но тут ей приходит в голову, что она недостаточно еще накуражилась за прерванный сон.

— Чего ж сами не читаете? Вам написано — не мне! Вот и читайте, а я всё – баста! — сопит она, перепрыгивая с «вы» на «ты» и всовывая письмо в ладонь Божьему одуванчику.

Старушка берет письмо и, щурясь, вертит его. Коралла испытующе наблюдает.

Вся ее массивная фигура выражает превосходство и провокацию.

Внезапно Одуванчик преображается. Во всем другом она готова уступить, но только не в том, что составляет для нее единственную ценность. Она захлебывается от возмущения, заикается и даже не договаривает слов.

Усатая старуха равнодушно слушает. В волнении и заикании Одуванчика для нее нет ничего непривычного, все это она уже слышала и не раз. Коралле уже известно, что сейчас среди прочих слов прозвучит колючее, похожее на краба с клешнями, слово «катаракта». Коралла ждет. Наконец слово «катаракта» звучит, и седьмая вода на киселе удовлетворенно кивает.

Одуванчик замолкает, чтобы вдохнуть, и, икая, моргает припухшими веками.

— Ехали бы к себе в Винницу… Да только не очень-то вас там ждут… – всхлипывает она.

Это замечание нарушает привычное течение размолвки. Задетая Коралла закипает и начинает кричать. Кричит она громко, побеждая противника не столько вескостью аргументов, сколько мощностью звука. Это она-то не нужна? Ее не ждут? Да на кой черт ей сдалась эта Москва! На кой черт ей нянчиться тут со старухой?

Коралла кричит тем громче, что действительно знает: не нужна она в Виннице, да и не к кому ей там ехать.

Децибелы нарастают. Перепуганный Одуванчик жмется дряблой спинкой к подоконнику и готовится пищать «караул!» И вот в тот самый момент, когда, по всем ожиданиям, должен произойти чудовищный взрыв и разорвать Одуванчика в клочья, Коралла внезапно сдувается. Некоторое время она еще бормочет, но уже вяло, без запала, и, наконец, замолкает.

В комнате с розовыми шторками повисает тишина. Одуванчик моргает, Коралла бухает пятками по ковру, остывая. Минут через десять седьмая вода на киселе сердито останавливается и берет письмо.

Одуванчик робко присаживается на край дивана. Перемирие установлено.

— Ну слушайте, Тамара Васильевна, лапочка вы моя! — кисло говорит Коралла и начинает читать.

Читает она внятно, громко, но без выражения. Разделения на предложения она не делает, отчего кажется, что на железный лист через равные промежутки времени роняют по крупной фасолине.

«Дорогая бабуся!

В каждом письме ты спрашиваешь меня, как я. У меня все как всегда, то есть лучше некуда. Живу в Тюмени. Здоровье у меня хорошее, ничего не болит, ничего не отморозил, в больнице тоже не лежал. Ты, старушка, не волнуйся. Водки я уже не пью, потому что в ней все зло, только иногда вина и пива, но это когда какое событие или праздник.

Питаюсь хорошо. Желудок работает нормально и это хорошо, потому что многие нажили тут от сухомятки язву двенадцатиперстной кишки.»

— Ох, ты батюшки! Язву! — с ужасом восклицает Одуванчик.

Коралла кисло смотрит на нее и продолжает:

«Одеваюся я тепло. Недавно купил себе куртку импортную с высоким воротом называется «каляска». Обуваюсь тоже так, как требует погода. Так что ты бабуся, будь спокойна. Каждый вечер смотрю телевизор, в том числе «Вести», чтобы быть в курсе событий, чего где в мире случилось. Показывает он у нас отлично, хотя до вышки далековато.»

— Ты про тощих, про тощих прочитай! — нетерпеливо подсказывает Одуванчик.

Коралла хмурится и повышает свой толстый голос:

«Ты, бабуся, в письме спрашиваешь, женился ли я? Где тут женишься, потому что девушек тут порядочных нету, а те, что есть, все б… ие. Накрасют себе губы, юбки напялют такие, из-под которых попу видать, так и ходют, щеголяют даже когда чулки к ногам примерзают. Мне на таких даже смотреть противно. К тому жа они еще и тощие. Недавно вот гулял тут с одной. Ни кожи, ни рожи, как говорится. Ухватишь, так меж пальцев выскользнет.»

Дочитав до этого места, Коралла громко плюнула, покосилась на Одуванчика и продолжила:

«Так что, бабуся, я пока не женился и не собираюсь… Ну чего тебе еще написать? Ты пишешь, чтобы я скорее приезжал или забрал тебе к себе, а то ты не доживешь и похоронить тебя будет некому. Ничего, бабулька, доживешь, ты у меня старуха крепкая, а забрать тебя не могу, потому что тут ты будешь не устроена, да и климат не тот. Приехать тоже не могу, потому что билеты стоят дорого да и далеко ехать. По этой же причине, что денег мало я и не помогаю тебе матерьяльно. За это ты меня, бабуся, прости.

Ну вот и все, теперь я закругляюсь, потому что весь лист уже написал.

Нужно идти бурить дыру.

Твой внук Сережа.»

Письмо прочитано, а Одуванчик все сидит на диване с умиротворенным и счастливым лицом. То же письмо она слушала и вчера, и на прошлой неделе. Если бы не было ей письма, то совсем извелась бы она от беспокойства, а так ничего можно жить. Жаль, только глаза не видят, даже почерка сережкиного не различить. Ну да ничего, Коралла прочтет, хотя тяжело с ней, с Кораллой, ну да ничего, Бог ей судья.

Потом старухи ужинают. Одуванчик жует, глотает, но вкуса не ощущает. Она снова в мечтаниях.

— Коралла Алексеевна, лапочка, напишем ответ? — робко спрашивает она.

— Да станет он их читать, держи карман! — с добродушным дребезгом в голосе отвечает Коралла.

Одуванчик вздыхает, но не настаивает, только спрашивает:

— А адрес вы правильно заполнили?

Коралла шевелится, но беззлобно. На сегодня она уже отгремела.

— Первый раз, что ли? — ворчит она.

Через час Одуванчик вновь приходит в беспокойство и семенит к Коралле.

— Давно чего-то от Сережки новых писем не приходило! Уж не случилось ли чего?

— Накаркаете тоже… Мужики они писать не больно-то. Ничего пришлет, не денется, — отвечает Коралла.

Так проходит этот день, один из множества мартовских дней. Таким же был февраль, январь, таким же, если доживут, будет и май.

Вечером, когда Одуванчик засыпает, Коралла тихо заглядывает к ней в комнату. Простояв некоторое время в дверях, она идет на кухню, берет лист бумаги и, почти не размышляя, начинает писать:

«Дорогая бабуся!

Вот снова пишу к тебе письмо, потому что знаю, что ты вся уже извелась.

Здоровье у меня по-прежнему хорошо, ничего не болит, даже простуды и те не липнут…»

Пишет Коралла увлеченно, даже, пожалуй, вживаясь в образ. Впрочем, уж что а рука у нее набита. Какое это письмо? Тридцатое, пятидесятое? Она уже и со счета сбилась.

Никого, кроме внука, нет у Одуванчика. А внук семнадцать лет уж как уехал в Якутию бурить там скважины, да и сгинул. Ни письма, ни открытки, ни звонка.

Пробовала Коралла выяснять, да разве что выяснишь? Отвечают «адресат выбыл» и точка.

То ли забыл внук бабку, то ли сел, а, скорее всего, давно уж помер. Дело известное, северное — напился пьяным, заснул на морозе, вот и готов покойник.

А зашибать-то Серега и раньше любил.

Закончив писать, Коралла зевает и, перечитав письмо, прячет его в один из старых конвертов. Потом встает и, гулко переваливаясь каменными пятками, идет спать.

март 2001

Хроника одних похорон

(другое название — «Тик-так»)

Октябрьским утром, когда на листву больно было смотреть, так ослепляла она своей яркостью, в ворота Домодедовского кладбища, въехал недавно покрашенный ритуальный автобус.

Хоронили Гришку Бубнова, тридцатилетнего шумливого парня, экспедитора фирмы «Лапоток». В пятницу они с водителем отвезли в Иваново партию обуви оформили и возвращались в Москву: хотели обернуться в тот же день, чтобы не терять субботы. Уже под вечер тащились за грузовиком, дорога — сплошные повороты. Не вытерпели, вылезли на встречную и хлипким корейским микроавтобусом угодили под вынырнувший «Маз». Шофер, везучий чертеняка, руль как-то вывернул, что удар на другую сторону кабины пошел. У него нога сломана сам из машины выполз, а Гришку после час сорок из жести вырезали.

На отпевании лицо было полотенцем прикрыто. Одна только мать пыталась полотенце поднять и то, что под полотенцем, поцеловать. Ей не давали, но она все равно поцеловала. Другие же так и прикладывались поверх полотенца, где на лбу молитва на бумажке.

Из автобуса между тем выгружались приехавшие. Вышла вдова со своей сестрой, женщиной полной, красногубой и как-то очень нехорошо красивой. Затем заметно радуясь закончившейся тряске и появившейся возможности покурить высыпали друзья и сослуживцы, и, наконец, осторожно вывели мать с землистым словно разом выпитым лицом.

Среди провожавших в последний путь был и тесть Федор Данилович Лямин тучный мужчина в черном пиджаке, брызжущий природной жизнерадостностью, как брызжет соком и жирком свежая сарделька. Выскочив прежде других из автобуса он посмотрел влево — на деревянную часовенку, потом вправо — на контору обсаженную елками, и, убедившись, что они действительно там, куда ехали — то есть на кладбище, немного посопел в печали носом. После этого тесть поумерил скорбь и энергично взял на себя роль распорядителя. Роль эту никто ему не определял, а он сам выбрал ее по внутренней потребности, и стал покрикивать:

— Чужим, чужим браться… Родственникам гроб не выносить! Взяли ребяточки! Не толпитесь, шестерых хватит… В автобус-то поднимитесь кто-нибудь гроб подать! На каталочку, его на каталочку…

Гроб вынесли и осторожно опустили. Лямин посмотрел и остался недоволен.

— Одно колесо без резины! Переставьте на другую, вон стоит же нормальная!

Потерпи, Гришунчик, скоро совсем отъездишься.

Вдова, услышав, на выдохе издала горлом громкий, непривычный для слуха и удивляющий звук. Ее отвели.

— Вот там и стойте, стойте с ней! А мы сейчас, утрясем на минутку и сразу назад… — засуетился Лямин. — Не расходитесь!.. Кто-нибудь… ты вот со мной иди!

Прихватив с собой папку с документами и друга детства покойного — Игоря Фридмана, имевшего привычку всякому новому человеку объяснять, что он не еврей, Лямин скрылся в конторе. Фридмана он взял на случай, если придется стоять в очереди.

Никем не руководимые, сослуживцы растерянно топтались и покуривали, не зная, куда им идти и что делать. В офисе, где всё было понятно, кто директор кто менеджер, кто кладовщик, где все давно было расписано по ролям и даже по репликам, приветствиям, рукопожатиям, ежедневным годами повторяющимся шуткам они были на своем месте — уверенные, спокойные люди. Здесь же все вдруг перемешалось, и теперь даже замдиректора, стоявший между ними, был как бы уже не замдиректора, а просто один из многих, не имевший здесь — на нейтральной нерабочей почве — прежней власти. Он смутно ощущал это и нервничал, изредка деловито произнося: «За машиной послали? Ермилову кто готовил счет на погашение задолженности?» Ему охотно отвечали лишь потому, что этим все временно вставало на привычные, понятные рельсы.

Непривычность ситуации и необходимость непрерывного проявления скорби выбивала их из колеи. Они то начинали поправлять гроб, то вертели в руках венки, то отходили прикурить у открывавшего ворота разговорчивого молодого сторожа в телогрейке, бравшего с каждой частной въезжающей машины по десятке.

Особенного горя никто из них не испытывал, хотя никогда бы в этом не сознался, а единственным сильным чувством в каждом было теперь удивление. Как так: жил парень — недавно совсем курили с ним на лестнице, шутили, натыкались на его острый язык, а теперь вот он лежит в узком длинном ящике, оббитом плотной тканью с окантовкой из черной тесьмы. Было это как-то нелепо неправильно, не укладывалось в разлинованном привычным укладом сознании нацеленном на жизнь, но не на смерть.

Отдельной группой стояли сослуживцы: менеджер отдела продаж Шкаликов замдиректора по коммерции Полуян и девятнадцатилетний, пунцовеющий недавно выдавленными угрями, экспедитор Леванчук.

— А чего крышку не заколотили? — задал вопрос Леванчук, с ужасом обнаруживая, что крышка гроба немного съехала.

— Гроб заколачивают у могилы непосредственно перед захоронением. Будет еще одно прощание, — снисходительно пояснил Полуян, предпочитавший четкий официальный язык.

В офисе про него ходила сплетня, что дома он говорит свой третьей двадцатилетней жене про «фактическую потребность физиологической необходимости».

— Молодой мужик был… А силища! Колесо от «Газели» на спор через тент перебрасывал, — сказал Шкаликов, нервный и задиристый холостяк с красиво подстриженной бородкой, но неопрятными, несвежего цвета усами, свешивающимися с губы так, что легко можно было их прикусить.

Четыре месяца назад он вышел из запоя и теперь другую неделю ходил странно задумчивый, рассеянный, словно прислушивающийся к чему-то.

Сослуживцы помолчали, покурили. Мимо пробежала собака — посмотрели на собаку. Прошел рабочий с ведрами — посмотрели на рабочего и даже заглянули зачем-то в ведра.

— Деньги при нем были за четыреста пар: все вытащили… Семьдесят рублей оставили, суки. В описи так и стоит: семьдесят. Менты валят на санитаров санитары на морг. Непостижимо! — сказал Полуян.

— А этот куда смотрел? — спросил Шкаликов, недолюбливающий водителя и пользующийся теперь случаем немного пнуть лежачего.

— Его раньше увезли. Вчера дознаватель в больнице был. Анализ вовремя не взял и теперь хочет на опьянение всё списать, якобы по предположению инспектора. На непредумышленное тянет. А жена с другой стороны меня долбит:

адвоката, адвоката!

Шкаликов сплюнул, задумчиво посмотрел на свой плевок и растер ботинком.

— М-да, гадство какое…

— А мать-то его видел? Я ее вначале и не узнал. Как на дне рождения встречались — совсем другая была.

Второй экспедитор Леванчук с любопытством заворочал шеей:

— Мать — это которая?

— Да вон старушка в синих клееных итальянках. Правее, еще правее…

Аккуратнее смотри! — с тем неестественно равнодушным заговорщицким и потому сразу выдающим видом, с которым говорят или указывают на тех, кто стоит рядом сказал Шкаликов.

— А-а, вижу… Говорят, все зубы ему повышибало, — сказал Леванчук испытывавший острую потребность в обсуждении подробностей и обстоятельств произошедшего.

Он получал теперь странное удовольствие, состоявшее в том, что сам он был жив, хотя ездил ничуть не меньше, а может даже и больше (как ему теперь казалось) покойного Гриши Бубнова. Больше всего Леванчуку теперь хотелось воскликнуть: «А ведь вместо Гришки меня могли послать, меня! Смотрите, а я-то не разбился и даже не боюсь совсем. Вчера вон ездил и позавчера, уже после этого. Разве я не молодец?» Но он понимал, что об этом нужно молчать и только говорил постоянно о смятом лице Бубнова.

Шкаликов посмотрел на Леванчука неодобрительно, но одновременно не удержался и вступил в сплетню:

— Зубы, йоопп? Челюсть всю оторвало… А ты зубы, зубы… Так-то вот!

— Тцы-тцы-тцы… — печально поцокал Леванчук, хотя узнал об этом еще позавчера.

Он-то, собственно, первым принес в офис это известие, но теперь почему-то решил забыть об этом. Более того, посланный забирать разбитую машину с пункта ДПС и выручать остаток товара, он лично видел залитое кровью сидение и маленький, нелепый, непохожий совершенно ни на что кусочек трубчатой кости на коврике. Этот нелепый случайный осколок удивил и испугал Леванчука куда больше, чем сегодня все мертвое большое тело, лежащее в гробу. Этот трубчатый кусочек и была сама смерть, а тело… тело было нечто другое и оно почему-то не вызывало у Леванчука ни брезгливости, ни ужаса, а одно лишь острое желание заглянуть под покрывало.

Почему-то ему припомнилось, как в прошлом году перед Новым годом он шел от метро и видел, как мужик продавал из багажника «Волги» молочных поросят ужасающе синих, покрытых легкой пачкающей чернотой паленой щетины. Некоторые поросята были разрублены пополам, от головы к хвосту, и видно было всё, что бывает внутри: кишки, легкие, сердце и тонкая, очень тонкая пленка выстилавшая изнутри желудок. Кроме того, у части поросят были крошечные половые органы, скрытые в складках, с мешочком яичек, а во ртах синели первые почти прозрачные зубы.

Вот таким вот диковинным, только несъедобным и непродажным поросенком и представлялся теперь Леванчуку покойный, которому он остался должен около тридцати долларов и не собирался теперь их отдавать.

Полуян, едва заметно покачиваясь с носка на пятку, продолжал изучение гроба, начатое еще в храме при отпевании. Гроб был скромный, без ручек лакировки и двойной откидывающейся крышки, позволяющей открыть отдельно лицо покойного. Но оббивающая его материя была плотной, и траурные цветы из тесьмы нашиты крепко и добротно. Он вспомнил, что тесть в автобусе упоминал, что в каталоге гроб значился как «ветеранский». Дескать, его, Лямина, смутило сперва слово «ветеранский», но потом он все равно выбрал его, как самый приличный из всех в эту цену.

— И потом ведь Гриша не любил форсу! Я знаю, ему там на небе этот гроб нравится! Он на него с тучки любуется… — говорил он, значительно вытирая глаза.

И, несмотря на явно всеми ощущаемую наигранность этой фразы, никто почему-то не улыбнулся. Напротив, все были тронуты.

Тогда же Полуян, сидевший на тряской боковушке прямо напротив гроба воспользовался случаем и с уместно печальным выражением провел рукой по крышке. Под траурными изгибами тесьмы он ощутил одну маленькую и одну довольно большую щель. Доски были шероховатыми, не знавшими рубанка. «Сколотили кое-как и тряпкой обтянули. Тут работы и на двести рублей нет», — прикинул он взвешивая преимущества похоронного бизнеса перед бизнесом обувным.

Из конторы мелкой рысью выскочил Фридман и позвал вдову. Нужно было что-то уточнить. Вдова, оглянувшись, нерешительно пошла. Заплаканная мать встрепенувшись, бросилась следом с видом, который бывает у людей, которым нужно кого-то охранять или за кого-то вступиться. Она догнала невестку на ступенях и проскочила в дверь прежде нее и отступившего поспешно Фридмана.

— И теперь за свое… Не разберутся без нее… не звали же скотину! – раздраженно и громко пробормотала сестра жены.

Провожающие уместно потупились. Никто ничего не расслышал, тем более что родственников со стороны усопшего больше не было.

Сослуживцы отошли от гроба поглядеть венки и цветы. Полуян неожиданно для себя купил две хризантемы, расплатился крупной купюрой и долго ждал сдачу.

«Она, кажется, отслюнявливает мне самые грязные деньги, противно же…» – думал он.

Из конторы, широко размахивая свободной рукой, появился Лямин, несущий металлическую табличку. За ним, придерживая под руку мать, семенил Фридман с растерянно-жалким лицом. Замыкала шествие вдова, рядом с которой, дожевывая что-то на ходу, бойко шагал маленький лысеватый служащий, имевший вид человека, настолько замозоленного чужим горем, что ничего уже не может пробить или потрясти его.

Шкаликов отчего-то решил, что требуется его вмешательство.

— Какие-то проблемы? — с вызовом спросил он, загораживая дорогу служащему.

Лысеватый с удивлением поднял на него свое кроличье лицо, не прекращая жевать.

— Вы о чем? — спросил он.

— Я о том! Совесть надо иметь! — еще с большим вызовом сказал Шкаликов напирая грудью.

— Что вы, что вы… Перестаньте, ради Бога! Все отлично, замечательно… — подхватывая Шкаликова под локоть, миролюбиво забормотал Фридман.

Вдова удивленно взглянула на него. Друг детства стушевался.

— То есть я хотел сказать: всё уладилось, — пояснил он, краснея пятнами.

«Она же знает, я сказал «отлично», не потому что отлично, а потому что…

Но почему я так некстати всё делаю? Или люди не оговариваются, а проговариваются?» — мучительно размышлял он, вспоминая, что на панихиде его особенно ужасало то, что там, где у покойника должен был быть нос, покрывало лежало совсем ровно, не топорщась, а на скуле его угол был скошен и резко уходил вверх, ко лбу, на котором поверх покрывала лежала еще узкая полоска бумаги с молитвой.

Когда все подходили прикладываться, Фридман тоже подошел. Стыдясь проявить брезгливость, он неуклюже поцеловал бумажку поверх слова «упокой», ощутив губами притягивающий, расползающийся холод лба…

— Везите за мной, — сказал служащий, решительно сворачивая между двух клумб.

Здесь, за цепочкой молодых елей, начинались захоронения. Между могилами шло несколько асфальтовых дорожек, вдоль которых в канавке тянулась железная труба подтекавшего водопровода.

— Ваш участок Е-30, вот у той бетонки, левее вагончика. Там на месте все готово. Заплатите — сколько скажут, но если насчет оградки начнут заикаться скажете: с Макаровым уже договорено, задаток дали. Ясно?

— Макаров — это вы?

— Я! — подтвердил лысеватый и, повернувшись, ушел.

На гроб он так ни разу и не взглянул. «Какой уверенный и спокойный человек — показал, сказал и — всего хорошего, — с завистью подумал Фридман. — И всё уместно, всё кстати. Разве бы я так смог? Тащился бы вместе, и мне плохо, и всем плохо».

Длинный тощий Фридман с его обостренным чувством несуразности момента, все время смотрел в землю, напуская на себя как можно более огорченный вид. Он постоянно держался рядом с матерью и вдовой, оказывая им мелкие услуги:

подавал свечи, придерживал за локоть, обводил вокруг мелких лужиц и, когда они смотрели на него, потупливался и вздыхал. И всё казалось ему, что его одногодка и друга детства, все винят и укоряют в смерти Гриши и вот-вот кто-нибудь ляпнет: «А ты-то сам почему жив?» — «Но я не видел его три месяца!

Не я же вел машину!» — скажет Фридман. «Ну и что: а жив-то почему? Если из двоих кто-то должен был погибнуть, то почему не ты?»

Тележку с гробом везли Шкаликов с Леванчуком: экспедитор толкал сзади за ручку, Шкаликов направлял. «Его же, наверное, трясет там», — с любопытством думал Леванчук. Они шли быстро, и основная процессия немного даже приотстала.

Один раз навстречу попалась машина, дорога была узка, но Шкаликов упорно не посторонился, хотя мог бы, а лишь прищурился, продолжая везти каталку прямо ей навстречу. «Если зацепит — я-то отскочу, а он вывалится. Нет, ничего не будет: слишком глупо… да, точно не будет», — не без разочарования подумал Леванчук.

Встречная машина, взяв правее, остановилась, наполовину съехав с дороги:

больше не позволял кустарник. Когда мимо двигалась вся процессия, вынужденная растянуться, чтобы обогнуть автомобиль, водитель сосредоточенно разглядывал руль. Сестра жены, постучав в стекло, крикнула ему: «Ты еще б на танке приперся! Чтоб ты разбился, задохлик!» Водитель вяло огрызнулся, но как-то заведомо непобедительно.

— А что на автобусе нельзя было доехать до места? — спросил Полуян у Лямина.

— Значит, нельзя, — сердито ответил тот.

Через минуту он уже махал рукой и распоряжался:

— Здесь, здесь! Сворачиваем! Осторожно, ребята, Гришеньку! Сюда, сюда!

Лида, Галя!

Там, где разраставшееся кладбище подползло уже почти к бетонному забору возле одной из вырытых впрок могил стояло четверо рабочих. Рядом, бесцеремонно прислоненный к соседней, стоявшей уже плите, лежал инструмент — лопата узкая колодезная, на железной ручке, две лопаты совковых, две штыковых и лом.

Когда процессия приблизилась, рабочие подошли и, привычно раздвинув провожающих, свезли каталку с дорожки, установив ее рядом с могилой для последнего прощания.

Леванчук рассматривал рабочих с жадностью, как он рассматривал все здесь на кладбище.

Один, лет пятидесяти, был, похоже, у них за бригадира — уверенный широкий, с виду очень дельный. Двигался он не суетливо, говорил негромко, не оглядываясь даже на того, к кому обращался, как человек, давно привыкший, что его слушают и даже удивившийся бы, если бы это было иначе. Двое других могильщиков — один вислоусый и другой маленький, рыжеватый, были, похоже, тоже опытные люди. Лишь последний, мальчишка лет семнадцати, с обветренным загорелым лицом, был похоже чей-то сын, взятый для приучения. Леванчук почему-то полагавший, что все могильщики непременно должны быть пьяницы живущие от бутылки к бутылке, был немало озадачен при виде этой толковой и трезвой команды.

— Как звали-то? — спросил бригадир у Фридмана.

Тот растерялся. Его отчего-то укололо прошедшее время. «Так и обо мне скажут: «Как звали? Но я-то существую. Как я могу не существовать?» – мелькнуло у него.

— Григорий, — ответил кто-то за Фридмана.

Бригадир удивленно взглянул на друга детства и отошел.

— А… Ну прощайтесь, — он снял крышку и аккуратно, чтобы не испачкать ткань, опустил ее на соседнюю оградку.

После небольшого замешательства стали подходить по одному, прикладываться.

«Скорее бы зарыли… Целый день насмарку… Ничего не поделаешь — надо значит надо», — думал Полуян, отходя и уступая место Шкаликову.

Тот звучно и крепко поцеловал складную иконку на груди покойника и бумажку у него на лбу.

— Ну давай, брат… Давай, прощевай!

«Пахнет? Нет, не пахнет еще. А лоб вроде согрелся…» — подумал Леванчук когда настал его черед. Заняв место поближе к могиле, он с жадным любопытством следил, что будет дальше.

Когда все побывали у гроба, к нему подошли мать и жена. Заметно было, что каждая хочет проститься с покойным после другой, чтобы именно ее поцелуй был последним, который он унесет с собой. Эта озабоченность была написана на заплаканном красном лице жены так же явно, как и на восковом лице матери.

Некоторое время обе стояли, пропуская одна другую, но, поняв, что мать все равно не отступит и пойдет даже и на скандал, вдова, чуть покраснев от досады подошла первая. Наклонившись над закрытым лицом покойного, она опомнилась устыдилась своего раздражения, но все равно под взглядом матери поцеловала покойника как-то вскользь, напряженно и быстро отошла, словно говоря своим движением: «Ах так? Хотела — ну вот тебе!»

«Нет, она не знает, что я должен. Да и разве эта долг — пустяк», — подумал Леванчук, наблюдая за вдовой.

Мать прощалась долго, причитала, много раз целовала, держа одной рукой голову покойника за подбородок, другой же придерживая за лоб. Целуя, она покачивала голову в такт своим причитаниям. Полуян прислушивался: не хрустнет ли что.

«Надо же. Не брезгует. Еще заразится чем-нибудь… Или нельзя заразиться?»

— подумал он.

— Уведите ее! Уведите! Не видите, она не в себе! — нервно произнес Лямин отворачиваясь.

Он несколько раз дергался с места, словно порываясь силой отвести мать, но всякий раз не решался. Наконец, когда он совсем было решился, мать отошла сама. Она казалась спокойнее, чем можно было ожидать.

Всё это время Фридмана не оставляло ощущение неестественности, какой-то постановочности происходящего. Он не удивился бы даже, если бы покойник вдруг сел в гробу, снял полотенце и они все вместе закатились бы в какой-нибудь кабак, оставив всех с носом. Но покойник почему-то не встал. Голова его потревоженная матерью, ощутимо накренилась набок, а бумажка с молитвой съехала на левую сторону.

— Кгхм… Попрощались? — бригадир стоял уж с крышкой.

— Да, — подтвердил Лямин.

— Тогда цветы!

— Что цветы?

— Убирайте. На насыпь после положите.

Все торопливо кинулись разбирать цветы. Даже Лямин как-то сразу потерялся и наравне с другими брал цветы и держал их в охапке.

— Отпевали? Землю давали? У кого она? — продолжал распоряжаться бригадир.

Покойного с головой накрыли покрывалом, и заплаканная жена, выступив вперед с бумажным свертком, посыпала поверх покрывала песком. Бригадир толково направлял ее руку. Потом перехватил крышку и, кивнув одному из своих помощников — вислоусому, с круглой крепкой лысиной — стал ловко надвигать ее на гроб.

— Не надо его!.. Не трогайте! Погодите!

Неожиданно мать рванулась и подбежала к гробу. Рабочие замерли с терпеливой досадой. Мать положила в изголовье гроба сигареты с зажигалкой и отступила.

Крышку опустили и поправили. Держа губами несколько гвоздей, бригадир стал сноровисто, действуя явно по многолетней привычке, заколачивать гроб. Гвозди были довольно длинные. Леванчук следил за его движениями с жадностью, ему все казалось, что гвоздь пойдет криво и вонзится в мертвого.

Вогнав двумя короткими ударами последний гвоздь, бригадир взял гроб за один край; за другой край его взял вислоусый, и они рывком переставили его на веревки.

— Все отошли! Взялись! — велел бригадир.

Ленца из его голоса исчезла, да и остальные рабочие стали серьезными:

наступал самый ответственный момент.

Приминая насыпь, гроб разом подняли и стали спускать на веревках в яму. Он двигался короткими толчками, цепляя за края. Леванчук забежал с другой стороны и, вскочив на соседнюю оградку, чтобы лучше видеть, смотрел. Ему казалось, что гроб не пройдет — застрянет, но яма была вырыта удивительно точно.

— Куда?! — негромко крикнул вдруг бригадир.

Самый молодой не посмотрел на товарищей, которые перестали опускать дожидаясь, пока суженное место само пропустит тяжелый гроб, и слишком поспешно отпустил свой конец. Гроб опасно накренился. Парень растерялся и стал бестолково тянуть наверх, вместо того, чтобы, напротив, припустить, потому что веревки уже скользили. К счастью, вислоусый, опускавший на одной веревке с парнем, сориентировался и припустил свой конец. Гроб перестал накреняться и выровнялся. Вислоусый и бригадир переглянулись, что-то прошептав губами. На этот раз паренек не сплоховал. Они благополучно поставили гроб на дно вытянули веревки и отступив.

— По горсточке! По горсточке! — сказал Лямин, нашаривая пальцами слипшийся, довольно тяжелый ком, который он не бросил, а скорее мягко скатил в могилу.

Мать и жена кинули свои горсти, ударившиеся по крышке гроба почти одновременно. Фридман, глядя на них, тоже робко кинул маленькую щепотку затерявшуюся где-то в общей насыпи. При этом под ногти у него забилась земля и он с ужасом уставился на нее, испытывая жгучее желание немедленно вычистить ее.

Когда прощались второй раз, он, Фридман, стоял ближе других и уже почему-то смотрел на накрытое лицо без прежнего ужаса — привык. Его теперь притягивало другое: смотревшие в разные стороны ступни покойного, сверху закрытые покрывалом. Ступни эти казались почему-то теперь очень маленькими хотя в жизни у Бубнова был сорок третий или сорок четвертый размер. Когда нужно было вынуть из гроба цветы, он незаметно тронул одну ступню, ощутив крепкий носок ботинка. Ступня послушно последовала за его рукой, но когда он отпустил, вернулась на прежнее место.

Не дожидаясь, пока все кинут свои горсти, рабочие стали споро забрасывать могилу лопатами, сталкивая вниз вынутую ранее землю. Зоркий Леванчук разглядел, как в могилу скользнул первый червь, до сих пор благополучно пребывший в насыпи. Червь ударился о крышку и его тотчас завалило землей.

«Раздавило, небось», — подумал Леванчук.

— Землица мягкая, сухая, хорошо лежать Гришенька будет, — сказал Лямин с той же неискренней причитающей интонацией.

Шкаликов, видевший, что место, напротив, низкое и болотистое, возразил ему, высказавшись, что весной все провалится и надо будет поднимать. Его поддержал Полуян, сказавший, что у него в этих краях дача и что яблони не приживаются, так как от низкой почвенной воды гниют корни. Но едва произнеся слово «гниют», Полуян спохватился, что ляпнул лишнее и, круто поменяв мнение принял сторону Лямина.

— Поднимать придется, само собой, а так место сухое! — заметил он.

Лямин обратился с этим же вопросом к бригадиру.

— Всяко может быть. Как попадет… А вообще местечко ничего: тут все такие, — ответил тот уклончиво.

Снимая перчатки, он одобрительно смотрел, как вислоусый, с умело рассчитанной силой утрамбовывает землю плоской стороной лопаты и строит на могиле красивый возвышенный четырехугольник. Он работал так ловко и безошибочно, что видно было, что сам получает от этого удовольствие, как получали его и все, кто наблюдал за ним. Опростоволосившийся паренек не выдержал и, захотев помочь, тоже стал робко прихлопывать. Вислоусый досадливо отстранил его и, показав ему кивком, чтобы тот посыпал сверху еще земли продолжил работать один.

«Ловко как! Просто пасочка!» — с восхищением думал Леванчук.

Когда горка была готова, вислоусый дал всем на нее полюбоваться подправил, доведя до идеальной формы, а потом сделал непредугаданное:

перевернул лопату ручкой вниз и в двух местах вонзил ее в четырехугольник почти разрушив свою работу.

— Сюда венки! И обламывайте ножки у цветов покороче! — велел он.

Теперь уже все четверо рабочих сидели на корточках у насыпи, вкапывали и укрепляли венки, втыкали во влажную землю оборванные цветы. Некоторые, особо крепкие ножки, вислоусый в азарте перекусывал зубами. Вскоре холм заалел расцвел гвоздиками, розами, хризантемами.

— Вот так… Простоят теперь долго, если короткие… И свечки между…

Зажигайте, зажигайте… — восклицал вислоусый. Заметно было, что эта последняя часть работы доставляет ему особенное удовольствие. Остальные невольно подчинялись ему — даже и бригадир.

«Психологически верно… На бис работают, чтобы больше дали. Продуманный номер», — размышлял Полуян.

— Зажигалкой нельзя. Спички у кого? Пучком ставь!

Свечи загорелись и почти сразу погасли — ветер задул. Из снова зажгли и снова погасли. Только на одной огонек прыгал дольше других — радостный суетливый.

— Помянуть теперь! — пронесся шепоток.

Сестра жены достала бутылку, стаканчики, конфеты. Все, слегка уже уставшие от горя, торопливо и радостно разбирали, наливали, переговаривались.

— Ну, за Гришеньку! — сказал Лямин.

Шкаликов подышал в стаканчик, сделал суровое лицо и воинственно запрокинул тощий кадык.

* * *

Возвращались всё в том же автобусе. На жестяном листе, где прежде стоял гроб, Полуян обнаружил свою кепку. Это показалось ему дурной приметой, и он побледнел, отчего-то вспомнив, что по утрам у него иногда сильно стучит в ушах, а при этом в правом боку точно отдает иголкой… «Всё, бросаю курить:

перехожу на легкие, а потом совсем… И бег, бег по утрам», — пообещал он себе.

Поминки были похожи на сотни других. Стол, сдвинутый из трех других столов, тянулся через всю комнату. Закуски, рюмки, разномастные стулья сбежавшиеся со всей квартиры. Долго рассаживались, двигались, снова вставали.

Кто-то кого-то пропускал и через кого-то переходил. Разбили неудачно стоявшую салатницу. Перед фотографией поставили рюмку и накрыли ее куском черного хлеба.

— Куда чокаться лезешь? Не свадьба! — внушили Леванчуку.

О покойном сказали множество слов, которых никогда бы не сказали ему при жизни. Недостатки стали достоинствами, даже хамство, свойственное ему, что греха таить, стало твердостью и бескомпромиссностью.

Но к концу поминок продолжительность страдания так всех утомила, что словно сами собой, прозвучали два-три анекдота, принятые всеми благосклонно.

Вдова засмеялась было вместе со всеми, но, спохватившись, что теперь смеяться нельзя, виновато сказала: «Ему это было бы приятно!»

Сестра жены, рыдавшая очень искренно и безутешно, прервалась, чтобы сделать замечание ребенку, поставившему стакан на полировку.

Разговор за столом распался на несколько отдельных островков. На одном островке царствовал Лямин, на другом томная сестра жены, на третьем говорливая соседка с нижнего этажа, которую позвали помочь приготовить стол.

Прошел еще где-то час, и, устав от сидения, гости разбрелись по квартире.

Молоденький Леванчук с непривычки выпил слишком много, и его развезло.

Прохаживаясь по комнате, он машинально стучал себя пальцами по боковой части груди — там что-то глухо отзывалось. Некоторое время он прислушивался к этому звуку, потом же понял, что это ребра, а, значит, скелет. У него внутри скелет.

Эта мысль, в, общем, очевидная, никогда прежде не приходила ему. Нет, то, что у других есть скелеты, он отлично себе представлял, равно как и то, что другие умрут, но что это произойдет с ним… Это мысль поразила, испугала.

Он живо представил себе, как станет лежать в гробу, как станут ползать черви, как после останется от него один скелет с бочонком ребер, прикрепленных к позвоночнику. Вообразил он себе это очень красочно, и, представляя, знал что все так и будет, но одновременно все в нем сопротивлялось смерти, не допускало, что умрет и исчезнет. Быть не может, что это произойдет именно с ним. Не сумев сдержать в себе этого ужасного чувства, он бросился на кухню и встретил там Полуяна, горячо втолковывавшего что-то сестре жены.

Та курила, слушала и щурилась от дыма.

— У меня скелет… Понимаешь, скелет и, значит, я тоже буду там лежать, – крикнул Леванчук.

Полуян с досадой оглянулся на него:

— М-м-м… Где лежать?

— В гробу! Лежать и… и разлагаться!

Полуян погрозил ему пальцем:

— М-м-м… Не надо, ты лучше пей!

— Да не хочу я пить!

— М-м-м… Знаешь, иди-ка ты отсюда!

Леванчук повернулся и, задевая худыми запястьями за обои, пошел в комнату.

Он поспел как раз в момент, когда Фридман — не пьяный и не трезвый, а скорее благородно остекленевший — прощался с матерью покойного.

— А, Игорек… Пошел уже?.. Как же теперь без Гриши? Как же? — мать встав, неловким движением пригребла к себе Фридмана за затылок и стала с ним вместе раскачиваться, как прежде раскачивалась с покойником.

— Теперь вот иди, иди… — говорила она, не отпуская его.

— Да, пора уже… На работу завтра рано… Я вот что хотел: часы бы мне забрать… — сказал неловко Фридман.

— Какие часы?

— Позолоченные, «Seiko»…

Мать непонимающе заморгала и выпустила затылок Фридмана.

— Я давал Грише часы… тогда… весной… Увидел их на мне и загорелся.

Вы же знаете, как он всегда загорался, — поспешно пояснил друг детства.

Мать молчала.

— Вон и Катя подтвердит, что это мои часы… Я бы ничего, но они почти тысячу двести… не рублей… — Фридман, испытывая жуткое неудобство оглянулся на вдову.

Мать наконец поняла.

— Вот оно как… Нет уже твоих часов, — сказала она.

— Как нет? — растерялся Фридман.

— А куда ты смотрел, когда прощался?.. Куда? Знала я, что они твои? Я их уже после морга ему надела, чтоб не сняли… Ты сколько раз к гробу подходил?

Завела я их еще…

Фридман покраснел. «Как это все нелепо. Эта смерть, мои слова и то, как мы себя ведем… Как нелепо! Как я нелеп!» — подумал он.

Он хотел уже отойти, как вдруг к нему боком подскочила раскрасневшаяся вдова. Видно было, что она выпила лишнего и душа просит ссоры.

— Что этот хочет? — задиристо спросила она у матери.

— Ничего, я так, — с тоской сказал Фридман.

— Часы ему… Позолоченные. Говорит, что его, — через голову друга детства сказала мать.

— Вот пристал со своими часами!.. Гад ползучий! Обокрали его!.. Про часы вспомнил… Что теперь: откапывать? Мы откопаем: только скажи! Не хочу, чтоб он в мерзких твоих часах! — вдова замахала руками, разжигаясь еще больше.

— Не надо! Да я разве о том… — пискнул Фридман, но его никто не услышал.

Вдова метнулась к двери, за которой на площадке курили мужчины.

— Слушайте меня, да перестаньте вы курить! — закричала она.

К ней удивленно повернулись.

— Есть тут мужчины? Мужчины есть? — снова крикнула она.

— Ну… Чего?

— Дайте кто-нибудь денег! Дайте этому денег за его часы! Он хочет, чтоб откапывала Гришунчика! Я такая: я пойду, я откопаю… Иди, иди, не прячься! — с ненавистью выкрикивала вдова и, вцепившись в рукав, вытаскивала на площадку Фридмана.

— Да не надо! Не надо мне ничего! У нее истерика, разве не видно! – восклицал тот, выдергивая руку.

— Нет, надо! Надо откапывать! Не хочу быть должна такому… Всё бери! На! — вдова вдруг стала дергать обручальное кольцо. Кольцо застряло на костяшке но она всё равно сдернула его и бросила. Кольцо запрыгало.

«Зачем? Зачем? Господи!» — обреченно мелькнуло у Фридмана.

— А ну иди сюда! И-иди! — Шкаликов — взбудораженный, громовержущий хриплый — признак надвигающегося запоя — одной рукой пригреб его к себе за шкирку, а другой стал рыться у себя в карманах, комкая деньги и засовывая их другу детства за шкирку.

— Вот, еще вот… А черт… упало… подними…

— Да не надо мне ничего! — тонко крикнул Фридман и стал бросать деньги на пол, но его придержали и затолкали-таки бумажки за шиворот.

— Верни только! Убью!

— Вызывай лифт!

Толкая Фридмана в кабинку, Леванчук не удержался и дал ему по шее. При этом сам поскользнулся и упал. Шкаликов его поднял и оттащил. Лифт уехал.

Вскоре к шоссе, где можно было поймать такси, плача и размазывая слезы шел страдающий Фридман в домашних тапках. И мерещилось ему, что слышит он, как тикают в гробу погребенные часы Seiko.

Тик-так… Тик-так…

2001

КАЛИНЫЧЕВ

Калинычев проснулся рано, проснулся четко и без раскачки, мгновенно вклинившись в мир узким лезвием своего «я» и вспомнив, кто он, что он и зачем он. Еще не открывая глаз, он уже знал, что сейчас половина шестого. Присев на кровати, он не отказал себе в удовольствии посмотреть на стрелки, чтобы убедиться, что его внутренние часы не дали сбой.

Жена спала на боку, поджав колени, но одновременно как-то очень нелепо разметав руки. Калинычеву это всегда казалось легкомысленным. Бабка уже, а спит так же, как и в молодости, когда они только что поженились. С другой стороны, как именно должны спать бабки, Калинычев определенно не знал, поэтому от советов приходилось воздерживаться. От одеяла жены опять пахло лекарством.

Вот об этом точно надо будет поговорить.

Осторожно поднявшись, он вышел в коридор, постоял немного на кухне прислушиваясь к своим мыслям и вспоминая, что предстоит сегодня сделать.

Постояв, Калинычев пошел курить. Он всегда смолил в туалете: так у них было заведено. Специально для этого к двери была прикручена мыльница, к которой проволочным кольцом крепилась банка с водой — пепельница. К тому моменту, когда он утопил окурок в банке, а после аккуратно вылил ее содержимое в унитаз, день составился из осколков и стал единым и монолитным.

Потом, уже скользя по этому монолиту, Калинычев брился — брился особенно тщательно — взбивал кистью пену, оттягивал кожу на губе, задирал голову, делая доступными самые сложные для бритья места: под ушами, на изгибе скулы.

К семи часам утра он был уже готов.

Перед тем, как выйти, он еще раз внимательно оглядел себя в зеркало.

Калинычев был маленький, подтянутый, чем-то похожий на задиристого перепела.

Его голова с редкими рыжими бровями и мраморной, с чаинками веснушек лысиной напоминала старый бильярдный шар — с трофейного, германского еще бильярда долго простоявшего в правительственном санатории.

Треть жизни Калинычев проработал начальником участка в строительно-монтажном управлении и, выйдя на пенсию, так и не сумел успокоиться. Бегать, кричать, размахивать руками, ругаться — и все это с перерывами только для обеда и сна, стало для него насущной потребностью. Если бы его связали и просто посадили на стул без возможности движения, он умер бы в первые же сутки от вынужденной неподвижности.

Он был организатор по природе и не беда, что теперь никто уже его не слушал и никто ему не подчинялся. Он получал удовольствие от самого процесса руководства, а не от его результатов.

Вот и теперь, едва Калинычев вышел из дома, его общественные качества немедленно оказались востребованными. Усач, по размерам раздувавшего рубашку живота проглотивший арбуз, забуксовал на размытой обочине и, обходя «Жигуленок» кругом, зачем-то трогал выхлопную трубу.

Калинычев сразу откликнулся, засуетился.

— Эй, мужики! Доски тащите — подложить надо! С другой стороны заходи! Как толкаешь! На раз-два-три! Ты туда, ты к двери, а я по центру!

Невольно подчиняясь, подошли двое прохожих-мимохожих — отец и сын — совсем одинаковые, даже одинаково одетые. Чтобы определить кто из них производящее начало, а кто производное приходилось на секунду задумываться.

Жигуленок вытолкнулся до неинтересного быстро. Калинычев не успел даже встать по центру, как собирался, но все равно вся слава досталась ему.

Усач благодарно высунулся:

— Спасибо, дед! Подбросить?

Калинычев посмотрел, в какую сторону повернут нос машины, и, увидев, что не к станции, сказал:

— Не-а, отправляйся!

Жигуленок развернулся и поехал. Калинычев замахал руками, закричал, но усач не услышал. Тогда Калинычев плюнул, почистил штанину и пошел к остановке.

До города было час двадцать на новеньком, громыхающем незакрепленными верхними люками автобусе.

В городе Калинычев сделал еще пересадку и вскоре оказался у своего бывшего учреждения. Уже пару лет он здесь не был, не приходилось как-то. Толкая тяжелую двойную дверь с толстым витражного типа стеклом, поверх которого была еще ажурная решетка, Калинычев испытал странное чувство, будто чья-то ладонь мягко провела от шеи до середины лопаток. Если снаружи дом был все тем же, то внутри многое изменилось. Стены обшили пластиковой вагонкой, туалеты выложили сероватым под мрамор кафелем, буфет тоже кафелем, но красноватым. Только выбоины исшарканных ступеней бывшей губернской гостиницы купцов Сабашиных остались теми же.

На столе в приемной плавал разноцветными рыбками монитор. Секретарша – гладкая, громкая, грудь и зад — две почти равновеликие выпуклости — не знала Калинычева и стала его отгораживать от двери. Старик ощутил вдруг, что стал для этого учреждения чужим. Дом тот же, стены те же, та же береза в окне качается, а он чужой. Скверно. А сколько лет они для него качалась? Что за гадость время! С одной стороны оно поменялось, с другой осталось тем же.

Когда секретарша в третий раз сказала ему про приемные часы и попросила уйти, Калинычев слегка повысил голос. Выглянул начальник. Калинычева он вспомнил, но вспомнил смутно: когда он приходил в управление, тот уже почти ушел.

— Конечно, проходите! Присаживайтесь! Да вы же в том же кабинете — вот так совпадение! — рассыпая приветливый бисер, начальник с тоской смотрел на телефон. Ему хотелось поскорее отделаться. Он был молодой и скользкий, из вежливых. Такие не отказывают, а выскальзывают из рук, как рыба.

Калинычев, видя это, стал подробно рассказывать про полы и забор для почты. Он вечно устраивал какие-то дела. Иногда для себя, иногда не для себя – как получится.

— Короче. Много надо?

— Семьдесят кубов.

— Это пусть по своему отделу… Вот если они… На что я их спишу?

— На бумажку! — сказал Калинычев. Он тридцать лет так шутил.

— Не могу. Идите к Тарасюку, он по материалам…

— Я к тебе пришел.

— Как?! Я вам не «ты», — взвился начальник.

Калинычев объяснил. В своей нише он был поэт. Люди, которые сами кричат часто утихомириваются, когда кричишь на них. Главное сделать это достаточно уверенно. Калинычев умел. Но сейчас почему-то не вышло. Скользкий карп одолел подслеповатого коршуна. Одолел, не вступая в сражение — просто ушел в глубину.

Калинычев смирился.

— Печать на пропуск, — сказал он.

Секретарша посмотрела на него и ударила по бумажке штампом.

«Не на своем месте сидит. Не, напрасно они Остапчука турнули. Тот хоть вор был, но другим не давал. И баба у него обнаглела. Тискать тискай, а место должна знать,» — думал он, спускаясь.

Неудача как ни странно не огорчила Калинычева. На улице, на шумной площади, к которой сходилось сразу пять улиц и содержавшей в центре сквер с памятником, он приостановился, мысленно уточняя направление. Ему надо было еще кое-куда зайти.

Вскоре он был уже во второй городской больнице у доктора, которого знал так давно, что непонятно было, кто он ему: знакомый, недруг, друг. Когда-то доктор едва не женился на супруге Калинычева, всякое было — и ненавидели друг друга крепко и кулаки в ход пускали, да только давно все сгладилось. У доктора, правда, потом все не очень сложилось: женился — разженился, снова разженился. С другой стороны не факт, что с сегодняшней женой Калинычева было бы иначе.

Доктор, завершивший недавно обход заводил часы. Вначале он завел их, а потом уже поздоровался с вошедшим. Две мужские ладони сомнкнулись и разомкнулись. Ладонь Калинычева была сухой, ладонь доктора теплой и чуть влажноватой. Но дружелюбной.

— Беспокоит? — спросил доктор, слезая со стула и сдергивая с него подстеленную газету.

— Бывает.

Доктор положил Калинычева на кушетку, оголил ему живот и стал мять пальцами.

— Не тошнит? Так больно? Выделения с кровью бывают?

— А пошел ты на… Выделения ему… — сказал Калинычев.

Доктор не обиделся.

— Зачем тогда приходил?

— Поговорить.

— А что ж не поговорил?

— Расхотелось.

— Убери ноги…

Калинычев убрал, доктор сел рядом на кушетку.

— Тяжело тебе? — спросил доктор.

— Нормально.

— Это хорошо, что нормально. Она как?

— Ничего. Глотает только всякую дрянь.

— Ты не давай.

— Я и не даю. Думаешь, дурак?

Доктор хотел что-то сказать, но не сказал. Калинычев посидел еще немного и встал:

— Поживу еще?

— В больницу бы тебе на месячишко.

— Значит, поживу еще, — подвел черту Калинычев. — Ну прощевай, Кирилл! На автобус мне.

Вечером, перед сном уже, старик вспомнил, что у него осталось незавершенным одно дело.

Сел за стол, придвинул к себе лист бумаги и задумался. Потом надел очки провел ладонью от лба до затылка, ощутив костистую теплоту лысины, и стал быстро писать. Мелко исписанные строчки ложились ровно, не забегая на поля.

Таким же почерком Калинычев, когда работал, заполнял сметы и накладные.

«Главному редактору.

Два с половиной месяца назад, 15 сентября 2000 года был сбит машиной наш сын Калинычев Петр, 37 лет, при переходе дороги в районе автовокзала. О месте времени и подробностях происшествия мы узнали из газетной рубрики «Кто видел?»

Большое спасибо работникам газеты за оперативное освещение информации. Большая благодарность работникам «скорой помощи» (врач Е. К. Лолион, медбрат И. Карпов водитель А. А. Шмалько), которые доставили полуживого нашего сына в госпиталь где врачи боролись за его жизнь почти двое суток. Спасти жизнь нашему сыну не удалось, но все равно им низкий поклон. У сына остались жена Таисия и сын Игорь, ученик 7 класса.

Наш сын проработал четырнадцать лет мастером в дорожностроительном отряде при СМУ № 3 без замечаний и упреков со стороны руководства упомянутого предприятия. За годы работы им было получено три благодарности с занесением в личное дело и четыре почетные грамоты. Кроме того, ему неоднократно предоставлялась возможность проводить отпуск на базе отдыха «Тверца».

Гибель нашего сына, а их работника, на предприятии восприняли с болью.

Большое спасибо им за это от матери, жены и отца покойного. Особая благодарность председателю профкома Великанову Андрею Григорьевичу и главному инженеру Виктору Даниловичу Силаеву за сказанные ими хорошие слова.

Но будь проклят тот шофер, который сбил нашего сына и не остановился чтобы помочь ему. Лихач оставил матери, отцу, жене и всем родственникам слезы и скорбь.

Будь еще проклят тот шакал, который вытащил у полумертвого человека деньги.»

Поставив точку, Калинычев перечитал письмо. Смутно он чувствовал, что оно получилось совсем не таким, каким должно было. С другой стороны, все как будто было правильно и гладко. Нет, хорошее письмо, в газету именно такое и нужно…

Перед тем, как лечь спать, он еще покурил в туалете. Смыл окурок, он вернулся в комнату и лег. Засыпая, Калинычев подумал, что как будто все успел сегодня, что хотел. Вот только с женой не поговорил. Ну это и завтра успеется.

ИВАН КАЛИТА

НАСЛЕДИЕ СМИРЕННОГО СХИМНИКА АЛЕКСИЯ

14 ноября 1263 года в Феодоровском монастыре, что у Волжского городца умирал смиренный инок Алексий. С усилием дыша, он лежал на широкой дубовой кровати. Губы инока невнятно шевелились — он шептал молитвы. Порой в забытьи инок пытался приподняться. При этом лицо его становилось решительным, а пальцы тяжелой ладони сжимались, будто нашаривая рукоять меча.

В келье умирающего толпились братия и бояре. Слыша вокруг себя рыдания схимник внезапно разомкнул глаза и требовательно произнес: «Удалитесь и не сокрушайте души моей жалостью!»

Вскоре умирающий попросил причаститься Святых Тайн. Причастившись, он кротко посмотрел на бояр своих и братию и испустил дух.

В тот же час в далеком городе Владимире-на-Клязьме бывший здесь проездом митрополит Кирилл служил обедню в соборном храме. Внезапно он прервал службу и, не отрывая взора своего от купола церковного, произнес со слезами: «Братья зашло солнце земли Русской!.. Чада моя милая, знайте, что ныне благоверный князь Александр преставился на пути из Орды…»

На несколько мгновений в храме повисла гнетущая тишина, а затем кто-то стоящий в толпе отчаянно крикнул: «Погибаем!» Крик этот пробудил застывших в оцепенении людей, и сразу отчаянные рыдания наполнили храм…

Преставившийся в Феодоровском монастыре смиренный инок был славный русский князь, надежа и гордость земли Русской Александр Ярославич Невский, принявший в последние часы земной жизни постриг с именем Алексия.

* * *

Славный князь Александр Ярославич оставил этот бренный мир в черное для Руси время владычества татарского. Все великие города русские — Киев, Рязань Кострома, Ростов, Ярославль, Городец, Юрьев, Дмитров, Волоколамск, Тверь Торжок, Владимир, Козельск и многие иные лежали в пожарищах и лишь начинали отстраиваться на пепелищах. Запустели, обезлюдели селения, жители которых частью были перебиты, частью угнаны в Орду.

Со слезами повторяли на Руси слова епископа Владимирского Серапиона:

«Величие наше смирилось, красота наша погибла и в поношение и в постыд стала светло-светлая и украсно-украшеная земля Русская».

Особым позором для земли Русской было то, что и теперь в часы горести и унижений не прекратились бесконечные княжеские распри, из-за которых Русь и оказалась неспособной встретить татар во всеоружии. Лишь немногие, подобные славному князю Александру, оставались истинными печальниками земли нашей.

Многие же князья и ныне пытались греть руки на углях пожарищ…

Преемниками князя Александра на владимирском столе были братья его Ярослав Тверской и Василий Костромской, по смерти же Василия началась кровавая распря между сыновьями Невского — Дмитрием Переяславльским и Андреем Городецким.

Сражаясь с родным братом за великое княжение владимирское, Андрей Городецкий несколько раз водил на Русь татар и, наконец, взял над Дмитрием верх.

В ту же пору, в самом незначительном из владений владимирских — Москве маленьком городке на границе Суздальской земли, подрастал младший сын Александра Невского — Даниил, родившийся всего за два года до кончины отца своего.

Удел, доставшийся Даниилу, был так мал и незавиден, что никто из северо-восточных князей не зарился на него. Москва и отрок Даниил были забыты на долгие годы и постепенно подрастали, укреплялись, входили в силу…

СВЯТОЙ ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ДАНИИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Ведал ли кто, что при Данииле приграничный городок Суздальской земли переживёт второе рождение? Давно ли стояла здесь богатая усадьба опального боярина Кучки, в которой в 1147 году встречался Юрий Долгорукий со Святославом Ольговичем, и последний, послав впереди себя сына Олега, подарил Юрию ручного барса? За сто с небольшим лет Москва выросла в бойкий торговый городок, а затем и в укрепленный город, где останавливались купцы и где скапливалось множество товаров.

«Мала твоя Москва, князь, да хорошо стоит: в самом нутре Русской земли.

Куда ни пойдешь с товаром — рекой ли конно ли — никак нас ни минуешь. Сам ведаешь, проходит здесь дорога из Южной Руси на северо-восток; другая дорога ведет из Новгорода и Волоколамска по Москве-реке и Оке на Среднюю и Нижнюю Волгу али же по Дону к Азовскому и Черному морям», — учил подрастающего Даниила дьяк Онуфрий.

Проплывая извилистым течением Москвы-реки, смотрят пораженные купцы, как разрастается на прибрежных холмах дивный город. От пристаней до самого вала толпятся в беспорядке многие ремесленные строеньица — кузни, скотобойни портомойни, в которых, не умолкая ни на миг от утрени и до вечерни, кипит жизнь.

Наметанным хозяйским взглядом (поди не обманешь!) окинув бойко строящийся городок, перекрестится проплывающий купчина на купола и непременно скажет:

— Видать, богатеет Москва при князе-то Даниле Александровиче. Дай Бог ему здравия на долгие годы… Коли так пойдет, годков через десяток перещеголяет она и Суздаль, и Владимир… Родион, олух, куда мимо плывешь? Сказано тебе заворачивай к пристани — зайдем в церковь Божью, помолился, а опосля на Торг наведаемся.

* * *

Год от года с изменением направления торгового пути от Балтийского моря к Сурожскому возрастало значение Москвы. Прежний Днепровский путь «из варяг в греки», по которому в былые времена, хоронясь печенегов и половцев, ходили порогами купцы-гречники, совершенно захирел после нашествия татар. Некогда богатые и славные города его и поселения превратились в руины, пашни же и нивы поросли лесами, в которых бродили лишь дикие звери.

Архимандрит Пимен, ездивший в Царьград через Кафу, писал о том с тоской:

«Путешествие сие было печально и уныло; повсюду совершенная пустыня; не видно ни городов, ни сел; там, где прежде были красивые и цветущие города теперь только пустые и бесплодные места. Нигде не видно человека; только дикие животные: козы, лоси, волки, лисицы, выдры, медведи, бобры и птицы: орлы гуси, лебеди, журавли и другие во множестве встречаются в этой пустыне».

Вот как было ныне, а давно ли говорили о Руси:

«О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми, удивлена еси реками и кладязьми месточестьными горами крутыми, холми высокыми, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами — всего еси испольнена земля Руская, о прававерьная вера християньская!»

Ну как бы там ни было, а Русь продолжала жить.

* * *

Сев на московское княжение еще грудным младенцем, Даниил, входя в возраст всё больше становился похожим на своего знаменитого пращура — Всеволода Большое Гнездо. Тот же взгляд, будто чуть усталый и полусонный — да только обманешься, коли поверишь, — тот же тонкий нос, глубокие, рано залегшие складки на лбу. Разве только волос у Даниила посветлее и покурчавее, и борода не такая густая, как у Всеволода, начинается не от самых скул, но пониже придавая всему лицу выражение кротости и миролюбия.

Благодатно чередуется в веках кровь Мономахова и Ярославова: дед подобен внуку, а сын правнуку. Воин чередуется с хоромником — строителем, сын же хоромника снова неукротимый воин.

Вот и Даниил, сын отважного воина Александра Невского, хоромник. Горячо, с увлечением обустраивает он свой удел, неутомимо собирает его по имениям, по пустошам, по малым крохам. Зовет к себе ремесленников, торговцев, крестьян – весь обнищалый, разоренный татарами люд с южных запустелых земель.

Нередко вовлекаемый своими старшими братьями Андреем и Дмитрием в усобицы Даниил держит себя умеренно и осторожно, стараясь по возможности примирить враждующих.

Не раз бывает, что перед самыми лютыми сечами, когда Андрей Городецкий наводит татар на Русь, подобно тому, как некогда наводил Олег Гориславич на Русь половцев, смятенный Даниил посылает братьям грамоты, моля их образумиться:

«Братья, одного отцы мы дети, почто губим достояние его на радость поганым, на горе земли?»

* * *

Однако, будучи по натуре своей незлобив и кроток, Даниил был и отважен подобно отцу своему Александру, и, когда это было необходимо, умел твердой рукой расправиться со своими недругами. Так, поневоле сражаясь однажды против рязанского князя Константина, наведшего на него татар, Даниил с малой дружиной отважно устремился на приведенную татарскую рать и совершенно разбил ее.

Самого же князя Константина пленил и привел в Москву.

Несколько месяцев после того вся Москва пребывала в большом беспокойстве:

опасались, что татары придут с большим войском мстить за своих, как часто это бывало. В московских храмах денно и нощно шли служения — и отмолили, спасли Москву от нашествия.

В 1302 году, незадолго до своей кончины, князь московский Даниил получил значительное приращение к своему уделу. Его бездетный племянник Иван Дмитриевич по смерти своей оставил Даниилу свое богатое Переяславльское княжество.

Теперь, объединенное с Переяславльским, московское княжество сделалось вдруг одним из сильнейших во всей северо-восточной Руси, соперничая в величии своем разве что с Тверским. Неудивительно, что между двумя этими славными княжествами, по наущению врага рода человеческого, должна была вспыхнуть искра раздора. И эта искра, тлеющая до времени скрытно, вспыхнула несколькими годами спустя.

Однако великому князю Даниилу Александровичу не суждено было дожить до этого часа.

Вскоре после того, в 1303 году, почувствовав приближение смерти, Даниил принял схиму в построенном им на берегу Москвы-реки монастыре в честь Даниила Столпника.

— Ведайте, я не ваш князь боле, но схимник, замаливающий грехи свои, — со слезами сказал он боярам своим.

Смирение князя было столь велико, что он назначил положить свое тело не в храме, но на общем братском кладбище монастырском.

Господь не оставил князя Даниила, наградив его за подвиг земной жизни.

Мощи его были обретены нетленными и прославлены многими чудесами. Православная церковь причислила великого князя Даниила к лику святых.

«Я УСТУПАЮ, ИБО НЕ ХОЧУ ГРАБИТЬ РУССКУЮ ЗЕМЛЮ»

На другой год после князя Даниила скончался и старший брат его Андрей Городецкий, великий князь владимирский. Его крамольные и своевольные бояре после смерти Андрея переехали частью к Тверскому князю Михаилу Ярославичу частью — к Юрию Московскому, старшему сыну Даниила, севшему на Московское княжение после отца.

Тверь, богатый торговый город, стоявший в верховьях Волги, разрастался столь же стремительно, сколь и Москва и потому, наряду с Москвой и Владимиром претендовал на старшинство в Русской земле.

И потому тверской князь Михаил имел основания быть недовольным Москвой считая себя обойденным при разделе наследства переяславльского князя Ивана которое целиком перешло к московским князьям.

«Отберу у Юрия Переяславль, довольно ему будет и одной Москвы», — говорил Михаил боярам своим.

Но — нашла коса на камень. Снова таинственно взыграла мономахова кровь…

Решителен Юрий, крутенек — не хоромник уже, как отец его, но воин подобный деду своему Александру Невскому. Такого криком не устрашишь и тверским арапником из седла не выбьешь.

Не только не желает Юрий отдавать Михаилу Тверскому Переяславль, но и на освободившийся Владимирский стол задумчиво поглядывает.

Несколько раз посылал Михаил Тверской бояр, требуя у Юрия признать его старшинство и добром уйти из Переяславля, Юрий же только посмеивался, отсылая бояр с пространными велеречивыми грамотами, на которые издревле мастаки были московские дьяки. На словах же говорил куда понятнее:

— Передайте князю вашему: «Переяславля хочешь? Так поди возьми, да не споткнись на пути-то…»

Михаил Тверской пребывал в сомнении, не зная, что ему делать: ехать ли в Орду за ярлыком на великое княжение, либо собирать рати на Юрия. Да только не ясно еще, чья возьмет, уж больно Москва в силу вошла. Не сковырнешь ее без татар.

Возможно, долго еще решался бы Михаил, да только подзуживали его постоянно бояре — свои и владимирские перебежчики:

— Подумай, князь, давно ли Москва деревенькой была, а уж чванится. Почто Юрию и братьям его в Переславле сидеть? Нынче там сидят, завтра во Владимир на старший стол запрыгнут. Ты же, княже, нынче старший в роду Всеволода Большое Гнездо, а стало быть и на Руси.

— Так-то оно так, да только Москва-то не больно нам кланяется, — с сомнением отвечал Михаил. — Что ж посоветуете, бояре?

— Ты, князь, не медли, ступай в Орду за ярлыком да поторопись, а то опередит тебя Юрий Московский. Мы же в ту пору, как пойдешь ты в Орду похватаем братьев Даниловичей, сколько сможем, сами же пойдем с ратью под Переяславль и возьмем его.

Послушавшись бояр, Михаил отправился в Орду. Вскоре, проведав об этом туда же заспешил и Юрий Московский.

Когда он проезжал через Владимир, митрополит Максим стал уговаривать его не ходить в Орду и не спорить с Михаилом, обещая, что Михаил даст ему волостей, каких он пожелает. Юрий же отвечал туманно: «Я иду в Орду так, по своим делам, а вовсе не искать великого княжения».

Истинной же причиной поездки Юрия в Орду было беспокойство его по поводу Переяславльского княжества, которое, будь на то воля хана, легко могло быть отнято у Москвы и отдано Михаилу Тверскому.

Покидая Москву, Юрий оставил вместо себя на княжении брата своего Ивана Даниловича, поручив ему оборонять город в свое отсутствие.

Здесь мы впервые встречаемся с главным героем нашим Иваном Даниловичем Калитой, другим сыном покойного Даниила. Он был в те годы очень юн, едва ли двадцати лет, но уже известен на Руси как храбрый и деятельный князь поразительно схожий лицом и предприимчивым нравом с отцом своим. Впрочем прозвище Калиты получил он много позднее, тогда же говорили о нем просто, как о сыне Даниила Московского — Иване, брате Юрьевом.

* * *

Вскоре после отъезда Юрия тверские бояре перешли к решительным действиям против Московского княжества. Безуспешно попытавшись перехватить и пленить на дороге в Орду самого Юрия, которого спас быстрый конь его, они внезапно напали на Кострому и захватили сидевшего тут третьего сына Даниила — Бориса.

Вскоре же остававшийся в Москве Иван Данилович получил дурное известие из Твери. Гонец, переодетый купцом, передал ему грамоту от одного из верных Москве бояр:

«Князь, поспеши! Акинф с великой ратью идет под Переяславль, дабы взять его для Михаила.»

Прочитав в грамоте, кто стоит во главе тверских полков, Иван Данилович посуровел лицом. От боярина Акинфа не стоило ждать добра. Прежде служил он у Андрея Городецкого, от Андрея перебежал к Даниилу Московскому, от Даниила же Московского, будучи обойден бывшим киевским боярином Родионом Несторовичем Акинф, злобясь и пылая жаждой мщения, перебежал к Михаилу Тверскому, и с тех пор копил злобу на Москву.

Не медля ни дня, Иван Данилович с небольшой дружиной поскакал в Переяславль, велев старшему боярину Родиону Несторовичу, тому самому, на которого злобился Акинф, собирать полки и идти следом за ним.

Едва успев прибыть с дружиной в Переяславль, Иван Данилович был взят Акинфом в осаду.

— Не выстоять нам, князь. Лучше откроем им ворота, — говорили малодушные переяславльцы, наблюдая со стен, как тверичи готовятся к штурму.

— Отобьемся. Не силой ратей города берутся, а трусостью защитников, – отвечал им Иван Данилович.

Три дня князь Иван мужественно отбивался из города, на четвертый же день на выручку ему явился Родион Несторович и зашел тверичам в тыл.

Увидев со стен знакомый стяг, Иван Данилович, не мешкая, сделал вылазку из города и разбил взятые в клещи тверские полки. В кровавой сече боярин Родион Несторович собственноручно убил Акинфа и, насадив голову его на копье, поднес ее Ивану, сказав:

— Вот, господин, твоего изменника, а моего местника голова!

Не одобрив такой жестокости, Иван велел с честью похоронить боярина и всех павших в бою тверичей.

— Не дело нам глумиться над костями наших павших братьев. Под одним Богом ходим: сегодня они пали, а завтра наш черед наступит, — сказал он, пригласив священников переяславльских отпеть погибших.

* * *

Тем временем Михаил и Юрий почти одновременно достигли Орды и явились к хану Тохте. Тохта не стал вдаваться в степень старшинства русских князей, и ясно заявил, что ярлык получит тот, кто больше заплатит за него.

Михаил тверской, услышав об этом, поднял такую цену, что Юрий и все бывшие с ним бояре ужаснулись, отлично зная, что увеличение и без того огромной дани принесет Руси верное разорение.

Не пожелав участвовать в этом торге, Юрий сказал Михаилу:

— Отец и брат, ты даешь больше: я уступаю, ибо не хочу грабить Русскую землю.

Так ярлык на великое княженье достался Михаилу Тверскому. Для Москвы же настали нелегкие времена.

«ПОЛОЖУ ДУШУ МОЮ ЗА МНОГИЕ ДУШИ»

Мученическая кончина Михаила Тверского

Вернувшись из Орды с ярлыком и узнав о поражении своего войска и гибели Акинфа, Михаил Тверской пошел на Юрия войной, однако Юрий с крепкой засадой заперся в Москве. Видя, что приступом Москву не взять, Михаил пожег пригороды и, заключив с Юрием мир, вернулся в Тверь.

В тот же месяц Михаил послал наместников своих в Новгород, велев сказать:

«Буду вам князь». Новгород, не желавший ссориться с татарами, давшими Михаилу ярлык, принял тверских наместников с честью и посадил у себя. Однако вскоре наместники стали притеснять новгородцев, творя им многие обиды, и новгородцы затаили на Михаила зло.

Собравшись на вече, они решили изгнать наместников, что и сделали. В ответ Михаил захватил Торжок и перекрыл подвоз хлеба в Новгород. Для города стоявшего на неплодородных землях и не имевшего своего хлеба, это означало верный голод и, проголодав одну зиму, новгородцы смирились. Весной, в самое распутье, новгородский владыка Давыд поехал в Тверь заключать с Михаилом мир.

Приняв владыку, Михаил согласился «отворить ворота» для обозов и вновь послал своих наместников в Новгород, взяв с него за мир 1500 гривен серебра.

Разумеется, тверские наместники не стали после этого случая великодушнее, и подати, которыми они облагали новгородские земли, не уменьшились.

Тем временем, не веря заключенному с Михаилом Тверским миру, Юрий торопливо укреплял Москву, одновременно усиливая всеми возможными средствами свое княжество. Всего за два года ему удалось присоединить к своему уделу Коломну, воспользовавшись смертью у него в плену рязанского князя, некогда плененного отцом его.

Мир с Тверью был недолгим. Через два года Михаил вновь подошел к Москве бился под ее стенами, вновь сжег пригороды, но ушел, так и не взяв города.

* * *

В 1313 году в Орде умер старый хан Тохта, и новым ханом стал племянник его Узбек. Узнав о смерти Тохты, Михаил Тверской вновь заспешил с богатыми дарами в Орду, желая получить ярлык на великое княжение и от Узбека.

Отсутствием Михаила решились воспользоваться новгородцы, чтобы с помощью московского князя избавиться от притеснений тверского.

«Хотим тебя на княжение», — послали сказать они Юрию.

Получив от новгородцев приглашение, Юрий сначала послал в Новгород Федора Ржевского, который схватил всех тверских наместников, а затем и сам приехал вместе с братом Афанасием. Пишет летописец: «Рады были новгородцы своему хотению.»

Узнав о произошедшем, Михаил впал в ярость. Вскоре многими дарами он убедил Узбека продлить ему ярлык на великое княжение, сам же, взяв с собой татар, отправился наказывать Новгород за изгнание его наместников.

Самого же князя Юрия Узбек по наущению Михаила велел звать в Орду на суд:

«Коли добром не явишься, князь Гюргий, пошлю войско разорять земли твои».

Многим плачем провожали новгородцы Юрия, когда уезжал он в Орду. Не чаяли что вернется он назад живым. Вскоре после отъезда Юрия в новгородские земли прибыл с татарскими ратями Михаил Тверской. Новгородцы вышли со своими полками к Торжку, но были совершенно разбиты и принуждены были просить Михаила о пощаде.

Не желая идти на штурм города, ибо тогда он был бы совершенно разграблен татарами, а ему самому бы ничего не досталось, тверской князь согласился на мир, стребовав с Господина Великого Новгорода чудовищный откуп в 50 тысяч гривен серебра. Кроме того он до основания разрушил кремль в Торжке, который был для Новгорода исключительно важным приграничным укреплением.

Казалось, теперь, получив ярлык на великое княжение и собирая дань со всех земель, князь Михаил окончательно получил первенство на Руси.

— Быть Твери главным городом, а Москве ей вовек кланяться.

— Ничего — покланяется, шея-то не дерево сухое — от поклонов не сломается.

Ну, а коли не похотят кланяться, возьмем Москву на щит и сроем ее, как Торжок — рассуждали тверские бояре.

Московские бояре отмалчивались, с беспокойством ожидая известий от Орды. И известия эти вскоре последовали, да еще какие — которых и никто предугадать не мог…

* * *

Провожая князя своего Юрия Даниловича в Орду, в Москве уверены были, что суждено ему сгинуть там без следа, головой заплатив за самоуправство в Новгороде. Однако Юрий недаром был внуком Александра Невского и сыном премудрого и острожного Даниила Московского. Ставить на нем крест было еще рано.

Оказавшись в Орде и представ перед Узбеком, Юрий сумел не только отвести от себя все обвинения, но и завоевать симпатию хана своим спокойным мужеством.

Проведя в Орде более года и часто выезжая с Узбеком на охоту, Юрий вскоре так полюбился хану, что тот выдал за него сестру свою Кончаку, которую Юрий крестил с именем Агафьи. Породнившись с ханом, Юрий получил от него ярлык на великое княжение и отбыл на Русь со своей молодой женой и ордынским начальником Ковгадыем, посланным проводить его.

Узнав о возвращении Юрия, Михаил Тверской вышел ему навстречу со своими полками. Рати встретились в 40 верстах от Твери, вблизи села Бортенева. Здесь произошла злая сеча, в которой Юрий, не ожидавший отпора, был разбит наголову и едва сумел бежать с небольшой дружиной в Новгород. В плену у тверичей оказалась молодая княгиня Кончака, брат Юрия Борис и множество других знатных пленных.

Хитрый Ковгадый, видя победу тверского князя, понял, что ему и его татарам несдобровать, если они вступят в битву. Тогда он велел орде своей бросить стяги и отступить, а на другой день послал к Михаилу с миром и поехал к нему в Тверь. Михаил принял его, и Ковгадый стал говорить ему:

— Мы с этих пор твои, да и приходили мы на тебя с князем Юрием без ханского приказа, виноваты и боимся от хана опалы, что такое дело сделали и много крови пролили.

Татарин говорил столь убедительно, что Михаил поверил ему. Получив от тверского князя богатые дары, Ковгадый отбыл в Орду и там стал клеветать на Михаила, обвиняя его во всевозможных преступлениях против Узбека.

Тем временем, сойдясь еще раз для битвы, Михаил и Юрий не стали биться, а заключили между собой перемирие.

«Не станем, брат и отец, проливать кровь православную, пойдем в Орду и там пусть рассудит нас хан», — сказал Юрий Данилович.

«Да будет по мысли твоей», — отвечал Михаил.

Соглашаясь идти в Орду, тверской князь не ведал, что против него в Орде уже составился заговор. Коварный Ковгадый, уверивший Михаила в своей искренней дружбе, оклеветал его и настроил против него Узбека. Узбек вначале колебался не веря Ковгадыю, но тут случилось так, что любимая сестра Узбека — Кончака внезапно скончалась в плену у Михаила, а Ковгадый, оповещенный об этом уверял, что она отравлена тверским князем. Это окончательно предрешило судьбу Михаила.

— Вызвать его в Орду на суд! Если же не приедет, пусть пеняет на себя, – велел Узбек.

* * *

Уже по дороге в Орду Михаил убедился, что оклеветан перед ханом. Когда он был во Владимире, к нему явился посол из Орды по имени Ахмыл и сказал ему:

— Хан призывает тебя! Если не поспеешь в месяц, уже назначена рать на города твои: Ковгадый обнес тебя перед ханом, сказав, что не бывать тебе в Орде.

Испугавшись за отца, сыновья Михаила Дмитрий и Александр стали говорить ему:

— Отец! Не езди в Орду сам, но пошли кого-нибудь из нас. Сам видишь ныне что хану тебя оклеветали.

Михаил же, помолившись, твердо отвечал им:

— Хан зовет не вас и никого другого, а моей головы хочет. Если не поеду вотчина моя вся будет опустошена и множество христиан избито; после когда-нибудь надобно же умирать, так лучше теперь положу душу мою за многие души. Без воли же Божьей и волос не упадет…

Уже предчувствуя беду, Михаил разделил между сыновьями удел свой и написав духовное завещание, под плач княгини, сыновей и бояр отправился в Орду.

Найдя Узбека при устье Дона, Михаил одарил всех князей ордынских, всех ханских жен и самого хана и стал ждать решения своей участи.

Неустанно подстрекаемый Ковгадыем, Узбек вызвал к себе обоих русских князей и сказал своим вельможам:

— Сотворите суд князьям этим. Правого — одарю, виноватого — казню. Судьей же и обвинителем назначаю слугу своего Ковгадыя.

Этим выбором судьи решение было уже, по сути, предопределено. Да и разве может праведный судья, быть одновременно и обвинителем?

Услышав, что судить его будет недруг его Ковгадый, Михаил упал духом; Юрий же, напротив, ободрился.

Вскоре Михаила привели в собрание вельмож ордынских, где Ковгадый зачитал ему обвинение:

«Ты был горд и непокорлив хану нашему, ты позорил посла ханского, бился с ним и татар его побил, дани ханские брал себе, хотел бежать к немцам с казною и казну в Рим к папе отпустил, княгиню Юрьеву отравил».

Всё это было явной ложью. Михаил защищался, но тщетно. Его связали отобрали у него платье, отогнали бояр, слуг и духовника, и, наложив на шею тяжелую колоду, повели за ханом Узбеком. Узбек же, почти забыв уже о Михаиле направлялся тогда на грандиозную охоту, подобную тем, что устраивал некогда покоритель Вселенной Чингиз-хан. Одних загонщиков, которые, в угоду Узбеку и его вельможам, должны были сгонять зверей с Кавказских хребтов, было собрано несколько сотен тысяч — со всех покоренных монголами народов.

Так в последние дни земного своего пути Михаил мог видеть лишь величие татар и скорбеть о своей судьбе и судьбе народа своего.

* * *

Днем, кроме стражи, тверского князя сопровождал лишь один отрок, данный ему в услужение. Ночью же руки и шею Михаила забивали в колодки, и князь которому колодки не давали лечь, читал псалтирь. Отрок же сидел перед своим закованным господином и переворачивал страницы. Порой отрок засыпал, и Михаил не желая тревожить его, перечитывал многократно одни и те же строки, вникая в глубокий их смысл…

Многие прежние грехи простились Михаилу за эти часы страданий…

Однажды днем, когда руки князя были раскованы, к нему подъехал незнакомый татарин и негромко, чтобы не слышала стража, сказал, что поможет Михаилу бежать, если тот одарит его.

— Князь, лошади готовы, я же буду проводником! Когда завтра на заре Узбек поедет на охоту со всеми слугами, ты спасешь свою жизнь.

Это было величайшее искушение, однако Михаил, собрав весь дух свой отказался.

— Если я один спасусь, — сказал он, — а людей своих и сына оставлю в беде то какая мне будет слава?

Вскоре, завершив охоту, Узбек остановился под городом Дедяковым и стал здесь лагерем. Спустя двадцать четыре дня, Ковгадый велел привести Михаила на торг и, поставив его на колени, сказал, глумясь:

«Слуги, почему не снимете с него колоду? Разве не ведаете, что завтра хан простит его?»

Слуги же, заранее подговоренные, отвечали:

«Завтра и снимем, как ты говоришь».

«Как вы жестоки, слуги! — отвечал с притворной жалостью Ковгадый. — Ну по крайней мере поддержите колоду, чтоб не отдавила ему плеч».

Посмеявшись на Михаилом, Ковгадый велел увести его. Когда же Михаила вели через торг, князь пришел в изнеможение и присел на бревно отдохнуть. Тотчас вокруг него собралась бывшая здесь же на торгу толпа греков, немцев и литвы и стала со смехом показывать на него.

Тогда один из русских бояр сказал Михаилу:

— Господине! Видишь, сколько народа стоит и смотрит на позор твой, а прежде они слыхали, что был ты князем в земле своей. Пошел бы ты в свой шатер чтобы не видели они твоего посрамления.

Михаил с трудом поднялся и побрел прочь. Отрок же придерживал его колоду.

* * *

Спустя день князь попросил священников отпеть ему заутреню, часы, прочел со слезами правило к причащению, исповедался и призвал сына своего Константина, чтобы объявить ему последнюю свою волю.

Простившись с сыном, Михаил в смятении душевном попросил:

— Отрок, открой мне псалтирь, очень тяжело у меня на душе.

Отрок открыл ему псалтырь и открылся псалом: «Сердце мое смутися во мне, и страх смертный прииде на мя».

— Что значит этот псалом? — спросил князь у священников, те же, не разъясняя, поспешили указать ему на другой псалом: «Возверзи на господа печаль свою, и той тя пропитает и не даст вовеки смятения праведному».

Когда Михаил закончил читать псалмы, в шатер вбежал отрок, стоявший снаружи:

— Господине! Приближаются сюда Ковгадый и князь Юрий Данилович со множеством народа.

Бояре и сын Константин устрашились, Михаил же сказал твердо:

— Знаю, зачем они идут, чтобы убить меня. Бегите же все к ханше, а то как бы и вас не убили со мной.

Константин и бояре, боясь Ковгадыя, поспешили удалиться к ханше. Юрий же Московский и Ковгадый, не подходя к шатру, остановились на торгу. В шатер же к Михаилу послали убийц.

Вскочив в вежу, убийцы схватили Михаила за колоду и ударили его об стену так что вежа проломилась. Когда же Михаил поднялся на ноги, убийцы повалили его на землю и стали бить ногами. Наконец один из них по имени Романец видимо, славянин, выхватил нож и, ударив им Михаила в ребро, вырезал сердце.

Вслед за тем имущество убитого князя разграбили татары, а тело мученика бросили на торгу нагим.

Подъехавший Юрий велел своим слугам прикрыть тело, положить его на доску и привезти на телеге в город Маджары. Из Маджар повезли тело в Русь и похоронили в Москве в Спасском монастыре.

После же, когда между сыновьями Михаила Тверского и Юрием Московским был заключен мир, тело Михаила было привезено в Тверь и отдано скорбной вдове его — княгине Анне Кашинской.

За свою мученическую кончину, искупившую все былые согрешения его, князь Михаил Ярославич Тверской причтен был православной церковью к лику святых.

Господи, введи нас всех в Царствие Твое с душою чистой и непоруганной!

«НАСТАЛ, ВИДНО, МОЙ ЧЕРЕД…»

Энергичный Московский князь Юрий Данилович ненамного пережил своего соперника. Клевета, пущенная им и сразившая Михаила Тверского, в скором времени обернулась против него самого.

В 1324 году подросший сын Михаила Тверского — Дмитрий Грозные Очи пожелал отомстить за своего отца. Он отправился в Орду и перед ханом обвинил Юрия в утайке татарской дани, которую тот по повелению хана собирал на Руси. Узбек поверив клевете, дал Дмитрию ярлык на великое княжение, а к московскому князю отправил грозного посла Ахмыла звать его к ответу.

Плосколиц Ахмыл, жирен. В семь халатов одет — стоит в тереме отдувается… Кажется добряком, да только все знают на Руси: мягко стелет, да жестко спать.

— Радуйся, Гюргий-князь, зовет тебя хан наш Узбек, чтобы наградить паче всех князей русских. Будешь ты сидеть перед ханом на большем месте и получать из руки его куски жирной баранины. Нет в Орде чести большей… Придешь ли?

Узкие глаза татарина, смотрящие в пол, поднялись и сверкнули.

— Передай хану: буду в Орде, — ответил князь.

Отпустив Ахмыла с дарами, Юрий стал собираться в Орду.

— Не покидай нас, княже! Сам ведаешь, не за добром приезжал Ахмыл. Нельзя верить его льстивым словам. В прошлый раз присылал его хан к Михаилу… – предупреждали его бояре.

Юрий и сам знал, что Узбек зовет его не с добром, а по проискам тверских князей, но отказаться было нельзя. Прояви он малодушие и не явись, за ослушание пришлось бы платить всей земле Московской, да не гривнами — кровью.

На московском столе оставил Юрий брата своего Ивана Даниловича, которому и прежде приходилось княжить в Москве во время длительных отлучек его в Новгород и в Орду.

— Прощай, Иван. Не поминай лихом! Если не на этом свете свидимся, то на том. У Бога смерти нет, — сказал Юрий.

— Прощай и ты, брат, — со слезами целуя его, отвечал Иван Данилович.

— Тебе одному скажу. Видит Бог, как тяжело у меня на сердце. Будь моя воля, не ехал бы, но, коли останусь — ведаю, пришлет Узбек рать и вырежут всех в вотчине нашей.

Перекрестившись, Юрий принял благословение, и, сев на коня, с немногими боярами отправился в путь.

В воротах конь его споткнулся, а потом, не желая идти, упрямился и то и дело оборачивал морду к городу. Юрий же, неприятно пораженный этим, веле привести ему другого коня.

— Настал, видно, мой черед платить за грехи, — сказал Юрий.

* * *

Путь в Орду вышел для московского князя долгим и опасным.

Тверские бояре, как и прежде, стерегли его на всех дорогах, желая схватить и доставить в Орду своими руками, сказав: «Вот преступник! Не своей волей приехал он на суд, но нашей!» Чтобы не быть плененным, Юрию приходилось выбирать окольные пути, но все равно возле Ярославля он едва не был захвачен братом Дмитрия Грозные Очи Александром Михайловичем — и отбился лишь чудом.

Наконец окольной дорогой через Пермь Юрий прибыл в Орду и предстал перед ханом. Узбек принял его плохо и, едва взглянув на дары, послал за Дмитрием Грозные Очи.

Войдя в шатер, Дмитрий Грозные Очи поклонился хану и обратился к Московскому князю:

«Ведаешь ли, Юрий, что нынче за день?»

«Не знаю того.»

«Ведай же: нынче канун казни отца моего Михаила! Привело же нас небо встретиться в этот день!»

В следующий миг Дмитрий Грозные Очи выхватил меч и зарубил Юрия Даниловича на глазах хана Узбека.

Так погиб князь Московский Юрий. Дмитрий Грозные Очи пережил его ненамного: по ордынскому обычаю, все совершившие убийство без приказа хана должны были быть казнены. Так случилось и с Дмитрием…

ИВАН КАЛИТА НА КНЯЖЕНИИ МОСКОВСКОМ

По смерти Юрия Московского старшинство в Данииловом роде перешло к брату Юрия — Ивану.

Оплакав брата, Иван Данилович стал единолично княжить в Московской волости. Первым поступком его было призвание в Москву из Владимира митрополита Петра, с которым он и прежде был очень близок духовно. Этим поступком князь Иван желал положить благое начало своему княжению.

В ту пору митрополиты русские уже прочно обосновались в северной Руси перенеся туда в 1299 году престол свой из разоренного Киева.

Митрополит Петр давно уже всем сердцем любил Москву, в которой часто останавливался для отдыха во время частых своих путешествий по Русским землям.

Главной же причиной переезда митрополита Петра в Москву, была глубокая душевная привязанность его к Ивану Даниловичу, в котором прозорливо видел он спасителя и объединителя Русских земель.

Святой митрополит Петр недолго прожил в Москве и преставился в следующем же, 1326 году. Незадолго перед смертью он призвал к себе Калиту и завещал похоронить себя в Москве в построенном для того каменном храме во имя Успения Святой Богородицы.

«Если меня, сын, послушаешься, храм Пречистой Богородице построишь и меня упокоишь в своем городе, то и сам прославишься больше других князей, и сыновья, и внуки твои, и город этот славен будет, святители станут в нем жить и подчинит от себе все остальные города».

Калита поспешил исполнить волю митрополита, и еще при жизни его заложил Успенский собор. Митрополит же Петр своими руками вытесал себе каменный гроб и написал для собора запрестольный образ.

Его мощи, положенные в Успенском соборе, великую благодать принесли Москве, оберегая ее в часы испытаний. Следующий после Петра митрополит Феогност, человек исключительной святости, не пожелал оставить гроба чудотворца и остался в Москве, которая с той поры навсегда стала местом жительства митрополитов.

ВОССТАНИЕ В ТВЕРИ ПРОТИВ ТАТАР В 1327 ГОДУ

«В лето 1327, сентября 15 убили в Орде двух князей: Дмитрия Михайловича Тверского да князя Александра Новосильского в один день и на одном месте.

Того же лета князю Александру Михайловичу дано великое княжение, и пришел Александр из Орды и сел на великое княжение.»

Однако княжение Александра Михайловича в Твери не было долгим, и один необдуманный поступок его превратил процветающий волжский город в пепелище, и все города Русские, кроме Новгорода и Москвы в погибель.

Летопись пишет об этом горестном для Руси событии следующими словами:

«Вскоре за умножение грехов наших дьявол вложил злую мысль безбожным татарам. Стали они говорить беззаконному царю:

— Если ты не погубишь князя Александра и всех князей русских, то не будешь иметь власти над ними.

И беззаконный и трехклятый всему злу начальник Шевкал, разоритель христиан, отверз скверные уста свои начал говорить, дьяволом учим:

— Господине царю, если мне велишь, я пойду на Русь и разорю христианство а князя их убью, а княгиню и детей к тебе приведу».

В действительности же дело обстояло несколько иначе. Шевкал или Щелкан как называют его летописи, был двоюродный брат хана Узбека — Чол-хан. В то же лето, как Александр Михайлович Тверской получил ярлык на великое княжение Чол-хан с большим татарским отрядом пришел в Тверь и начал творить там многие насилия, оскорбляя жителей и их жен. Явился же Чол-хан на Русь с тем, чтобы взять с князя Александра Михайловича и с бояр его долг за дарованный ему ярлык на великое княжение.

Насилие и самовольством Чол-хана были тем больше, что он был не простым баскаком — сборщиком дани, но двоюродным братом Узбека, и считал себя вправе творить на Руси всё, что возжелает. И вот Чол-хан ездил со своими татарами по Твери, словно по завоеванному городу, грабил, брал, что ему захочется непокорных же убивал.

«Беззаконный же Шевкал, разоритель христианский, пошел на Русь с многими татарами и пришел в Тверь, и прогнал князя великого Александра Михайловича со двора его, а сам стал на дворе великого князя со многою гордостью и яростью и воздвиг гонение великое на христиан насильством, и граблением, и битьем, и поруганием. Люди же городские тверичи повсегда терпели оскорбления от поганых и жаловались они много раз великому князю Александру Михайловичу, дабы он их оборонил. Он же видел озлобление людей своих, но не мог их оборонить и велел им терпеть.»

Однако тверичи терпеть уже не могли, и у них с каждым новым днем пребывания Чол-хана нарастала ненависть к татарам.

Всё чаще на городском торгу слышался плач, жалобы оскорбленных и возмущенные крики:

— Что ж деется ныне, православные! Церкви поругают! Слыхали ли: вчера в Спасе, как служба шла, татарин срывал ризы, оклады ломал и глумился над верой нашей. Отца же Антония саблей ткнул в лицо.

— Позорят, аспиды, жен и дочерей наших! Вчера после позора бросилась девка одна в Тверцу с камнем. Грех смертный взяла на душу.

— Нич-чег-го… Придет час: захлебнется семя каиново своей кровью!

Гнев тверичан ждал только часа, чтобы прорваться. Случилось это вопреки воле князя Александра Михайловича, многократно посылавшего сказать тверичам:

«Сами ведаете силу татарскую. Терпите ныне со смирением, не могу заступиться за вас, ибо погибель будет земле».

Пишет тверская летопись:

«И было это 15 августа месяца ранним утром, когда торг собирается. Некий диакон тверитин, прозвище ему Дудко, повел кобылицу молодую и очень тучную на водопой на Волгу. Татары же, увидев это, отняли ее. Тогда диакон начал громко кричать:

— О мужи тверские, не выдавайте!

И был между ними бой.

Татары, надеясь на свое самовластие, начали сечь, и тотчас стеклись люди и пришли в смятение, и ударили во все колоколы, и стали вечем, и поднялся град весь. Весь народ тотчас собрался, и восстали все. И кликнули тверчи и начали избивать татар, где кого поймают, всех подряд, пока самого Шевкала не убили.

Били всех подряд, не оставили и вестника, кроме пастухов, которые в полях пасли табуны коней. Те схватили лучших жеребцов и скорей бежали на Москву, а оттуда в Орду и там возвестили кончину Шевкала.»

Так избит был в Твери ханский посол, а кроме него все ордынские купцы и все татары, бывшие в городе. Когда Александру Михайловичу донесли об этом, он заплакал и сказал: «Безумцы, ведали бы, какую кару навлекли на себя!»

КАЛИТА В ОРДЕ

Татары не сразу решились донести хану Узбеку о восстании в Твери и гибели Чол-хана, сына брата отца его. Происходило это оттого, что в Орде существовал обычай казнить гонцов, привозивших дурные вести. Эта же весть не была просто плохой, но убийственной, как для Руси, так и для самих глашатаев.

Утаивать её однако долго было нельзя, и гонцы, пугливо подталкивая друг друга, подошли к ханской веже. Так Узбек узнал всё…

Внешне хан воспринял известие довольно равнодушно. Их трех гонцов он лишь одному приказал поломать спину, сведя ноги его к голове — такова была процедура бескровной казни у татар. Однако в Орде, успевшей хорошо изучить хана, знали — этим не ограничится. Узбек всегда медлил с принятием решений о наказании, пытая провинившихся томительным ожиданием.

Через несколько недель Узбек призвал к себе пять темников, под каждым из которых было по 10 тысяч войска, и велел татарской рати идти на Тверь и затопить ее кровью, вырезав всех, начиная от младенцев, доросших до оси тележной. После же Твери хан велел темникам идти на Москву, Рязань, Новгород – и опустошить тем же способом всю Русскую землю.

О татарских сборах стало известно на Руси, и, чтобы отвратить суровую эту кару, Иван Данилович решился ехать в Орду.

Супруга его Соломонида, бояре и дети прощались с отцом своим, думая, что идет он на верную смерть. Он же отвечал, что смерть у всех одна, когда же наступит — одному Богу ведомо.

Когда Иван Данилович прибыл в Орду, татарские темники закончили уже все приготовления, подготовили припасы и осадные машины и ожидали лишь ханского приказа, чтобы выступить.

Проведя Калиту сквозь недружелюбный торг, где всякий смотрел на него с любопытством и опаской, как на князя, смертно прогневавшего хана, привели его к Узбеку.

Хан сидел на небольшом возвышении, окруженный знатными ордынскими вельможами и, глодая бараньи ребра, милостиво бросал недоеденные остатки своим приближенным. Те же, сравнивая свои и чужие куски, определяли в милости ли они нынче у хана. Вельможи, кому достался жирный и большой кусок — радовались получившие же обглоданную кость дрожали.

Когда Калита вошел в шатер и по обычаю опустился перед ханом на колени Узбек, чуть приподнявшись, швырнул к ногам его совсем кость без мяса, ожидая что сделает русский князь.

Иван Данилович не пошевелился, продолжая все так же смиренно смотреть на ковер. Так томительно прошла минута. Молчал хан, молчал Калита, молчали и ордынские военачальники, ожидая решения Узбека.

Наконец хан поманил к себе толмача:

— Переведи, как он посмел показаться мне на глаза? Может, у него семь жизней, или он надеется на своего распятого Бога?

— Казни меня одного, но не наказывай Русскую землю, — отвечал по-татарски Калита.

Услышав звуки родной речи, Узбек удивленно приподнял брови и отослал толмача.

— Нет, Иван-князь, я не стану ломать тебе спину… — сказал он задумчиво.

— Крамольны Русские князья. Чуть ощутят себя в силах — восстают, режут баскаков; да только далеко ли ускачет стреноженный конь? Ты же хоть и крамолен, да умен. Не только не убью тебя, но и обещаю тебе ярлык на великое княжение. Будешь ты один владеть всеми улусами земли вашей. Говори, рад тому?

Иван Данилович молча поклонился.

— За ту же честь, что даровал я тебе, должен ты, Иван-князь, с полками своими разорить улус Александров, взять Тверь и кровью затопить непокорный город. Даю я тебе пять темников с войском, ты же возьмешь еще князя суздальского… Где Тверь стояла — должно быть пепелище. Князя же Александра приведешь ко мне в оковах на суд и на казнь.

Калита с ужасом взглянул на Узбека: «Так вот какова цена за честь татарскую!»

— Не неволь меня, хан, — взмолился он. — Какая слава пойдет обо мне? Разве мало для наказания одних орд татарских?

Узбек нахмурился:

— Сам решай, князь-Иван. Откажешься — сожгут мои темники твой город и все иные земли разорят. Тверь же всё равно не уцелеет. И так доносили уж мне, что высоко задирает твоя Москва голову… Отвечай ныне же: пойдешь на Тверь?

Иван Данилович перекрестился. Как хотелось взять меч и с размаху опустить его на плоское ненавистное лицо Узбека! За жизнь свою он не боялся, да только за спиной его вся Русь. Откажись он идти на Тверь, не спасет это ни Твери, ни волости Московской, ни иных земель славянских. В который раз подумал Калита:

«Будь ныне Русь единой, давно сбросили бы рабское ярмо».

Вслух же сказал:

— Будь по твоей воле, хан, иду на Тверь…

«Кто берег свою отчизну, да и всю Русскую землю, тот должен был идти с татарами хотя бы против родного отца», — напишет многими веками позже историк и бытописатель наш И. Е. Забелин.

* * *

Вскоре татарские отряды, усиленные московской и суздальской дружинами взяли на щит Тверь и разорили ее. Калита, как мог, пытался остановить кровопролитие, однако это оказалось невозможным. Татары пожгли и разорили не только Тверь, но «положили пусту всю землю Русскую».

Уцелели лишь Москва, отчина Калиты, и Новгород, сумевший вовремя откупиться от корыстных татарских темников.

Князь же тверской Александр бежал в Новгород, но новгородцы побоялись принять его. Тогда он укрылся в Пскове, а братья его нашли убежище в Ладоге.

Более десяти лет скрывался тверской князь от гнева хана Узбека, то, сидя в Пскове, то укрываясь у немцев и в Литве. Все эти годы Узбек требовал от Ивана Калиты и других русских князей схватить и привезти ему Александра, они же хотя и ходили на Псков, но для того лишь, чтобы не вызвать татарского гнева. До битвы же дело не доходило, и князь Александр всегда имел возможность вовремя укрыться.

Наконец Узбек сумел коварно вызвать Александра в Орду, сказав, что хочет даровать ему прощение и зовет его к «великому жалованию».

Александр не верил хану, однако не хотел больше бегать от татар.

В Орде Александр Михайлович Тверской был сразу схвачен, и казнь его была назначена на 29 октября 1339 года.

Александр, хотя и мог бежать, подобно отцу своему Михаилу, не сделал этого и мужественно стал ждать назначенного дня. Утром он исповедался, причастился и, сделав распоряжение о княжестве своем, стал прощаться с боярами и сыном Федором.

Вскоре отроки его вбежали в вежу с известием о приближении палачей. Князь Александр встал и, поцеловав икону, сказал боярам:

— Оставайтесь в шатре — я же сам выйду им навстречу, ибо не пристало русскому князю страшиться поганых.

Выйдя навстречу своим убийцам, Александр был рассечен по суставам вместе с сыном своим Федором.

Тела мучеников были отправлены в Тверь к княгине Анне Кашинской и положены в соборной церкви возле гробниц святого Михаила и Дмитрия Грозные Очи.

Страдание же великой княгини Анны Кашинской всем близко было на Руси, ибо лишилась она в Орде любимого мужа своего, внука и двух сыновей. За страдание это, праведную жизнь и многие свершавшиеся у гроба ее чудеса причислена она была по преставлению к лику святых.

МОСКВА — ПЕРВЫЙ ИЗ ГОРОДОВ Р УССКИХ

После стольких обрушившихся на нее ударов Тверь не могла боле соперничать с Москвой и навеки утратила первенство. Внешним же проявлением победы Москвы над Тверью было перенесение в нее из Твери большого колокола из церкви Спаса.

Тем временем Москва стараниями Калиты год от года становилось всё сильнее и краше, вызывая восхищение всех, кто приезжал в нее.

Повествует летопись:

«В лето 1328 сел Иван Данилович на великом княжении всея Руси, и была с тех пор тишина великая на 40 лет, и перестали поганые воевать Русскую землю и убивать христиан, и отдохнули христиане от великой истомы, и многой тягости и от насилия татарского, и была с тех пор тишина великая по всей Русской земле.

В лето 1329 князь великий Иван Данилович пошел с ратью к Пскову на князя Александра Михайловича и вернулся с пути.

Месяца мая в 21 день основана была церковь каменная на Москве во имя святого Ивана Лествичника. Того же лета и совершена была и освящена.

В лето 1330 месяца мая в 10 день благоверный князь великий Иван Данилович заложил церковь каменную на Москве, во имя святого Спаса, честнаго его Преображения, близ своего двора. И велел быть тут монастырю, и собрал черноризцев и возлюбил монастырь тот больше иных монастырей. И часто приходил в него молитвы ради и много милостыни подавал монахам, живущим там, еду и питье и одежду. И оброки и всякие требования неоскудно и льготы многие творил им, дабы никто не обидел их. И церковь ту украсил иконами, и книгами, и сосудами, и всяким узорочьем. И привел туда первого архимандрита Иоанна, мужа сановитого и разумевшего говорить по книгам.

В лето 1331 месяца мая в 3 день был пожар на Москве и погорел город Кремник (Кремль).

В лето 1332 была в земле Русской дороговизна и голод хлебный и скудность всякого жита.

В лето 1333 благоверный князь великий Иван Данилович создал церковь каменную на Москве во имя святого архангела Михаила. В одно лето начата была и кончена.

В ту же зиму приведена была князю Семену Ивановичу княжна из Литвы именем литовским Августа, и крестили ее, и нарекли ей имя в святом крещении Настасия.

И был брак на Москве велик, свадьба князю Семену. А князь Семен был тогда 17-ти лет».

* * *

Тишина, воцарившаяся на Русской земле более чем на сорок лет, целиком была заслугой Калиты. Осторожное и разумное поведение московского князя в отношении татар привело к тому, что они перестали беспокоить русскую землю. Более того Узбек, усыпленный «смиренной мудростью» Ивана Даниловича, покровительствовал московскому князю, не догадываясь, что позволяя русским землям собираться вокруг Москвы, он тем самым в будущем создает могучую силу против ордынского владычества. В числе же многих тягот Калиты был сбор дани для Орды со всех княжеств Русских, что и было залогом мира с татарами.

Не желая разорять Русь поборами, Калита как рачительный хозяин в равной мере распределял дань по всем городам русским, включая богатый Новгород.

Скапливаясь ежегодно в Москве, дань с сильной ратью отправлялась Узбеку.

Счастьем для Руси было то, что дань эта отныне была лишь денежной и не сопровождалась приездом татар на Русь, в то время как прежде ордынские баскаки угоняли в полон многих русичей, засчитывая их как часть дани.

— Позорно ты, ярмо татарское. Послано ты за многие грехи отцам и дедам.

Ведаю, настанет час, когда не дети наши, но внуки разобьют поганых и свободна будет стоять Русь, — говорил Калита митрополиту Феогносту.

Именно с тех благословенных для Руси лет великого князя Ивана Даниловича стали называть Калитой, и меткое это прозвище навсегда соединилось с его именем. «Калита» было название большого кошеля, который князь всюду носил с собой, щедро раздавая из него милостыню всем нищим и немощным.

Купцы и бояре, зная этот его обычай, шептались уважительно:

— И есть он Калита, верно прозвали простолюдины. Собирает он в свой кошель земли русские. Скупает их у монастырей, у бояр, у всех, кто не может заплатить дани татарской. Слыхали, скупил он недавно у обнищавших князей северо-восточных Белоозерск, Кострому, Галич, Перемышль и Углич. Зяблые пустые были города, а нынче под рукой Москвы в цвет пошли.

Спокойствие и сила Москвы привлекали во владения Ивана Даниловича множество крестьян, ремесленников и купцов, поселявшихся в его все увеличивающихся землях. Кроме того к Калите из иных русских княжеств переходили всякий год знатные бояре со своими дружинами, видя в нем князя решительного и сильного. Это также способствовало тому, что вскоре Москва была не только местом проживания митрополита, но и самым сильным княжеством которому никто не решался уже бросить вызов. Даже самовластный Новгород согласился принять наместников Калиты, хотя нередко прогонял их, добиваясь некоторых льгот.

В 1339 году Калита обнес Москву дубовыми стенами и, кроме храма Успения Богородицы, заложил еще три церкви — Спаса на Бору, Михаила Архангела и Ивана Лествичника под Колокола. Впоследствии прозовут ее Иваном Великим и станет она символом Москвы.

Еще при жизни Ивана Даниловича величали великим князем Всея Руси. С его княжения принято говорить о начале единодержавия.

«ЖИВИТЕ КАК ОДИН ЧЕЛОВЕК»

В конце марта 1341 года великий князь Всея Руси Иван Данилович опасно захворал. Почувствовав приближение смерти, он призвал к себе сыновей своих Симеона, Даниила, Иоанна и Андрея.

С трепетом вошли сыновья в отцовскую спальню. У образа в углу молился митрополит. Бояре расступились, пропуская княжичей.

Отец их, укрытый по грудь, лежал на дубовой кровати. Его жилистые руки бессильно вытянулись сверху медвежьей шкуры.

Заметив сыновей, Иван Данилович сделал им знак приблизиться.

— Сыновья мои, пришло мне время покинуть этот мир, — проговорил он с усилием. — Ныне же хочу наделить вас. Подойди, отче…

Митрополит приблизился к кровати и, проследив направление взгляда умирающего, взял со стола свиток:

— Я Иван Данилович, великий князь Всея Руси, отходя к Богу, отдаю старшему сыну Симеону 26 городов и селений, в числе которых примыслы Юрия Даниловича –

Можайск и Коломна; второму сыну, Ивану — 23 города и селения, из них главные Звенигород и Руза; третьему, Андрею, 21 город и селение, из них известнее Серпухов; княгине же своей Улиане с меньшими детьми — 26 городов и селений.

Слабым движением руки Иван Калита попросил митрополита остановиться сказав:

— После дочитаешь, отче… Боюсь не успею… Дети мои, видите ныне, что больше других одарил я Симеона. Дал я ему все крупные города и селения, дабы не было средь вас розни и слушали бы вы его, как меня… Молю же вас, как некогда молил пращур наш Ярослав, живите дружно и будьте все как един человек.

Тогда и врагов сокрушите, и Русь соберете, как я собирал ее многим своим радением. Стольный же град Москву даю я вам, дети, в совместное владение, дабы владея ей, не разлучались бы вы и миром решали все вопросы о Русской земле. Да будет тому порукой Господь наш Вседержитель…

Простившись с детьми своими и боярами, Калита просил их удалиться.

— Сами видите, завершил я ныне все земные дела. Пришел черед подумать о жизни вечной. Отче, вели облечь меня в схиму, дабы не князем великим покинул бы я сей мир, но схимником…

С суровым и важным лицом митрополит склонил голову и дал знак внести схиму — черную длинную мантию и куколь — черный островерхий наголовник с нашитым на нем белым крестом…

«В лето 1341 преставился князь великий всея Руси Иван Данилович, внук великого Александра, правнук великого Ярослава, в чернецах и в схиме месяца марта в 31 день. А в гроб положен апреля в 1 день в церкви святого архангела Михаила, которую он создал в своей отчине на Москве».

Некоторые отрывочные мысли о литературе и человеке

Думаю, что главный предмет, которым должна заниматься литература — это люди, реальные живые люди в реальных жизненных ситуациях и глубинных своих переживаниях. Ни один из беллетристических жанров, ни одно вообще произведение, построенное на быстро перемежающейся игре ситуаций (средневековая «комедия положений» и её современные производные), никакие стилистические нагромождения, стремящиеся воздействовать на эстетическое в ущерб стержневому — все это не может иметь такого значения, как изображение человека.

Образы людей в литературе — то, что филологическая наука зовет иногда словом «характеры» — больше, чем проекция жизни, это сама жизнь. В настоящей литературе нет унифицированных персонажей, безликих бравурных трафареток служащих лишь винтами, удерживающими хлипкую сюжетную конструкцию. В той литературе, которую мне хотелось бы видеть, сюжет как несущая часть смысловой конструкции вообще будет отсутствовать, зато усилится его роль как формы взаимодействия персонажей. Иными словами не образы будут служить сюжету, а сюжет станет как бы побочным следствием взаимодействия и соприкосновения характеров.

Мысль о литературе, столь обще выраженная, примыкает к другой мысли – мысли о человеке.

В каждом человеке, даже самом несовершенном и дурном, запечатлен мудрый прекрасный Божественный мир в одной из своих многочисленных, подчас парадоксальных гранях. Каждый человек — зерно, способное к бесконечному росту и совершенствованию вплоть до масштабов Вселенной. Кто думает иначе — не ощущает в себе пока великих сил, или силы эти пока порабощены обстоятельствами.

Человек — часть непрерывного Божественного эксперимента, а потому из многих миллиардов населяющих землю людей нет и двух похожих. Единственное, что сглаживает уникальность каждого отдельного человека, делает его неотличимо серым и безликим — это грех и злоба, стирающие тот уникальный рисунок личности, ту неповторимо-прекрасную капиллярную сетку характера, которые существовали изначально. Порок стрижет всех, подвластных ему, под одну гребенку, поселяя сходство там, где его не было прежде и превращая свободные и прекрасные личности, души, наделенные свободой выбора, в своих рабов.

Неудивительно потому, что люди, пораженные одним пороком — особенно гордыней сладострастием, унынием, стяжательством, безволием (хотя этот последний и не библейский) — столь похожи межу собой. Вся их изначальная самобытность уникальность стерта. Они неотличимы, как камни, прошедшие одну и ту же огранку.

Однако даже у самого несчастного, порабощенного страстями человека, бывают минуты просветления, минуты, когда тучи греха, закрывающие солнце, как бы на время расходятся, раздвигаются, и человек вдруг прозревает себя самого прозревает опутывающую его липкую паутину и ему кажется даже на время, что он способен ее порвать. Все многочисленные наши начинания «с понедельника», «с первого числа» или даже «с этой самой секунды», все клятвы, все новые тетради дневников и пухлых многообещающих еженедельников и есть такие попытки изменить себя…

Но, увы, паутина порока, если даже удастся ее порвать, очень быстро восстанавливается и вновь еще сильнее, глуше, опутывает освободившегося было человека — слишком силен и упорен Паук, ее плетущий. Все новые и новые попытки, новые периоды уныния — и иногда даже победа бывают наградой сражающемуся.

«Я новый, я сильный, я всё могу! И как я раньше не понимал, не видел того что вижу сейчас! Как только такая мелочь, дрянь, блуд, водка, девки, нелепые страхи, бытовая ежеминутная трусость, желание нравится могли иметь надо мной такую власть? Это же мелочь, пустое место, плевок! Ну все теперь всего этого не будет — я буду другим с этого же мига… Я уже другой!» — восклицает человек, уверенный в возможности обновления.

Литература — да простят мне этот указующий перст — должна стремиться показать человека во всей его монолитной противоречивости, спаянности совокупно дурных и хороших черт — ведь в людях, во всех нас часто уживается не только высокое и низкое, но даже, что чаще — высокое и жалкое, постыдное.

Люди — все без исключения — добры и святы, и лишь собственные слабости и немощи делают некоторых из них дурными.

Литература должна поставлять не ребусы для упражняющегося ума, но служить универсальному сознанию сочеловечности — быть фильтром, очищающим душу. Не надо бояться наивности, обнажения, не боюсь его в данный момент я, наивность и честность — это единственные попытки пробуждения сердца и уши и торжества их над общим для всех разумом.

Нет ничего нелепее, уязвимее, беззащитнее перед критикой, чем попытка созидания или попытка формирования идеала и, напротив, ничего не удается с таким блеском как разрушение. В литературе идет даже своего рода соревнование как можно уничтожительнее, одной фразой, одним абзацем, убить и испоганить то что воздвигалось веками. Недаром все аргументы, все тезисы дьявола построены как правило на опровержении.

Но испачкать — поставить под сомнения, не значит, убить.

Итак, литература — как единственное истинное зеркало человека, имеющее преимущество в глубине отражения перед всеми другими искусствами — должна служить не развлечению, ни упражнению ума, но очищению души, осознанию своей всечеловечности. Нет унифицированных персонажей — каждая личность исключительна. Вот, где настоящее богатство, настоящий колодец для изображения.

ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ

СКОРБЬ ВЕЛИКАЯ

У недавно отстроенных каменных стен Десятинной церкви Пресвятой Богородицы в Киеве толпился народ. Начал стекаться он сюда еще с рассветом, а теперь к полудню стало совсем не протолкнуться. Как гороху насыпало люда киевского: и ремесленники с закопченных приднепровских проулков, и купеческие приказчики с торговых рядов, и челядь из Детинца. Переговариваются, галдят, теснят друг друга, ругаются. Внутрь храма никого не пускают: у дверей плотно сомкнулись дружинники. На суровых бородатых лицах застыло новое, какое-то непонятное выражение. То ли торжественность, то ли затаенная скорбь — поди разбери. Но важное что-то, страшное — это ощущалось всеми.

— Что стряслось, соколики? Али умер кто? А? Страсть знать охота! – изнывала от любопытства дородная купчиха.

— Ступай, мать. Прочь пошла! Не велено сказывать! — глухо ответил ей пожилой дружинник. Его щеку до самого глаза пробороздил длинный шрам. В глубине шрама, у глаза, что-то странно поблескивало.

Другие дружинники тоже отмалчивались.

Да разве скроешь правду?! Всеведающие побирушки уже разносили слухи.

— Святополк-то, окаянный, хотел утаить смерть отца! Как умер Владимир наш Солнышко Красное, разобрал Святополк потолок между клетьми, в ковер спрятал тело отцово, а ночью на санях свез его в Киев. Не хотел, чтоб ведали о его смерти.

Стон пронесся по толпе. Волнами раскатился страшный шепот: умер, почил старый князь Владимир, надёжа русской земли. Вот зарыдала в голос молодуха вот торопливо закрестился монашек, вот чумазый подручный кузнеца неуклюже стянул заскорузлой ручищей баранью шапку.

— Неужто умер старый князь? А где положили его? — спросил у побирушки молодой боярич.

— В Десятинной церкви, батюшка! Помилуй, Господи, нас, грешных! За грехи за грехи наши! — побирушка притворно вздохнула, не сводя глаз с кошелька.

Цепкая рука, схватив монету, мгновенно перестала трястись. Нищенка сунула денежку за щеку и, юрко, словно салом намазанная, протискиваясь, скрылась в толпе. Добычливый нынче день у побирушки, такой день целый год кормит.

Внезапно толпа расступилась, словно тесто, по которому провели острым ножом. Киевляне молчаливо смотрели, как к храму, ни на кого не глядя, двигался старший сын Владимира Святополк. Сквозь притворную скорбь проглядывала озабоченность. Между бровями залегла складка. Перед Святополком, грубо расталкивая киевлян, колотя замешкавшихся мечами в ножнах, шли его телохранители варяги.

Шептала неодобрительно толпа:

— Гля, иноземцами себя окружил… варягами. Мало они нам крови перепортили.

— И то правда. Русская дружина у него не в чести. Недаром отец в заточении его держал. Сказывают за то, что поддавался Святополк католичество принять полякам отдать город свой Туров… Жена-то его самого Болеслава Польского дочь. Она ему и нашептыват…

— Вот горе-то, не в отца сын пошел. На кого оставил нас князь Владимир?

СВЯТОЙ КНЯЗЬ БОРИС

Ни много ни мало двенадцать сыновей осталось у почившего князя Владимира – крестителя и заступника земли русской. Еще при жизни раздал Владимир сыновьям уделы во владение. Старший Святополк сидел в Турове, любимец отца Борис — в Ростове, Глеб — в Смоленске, Ярослав — в Новгороде, Святослав — в стороне древлянской. Грузный телом Мстислав сидел в Тмутаракани, единокровный, от Рогнеды же, брат его Всеволод во Владимире-Волынском, Судислав — во Пскове.

Когда пробил час и умер Владимир, в Киеве оказался один только корыстный Святополк. Любимец отца князь Борис незадолго до этого был вызван из Ростова и с дружиной киевской послан вдогон печенегов. Опустошили печенеги окраинные русские земли и, стремясь сохранить захваченную добычу, ушли в степи. Им-то вослед и отправил Владимир сына Бориса, недавно лишь вышедшего из юношеского возраста, но уже славного своею доблестью.

Перед тем, как вскочить на коня, Борис зашел в терем к отцу. Вздрагивал слабый огонек свечи перед иконой Спаса. Старый князь Владимир, Владимир Красное Солнышко, как с любовью называли его в народе, сидел в глубоком деревянном кресле. Несмотря на теплую весну, в комнатах было жарко натоплено а на плечах у Владимира был еще и меховой плащ.

У окошка звенел склянками лекарь-грек. Увидев сына, князь Владимир слабо махнул рукой. Перед тем как скользнуть в дверь, грек коротко, но очень внимательно взглянул на Бориса из-под тонких белесых бровей.

— Борис!

Услышав хриплый слабый голос отца, так не похожий на прежний, зычный его голос, который Борис помнил с младенчества, юный князь вздрогнул.

Сухие губы Владимира усмехнулись.

— Жалко тебе меня? Видишь, мерзну, а бывало в походах, что и поздней осенью ночевывал на одном войлоке. Просыпаешься поутру — а на войлоке лед…

Подойти ближе, Борис!

Жаркий ломкий шепот отца втискивается в уши юному князю.

— Борис, найди печенегов, отбей у них русский полон и возвращайся! Стар я уже, нужна мне опора. Когда придется умирать, отдам тебе престол Киевский.

Знаю я, ретив ты к вере православной, как и мать твоя царевна греческая Анна.

Ведай, нет у меня надежды на Святополка. Когда дал я ему Туров, едва не ушел он к полякам, запрудил город латинскими попами. Не вмешайся я — перешел бы в католичество… Всё понял? А теперь поцелуй меня и ступай! Ступай же!

Прыгающими губами коснулся князь Борис отцовой бороды и, сдерживая слезы выскользнул из терема.

— Скоропослушливый он у меня! Боюсь за него! — глядя на закрывшуюся дверь тихо сказал князь Владимир.

* * *

Мать князя Бориса и князя Глеба греческая царевна Анна была ревностной христианкой и детей воспитала истинными христианами — не внешними только, но и по духу. С детства знакома им была книжная премудрость. Окруженные священниками, больше времени проводили они не в седле и не в упражнениях ратных, но в храме либо в тереме отца своего Владимира, слушая, как решает он дела государственные.

А вечерами, читая вслух младшему брату Глебу о страданиях святых мучеников, Борис обливался слезами и, падая на колени, горячо молил: «Господи Иисусе Христе! Удостой меня участвовать в произволении Святых Твоих; научи меня идти по их следам. Молю тебя, Господи, да не увлечется душа моя суетой мира сего; просвети сердце мое, чтобы оно знало Тебя и Твои заповеди; даруй мне дар, какой даровал Ты угодникам своим».

«И Глебушке тоже! И для меня попроси!» — глядя на брата смышленными глазенками, повторял за ним маленький Глеб.

Не ведали тогда братья, что, и правда, сбудется по мольбе их…

* * *

Погоня за печенегами оказалась напрасной. Дружина Бориса разминулась с ними в степях. Сколько русичи не всматривались вдаль, ничего не видно было кроме ковыля и знойного марева, висевшего в воздухе от полудня до самого заката.

— Опоздали! Проведали о нас печенеги, ушли на края степей своих! Разве найдешь их теперь? — хмуро говорили усатые киевские дружинники.

Возвращаясь из похода, дружина остановилась для отдыха на берегу реки Альты. Здесь и нашел князя Бориса прискакавший на взмыленном коне гонец привезший ему весть о смерти отца его князя Владимира.

Велика была скорбь Бориса. Целый день не выходил юный князь из шатра молился, оплакивал отца. Тем временем известие о смерти Владимира облетело лагерь. Собравшись вокруг шатра, дружина обратилась к Борису через своих воевод:

— Не время сейчас скорбеть, княжич! Здесь с тобою войско! Иди в Киев и садись на отчий стол, как тебя все желают!

Предложение было заманчивым, но Борис знал: чтобы ему сесть в Киеве придется обойти старшего брата и, возможно, пролить его кровь. «Да не увлечется душа моя суетой мира сего», — всплыли в его памяти слова детской молитвы, столь глубоко запавшей ему в душу.

— Ступайте от меня, искусители! Не могу поднять руки на Святополка. Пусть он будет мне вместо отца, — твердо отвечал Борис своим воеводам.

— Не доверяй ему, княжич! Темная душа у Святополка. Не простит тебе брат любви киевлян. Пока ты жив, не сможет он надежно сидеть в Киеве, — загудела дружина.

Не слушая возмущенного гула голосов, Борис ушел в шатер. Ум подсказывал ему, что воеводы правы и Святополка нужно опасаться, но христианская душа протестовала против пролития родной крови.

— Ведаю, что без воли Господней и волос единый не упадет с головы моей! – успокаивая себя, говорил Борис.

Наутро, чтобы отнять у старшего брата все поводы к опасению, княжич распустил дружину и войско и остался один со своими слугами.

Иначе действовал Святополк. Никому не доверяя, он от всех своих братьев ожидал коварного шага и желал лишь опередить их. Черная мысль о братоубийстве пришла к нему в ночь, когда умер Владимир, и Святополк тайно перевез его тело в Десятинную церковь Пресвятой Богородицы.

«Перебью братьев своих и один приму власть на Руси! Коли я не поспешу, то братья мои поднимутся на меня!» — помыслив так, Святополк послал гонца к Борису.

— Скажешь, что желаю я иметь с ним любовь. Пускай приходит ко мне без страха: дам я ему волостей более тех, что наследовал он от отца. Скачи же! – велел он гонцу.

Гонец еще был в пути, а Святополк уже поспешил в Вышгород и тайно призвал к себе вышгородских боярцев — Тальца, Еловита, Лешька и Путшу.

— Привержены ли вы мне всем сердцем? — испытующе обратился к ним Святополк.

— Можем головы свои сложить за тебя! — поблескивая маленькими кабаньими глазками, отвечал Путша.

— Тогда не говоря никому ни слова, ступайте и убейте брата моего Бориса!

Щедро награжу вас!

— Исполним, князь! — ответили боярцы и, избегая смотреть в водянистые глаза князю Святополку, сели на коней.

Скача без устали, Путша с товарищами прискакал на реку Альту и подкравшись к шатру Бориса, услышал, что юный князь слушает заутреню и читает шестопсалмие и канон. Было это 24 июля 1015 года, на девятый день, как умер князь Владимир.

— О чем он молится? Поди послушай! — велел Путша юркому Тальцу. Тот ужом скользнул к шатру и приник к нему ухом.

Остальные убийцы, притаившись в камыше, с нетерпением ждали его возвращения. Талец вернулся бледный, с прыгающими губами.

— Князю Борису ведомо, что мы пришли! — сказал он в страхе. — Я слышал как он молится. «Господи, — говорит Борис. — Ты постадал за грехи наши; удостой и меня пострадать за Тебя. Умираю не от врагов, а от брата; не поставь ему того во грех».

— Ох ты, Господи! Не по своей воле творим, заставили нас… — Еловит пугливо хотел перекреститься, но не закончил крестного знамения: рука отказалась повиноваться.

— Надо скорее покончить с делом! Подождем, когда князь ляжет, тогда и убьем его, — сумрачно сказал Лешок.

Тем временем, причастившись Святых Таин и простясь со всеми, князь Борис спокойно лег в постель. Выждав некоторое время, убийцы все разом кинулись к шатру и, страшась войти в него, стали пронзать шатер копьями.

Вместе с князем они поразили и его верного слугу — отрока Георгия, родом венгра. Славный отрок, почуяв беду, попытался своим телом прикрыть Бориса и погиб, пронзенный со своим господином одним копьем. Уже мертвому Георгию Путша отсек голову и сорвал у него с шеи золотую гривну — подарок князя.

Затем, завернув еще живого Бориса в полотно от шатра, убийцы положили его на воз и повезли в Киев, послав прежде сказать Святополку, что дело сделано.

Проведав, что брат его еще дышит, испуганный Святополк послал двух варягов.

Варяги встретили воз с Борисом у киевского бора и, пронзив сердце раненого князя своими мечами, положили его тело в церкви Святого Василия.

Когда убийцы вернулись, Святополк велел позвать к себе Путшу.

— Говорил ли что перед смертью Борис? — глядя в сторону, спросил он у него.

Ожидая обещанной награды, Путша самодовольно поправил на шее золотую гривну, лишь недавно обтертую от крови.

— Разве все упомнишь? Говорил, умираю, мол, от брата. Не поставь ему того во грех… — сказал он.

Услышав это, Святополк покачнулся, потемнел лицом.

— Вон! Пошел вон, пес, пока я не велел тебя повесить! — заорал он на Путшу.

Пугливо втянув голову в плечи, точно каждый миг мог ее лишиться вышгородский боярец выскочил из терема.

СВЯТОЙ КНЯЗЬ ГЛЕБ

Запятнав единожды руки братской кровью, Святополк совсем утратил разум.

— Бориса я убил, хочу теперь убить Глеба, дабы, выросши, не стал мстить он мне за брата своего единокровного, — сказал он своим приближенным варягам.

— Как хотешь ты убить Глеба? Он далеко, в Муроме. Если пойдем мы в Муром не пустит нас туда его дружина, — отвечали ему варяги.

— Не тревожьтесь! Я выманю Глеба из Мурома. Ведомо мне, как любит он отца.

Узнав, что его зовет отец, сам выйдет он нам навстречу, — сказав так, коварный брат послал к Глебу гонца с письмом:

«Глеб! Отец наш Владимир болен и зовет тебя. Поспеши же к нему!»

Едва получив такую грамоту, юный князь Глеб, совсем еще отрок годами спешно стал собираться в Киев.

— Идти ли нам с тобой, княже? — обратилась к нему муромская дружина.

— Спешу я к отцу моему. С дружиной путь мой будет долог, отец же мой слаб — отвечал юный Глеб.

Взяв с собой лишь нескольких отроков, Глеб отправился в Киев. Когда он пришел на Волгу, то у нынешней Твери конь его упал в рытвину. Юный княжич не успел освободиться из стремени и сильно ушиб себе ногу.

Нога сразу распухла и о том, чтобы вновь сесть в седло, нельзя было и думать. Отроки стали отговаривать Глеба продолжать путешествие.

— Останемся здесь, пока не сможешь ты вновь ехать на коне, — говорили они.

— Нет, — отвечал Глеб. — Как могу я мешкать, когда старый отец мой болен и ждет меня? Мы поплывем водой на Смоленск, чтобы спуститься в Киев Днепром.

Готовьте ладьи!

Сплавившись до Смоленска, Глеб остановился для недолгого отдыха. Здесь его настиг посланец от брата его князя Ярослава.

— Какую весть привез ты? — ломким юношеским голосом обратился к нему Глеб.

Бородатый гонец протянул княжичу берестяную грамоту:

«Глебе, не ходи в Киев, возвращайся в Муром; отец наш умер, а брата нашего Бориса убил Святополк».

Княжич трижды прочитал грамоту. Ему не верилось, что такое возможно.

Неужто Святополк мог поднять руку на родного брата, утаив смерть отца?

— Не может быть того, чтобы брат мог убить брата. Пойду сам к Святополку и распрошу его. Если же правда окажется, что убит Борис, то лучше мне быть с ним на небесах, чем в этом злом мире, — отвечал Глеб и, прихрамывая, пошел к ладье.

Бывшие с ним отроки и гонец Ярослава поражены были твердостью князя Глеба столь редко встречающейся у безусого еще юноши.

Вскоре убийцы, посланные Святополком, встретили ладьи Глеба на середине реки. Увидев их, отроки Глеба схватились за оружие. Однако бой со взрослыми мужами был неравным и вскоре двое отроков были убиты.

Видя, как гибнут напрасно его слуги, князь Глеб крикнул своим отрокам:

— Не сражайтесь за меня, велю вам! Прыгайте в воду и плывите к берегу! Я же останусь на середине реки. Пусть схватят они меня и сотворят со мной, что велено им!

Плача, отроки повиновались и, прыгнув в воду, поплыли к берегу.

Подоспевшие убийцы схватили Глеба, и главный их них, варяг Горясер, приказал тотчас зарезать юного князя, что и сотворено было его же поваром по имени Торчин. Затем тело его было вынесено из ладьи и брошено в глухом лесу.

Пять лет спустя тело Глеба обретено было на том же месте нетленным. Не тронутый хищными зверями и птицами, юный княжич лежал между мшистыми колодами как живой. Тело его было перенесено к Вышгород, где его погребли рядом с братом Борисом.

Вскоре у могил князей мучеников Бориса и Глеба начали происходить многие чудеса и знамения. Усмотрев в этом произволение Господне, митрополит Иоанн приступил к строительству нового храма. 24 июля 1021 года храм был освящен и нетленные мощи мучеников открыто поставлены в правой стороне церкви. Во время литургии при большом скоплении народа известный всем калека, подползший к раке, встал и вновь обрел способность ходить.

«ДА БУДЕТ БОГ ОТМСТИТЕЛЕМ НЕВИННОЙ КРОВИ…»

Дурные известия приходили в Новгород одно за другим. Не успел Ярослав узнать об убийстве Бориса и о посланных к Глебу убийцах, как новый гонец привез из Киева берестяную грамоту от сестры Ярослава Предславы.

В грамоте, посланной тайно от Святополка, Предслава извещала, что третий брат, князь Святослав, сидевший в стране Древлянской, узнав об убийстве Бориса и Глеба, попытался бежать в Венгрию, но посланные Святополком воины настигли его в Карпатских горах и убили.

Горько заплакал Ярослав, проведав о гибели уже трех своих братьев.

Позвавши к себе епископа новгородского, с которым привык он советоваться во всех делах своих, князь сказал ему:

— Отче, брат мой Святополк убил братьев моих Бориса, Глеба и Святослава.

Если не поднимусь на него, осквернит он землю русскую принятием веры латинской, как прежде склонял его Болеслав Польский. Благословишь ли меня идти на брань?

— Нет преступления хуже Каинова, а брат твой Святополк истинно Каин. Иди же на брата своего, Ярослав, и да поможет тебе Бог! — отвечал ему владыка.

Проведя в молитве бессонную ночь, наутро Ярослав велел созывать новгородцев на вече. Раскачали язык вечевого колокола два дюжих звонаря.

Загудел тревожно колокол. До окрестных деревень докатился его могучий гул затерялся лишь над холодными водами Волхова.

Когда новгородцы собрались, Ярослав поднялся на деревянный помост, вокруг которого сомкнулась его дружина. Толпа сразу притихла. Стоящие вокруг помоста горожане смогли увидеть своего князя. Был он русоволос, ростом выше среднего худощав, крепок сложением, с тонким хрящеватым носом. Взгляд его из-под густых бровей был решителен и прям. Во время ходьбы Ярослав заметно прихрамывал: был он хромцом от рождения и лишь по молитве матери своей Рогнеды на девятом году жизни получил исцеление.

Поднявшись на помост, Ярослав прямо и спокойно обратил взгляд к толпе.

Рядом с князем стояли епископ и новгородский посадник Константин.

Громкий голос князя далеко разносился в толпе. Назначенные глашатаи – бирючи — подхватывали его слова и зычно повторяли их. Повторять, впрочем пришлось немного. Ярослав говорил мало:

— Други мои и братья! Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и избивает братьев. Хочу идти на него, помогите мне!

Новгородцы, знавшие уже о смерти Владимира и братоубийстве, приняли слова горячо любимого ими князя с сочувствием.

— Поможем тебе! Как один встанем за тебя в твою дружину! — отвечали они.

Видя мужество своих новгородцев, тронутый до глубины души Ярослав на том же вече дал Новгороду множество льгот, которых не имел прежде ни один город.

Так называемые Ярославовы грамоты, на которых записаны были эти льготы вручены были новгородскому владыке. Много столетий после того вече решало дела свои, основываясь на данных князем Ярославом грамотах.

Собрав три тысячи новгородцев и тысячу варягов, князь Ярослав вышел из Новгорода и пошел на Святополка.

— Почто спешим, княже, точно оводы за нами гонятся? Мала наша рать, надо бы погодить, пока больше не соберем, — отговаривал его осторожный воевода Будый, дядька и кормилец Ярослава.

Однако князь не хотел медлить.

— Не я стал избивать братию, но Святополк. Да будет Бог отмстителем невинной крови моих братьев, — сказал он.

«МЕДУ МНОГО ВАРЕНО»

Узнав, что Ярослав идет на него, Святополк пришел в ярость и велел собирать полки со всех земель. Кроме того, желая усилить свои рати, он пригласил принять участие в походе исконных врагов русичей — печенегов.

— Зачем зовешь ты печенегов? Мало ли скорби принесли они русской земле? – отговаривали его киевляне.

— Сам ведаю, что творю. Пускай напьются печенеги крови Ярославовой захватят полоны новгородские. Уж больно высоко поднял Новгород голову, — с усмешкой отвечал Святополк.

— Что для него русская кровь? Знать, не боле, чем вода, коли пролил он уже кровь братьев своих, — роптали втихомолку киевляне.

Собрав войско, Святополк двинулся к Любечу на Днепре. Он стал со своими ратями на одной стороне Днепра, а на другой стороне Днепра стал Ярослав. Три недели стояли рати одна против одной, не решаясь переправиться для кровавой битвы.

Происходило это оттого, что русичи знали: та рать, которая будет переправляться, заведомо поставит себя в невыгодное положение. Быстрое днепровское течение станет сносить коней и ладьи, а с высоких берегов в наступающих полетят меткие стрелы и копья.

У Святополка был старый воевода по прозванию Волчий Хвост. Тридцать лет назад, еще при князе Владимире, разбил он радимичей и много иных побед одержал с дружиной.

Видя, что новгородцы медлят, Волчий Хвост решился на хитрость. Зная, что набранная рать Ярослава состоит из мирных жителей — горожан и крестьян, Волчий Хвост, выехав на берег, стал кричать им: «Эй вы, плотники! Зачем пришли сюда с хромым своим князем? Вот мы вас заставим рубить себе хоромы!»

Оскорбленные новгородцы отправились в шатер к князю своему Ярославу и сказали ему:

— Завтра же переправимся и ударим на врага. Если же кто струсит и не захочет переправляться, того мы убьем сами, ибо не должно быть промеж нас трусов.

— Да будет так! — перекрестившись, сказал Ярослав.

Желая убедиться в правильности своего намерения ударить первым, князь в ту же ночь послал в Святополков лагерь, где был у него друг.

— О чем сказать, когда найду сего мужа? — спросил молодой гонец.

Ярослав прищурился.

— Скажешь: меду мало варено, а дружины много.

Молодой гонец удивленно заморгал, не веря ушам своим.

— И это всё? Боле ничего, княже?

Ярослав ободряюще хлопнул парня по плечу.

— Ничего. Он поймет. Ступай же и возвращайся скорее с ответом!

Вскоре гонец, переодевшись в крестьянское платье, отчалил на юрком челне.

Не ложась спать, князь Ярослав с нетерпением ожидал его. Прибыл гонец уже перед рассветом. Он порядком устал и продрог от сырого речного тумана непроницаемым покрывалом висевшего над Днепром.

— Проходи к костру. Привез ответ? — обратился к нему князь.

Замерзший гонец послушно подвинулся ближе к огню и повернул к князю скуластое лицо. Видно было, что он в растерянности и сам не понимает смысла привезенного им сообщения.

— Нашел я мужа сего хитроумного. На твой вопрос велено тебе сказать: «Если меду мало, а дружины много, то к вечеру дать!»

Русские люди недаром прозвали впоследствии Ярослава Мудрым. Получив такой ответ из лагеря Святополка, он сразу понял, что это был совет начать битву ночью.

Дождавшись вечера, князь приказал новгородцам грузиться в ладьи и переправляться на другой берег. Погода благоприятствовала замыслу. Ночь была темной, мглистой, холодной. Над рекой, как и накануне, висел густой туман.

Ярослав сидел в головной ладье и слушал негромкий плеск весел. Судя по этому плеску соседние ладьи были где-то близко, но уже на расстоянии копья едва можно было разглядеть их очертания.

На сердце у Ярослава было тяжело.

«Как тать крадусь в ночи на брата своего. Если и одержу победу, то будет ли в том слава? Братья мои возлюбленные Глеб, Борис, Святополк, вопиет ко мне кровь ваша!»

Переправившись, новгордцы и бывшие с ними варяги оттолкнули от берега все ладьи, чтобы ни у кого не было соблазна бежать, если бой повернется не в их пользу. Когда последняя покинутая ладья, исчезнув в сумраке, поппыла по течению, полки стали строиться. Чтобы узнать среди ночи своих, ярославовы ратники повязывали головы полотенцами либо оторванными от рубах белыми лоскутами.

Закончив приготовления, войско тихо двинулось вдоль реки и вскоре оставшись незамеченным, подошло к самому лагерю Святополка. Было очень холодно. Изо рта при выдыхании вырывались облачки пара. Во мраке слышно было как беспечно пирует Святополкова дружина.

Внезапно пиршественные шумы стихли: должно быть кто-то из ратников Ярослава неосторожно возвысил голос или слишком близко подошел к кострам.

— Друзья! Ударим же дружно и будем все как единый воин! — зычно крикнул князь, выхватывая меч.

Услышав призыв своего князя, новгородцы с громким гиканьем обрушились на вражеский стан. Войско Святополка расположено было между двумя озерами, за одним из которых стояли лагерем союзные ему печенеги.

Натиск новгородцев был таким дружным, что противник дрогнул. Едва успев взяться за оружие, он был притиснут к озеру и вынужден был ступить на лед.

Тонкий лед стал трескаться, и дружинники Святополка шли ко дну, проклиная своего князя-братоубийцу.

Тщетно Святополк звал печенегов. Те, находясь на другом конце озера страшились переправляться и не могли оказать ему помощи.

Победа была полной. Разбитая дружина Святополка искала спасения в прибрежных лесах. Печенеги, видя, как повернулось дело, спешно отступили, так и не решившись вступить в битву.

Под покровом тьмы Святополк с отборной сотней всадников, бросив остальную свою дружину, бежал в Польшу к Болеславу, а Ярослав сел в Киеве на столе отца своего Владимира и деда Святослава. Узнав о приближении князя, народ киевский вышел из стен города, радостно приветствуя его.

Отважные новгородцы, оказавшие Ярославу помощь, были щедро награждены и отпущены домой. На русской же земле воцарился мир, однако был он недолгим.

СЛЕТАЕТСЯ ВОРОНЬЕ

Грузный Болеслав Польский, или Болеслав Храбрый, как называли его льстивые летописцы, пировал со своей дружиной, когда со двора донеслись возбужденные голоса и в гридницу ворвался Святополк.

Одежда беглеца была в пыли, на лице — брызги грязи. Даже здесь, в Болеславовых хоромах, он суетливо озирался, словно мерещились ему за спиной настигающие конники Ярослава.

Бросившись к тестю, Святополк упал на одно колено. Кубок в руках Болеслава дрогнул. Венгерское вино плеснуло на скатерть. Умные медвежьи глазки властителя Польши хмуро буравили зятя: понимал Болеслав, не в гости тот пожаловал.

— Я разбит! — хрипло сказал Святополк. — Дай мне войско: хочу снова идти на Русь!

Болеслав сощурился. Он никогда не забывал о богатых русских землях. Часто думал: какую добычу можно было бы захватить, представься только случай! Однако пока был жив старый князь Владимир, нападать на Русь Болеслав не решался.

Теперь дело другое: русская земля ослаблена усобицами, Ярослав, хоть и разбил Святополка, не укрепился еще на киевском столе. Момент для нападения самый подходящий, едва ли когда-нибудь представится лучший.

— Если дам я тебе свою дружину, что обещаешь ты мне взамен? — делая вид что колеблется, поинтересовался король польский.

— Всё, что пожелаешь! Шкуры, мед, воск, золото — всё, чем богата русская земля. А еще я обещаю тебе, что обращу народ свой в католичество, сделаю русичей верными слугами Польши и римского папы, — горячо воскликнул Святополк.

Он почти не задумывался, какие давал клятвы — желал лишь сквитаться с Ярославом.

Болеслав всё медлил, сверля зятя маленькими глазками.

— Так ты дашь дружину? — потеряв терпение, воскликнул Святополк.

Спинка резного кресла, на котором сидел король польский, скрипнула, когда он резко откинулся назад.

— Отдохни с дороги, зятек! Всему свой черед!.. Скоро мы с тобой пойдем на Русь, да только прежде напустим на Ярослава печенегов. Пускай измотают печенеги дружину его.

Вскоре, сдержав свое обещание, Болеслав подговорил печенегов идти на Русь.

Злая сеча шла вокруг самого Киева, дважды печенеги даже врывались в городские стены. Едва к вечеру дружине Ярослава удалось одолеть кочевников, с гиканьем откатившихся назад в степи.

Понимая, кто истинный виновник этого нападения, Ярослав заключил военный союз с немецким императором Генрихом Вторым и пошел осаждать город Брест в Польше. Однако осада эта была неудачна и ее пришлось снять. А вскоре, получив от Болеслава дары, хитрый Генрих заключил с поляками мир и стал подговаривать их идти против русских.

— Фсе фместе ми расдафим гордый русич! Они есть ничто как варвар, – рассматривая приведенных ему в подарок коней, напыщенно сказал Генрих польскому послу.

Получив такой ответ от Генриха, Болеслав ухмыльнулся в сивые усы.

— Отлично! Скоро русские земли будут моими… Ах прости, зятек, оговорился — я хотел сказать: твоими, — обратился он к Святополку.

Святополк хмуро промолчал. Конечно же, он понимал, что никакая это не оговорка. Болеслав не собирается возвращать ему русские города. Ну да что оставалось делать Святополку, кроме как смириться?

Раз шагнув на путь предательства, уже нельзя свернуть в сторону. Вот оно – проклятье Иуды.

ПОЛЬСКОЕ ЯРМО

В 1017 году Болеслав со Святополком выступили в поход на Русь, усилив себя немцами, венграми и печенегами. Точно огромная змея, крадущаяся к гнезду с птенцами, ползла по извилистым дорогам громадная неприятельская рать.

Получив от гонца известие о нападении Болеслава, Ярослав спешно собрал свою дружину и усилив ее ополченцами от земель, вышел навстречу врагу.

Войска встретились на реке Западный Буг, отделяющей польские владения от русских. Растянувшись вдоль берега, ярославовы ратники, одетые в простые доспехи, с любопытством смотрели на расфранченных ляхов, массивных тяжеловооруженных немцев и поджарых печенегов, замерших в седлах с высокими луками.

— Дядька Гаврила, а дядька Гаврила! Гля сколько их: точно комарья налетело! — изумленно воскликнул Кузька, один из княжьих отроков.

— Смотри, как бы не покусало нас это комарье! — хмуро отвечал умудренный опытом дружинник.

Ярослав смотрел на польский берег с крутого склона, выискивая глазами Святополка. «Как мог брат мой привести на Русь это войско? Неужели не дрогнуло у него сердце? Не только братию родную извел он, хочет теперь извести и народ наш,» — думал Ярослав.

Святополка Ярослав так и не обружил: слишком много воинов скопилось на другом берегу Буга. Зато кто-то из печенегов узнал русского князя, и сразу несколько стрел вонзились в берег у ног его коня.

Презрительно взглянув на черное оперенье стрел, Ярослав махнул рукой, дав Будыю знак начинать.

Воевода Ярослава Будый, ездя по берегу, стал смеяться над Болеславом.

Делал он это затем, чтобы заставить поляков напасть первыми. Иного выхода у русичей не оставалось: слишком велико было неприятельское войско.

— Жирный плут! Мало тебе своих богатств? Вот подожди! Проткнем мы спицею толстое твое брюхо! — кричал Будый.

Ветер был с русской стороны. Слова Будыя и хохот Ярославовой дружины далеко разносились по неприятельскому берегу. Долетели они и до самого Болеслава.

Не стерпев Будыевой брани, Болеслав гневно крикнул своей дружине:

— Почто молчите? Не слышите, как меня поносят? Если это вам ничего, то я один погибну!

И, хлестнув нагайкой коня, Болеслав бесстрашно бросился в воду. Его дружина последовала за своим королем. Почти сразу печенеги и немцы переправились по броду, найденному выше по течению. Тяжко пришлось русичам, на которых навалилась такая огромная сила.

Вот зарублен мечом отрок Кузька, к которому свесился с седла дюжий поляк.

Не успел Кузька даже воскликнуть: «дядька Гаврила».

— Эх, отроче, не уберег ты себя!

Увидев, что стало с отроком, застонал Гаврила и, бросившись к поляку совсем было поднял его на копье, да пронзила горло старого дружинника печенежская стрела.

Отважно сражались русичи, да только слишком велика была неприятельская рать. Как скошенные колосья, полегли киевские дружинники и ополченцы на бранном поле.

— Что сотворилось? Неужто погибель пришла на русскую земля? Коли так, лягу и я рядом с моим войском! — воскликнул Ярослав, наблюдавший за битвой с холма.

Хотел уже князь устремиться навстречу врагам на верную смерть, да перехватил повод его лошади верный дружинник Вячко.

— Крепись, княже! Не мертвый — живой нужен ты Руси! Не оскудела еще земля наша — есть на кого нам опереться.

Здравые слова простого дружинника образумили Ярослава. Повернув коня, он в последний раз бросил взгляд на бранное поле, усеянное телами храброй его рати и с тяжким сердцем поскакал прочь.

— Поеду в Великий Новгород! Только на Новгород может теперь опереться Русь!

«НЕ ТОГО ЛИ ТЫ ХОТЕЛ, ЗЯТЕК?»

Разбив дружину Ярослава на реке Западный Буг, Болеслав Польский с немцами и печенегами осадил Киев. Запылали пригороды. Кольцо осады сомкнулось вокруг городских стен.

Бывшие в болеславовом войске латинские попы морщились, глядя с холма, как золотятся на солнце кресты православных храмов.

— Пся крев, прости нам Господи сию хулу! Упорные еретики! Да поможет нам апостол Павел привести их в лоно католической церкви! — говорили они Болеславу.

Зная, что киевляне будут отчаянно сопротивляться, Болеслав не спешил со штурмом: хотел прежде измотать русичей голодом. До середины августа простоял он под Киевом, пируя под его стенами в то время, как в городе у кормящих матерей от голода пропадало уже молоко, а мужи едва способны были натянуть тугую тетиву лука.

Наконец 14 августа Болеслав пошел на штурм и через несколько часов въехал в город победителем, театрально сделав мечом зарубку на киевских воротах.

— Да будет это новая граница владений моих! — воскликнул он.

Святополк, ехавший рядом с тестем, скривился как от зубной боли.

По-хозяйски расположившись в Киеве, поляки начали грабить церкви и дома богатых горожан. Болеслав поселился в Детинце — исконном жилище русских князей. Застав в Киеве мачеху, жену и сестер Ярослава, он одну из них –

Мстиславу, за которую прежде сватался, но получил отказ, взял себе в наложницы.

Заплакала Русь под польской пятой. Ухмылялись чванные ляхи, отбирали у крестьян и горожан последнее, убивая непокорных. Зашныряли по площадям католические попы, призывая переходить в их веру.

— Кто перейдет в католичество — двор того не будет разграблен! — обещали они, да только мало кто поддавался на их посулы.

— Коли была бы вера ваша справедлива, не поступали бы вы столь богопротивно. Видим мы ныне какие вы христиане. Предавайте огню наши дворы если угодно вам то, но души свои не отдадим, — с достоинство отвечали киевляне, заставляя латинских попов желтеть от злости.

Тем временем уверенный в своих силах, польский король отпустил часть своих дружин домой, а другую часть рассосредоточил по русским городам «для кормления», другими словами «для грабежа».

Чаша терпения русичей переполнилась. Разом поднявшись, стали они избивать поляков, нападая на их разрозненные отряды, шнырявшие повсюду в поисках поживы.

Войско Болеслава, некогда грозное, стало таять на глазах. Одни обретали бесславный конец, застигнутые врасплох негодующими русичами, другие думали лишь о том, чтобы уберечь уже награбленные богатства.

Видя, что обстоятельства обернулись не к его пользе, хитрый Болеслав предпочел убраться из Киева подобру-поздорову. Напоследок он окончательно разграбил город, забрал с собой все княжеское и церковное имущество, сестер Ярослава Мстиславу и Представу, его бояр и множество пленных и с этой великой добычей отбыл в Польшу.

— Не того ли ты хотел, зятек? Оставляю тебе город. Вот и княжь теперь во славу, — насмешливо обратился Болеслав к провожавшему его Святополку.

«МОЛИТВОЙ ПОМОГИТЕ МНЕ…»

Ярослав не ошибся, рассчитывая на поддержку новгородцев. Радушно встретили они своего любимого князя. Желая показать Ярославу верность свою, изрубили новгородцы княжеские ладьи, на которых мог уплыть он к варягам.

Вновь загудел вечевой колокол. Весь народ новгородский от мала до велика стекся на Ярославов двор увидеть своего князя. Радовались новгородцы, что уцелел он в жестокой сече.

— Отец мой Добрыня верный был сподвижник отцу твоему князю Владимиру Святославичу. Это он первым рубил языческих истуканов и сбрасывал в Днепр золотоусого Перуна. Он же крестил и Великий Новгород. Поют о нем дружинные певцы, называют его богатырем, хранителем земли русской, — сказал Ярославу новгородский посадник Константин.

— Ведаю я об отце твоем, — кивнул Ярослав.

— Не отпустим князя за море! Станем за него все как один! Хотим биться с Болеславом и Святополком! Правду ли говорю я, новгородцы? — крикнул зычно Константин в толпу.

— Правду, посадник! Поможем Ярославу! Не оставим тебя, княже! — загудели в толпе.

Тут же на вече новгородцы порешили собирать деньги на войну со Святополком. Деньги это были немалые. С простого человека брали по четыре куны, со старост по десять гривен, с бояр по восемнадцать гривен.

На деньги эти новгородцы вооружились, собрали большое войско и, взяв в помощь себе варягов, пошли на Киев. Узнав от лазутчика о приближении брата Святополк Окаянный побежал к печенегам и посулами золота привел с собой огромную рать.

«Возьму себе победу печенежскими руками!» — мыслил Святополк.

Промыслом Божьим случилось так, что оба войска встретились на реке Альте близ того места, где злодейски убит был князь Борис. Узнав о том, помрачнел Святополк, ибо увидел в этом дурное для себя знамение.

— Что ж в том? — успокаивая себя, сказал он. — Здесь убили по приказу моему Бориса, здесь убью я и Ярослава.

«Братья мои! Если далеки вы от меня телом, то молитвой помогите мне на этого гордого и супротивного убийцу!» — молился перед боем Ярослав.

Наутро обе рати сошлись в поле. Сеча была страшная. «Никогда прежде не было на Руси сечи столь злой. Текла кровь по долинам реками,» — говорили после летописцы. Трижды сходились биться обе рати. В страшной тесноте рубились кололи друг друга мечами, схватываясь руками. Раненые задыхались под грудой мертвых тел.

Наконец к вечеру Ярослав разбил печенегов. Святополк Окаянный так поражен был ужасом, что отнялись у него руки и ноги. Верные телохранители везли его на носилках, прикрепленных между двумя конями.

— О бегите, бегите! Догоняют нас! — кричал Святополк немеющим от страха языком.

Всё чудилось ему, что, окруженные золотистым сиянием, преследуют его на белых конях убиенные им братья Глеб и Борис.

В ужасе проскакал Святополк всю Польскую землю и бесславно сгинул в лесах между ляхами и чехами. Так, навеки запятнав позором свое имя, нашел свой конец братоубийца Святополк Окаянный.

МСТИСЛАВ УДАЛОЙ

Вновь щедро отблагодарив новгородцев, Ярослав сел на стол в Киеве и занялся справедливым устройством русской земли, раззоренной Болеславом и Святополком.

Боголюбивый князь мечтал о мире, дабы не пришлось ему больше проливать ничью кровь, однако Господь распорядился иначе. В 1020 году племянник Ярослава князь полоцкий Бречислав напал внезапно на Новгород, ограбил город и, полонив множество жителей, с богатой добычей пошел назад в землю полоцкую.

Узнав о том, Ярослав пришел в великий гнев.

— Доколе мы, русские князья, раззорять будем волости друг друга, неся смерть своим же братьям? — воскликнул он.

Собрав рать, Ярослав совершил на Бречислава поход, достойный лучших походов деда своего Святослава. С поражающей воображение стремительностью всего за семь дней проделал он семьсот верст от Киева до речки Судомы и, напав на Бречислава, отбил у него новгородский полон. Устыженный Бречислав просил дядю о мире.

Обрадованный Ярослав обнял и поцеловал племянника.

— Да будет мир меж нами и впредь накакого раздора! — сказал он Бречиславу и, примирившись с ним, великодушно прибавил к владениям его две волости.

Через два года после этих событий пришлось отважному Ярославу выдержать намного более упорную борьбу с единокровным своим братом Мстисловом, бывшим как и он, сыном князя Владимира и Рогнеды.

Борьба эта была тем досаднее, что, как и Ярослав, Мстислав был надежной опорой русской земли. Богатырь по природе, черный волосом, светлый лицом милостивый в княжении и суровый в брани, Мстислав ни в чем не ведал страха.

Недаром называли его Мстиславом Удалым. Яростный и решительный в бою, больше всего любил Мстислав свою дружину и, постоянно находясь в воинских походах немало сделал добра для Руси.

Получив от отца своего Владимира в удел далекую Тмутаракань, Мстислав вскоре, сражаясь с воинственными своим соседями, расширил свои владения.

В 1016 году, помогая грекам, он окончательно разрушил Хазарское царство – оплот коварных иудеев, скупавших за бесценок русских пленников и продававших их на невольничьих рынках Турции, Грузии, Ирана.

Разбив хазар, Мстислав пленил хазарского кагана. Хазарскому царству нанесен был мощный удар, от которого ему никогда не суждено было оправиться.

Сокрушив одного грозного соседа, Мстислав покорил и другого, а именно касогов.

Случилось это так.

Когда Мстислав и его дружина сошлись с касожскими полками, вперед полков вышел их князь Редедя. Был он дебел телом и богатырски сложен, походя косматостью своей и мощью на медведя.

— Мстислав, зачем будем мы губить наши дружины? — прорычал Редедя. — Лучше давай сойдемся с тобой в честном поединке. Коли ты победишь, возьмешь мой удел, жену мою и детей моих. Если же случится, что я одолею, то возьму всё твоё.

Дрогнуло на миг сердце у Мстислава: слишком уж велик был касожский князь но отказаться от боя, посрамив себя перед дружиной, он не мог.

— Будь по сказанному тобой! — ответил он Редеде и, обнажив оружие, вышел против него.

— Э, нет! Положи меч, Мстислав! Не оружием будем мы сражаться, а борьбой! — добавил Редедя, расчитывавший на мощь своих медвежьих объятий.

И на это вынужден был согласиться Мстислав, хоть и был намного меньше своего противника.

Крепко схватились Мстислав и Редедя: точно две скалы сошлись. Обхватили они друг друга мощными руками. Туго тут пришлось Мстиславу: без жалости давил его Редедя. Трещали от хватки его у Мстислава ребра. Стал изнемогать русский князь: запрыгали у него перед глазами черные точки. Понял он, что одолеет его сейчас Редедя и взмолился к Пресвятой Богородице:

— Пресвятая Богородице, не оставь меня! Если одолею, построю церковь во имя Твоё!

Едва вымолвил, разжались вдруг объятия у Редеди. В тот же миг ударил его Мстислав о землю и вышиб из него дух.

Дальше всё было по уговору. Присоединил Мстислав землю касогов к своей земле и, наложив на нее дань, вернулся в Тмутаракань. Здесь, в княжестве своем, вспомнил Мстислав об обете, который дал он Богородице и построил обещанную ей церковь.

Покорив касогов, захотел Мстислав получить и волости своих убиенных братьев и, собрав большую рать, вторгся в 1023 году в русские пределы.

Ярослав, не желавший войны с братом, послал к нему гонца с грамотой:

«Брат Мстислав, от одной мы с тобой матери, от одного отца. Не хочу биться с тобой. Хочу жить в мире и братской любви. Возьми, если хочешь Муром и владей им.»

Однако дело зашло уже далеко. Мстиславу мало показалось одного Мурома и не прислушавшись к словам брата, он продолжил свой поход. Делать нечего:

пришлось Ярославу вновь ехать в Новгород собирать рати. Тем временем Мстислав подошел к Киеву, но жители, затворившись, не пустили его.

— Не хотим тебя. Наш князь Ярослав! — послали они сказать ему.

Не желая восстанавливать против себя киевлян, Мстислав снял осаду и сел в Чернигове.

Рати у Ярослава были уже собраны, но он все медлил идти на брата, надеясь что Мстислав одумается. К тому же новая забота земли русской мешала ему покинуть северные земли.

ВОЛХВЫ

В суздальской стороне случился страшный голод, вызванный несколькими неурожайными годами подряд. Скот весь пал, хлеб не уродился, и люди, страдая гибли тысячами. А тут еще уцелевшие со времен язычества волхвы, таившиеся прежде в лесных своих капищах, стали мутить народ.

— Все ваши беды оттого, что забыли вы прежних богов. Не надо было слушаться князей и принимать христианство! За то и мстят теперь старые боги!

Все перемрете до единого, никто не спасется! — говорили волхвы испуганным людям.

— Что сделать нам, чтобы уцелеть? — спрашивали волхвов отчаявшиеся суздальцы.

— Убивайте старых людей, не кормите их напрасно! От них все беды!

Принесите всех стариков в жертву языческим богам, а те взамен пошлют вам урожай! — подучивали их волхвы.

Кровожадный этот совет разнесся по всей земле суздальской. Взбунтовалась земля. То там, то здесь находили убитых стариков.

Узнав об этом, поспешил Ярослав на помощь к взволнованному люду.

— Что делаете вы? Опомнитесь! Кого убиваете: матерей, отцов ваших? По грехам нашим наводит Бог на землю бедствия, и не стариков то вина.

Узнав, что виновники того помутнения разума волхвы, Ярослав одних казнил других велел заточить в темницу. Кроме того, он направил по Волге челны приказав казночеям своим закупить хлеб у камских болгар и доставить его в суздальскую землю. Так и было сделано. Когда прибыл хлеб, голод прекратился, и успокоенный народ возблагодарил Бога, пославшего им такого князя.

«САДИСЬ В КИЕВЕ, ТЫ СТАРЕЙШИЙ БРАТ»

В скором времени из Скандинавии прибыл большой отряд варягов под началом воеводы Якуна Слепого и слился с ратями Ярослава. Теперь у князя было довольно сил, чтобы идти на Мстислава.

Полки братьев сошлись близ города Листвена, что к северу от Чернигова. Еще с вечера построили они свои войска. Ночью началась ужасная гроза. Сверкали молнии и сплошной дождь заливал землю. Он был таким сильным, что стрелы соскальзывали с отсыревшей тетивы, а кони спотыкались на мокрой траве. Не дожидаясь утра, обе рати вступили в страшную сечу и секлись при вспышках молний.

Утром Мстислав ударил со своей дружиной на варягов и разбил их совершенно.

Варяги побежали в беспорядке. Слепой Якун потерял даже золотую повязку с глаз над чем особенно насмехались русские летописцы. Ярослав тоже вынужден был отступить и вернуться в Новгород для сбора нового войска.

Одумавшийся Мстислав послал ему вслед гонца с грамотой:

«Ярославе! Полно нам проливать кровь друг друга на радость недругам земли нашей. Садись в своем Киеве, ты старейший брат, а мне будет эта черниговская сторона.»

Поразмыслив, Ярослав согласился. Вскоре оба брата съехались у Городца близ Киева и, обнявшись после многолетней разлуки, разделили русскую землю по Днепру.

Странно было умудренным жизнью мужам, с первыми седыми прядями в бородах и на висках, смотреть друг на друга, узнавая в суровых лицах прежние детские черты.

— Брат Ярослав! Возьму я себе восточную часть со столом в Чернигове, а ты возьми западную, с Киевом! И да станет Днепр нашей границей! — сказал на пиру Мстислав.

— Будь по сему! С той поры пребудет промеж нами любовь, и станем мы выступать воедино против любого врага земли нашей, — добавил Ярослав.

О времени том летописец говорит с гордостью:

«И стали они жить мирно и братолюбиво, перестала усобица и мятеж, и была тишина великая в земле».

ПОСЛЕДНЯЯ СЕЧА С ПЕЧЕНЕГАМИ

Союз братьев оказался прочным. Никогда больше не поднимали они мечей друг на друга и сообща выступали против неприятеля. Наступили счастливые дни благоденствия, посланные Руси за мужество и решительность во многих суровых испытаниях.

В 1025 году умер давний враг Болеслав Польский, и в землях его начался метяж. Среди других поднялись и Червен с Перемышлем, не желавшие дольше сносить польское иго. Ярослав с Мстиславом пришли им на помощь и отняли эти некогда русские города у ляхов, а затем прошлись победоносным походом и по всей Польской земле, вернув себе забранные Болеславом в Киеве богатства.

Вскоре, укрепляя западные рубежи Руси, Ярослав велел заложить на берегу псковского озера город Юрьев, дав крепости этой название в честь своего христианского имени. Расположенный на самой границе Руси с воинственными литовскими землями, Юрьев должен быть стать надежной защитой северо-западных русских областей.

Незаметно сменяя друг друга, в непрырывных заботах летели годы. В 1036 году, простудившись на охоте, умер Мстислав Удалой, оплаканный братом, семьей и доблестной своей дружиной.

В год смерти Мстислава, когда Ярослав отлучился в Новгород, чтобы посадить на княжение сына своего Владимира, вновь черной тучей налетели на Русь печенеги. Опустошив южно-русские земли, подошли они к Киеву и осадили его.

— Беда, княже, печенеги! Жгут деревни киевские, от стрел их не видим солнца! — задыхаясь от бешеной скачки, крикнул Ярославу киевский дружинник Данила, посланный гонцом.

Вскочил Ярослав. Скользнул с колен его отороченный соболем плащ.

— Вновь печенеги! И трех лет не проходит, чтобы не налетали они на наши земли, не грабили, не угоняли полоны! Пора навек покончить с недругом да так чтобы никогда больше не поднял он головы!

Загудел тревожно вечевой колокол. Заржали в конюшнях нетерпеливые кони.

Простые новгородцы точили мечи, острили копья, вливались в рать княжью. Хоть и далеко от Киева Новгород, разделен болотами и топями труднопроходимыми, но и здесь слышны стоны земель южно-русских.

Вскоре собралась на Ярославовом дворе великая рать. Пришел туда со священниками Новгородскими и епископ Лука.

— Благослави на брань, отче! — сняв шлем, обратился к епископу Ярослав.

— Благославляю вас на брань, братия, ибо не корысти ради та брань, но да ради спасения христианского!

Получив благословение, князь выступил против печенегов с новгородцами и варягами. Соединившись с киевской дружиной, вышли они за стены города и вступили в сечу с печенегами. Страшна, кровава была та сеча. Несколько раз победа склонялась то на одну, то на другую сторону. Однажды удалось печенегам даже ворваться в пределы стен киевских. Лишь к вечеру разгромил Ярослав печенегов, заставив их обратиться в бегство. Многие версты конная дружина его преследовала ворогов и беспощадно била их.

Поражение печенегов было настолько полным, что с той поры навсегда прекратили они нападения свои на Русь.

На следующий год после той славной победы Ярослав заложил в Киеве Кремль и соборный храм Святой Софии Премудрости Господней. Заложен был храм на месте самой сильной сечи с печенегами, откуда поворотили разбитые кочевники коней своих.

— Да не забудут никогда потомки наши и все люди русские о пролитой крови отцов и дедов! Да живет бранная слава оружия русского в веках! — голос Ярослава дрогнул, на глазах выступили слезы.

* * *

После смерти брата Мстислава все волости его, расположенные к востоку от Днепра, перешли к Ярославу.

— Княже, стал ты отныне единовластным правителем всей земли русской! Да пошлет Господь тебе мудрость великую и долголетие во благо народу твоему! – обратился к князю знаменитый праповедник Лука Жидята, поставленный Ярославом епископом в верном своем Новгороде.

— Ведаю я, отче, что за ноша лежит на плечах моих. Боюсь, не удержу ее: уж больно тяжела, — грустно отвечал Луке Ярослав.

Молча внимал ему Лука, удивляясь про себя, что великая власть не сделала князя чванным. Напротив, стал он еще мягче и радушнее, чем был прежде.

Киевский двор его, как повелось со времен Владимира Святославича, всегда открыт был для проезжающих. По всей Руси и странам заморским разносили странники слух о щедрости и гостеприимстве русского князя.

Но, будучи милостив, умел князь Ярослав быть и грозен. В этом суждено было убедиться прогневившим его грекам.

ПОХОД НА ЦАРЬГРАД

После крещения в Корсуни святого Владимира и последовавшего за тем крещения всего народа русского Русь долгие годы мирно жила с греками, соблюдая договоры, что писаны были еще при Олеге и Игоре. Первыми нарушили эти договоры греки. Повздорив с русскими купцами, затеяли они на торгу драку, убив насмерть одного русского, а другим нанеся увечья.

Узнав об этом, Ярослав пришел в большой гнев.

— Не дело нам прощать льстивым грекам такие обиды! Коли не накажем мы их:

сегодня одного русича убили, завтра многих убьют, ибо скажут, что не ценят русичи крови товарищей своих.

Тотчас, не мешкая, собрал князь большое войско, посадил его на ладьи и отправил воевать Царьград.

Сам Ярослав был в то время в годах уже преклонных и потому вместо себя послал на греков старшего сына своего Владимира. Крепко обнял он сына расставаясь с ним:

— Помни, Владимир, чье имя ты носишь. Не раз ходил дед твой на землю греческую войной, страшатся эллины одного звучания имени его. Не посрами же славного своего предка. Под начало даю тебе двух воевод опытных: Вышату и Ивана Творимича. Вверяйся им вполне во всех делах ратных.

Проведав, что русские готовят на них поход, греки всполошились:

— Что будет с городами нашими, когда придут русичи? Напрасно обидели мы купцов их. Пока не поздно, надо отговорить русичей от войны. Золотом откупимся от них.

Решив так, греки отправили к Ярославу послов с дарами, говоря, что ни дело нарушать старый мир и начинать войну из-за такого пустяка, как убийство одного купца, однако русичи были непреклонны.

— Не продаем мы кровь свою! Так и скажите царю своему Константину, – отвечал решительно Ярослав, отправляя с бесчестьем гонцов греческих.

Поняв, что войны не избежать, царь Константин Мономах выслал свои войска и корабли к входу из Черного моря в Босфор. Там в небольшой гавани у маяка Искреста обычно останавливалась Русь.

Русские и греческие корабли, выстроившись цепью, неподвижно стояли друг против друга. Царь греческий Константин, желая выведать, сколько Русь привела с собой воинов, пустился на хитрость. К князю Владимиру был послан гонец с вопросом: «Скажи, сколько у тебя войска, и каждому дадим мы богатые дары».

Однако Владимир недаром был сыном Ярослава Мудрого. Легко разгадав хитрость греков, он ответил гонцу:

— Воинов у меня сколько звезд на небе. Дары же свои оставьте себе. Скоро мы сами возьмем, что пожелаем.

Вскоре состоялась и великая битва русичей с греками. Лучшее из воспоминаний о ней оставил грек Псел, бывший придворным летописцем царя Константина Мономаха:

«Царь ночью с кораблями приблизился к русской стоянке и потом наутро выстроил корабли в боевой порядок. Русские, со своей стороны, снявшись, как будто из лагеря и окопа, из противоположных нам пристаней и выйдя на довольно значительное пространство в открытое море, поставив потом все свои корабли по одному в ряд и этой цепью перехватив все море от одних до других пристаней построились так, чтобы или самим напасть на нас, или принять нападение. Не было ни одного человека, который, смотря на происходящее, не смутился бы душой; я сам стоял тогда около императора и был зрителем совершающегося.

Однако никто не двигался вперед, и обе морские силы стояли неподвижно.

Когда прошло уже много дней, тогда император подал знак двум из больших кораблей и приказал понемногу двигаться вперед против русских ладей. Большие корабли ровно и стройно вышли вперед, а сверху копьеносцы и камнеметатели подняли военный крик; метатели же огня построились в порядке, удобном для метания его.

Тогда большинство русских лодок, высланных навстречу, быстро гребя устремились на наши корабли, а потом, разделившись, окружив и как бы опоясав каждый из отдельных больших кораблей, старались пробить их снизу балками, а греки бросали сверху камни и весла. Когда против русских начали метать огонь и в глазах у них потемнело, то одни из них стали кидаться в море, как бы желая проплыть к своим, а другие не знали, что делать, и в отчаянии погибали.

Затем император подал второй знак, и уже большее число больших кораблей двинулось вперед; за ними пошли другие корабли, следуя сзади или плывя рядом.

Наша греческая сторона уже ободрилась, а русские стояли неподвижно.

Когда, разрезая воду, большие корабли очутились против самых русских лодок, то связь их была разорвана, и строй их рушился; однако некоторые из них осмеливались стоять на месте…»

С переменным успехом морское сражение продолжалось весь день и, хотя много русских ладей сожжены были хитроумным «греческим огнем» — нефтью, от которой полыхала уже вся морская поверхность, русичи крепко стояли против греков.

Возможно бранная победа все же досталась бы русичам, более стойким, нежели греки и не считавшимся со своими потерями, если бы к середине дня с востока не поднялся сильный ветер. Налетевший внезапно шторм раскидал строй легких русских ладей, которые были к тому же сильно перегружены воинами. Одни ладьи он потопил тут же, другие загнал далеко в море, третьи же разбил о прибрежные скалистые утесы. Для греческих же тяжелых кораблей шторм этот не был так страшен, и они легко переносили его.

Три четверти всех русских лодок утоплены были штормом, нанесшим войску князя Владимира куда больший урон, чем греки. Многие дни потом выбрасывало море тела утонувших русичей, с которых прибрежные жители обирали одежду и всё, что можно было взять.

Ладья, на которой плыл князь Владимир, была перевернута волнами среди прочих. Владимир оказался в воде и чудом спасся, сумев справиться с волнами и подплыть к ладье воеводы своего Ивана Творимовича.

Около шести тысяч русичей, спасшихся с разбитых своих лодок, оказались на берегу. Уцелевшие ладьи были перегружены воинами и никак не могли взять их.

Нагие, промокшие, безоружные — оружие многих из них пошло ко дну вместе с лодками — стояли русичи на берегу и ждали решения своей участи.

У тех же, кто был на ладьях, щемило сердце, ибо знали они, что оставшихся на берегу товарищей ждет почти верная смерть от греков.

Видя этих брошеных на произвол судьбы воинов, воевода Ярославов Вышата воскликнул:

— Если я жив буду, то с ними, а если погибну, то с дружиной! Прощай Владимир, прощай, Иван Творимович!

Сказав это, Вышата сошел со своей ладьи на берег и принял начальство над голодными и нагими русскими воинами.

Подойдя к самой воде, смотрели остающиеся на негостеприимном берегу русичи, как отплывают на Русь уцелевшие ладьи. Многие плакали, зная, что не суждено им больше увидеть земли своей.

Наутро после шторма греки выслали за русскими ладьями сильную погоню.

Узнав о том, Владимир развернул свои ладьи и, вступив в бой, со славой разбил греков. При этом убит был один из греческих воевод и захвачены четыре больших корабля. После этого греки не решались больше преследовать русичей, и уцелевшие ладьи благополучно вернулись в Киев к Ярославу.

— Теперь уж точно вижу я, что не мы одолели русичей, но шторм, — сказал царь Константин, когда вернулась к нему разбитая его погоня.

Непрестанно отражая атаки греков, сопровождавших их на ладьях вдоль берега и осыпавших их стрелами, отряд отважного воеводы Вышаты дошел по побережью до Варны. Здесь их уже поджидала большая греческая рать. Полунагие, голодные русичи вступили в бой, но были разбиты и почти все полегли на бранном поле.

Страдающий от ран воевода Вышата и с ним еще восемьсот русичей захвачены были в плен, приведены в Царьград и там ослеплены.

Неудачный поход князя Владимира нисколько не уменьшил значения Руси в Царьграде. Напротив греки вновь убедились, насколько могучи и неустрашимы были русские войска. Три года не оставлял Константин Мономах надежд заключить новый мир с Ярославом и был рад, когда мир этот был все же подписан.

По этому миру отважный воевода Вышата и восемьсот ослепленных русичей отправлены были на Русь, где встретили их с величайшим почетом.

БЛАГОДЕНСТВИЕ РУСИ

Летописцы недаром зовут годы правления князя Владимира и сына его Ярослава годами благоденствия Руси. Хотя многие скорби пришлось ей пережить, через многие испытания пройти, земля русская с каждым годом приумножалась и прирастала. Многие удачные походы совершены были на ясов, печенегов, литву мордву, ляхов и венгров. Перемышль, Червен, Юрьев, земли ладожские прирастил Ярослав к славному своему княжеству. Сокрушены были печенеги, уничтожено гнездо иудейское — грозное Хазарское царство.

Многие страны, заискивая, искали дружбы с Русью и рады были породниться с великим русским князем. Сам Ярослав женат был на Индигерде, дочери шведского короля Олафа, принявшей при крещении имя Ирины. Сестру свою Доброгневу выдал Ярослав замуж за Казимира, ставшего королем польским после Болеслава Храброго сестра же самого Казимира стала женой сына Ярославова Изяслава.

Благонравная княгиня Индигерда подарила Ярославу шесть сыновей и четырех дочерей, которых воспитывал князь в скромности и христианской вере. С юных лет дети Ярослава обучались грамоте и делам государственным, что очень пригодилось им в дальнейшем.

Любимая дочь Ярослава Анна стала женой французского короля Генриха Первого и, овдовев, за малолетством сына своего Филиппа, долгие годы правила Францией.

Впрочем, Франция в те годы была мала и не могла удивить привыкшую к величию Киева и могуществу Новгорода дочь Ярослава.

«Воистину малый город Париж, улицы в нем грязны и немощены. Не больше он окраинных крепостиц наших,» — удивленно писала Анна отцу.

То, что русская княжна, ставшая французской царицей, ведала грамоте и письму, сама решая государственные дела, поражало европейских монархов, многие из которых не умели даже подписать своего имени. Так супруг Анны Генрих Первый ставил напротив имени своего крестик.

Другая дочь Ярослава — Елизавета стала супругой норвежского короля Гаральда. Долгое время Ярослав не соглашался отдать дочь свою Гаральду, так как тот сватался к ней во время изгнания. Однако храбростью своей и доблестной службой Гаральд смягчил сердце Ярослава и тот, поразмыслив, отдал ему Елизавету. Долгие века распевали норвежцы славные песни, которые сложил Гаральд в честь жены своей красавицы Елизаветы Ярославны.

Гостеприимный киевский двор князя Ярослава служил убежищем для многих несчастных государей и владетельных князей. Одно время жил у Ярослава Олаф король норвежский, лишенный престола. Великодушный Ярослав, видя, что Олаф сидит без дела, хотел дать ему для управления небольшую область, но вскоре Олаф опять выехал в Норвегию, оставив на Руси сына своего Магнуса. Долго проживали в Киеве и дети английского короля Эдмунда, изгнанного из Англии датчанином Канутом Великим. Искали убежища на Руси и принцы венгерские Андрей и Левента и не было им отказа.

Наконец и варяжский князь Симон, изгнанный из отечества дядей своим Якуном Слепым, который разбит был некогда Мстиславом, был принят Ярославом на русскую службу.

Кроме войн, которые вел Ярослав для защиты и укрепления русской мощи и славы, много сил положил он на укрепление порядка и устройство внутренних дел в русской земле. Ведая любовь Ярослава к сооружению церквей и монастырей киевляне называли его «хоромцем», то есть охотником строить.

Еще князь Владимир Святославич отдал триста отроков в учение книжное взрастив впоследствии из них мужей государственных и священнослужителей. То же самое сделал и сын его Ярослав. Следуя примеру отца своего, собрал он в Новгороде триста детей, взятых у священников и старост, и отдал их учиться книжному и церковному просвещению.

Кроме того, не довольствуясь теми книгами, что были до сих пор на Руси велел Ярослав всюду отыскивать книги и привозить их из других земель. Взяв множество книг на славянском языке у болгар, он велел переписать их и рассылать по церквям православным для служения. Кроме того, много переводилось при нем и книг греческих, причем переписчики сидели часто в терему самого Ярослава, поощряемые князем.

Пораженный такой любовью Ярослава к книжному просвещению, летописец отмечает:

«Подобно тому, как если б кто распахал землю, а другой посеял, а иные стали бы пожинать и есть пищу обильную, так и князь Владимир распахал и умягчил сердца людей, просветивши их крещением; сын его, Ярослав, насеял их книжными словами, а их теперь пожинают, принимая книжное учение. Велика бывает польза от него; из книг учимся путем покаяния, в словах книжных обретаем мудрость и воздержание; это реки, напояющие вселенную; в книгах неисчетная глубина, ими утешаемся в печали; они узда воздержания».

При Ярославе писан был и первый свод законов русских под названием «Русская Правда», укреплявший на Руси законы государственные.

Стараясь походить на отца своего, старший сын Ярослава Владимир, сидевший в Новгороде, долгие годы строил собор Святой Софии, подобный по красоте своей киевскому, и, почив, был погребен в корсунской его паперти.

Ревностью к вере отличалась и супруга Ярослава Индигерда, в крещении Ирина. Приняв перед смертью пострижение с именем Анны, она почила с миром и была погребена рядом с сыном своим Владимиром. К тысячелению крещения России мощи князя Владимира и княгини Анны, прославленные своим нетлением, положены были в серебрянных раках. Православная церковь причислила князя Владимира и княгиню Анну к лику святых.

«ВОТ ОТХОЖУ Я ИЗ ЭТОГО СВЕТА, ДЕТИ МОИ!»

В 1054 году князь Ярослав стал слабеть и ощутил приближение смерти.

Страшась, чтобы смерть его не вызвала в земле русской распрю, как случилось то после смерти отца его Владимира Святославича, собрал Ярослав к себе всех детей своих и обратился к ним:

— Вот отхожу я из этого света, дети мои! Если будете жить в любви между собой, будет с вами Бог. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете, и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живите же мирно, слушаясь друг друга; свой стол — Киев, поручаю вместо себя старшему сыну Изяславу. Святославу даю Чернигов, Всеволоду –

Переяславль, Игорю — Владимир, Вячеславу — Смоленск. Помогайте обиженным, не оставляйте вдовиц и малых детей, храните землю русскую как святыню великую и не оставит вас Господь, как не оставлял он меня!

С благоговением внимали умирающему князю сыновья его и, хотя не сумели впоследствии жить по воле его, сохраняя мир на Руси, запали им глубоко в сердце слова отца их.

Вскоре, 19 февраля 1054 года, причастившись и исповедавшись, князь Ярослав мирно почил на руках своего любимого сына Всеволода.

Тело его в гробнице из светлого мрамора положено было по правую руку от алтаря в соборном храме святой Софии в Киеве.

Так окончил земной свой путь славный князь Ярослав Владимирович, печальник и радетель отчизны нашей.

ВЛЮБЛЕННАЯ МЯСОРУБКА

Андрей Андреевич Ворсянкин, бухгалтер садового товарищества «Волна», имевший лицо честное, но опечаленное десятичными дробями, в ровном расположении духа возвращался с мелкооптового рынка, как вдруг ощутил где-то в области темени зудящее, навязчивое шевеление мысли. Это новое ощущение так испугало Андрея Андреича, что он едва не уронил сумку с двумя банками венгерского горошка и маргарином «Пышка».

Вслед за тем та же неведомая сила заставила Ворсянкина подойти к столику и взять в руки мясорубку. Это была отечественная литая мясорубка с оттиснутым на ножке (рядом с винтом) клеймом завода «ЗМЗ». Предмет абсолютно заурядный и мало вдохновляющий к приобретению.

Торговка-хохлушка сверкнула улыбчивым серебром и померкла.

«Зачем я ее взял? На что она мне?» — задумался Андрей Андреевич и хотел уже вернуть мясорубку, когда неожиданно услышал неведомый нежный голос:

— Нет, пожалуйста… Это я тебя позвала!

Ворсянкин пугливо покосился на хохлушку, но та молчала, да и голос исходил как будто не оттуда, а из глубин души самого Андрей Андреевича. Бухгалтер, с которым раньше не случалось ничего сверхестественного, кроме того, что ему однажды подсунули три фальшивые сторублевки подряд, не на шутку встревожился.

«Кто со мной говорит?»

— Это я, мясорубка!

«Мясорубка? Разве мясорубки разговаривают?»

— Обычные нет, но я могу! Сама не знаю как, и откуда, и за что, но у меня мыслящая душа. Я вижу, слышу, думаю, но при этом не способна даже пошевелиться! — чувствительно всхлипывая, сказала мясорубка.

«Ну и дела… — прошептал Ворсянкин. — А остальные тебя слышат?»

— Остальные нет, только ты! Единственный…

«А я это… не того?» — испугался бухгалтер.

— О нет, просто ты особенный, необычный! У тебя дар! — заверила его мясорубка. — Ты чудесный, надежный, верный! Купи меня, пожалуйста, а?

«Зачем ты мне? Есть уже одна», — засомневался Ворсянкин, никогда не слышавший столько приятных слов за раз.

— А она говорящая? — взревновала мясорубка.

«Чего?»

— Вот видишь! Тогда купи меня! Прошу тебя! Ты даже не представляешь, как мне тоскливо здесь! Вокруг одни туалетные рулоны, щетки, хозяйственным мылом воняет! — воскликнула мясорубка.

Заметно было, что она натура экзальтированная и отчасти поэтическая.

Бухгалтер снял очки, подышал на них и снова надел.

«Хм… Так вот возьми и купи… А мясо ты хотя бы хорошо перемалываешь?

Фарши, котлеты, селедку?»

— Совсем не умею. При одной мысли, что в меня засовывают сырую говядину мне делается дурно, — брезгливо призналась мясорубка.

«А что ты тогда умеешь?» — удивился бухгалтер.

— О! Я умею любить. Дико, неистово, нежно. То холодно и целомудренно, то страстно…

«Э-э… Неуравновешенная она какая-то…» — краснея, промычал нравственный Ворсянкин.

— Разумеется, все это в высшем духовном смысле! Ведь я то, что я есть, а именно мясорубка и никогда не превращусь в царевну, — уточнила мясорубка. –

Хочешь? Я буду твоей музой, твоим добрым ангелом. Я буду диктовать тебе сонеты, нашептывать гениальные романы, залечивать душевные раны…

«Детективы, что ль, писать? — неодобрительно подумал Андрей Андреич. — А считать ты умеешь? НДС? Пенсионный фонд? Налоговая?»

«Щелк-щелк», — сказала клавиатура компьютера. «Клац-клац», — сказал калькулятор Casio.

— Я выше этого, выше этой грязи! Я буду тебя любить, верно, преданно! – млея от страсти, забормотала мясорубка. — Буду каждый день ждать, пока ты придешь с работы, а когда тебя нет — буду представлять твои руки, твое лицо твою красную лысину…

«КАК?!» — побурел Андрей Андреич.

— Прости, я только хотела подчеркнуть, что буду любить тебя всякого! Вне зависимости от чего бы то ни было… Разве это не предел мечтаний? – поправилась мясорубка.

«Поосторожнее с определениями!» — смягчился Ворсянкин.

— Ты даже не представляешь, как меня угнетает вечное одиночество, как мне хочется кому-нибудь принадлежать, кого-нибудь любить… — самозабвенно бормотала мясорубка. — Женщина, подобная мне, не может, не должна быть одинока… Пожалуйста, купи меня! Милый мой, верный, нежный… Ведь тебя никто не любит.

«Как это никто? А жена?» — запаниковал Андрей Андреич.

— Не обманывай себя! Разве она та женщина, о которой ты мечтал? Та? Она сухая, рассудочная, вздорная…

«М-м… а ты, значит, та?»

«О-о! Я та! Но я заточена в этом мерзком нелепом теле, с этой ручкой, с этим винтом…»

«А вот это уже лишнее… Не перегибай… Я тебе это… не голубая луна», – засомневался подозрительный Ворсянкин.

— АНДРЕЙ!!! Не опошляй! Я буду единственным ярким пятном в твоей жизни!

Твоей подругой, любовницей, твоей мечтой! — с болью, с ужасом воскликнула мясорубка.

«Ну ты это, не унижайся… Сколько ты стоишь?» — заколебался Ворсянкин.

— Не знаю, я плохо запоминаю цифры. Все эти единицы, нули… Узнай у торговки!

Андрей Андреич откашлялся и, обращаясь к хохлушке, нерешительно спросил:

— Девушка… Сколько за это… за эту?

— Триста десять. И она без коробки, — предупредила продавщица.

В Ворсянкине взыграла бухгалтерская жилка. «Щелк-щелк», — сказала клавиатура компьютера. «Клац-клац», — сказал калькулятор Casio.

— Как триста десять? — возмутился он. — За это вот!

— Тю, да не кипятитесь вы, мужчина! Я б вам и даром отдала, да товар не мой! — с мягким украинским выговором сказала хохлушка.

— Знаю я твое даром…

— Выкупи меня из рабства! Прошу тебя, любимый! Выкупи! Мне мерзко здесь тошно, я умираю от омерзения и пустоты! Все видят во мне лишь мясорубку, и лишь ты… ты способен увидеть другое… — взмолилась мясорубка.

В засушенной цифрами душе Ворсянкина шевельнулись давние, светлые подплесневевшие от бездействия чувства, но мысль о трехсот внеплановых рублях заставила их увянуть.

— Не загораживайте витрину! — сказала хохлушка.

— Это грабеж! Если б хоть коробка была, а то без коробки… Почем я знаю может, она какая-нибудь заразная… — мучаясь, сказал Андрей Андреич, бросая тоскливый взгляд на автобусную остановку.

— Тю, заразная… — всплеснула руками торговка. — Шо я, заставляю?

— Двести, — сказал Ворсянкин, бросая вызов клавиатуре и калькулятору.

— Триста десять!

— Ну двести пятьдесят… ну триста… Ну почему триста десять? Откуда десять? — воскликнул бухгалтер.

— Вы глухой? Вам каким языком говорят?

Глупую бабу явно зашкалило. Ворсянкина тоже зашкалило. Дело было не в десяти рублях. Оскорблен был сам принцип, по которому он жил.

— Что же ты! Действуй! Если не можешь купить, тогда похить! Это будет романтичнее! Схвати меня и беги! Беги! Тебя не догонят! — с беспокойством и страхом воскликнула мясорубка.

«Вот еще! Чтобы меня из-за тебя в милицию забрали! Ишь ты экстремистка какая… Нет уж, милая, лежи тут и дальше, пускай тебя кто-нибудь другой купит», — возмутился Ворсянкин.

В запуганном сознании бухгалтера замаячил уголовный кодекс. Подбивая его на похищение, мясорубка сделала непростительную ошибку.

Андрей Андреич, по-рачьи, словно против воли уносимый волной попятился, а потом повернулся и, втянув голову в плечи, быстро засеменил к автобусу.

«Черт тебя возьми! Ты не можешь так просто уйти! — испуганно кричала ему вслед мясорубка. — Если ты меня не купишь, я умру, погибну! Это был мой единственный шанс заговорить с кем-то! О, я несчастная, зачем я выбрала тебя?

Ведь я могла подарить себя другому, молодому, яркому, а не тебе старому лысому хрычу! Остановись, ты не можешь меня здесь бросить! Проклятие! Ты будешь проклят, нелюбим, сух! Я была твоей судьбой!»

Мясорубка молила, стонала, рыдала и угрожала, говоря об одиночестве и о любви, но Андрей Андреич не слышал ее. Прижимая к груди майонез «Пышка» и венгерский горошек, он спешил прочь, прочь…

«Щелк-щелк», — сказала клавиатура компьютера. «Клац-клац», — торжествующе сказал калькулятор Casio. Они победили.

1993

Мысли о компьютерной литературе

Обычно то, что мы пишем на компьютере слабее того, что мы пишем рукой.

Проверено многократно множеством авторов, проходивших все стадии от перьевой ручки до «макинтоша». И перепроверено, увы, собой.

Плюсы компьютера слишком очевидны, чтобы имело смысл их перечислять:

быстрота набора, легкость правки, скорость тиражирования, обмена информацией компилирования и перебрасывания кусков, отсутствие склеек-вклеек, мазилок и прч. Не так путаешься в бумажках, меньше теряешь и прч. То так ли много выигрываем?

За что ненавидишь компьютер беллетристичность прозы — хорошее, как самогон, идет по каплям… Завал в паралитературу… Псевдолегкость письма… Вытесывай мы на скале или даже царапай ручкой на бумаге — к слову относились бы бережнее…

Советы себе: сволочь, не халтурь!

1. дай отлежаться и правь заново — а лучше переписывай рукой, имея перед собой текст — править на компьютере это совсем не то. Потому что на компьютере именно правишь, а не переписываешь…

2. никогда не перечитывай, пока совсем не закончишь, если пишешь рассказ – пусть кажется, что не пошло. Нарушится что-то важное, внутренняя динамика и будут замученные куски. Если даже и не пошло, то наверняка будет что-то, что можно взять в другую вещь. Зализы гадость….

3. дай еще отлежаться — и так до бесконечности;

4. не привинчивай «я» героя к своему «я», тогда «я» героя будет позерским;

5. пиши кровью, но не желчью;

6. не старайся нравиться — плевать; то, что нравится забывается и тот, кто нравится — забывается — остается только сильное — то что полюбишь или потрясет.

для беллетристики это все не работает и даже наоборот.

В то же время возможно ли возвращение к перу как к перу? Парадокс лесковской сохи-ковырялки…

К примеру, этот текст я набираю на компьютере.

ВЕЛИКОЕ НЕЧТО

У меня мерзнет копчик. От копчика по спине ползут колкие человечки. Но я его согрею…

«Бит 8 Бит Гpадус Рад Град Деление на ноль.? Неверное значение для функции.

calc. hlphНевозможно открыть Буфер Обмена, т. к. он используется другим приложением.»

Я — человек. Человек-автомобиль. Человек-таблица. Человек-фактура.

Человек-календарь. Человек-командировка. Человек когдапропалата и накричивтрубку.

Но у меня есть Оно. Я купил его в магазине «Спорт для всех». Кощунственно продавать ядра, сваленными на досках… Разве точтоходит покупателей — кости одетые мясом, утыканным жесткими волосами, и от безобразия своего упрятанные в брюки — это то, что должно видеть ядро с обостренным чувством прекрасного?

Другим ядрам было все равно, они не удивились бы если бы их стали метать на дальность потные следизаздоровьем. Ослепительное мгновение принудительного полета расплатой за рылом в песок.

Мое было другое, хотя и лежало внизу пирамиды, униженное свальным грехом.

Как смотрели на меня вамзавернуть и свасдевяноста, когда я разрывал пирамиду руками. Им мерещилось: все ядра одинаковые. Эх вы, ленподойдивотдел!

Помню, как нес его. Как оно, пугливое, точно ненадояникогдане, сорвало ручку подвязанного кейса… Глупое неуверенное ядро… Но какая решимость – уже тогда оно, не церемонясь, сокрушило калькулятор.

Дома я подышал на него. Я был слишком стыдлив, чтобы делать это в магазине на глазах у вамзавернутей. Я укутал его ватой, проложил пенопластом. Я построил ему гнездо. Меня вел инстинкт. Я курица-наседка, я самец страуса я… папка для бумаг, высиживающая ядро. Ему надо много тепла, очень много – разве не видите, какое оно ледяное?

Его не купали без меня? Откуда эти капли? Его сдвигали — вот это паркетина с трещиной не касалась угла коробки…

Я хочу высидеть его, чтобы лопнула металлическая скорлупа и выпорхнуло то что сидит внутри.

И не надо говорить, что там ничего нет. Тогда и внутри меня… Человек высиживающий девятикилограммовое ядра — опасен. И не смейте сдвигать пенопласт! Когда меня нет — ему холодно, оно кричит.

Недавно ночью, когда я ненадолго заснул в неудачной позе — верхом на холодном ядре, спиной к пылающей батарее мне почудилось, я слышу треск.

Нет, пока только краска… Краска? Вы когда-нибудь слышали, чтобы ядра красили?

НЕВЕСТА ГРАФА

(пародия на дамский роман)

После того, как мой бедный папочка оставил сей бренный мир, я осталась без средств к существованию и должна была наняться гувернанткой к племяннице графа П.

Наемная карета довезла меня до роскошного загородного дома, принадлежащего графу. Я подошла к парадной двери из мореного дуба, на которой был герб графа П. — вставший на дыбы слон на синем фоне — и постучала. Дверь мне открыл высокий, стройный, элегантный мужчина, на красивом мускулистом лице которого читалось глубокое, хорошо скрываемое страдание. Я сразу поняла, что это сам граф П.

Граф скользнул по мне величественным взглядом, и в его прекрасных синих глазах мелькнул огонек неподдельного интереса.

— С кем имею честь? — спросил он глубоким, хорошо поставленным баритоном.

— Миссис Джен Добкинс, ваша новая гувернатка, — я склонила свой стройный стан в реверансе и застенчиво одернула бархатную юбку на своих красивых ногах.

К слову сказать, ноги мои так хороши, что я часами могу любоваться ими в зеркало.\ Одета я была просто и изящно. Моя бедная мама была француженкой, и от нее мне передалось то неподражаемое обаяние, от которого любой мужчина теряет голову \если она у него есть\ в две минуты.

Разумеется, граф влюбился в меня с первого взгляда. Он дарил мне все, что попадалось под руку: цветы, бриллианты, столовое серебро.

Но я была непреклонна, и из всех подарков принимала только бриллианты.

— Я честная девушка! — неизменно отвечала я ему в ответ на все его признания и одергивала юбку на своих красивых ногах. Лицо графа бледнело от страсти, и он до крови прокусывал себе нижнюю губу.

Однажды вечером, когда я уже была в постели, и шелковые простыни ласкали мое тело (следует подробное описание тела на две страницы), в дверь раздался властный стук и не дожидаясь ответа в комнату ворвался граф. Он был в розовых пижамных штанах, сквозь которые проглядывала его мускулистая волосатая грудь.

Граф был небрит, и его синие глаза покраснели от слез. Мне даже стало немного жаль его, когда я подумала, что все это произошло от любви ко мне.

— Я люблю тебя! И ты будешь моей! — взвыл он своим хорошо поставленным голосом.

— Я честная девушка! — гордо сказала я, заворачиваясь в простыню. Но как не поспешила я это сделать, граф успел-таки увидеть мою прекрастную белую ножку. На лице у графа П. отразились противоречивые чувства.

— Будь моей! Или я пущу себе пулю в лоб! — взмолился он.

— Ни за что! — отвечала я. Но тут — о небо! — одеяло соскользнуло с моего прекрасного белого плеча.

В тот же миг в глазах у графа П. появилось нечто демоническое. Я вскрикнула, вскочила с постели и бросилась в коридор. Граф П. бегал за мной из комнаты в комнату и норовил прижать к своей мускулистой волосатой груди.

Наконец он стиснул меня в объятиях так сильно, что во мне что-то хрустнуло и я упала без чувств.

В себя я пришла оттого, что кто-то бережно водил по моему лбу мокрым полотенцем. Я открыла глаза и увидела склоненного над собой графа П.

— О, ты жива! Я хотел пустить себе пулю в лоб, но мой пистолет дал осечку.

После же выяснилось, что он вообще был не заряжен, — сказал граф и опять попытался прижать меня к своей груди.

— Ни за что! — прохрипела я, тщетно вырываясь из его страстных объятий, –

Я честная девушка!

Граф П. демонически расхохотался.

— Не надо было падать в обморок! — произнес он замогильным голосом.

Я вскрикнула и в порыве безотчетной страсти упала ему на грудь…

— Я женюсь на тебе, — пообещал граф, нежно похлопывая меня по спине. — Я обязательно на тебе женюсь.

Именно в это самое мгновение я поняла, что всегда любила графа П.

Через два дня была наша свадьба. Во время свадебной церемонии мне показалось, что священник смотрит на нас как-то странно.

— Наверное, тоже в меня влюблен, — подумала я, осознавая неотразимость своих чар.

Наш медовый месяц был как один непрерывный сон. Но потом я стала вдруг замечать в глазах моего супруга какую-то непонятную грусть, которая с каждым днем все усиливалась.

— Поведай мне все! О, я все пойму! Клянусь, всё! — взмолилась я однажды вставая перед ним на колени и заламывая руки.

Мой супруг с тоской повернул ко мне лицо:

— Дорогая, меня тяготит ужасная тайна. Я хотел рассказать тебе обо всем еще до свадьбы, но не решился, — сказал он. — Дело в том, что я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я не граф П., а его дворецкий. Граф П. с племянницей отдыхает на водах в Ницце, а меня оставил присматривать за домом.

Небо обрушилось в моих глазах мелкими осколками.

— Как? Ты не граф? — воскликнула я.

Загорелое мускулистое лицо моего супруга покраснело. Он потупился.

— Завтра граф возвращается в свой замок, — произнес он через силу. — Не могла бы ты вернуть бриллианты, которые я тебе подарил? Я украл их в столе у графа.

— Мерзавец! Так обмануть скромную беззащитную девушку! — закричала я, как только смысл его слов дошел до меня. — Прощай, несчастный! Я ухожу от тебя! Но не думай, ничтожество, что я верну тебе бриллианты!

Дорогой читатель, если вы бездетный, неженатый граф и если вам зачем-нибудь нужна гувернантка, стройная, красивая и привлекательная, то не забудьте обо мне, умоляю вас. Но помните, черт возьми, что я честная девушка!!!

СВ. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

ОГНЕМ И МЕЧОМ

Никогда прежде в шведской гавани Сигтуна не собиралось в одно время столько кораблей. Двухмачтовые, крутобокие, не страшащиеся бурь и ветров, они близко подходили к каменистому берегу и спускали сходни, по которым поднимались закованные в броню войска. Настроение у воинов было приподнятое:

рассчитывали на большую поживу.

У прямых мачт лесом выстраивались длинные копья. Блестящие щиты за теснотой вешали на борта. Груженые ладьи поднимали паруса и тяжело отходили от берега, уступая место следующим.

Огромное войско, собранное не только в Швеции, но и по всей Европе собиралось в поход на Русь.

Нарядные епископы, сверкая драгоценными перстнями на пальцах, высоко поднимали кипарисовые кресты и распевно повторяли слова латинских молитв.

Кроме того, среди рыцарей было немало монахов всевозможных военных и полувоенных орденов, которыми в те годы буквально кишела воинственная Европа.

Многие из монахов носили под строгими одеяниями брони и кольчуги. Блестели на поясах тяжелые прямые мечи.

Над самой большой, богато изукрашенной ладьей, развевался стяг с изображением желтого льва на синем фоне. В лапах у вытканного льва был зажат меч. Это было знамя самого ярла Биргера, грозного покорителя чуди и грозы славян. Сам Биргер, плечистый, рыжеусый, стоял на носу ладьи, наблюдая, как грузятся войска.

Ярл хмурился и нетерпеливо переминался на месте, одолеваемый честолюбивыми мыслями. Мысли были примерно такие:

Его тесть, король Эрик Эриксон-Лепсе, болен и слаб. Трон под ним не прочен. Если он, Биргер, его зять, вернется с победой, покорив обширные земли славян, то имя нового шведского короля — преемника Эрика — будет определено.

Им станет он — ярл Биргер.

Рука рыжеусого военачальника сомкнулась на рукояти меча. Если понадобится — он уничтожит сотни, тысячи росов, заставив остальных дрожать при одном звуке его имени. Он покорит их, затопит кровью их города и села и заставит уцелевших перейти в католичество, заслужив тем одобрение папы римского. Это одобрение впоследствии понадобится, чтобы надежнее утвердиться на шведском престоле.

— Теодорих, подгони их! Они толпятся на сходнях как бараны! Пускай пошевеливаются! — нетерпеливо крикнул Биргер почтительно вытянувшемуся оруженосцу.

Спеша передать приказ ярла, узкоплечий, длиннорукий Теодорих метнулся к мосткам и неловко, точно кукла, руки и ноги которой дергают за нитки, побежал по берегу.

Вся прибрежная часть Сигтуна была запружена войсками и провожавшими их зеваками. Отовсюду слышалась разноплеменная речь — финская, шведская немецкая, датская, английская. Зажатый в толпе, оруженосец Теодорих случайно стал свидетелем спора багроволицего немецкого рыцаря и молодого бритого монаха, с узким, точно сдавленным лицом.

— Жалкие еретики… Упрямцы, отказывающиеся признать над собой нашу власть… Подними копье, брат Мартин! Хочешь выколоть глаз моей лошади? – раздраженно гудел рыцарь.

— Не сердитесь, брат мой Ганц! Грешно сердиться в этот великий час. Папа объявил крестовый поход против русских. Всем участникам похода обещано прощение грехов, а все павшие в бою попадут в рай, — назидательно перебил его монашек.

— Плевать я хотел на рай! Мне и на земле пока неплохо. Говорят, женщины на Руси очень красивы, а сосуды у них в храмах вылиты из чистого серебра и изукрашены драгоценными камнями… — с хохотом отвечал упитанный, с красными прожилками на щеках, рыцарь Ганс.

Брат Мартин сощурился, отчего его лицо еще больше обрело сходство с мордой лиса.

— О, вы правы, друг мой! Теперь выгодное время для нападения на Русь. Она раздроблена, ослаблена татарами. Среди русских князей много изменников готовых переметнуться на нашу сторону, стоит обещать им покровительство. За малейшую подачку они будут целовать шведский сапог.

— Кто этот бритый монах рядом с Биргером? Он не отходит от ярла ни на шаг?

Прилип к нему словно репей.

— Прошу вас, повежливее, брат мой Ганс. Это посланец римского папы. Он привез его благословение на покорение Руси.

— Лучше бы привез хорошего вина. Эти олухи шведы пьют что придется, – хмыкнул Ганс. — Кстати, папу не смущает, что русские тоже христиане?

Монашек колко взглянул на него и, поджав губы, сказал раздельно:

— Запомните один раз и навек, друг мой: русские не христиане, они еретики схизматики. Есть лишь одна истинная вера — католичество. Православие, как величайшая ересь, должно быть искоренено. Такова воля папы.

— А новгородский князь Александер? Так, кажется, его зовут. Папа его не опасается? — спросил Ганс.

— Наши шпионы доносят: князь Александер — сопливый мальчишка. Ему едва исполнилось двадцать. Дружина не уважает его, новгородцы не принимают его всерьез. Если бы не его отец великий князь суздальский Ярослав, мальчишку давно вышибли бы из Хольмграда.

— Ха-ха! — затрясся от хохота рыцарь Ганс. — Мы утрем мальчишке сопли наконечниками наших копий! У него начнется медвежья болезнь, едва он увидит наши сомкнутые ряды.

Наконец Теодориху удалось передать приказ ускорить погрузку на корабли.

Последняя двухмачтовая ладья тяжело отвалила от берега. Ветер был попутным.

Это было удачным началом военного похода — если так пойдет и дальше, не придется заходить в скалистые финские шхеры, пережидая штиль.

Кораблей было столько, что даже сами шведы сбивались со счета. Подобно хвосту змеи обвивали они берега Сигтуна. Два года по всей Европе собиралось войско, готовилось к крестовому походу, подобному тому, какой совершался некогда на магометан.

Огнем и мечом опустошить землю Русскую! Покорить ее папе, сделать католической. Такова был цель похода.

«ВЫХОДИ ПРОТИВ МЕНЯ И СРАЖАЙСЯ!»

Погода благоприятствовала планам шведов. Хотя ветер несколько раз менялся большого волнения на море не было. Почти не заходя в шхеры, флотилия свернула в устье Невы и проследовала вверх по течению до того места, где в Неву впадала речка Ижора.

Всю дорогу брат Мартин и шведский епископ не уставали восхвалять Биргеру римского папу, его святость и дальновидную мудрость. «Господь услышал его молитвы и помогает нам покарать еретиков!» — утверждали они. Ярл терпеливо соглашался, хотя оба папских посланца порядочно ему надоели.

Оруженосец Биргера Теодорих, стоя на носу корабля рядом с резным драконом с любопытством смотрел на топкие пустынные берега, поросшие неровной темной стеной леса.

«И как в этих чащобах могут жить люди? И какие они? Должно быть, заросшие шерстью, как звери,» — думал он, глядя на неохватные ели, на уровень человеческого роста покрытые мхом.

У устья Ижоры шведы причалили и, не таясь, разбили лагерь. Когда все сошли на берег, епископ отслужил благодарственный молебен. Никто не сомневался, что поход будет удачным.

— Мы обрушимся на Ладогу, завоюем ее, а там и до Новгорода рукой подать, – говорил ярл Биргер столпившимся вокруг него рыцарям.

Тем временем слуги ярла поставили шатер. Над шелковым шатром взвился стяг с которого зажатым в лапе мечом грозил, скалясь, желтый лев.

Вскоре из чащи послышались крики. Разведчики схватили и подтащили к Биргеру дрожащего парнишку-охотника, одетого, поверх холщовой рубахи в звериную шкуру. Могучий рыцарь Ганс, подойдя, презрительно рассматривал короткий лук и стрелы с костяными наконечниками, отобранные у пленника.

«Жалкий лук, жалкие стрелы. Разве ими можно пробить доспехи? Русичи бессильны противостоять нам. Мы раздавим их, как яичную скорлупу!» — читалось на его багровом лице.

— Вот и первый пленник! Скоро их будет много, — высокомерно бросил Биргер.

— Мы пошлем его гонцом к новгородскому князю Александеру. Позвать сюда Твердилу!

К ярлу, беспрестанно кланяясь и подрагивая жирным брюхом, подошел новогородец-толмач Твердила, русский изменник, вызвавшийся быть шведским проводником.

— Толмач, возьми пергамент, пиши! — Биргер бросил взгляд на болотистый берег, задумался и стал диктовать:

«Александер! Выходи против меня, если можешь, и сражайся! Я уже здесь и пленю твою землю!» Медленно пишешь, грамотей!.. Теперь отдай пергамент пленнику, пускай отнесет его в Новгород!

«За такое короткое время русичи все равно не успеют подготовиться к битве.

Зато после, когда я разгромлю Александера, никто не скажет, что я напал без предупреждения. Весь рыцарский этикет будет соблюден,» — размышлял Биргер.

Твердила сунул свернутый пергамент за пазуху охотнику и тяжелой рукой подтолкнул парня в шею:

— Слышал, что тебе сказано? Живо пшел! Одна нога здесь — другая в Новгороде! И попробуй только не найти Александра — повешу!

Придерживая письмо, парнишка, беспрестанно оглядываясь, бросился к лесу.

Кто-то из шведов пустил над его головой стрелу, заставив посланца вобрать голову в плечи. Рыцари захохотали.

Никто не сомневался: скоро они раздавят Новгород железной пятой. Конец придет северному оплоту православия. Руси будет нанесен удар, от которого ей уже не оправиться.

НЕ СПИТ ПЕЛГУСИЙ…

Однако молодой новгородский князь Александр Ярославич еще раньше был извещен о нападении шведов. На рассвете на взмыленной лошади к нему прискакал гонец от Пелгусия, старейшины племени ижоров, которому была поручена стража Финского побережья. Несмотря на то, что ижоры в то время в большинстве были еще язычниками, сам Пелгусий ревностно исповедовал православие и во всем держал сторону русичей.

Извещенный о великом множестве шведских кораблей, вошевших в устье Невы Ярославич разгорелся сердцем.

— Как! Шведы посмели напасть на Русь! Мало им, что татары проливают нашу кровь, теперь и они хотят! — крикнул он.

Молодой, плечистый, зычноголосый, выскочил князь Александр на каменное крыльцо собора Святой Софии. Он был еще без брони, лишь кольчуга обтягивала его широкую грудь. Сын Ярослава Суздальского был богатырского сложения, на голову выше самых рослых ратников своей дружины. Лишь немногие, такие как Гаврила Олексич или ловчий Яков Полочанин, могли сравниться с юным князем силой и ратным умением.

— Гаврила, дурные вести! Сзывай дружину! — крикнул Ярославич и, сняв шлем подошел под благословение епископа новгородского Спиридона.

Вскоре на княжьем дворе, торопливо облачаясь в доспехи, собралась дружина.

Князь Александр вышел к ней вместе с епископом Спиридоном.

— Воины мои верные, братья! — голос юного князя дрогнул. — Настал наш час.

Слетелись стервятники на землю русскую! Ляжем костьми, но не дадим в обиду жен и детей наших. Встанем за Русь, встанем за веру отцов и дедов!

— Вспомним слова псалмопевца: «Сии во оружии, и сии на конях, мы же во имя Господа Бога нашего призовем… Не убоимся множества ратные, яко с нами Бог,» — благославляя ратников, сказал епископ Спиридон.

Пока дружинники седлали коней, Александр ненадолго поднялся в терем, чтобы проститься с женой, молодой княгиней Александрой, дочерью полоцкого князя Бречислава. Княгиня Бречиславна с опухшими от слез глазами стояла у чудотворной иконы, моля Богородицу о заступничестве. Великую надежду возлагала Бречиславна на эту икону. Недаром ее родственница, святая Ефросиния Полоцкая когда-то получила икону в дар от греческого императора.

«Заступись, Богородица! Верни мне супруга целым и невредимым! Не на охоту едет он, на брань великую. Знаю, что не станет он стоять в стороне, в самую сечу поскачет,» — думала Бречиславна.

Простившись с женой, Ярославич облачился в бранный доспех и велел слуге своему Ратмиру привести коня. Горяч, силен жеребец, двое конюхов с трудом могут удержать его за узду. Одному лишь Александру позволяет он ставить ногу в свое стремя и садиться в седло.

Юный князь решил идти на врага немедленно лишь малой своей дружиной, не ожидая ни общего сбора новгородского ополчения, ни суздальских полков отца своего Ярослава Всеволодовича. Сборы могут затянуться, а тем временем шведы начнут опустошать окрестности Новгорода селение за селением, грабя и убивая мирных жителей.

Единственное, что сделал Александр, это велел старым дружинникам, которые верой и правдой служили еще отцу его Ярославу, собрать каждому по пять — по десять новгородцев, кто был покрепче и понадежнее, чтобы хоть как-то увеличить малое свое войско.

Вскоре небольшая русская рать вышла из стен Рюрикова городища, спешно направившись к устью Ижоры.

Стоя у ворот, епископ Спиридон благословлял проходившие сомкнутые ряды воинов. Их суровые лица светлели, а могучие руки крепче сжимали древки копий.

Наконец, пригнувшись к седлу, проскакал и последний дружинник задержавшийся, чтобы заменить лопнувшую подпругу. Теперь лишь клубящаяся над дорогой пыль говорила о идущем на брань русском войске.

К епископу Спиридону подошел новгородский летописец Пафнутий и молча встал рядом.

— Запиши, отче Пафнутий: «И пойде на них во ярости мужества своего, в мале вой своих, не дожда многих вой своих с великою силой, но уповая на Святую Троицу,» — сказал ему епископ Спиридон.

Небольшая русская дружина, большей частью конная, стремительно двигалась по хорошо знакомым дорогам. Проводники были не нужны. Коренные новгородцы коих немало было в войске, знали здесь почитай всякий куст.

* * *

Утром 15 июля 1240 года русская дружина подошла к топким берегам Невы и остановилась в стороне от густого елового леса.

Зоркий Гаврила Олексич, ехавший рядом с Александром, вдруг насторожился и поднялся на стременах.

— Смотри, княже, всадники!

— Шведские рыдели! — крикнул княжий отрок Савва, первый раз бывший в походе.

Гаврила Олексич снисходительно усмехнулся.

— Разуй глаза, дубина посадская! Какие же это рыдели? Разве рыдели носят одежду из шкур? Это ижоры… Вот тот первый, с посохом, Пелгусий.

Издали узнав новгородского князя, Пелгусий подскакал к нему. В седле старейшина ижоров держался неловко: лесные и прибрежные народы — плохие наездники. Плавают зато отменно, а чаща для них — дом родной.

После обычных приветствий, старый Пелгусий сообщил князю Александру и его опытным дружинникам о количестве приплывших крестоносцев и месте их станов.

— Все их отряды держатся отдельно, княже. Особо стоит лагерь шведов, особо — финнов.

— В каком из двух Биргер? — князь Александр сдвинул густые брови.

— В шведском, у самых кораблей. Его островерхий красный шатер виден издали.

— Почему шведы до сих пор не выступают? Чего мешкают? — задал Ярославич вопрос, который давно его тревожил.

— Лазутчики слышали, шведы говорят: ярл Биргер поджидает отставшие корабли. Хочет предельно увеличить свое войско, чтобы опустошить наши земли и идти на Новгород, — предположил Пелгусий.

Ярославич кивнул. Так и есть. Биргер ждет отставших кораблей. А раз так то нападать нужно, не дожидаясь их подхода, пока не все вражеские войска в сборе.

— Пелгусий, скажи, можно ли подобраться к свейскому лагерю, оставшись незамеченными?

— Можно, княже. Мне известны тайные тропы, ведущие к берегу. Крестоносцы не охраняют их.

Князь Александр задумался. Внезапность — единственный их шанс. Днем, в открытом бою, шведы увидят, как мало русичей.

— Будет сложно подойти совсем скрытно. Даже если я велю дружине обернуть мечи и конские копыта мешковиной.

— Не опасайся, княже. Нынче ночью будет буря, а утром с моря наползет густой туман. Ни зги не будет видно, — пообещал старейшина.

— Откуда это тебе известно, Пелгусий? Небо как будто ясное.

Вокруг глаз старейшины собрались лукавые морщинки.

— Верь мне. Есть верные приметы, княже. Ночью быть буре.

Убедившись, что Гаврила Олексич отъехал в сторону и не слышит, Пелгусий попросил князя Александра спешиться и отойти с ним к лесу.

— К чему такая скрытность, Пелгусий? Разве не доверяешь ты дружине моей?

Верь ей как мне, — удивился Ярославич.

Пелгусий покачал головой.

— Верю я твоей дружине, княже. Коли придется, костьми она за тебя ляжет!

Но нынче имел я видение грозное и чудное. Всю ночь я прятался в чаще у берега издали наблюдая за шведским лагерем. На восходе, когда солнце едва только показалось, я услышал плеск весел и увидел ладью с гребцами. Посреди ладьи в алых одеждах стояли святые мученики Борис и Глеб, а гребцы на веслах были окутаны словно мглою. И услышал я, как Борис сказал: «Брат Глеб! Вели грести да поможем сроднику своему великому князю Александру Ярославичу!» Слыша это, я стоял, радуясь и трепеща, покуда видение не исчезло.

Пелгусий замолчал. Ярославич смущенно слушал, не до конца веря ижорскому старейшине, хотя и знал его за человека правдивого.

— Прошу тебя, Пелгусий, никому не говори о своем видении, — попросил он. –

Есть такие, что усомнятся, не заснул ли ты перед рассветом и не увидел ли всё это во сне.

«С БОГОМ, БРАТЬЯ!»

Ночью новгородские рати неслышно, частью вброд, частью по наведенным мостам, перешли Ижору и скрытно приблизились к неприятельскому стану.

Разведчики донесли, что продрогшие шведы спят в шатрах, кутаясь от утреннего холода в плащи.

Пелгусий предсказал верно. Со стороны Невы дул сырой ветер. Болотистые берега окутывал плотный серый туман. Сидя на коне едва можно было увидеть наконечник собственного копья. Но Александр знал, что вскоре рассветет, и туман мало-помалу начнет рассеиваться.

Выстроив свое небольшое войско, к которому по пути примкнули и союзные ладожане, Александр обратился к нему:

— Коли разбойные люди ворвутся в дом ваш и станут поругать седины отца вашего, унижать жену, пленить детей, топтать иконы православные, станете ли вы считать сколько их? Дюжина? Две дюжины? Или броситесь на врага и будете биться?

Дружина возмущенно загудела.

— Не станем мы считать врагов, княже! Ударим на них хоть с дубиной, хоть с дрекольем, хоть с ножом подсапожным, — крикнул новогородец Сбыслав Якунович своей охотой примкнувший к дружине Александра.

— Веди нас, Ярославич! Мертвые срама не имут. Лучше нам лечь костьми, чем видеть позор земли нашей! — зашумели дружинники.

— Погодите, братья! Подождем, пока рассеется туман. На рассвете сон шведов будет самым крепким и беспечным. Тогда Ратша с частью дружины зайдет со стороны леса, а Гаврила Олексич обрушится со стороны песчаного склона. В ту пору на лодках подойдут наши союзники ижорцы. Их поведет Пелгусий. Они станут рубить сходни и канаты, поджигать просмоленые паруса и прорубать днища у свейских кораблей.

— А где будешь ты, Ярославич? — спросил ловчий князя Яков Полочанин.

— Я с малой дружиной обрушусь на лагерь свеев по центру. Рассеку его и пробьюсь к воде, — князь Александр привстал на стременах, пытаясь высмотреть сквозь туман шатер ярла Биргера, о котором рассказывал ему Пелгусий.

Если бы ему довелось лично встретиться с Биргером в бою, отведал бы тот русского копья! Навек запомнил бы, что никому не суждено безнаказанно попирать сапогом русскую землю.

Наконец туман стал рассеиваться и сквозь него проглянул красный круг солнца. Александр перекрестился и надел шлем.

— Да помогут нам святые мученики Борис и Глеб! С Богом, братья, сообща ударим на ворога! — зычно крикнул он.

Могучий голос Ярославича далеко разнесся над неспокойными водами Невы, над спящим шведским лагерем. Хлестнув застоявшегося жеребца, выставив вперед копье, князь Александр первым ворвался во вражеский стан. За ним, не отставая скакала его верная дружина.

— Встанем братья за Русь! За Новгород! За матерей наших, за детей!

Крики, доносившиеся со стороны Невы и пологого песчаного склона свидетельствовали о том, что Гаврила Олексич и ижорцы, не мешкая, вступили в битву.

Не прошло и минуты, а в шведском лагере уже кипел ожесточенный бой.

Русские витязи бились не щадя живота своего: кололи, рубили, бросались с коней врукопашную, сбивая с ног выскакивающих из шатров рыцарей.

Заставив храпящего жеребца прыгнуть через дымящийся костер, князь Александр вырвался далеко вперед. Топча конем мечущихся крестоносцев пробивался Ярославич к красноверхому шатру Биргера. Он заметил, как выскочивший из шатра высокий воин что-то лихорадочно кричит и отдает приказы показывая вынутым из ножен мечом на русскую дружину.

Александр понял, что это сам ярл Биргер, и сердце его взыграло. Налетев на шведа, он ударил его копьем. В последний миг ярл заметил опасность и успел отклониться. Копье Ярославича лишь задело его щеку, пропахав на ней глубокую борозду.

Бормоча проклятья, раненый швед упал, и сомкнувшиеся вокруг телохранители поспешили унести его на корабль. Другие рыцари бросились на Александра, и если бы не подоспевшая дружина, плохо пришлось бы витязю. Жизнью поплатился бы он за свой порыв.

— Держись, Ярославич, иду к тебе! — проревел сзади знакомый бас и к шатру с дружиной прорвался Гаврила Олексич.

Началась рубка.

— Бей их, братья! Не давай пощады ворогам!

— Бейся, Русь!

— Топи ладьи, брат Пелгусий! Славно, славно!

Растеряные, сонные, застигнутые врасплох шведы не успевали надеть доспехи и гибли сотнями.

— Небо отвернулось от нас! Хольмград несет нам смерть! — кричали они.

— Мой щит, мой шлем, где они? Откуда взялись русичи? Проклятье, нам не дали даже надеть доспехи! Эти дикари не знают рыцарских правил!

— Санта-Мария, какие тут правила? Трубач, труби отступление! Я не хочу погибнуть здесь, на чужой земле!

— Никто из нас не выберется отсюда живым!

Не получая приказов от раненого и растерянного Биргера, часть крестоносцев бросилась к своим кораблям, но сходни и канаты были подрублены. Шведы падали с мостков в воду и, барахтались, стараясь выбраться на берег. Трусливые матросы поднимали паруса, стараясь отплыть прежде, чем ижорцы, снующие на юрких своих лодчонках, прорубят им топорами днища.

— За Русь!

— За матерей, жен наших! Коли их, ребята! — доносились отовсюду яростные кличи.

Жестокий бой кипел до ночи. Немало русичей сложили в тот день свои жизни но потери шведов были несоизмеримо больше.

В азарте боя доблестный Гаврила Олексич прорубился к главному шведскому кораблю и, видя, что крестоносцы спешат убежать по сходням, сгоряча въехал на коне на ту же доску. Когда опомнившиеся рыцари сбросили Гаврилу вместе с конем в воду, витязь, выбравшись на берег, снова кинулся к судну и так крепко бился что зарубил шведского бискупа и воеводу, находившихся на борту.

Другой русский витязь — новгородец Сбыслав Якунович много раз с одним топором въезжал в густые толпы неприятеля, прорубая в них широкую просеку.

Ловчий князя Александра Яков Полочанин один ударил с мечом на целый шведский полк и так хорошо поражал врага, что удостоился особой похвалы.

Наградил Ярославич и сметливого новогородца Мишу, который, пробившись к берегу и потеряв в схватке коня, пешим бросился в море и прорубил днища трем шведским ладьям.

Навеки прославил имя свое и слуга князя Александра Ратмир. Доблестный витязь мужественно бился в пешем строю и погиб от копейных ран, врубившись в густую толпу шведов.

Опомнившиеся крестоносцы дрались крепко, но в суматохе боя отрок Александра Савва наехал на златоверхий шатер Биргера и догадался тяжелой секирой подсечь удерживающий его столб.

Шатер рухнул. Шведы, не видя больше шатра, служившего им знаменем, упали духом.

— Биргер погиб! Нас завели сюда на смерть! Русские уже у воды, скоро они отрежут нас от кораблей! — послышались со всех сторон малодушные крики.

— О, мой Бог! Откуда взялись эти дьяволы? — стонал брат Мартин и, хватаясь за доску, пытался спастись на ладье.

Кто-то с плеском бросился в воду рядом с Мартином. Посланец папы пугливо обернулся, ожидая увидеть русича с занесенным копьем. Но нет — это был его давний знакомый рыцарь Ганс, надеявшийся спастись на том же корабле. Некогда самодовольный рыцарь растерял весь свой военный пыл и был в одной лишь рубахе да с наспех захваченным мечом.

— О дьявольский Хольмград! — застонал Мартин. — Ему помогает сама преисподняя! Но пусть не радуются! Римский папа этого так не оставит.

— Да отстань ты со своим папой! Своя шея дороже! Помоги забраться, куда сам первым лезешь? — пропыхтел пузатый рыцарь и, отбросив меч, неуклюже перевалился через борт.

Лишь темная ночь спасла уцелевших, рассеявшихся по лесу шведов. Они не стали ждать утра и поспешили уплыть на оставшихся ладьях, нагрузив три корабля только телами погибших знатных рыцарей. В их числе были и шведский епископ, и второй после ярла воевода. Биргер, которому копье Александра выбило зубы стонал на нижней палубе не столько от боли, сколько от позора.

Так бесславно закончился грозный крестовый поход.

РУСЬ В БЕДЕ

К сожалению, славная победа молодого Ярославича над шведами лишь немногим улучшила положение Руси, силы которой были подорваны грозным татарским нашествием. Римский папа, направивший рать крестоносцев из Швеции к устьям Невы, теперь требовал решительных действий у ливонских рыцарей.

«Северные русские земли должны отойти в немецкое владение. Православие должно быть навсегда искоренено, а дикие варвары-еретики должны принять католичество,» — требовал папа у магистра ливонского ордена меченосцев.

Подали голос и русские изменники во главе с племянником Мстислава Удалого.

Надеясь получить новгородское княжение, он стал подучивать немцев напасть на Изборск, а потом и на Псков. Ему помогал Твердила, новгородский боярин-изменник. Твердила участвовал и в неудачном походе шведов, но тогда ему чудом удалось уцелеть. Притворившись мертвым, хитрый боярин до ночи пролежал среди убитых шведов, а потом прокрался на ладью ярла Биргера.

Дерптский епископ Герман с благословения римского папы стал собирать большое ополчение, чтобы идти на Русь. Со всех концов Европы в Дерпт потянулись жадные до наживы искатели приключений. Огромная немецкая рать обрушилась на Изборск и после жаркой схватки взяла его. Запылали пожары заскрипели виселицы, кровь залила русскую землю.

Монах Мартин, очевидец тех событий, с торжеством доносил римскому папе:

«Все идет как нельзя для нас лучше. Изборск взят. Из русских никто не был оставлен в покое. Убивали или забирали в плен всех, кто только осмеливался защищаться. Вопль и стоны раздавались по всей земле. Многие русичи, страшась гибели, переходили на нашу сторону. Вскоре дерзким еретикам ничего не останется, как только признать над собой власть Рима.»

Возмущенные предательским нападением на Изборск, псковичи собрали большое ополчение и вышли навстречу рыцарям. Но хваленая «железная свинья», состоящая из сотен закованных в броню рыцарей, разбила необученное псковское ополчение и нанесла русским ратям тяжкое поражение.

Побежденные псковичи, вокруг стен которых сомкнулось кольцо осады вынуждены были заключить унизительный для себя мир. Взяв с города богатый денежный откуп, немцы потребовали в заложники детей имениных горожан намереваясь перевести их в католичество и воспитать в немецкой вере.

«Зер гутт! Эти дети вырастут и, воспитанные нами, станут нашей надежной опорой. Нет ничего лучше, чем завоевать страну руками ее же жителей! Русские сами наденут ярмо себе на шею!» — самодовольно рассуждал магистр ордена меченосцев.

В завоеванном Пскове был оставлен сильный немецкий гарнизон во главе с ненавистным Твердилой.

Известие об успешном захвате Пскова и богатой добыче распространилась по всей Европе. Толпы корыстных авантюристов стали прибывать одна за другой на усиление ливонских рыцарей.

— Ййя-ххх! Санта Мария! Ййа-хо-хо! Захватить Хольмград! Раздавить Русь!

Поставим сапог на шею схизматикам! Да будет вечно здравствовать римский папа – наместник Бога на земле! — кричали на пирушках ливонские рыцари.

Вскоре в великом множестве немцы вторглись в земли Великого Новгорода.

Обложив данью вожан, они заложили крепость Копорье на берегу Финского залива недалеко от нынешнего Петербурга.

Свистели плети надсмотрщиков. Крепостные стены строили насильно согнанные русские крестьяне, в том числе женщины и дети. Руководил строительством укреплений немецкий рыцарь Ганс. Раздобревший, с толстой золотой цепью на брюхе, он прохаживался мимо строившихся крепостных стен. Глядя на этого жирного уверенного немца сложно было поверить, что это он в одних подштанниках и рубахе удирал от Ярославича, переваливаясь животом через борт уплывающей ладьи.

— Лучше работай, швайн! Живее носи камень! — покрикивал он. — Почему не работает эта баба? Беременна? Я вам покажу: беременна! Дать ей плетей и живо к носилкам! Здесь все должны трудиться! Труд есть великий вещь! Я научу вас работать, ленивые твари!

Укрепившись в Копорье, немецкие рыцари пошли еще дальше, нещадно притесняя население. Вскоре передовые их отряды появились в тридцати верстах от Новгорода, сжигая деревни и грабя купцов.

Князя Александра в ту пору не было в Великом Новгороде. Новгородская верхушка осталась верна себе. Плетя заговоры, сея крамолу, вынудила она Ярославича покинуть город вместе с дружиной. Вместе с ним уехала и жена его Бречиславна, и мать — блаженная Феодосия.

Пользуясь отсутствием отважного князя, немцы подходили все ближе. Их вооруженные отряды рыскали у самых новгородских стен. К захватам немцев присоединились дерзкие конные набеги отрядов литвы и чуди. У крестьян уводили лошадей, скот, сжигали дома. Нечем было пахать, нечего сеять. Голод и гибель грозили Великому Новгороду.

ЗАСТУПИСЬ, КНЯЖЕ!

Делать нечего, пришлось новгородским боярам поджать хвосты, смирить гордыню. На общем вече решили они обратиться к князю Александру, прося его вернуться и помочь им. Торжественное посольство во главе с новгородским владыкою отправилось в Переяславль-Залесский. Послы нашли благоверного князя у строящихся монастырских стен, где молодой Ярославич собственными руками месил глину, помогая каменщикам. Не так давно попечениями своими заложил он в Переяславле монастырь во имя святого мученика Александра Перского.

Послы пораженно смотрели, как, не обращая на них внимания, князь взваливает на богатырские плечи тяжелый валун и несет его к монастырским стенам.

— Ты ли это, Александр Ярославич? Тебя ли зрим? — недоверчиво крикнул один из нарядных посадников.

— Меня. Почто пришли, послы новгородские? Опять крамолу сеять? — строго спросил Александр сгрудившихся новогордцев.

Послы бухнулись на колени.

— Заступись, княже! Погибаем! Рыдели немецкие у самых стен рыщут, купцов наших грабят, — заговорили в один голос послы.

Усмехнулся Ярославич.

— А мне что за дело до ваших купцов? Купцы ваши сами грабители. Цены дерут тройные. Многие ростовщики и то совестливее.

Вперед выступил новогордский владыка епископ Спиридон. Князь подошел к нему под благословение.

— Не оставь нас, княже! Гибнем без заступления твоего. Сам ведаешь, не только купцов грабят ливонские рыдели. Не щадят они ни жен наших, ни малых детушек. Выжигают деревни, угоняют пленных, поругают церкви православные гибель несут земле русской. До того дошли, что детей забрали у псковичан и учат их в вере латинской. Хуже татар они для земли нашей, — голос епископа Спиридона дал трещину.

Насупился князь Александр. Суровым стало лицо его.

— Укорил ты меня, владыко! Не время сейчас старое помнить. Не отдам я Новгород на поругание. Нынче же, не мешкая, соберу дружину и прибуду к Святой Софии.

* * *

Несколько дней спустя малая дружина Александра вошла в Новгород встреченная повсеместным народным ликованием.

Бабы плакали, бежали за всадниками, держась за стремена, даже мужики и те украдкой вытирали слезу.

— Заступник прибыл! Услышала Богородица наши молитвы!

Мальчишки свистели, забираясь на ворота и крепостные стены.

— Тишка, глянь, какой конь у молодого Ярославича! А копье! На такое копье трех рыделей насадишь!

— Брешешь, что трех! И больше насадишь! Вот вырасту, сам попрошусь в его дружину!

Город преобразился. Со всех концов новгородских земель к Святой Софии стали стекаться союзные рати. Прибыли ладожане, корелы, ижорцы. Весело становились они под знамена невского героя, доверяя ему свои жизни.

— Братья, встанем сообща за нашу землю! Кто с мечом к нам придет, тот от меча и смерть приимет, — обращался к вновь прибывшим князь.

Из Святой Софии доносился низкий басистый гул: духовенство молилось о победе русского оружия.

ВСТАНЕМ ЖЕ НА ВРАГА!

Солнечным ветренным утром выходили полки из Новгорода. Ратники оглядываясь, крестились на Святую Софию. Князь Александр на гнедом коне ехал под стягом рядом с Гаврилой Олексичем. Провожавшие новгородцы, завидев его снимали шапки, низко кланялись.

— Верят они тебе, княже! Все войско верит тебе как один! — сказал Гаврила Олексич. — Не боишься ли, что разобьют нас ливонцы? Велики рати у рыделей куда больше наших.

Ярославич остановил коня, серьезно посмотрел на Гаврилу.

— Не в силе Бог, а в правде. Не тот побеждает, у кого войска больше, а тот, в чем войске больше отваги.

— И у нас ее больше, княже?

— Дивлюсь я тебе, Гаврила. Не ты ли в одиночку вскакал по доске на корабль свейский, поразив бискупа и воеводу? Сам подумай. За что стоят ливонцы? За корысть, за наживу. А мы стоим за землю родную. Как же им нас одолеть?

Гаврила Олексич склонил голову, признавая правоту молодого князя.

Александр Ярославич как в воду глядел. Вскоре русские рати взяли Копорье пленив многих немцев. Рыцарю Гансу вновь пришлось бежать в страхе перед русским пленом. Запыленный, трусливо оглядывающийся в ожидании расправы доскакал он до укрепленного Пскова, мешком свалившись с седла.

— О, Майн Готт! Майн Готт! Откройте! — стонал он, барабаня в ворота.

Воодушевление русских воинов-победителей было великое. Ратники рвались в бой, ожидая новых побед.

Тем временем к Александру подоспели и сильные суздальские полки, посланные отцом его Ярославом.

Усердно помолившись и испросив благословение Божие на новый подвиг Александр разослал во все города и посады гонцов, созывая всех на новый поход против немцев.

— Хотят рыдели укорить язык словеньский, да не бывать тому, покуда мы дышим! Встанем же сообща на недругов! — зачитывали гонцы на всех площадях, во всех селениях княжью грамоту.

Не тратя времени на ожидание, пока соберется вся рать, князь Александр перерезал все дороги, ведущие к Пскову и, прежде, чем немцы успели подготовиться и получить верные известия о его сборах, появился под стенами города. Псков был освобожден, немецкие наместники, закованные в железо отправлены в Новгород, а изменник Твердила повешен на крепостной стене.

Вслед за тем, не мешкая ни дня, Александр вторгся в немецкие владения примыкавшие к Пскову, и побил множество ливонцев, не ожидавших от утесненных татарами русичей такой решительности и такого натиска.

Весть о потере Пскова была для ливонцев подобна пощечине. Гонец, посланный ливонским орденом к римскому папе, три дня не осмеливался предстать перед ним страшась его гнева. Гнев папы, и правда, был ужасен. Забыв о своем сане, он топал ногами и брызгал слюной, осыпая русских проклятиями.

В который уже раз Ярославич разрушал его тщательно разработанные планы. В который раз отстаивал он Русь, спасал ее от порабощения и латинской веры.

Поддержанные папой, рыцари решили навсегда покончить с Александром. Вскоре им удалось собрать такую рать, что они вполне уверились в успехе.

— Пойдем, погубим великого князя русского, возьмем Александера живым в полон, отошлем его к папе, предадим сраму великому! — говорили между собой первый магистр ордена и епископ Дерптский.

В марте 1242 года огромная немецкая рать, отборную силу которой составлял орден рыцарей-меченосцев, выступила в поход на Русь. Чванливые, уверенные в успехе рыцари медленно ехали на своих тяжелых неповоротливых конях.

Никогда прежде не терпел орден меченосцев поражения. Вот и теперь ступали немцы по русской земле как ее полноправные хозяева.

Не дожидаясь, пока враги появятся под стенами Пскова, Ярославич выступил им навстречу. Накануне выступления благоверный князь вместе со всеми воеводами своей рати усердно молился в псковском десятинце, в храме Святой Троицы.

Славен Псков своим храмом. Верят псковичане, что сама равноапостольная княгиня Ольга заложила его.

Закончилась служба, разошлись воеводы, заснуло все войско, а князь Александр долго еще стоял один на коленях в пустом храме, молил Бога заступиться за православную веру.

А наутро зачавкал под конскими копытами талый снег. Русская рать выступила в поход.

ЧУДСКОЕ ОЗЕРО

Два больших войска — новгородское и рыцарское — неумолимо сближались.

Вскоре должно было состояться величайшее сражение между Русью и Европой из всех бывших доселе. От исхода этого сражения зависело многое — будет ли покорена Русь, какой станет ее дальнейшая история. Оденут ли ей на шею, кроме татарского, еще и немецкое ярмо, или ссудил ей Господь иную, славную судьбу.

Первая стычка с рыцарями оказалась для русских неудачной. Полтора дня спустя один из наших передовых отрядов наткнулся на большой немецкий полк и был разбит. Уцелевшие в бою ратники сообщили князю Александру, что ливонские рыцари движутся с огромными силами, ведя с собой множество насильно согнанной на войну чуди.

— Копьями гонят перед собой лесовиков, заставляют биться на своей стороне! — говорили ратники.

— Как поступим, княже? Не выдержать нам их прямого натиска. Сомнут нас рыдели, — озабоченно обратился к Ярославичу Сбыслав Якунович.

После битвы на Неве князь приблизил к себе простого новгородца, ценя его советы.

Александр толкнул коленями коня, направив его на холм. С каменистого холма, вершина которого оттаяла уже от снега, далеко видны были окрестности.

Справа чернела полоска елового леса, а слева раскинулось неровное, с островками сухого ковыля поле. Над полем с резкими неприятными криками метались стайки белых птиц. Они то садились на снег, то вновь взлетали бесцельно прочерчивая пасмурное небо.

— Ишь ты, чаек сколько! С реки Великой, что ли, налетели? — подъехав сзади, удивленно сказал князь Андрей, родной брат Александра.

— Не с Невы, с чуди. Озеро здесь неподалеку есть, Чудское, — пояснил Сбыслав Якунович.

Ярославич зорко взглянул на него.

— Озеро? Далеко ли?

— Версты с три будет.

Князь резко повернул коня, гикнул, поскакал по неровному полю. Князь Андрей и Сбыслав Якунович, переглядываясь, устремились за ним. Не отстать бы!

Вскоре, спешившись, князь поднялся на каменистый островок, окрестности которого местные жители прозвали «Вороньим камнем» или «Вороньими камнями». С вершины этого островка Александр хорошо видел ледяную гладь раскинувшегося перед ним Чудского озера.

С востока, с гдовской стороны, топкие берега озера заросли камышом и осокой. Терлись друг о друга высохшие стебли, шуршали жалобно, точно заранее уже, до боя, оплакивали погибших. Западный, суболицкий, берег был покруче лесистее. С той стороны и появятся немцы — больше неоткуда. Все беды, все нашествия на Русь с запада идут.

Осторожно поворотив коня, князь спустился на лед и поехал по нему шагом.

Внезапно жеребец оступился, лед под его правым передним копытом треснул. Не пришпорь вовремя князь своего Гнедка, неизвестно удалось бы ему преодолеть образовавшуюся полынью.

Обманчив лед. Кажется прочен, а того и гляди проломится. Расползутся тогда льдины, поглотят неосторожного.

Вспомнилось князю Александру старое предание, которое слышал он еще отроком. Говорилось в предании, что прадед его, Ярослав Мудрый, разбил Святополка Окаянного на льду.

— А что если… — мелькнула смелая мысль.

Тяжелы немецкие рыцари, тяжелы их брони, щиты, мечи, тяжелы и мощные их кони, в свою очередь закованные в доспехи. Неудобно будет сражаться им на льду Чудского озера, того и гляди треснет он под ними, поглотит захватчиков черная апрельская вода.

Русское ополчение — дело другое. Нет у русских тяжелых броней, да и конных среди них немного — все больше пешие. Не страшен им лед. Если потребуется быстро будут они маневрировать по ледяной глади, перескакивать с льдины на льдину. К тому же и охотников с рыболовами среди русских много. Хаживали они в одиночку с рогатиной на медведя, не побоятся и рыделя железного.

— А что, Андрей, не заманить ли нам ливонцев на лед? Поставили бы мы рати здесь, у Вороньего камня. Славное место, удобное. Есть где развернуть полки.

— Хорошо бы коли так, — протянул князь Андрей. — Да только захотят ли рыдели сражаться на льду?

— Самоуверен немец. Не удержится он, когда увидит наши ряды. Захочется ему поскорее раздавить нас… Быть по сему, Андрей! Тут, на Чуди, и дадим бой!

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

Ночь была тяжелая. С реки Великой, где лед уже тронулся, дул холодный влажный ветер. «Мокряк», — презрительно говорил о нем Сбыслав Якунович. Никто из русских не спал. Полки занимали позиции перед Вороньим камнем, отведенные им князем Александром.

Воины сидели на снегу, точили мечи, осматривали рогатины переговаривались. Кони беспокойно фыркали, подергивали мордами, не понимая почему их не расседлывают. Некоторые крестьянские лошаденки, оголодавшие за зиму, норовили прилечь на снег, но их поднимали. Не усмотришь: до костей пробьет мокряк, погубит лошадь.

Князь Александр, осунувшийся, потемневший, не слезал с седла. Только под утро закончил он объезжать позиции. Сложнее всего было ему договориться с вождями корелов, ижорцев и ладожан. Положа руку на сердце, не было на них у Ярославича большой надежды. На одного только Пелгусия, старейшину ижорцев, мог он положиться. Да только мало у Пелгусия воинов.

Знал Ярославич, что коли сломят они немцев, тут корелы и ладожане себя покажут, устремятся следом, станут стаскивать ливонцев с седел. Зато если бой обернется невыгодно, но кто знает как поведут себя союзники? Могут и бросить ратное поле, убежать в леса. Если так, то весь удар придется принимать новгородским, псковским и суздальским полкам.

Гаврила Олексич, не отходивший от князя ни на шаг, посмотрел на сереющее небо.

— Светает, княже.

— Да, скоро начнется, — ответил Александр Ярославич, взглядываясь в западный берег.

Наутро, в субботу, 5 апреля 1242 года, едва взошло солнце, показались немцы. Вначале на лед с суболицкой стороны высыпали пешие отряды чуди. За чудью неторопливо и мерно двигались закованные в броню рыдели. Ливонские рыцари были построены обычным своим боевым порядком — клином. «Железная свинья» или «свиное рыло» — так прозвали этот порядок сметливые русичи.

Впереди «свиньи», выставив длинные копья, ехали первые пять рыцарей. Вид у них был грозным — железные рогатые коробки шлемов были украшены ветвистыми рогами и когтистыми орлиными лапами. Большие продолговатые щиты закрывали большую часть туловища. Могучие их кони также были закованы в доспехи, отчего казалось, не люди надвигаются на русичей, а грозные языческие истуканы.

Князь Александр наблюдал за приближением немецкой рати с высоты скалы на Узмени, оттуда, где Чудское озеро переходило во Псковское.

Русские воины стояли перед Вороньим камнем в ожидании, опираясь на багры рогатины и тяжелые топоры-колуны с длинными рукоятями. Выбрать именно такое вооружение подсказал им опыт — топоры и багры на льду куда сподручнее, чем мечи и стрелы. Не всякой стрелой пробьешь рыцарские доспехи, а вот колуном дело иное. Да и привычнее иному необученному крестьянину топор, чем иное оружие.

На крыльях выстроившегося русского войска выделялись воеводы со своими знаменосцами. Знаменосцы держали развевающиеся на ветру треугольные узкие стяги. В центре войска тесно стояла спешенная новгородская рать, впереди которой занимали боевые позиции лучники и пращники, готовившиеся осыпать приближающихся врагов стрелами и камнями.

Неспокойно было на сердце у Александра Ярославича. Знал он, именно на нее на пешую новгородскую рать, придется главный удар хваленой немецкой «свиньи» – сотен закованных в броню всадников.

Сомневался князь, правильно ли поступил он, что лучший свой отборный полк куда входила и его дружина, расположил за Вороньим камнем, за позициями основных русских сил.

Ливонцы приближались. Порыв ветра отчетливо донес дребезжащий призыв немецких труб. Разукрашенные перьями рыцари устрашающе потрясали длинными копьями, наконечники которых украшены были длинными, похожими на змей лентами.

— Точно девки красные! А ну подходите сюда, мы вам уши-то надерем! – задиристо крикнул новгородец Миша.

Из русских рядов послышался смех.

На середине озера немцы перевели коней вскачь. Железный клин из сотен закованных рыделей, похожий на устремленный в ворота таран, несся прямо на новгорскую рать. План магистра ордена меченосцев был прост. Рассечь русские полки, отбросить к Вороньему камню, а потом развернуться и сокрушить вначале левое крыло сил Александра, а затем и правое.

В образовавшуюся в русских рядах брешь хлынут лесовики — покоренная немцами чудь — и завершат дело. Дерзкие еретики будут разбиты, их города взяты, а князь Александер в оковах отправлен к римскому папе. А уж в том, что папа придумает ему такую участь, которая будет хуже смерти, можно было не сомневаться.

Видя, что противник подходит, Ярославич осенил себя крестным знамением прошептал: «Помоги мне, Господи, как некогда моему прадеду против Святополка Окаянного».

— Лучники, пращники вперед! — крикнул он зычным голосом. — Не подведи ребята! Ежели с нами Бог, то кто на ны?

На немецких рыцарей посыпались камни и стрелы. Несколько секунд спустя князь Александр увидел, как разукрашенный рыдель из первого ряда поддел на копье одного лучника, растоптал конем другого, а потом и сам, поднятый на рогатину отважным новгородцем Мишей, слетел на лед. Его закованный в железо конь бестолково заметался со сбившимся седлом.

— Йо-ххо! Санта-Мария! На Хольмград! — кричали рыцари.

Еще миг, и рати сомкнулись. Завязалась страшная сеча. Железный немецкий клин, движущийся неудержимым потоком, смял пешие отряды новгородцев, пробил их до самого Вороньего камня, но и сам завяз в русских ратях.

Лязг оружия, стоны раненых, конское ржание слышны были на много верст вокруг. Снег озера обагрился кровью. «Тогда бысть сеча зла на немци и на чудь трус велик от копейного коления и звук от мечевого сечения, яко и озеро помрьзе двигнутися, и не бе видети леду, покрыто бо бяще кровью», — описывал впоследствии очевидец тех событий.

К магистру меченосцев, издали, с противоположного берега, наблюдавшему за боем, подскакал оруженосец.

— Передовой русский полк раздавлен! Мы побеждаем! — крикнул он.

Магистр довольно пошевелился в седле.

— Хвала святому Августину, я знал, что так будет, — прогудел он. –

Славянам не устоять против правильного рыцарского строя. Это им не в лесу ходить на лося. Теперь осталось только развить успех.

— Прикажете бросить в бой все резервы?

— Да, бросайте! Трубач, дать сигнал к атаке! Скоро эти земли будут нашими.

Новые отряды рыцарей, выставив копья, пошли вскачь.

— Йо-ххо! Йо-ххоо! Сомнем князя Александера! — кричали они, шпоря коней.

Плохо пришлось русичам, смятым этим железным потоком. Повис на длинном копье отважный новгородец Миша, не одному рыцарю проломивший шлем своим тяжелым колуном.

— Эх, жаль умирать! Не увижу чья взяла! — только и успел шепнуть он, упав на лед.

Погиб и отрок Савва, подрубивший некогда шатер Биргера. Был он поражен в спину подкравшимся чудинцем. Затерялся где-то во вражих рядах Яков Полочанин.

После нашли его между телами пораженных им ливонцев, пронзенного сразу двумя мечами.

Слабело, истекало кровью пешее новгородское ополчение. По три, по пять рыцарей приходилось на каждого новогодца.

Тяжко было князю Александру смотреть на это с Узменской скалы. Несколько раз поднималась его рука, чтобы бросить в бой резерв, но медлил князь. Рано еще, рано. Надо ослабить немцев, втянуть их в бой, заставить увязнуть в нем.

— Князь, прикажи своей дружине выступить! Сомнут же нас! — крикнул горячий Гаврила Олексич.

Перекрестился князь, качнул головой.

— Не время еще для дружины… Гаврила, вели ударить полкам правой и левой руки! Пускай клещами сомкнутся они вокруг немцев!

Гаврила поскакал передавать приказ, и вскоре знамена полков, расставленных Александром на правом и на левом крыле, сместились к центру. Это означало, что правый и левый полки, дождавшись своего часа, с обоих сторон сообща ударили на ливонских рыцарей и их союзников.

— Братья, сомнем врага! Не дадим в обиду новгородцев! Не подкачай псковичане! Давай, Суздаль! — кричал, нахлестывая пегого жеребца, Гаврила Олексич.

Русские клещи сомкнулись вокруг ливонской «свиньи». Тут уж немцам пришлось с ужасом убедиться, что ряды русских и не думают рассеиваться, а напротив плотно откружают их, нанося ожесточенные удары. Бьют топорами, рогатинами цепами. Стягивают баграми с высоких седел.

Один за другим падали на окровавленный снег роскошные плюмажи.

Туго пришлось измотанным немецким рыцарям, зажатым с обоих концов. В страшной давке и тесноте топтали они друг друга. Свалившихся с седел сминали копытами кони. А тут еще тонкий апрельский лед, как и рассчитывал князь Александр, не выдержал тяжких рыделей.

Во льду появлялись трещины, полыньи поглащали ливонских меченосцев вместе с конями. Где уж им было выплыть в сплошной броне! Вот скрылся один, вот другой пытается выбраться, но подломившаяся льдина накрывает его.

— Санта-Мария! Само небо ополчилось против нас! — кричали рыцари скрываясь в черной воде Чудского озера.

— А вот теперь время и для дружины! На поможем нам Бог! Ударим, братья! – крикнул князь Александр.

Выхватив меч, врубился отважный Ярославич в плотные ряды немцев. Позади сомкнутым строем мчалась его дружина. Свежие всадники смяли плотные ряды немецкого клина. Началась сеча.

С другой стороны Черного камня на ливонцев ударила переяславльская рать князя Андрея.

— Молодец, Андрей! Не помешкал! — порадовался Ярославич.

Первой, дрогнув, побежала трусливая чудь. За чудинцами, повернув коней устремились посрамленные меченосцы. Легкая русская конница преследовала врага на протяжении многих верст, рубила его вдогон, засыпала стрелами. Меченосцы падали с седел и неуклюже, как черепахи, барахтались на льду. Подняться им мешали тяжелые доспехи.

Князь Александр не удерживал свое войско, позволив ему до конца преследовать врага и нещадно бить его.

— Кто с миром на Русь придет, того примем милостиво. Кто же придет с мечом, примет конец бесславный! — сказал князь.

Потери ливонцев и чуди были огромными. Пленных немецких рыцарей на арканах тащили к Вороньему камню.

Обезоруженные рыцари пугливо смотрели на грозного «князя Александера», неподвижно сидевшего на гнедом коне. Шлем и броня князя были изрублены в жестокой сече, на лбу запеклась кровь. Взгляд синих глаз, направленный на пленных, был холоден и тверд.

И смиренно склоняли ливонцы головы, понимая: пока есть такой заступник у земли Русской, ничего, кроме посрамления, не ждет их здесь.

СЛАВА РУССКОГО ОРУЖИЯ

Вскоре после этого побоища, получившего в истории название Ледового Александр с великой славой и почестями въехал в Псков. У стремян коня его пешими, понурившись, шли пятьдесят знатнейших ливонских рыцарей, а позади несметное множество иных пленных.

Первым делом, не снимая даже брони, князь направился к Храму Святой Троицы и здесь со своею дружиной вознес горячую молитву, благодаря за милость Божию даровавшую ему победу.

Знал князь, что Ледовое побоище вместе с Невской битвой дало полное торжество православию над папскими происками. Долго теперь не осмелятся шведы и ливонцы поднять головы, долго не посягнут на северо-западные русские земли.

* * *

Немало подвигов предстояло еще совершить благоверному князю Александру.

Когда на Русь поднялся третий свирепый и злобный враг — Литва, Ярославич нанес литовцам ряд тяжелых поражений, разгромив в нескольких боях их лучшие рати.

Не раз еще после хитрые римские кардиналы, посланные папой, пытались подластиться к Александру и, обещая ему величайшие блага и военную помощь против татар, уговаривали его перейти вместе с народом русским в католичество.

— Не бывать по сему! Не принимаем от вас учения! Так и передайте папе, – твердо отвечал Александр, прогоняя коварных кардиналов.

Пришлось Ярославичу испить и горькую чашу унижения, когда спасая землю русскую от новых нашествий, ездил он на поклон в Орду с богатыми дарами, в ту самую Орду, где был отравлен отец его Ярослав, где приняли смерть Михаил Черниговский и боярин его Федор.

После смерти отца началось в жизни благоверного князя Александра иное время, время величайшего смирения и служения отчизне. Бесстрашный полководец отважно бросающийся на врага, теперь всеми силами старался спасти Русь от нового нашествия татар.

Вскоре после смерти Ярослава Батый потребовал к себе сыновей его Александра и Андрея. Когда князь Александр прибыл в ханскую ставку, татарские шаманы стали требовать, чтобы он, по языческому их обычаю, прошел «сквозь огонь и поклонился кусту и огневи и идолам».

— А не поклонишься, убьем тебя, как Михаила Черниговского! Как и тебе, дал ему хан Батый выбор: или поклониться кусту, огню и идолу, или умереть! – грозили шаманы.

Твердо взглянул князь Александр в раскосые их глаза, горевшие бесовским огнем.

— Убивайте! Я христианин, и мне не подобает кланяться твари. Я поклоняюсь Отцу и Сыну и Святому Духу, Богу единому, в Троице славивому.

Спокойное мужество Александра поразило приближенных хана, и они побежали к Батыю. Грозный Батый был поражен такой отвагой русского князя.

— Правду говорили мне: нет князя, равного этому! — сказал Батый, и прогнав волхов, приказал позвать к себе Александра.

Прошло много лет. Не раз Александр Ярославич спасал Русь от гибели. Много военных походов совершил он. И на шведов ходил, и на финнов, и на чудь. И всякий раз возвращался с победой.

По дороге из Орды, где Александр отговаривал хана Берке идти на Русь Ярославич опасно заболел. Поговаривали, что его, как и отца его, отравили татарские вельможи. Кто знает, как все было? Хитры татары, много коварных ядов известно им от китайцев.

Изнемогая от слабости, приехал Александр в Нижний и через несколько дней уже, едва встав на ноги, собрался в Новгород. Дружина отговаривала его продолжать поход.

— Оправься, княже, болен ты! — говорила она.

Но Ярославич был непреклонен.

— Нужно ехать в Новгород! Если ссудил мне Господь умереть, то умру и тут — сказал он и, шатаясь от слабости, поставил ступню в стремя.

В Федоровском монастыре Волжского Городца Александр Ярославич слег окончательно. В келии, где лежал благоверный князь, собралась братия.

Чувствуя, что подходит его час, князь Александр стал просить о пострижении его в иночество и был пострижен с именем Алексия.

Сподобившись причаститься Святых Таин, смиренный инок Алексий — в миру князь Александр Ярославич — отдал Господу свою светлую душу.

В то время, как Александр заканчивал свою жизнь в Волжском Городце, его верный сподвижник митрополит Кирилл был во Владимире-на-Клязьме. Он служил в храме обедню, как вдруг, подняв голову, увидел, что перед ним как живой стоит князь, озаренный неведомым сиянием.

Митрополит Кирилл понял, что это значит. Голос его дрогнул.

— Братия, возрыдайте! Зашло солнце Земли Русской! — проговорил он с амвона.

Так закончилась земная жизнь князя Александра, ставшего перед кончиной смиренным иноком Алексием.

Однако и теперь Святой Александр Невский продолжает помогать земле Русской, защищать и охранять ее от недругов.

ПОСЛЕДНИЙ ОХОТНИК

(инопланетяне рядом!)

Бомж Павел Сырцов, не открывая глаз, застонал и, икнув, ощутил где-то в глубинах носа кислятину. Он лежал на ящиках под открытым небом. Ему было хреново, так хреново, что его желудок давно сжался бы в горошину и исторг бы всё свое содержимое, если бы оно у него было.

Скажи кто-нибудь Сырцову пару лет назад, что можно зверски охмелеть от двух бутылок «Клинского», смешанного с тройным одеколоном и выхлебанного ложкой(!) из алюминиевой миски, он послал бы высказавшего это предположение в город Закудыкинск. Но, оказалось, что забалдеть от этого всё-таки можно, и сейчас Сырцову хотелось опохмелиться. Очень хотелось, но он знал, что это нереально, и поэтому не открывал глаза.

Что ни говори, а в жизни есть вопросы актуальнее, чем «За что папу убил Клавдий?» Например, что можно увидеть и чем можно опохмелиться в пять часов утра на промышленной свалке в Капотне?

У него не было глаз, но он видел; не было ушей, но он слышал; не было носа, но он осязал. Он неподвижно висел во Вселенной. Он не дремал и не бодрствовал — он ждал. Он ждал долго, очень долго — полтора миллиарда лет, но не испытывал нетерпения, как не испытывал вообще ничего, кроме огромного никогда не оставлявшего его желания настичь и уничтожить добычу. Он был охотник, охотник до мозга костей, хотя ни мозга, ни тем более костей у него тоже не было да и не могло быть.

Когда-то он ел досыта, все они ели досыта, но последние миллиарды лет приемлемой добычи становилось все меньше, и ему приходилось все реже охотиться и все дольше ждать. Последний период ожидания был самым долгим, и в нем начинало уже зарождаться смутное беспокойство, не уничтожил ли он всю добычу и не обрек ли этим себя на медленную голодную смерть.

Прошло еще несколько миллионов лет. Экономя энергию, неподвижный и безгласный, пожиратель висел в пустом пространстве Вселенной. Внезапно едва уловимый пульсирующий сигнал, долетевший из глубин Галактики, вызвал его из небытия. Несуществующие глаза открылись, отсутствующий слух обострился.

Сомнений не осталось: этот сигнал был запахом добычи. Пожиратель напрягся. Он взял след. Его безукоризненное чутье, не имевшее ничего общего с четырьмя-пятью известными человеку чувствами, никогда не ошибалось.

Он был последним из своего народа, древнего народа шлепкунов. Некогда его народ был таким могущественным и мудрым, что пережил угасание старой Вселенной и рождение новой. Им было известно всё, или, вернее, почти всё в мироздании – только одна задача так и осталась неразрешенной: как победить врага, жестокого и неумолимого, с каждым годом все сокращавшего их численность, пока от всего народа не остался лишь один его представитель. Тогда надобность в отдельном имени отпала, и, забыв, как его звали при рождении, он стал называть себя по имени своего народа — Последний Шлепкун.

Он жил в постоянном страхе. Всю свою жизнь он скрывался точно так же, как скрывались его мать, его отец и все его предки. Бороздя Галактику из конца в конец, он прятался где мог, но знал, что это не поможет, и в конечном счете он обречен. Рано или поздно пожиратель возьмет его след, и тогда он не сможет укрыться ни в одном уголке Вселенной.

Шлепкун знал, что и пожиратель остался один. Последний из пожирателей.

Остальные погибли, обессилев, потому что могли питаться только шлепкунами.

Охотник и дичь — их связывали узы, ведущие еще из прошлой Вселенной. Один шлепкун и один пожиратель — два древних народа, два непримиримых врага.

Вдали от Млечного Пути, в абсолютной Галактической глуши, Шлепкун нашел населенную планету, где один из неразумных видов напоминал его собственный (только по форме, но не по биоэнергетической сущности), и затаился, надеясь затеряться. Последний Шлепкун был очень осторожен. Он не безумстствовал, не мечтал и не получал ни одного из тех трехсот тысяч совершенных наслаждений которые были известны его народу. Он лишь дрожал и боялся. Это длилось века.

Иногда Последний Шлепкун со страхом прислушивался к постоянным и равномерным пульсациям Вселенной и думал, что если бы каким-то чудом пожиратель погиб, то, возможно, он нашел бы способ возродить свой народ занявшись, например, клонированием собственных клеток. Но мечты эти оставались лишь мечтами: в глубине души он знал, что рано или поздно пожиратель доберется до него. Болезни и пространство ему не страшны, а ждать он может вечно.

Пронизав два парсека за тринадцать с половиной дней, пожиратель вошёл в атмосферу. Здесь, в атмосфере, ощутив живительное присутствие кислорода, его тело приняло наконец свою изначальную форму — торпедообразную и узкую позволявшую стремительно продвигаться и лавировать в плотных воздушных потоках.

Внизу сквозь белые разводы тумана виднелся коричневатый большой континент.

Вибрация добычи шла оттуда. Пожирателю потребовалось всего несколько мгновений, чтобы определить ее точное положение в пространстве. Нацелившись на добычу, пожиратель стремительно помчался вниз, трепеща от охотничьего азарта.

Жидкость, составлявшая его разумную субстанцию, забулькала внутри твердых стенок тела. В такие минуты он ничего не видел и ничего не замечал, одержимый всепоглощающей охотничьей страстью. В какой-то мере это делало его уязвимым, и он знал это.

Двадцать секунд спустя он достиг поверхности планеты. Внезапно он увидел добычу и, уже не скрываясь, медленно стал подкрадываться к ней. Он мог убить ее в мгновенном прыжке, но не стал этого делать. Он наслаждался каждым мгновением. Предвкушение — пик удовольствия.

Шлепкун тоже увидел пожирателя. Парализованный страхом, он замер. Его упругое, лишенное конечностей компактное тело сразу стало рыхлым. О побеге он и не мыслил. Он понял, что погиб. Теперь у него осталось лишь одно желание чтобы всё закончилось как можно быстрее…

Бомж Сырцов наконец открыл глаза и, усевшись на ящике, осоловело огляделся. Его по-прежнему мутило и было так хреново, что не было сил даже выматериться. Неожиданно где-то сбоку Сырцову почудилось движение, и он повернул голову. На большом ящике из-под телевизора, служившим ему столом, он увидел наполовину полную бутылку, медленно скатывающуюся в ящик. Бутылка была без наклейки, но интуиция опытного алкаша подказывала, что это то, что нужно.

Не задумываясь, Сырцов схватил бутылку и, свернув ей пробку (ему показалось что она при этом тихо пискнула), забулькал. Напиток был странным на вкус, но несомненно крепким и бьющим по шарам.

«Вот, блин, чмо! Наболтали, падлы!» — проворчал Сырцов.

Когда бутылка опустела, Сырцов поставил ее возле ящика.

Последний Шлепкун не верил своим глазам. Несколько секунд назад неуязвимый пожиратель был уничтожен внезапно появившимся гуманоидом, которого никто не брал в расчет. Всё случилось так быстро, что пожиратель не успел ничего предпринять. Его мыслительная субстанция была выпита и растворена желудочным соком гуманоида, а торпедовидное тело с каждой секундой все больше заисвестковывалось.

Несколько секунд Шлепкун осмысливал произошедшее, а потом его внезапно захлестнула и опьянила волна счастья.

«Свершилось! Я свободен! Я создам клоны и восстановлю нашу цивилизацию – великий деятельный народ шлепкунов! Я… я…»

Внезапно Шлепкун вспомнил об отважном гуманоиде и преисполнился к нему искренней благодарности. Ему стало стыдно, что, прожив на их планете несколько тысячелетий, он, парализованный страхом, так и не удосужился изучить обычаи гуманоидов или обратить на них хотя бы малейшее внимание.

«Я подарю их народу все наши знания! Они познают мудрость, бессмертие межзвездные перелеты! Я научу их, как получить все триста восемь тысяч высших ментальных наслаждений! Этого же отважного гуманоида я сделаю правителем и поставлю во главе всех государств,» — с воодушевлением подумал Шлепкун.

Полный желания одарить своего спасителя, Шлепкун кое-как вскарабкался на ящик. Это оказалось чудовищно сложно, потому что его маленькое тело было неповоротливо и вдобавок лишено конечностей.

Когда взгляд гуманоида упал на него, Шлепкун ощутил настоящее счастье.

Бомж Сырцов пораженно икнул. Икнув, он выругался длинно и одновременно блаженно и протянул руку.

«Что ты собираешься делать! Разве ты не видишь, что я…» — хотел крикнуть Последний Шлепкун, но было уже поздно…

Сырцов надкусил внезапно появившийся на ящике соленый огурец.

Отбивка длинной в мысль

Сюжет — эта та часть, которая перетягивает одеяло на себя. Если есть жесткий сюжет, сразу теряется внутреннее наполнение. НО: рассказ без сюжета – мясо без скелета, которое сразу становится бесформенной грудой и заваливается частью в эссе, частью в мемуары…

Итак, попробуем. Сюжет — в стороне, мысли — в центре. Во всяком случае одно приятно: в этом очерке ни о чем я изначально, с первых же строк чувствую бесконечную свободу от всего, что связывает писателя: от героев, от сюжета, от композиции и т. п. и т. д. Я подумываю даже отказаться от стиля! Плевать на стилистику! Пусть мысль течет так, как ей хочется, не боясь повторений занудств, «чтобы» и «как будто». Пусть мысль будет сама собой, не зная красивых форм!

Я смотрю на монитор и вижу текст в его «книжном», выбеленном уже виде.

Губительная легкость. Часто, правя на компьютере уже готовую вещь, занимаешься только залатыванием очевидных дыр, ленясь взяться на основательную переделку.

Если же семь-восемь раз вынужден перепечатывать или переписывать рукой один и тот же текст, добиваясь совершенства, то во время самого процесса переписывания книга расширяется, улучшается и подвергается основательной доработке и переработке. В результате, рукописные тексты, к седьмой, скажем редакции видоизменяются настолько, что не имеют уже с первым, начальным вариантом почти ничего общего. Компьютерный же текст остается практически одним и тем же именно из-за этой ложной легкости при правке… Но это я уже писал когда-то. Неважно… Держал как-то в руках черновики Толстого. Он писал в детских тетрадях по 3 копейки, почти один к одному. «Война и мир» написана в таких тетрадях.

Рукой? Но рукой я не могу — почти разучился писать, рука не успевает за мыслью. Значит, мысль мелка или поспешна.

Все равно от каждого выживает только одна-две книги. Больше корабль истории все равно не унесет — Ноев ковчег тесен… Каждой твари по паре – остальные за борт.

* * *

Отбивка с цифрами и очками — это нотные знаки читательского внимания длинной в одно дыхание. Своего рода «мысль один», «мысль два». Это приятно организует текст. Хотя здесь и нет сюжета, но должен быть какой-то принцип построения. Зачем?

* * *

Мне мешает мое «я». Я одной стороны только «я» истинно и за него можно поручиться, с другой: «я» — это не литература. Это профилактика душевных расстройств. Онанизм для бедных. Шизоидов в их творческой разновидности лечат мемуарами и ведением дневника. Если не вылечивает, то отвлекает…

Писатель это взгляд. Больше ничего. Даже не ум. Язык, стиль — отчасти разврат, хотя и создает форму. Язык как и сюжет смещает фокус, сдвигает лупу с книжного текста на поля… Трогательность фокуса не в красивости. Интересно профессиональная проститутка, влюбившись по-настоящему, может повести себя неопытно?

О «я-писателях». Все то, что выходит на рамки их Я — восприятия, им не интересно, зато самокопательство и обнажение тайников души, равно как и самоидеализация, не всегда осознанная, составляют важную часть их творчества.

Таких писателей множество, их легко определить — в большинстве их произведений главный их герой — Я. Скажем, Ремарк, которого я когда-то очень любил — такой явный Я-писатель, а из русских, скажем, Нагибин, нередко Набоков, но у него фокус с «я-оборотным» — когда герой, простроенный от я становится «он»… В основе этого лежит детское и очень светлое желание:

посмотрите-ка на меня, посмотрите, да посмотрите же. Один из трех столпов на которых стоит творчество. Два других — необходимость и страх смерти.

Банальный чемоданчик: писательство — возможно даже в большей мере, чем всякая другая созидательная деятельность — это попытка убежать от смерти оставить на Земле что-нибудь свое плюс, разумеется, потребность испачкать побольше хорошей чистой бумаги, которая при другом более благоприятном раскладе могла бы расти и зеленеть где-нибудь в качестве лесов.

* * *

Три стадии, которые нужно пройти — познание авторитетов, следование авторитетам, отказ от авторитетов. Только так или изначально не стоит…

* * *

После Пушкина легко быть Пушкиным, после Чехова — Чеховым, Толстого –

Толстым. Легко писать «под» со стопроцентным сливанием. Первый стимул творчества: могу не хуже. Ну и что? Вера Холодная все равно будет одна…

Два источника писательства: как потребность в реализации слуха (могу петь и пою), а другая… шут ее знает, может и, правда, есть что-то…

* * *

Все личное на самом деле универсально, все универсальное человечно, все человечное Божественно. Обманка на первой ступеньке, но не потому ли я с таким интересом читаю мемуары? Потребность в правде и первовзгляде?

* * *

Нельзя понять красоту, анатомируя ее. С другой стороны, упав перед чем-то на колени, потеряешь себя. Ни перед чем нельзя.

Еще глупее страх: что нам до него, читателя… С другой стороны, все для него. Парадокс. Видеть общее в розном.

* * *

Сейчас пишу уже несколько дней спустя без всякой связи с тем, что выше.

Это что-то вроде дневника, но дневника не внешних событий, неинтересных даже мне, а мыслей.

Возможно, мысли здесь разбросаны хаотично, но я не считаю нужным придавать им никакой логической последовательности. Ведь у нас в сознании при всей его логике — мысли тоже случайны и алогичны. Например, думаем о судьбах человечества, а через секунду вдруг вспоминаем, что на десне что-то вздулось и это занимает нас куда больше. Большая часть нашей жизни занята размышлениями именно о мелочах. Сколько реально из своих 70 лет мы мыслим — год от силы.

Каждый день нам что-нибудь дарит и нас чему-нибудь учит. При всей банальности — для меня это открытие. Жизнь — велика и всеобъемлюща. Иногда испытываешь восторг и воодушевление, кажется, что так будет всегда, но потом снова — уныние и словно утыкаешься лицом в серую стену.

ОТЕЦ

В пять часов утра Погодин проснулся от далекого голоса жены, окликавшего его по имени: «Вася, Вася!» Он спал на диване в кабинете — так условно называлась одна из двух комнат их квартиры, где были шкафы с книгами и стоял компьютер. Погодин открыл глаза и, не вставая, прямо с дивана открыл дверь которая была совсем близко.

— Чего тебе? — крикнул он через коридор.

По шуму воды он слышал, что жена в ванной. На улице было совершенно темно и он старался сообразить, который час.

— Я тебя не слышу! Иди сюда, у меня, кажется, началось! — снова позвала жена, на короткое время выключая воду.

Сразу поняв, что именно началось и испугавшись этого, Погодин встал и споткнувшись о развешенное в комнате на проволочной вешалке белье, пошел к жене. В одной короткой ночной рубашке Даша стояла в открытой душевой кабине.

На правой ноге у нее было что-то влажное, и еще немного склизкой жидкости с розоватыми прожилками протекло вниз, на белую пластмассу кабины.

— Ты не знаешь, что это? Проснулась и вот… Может уже? — спросила жена жалобно и отрывисто.

Она была беременна первым ребенком на тридцать девятой неделе, и роды ей назначили только через десять дней, в конце сентября. Жена читала толстые правильные книги о материнстве и со свойственной ей последовательностью и доверием ко всему написанному на бумаге ждала дальних предвестников родов:

ложных схваток, потом схваток настоящих, но редких, набухания молочных желез и других. К тому, что роды начнутся вдруг, безо всякой подготовки и совершенно не по описанным правилам, она готова не была и теперь растерялась, не понимая что течет у нее по ногам.

Погодин тоже не ожидал, что это будет так скоро, и думал о ребенке, как о чем-то далеком, довольно абстрактном. Ему не верилось, что он все эти месяцы находился рядом: у жены в животе и казалось, что ребенок появится откуда-то извне. Откуда именно он не задумывался, главное, что это произойдет потом.

Даже когда ребенок толкался, часто с большим неудовольствием и даже раздражением, и жена ойкала, Погодину и тогда трудно было представить, что его сын находится так близко — всего под слоем кожи. И лишь порой, когда под ладонью, если долго держать ее на женином животе, обрисовывалось твердое и упрямое нечто: голова, спина или плечо, — Погодин понимал, что ребенок все же там и в этом упрямом толкании уже проявляется его, ребенка, собственная независимая от них с женой воля.

— Может, что-то плохо? Я боюсь! Как ты думаешь, что?.. Ведь не должно еще — рано! А? — сказала жена, испуганно протягивая к нему руку.

Погодин взял ее за ладонь и ободряюще ее слегка пожал. Ему хотелось обнять жену, но он не мог, опасаясь ее заразить. У него был неизвестно откуда свалившаяся простуда, именно поэтому он спал в кабинете на неудобном диване, а не в комнате.

— Схватки уже начались? — спросил Погодин.

— Не спрашивай. Откуда я знаю? — жена наклонила вперед шею и жалобно посмотрела на себя так, будто никогда не видела себя раньше: тоненькие ноги и перекошенный, обтянутый рубашкой выпуклый живот были словно не ее, а какими-то чужими.

— Как не знаешь? А кто должен знать? — поразился Погодин.

— Может и начались, у меня болит вот тут! — Даша неопределенно показала рукой на весь живот и стала рассказывать, как сегодня проснулась от ноющей боли, и у нее стало что-то подтекать.

Боль не была сильной, и жена вначале не хотела просыпаться, потом звала его, но он не слышал.

Даша говорила, глотая слова, несвязно, и многого Погодин не понимал только молча жалел ее, как вдруг под конец жена сказала решительно и деловито:

— Принеси книжку, ты знаешь какую! Принеси же!

Эти внезапные, всегда неожиданные переходы от мягкости и беспомощности к упрямству, властности и даже к деспотизму, были вполне в духе Даши, и Погодин к ним привык. Первое время он с ними боролся, переживал их, пытался найти какую-то закономерность, но так и не обнаружив ее, раз и навсегда отгородился простой, надежной и успокаивающей мыслью: «Она же женщина… У них вечно эти капризы и фокусы. Значит, так надо, и не буду больше об этом думать, портить себе нервы.»

Сквозь затуманенное невысыпанием создание Погодин понимал все словно через пелену. Волнения и беспокойства не было, и он действовал автоматически воспринимая лишь верхушки происходящих событий. Розоватое пятно на дне душевой кабины ему не нравилось, не нравилось и то, что жена командует им, но он понимал, что сейчас не время для споров. Он пошел в комнату, взял книгу по материнству, написанную двумя учеными немцами, перед именем каждого из которых на обложке стояло чванное «профессор, доктор медицины», пролистал ее и раздражаясь тому, как бестолково она составлена, довольно скоро нашел нужную таблицу.

«Ранние предвестники родов: появление крови, выделение слизи с прожилками крови. Может произойти за несколько дней до появления других предвестников или не произойти до начала схваток,» — прочитал он и пошел в ванную повторять это жене.

Он думал, что Даша нетерпеливо ждет его, но она о нем почти забыла, как и забыла о том, что ей нужна была книга. Она включила на полный напор душ и энергично, с решительным лицом и закушенной губой смывала розоватые следы с ноги и днища. Это напомнило Погодину, что так же она вытирает стол после еды и моет полы — трет их с такой неожиданной силой, словно глубоко их ненавидит.

Даша всегда была крайне, почти до утомительного чистоплотна. Два раза в день она купалась, раз в день — мыла голову, часто меняла полотенца и постельное белье — и потому квартира вечно было завешана сырыми выстиранными вещами, а в кабинете даже ночью стоял запах сырости.

По тому, как она водила душем и терла мылом и мочалкой ногу, словно стремясь стереть с нее заодно и кожу, Погодин решил, что жена не контролирует себя. Опасаясь, что она повредит сейчас мытьем ребенку, он не задумываясь схватился за душ.

— Сейчас нельзя, выключи!

— Отпусти… нет… буду! Лучше знаю… отстань! — пыхтела жена.

Теперь они оба держались за душ и с силой тянули его каждый к себе брызгая струей. Жена перетягивала яростнее, с закушенной губой, Погодин же осторожно, но решительно, следя одновременно, чтобы жена не потеряла равновесие и не упала в скользской кабине. Он был намного сильнее и чувствовал, что берет верх, но, спохватившись, что борется, почти дерется с нервничающей беременной женщиной, уступил, смутился и отпустил душ.

Погодин ожидал, что сейчас снова начнутся упреки и слезы, но жена притихла и успокоилась почти мгновенно, не в первый раз удивив его резким переходом от одного состояния к другому.

— Это я, между прочим, рожаю! — сказала она уже совершенно мирно.

Убедившись, что розовые капли снова натекают и остановить их нельзя, Даша наконец сдалась. Она выключила воду, и в ванной повисла внезапная тишина.

Нарушая эту тишину, Погодин стал пересказывать, что прочитал в книге, но Даше уже было неинтересно: безошибочный женский инстинкт успел подсказать ей, что происходит, и книга о материнстве вновь стала не нужна. «В самом деле, откуда этим двум немцам, никогда самим не рожавшим и даже не способным этого сделать знать, как это бывает у женщины? С чужих слов? Но что такое чужие слова как не отражение существующих в мире понятий?» — думал Погодин.

Пока он, охотно переходя в привычную, оторванную от жизни стихию абстракций, размышлял над мудростью природы, жена все еще оставаясь в душевой кабине, ухитрилась за шнур притянуть к себе телефон и позвонила своей тетке худой и нервной женщине, чьему практическому уму она всегда доверяла. Несмотря на ранний час, тетка сняла после второго гудка, все поняла с полуслова и уже мгновение спустя в трубке звучал ее энергичный и напористый голос.

Погодин ходил по коридору и прислушивался к разговору. Вчера жена и ее тетка ездили в консультацию и с большим усилием добились направления в престижный Институт Акушества и Гинекологии, но не предполагая, что роды наступят так скоро, не взяли какой-то нужной подписи главного врача, без которой направление было недействительно, и теперь решали, как им быть.

Наконец после короткого обсуждения было решено, что они подождут еще час до семи, чтобы понять, действительно ли начались роды или время еще есть.

Тетка велела не нервничать и обещала немедленно приехать, но жена и так уже успокоилась и лишь прислушивалась к себе. Подложив полотенце, она перебралась в кровать и уютно устроилась.

— Остановилось! Знаешь, кажется, совсем остановилось! — несколько раз радостно говорила она, а потом вдруг надувала губы и неуютно ворочалась поглядывая вниз, сквозь одеяло, и по этому ее движению Погодин понимал, что воды продолжают отходить.

Так в однообразных периодах прошло еще минут двадцать: жена то дремала, то смотрела на часы, засекая время схваток, то просила Погодина вытащить из бельевого ящика полотенце.

— Не такое! — говорила она нетерпеливо. — Это слишком большое. Дай красное!.. Как нет, когда я помню, что оно там?.. Ой, снова началось! Как ты думаешь, все будет хорошо, а? — добавляла она жалобно и снова продолжала недовольным голосом. — Ну да, вишневое!.. Разве непонятно, что когда я говорила красное, то имела в виду его.

Погодин вышел из комнаты и вновь бесцельно отправился бродить. По мере того, как он все больше просыпался, страх и беспокойство пробуждались вместе с ним. Ему казалось, что он волнуется куда больше жены, которая, считая минуты между схватками и меняя полотенца, не имела даже времени волноваться.

Кандидат бесцельно заглянул на кухню с неубранной с вечера посудой и стоявшим на столе, завернутым в газету горшком герани. Потом он прошел в кабинет и там уставился на кожаный холодный диван со сползшей на пол простыней и задранным одеялом, диван, на котором он так неуютно спал сегодня. «Не лечь ли снова? Нет, не надо. Что я с ума сошел, не сейчас!» — подумал он, испытывая к дивану почти брезгливый ужас.

Пытаясь успокоиться, Погодин подошел к шкафу, вытащил какую-то книгу кажется, поэзию Кантемира, прочитал, не понимая содержания, три или четыре строки, и, не достигнув цели, снова сунул книгу в шкаф.

«Все книги, даже самые лучшие — фальшивка, суррогат чужой жизни, и вот доказательство! — неожиданно подумал он. — Мы читаем их, только когда у нас нет своих сильных чувств. Когда же появляются — книги забыты. Читаешь, к примеру, о ужасной резне или эпидемии чумы, и ничего — почти равнодушен, а стоит самому порезать палец или заболеть гриппом… Или книги о любви, что стоят описанные там великие роковые страсти перед нашим маленьким, чуть теплым, но своим чувством?»

Погодин хотел уже включить компьютер, чтобы набросать в двух чертах заинтересовавший его этический казус, когда жена снова позвола его:

— Вася, ты где? Ты почему ушел? Мне одной страшно!

Погодин почувствовал стыд, что бросил ее, и поспешил к ней. Хотя Даше было, как она говорила, страшно одной, это не мешало ей спокойно отсчитывать белые гомеопатические шарики, перекладывая их из квадратной картонной коробочки в жестяную, ежедневную.

— Три… четыре… Ну и где она?.. Пять, шесть, семь… Ты ее принес?

— Кого «её»?

— Как! Мою синюю записную книжку, я же тебе кричала! — повторила жена.

— Разве? Я не разобрал! — искренне удивился Погодин.

Поняв, что он не слушал, что она ему кричала, жена решила выразить неудовольствие и сморщила свое гладкое розовое лицо, как только одна она это умела. Ее лицевые мышцы были подвижными, как у актрисы пантомимы. В одно мгновение лицо ее прорезало десяток разных складок: две пересекающиеся на лбу две — под глазами, три — под изгибом носа и одна на подбородке. Эти складки сразу сделали миловидное лицо жены некрасивым, и Погодину это стало неприятно.

Он смотрел на жену и сам, не замечая, морщился, точно пробовал что-то кислое.

— Не делай так, я же тебя просил! Зачем ты портишь себя? — сказал он и скорее вышел за записной книжкой.

Услышав, как во двор быстро въехала и затормозила машина, он с записной книжкой в руках подбежал к окну и выглянул в него. Подъехавшей машины уже не было видно — ее надежно закрывала огромная, разлапистая, не пожелтевшая еще липа. Но и не видя машины, Погодин был уверен, что приехали к ним, и хлопнувшая железная дверь подъезда подтвердила, что он угадал. Вскоре по лестнице послышались торопливые шаги, а потом звонок, давно барахливший неохотно хрюкнул два или три раза.

Если звонок сделал вид, что позвонил, то Погодин сделал вид, что заспешил к дверям. Мельком поздоровавшись, в квартиру быстро вошла вначале маленькая юркая женщина с короткой стрижкой, а за ней — высокая полная женщина с добродушным, но словно бы всегда немного обиженным лицом. Первая — была тетей Даши, вторая — ее матерью, за которой тетя заехала по пути.

Обе гостьи, одетые, видно, в большой спешке, быстро проскочили мимо Погодина и исчезли в комнате жены. Оттуда сразу послышались напористые голоса — началась их вечная семейная битва. Все трое — жена, тетка и теща — по отдельности были женщинами неплохими и вполне безобидными, но стоило им собраться вместе, как словно соединялись простые химические реактивы безопасные по отдельности, но вместе образующие порох или динамит. Достаточно было искры или сказанного неосторожно слова, как следовала цепь оглушительных взрывов.

Вот и теперь, не слушая друг друга, все три женщины говорили об одном и том же: что нужно не рисковать и как можно скорее ехать в роддом. Хотя все говорили одно, каждой почему-то казалось, что ее не понимают и с ней спорят, и голоса звучали все громче.

Погодину не хотелось идти в комнату, где бы его сразу бы стали заставлять принять чью-нибудь сторону, что было бы невозможно, потому что сторона была одна. Он прислонился спиной к стене и стал забавляться тем, что то прикладывал к ушам ладони, то отнимал их. Это приводило к тому, что слова говорящих расплывались и теряли смысл, а оставались одни голоса.

«Ти-ти-ти! Ту-ти-та! Та! Та!» — говорила жена. «Бу-бу-бу-бу!» — возражала ее мать. «Тра-та-та-та-та!» — перекрывала всех энергичная тетка. Наконец «ти-ти-ти» и «бу-бу» выдохлись и смолкли, и осталось лишь «тра-та-та-та».

— Наши победили! — негромко сказал Погодин и отнял ладони уже совсем.

Внезапно ему стало стыдно, что в такую ответственную минуту он ведет себя как мальчишка, и он вошел в комнату.

Жена лежала на кровати и быстро перелистывала телефонный справочник, а ее мать, видно, не представляя, чем ей занять руки, вертела в руках синюю пустую чашку без ручки, в которой Погодин утром приносил Даше чай. Тетка искоса по-птичьи, взглянула на Погодина и продолжала быстро говорить в трубку:

— Как нельзя, почему? У нас к вам направление из консультации и обменная карта!.. Почему в последний момент? Срок только через неделю! Сами понимаете никто ничего точно знать не может… Да, да, я понимаю, что у вас есть определенные правила, но нельзя ли сейчас подъехать, а потом уже попасть на прием?.. Не практикуется? Значит, вы считаете шансов попасть к вам нет? Нет, в свой районный она не хочет… Вы не знаете, а кто должен знать, в чьей это компитенции, вашего главного врача?.. Нет, я на вас не кричу, я так советуюсь!.. Девушка, милая, ну подскажите же вы нам, войтите в положение…

Тетка, разговаривавшая по телефону, напоминала Погодину маленькую юркую ласку или лисицу, которая бежит вдоль деревянного сплошного забора и ищет малейшую щель, чтобы попасть в курятник. Но этот забор, очевидно, был совсем уж непролазным, потому что, когда тетка повесила трубку, с ее лица сразу сползло выражение приветливого внимания, которым она дистанционно старалась гипнотизировала свою собеседницу.

— Вот гады-гады-гады! — скороговоркой, без злости сказала тетка, и «гады-гады-гады» слились у нее в одно длинное слово. — Они тебя в Институт Акушества не возьмут: мы у них не успели папку завести. Что ж ты одного дня дотерпеть не смогла?

— А без папки нельзя? Или сейчас ее завести? — растерянно спросила Даша явно не понимавшая, зачем нужна папка, когда у нее есть живот и ребенок стремящийся его покинуть.

— Не будь дурехой! У них так заведено! — одернула ее тетка.

Она сама работала в министерстве — в бюрократическом учреждении и знала какова сила бумаги.

— Не надо было метаться! — басом сказала теща. — Говорила я, выбери себе один роддом и ходи вокруг него, пока не приспичит.

Мать была намного спокойнее своей сестры и, видимо, была недовольна, что ее сдернули с постели рано утром и не дали доспать. Если тетка сама никогда не рожала и, как всякая нерожавшая женщина, представляла себе процесс появления на свет ребенка как цепь ужасов и неминуемых осложнений, то мать рожала дважды и оба раза в самые последние часы, когда уже начинались сильные схватки добиралась до роддома на электричке, а потом на троллейбусе. Роды у нее проходили легко, и она не помнила даже во сколько родилась Даша, ее вторая дочь. «Кажется, где-то утром,» — говорила она.

Хотя теща сама и не волновалась, но, чтобы ее не упрекнули в равнодушии никого не успокаивала и давала тетке полную свободу воображать самое худшее тренируя фантазию. Так, тетка была уверена, что роды непременно будут скоротечными и тяжелыми, и Дашу нужно вести в роддом немедленно, чтобы ребенок не появился в дороге.

Сама жена, успокоенная кипевшей вокруг нее суетой, выглядела вполне довольной. Ей, видно, нравилось, что тетка и мать покрикивают на нее и тем как бы снимают с нее ответственность за все, что происходит. Она лежала поверх одеяла с подложенными под спину подушками и неуклюже, так как мешал живот натягивала на ноги белые шерстяные носки.

В этой маленькой спальне, полной женщин, Погодин чувствовал себя совершенно ненужным. Все отлично происходило без его участия и как бы вне его воли, а сам он чувствовал полную свою нелепость. Инстинкт, общий у него с самцом гориллы, заставлял его бестолково топтаться на месте, не терять жену из поля зрения и защищать ее от хищников. Но хищников не было, и поэтому Погодин ходил по комнате, нервируя тещу, которой приходилось все время отодвигать ноги, и раздражая своими мельтешением тетку. Тетка была в их квартире только второй или третий раз, но телефон был уже ею совершенно приручен, и его длинный шнур, весь вдруг целиком поместившийся в комнате, послушно свивался в кольцо возле теткиных ног, точно кобра завороженная факиром.

Погодин пытался посоветовать отвезти Дашу в их районный роддом находившийся совсем рядом, всего в трех улицах, но на него замахали руками и мать, и тетка; даже жена, своего мнения не имевшая, поддалась общему порыву и махнула на мужа рукой с зажатым белым носком.

Из-за всего этого Погодин обрадовался, когда тетка попросила его выйти во двор и посмотреть, закрыла ли она в спешке машину и не мешает ли он, теткин автомобиль, проезду других машин. Понимая, что это поручение не важное, а скорее устраняющее его, Погодин все же согласился играть по правилам и сделал вид, что задание это вполне ответственное и истинно мужское.

Осторожно прикрыв за собой дверь квартиры, он вышел на лестницу, спустился и, оказавшись на улице, глубоко вдохнул влажный воздух, в котором еще плавал утренний туман.

Утро было серое, свежее, на асфальте шуршала листва. Погодин обошел вокруг теткиной машины — серебристой длинной иномарки с забрызганными грязью стеклами и дверями. Как он и предполагал, машина была надежно припаркована, все двери закрыты, а на приборном щитке, видном в боковое стекло, мигала красная лампочка сигнализации. Погодин усмехнулся и пошел бродить по двору, совсем еще по-утреннему пустому. Все было тихо, лишь в отдалении, за углом дома, слышался равномерный шорох метлы дворника о сухие листья.

Мимо Погодина прошел немолодой, с седой щетиной на лице, мужчина, за которым плелся большой доберман. И хозяин и собака выглядели буднично: мужчина позевывал и курил, а собака равнодушно нюхала камни и посматривала по сторонам, и по тому, как она это делала, видно было, что ей все равно — гулять или сидеть дома.

«Идет и гуляет, будто ничего не происходит! У него обыкновенный, заурядный день, такой как был вчера или позавчера; придет с собакой домой, оденется позавтракает — и на работу. А реши я ему ни того ни с сего сказать, что у меня жена рожает, ему было бы неинтересно,» — размышлял Погодин, провожая мужчину взглядом и чувствуя глубокую несправедливость того, что ребенок его так же неинтересен другим людям, как ему самому малоинтересны были прежде чужие дети.

«Но разве можно его обвинять в черствости, а если бы все было наоборот?

Допустим, месяц назад, когда у меня тоже был заурядный день, этот человек подошел бы ко мне и сказал, что у него жена рожает… — продолжал представлять Погодин, но, подумав, что у такого пожилого мужчины дети, скорее всего, уже взрослые, поправился и изменил условие. — Даже нет, не жена рожает, а, скажем он говорит мне, что у него умер брат. Как бы я поступил? Ну, конечно, сделал бы грустное лицо, постарался бы выразить участие, но ведь искренно, положа руку на сердце, было бы это для меня важно? Да я сразу забыл бы о нем и его брате, едва бы он ушел».

Пока в сознании Погодина медленно, цепляясь одна за одну, протекали мысли доберман остановился, точно вспомнив о чем-то важном, быстро вернулся и на несколько результативных мгновений поднял заднюю ногу у колеса теткиной машины.

Сделав дело, собака выразительно взглянула на Погодина и побежала догонять хозяина. От увиденного кандидат на несколько секунд опешил, а потом засмеялся и его вдруг охватило странное чувство общности с этим глупым псом.

Когда он вернулся в квартиру, там уже полным ходом шли сборы. Тетка и теща целеустремленно рылись в шкафу, а жена с собранным заранее пакетом, уже совсем одетая, стояла у дверей. Лицо у нее было огорченное, но смирившееся: видно было, что покидать квартиру, уже привычное и известное ей место и ехать в место другое, непонятное и непривычное, ей совсем не хочется, но она понимает что это неизбежно.

— Все, слава Богу, устроилось. Аркадий Моисеич позвонил своей знакомой акушерке, в восемь у нее начало смены… Аркадий Моисеич говорит: у Даши слабая аура, надо помочь ей положительными эмоциями, думать о светлом и радостном… — быстро заговорила тетка, показываясь из комнаты.

Женина семья, хотя и обладала отменным здоровьем, любила лечиться. Болезни их были мудреные и непонятные, чередующиеся с умопомрачительной быстротой.

Аркадий Моисеич был знакомый или, как тетя любила говорить, «личный» врач их семьи, связанный с целой цепочкой других светил и работавший с ними «в связке». Медицинская специальность у него была самая туманная — что-то связанное с эндокринологией, но это не мешало ему консультировать от всех болезней и выписывать гомеопатию и овес.

Аркадий Моисеевич, которого Погодин видел лишь однажды, был толстый бородатый, очень уравновешенный еврей с волосатыми, очень широкими запястьями и короткими пальцами. Ел он всегда шумно и громко и так же громко смеялся, и сложно было поверить, что этот человек видит ауры и лечит одним прикосновением.

— Васенька, мы уезжаем. Ты поедешь с нами? — спросила жена, касаясь сзади его рукава.

— Да, поеду… — кивнул Погодин, чувствуя, что остаться сейчас дома невозможно для него.

— В чем ты поедешь, в этих спортивных штанах и дачном свитере? Учти обратно тебе придется добираться на метро, тетя не сможет тебя подвезти! И не спорь, не спорь со мной, со мной нельзя сейчас спорить… — быстро сказала жена, капризно поджимая рот.

— Ладно, я переоденусь, только успокойся… — снимая на ходу свитер Погодин пошел в комнату.

— Только быстрее, пожалуйста! Неужели раньше нельзя было: беременная женщина собралась, а тебя ждем… Кто рожает? — крикнула ему вслед тетка.

Открыв шкаф, кандидат рассеянно остановил взгляд на сложенных в стопку свитерах и выглаженных, плотно притиснутых друг к другу теснотой пространства рубашках, брюках и пиджаках. Складывала и гладила его вещи жена, и Погодин старался без нужды не заглядывать сюда, чтобы не нарушать царящего в шкафу строгого иерархического порядка. Необходимость выбирать одежду самому угнетала его и казалась неважной, тяготящей мелочью, и поэтому надевал он всегда то что первым попадалось под руку.

Заметив свои старые любимые джинсы, вытершимся сгибом глядевшие с одной из полок, Погодин обрадованно потянулся к ним. Хотя дверь в комнату была прикрыта, а жена оставалась в коридоре, она, шестым чувством уловив, что он собирается сделать что-то запретное, крикнула: «Нет, не эти, возьми серые брюки! Они на вешалке справа!» Погодин в который раз удивился своеобразной интуиции Даши, проявлявшейся всегда неожиданно и в основном по хозяйственным вопросам. Даже плескаясь в душе, она догадывалась, какой из многочисленных запретов пытается он нарушить: полезть ли в сахар мокрой ложкой, поставить на полировку стакан без подставки или пройти в уличной обуви в комнату.

Погодина все эти правила тяготили, не удерживались в памяти, казались неважными и условными. Порой в нем пробуждалось к жене тяжелое, нехорошее чувство, и ему казалось, что живет с женщиной недалекой и мелочной, и боялся что дети, если пойдут в нее, тоже будут такими же хозяйственными и мелочными.

В такие минуты он ощущал себя загнанным в тупик и злился, а жена, словно почувствовав в нем перемену, притихала, становилась предупредительной и ласковой, и Погодин вскоре смягчался и забывал о своем раздражении.

Когда он вновь вышел в коридор, жена окинула его быстрым проверяющим взглядом, скользнувшим от воротничка рубашки до самых носков. Они закрыли квартиру и вышли. На лестнице Погодин хотел придерживать жену за руку или даже снести ее, но Даша спускалась сама, не касаясь перил и в конце пролета по привычке шагая сразу на две ступеньки.

— Перестань, ты что не понимаешь? Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросил Погодин.

Даша, шедшая до того по лестнице с нормальным лицом, на мгновение задумалась, на всякий случай придав лицу страдальческое выражение, а потом чуть пожала плечами и сказала:

— Все хорошо… Только где-то вот тут болит… — и вновь последовал неопределенный жест, который можно было отнести не только к животу, но и к груди и даже к ногам.

Они сели в машину: мать с женой сзади, а Погодин с теткой впереди.

Водительскому мастерству тетки кандидат не очень доверял и велел жене пристегнуться.

— Сзади пристегнуться нельзя! — сказала тетка не без удовольствия.

— Как нельзя, там же есть ремень!

— Ремень-то есть, но мы сняли с него фиксатор, — объяснила тетка, заводя машину и съезжая с бордюра.

«Фольксваген» сильно тряхнуло, и Погодин укоризненно уставился на тетку.

— А что я могу, тут бровка! — оправдываясь, сказала та и, нажав на газ резко тронула машину с места.

Как выяснилось, для тетки дорога состояла из сплошных ухабов, если же ухабов не было, она ухитрялась обойтись выбоинами или канализационными люками массивные крышки которых глухо лязгали, когда на них наезжало колесо. Машина то и дело вздрагивала, получая удары. К тому же тетку ежеминутно подрезали или обгоняли, и ей приходилось то резко тормозить, то колотить ладонью по гудку.

Жена и теща притихли сзади, а сам Погодин изо всех сил старался доверять тетке. «Она ведь уже давно ездит, и пока ни во что не врезалась; значит, по теории вероятности, у нас сегодня хороший шанс уцелеть,» — успокаивал он себя.

Кандидат, сам машину не водивший и знавший Москву лишь в центральной ее части, не понимал даже, где они едут. Лишь дважды он ощутил радость узнавания:

в первый раз, когда мимо пронеслось здание МИДА на Смоленской, а вторично когда они проезжали длинный плоский дом с полукруглыми окнами, выходивший на Садовое. В этом доме жил официальный оппонент профессор Дербасов, к которому Погодину пришлось ездить раза два перед защитой.

— У тебя когда лекция? — потеплевшим голосом спросила жена, которой интуиция подсказала, что он думает об университете.

— Завтра.

— Ты же говорил: сегодня.

— Ты спутала. Сегодня два семинара для вечерников, — объяснил Погодин.

— А, понятно… Что-то я тебе хотела сказать… — лицо жены приняло значительное выражение. — Не надевай, пожалуйста, под пиджак свитер и не расстегивай верхнюю пуговицу, когда ты в галстуке… И, пожалуйста, постарайся поскорее вылечиться, пей те лекарства, что стоят в плетеной корзинке…

Наконец машина свернула на узенькую улочку, потом еще куда-то, и Погодин по облегчению на лице тетки догадался, что они приехали и даже, кажется остались живы. Они на минуту притормозили у закрытых ворот, где к ним вразвалку, по-мальчишески постукивая по ладони резиновой дубинкой, вышел рябой парень-охранник. Тетка крикнула ему, что они везут роженицу; парень засуетился, подбежал к воротам и стал поспешно их открывать, с силой дергая заевшие створки. Погодин давно заметил, что многие мужчины, столкнувшиеся с родами или беременными, волнуются куда больше, чем сами роженицы, руководимые мудрой природой.

Когда ворота наконец открылись, тетка проехала вдоль желтого бетонного забора и остановилась у приемного отделения. Здесь они с погодинской тещей вновь стали быстро и нервно переговариваться, а жена сидела хмурая и напряженная, и обеими руками прижимала к животу желтый пакет со своими вещами.

Забыв о Погодине, три женщины стали подниматься по ступенькам. Он тронулся было за ними, но теща испуганно крикнула ему:

— Ты что? Ты же кашляешь! Если они увидят, что ты простужен — положат Дашку в инфекционное!

Погодин почувствовал обиду и свою полную отцовскую ненужность: зачем он вообще ехал сюда, если жена сейчас исчезнет за неприступными для него дверями роддома? На душе была какая-то скомканность и ощущение незавершенности. На верхней ступеньке жена обернулась к нему, наморщив лоб и словно вспоминая о чем-то.

— Проверь, выключила ли я стиральную машину… Там на столе творог, убери его, а то он испортится… И купи марлевые повязки… И, пожалуйста, прошу тебя, разложи во всех комнатах давленный чеснок, надо убить твоих микробов! – крикнула она дрожащим голосом.

Погодин слушал ее рассеянно, сразу обо всем забывая. Для него видно было что за хозяйственными распоряжениями, как за чем-то для нее привычным, Даша прячется теперь от страха перед роддомом и тем, что происходит внутри нее и таится в ее выпуклом животе.

Самого момента, когда за женой закрылись двери приемного отделения Погодин не помнил. Посреди двора роддома была большая овальная клумба с несколькими чахлыми деревьями, и кандидат стал ходить вокруг этой клумбы читая про себя или шепча губами те несколько простых молитв, которые знал:

«Отче наш» и Символ веры, начинавшийся: «Верую во Единого Бога Отца Вседержителя…»

«Надо загадать что-нибудь на удачу. Обойду вокруг клумбы сорок, нет, сорок много — двадцать раз, и тогда все будет хорошо,» — подумал он.

После пятого или шестого круга Погодин сбился со счета и потом уже ходил просто так, только чтобы не стоять на месте.

Роддом, старый, четырехэтажный, коричневато-желтый, с тяжелыми рамами и выкрашенными белой краской стеклами на первых и вторых этажах, казался кандидату безобразным. Хотелось забрать отсюда жену и увезти ее в какое-то другое, легкое и светлое место, но только где искать это место, он не знал и страдал от собственной никчемности.

Когда он начинал очередной круг, из приемного отделения показались теща и тетка. У тетки в руках был тот самый желтый пакет, с которым Даша ехала в роддом, а теща несла в охапке брюки дочери, свитер и ее красные кроссовки.

— Где Даша? Что с ней? — Погодин бросился к ним.

— Все в порядке: ее осмотрел главный врач. Выдали халат и тапки и велели идти на четвертый этаж в дородовую… Там наверху ее встретит нянечка, – сообщила теща.

Она была женщина простая, что называется, «без чувствительных линий» и говорила всегда предельно ясно. Погодин зримо представил, как у жены все отобирают, вплоть до трусов, дают ей казеные тапки с рубашкой и равнодушно показывают, по какой лестнице идти.

— А вещи?

— Их вернули. С собой ничего не разрешили взять, даже зубную пасту… В дородовой должно быть стерильно, там одна кровать посреди комнаты. Держи, ты это донесешь? — тетка сунула ему пакет, а теща положила сверху одежду, видно довольная, что можно больше не держать ее в руках.

Некоторое они стояли у машины, как чужие, не зная, о чем говорить. Прежде их объединяла только Даша, теперь же, когда жены не было с ними, мостик между берегами грозил совсем исчезнуть.

— А как я узнаю, что э т о уже произошло? Мне об э т о м позвонят? – спросил Погодин.

Он почему-то боялся произнести полностью: «когда ребенок родится», и употреблял туманное, необязывающее э т о.

— Как же, позвонят! Помечтай! Телеграмму пришлют на бланке с цветочками! – насмешливо фыркнула теща.

На мгновенье она широко раскрыла рот, и кандидат увидел металлические коронки на ее нижних дальних зубах.

— Как же мне узнать? — растерялся он.

— Сам позвонишь в регистратуру.

Они снова замолчали. Погодин лихорадочно соображал, что еще важное нужно узнать, прежем чем они расстанутся.

— Сколько времени э т о обычно происходит? Я понимаю, точно знать нельзя но хотя бы приблизительно? — спросил он.

Теща развела руками.

— Ну ты и вопросы задаешь! — сказала она. — Кто же это знает? Иногда через семь часов, иногда через двенадцать, а у некоторых и через сутки. У меня Катька через десять часов родилась, а Дашка через два часа, как я в роддом приехала. Сама ехала, на автобусе.

Погодин снова кивнул. Ему захотелось поскорее попрощаться с тещей и теткой и остаться одному; видно, им хотелось того же, потому что тетка вдруг посмотрела на часы, как очень спешащий человек, и, театрально ужаснувшись воскликнула:

— Ребята, простите, но мне на работу. Вас до метро подвезти?

— Меня не надо, я пройдусь, — отказался Погодин.

— Ты точно уверен? Ну как хочешь… Только осторожно, не урони пожалуйста, ничего, — тетка стала было садиться в машину, в которой уже сидела теща, как вдруг вспомнив о чем-то, быстро вырвала из блокнота страницу и написала номера телефонов.

— Это мой рабочий и домашний. А вот этот, самый нижний — телефон регистратуры. Акушерка, когда все произойдет, должна связаться с Аркадием Моисееичем и дать е м у полный отчет! А я сразу же перезвоню тебе…

Слово е м у она произнесла очень важно и веско, точно все в мире должны были обязательно звонить Аркадию Моисеичу и давать ему полный отчет.

Наконец тетка с тещей уехали, а Погодин, чтобы не идти далеко к воротам перемахнул через невысокую бетонную стену, к которой кто-то, мысливший очевидно, так же, как и он, прислонил две толстые доски.

На автобусной остановке он положил свитер и кроссовки жены на скамейку и заглянул в желтый пакет, размышляя, нельзя ли втолкнуть в него еще что-нибудь но пакет и без того был полон. Кроме белья, гигиенических принадлежностей и всяких женских мелочей, на дне лежала захваченная скорее как талисман маленькая погремушка. Он вспомнил, как жена собирала эти вещи по какой-то толстой американской книге и как она хохотала, когда в списке встретилась: «купальная шапочка и шлепанцы для мужа, если вы вместе решите принять душ.»

Разумеется, на совместный душ в роддоме они и не расчитывали, но то, что Даша не смогла даже взять с собой зубной пасты, казалось диким.

К пряжке часов были пристегнуты две маленькие золотые сережки, которые прежде Погодин не видел, чтобы Даша когда-нибудь снимала. Именно эти сережки показались ему самыми жалкими, и он ощутил острое сострадание к жене оставленной в роддоме без всего своего — лишь в застиранной, много раз разными женщинами надеваемой рубашке и тапочках. Было в этом что-то больнично-тюремное и уравнивающее.

Рядом притормозил желтый икарусовский автобус, и, приоткрыв среднюю дверь продолжил медленно катиться. Погодин вначале удивился этому, но вдруг понял что на остановке он один и этим движением машины водитель как бы спрашивает будет ли он садиться или можно уезжать.

Кандидат подхватил в охапку женины вещи и заскочил в автобус…

* * *

Квартира, в которую он вернулся, оказалась щемяще пустой. Разумеется пустота ее не была внезапной, но она вдруг нахлынула, навалилась со всех сторон, точно прежде, затаившись, поджидала, пока он придет, чтобы на него напасть. Пустым был и коридор, и комнаты, и незаправленная кровать, на которой валялась ночная рубашка жены, и кухня с грязными тарелками, и ванная, с капавшей из свесившегося душа водой. Погодин поймал себя на том, что еще немного и он вновь будет метаться. Он посмотрел на часы и недоверчиво поднес их к уху, проверяя идут ли они. Хотя сегодняшний день казался ему бесконечным была всего только половина одиннадцатого.

Решив готовиться к завтрашней лекции, кандидат пошел в кабинет и, сев за стол, подвинул к себе стопку книг с заложенными ранее фрагментами текстов.

Этот курс древнерусской литературы был не его, а читался его бывшим научным руководителем профессором Ксешинским, однако сейчас Ксешинский был болен и просил Погодина заменить его. Прежде Погодину, всего год назад закончившему аспирантуру, редко приходилось выступать перед большой аудиторией — обычно ему поручались лишь семинары и спецкурсы, и эта лекция была хорошей возможностью показать себя и испытать свои силы. Втайне он надеялся бросить вызов профессору Ксешинскому и прочитать лекцию сильнее, чем тот, чтобы студенты сравнивая их, говорили между собой, что этот лучше.

Однако, готовясь к лекции, Погодин замахнулся на слишком многое, не расчитал времени на подготовку и теперь лекция была уже на носу, а он еще даже не начал обобщать собранный материал. В качестве последнего средства оставалось подать тему, используя как план уже изложенное в учебнике и лишь несколько дополнить это новой информацией. Такой подход заведомо лишал лекцию изюминки и делал ее заурядной, но вполне проходной. Этим зачастую грешили многие преподаватели, и он, Погодин, втайне осуждавший их за это, теперь начинал понимать, что заставляло его коллег так поступать.

Кандидат включил компьютер и, перелистывая источники, стал быстро набирать текст лекции, но вскоре почувствовал, что ему не работается. Мысли путались и возвращались к одному и тому же, тогда, не в силах сосредоточиться, он встал и вышел на застекленный балкон.

Из окна совсем близко виден был корявый, черный и влажный ствол дуба часть листьев которого оставалась зеленой и крепкой, другая же побурела намокла и безрадостно свешивалась с ветвей.

«Как странно, почему одни зеленые, а другие уже засохли? — подумал Погодин. — Нет, так невозможно, я даже не знаю, что с ней сейчас происходит…

Может, поехать и стоять там под окном?.. Хотя что я там увижу? Нет, лучше позвонить!»

Торопливо порывшись в карманах брошеных на стул брюк, кандидат достал теткину бумажку и набрал номер роддома.

— Регистратура, — сразу ответил ему скрипучий старческий голос.

— Скажите, Погодина Дарья… что с ней? В каком она состоянии? — он запутался, не зная, как задать вопрос.

— В предродовой… — после секундной паузы ответили ему, и Погодин понял что регистраторша только что нашла пальцем ячейку в разлинованной книге. Он даже представил себе совсем зримо ее палец — сухой и немного кривой, с крепким и твердым ногтем.

— Где, где она? Простите, я не расслышал… — спросил Погодин, жадно надеявшийся услышать какие-то понятные и успокоительные слова.

— Не родила еще, — терпеливо повторил голос, и в трубке запищало.

Понимая, что старуха не могла сообщить ему ничего, кроме того, о чем имелась запись в книге, и успокаивая себя этим, Погодин сел за компьютер. Он собирался вновь готовиться к лекции, но вместо этого зачем-то стал набирать на экране вопросительные знаки. Вначале он набирал их тесно, сплошным рядом, а затем стал после каждого вопросительного знака делать интервал. Лишь когда знаки стали перескакивать на вторую строчку, он остановился, опомнившись, и вытер их.

Едва ему удалось немного отвлечься и вработаться, как позвонила тетка жены. Звонила она, очевидно, с работы: в трубке на втором плане различались еще чьи-то голоса.

— Слушай, что я узнала. Аркадий Моисеевич связался по пейджеру с акушеркой, и она ему перезвонила. Не волнуйся, состояние Даши нормальное.

Целый день она спала, схватки пока не учащались. Я беспокоилась, что будут какие-то патологии, но акушерка сказала, что все в порядке. Аркадий Моисеевич поддерживает ее ауру и перекачивает ей часть своей энергии.

В голосе тетки вновь появились восторженные пришепетывания, и прямо посреди коридора из воздуха стал возникать нерукотворный памятник Аркадию Моисееичу. Памятник этот все увелечился, разростался, подпирал головой потолок и ему тесно уже становилось в коридоре, как вдруг он разом обрушился. Голос тетки, утерявший всю свою сладость, сказал сухо: «Не кладите, пожалуйста, на мой стол! Вон туда, в ту стопку!»

Погодин вначале удивился, не понимая, о чем это она, но сразу понял, что слова эти были обращены не к нему, а к кому-то другому. Впрочем уже через секунду тетка спохватилась и добавила в голос немного теплоты:

— Дела, видишь, дела… Как только что-то прояснится, я позвоню!

Договорились?

— Вечером я буду в университете.

— Я помню. И давай, выше нос: скоро станешь папашей!

Тетка скомканно попрощалась и замолкла, выжидая гудков, чтобы отключиться самой. Погодиным давно было обнаружено, что в конце телефонных разговоров с жениной теткой всегда возникает состязание в вежливости, заключающееся в том кто повесит трубку последним. И тетка, как опытный министерский работник, чаще всего побеждала.

Вот и сейчас, ощутив с другой стороны провода каменное министерское терпение, ограниченное лишь окончанием рабочего дня, Погодин сдался и первым повесил трубку.

До пяти вечера, когда ему надо было ехать в университет, он звонил в регистратуру еще трижды и всякий раз ему отвечали, что Даша еще в предродовой.

«Как же долго… Это даже хорошо, что мне нужно теперь уходить. В дороге я буду меньше волноваться, на семинарах еще меньше, а когда вернусь из университа, уже что-то будет известно,» — говорил себе Погодин.

Он вспомнил и позавидовал тому, что у одного его бывшего однокурсника дочь родилась, когда однокурсник был за границей. Молодой отец узнал об этом только через два дня и от умиления всплакнул в трубку, а когда через три месяца вернулся, то безо всяких волнений получил дочь уже вполне готовую, хорошенькую и пухлую, в байковом одеяльце и даже чуть ли не с розовым бантиком. Этот розовый бантик на одеяльце и еще кружевные пеленки были совершенным плодом погодинской фантазии, и хотя он догадывался, что на деле все иначе, пока не собирался разрушать иллюзию, а всячески поддерживал ее.

Чувствуя от простуды небольшую слабость в ногах, он не пошел к метро пешком, а стал дожидаться автобуса. На остановке с ним рядом стояла молодая женщина с коляской, в которой полусидел-полулежал маленький ребенок какого-то с точки зрения Погодина, не очень большого возраста. На лице у чуда природы расцветал красными розами диатез, кое-где, точно молодыми листьями подчеркнутый пятнами зеленки. Ребенок нимало не смущался своим нелепым видом как не смущался бы вообще ничему происходящему с ним. Погодин подумал, что если бы мимо вдруг пролетел на розовых крыльях автобус или начался бы конец света, ребенок точно так же спокойно смотрел бы на это, как таращился теперь на него. Погодин стал смотреть на этого малыша и, тренируясь, представлять что это его сын, но его матери это не понравилось и она закрыла ребенка спиной.

Выходя из метро на станции «Университет», он по привычке бросил взгляд на светящиеся электронные часы перед первым вагоном и увидел, что на часах восемнадцать тридцать две. Позже он приписывал это той внутренней связи которая, будто, была у него с женой, но тогда лишь подумал, что семинар у вечерников уже началась и он, как обычно, слегка опоздал.

Идя вдоль чугунной ограды той дорогой, которой он ходил все годы своего студенчества и аспирантства, а теперь и преподавательства, Погодин думал о том, как будет воспитывать сына. «Надо его сразу же начать учить: вначале говорить, потом как можно раньше читать! Он должен расти приспособленным. К мужчинам мир особенно жесток — слабых и глупых он давит и сметает. Сюсюкаться с ним не буду, мне дураков не нужно! Пусть только попробует вырасти глупым сразу отдам в военное училище, да именно в военное училище!.. Решено! Надо и Даше это сказать, пусть не расчитывает, что он отсидится у нее под юбкой… И к черту всех тещ и теток, чему они его научат?» — думал Погодин и получал удовольствие от жесткости собственной позиции.

Он так увлекся, что опомнился только, когда двери лифта разъехались перед ним на девятом этаже первого гуманиторного корпуса.

Когда Погодин вошел в аудиторию, его группа уже была там и вяло переговаривалась между собой. На всех лицах Погодин увидел все то же обычное и равнодушное выражение, которое было на них всегда, но которое сегодня так пугало его во всех людях. Ему казалось, что все они плавают в спокойном затхлом киселе, мешавшем им широко улыбаться, порывисто двигаться и ярко выражать свои чувства.

Возможно поэтому Погодин читал сегодняшнюю тему вяло, затевал ненужные споры, стал зачем-то разбирать грамматические формы «Задонщины», которые и сам, как выяснил, плохо помнил и заставлял студентов вычерчивать генеалогическое древо князей из «Слова о полку Игореве». При всем этом студенты представлялись ему скучными и ограниченными, и даже у хорошенькой девочки, которая сидела у окна и которой он всегда незаметно любовался сегодня нос казался слишком длинным, а лицо — узким и желтоватым. Семинар затянулся до бесконечности, и Погодин больше самих студентов обрадовался когда наконец зазвонил звонок.

После первого семинара сразу начинался второй, у другого курса, и здесь Погодин воспользовался случаем и прочитал подготовленную назавтра лекцию решив проверить, прозвучит ли она. Почти сразу он пожалел о своей затее, но решил довести ее до конца. Собственный голос казался ему слабым, мысли незначительными и банальными, а когда он хотел сказать что-то новое — слишком сбивчивыми.

Студенты слушали его невнимательно, смотрели осоловело, очевидно устав за день, и лишь одна девушка, высокая, нескладная, с некрасивым лицом, быстро писала что-то в тетради. Кандидату стало жаль ее и он хотел сказать, что она то же сможет прочитать и в учебнике, но тут же вспомнил, что кто-то говорил ему об этой девушке, что она точно так же напряженно пишет на всех лекциях, но ничего не может после запомнить и на экзаменах плачет.

Лишь под конец, когда до звонка оставалось уже минут десять, Погодин немного разговорился и высказал одну-две свежие мысли, никем не замеченные потому что все уже устали и даже девушка с конспектами отложила ручку.

Домой Погодин возвращался в самом отвратительном настроении. Он казался себе человеком самым незначительным, трусливым, нерешительным и поверхностным слишком легко идущим на компромисы и боящимся тяжелой кропотливой работы.

Погодин вспоминал, как сложно ему всегда было заставлять себя ездить в архивы и сидеть в библиотеках и книгохранах, а без этого настоящий ученый-филолог невозможен. Вспомнил он и много других тяжелых и неприятных случаев, как нельзя лучше доказывавших и подчеркивающих все его слабости и недостатки.

«Мне уже двадцать шесть, а я не совершил ничего яркого и талантливого. В эти годы и Пушкин, и Лермонтов, и Толстой были уже известны и имена их гремели на всю Россию. Раньше мне казалось, мой потолок уже далеко, теперь же кажется я уже достиг его. Смогу ли я быть хорошим отцом, а даже если и смогу, вдруг мой сын будет таким же тусклым, как и я сам или даже еще тусклее? Вот бы он был ярче — в десятки, в сотни раз!» — размышлял Погодин, большими, точно циркульными шагами, приближаясь к дому.

При этом о сыне он думал, как о чем-то еще несовершившемся, не появившемся на свет и был почему-то уверен, что жена еще не родила, схватки оказались ложными и, возможно, ее даже на несколько дней отпустят домой.

Эта уверенность была такой сильной, что когда он пришел домой, то не стал звонить в роддом, а решил прежде поужинать и выпить аспирин, чтобы наконец прекратился досаждавший ему кашель.

Когда же внезапно зазвонил телефон, Погодин вздрогнул и, засуетившись подбежал к нему, потеряв по дороге тапок.

Это снова была тетка жены, громкая и взбудораженная:

— Я тебе третий раз звоню, где ты ходишь? Поздравляю, у тебя мальчик, три пятьсот шестьдесят. В восемнадцать тридцать. Голова тридцать шесть, рост пятьдесят… Или это рост тридцать шесть. Неважно, короче…

Тетка говорила что-то и дальше, кажется, о том, что Даша плохо тужилась и акушерка вынуждена была ругать ее, потом ей делали какие-то уколы, поднялась температура и ее перевели в послеродовую к инфекционникам, но Погодин почти не слышал ее. После он уже не помнил, что тетка сказала и что он сам сказал ей помнил лишь, что в трубке раздались гудки и он, не осмыслив даже, что на этот раз победил, стоял и слушал их.

Все как будто было позади, но внезапной радости, которой он ожидал от этого известия, не было. «Наверное, счастье — это предвкушение чего-то. Когда момент наступает, счастья уже нет, но есть удовлетворение… Что с женой и с ребенком сейчас? Можно ли оставлять их в роддоме, в чужих руках?» — размышлял он.

Наутро Погодин позвонил в роддом и выяснил, что может уже принести ей передачу и послать записку.

— А увидеть? — спросил он.

— Не полагается до выписки, — ответили ему в регистратуре.

Выругав про себя существующие больничные правила, отнимавшие у него на несколько самых важных дней жену и сына, Погодин долго печатал на компьютере письмо, стараясь, чтобы оно была бодрым.

После университетской лекции он торопливо, то и дело с шага срываясь на бег, подходил к роддому. Он оказался в просторном холе как раз в ту минуту когда старая женщина, сидевшая в регистратуре, как раз говорила кому-то в трубку: «Девочка, два пятьсот». Голос у нее звучал даже не равнодушно, а совсем неокрашенно, словно у кассирши в магазине, просящей точно называть отдел.

Кандидат передал желтый пакет и приложенное к нему письмо вышедшей из отделения полной, добродушной на вид пожилой женщине. Во всем виде этой уверенной женщины в белом халате было что-то надежное и спокойное; так в представлении Погодина и должны были выглядеть медсестры в роддомах, няньки и поварихи. Когда медсестра собралась уже уходить, он попросил ее дать жене ручку и бумагу, чтобы она смогла написать ответ.

Толстая женщина обернулась и засмеялась с каким-то особым хитрым выражением. На ее круглых полной щеках у глаз обозначились морщинки.

— Записку? — сказала она озадаченно. — Зачем записку?

— Ну как же? Должен же я знать, что ей нужно! — возмутился Погодин подумав, что ему отказывают и в этом.

— А, ты новенький! — догадалась медсестра. — Обойди здание налево и еще раз налево, и там будет их окно. Сто вторая палата.

— А этаж какой?

— Первый. Я же ясно говорю: с т о вторая, — женщина покачала головой и укоризненно удалилась, удрученная его непонятливостью.

Погодин, удивленный, что такой простой способ не пришел в голову ему самому, бегом бросился на улицу и по газону обежал корпус. Он бежал и смеялся над роддомовскими порядками, где с виду все как будто нельзя, а на самом деле можно. Теперь уже и роддом не казался ему таким мрачным и уродливым, как вначале. Погодин заметил, что на уровне примерно трех-четырех метров от земли все его коричневатые кирпичи исцарапаны где острым камнем, где карандашом, а где и просто ручкой. Надписей были многие сотни, и они теснили, покрывали и вытесняли друг друга — «Антон 12.01.1990», «Машка Кузина. 25.07.1998», «Сын Петька! 08 окт 1993». Выше других, чуть ли не на уровне второго этажа, куда и дотянуться-то было невозможно, черной краской было крупно и коряво выведено:

«КИРЮХА 3–11–89.»

«Десять лет почти прошло, а никто выше не залез!» — усмехнулся Погодин невольно озирая газон и стену и прикидывая, на что мог взгромоздиться неугомонный Кирюхин родитель.

Завернув за угол и пройдя по вытоптанному газону, он почти сразу нашел нужное окно. Чья-то заботливая рука и здесь постаралась и под каждой рамой где краской, а где и гвоздем написала номер палаты.

Наступив ногой на выступавший под окном декоративный бортик, а руками ухватившись за крашеную решетку, Погодин подтянулся и заглянул в окно. На ближайшей к окну кровати он увидел жену. Она была в вылинявшей от множества дезинфекций ночной рубашке, открывавшей острые ключицы и еще больше подчеркивающей ее худобу, а рядом на спинке кровати висел безобразный больничный халат. Вьющиеся длинные волосы жены, предмет ее гордости, были туго стянуты светлой косынкой. Жена смотрела куда-то в сторону, и Погодина не замечала.

Кандидат хотел уже постучать в окно, как вдруг дверь палаты открылась и появилась женщина в зеленом халате с какими-то свертками. Она была Погодину неинтересна, и он снова хотел перевести взгляд на жену, как вдруг понял, что светки — это новорожденные дети. Внесшая их сестра подошла вначале к женщине лежавшей у двери, а потом к его жене и протянула ей второй сверток.

Жена неуклюже и очень осторожно взяла его и поднесла к груди, держа так будто это было что-то стеклянное и очень хрупкое. Погодин понял, что этот сверток и есть его сын, и все в нем замерло от любопытства и нетерпения. С того места, где он стоял, он мог рассмотреть лишь большое красное ухо и часть щеки. Подождав, пока медсестра уйдет, он постучал согнутым пальцем в стекло.

Жена подняла голову и, заметив его в стекле, посмотрела укоризненно и погрозила пальцем.

Оторвав правую руку от решетки и нетерпеливо замахав ею, Погодин потребовал, чтобы она поднесла сына ближе к окну. Спустив с кровати босые ступни, жена подошла и на вытянутых руках показала ему ребенка. У сына были короткие и словно мокрые светлые волосики, сквозь которые просвечивала голова багрово-синее сморщенное лицо, закрытые глаза и синевато-малиновые тонкие губы. Этими губами малыш постоянно делал странные движения, то расширяя их, то сужая и просовывая между ними кончик языка. Изредка он открывал узкогубый рот и икал по два или три раза сразу. Ребенок показался Погодину некрасивым и совсем на него не похожим, и оба открытия были неприятными, но он все не мог оторвать от него взгляд, надеясь увидеть на его лице хотя бы крупицу осмысленного выражения. В то же время по лицу жены Погодин видел, что сын ей нравится и она считает его своим, и это открытие было ему удивительно.

Находиться на вытянутых руках жены в вертикальном положении, видно, было ребенку неудобно или из окна ему в глаза бил слишком яркий свет, потому что сын вдруг широко открыл рот, побагровел и издал негромкий, противный, но продолжительный мяукающий звук, ошеломивший его отца. Жена засуетилась и забыв о Погодине, стала неумело, то щекой, то глазом прикладывать ребенка к груди. Она повернулась и ничего не стало видно, кроме ее спины.

Погодин спустился с окна, испытывая скорее разочарование, чем радость. Ему сложно было поверить, что этот багровый, орущий кусок человеческой плоти и есть его сын, которого жена его вынашивала в своем чреве долгие месяцы. В то же время, несмотря на разочарование, Погодина постепенно заполняло новое сильное чувство ответственности и долга, и он почувствовал, что если потребуется, он станет защищать этот мяукающий багровый сверток даже ценой своей жизни.

Возвратившись домой и предвкушая, что он сейчас сделает, Погодин тщательно вымыл руки, взял отвертку и плоскогубцы, разложил на газете болты и неумело но очень тщательно стал свинчивать прежде разобранную детскую кроватку. Именно в этот момент он и ощутил себя отцом.

ПУТЕШЕСТВИЕ АНДРЕЯ ПЕРВОЗВАННОГО

КОЛЕНА ИАФЕТОВЫ

Священное писание повествует, что после потопа трое сыновей Ноя разделили землю. Звали их Сим, Xaм и Иaфeт.

Симу достался восток — Персия, Бактрия, Сирия, Мидия до реки Евфрат Вавилон, Месопотамия, вся Финикия.

В жребий Хама выпал юг — Египет, Эфиопия, Фивы, Ливия, Нумидия, Масурия Мавритания, Крит, Кипр и земли по течению Нила.

Владения же Иафета составили северные страны и западные — Mидия, Албания Армения, Kaппaдoкия, Capмaтия, Cкифия, Фракия, Македония, Далматия. Ему же досталось все, что лежало от Понтийского моря на север: Дунай, Днепр, Десна Припять, Двина, Волхов, Волга.

«В Иафетовой же части сидят русские, чудь и всякие народы: меря, мурома весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола корсь, летгола, ливы. Ляхи же и пруссы, чудь сидят близ моря Варяжского. По этому морю сидят варяги: отсюда к востоку — до пределов Симовых, сидят по тому же морю и к западу — до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманны, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы корлязи, венецианцы, фряги и прочие, — они примыкают на западе к южным странам и соседят с племенем Хамовым», — рассказывает древнейшая летопись русская – «Повесть временных лет».

Случилось же это расселение так:

Одно из колен племени Иафетова поселилось в верховьях рек Амударьи и Сырдарьи, которые берут начало в пределах бывшей Российской Империи — в Туркестанском крае. Племя носило название арии, что означало «почтенные превосходные».

Главным занятием ариев было скотоводство и хлебопашество. Землю они обрабатывали ралом, или сохой, сеяли ячмень, овес, полбу, не зная еще пшеницы и ржи.

Многие ремесла были известны им в совершенстве: ткачество, плетенье шитье. Оружие и украшения были у них из золота, меди и серебра. Иных металлов они еще не ведали. Знали арии и кораблестроение, строя просторные ладьи и плавая в них с помощью расширяющегося книзу весла.

Скученную жизнь арии не любили. Несколько родов, происходящих от единого общего рода, селились отдельно, чтобы иметь простор для хлебопашества и выпаса скота. Каждый род выбирал своих князей и старейшин, которые творили суд в мирное время и предводительствовали в войнах. Смелые и отважные, арии не страшились гибнуть в бою и делали это с радостью, считая, что павшие в схватке храбрецы будут щедро награждены в загробной жизни. Трусы, напротив, будут в верхнем мире их слугами и рабами. Придерживались арии и обычая кровной мести сурово отплачивая не только обидчику, но и членам его рода.

Верили арии во всемогущего Бога, который назывался у них тем же словом –

Бог, и, кроме Него, поклонялись и его творениям: светлому небу — Диву, солнцу земле, заре, ветру и огню.

* * *

Шли годы. На плодородных землях племя Иафетово множилось, и тесна ему стала та страна. Тогда старейшины и князья стали говорить друг другу:

«Расселимся по иным землям! Не прокормят нас всех эти степи».

Переселение ариев шло постепенно — долгие века. Выйдя в путь, они продвигались вперед очень медленно и основательно. Обнаружив подходящие плодородные земли, арии останавливались там для выпаса скота, засевали поля и собирали урожай. Если на пути им встречались иные племена, арии воевали с ними, после же мирились и, заключая браки, постепенно образовывали единый народ.

Вначале арийские племена проложили себе пути к долинам Инда и иных орошающих Индию рек, заселили Персию, Армению, Мидию.

Другие из арийских племен, выбрав иное направление, двинулись на запад.

Вначале они заселили щедрые земли Италии и Испании, понравившиеся ариям мягкостью приморского климата.

Прибывшие следом племена, найдя эти земли занятыми, осели в Греции которая хотя и была гористой, отлично подходила для земледелия и скотоводства.

Погрузившись на гребные свои ладьи, которые вскоре, через несколько веков уже превратились в быстроходные корабли, племена арийские заселили множество островов Эгейского моря.

После греков и италийцев — племен заселивших Италию и Испанию — в путь двинулись предки теперешних французов, а за ними германские племена, из которых образовались впоследствии немцы, англичане, голландцы, датчане и шведы. За германскими племенами тронулась и та часть арийцев, которая перемешавшись с местным населением, положила начало народу литовцев.

С каждой следующей волной расселения ариев западная часть Европы с ее теплым континентальным климатом оказывалась все больше освоенной вышедшими ранее племенами. Поэтому когда в путь наконец тронулись многочисленные племена славян, они смогли заселить лишь восточную часть континента.

Однако славяне — медлительные, неторопливые, более иных племен арийских склонные к оседлой жизни и землепашеству, не пожалели о том, что дольше других собирались в дальнюю дорогу. Доставшиеся им земли, хотя и менее плодородные чем на юге и юго-западе Европы, оказались самыми просторными и обширными. На них славяне могли не тесниться, сдавливаемые со всех концов другими народами но привольно и широко расселиться по просторным лесистым равнинам. Леса их были полны дичью, а многочисленные озера и реки со множеством притоков и затонов были столь рыбны, что от тяжести ее рвались сети.

Воистину благословенны племена славянские!

Движение их с берегов Амударьи и Сырдарьи шло двумя главными путями.

Первый путь пролегал по берегам Амударьи к южным берегам Каспийского моря, а оттуда по Малой Азии к Фракийскому Босфору — узкому проливу у Константинополя который вел из Греческого Моря в Черное. Перейдя же пролив, племена славянские широко разливались к северу и западу.

Другая часть племен, покидая прежнюю свою родину, двигалась вниз по течению Сырдарьи и, обогнув с севера Каспийское море, расселялась по южно-русским степям и по низовьям русских рек — Дона, Днепра, Буга и Днестра вплоть до низовьев Дуная, на которых оседали уже те племена славянские которые пришли сюда через Малую Азию.

Часть славян со Среднего Дуная, отделившись от племен, заселивших Болгарию, Сербию и Черногорию, отправилась к берегам Адриатики и положила здесь начало венетам — отважному народу мореходов, прославившему себя бесстрашными дальними плаваниями и богатейшей торговлей. Со временем венеты создали редчайший город на воде — Венецию, прорезаемый сотнями каналов служащими венецианцам улицами.

Другая часть славян, более других испытывающая тягу к дальним странствиям поднялась по верхним притокам Дуная и, не обретя покоя и здесь, направилась дальше — по долинам рек, несущих свои воды в Северное море. Дойдя до Балтики племена эти прочно осели на ее южном побережье от устья реки Лабы до устья реки Вислы.

Воинственные племена эти — славянские по крови — называли себя варгами или варягами. От них и Балтийское море получило прозвание Варяжского. Рядом с беспокойными варягами, тотчас вступившими в кровопролитные бои с германцами успевшими за минувшие столетия забыть об общем прародителе — Иафете, вскоре поселилось отважное и многочисленное племя ругии, или руссии. Позднее племя это слилось с иными славянскими племенами и подарило славное имя свое Руси.

* * *

Некоторые летописи повествуют, что имя «славяне» наши предки дали себе сами. Да и произошло это много веков спустя, в период осмысления себя единой общностью. Славянами, или словыми, называли наши пращуры тех, чей язык был им внятен и кого они могли понимать. Иные же племена арийские, чей язык за долгие века раздельной жизни утратил сходство с их собственным, простодушные славяне не слишком вдаваясь в детали, окрестили немыми, или немцами.

В основном это название закрепилось за германскими племенами, ближайшими соседями славянскими. «Бедняги немцы, не ведома им и речь людская словеньская», — сочувственно говорили предки русичей.

Так колено Иафета — одного из трех сыновей Ноевых — дало начало многим племенам Малой Азии, Индии и Персии, а кроме них и многим народам Европы:

грекам, римлянам, немцам, испанцам, англичанам, французам, шведам, литовцам.

Явился Иафет родоначальником и племен славянских: русских, поляков, болгар сербов и многих иных. До сих пор еще языки наши, столь различные на слух обнаруживают в своих корнях и грамматическом строе общие корни и звенья свидетельствующие об общем происхождении от сына Ноева.

СКИФЫ

У греков и персов прародители славян были известны под именем скифов. Одно звучание этого слова наводило ужас на народы Греции и Малой Азии. Бросая все имущество свое, спешили жители укрыться в труднодоступных местах, где не могла их настигнуть скифская стрела.

Древнейшие греческие мифы, относящиеся к дописьменным временам, сохранили предания о кентаврах — грозных витязях с конским крупом и человеческим торсом.

Свирепые нравом, беспощадные и ловкие, кентавры превосходно стреляли из луков и метали копья. Внезапно нападая, они столь же внезапно уходили назад в степи с богатой добычей. Преследовать их было бесполезно — быстрые конские ноги легко уносили кентавров от погони. Иногда кентавры вступали с греками в союз и помогали им в войне с малоазиатскими племенами.

Легенда о кентаврах возникла у греков после многочисленных столкновений со скифами, ловкими и бесстрашными наездниками, управлявшими конем с такой ловкостью, что, казалось, будто они составляют с ним единое целое. Сами же греки, жившие в гористой стране, были отличные мореходы, но плохие наездники.

Во все битвы они вступали пешими и потому бородатые скифы, внезапно появлявшиеся на своих быстрых конях и осыпавшие их дождем стрел, казались жителям Эллады грозными чудовищами, сросшимися со своими лошадьми.

Одновременно с легендами о кентаврах греки рассказывали и о храбрых амазонках — отважных воительницах, неустрашимо скачущих на конях и славившихся искусной стрельбой из лука и презрением к смерти.

Рассказы эти, казавшиеся грекам не вымыслом, но чистой правдой, находили тем больше подтверждений, что на поле брани и в перевернувшихся славянских ладьях греки нередко обнаруживали женские тела, одетые, подобно скифам-мужчинам и имевшие с собой луки и стрелы. Эти женщины, нередко принимаемые греками за амазонок, были храбрыми супругами скифов, принимавшими вместе со своими мужьями участие в дальних походах.

Другие удивительные сведения о предках наших скифах относятся ко времени осады греками малоазиатского города Трои, случившейся около 1260 года до рождества Христова.

В числе многих дружин, осаждавших город, Гомер перечисляет и дружину генетов — народа славянского племени. По Гомерову же уверению, царь Ахиллес – отважнейший из героев греческих, пораженный стрелой в пяту, единственное уязвимое свое место — был сыном царя Пелея и богини Фетиды. Однако, такое происхождение от богини и мифического царя уже тогда не вызывало у греков доверия. Позднейший греческий историк Арриан, комментируя Гомера, ясно говорит, что Ахиллес был природным скифом, который родился на берегах нынешнего Азовского моря.

За необузданность нрава и гордость Ахиллес был изгнан своими сородичами скифами и нашел приют в Греции, где вскоре прославился, поразив греков яростью, с которой бросался в бой. Пишет Арриан, что верным признаком скифского происхождения Ахиллеса были его русые волосы, голубые глаза и необычайная отвага в бою. Кроме того, Ахиллес постоянно носил скифского покроя плащ с застежкой, чем намеренно раздражал многих греков, имевших причины недолюбливать скифов. Побережье же Азовского моря, родина Ахиллесова, стало много веков спустя и родиной бесстрашного донского казачества. Так земля эта растила героев.

Другое, уже письменное упоминание о скифах, относится примерно к 800 году до Рождества Христова. Сказано в летописи, что воинственные скифы, появившиеся у устьев Днепра и на побережье Азовском, навели такой страх на живших здесь киммериан, что те не отважились на сопротивление и бежали через Кавказские горы в Малую Азию.

Скифы, не ведая страха, становились год от года всё воинственнее.

Особенно прославились они своим военным походом от берегов Днепра и Дона через Кавказские горы, Армению и Персию до далекого Египта. Произошел этот поход около 630-го года до Рождества Христова и длился 28 лет.

В движении своем скифы, гарцуя на легких своих конях, предавали все огню и мечу. Страх перед ними был столь велик, что целые неприятельские рати бежали едва завидев небольшой конный отряд славян. Подчинив себе мидийского царя Киаксара, скифы заставили его платить себе дань. Завоевав Мидию, они победоносно прошлись по землям Ассирии, а оттуда повернули к западу, к богатым городам Финикийским. Проникнув по морскому берегу в область Филистимскую скифы вторглись в Египет.

Фараон Египетский Псамметих, опасаясь неукротимой отваги скифской — ибо смерть в брани им была не только не страшна, но даже и желанна — вышел к скифам с богатейшими дарами и упросил их вернуться назад. Повернув на север скифы вторглись в Иудею и предались там свирепому разгулу. Весь народ иудейский заперся за стенами Иерусалима и, трепеща, ждал решения своей участи оставив всю страну свою во власти скифов.

Пророк Иеремия, живший в то время в Иерусалиме, предсказывал скифское нашествие в таком своем пророчестве:

«Собирайтесь и пойдем в укрепленные города… бегите не останавливаясь ибо я приведу от севера бедствие и великую гибель… Вот я наведу на вас, дом Израилев, народ издалека, говорит Господь, народ сильный, народ древний народ, которого языка ты не знаешь, и не будешь понимать, что он говорит.

Колчан его — как открытый гроб; все они — люди храбрые…

Вот идет народ из страны северной, и народ великий поднимается от краев земли. Держат в руках стрелы и копье; они жестоки и немилосердны; голос их шумит, как море, и несутся на конях, выстроенные как один человек, чтобы сразиться с тобой, дочь Сиона…»

Лишь с огромным трудом избежал тогда Иерусалим и весь народ иудейский гибели. Царь его Осия и царедворцы с лестью поспешили выйти навстречу скифам и принесли им огромные дары, убедив их пощадить великий город.

Взяв с Осии выкуп, скифские мужи в последний раз для устрашения объехали вокруг стен Иерусалимских, с которых смотрели на них бледные защитники, не осмелившиеся бросить и камня. Затем скифы неторопливо поворотили коней и в полном блеске славы вернулись в Донские и Днепровские степи.

КИР И ТОМИРИС

Соседи скифов — воинственные персы — многократно пытались покорить этот вольный народ, но всякий раз мужество скифов вставало непреодолимой преградой этому намерению.

Так случилось и в 530 году до Рождества Христова, когда персами правил завоеватель Кир — покоритель Мидии, Ассирии и всех племен малоазиатских. Умело осушив речное русло, Кир взял неприступный Вавилон, а после вознамерился захватить земли скифского племени массагетов, а самих массагетов обратить в своих рабов и данников.

В то время царицей массагетов была мудрая царица Томирис, супруга покойного царя скифов. Думая легко провести женщину, Кир прислал к ней послов под предлогом сватовства.

«Тяжко женщине одной править столь обширными землями. Здесь нужна твердая мужская рука. Я женюсь на тебе и сниму это бремя с плеч твоих», — велел он передать Томирис.

Однако Томирис, женщина уже немолодая и мать взрослых сыновей, лишь усмехнулась, разгадав намерение Кира.

«Передайте царю своему: пусть поищет себе жен в иных землях. Зарясь же на чужие царства, он легко может потерять свое собственное», — велела она послам.

Услышав такой ответ от скифской женщины, Кир пришел в ярость. Он собрал огромные рати и пошел на массагетов войной. Для того же, чтобы оказаться в скифских землях, персидскому царю нужно было перейти полноводную реку Аракс такую широкую, что с одного ее берега не был виден другой.

Согнав к месту переправы огромное число кораблей, Кир велел строить понтонные мосты, а на судах, на которых они стояли, возводить башни.

Когда массагетам стало известно, что персы идут на них войной, они, не устрашившись, собрались на берегу. Глашатай их на ладье подплыл к Киру и передал ему слова царицы Томирис:

«Царь мидян! Оставь свое намерение. Царствуй над своей державой и не завидуй тому, что мы властвуем над нашей. Но ты, конечно, все равно не послушаешь и выберешь войну. Знай же, что массагеты не станут скрываться и примут бой. Переходи спокойно в нашу страну, не тратя времени на построение мостов. Мы же отойдем на расстояние трехдневного пути, чтобы воины твои не страшились переправы. Если же хочешь, поступим иначе. Ты отойди от берега, мы же переправимся на твою землю».

Кир нахмурился, пораженный умом и благородством скифской царицы. Перестав строить мосты, он велел персам переправляться. Томирис же, верная своему обещанию, отвела свои войска на три дневных перехода. Этим царица массагетов заранее отказывалась от преимущества, которое имели бы скифы, если бы, стоя на берегу, осыпали растянутую, медленно переправляющуюся рать персов стрелами, не давая ей даже построиться в боевой порядок.

Видя, сколь велика организованность и решительность массагетов, Кир задумался.

«Вижу я, победа над народом этим будет стоить нам дороже, чем иные наши победы. Не знает ли кто из вас, как одолеть скифов хитростью, чтобы не нести большие потери», — сказал он своим военачальникам.

Лидийский царь Крез, который после поражения своих армий стал слугой Кира посоветовал ему:

«О великий! Скифы храбры в бою, но имеют слабость к вину. Поступи же так.

Отойди от Аракса на расстояние одного дневного перехода и разбей лагерь, как если бы там собиралось разместиться на ночлег всё войско. Приготовь множество изысканных кушаний, которые незнакомы скифам и оставь много кувшинов и бурдюков с вином. Сам же незаметно, под покровом темноты, вновь отступи к Араксу, оставив в лагере только слабых своих воинов, которых ты не боишься потерять».

Поняв все коварство замысла Креза, Кир одобрительно кивнул ему:

«По коварству твоему вижу, что ты был прежде царем великого народа! Если твой замысел принесет нам удачу, я щедро награжу тебя!»

Разбив лагерь, Кир велел своим поварам наготовить много яств и оставить в повозках кувшины и бурдюки с крепчайшим вином. После этого он той же ночью незаметно отступил, оставив в лагере лишь несколько тысяч самых слабых своих воинов.

Вскоре перед персидским лагерем появились массагетские воеводы, которыми предводительствовал сын царицы Томирис Спаргапис. Он был храбр и горяч, но не обладал ни умом, ни рассудительностью своей матери.

«Смотрите, как беспечно раскинулось персидское войско! Мидяне ведут себя на нашей земле, словно уже покорили ее!» — крикнул он и яростно обрушился на персидский лагерь.

Оставленные в нем воины храбро сопротивлялись, но были перебиты. После победы массагеты уселись пировать вместе с царевичем своим Спаргаписом. Думая что одолели персидское войско, они были неумеренны и особенно налегали на вино, не ведая его крепости. Вскоре, напившись допьяна, все передовая часть войска массагетов уже спала, растянувшись на земле.

Оставленные персидские лазутчики известили об этом основное войско Кира.

«Вот теперь время!» — сказал Кир и со всей своей ратью ударил на спящих массагетов. Большая часть скифов, не успев даже проснуться, была перерезана на месте, другая же вместе с царевичем Спаргаписом захвачена в плен.

Узнав об участи своего войска, царица Томирис отправила к Киру вестника велев передать ему: «Кровожадный Кир! Не кичись этим своим подвигом. Не твои воины победили нас, но виноградная лоза одолела их сном. Послушайся последнего моего совета. Отдай мне сына и всех пленников и уходи подобру-поздорову с нашей земли. Если же не уйдешь, то клянусь, что напою тебя кровью, как бы ты не был ненасытен».

Кир прогнал глашатая, даже не дослушав его. Когда же царевич Спаргапис опьяненный вином, очнулся и понял, что он наделал, то попросил Кира снять с него оковы.

«Неужели ты думаешь убежать, скиф? Или, может, надеешься убить меня? Здесь вокруг тысяча моих телохранителей», — насмешливо спросил Кир, кивнув своим военачальникам, чтобы они сняли оковы.

Как только руки его стали свободны, Спаргапис набросился на одного охранявших его персов, выхватил у него кинжал и закололся на глазах у Кира твердо глядя ему в глаза. Потрясенный таким мужеством, царь мидийский торопливо вернулся в свой шатер.

За другой же день подошла царица Томирис с основным войском и, по утверждению Геродота, состоялась самая жестокая из битв, какая была когда-либо до сих пор.

Сначала противники, сблизившись, осыпали друг друга стрелами, пока колчаны не опустели. Затем персы и скифы бросились друг на друга с кинжалами и копьями. Ни одно войско не желало отступить. Задние ряды сминали передние.

Упавшие и раненые задыхались под конскими копытами и ногами пеших воинов.

Наконец массагеты одолели. Все персидское войско почти до единого воина пало на поле брани. Пал в бою и сам Кир, царь мидийский, покоритель Ассирии Вавилона и всех племен малоазиатских. Скифский орешек оказался ему не по зубам.

Царица же Томирис отрубила Киру голову и бросила ее в винный мех наполненный до краев человеческой кровью. «Ты жаждал крови — напейся же ею теперь досыта!» — сказала она.

Так, не щадя не своих жизней, не врагов своих, отстаивали свою свободу скифы. Многие нравы их теперь могут показаться нам дикими, но были они не более жестокими и кровожадными, чем само время, когда ради спасения человеческого не пришел еще на землю Господь наш Иисус Христос.

СКИФЫ И ЦАРЬ ДАРИЙ

Два десятилетия спустя один из преемников Кира Дарий Первый вновь собрался войной на скифские земли.

«Будь рабом моим и данником, иначе ждет тебя смерть вместе со всем народом твоим!» — послал он сказать царю скифов Иданфирсу.

Собрав в Малой Азии огромные полчища, превосходившие все ранее собираемые где-либо рати, Дарий переправил их в Европу через Босфор и двинулся к Дунаю через который навел постоянные мосты. Охрану этих мостов он поручил своим невольным союзникам грекам-ионийцам, опытным мореплавателям и строителям понтонов.

Узнав о вторжении в их пределы огромного персидского войска, скифы объединились с родственными им племенами гелонов, будинов и савроматов.

Видя, что воинов у Дария во много раз больше, а пехота его лучше обучена скифы не стали вступать с персами в битву. Вместо этого они все время находились поблизости от неприятеля, держа его в ожидании битвы. Идя впереди Дария, скифы засыпали колодцы и выжигали траву на пастбищах, заставляя персов страдать от жажды, а коней их от бескормицы. Малые их отряды постоянно тревожили персов, захватывая и убивая фуражиров и подстерегая отставших.

Так проходили недели. Войско Дария преследовало скифов по их землям, но не находило ничего, кроме выжженной травы и засыпанных колодцев.

Видя, что войско его ропщет, а решающей битвы всё нет, Дарий послал к скифскому царю гонца.

«Царь Иданфирс! Зачем ты все время отступаешь? Если ты в силах сражаться со мной, тогда остановись и бейся! Если же не в силах, тогда остановись и неся мне в дар землю и воду, вступи со мной в переговоры!»

Царь скифский Иданфирс отвечал ему:

«Дарий! Я никогда ни от кого не бежал, не бегу теперь и от тебя. А почему я не вступаю в сражение с тобой, ты то ведаешь сам. У нас нет ни городов, ни обработанной земли, разорения которых нам стоило бы бояться. Все, что у нас есть — это отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить — и тогда увидите, будем мы за них сражаться или нет. За то же, что ты потребовал у меня землю и воду, я пришлю тебе другие дары, но будет это после».

Так скифы провели персов через все свои земли. Войско Дария было уже измотано, истощено и боевой пыл его значительно ослаб. Видя это, скифы переменили тактику. Разбившись на отряды, они послали часть своего войска к мостам, которые охраняли ионяне, отрезав персам путь к отступлению.

Скифская конница стала выманивать персидскую конницу из укрепленных мест и разбивать ее отряд за отрядом. Вскоре персидские всадники, терпящие постоянные поражения, прониклись к скифам таким ужасом, что, едва завидев даже небольшой отряд скифский, обращались в бегство, топча собственную пехоту.

Даже ночью измотанные дневными переходами персы не могли спать спокойно страшась постоянных нападений скифов, которые, вырезая часовых, кошками пробирались в лагерь и захватывали пленников.

Так персы, сами того не заметив, утратили свое наступательное преимущество. Теперь огромная их армия с каждым днем уменьшалась, таяла и уже думала лишь о защите. Завидев в степи далекие клубы пыли, персы сбивались в кучи и ощетинивались оружием, ожидая нападения легкой скифской конницы. Скифы же подскакивали совсем близко, осыпали персов стрелами, выкрикивали насмешки персидским всадникам, прячущимся за рядами пехоты, и уносились назад.

Дарий, ранее не знавший поражений, мрачнел день ото дня. Как-то утром гонец от скифов привез ему птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Удивленный Дарий спросил посланца, что означают эти дары, однако посланец сказал, что ему приказано только вручить их и возвращаться.

«Царь мой Иданфирс сказал: персы сами поймут значение даров, если у них достанет мудрости», — крикнул гонец и, вскочив на коня, ускакал.

Дарий же собрал на совет всех мудрецов и спросил у них, что означают эти дары. Некоторые мудрецы, льстя ему, стали говорить, что царь скифов прислал их в знак покорности. «Животные эти означают все скифские стихии — землю, воду и воздух. Мышь живет в земле и питается ее плодами. Птица живет в воздухе и похожа в быстроте своей на коне. Лягушка же обитает в воде и кормится дарами воды. Стрелы же царь Иданфирс прислал как знак того, что не будет больше сопротивляться и сложит оружие».

Другие же мудрецы персидские не соглашались с первыми и говорили:

«Не верь, царь, грубой лести. Скифы дарами своими хотели сказать тебе иное. Если ты, Дарий, как птица не улетишь в небо, или как лягушка не подскачешь в болото, или как мышь не забьешься в подземную нору — тогда примешь смерть от скифских стрел».

Вскоре после принесения царю Дарию упомянутых даров скифская конница и пехота выступила против персов. Персы же, собравшись, вышли против скифов, с ужасом ожидая битвы. Но, когда скифы уже стояли в боевом строю, то между копытами их коней проскочил заяц. Скифы тотчас повернули лошадей и, забыв о персах, с гиканьем устремились в погоню за зайцем.

Никогда персы не получали более тяжкого оскорбления. Они, наконец увидели, как сильно скифы презирают их, если предпочли сражению с ними охоту на зайца.

В ту же ночь Дарий решил спасти остаток своего некогда могучего войска.

Для этого он приказал развести костры, разбить шатры и, как некогда сделал это Кир, оставить в лагере самых слабых и истощенных воинов. Слабым воинам, чтобы они не бежали за остальными, было сказано, будто персы хотят тайно напасть на скифов, их же оставляют охранять лагерь. Вместе с воинами у костров оставлены были и все вьючные ослы, которые, оказавшись на привязи, подняли ужасный крик.

Слыша этот крик, скифы думали, что персы по-прежнему в стане.

На следующий день оставленные в стане персы поняли, что их обманули и простирая руки к скифам, стали молить о пощаде. Только такой ценой пожертвовав частью своего войска и потеряв другую часть в тяжком пути через выжженные степи, Дарий сумел выбраться живым из страны скифов.

Так закончился второй персидский поход на скифов. Причем многие скифы еще долго насмехались над Дарием, говоря, что тот спрятался за спиной у осла.

ДАНДАМИД И АМИЗОК

У скифов было в обычае брататься между собой. Для этого братавшиеся делали на ладонях надрезы и смешивали свою кровь. Несколько капель крови они капали в кубок и, добавляя вина, пили.

Однажды, на четвертый день после того, как двое молодых скифов Дандамид и Амизок побратались, пришли в их землю савроматы — другое скифское племя.

Воспользовавшись тем, что скифы не были готовы к битве, савроматы убили многих воинов, захватили множество пленных и, разорив жилища, пошли восвояси. Среди пленных был и Амизок. Когда его уводили в оковах, Амизок громко призвал своего побратима, напомнив ему о крови и кубке.

Услышав это, Дандамид выскочил из оврага, где укрывался, и поскакал на глазах у всего савроматского войска прямо к Амизоку. Савроматы хотели пронзить его копьями, но Дандамид крикнул: «зирин». Того, кто произносил это слово нельзя было убивать. Это означало, что воин явился для выкупа пленных.

Когда Дандамида привели к вождю савроматов, скиф попросил отдать ему побратима.

«Что дашь ты за него?» — отвечал вождь савроматов.

«Все, что я имел, уже похищено вами. Теперь я не имею ничего. Если хочешь — возьми меня вместо него. Его же отпусти», — сказал Амизок.

Вождь савроматов покачал головой.

«Ты мне не нужен, да еще явившийся со словом «зирин». Но если хочешь уводи побратима взамен одной из частей твоего тела».

«Что хочешь ты взять?» — спросил Дандамид.

«Отдай мне оба своих глаза!» — потребовал савромат, уверенный, что скиф не осмелится дать ему такого выкупа.

Но вождь ошибся. Дандамид достал кинжал и ослепил себя на глазах у изумленных таким мужеством савроматов.

«Теперь ты получил выкуп? Отдай же мне друга!»

«Забирай!» — хрипло отвечал савромат.

В ту же ночь потрясенные савроматы ушли со скифских земель. «Не станем больше воевать с ними. Нельзя победить тех, кто ставит жизнь своих соплеменников выше собственной», — говорили их сиарейшины.

Дандамид нашарил руку Амизока и, оперевшись о плечо побратима, медленно побрел к своим. В ту же ночь Амизок, чтобы во всем быть равным побратиму ослепил себя.

И долго еще оба слепца жили в почете среди скифов.

ДРЕВНЕЙШИЕ СКАЗАНИЯ О ЗЕМЛЕ РУССКОЙ

Шли годы. Они сливались в десятилетия, десятилетия в века… Земли славянские преумножались. Племена дробились, расселялись и образовывали все новые сообщества. Спустя столетие после того, как Геродот описал нравы скифов Александр Македонский величайший из завоевателей, покоривший Грецию, Малую Азию, весь Египет, Вавилон, Персию и часть Индии, дважды ходил войной против скифов.

В первом походе, около 335 года до Рождества Христова, Александр выступил против племен славянских, живших к северу от Дуная и сжег их главный город.

Семью годами спустя Александр пошел против скифов, живших к северу от Амударьи. Пораженный красотой скифской царевны Роксаны, завоеватель женился на ней, с отцом же ее вступил в военный союз.

После смерти Александра скифы не раз воевали с македонскими царями. Не прошло и нескольких десятилетий, как македонцы стали страшиться скифской отваги. В 293 году до Рождества Христова скифы захватили в днестровских степях царя македонского Лизимаха со всем его войском.

Проводя все время свое в войне, славянские дружины совершенствовались в бранном искусстве и вскоре прослыли самыми могучими воинами в Восточной Европе и во всей Малой Азии.

Древний летописец рассказывал:

«Золото и серебро они столько же презирают, сколько прочие смертные желают его. Они превосходные воины, потому что военное дело становится у них суровой наукой во всех мелочах. Высшее счастье в их глазах — погибнуть в битве.

Умереть от старости или от какого-нибудь случая — это позор, унизительнее которого ничего не может быть. Они вообще красивы и рослы; волосы их отливают в русый цвет. Взгляд у них скорее воинственный, чем свирепый».

Другая же летопись оставляет такое свидетельство о бранном искусстве славян:

«Часто делают набеги, нечаянные нападения и различные хитрости днем и ночью и, как можно сказать, играют войной. Величайшее их искусство состоит в том, что они умеют прятаться в реках под водой. Никто другой не может так долго оставаться в воде, как они. Часто, застигнутые неприятелем, они лежат очень долго на дне и дышат с помощью длинных тростниковых трубок, у которых одно отверстие берут в рот, а другое высовывают на поверхность воды и таким образом укрываются неприметно в глубине. Кто даже заприметит эти трубки, тот не зная такой хитрости, сочтет их самородными. Опытные узнают их по отрезу или по положению и тогда или придавливают их ко рту, или выдергивают, и тем заставляют хитреца всплыть наверх».

Нередко после удачных войн в руки славян попадало множество пленников однако славяне были милостивы к ним и не обращали их в постоянное рабство:

«Пленники у славян не так, как у прочих народов, не всегда остаются в рабстве; они определяют им известное время, после которого, внеся выкуп, те вольны или возвратиться в отечество, или остаться у них друзьями и свободными».

Происходило же это оттого, что наши предки славяне умели ценить свою и чужую свободу, рабству же предпочитали смерть:

«Племена славян ведут образ жизни одинаковый, имеют одинаковые нравы любят свободу и не выносят рабства. Они особенно храбры и мужественны в своей стране и способны ко всяким трудам и лишениям. Они легко переносят жар и холод, и наготу тела, и всевозможные неудобства и недостатки. Очень ласковы к чужестранцам, о безопасности которых заботятся больше всего: провожают их от места до места и поставляют себе священным законом, что сосед должен мстить соседу и идти на него войной, если тот, по своей беспечности, вместо охраны допустит какой-либо случай, где чужеземец потерпит несчастье».

* * *

Незадолго до Рождества Христова владычество над всем древним миром перешло к римлянам. Среди наиболее могущественных врагов Римской империи был царь малоазийский Митридат Великий. Нанеся тяжелое поражение скифам, Митридат заключил с ними мир и союз. По этому миру войска скифские должны были ходить вместе с Митридатом на Рим, что они успешно и делали, наводя ужас на римских легионеров.

Победой над скифами Митридат гордился больше других своих побед:

«Из смертных я один покорил Скифию, ту Скифию, мимо которой прежде никто не мог ни безопасно пройти, ни приблизиться к ней. Два царя — Дарий Персидский и Филипп Македонский осмелились было не покорить, а только войти в Скифию и с позором бежали оттуда, откуда нам прислано теперь великое войско против римлян».

После поражение скифов слава непобедимых воинов перешла к единокровному им славянскому племени сарматов. Имя же сарматы сделалось столь известным, что многие века Русскую землю называли Сарматией.

Война с римлянами закончилась для Митридата Великого неудачно. Он был побежден и покончил с собой. Империя его распалась и была поглощена Римом.

Славянские же племена, проведавшие благодаря Митридату о богатстве римских земель и узнавшие все подступы к ним, часто стали тревожить римские границы. В первом же веке после Рождества Христова предки наши брали на щит уже и греческий город Ольвию.

Римляне оказались в сложном положении. Укротить славян они не могли — те легко скрывались в лесах своих и степях. Государств и крупных городов у них не было, каждое племя действовало на свой страх и риск и часто, выгадав подходящий момент, нападало на Римские земли, разоряя их.

При императоре Марке Аврелии случилось и грозное нашествие славянское на Римскую империю, продолжавшееся целых четырнадцать лет (166–180). Кроме соединенных славянских племен с Римом воевали и германцы, и лишь с огромным трудом Марку Аврелию удалось одержать победу над германцами. Славянские же племена еще долго воевали с Римом. Особенно прославились своим мужеством племена роксалан и языгов. Война эта, названная римлянами Сарматской, на долгие столетия запомнилась всем приморским народам.

О размерах ее можем судить лишь по тому, что одни только языги после окончания войны с Римом вернули ему сто тысяч пленных.

Славяне вторгались в пределы Римской Империи как сушей, так и водой.

Собираясь на своих юрких ладьях у устьев Днепра и Дона, они смело пускались в море и доходили не только до Византии, но порой достигали самих Афин и даже Рима.

Римский император Диоклетиан, известный также и свирепыми гонениями своими на христиан, решил поссорить славян с германскими племенами, носившими общее имя готов. Данный способ действий именовался у римлян «разделяй и властвуй». В данном случае он вполне удался, и славяне с готами, воспылав ненавистью, стали ожесточенно истреблять друг друга, оставив на долгие годы в покое Римскую империю.

Завоеватель Германрих, объединивший под своей властью все германские племена, сильно потеснил славян, захватывая их земли и облагая все поселения славянские тяжелой данью. Первыми против готов поднялись воинственные обитатели низовьев Дона и Днепра — гунны. Гунны являлись племенным образованием, состоящим из тюркоязычных хунну, к которым примкнули угры и сарматы. Славянские племена, покоренные Германрихом, восставали против него переходя на сторону гуннов. Побежденный гуннами, Германрих в отчаянии кинулся на свой меч.

Следующий готский король Винитар отчаянно воевал с гуннами, но был убит Валамиром, гунским повелителем, славянином, как можно судить по имени.

Женившись на племяннице Винитара, Валамир почти без сопротивления покорил все готские народы.

Владычество гуннское еще более усилилось под властью одного из следующих их повелителей — Аттилы. После смерти Аттилы при младшем сыне его, часть славянских племен, значительно перемешанных уже великим переселением народов села на Дунае и образовала болгарский народ, другая же часть ушла за Днепр и Днестр — в Русскую землю и расселилась до самых Кавказских гор.

Незадолго до нашествия гуннов, в 395 году Великая Римская империя разделилась надвое. Произошло это при Феодосии Великом, одном из преемников Константина Равноапостольного, названного Равноапостольным оттого, что он был первым из императоров римских, принявшим святое крещение.

В завещании своем Феодосий передал Римскую империю двум своим сыновьям разделив ее на восточную и западную. С тех пор западные императоры проживали в Риме, восточные же выбрали столицей своей Константинополь.

Уже тогда заронено было первое семя раздора, приведшее позднее к раздроблению церквей и отделению от Церкви истинной православной Церкви латинской, кардиналы которой, внеся ряд изменений в чин богослужебный и признав необоснованно, что Дух Святый исходит не только от Отца, но и от Сына стали выбирать себе отдельного главу — Римского папу.

Распавшаяся же империя стала теперь более уязвимой и продолжала подвергаться нападениям наших предков славян. Ладьи славянские ходили к Константинополю почти ежегодно, разоряя его окрестности и быстро затем отплывая в Русь, хотя нередко бывало, что их настигали военные корабли и сжигали горшками с нефтью, которые именовались также греческим огнем.

В 558 году огромная рать народов славянских перешла Дунай. Часть из них отправилась воевать Грецию, другая же подошла к Константинополю и осадила его.

Воинство славянское было столь велико, что город легко мог быть взят. Наши предки уже насыпали под стены его земляные валы, чтобы по ним беспрепятственно подняться на укрепления.

С огромным трудом грекам удалось убедить предводителя славян Завергана не брать город на щит. Получив огромный выкуп за возращение пленных, славяне сняли осаду и отошли к Дунаю.

С той поры греки надолго возненавидели славян и стали принимать все меры к тому, чтобы рассорить их между собой. Отправляя богатые дары старейшим славянских племен, греки искусно стравили отдельные племена и роды наших предков между собой. Славянский же обычай кровной мести, когда род мстил другому роду за всякого убитого, делал междоусобную войну между славянскими племенами бесконечной. Так, несмотря на свое бесспорное мужество воинственность и презрение к смерти, славяне едва не были уничтожены этими же своими качествами, направленными, увы, против своих же единокровных братьев.

Пишет летописец: «никакой власти не терпят славяне и друг к другу питают ненависть». Лучшие мужи погибали в битвах со своими же собратьями, и этим успешно пользовались их враги.

Дождавшись, когда славяне обескровили друг друга, греки призвали из далекой Азии племя аваров, или обров, и уговорили их идти на славян. «Славяне богаты. Многие сокровища возьмете вы у них!» — говорили обрам греки. Обры перешли Волгу и Дон и после кровопролитной борьбы покорили ослабленные распрей славянские племена.

Вскоре авары окончательно укрепились на побережье Черного моря и стали брать дань не только с самих славян, но и получать богатые дары от греков, на которых ходили войной вместе с покоренными ими славянами.

Вскоре власть у аваров постепенно перешла к иудейской купеческой верхушке которая перевела всю знать аварскую и самого их кагана в свою веру. С тех пор обры, перенявшие обычаи иудейские, стали именоваться хазарами, ставшими почти на двести лет злейшими врагами наших предков славян. Столица хазарского каганата была в городе Итиль, на устье Волги.

Туда же вместе с данью доставляли хазары на продажу славянских отроков и девиц, которых нередко захватывали во время своих нападений, и расчетливые купцы иудейские, за все умевшие взять свою цену, продавали их рабами в Грецию а также магометанам.

«ЗЕМЛЯ НАША ВЕЛИКА И ОБИЛЬНА…»

Несмотря на то, что предки наши принуждены были платить дать хазарам Земля Русская продолжала расти и становилась год от года всё прекраснее. Росли и множились города, почти отсутствующие по время скифские. К девятому веку на Руси было уже много городов, весьма искусных в укреплениях своих и постройках.

Ладога на реке Неве, Изборск на Великом озере, Новгород на Ильмене, Смоленск на верхнем Днепре, Полоцк на реке Полоте, Чернигов на Десне — притоке Днепра.

На самом Днепре был Любеч, а затем возник и Киев.

О возникновении Киева существует два предания.

Первое, что построили его три брата — Кий, Щек и Хорив, жившие с сестрой своей Лыбедью на горах приднепровских. Другое же предание сообщает, что был на том месте перевоз через Днепр, а перевозчиком на том перевозе долгие годы был некто Кий. Говорили славяне: «Пойдем к Киеву перевозу», оттого и пошло имя Киев.

Перечисленные города лишь немногие из существовавших тогда на Руси.

Недаром викинги, ходившие на Русь для войны и торговли, с восхищением называли ее «Гардарикой», или страной городов.

Не менее восторженно пишут о русичах и арабские летописцы:

«Русь имеет большое число городов и живет в довольстве на просторе. Любит опрятность в одежде; даже мужчины носят золотые запястья на руках. Об одежде своей заботятся, так как занимаются торговлей, и носят большие шаровары собирая их в сборки у колен. Некоторые из руссов бреют бороду, а другие свивают ее наподобие лошадиной гривы и окрашивают ее наподобие лошадиной гривы и окрашивают в желтый или черный цвет. Гостям руссы оказывают почет и обращаются хорошо с чужестранцами, которые ищут у них покровительства…

Когда же у кого из руссов родится сын, то отец новорожденного кладет перед дитятею обнаженный меч и говорит: «Не оставлю в наследство никакого имущества.

Будешь иметь только то, что приобретешь себе этим мечом»… Руссы мужественны и храбры. Ростом они высоки, красивы и смелы в нападениях».

* * *

С течением времени восточные славянские племена, расселившись на низовьях южнорусских рек Днестра, Буга и Днепра, постепенно вышли к их верховьям, а также к верховьям и других рек — Немана, Шелони, Ловати, к озеру Ильмень и Ладожскому озеру.

Славяне, севшие по Днепру, назывались полянами. В лесах сидели древляне.

Севернее, по реке Припяти, дреговичи; восточнее дреговичей по Соже-реки сидели радимичи. По реке же Полоте жили полочане. В Волковском лесу, откуда брали начало все главные русские реки, селились кривичи. На восход солнца от кривичей сидели вятичи, севернее же кривичей, у Ильмень-озера — ильменские славяне, единственное племя славянское, так себя именующее. Кроме того, на Западном Буге сидели бужане или волыняне, между Южным Бугом и Днестром – тиверцы, а у устья днестровского — уличи.

Так разошлись разрозненные племена славянские, каждое из которых имело свои нравы и свои обычаи, из которых наименее дикими были обычаи полян.

Недаром на земле полян — на горах Днепровских, где встал Киев, некогда воздвиг крест Господень апостол Андрей, о чем будет еще сказано.

По мере того, как племена славянские становились сильнее, хазары ослабевали, и все меньше и меньше было у них над славянами власти.

Когда однажды хазары обложили славян данью, славяне, вместо обычных беличьих и куньих шкурок, дали им от каждого дыма по мечу. Получив такую дань хазары были весьма смущены, их же князь, рассмотрев мечи славянские, стал советоваться с мудрецами. Те же сказали ему:

«Не добрая дань эта, княже: мы добыли ее оружием, острым только с одной стороны, — саблями, а у этих оружие обоюдоострое — мечи. Им суждено собирать дань и с нас и с иных земель».

Так вскоре и случилось.

В 862 году славяне поднялись, и разом изгнали от себя всех, кто брал с них прежде дань. Одолев варягов и хазар, племена славянские, как бывало это и прежде, не смогли спрятать мечей своих в ножны и обратили их друг против друга.

Пишет Нестор, первый наш летописец:

«В год 6370 от сотворения мира. Изгнали варяг за море, и не дали им дани и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом».

Тогда, видя, что вновь начинается вражда между родами их, славянские старейшины сказали: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву».

Поразмыслив, кто может быть таким князем, послали славяне за море, к племени русь. Где именно сидело племя русь до призвания его славянами сказать сложно. Одни говорят, что в Швеции, другие же — среди литовских племен, но чаще всего предполагают, что наши предки призвали родственное себе славянское племя, хорошо знакомое им и сходное по духу, обычаям и языку.

И пошли послы славянские за море к руси и, принеся им дары, сказали:

«Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».

Трое князей племени русь вместе со своими родами собрались и пришли на славянские земли. Были они братьями и звали их Рюрик, Синеус и Трувор.

Старший, Рюрик, сел в Новгороде, Синеус — на Белоозере, а Трувор — в Изборске.

«И от тех варягов прозвалась Русская земля».

АНДРЕЙ ПЕРВОЗВАННЫЙ

Днепр устьем своим впадает в Понтийское море. Море это слыло у греков и самих славян Русским, ибо оттуда, из Днепровского устья, появлялись в великом множестве стремительные славянские ладьи, шедшие воевать Царьград.

По берегам Русского моря учил апостол Андрей Первозванный, не оставивший наши земли без евангельской проповеди в первые же годы после Воскресения Христова.

Во время третьего своего путешествия апостол после проповеди кавказским горцам проследовал по восточному берегу Русского моря, посетил города Керчь Феодосию и Корсунь. Оттуда, движимый озарением Христовым, апостол Андрей отплыл вверх по Днепру. Увидев с ладьи ненаселенные тогда еще горы близ Киева на которых обитали тогда лишь звери и птицы, апостол Андрей велел причалить к берегу. Здесь, на горе, он воздвиг крест и долго стоял пред ним, молясь. По лицу апостольскому текли слезы умиления, словно ведал нечто, неведомое другим.

Окончив же молитву, Андрей сказал, обращаясь к бывшим с ним ученикам:

«Видите ли горы сии? На горах этих воссияет благодать Божия, и будет большой город, и много церквей будет воздвигнуто здесь по изволению Божьему».

Затем же, по преданию, Андрей Первозванный прошел от устья Днепра до Новгорода и Ладоги по нынешним русским землям. И здесь, на Руси, тогда еще населенной лишь разрозненными и недружными племенами славянскими, предсказал Андрей, что некогда возникнет на этих бескрайних просторах величайшее христианское государство, которое выстоит даже и в те времена, когда вера повсеместно оскудеет.

Медленное размышление о жизни, смерти, судьбе

В бурное и стремительное время сознание всегда нуждается в замедлении, в защите от неважного и второстепенного, что пугает переплетенным хаосом ничего не значащих событий. Все войны, политические события, всё пустое мельтешение наших жизней — ничего более, как колебание огромных масс, не имеющих иной цели, кроме цели благополучного существования и иного страха, кроме страха смерти и страдания.

По какой причине человечество век за веком совершает одни и те же ошибки что заставляет его спотыкаться на том, ошибочность чего многократно была показана судьбами многих его предшественников? Напрашивается лишь один вывод – вывод банальный, но верный, состоящий в том, что никакого человечества как всеобщей, мудрой, расселенной в веках и дополняющей отдельные свои части совокупности не существует, а существуют лишь отдельные «человеки» — сотни миллионов и даже миллиардов людей, каждый из которых проходит один и тот же путь от рождения до смерти.

На пути же этом, общем для всех, расположено множество ям и капканов которые давно уже нанесены на карты и всем известны. Но, несмотря на это, в эти ямы и капканы попадает большинство живущих и, если и удается кому-то выбраться из одной, но непременно попадает в следующую. Многие с гордостью зовут это «личным опытом».

При этом каждый из нас в этой земной жизни — не буду говорить о жизни вечной, очертания которой могу лишь смутно предугадывать — заключен в границы и рамки своего тела и воспринимает весь остальной мир лишь из своих глазных прорезей. Все же остальное — весь остальной чуждый мир, существующий вне нас и нам не повинующийся, мы принимаем уже опосредовано, пропущенным сквозь свое восприятие.

Вера же в некую высшую мудрость, присущую всему человечеству в целом коренится в том, что каждый человек существует обособленно, на своем отдельном участке. Он не может видеть и объять разумом всего происходящего, видит лишь очень небольшую часть мира вокруг себя, ощущая себя лишь каплей в людском океане, что позволяет ему говорить или надеяться, во всяком случае, на мудрость мира вообще, в совокупности всех живущих в нем людей. На самом же деле очевидно, что если бы такая всеведающая совокупность существовала, то она не позволяла бы свершаться тому, что свершается и многократно повторяемые ошибки не повторялись бы.

Таким образом, понятие «человечество» становится абстрактным и скорее идеальным, чем рабочим. На первое же место выдвигается каждый отдельно взятый человек и его путь к жизни вечной, к Богу, либо, напротив, путь от Него.

Любое изменение или малейшее улучшение несовершенного мира и приближение его хотя бы незначительно к Царствию Божию, может начинаться только отсюда – из души, из разума, из помыслов всякого отдельного человека. Иного пути нет.

Время от времени во всяком мыслящем человеке возникает потребность в некоем душевном зеркале, встав перед которым он может увидеть, осмыслить и найти самого себя — то есть совершить то главное действо, к которому он всегда стремится, но от которого неосознанно убегает.

* * *

Слышал где-то, что Россия — очень и очень маленькая страна. Нас всего 150 или что-то в этом роде миллионов. Мы больше не правим бал. Мы маленькая, очень маленькая нация, которая внутренне — это я сужу по себе — по причине литературы нашей, великой нашей истории продолжает быть себе огромной и великой. Общее веяние такое, что русская культура должна влиться в культуру общемировую, универсальную и вненациональную. Некую культуру абсолюта.

Должно быть, нечто подобное ощущали римляне в эпоху своего упадка страшную эту двойственность — с одной стороны близость и неперерезанную пуповину с великой своей историей, частью которой они себя ощущали, с другой – слабеющей нацией, на которую все теснее наваливаются воинственные соседи.

Страшно, ох страшно — и одновременно злорадно как-то от этой мысли. Соблазн сказать: «трын-трава» и разжать руки, расслабиться, наконец, сбросив величие сбросив тяжкую ношу, которая лежит и лежала на нашем народе. Но можно ли сбросить эту ношу, нашу суть? Можно ли отказаться от себя, оставшись при этом собой. Возможно ли вообще предать себя, оставшись самим собой?

А никого другого, кроме себя, предать вообще нельзя.

Не-а, еще повоюем!

ОХ УЖ ЭТИ РОДСТВЕННИКИ!

(почти святочный рассказ)

Моим родственникам на литературном канале

Миллиардер Павел Гаркуша, крепкий краснолицый старик, похожий на гнома сидел в кресле возле бассейна и смотрел, как робот-садовник подстригает кусты в саду, придавая им идеально геометрическую форму. На лице миллиардера была написана хандра, которую страдавшие запором старики испытывают всякий раз после обеда.

Возле кресла Гаркуши, парясь в строгом костюме, стоял его секретарь Игорь Сычев и преданно смотрел на воду.

— Семьдесят лет — немалый возраст? — вздохнул Гаркуша. — Кто знает, быть может, это мой последний юбилей. Никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

— Позвольте заметить, что здоровье у вас хоть куда, — заметил секретарь. –

В вашем роду все были долгожителями. Ваша бабушка в семьдесят пять лет вышла замуж на пятидесятилетнего и ухитрилась пережить своего мужа.

— Помолчи, Сычев, — строго оборвал его миллиардер. — Ты не знал этой женщины. Лучше посоветуй, чем мне развлечь гостей на приеме. Во всяком торжестве всегда, знаешь ли, должна быть изюминка.

— Вы многого добились в жизни, — уместно улыбнувшись, подтвердил секретарь. — Преуспевающая фирма по производству синтетического кислорода геологические разработки на Юпитере, подземное домостроение в Африке и сеть магазинов сексуального самообслуживания… Положение обязывает устроить что-нибудь особенное.

Гаркуша скромно улыбнулся белыми, недавно вживленными зубами и весомо сказал:

— Мне не хотелось бы обманывать ожидания моих гостей. Я хочу, чтобы мой юбилей запомнился надолго. Мне не нужны пошлые или второсортные развлечения…

Секретарь вздохнул. Он давно предчувствовал, что именно ему придется генерировать идеи. Именно за свежие идеи его и держали.

— Может, устроить охоту на динозавров? Или пикник в мезолите? — для разминки предложил он.

С тех пор, как в середине двадцать второго столетия изобрели машину времени, путешествия из прошлого в будущее и из будущего в прошлое вскоре сделались чем-то довольно заурядным.

— Охоту на динозавров? Пикник в мезолите? Какая пошлость! Такие развлечения еще могут сойти для деревенщины, но для человека с моим положением…

— Есть и иные варианты. Можно пригласить великих людей прошлого, например Царицу Савскую, Ивана Грозного, Наполеона. Они, я слышал, с удовольствием обедают на дармовщинку.

— Знаю я этих дикарей, — поморщился Гаркуша. — На свое пятидесятилетие я позвал их по глупости, и они сорвали мне прием. Мелкие чванные людишки! Цезарь чуть что хватается за кинжал, Наполеон жалуется на геморрой, а Клеопатра пыталась отравить моего шофера. Знала бы она, почему он ее отверг…

— Может… э-э… путешествие по кратерам Марса? — робко предложил секретарь. — Там, говорят, замечательные закаты…

— Не знал, что среди моих служащих есть поэты… — презрительно сказал Гаркуша. — Мне нужно что-то действительно новое, а не твои дурацкие затеи!

Расходы не имеют значения!

Секретарь задумался. Неожиданно он отвернулся и провел рукой по черной полоске усов.

— Я вижу, ты что-то задумал, Сычев. Опять какая-нибудь глупость? – нетерпеливо крикнул миллиардер.

Секретарь осторожно присел на краешек соседнего кресла:

— Знаете ли вы, какая существовала старая добрая традиция, в настоящее время, увы, забытая?

— Ты с ума вздумал меня свести своей болтовней? — спросил миллиардер.

— Имейте терпение. Напомню, что прежде в торжественных случаях вся семья собиралась вместе и в такой патриархальной обстановке справляла праздник. Все было чинно и солидно. Никаких путешествий во времени и охот на мамонтов.

— Ты принимаешь меня за идиота, Сычев? — перебил его миллиардер. — Я что сам не догадаюсь пригласить родных? Еще один такой гениальный план, и мне придется искать себе нового секретаря.

— Вы не поняли меня, — вскочив, торопливо продолжал секретарь. — Я действительно хочу, чтобы вы пригласили родственников… но… терпение!..

всех родственников. Всех ваших непосредственных прародителей за последнюю тысячу лет. Не только отца и мать, дедушек и бабушек, но и прабабушек, и прапрадедушек, и дедушек ваших прапрадедушек… Всю, понимаете, пирамиду! Для машины времени нет ничего невозможного… Все приглашенные в костюмах разных времен и эпох будут восхищаться могуществом и богатством, силой и мудростью своего прапра… и так далее внука, и радоваться, сколь многого он сумел достичь. И потом пресса! Представьте себе заголовки газет: «Вся семья в сборе». «Умиленная прапрапрабабушка на юбилее внука», «Воссоединение рода спустя тысячу лет»…

Миллиардер, прищурившись, уставился на своего секретаря.

— Воссоединить семью? Ты не так уж и плох, Сычев! Каждый будет узнавать своих родителей и бабушек, те своих и так далее до бесконечности. Никого не надо будет представлять.

— Кого мы знаем из своих родных? — демагогически развивал свой успех секретарь. — Самое большее деда, ну прадеда… А прапрадеда, а его отца, а отца его отца? Ведь каждый лишь часть пирамиды. И это воссоединение семьи после тысячелетнего сиротства совершите вы, вы!

— Гм… — сказал миллиардер. — Пожалуй в твоей идее что-то есть…

Традиционно и вместе с тем ново…

Секретарь незаметно улыбнулся — клюнуло! Гаркуша был тяжел на подъем, но если загорался какой-либо идеей, невозможно было заставить его изменить свое решение. Возможно, это и было главной причиной того, что он преуспел.

— И еще, — добавил Гаркуша, — рассылая приглашения, не забудь позвать ВСЕХ моих непосредственных родственников скажем, за последние две тысячи лет.

Точнее, от Рождества Христова. Справишься?

— Разработана программа, анализирующее строение ДНК. Банк ДНК составлен уже на пять тысяч лет. Не составит труда найти любого человека в любом веке… — сказал секретарь.

— Тогда марш! Рассылай, рассылай!

Когда секретарь ушел, миллиардер стал с удовольствием думать, какой замечательный юбилей он устроит. Вряд ли в его роду были люди более преуспевшие, чем он сам. Гаркуша преисполнился гордости и ощутил себя благодетелем всего своего рода.

Он докурил оздоравливающую сигару и швырнул ее в бассейн, с удовольствием переполошив уборочных роботов.

* * *

Предстоящее событие получило хорошую рекламу в газетах и по телевидению.

Миллиардер заказал громадный трехметровый торт с семьюдесятью свечами — торт выглядел традиционно и в меру экзотично. Подготовка к празднику шла полным ходом. Гаркуша забыл про послеобеденную хандру и жил ожиданием праздника.

Накануне события миллиардер решил лечь пораньше. Назавтра ему предстоял богатый событиями день. Он лег в постель и включил кристаллофон. «Войну и мир» Толстого читал сам автор. Хорошо читал, но похуже, чем Гоголь «Выбранные места». «Тот, подумал миллиардер, был поартистичнее».

Вскоре Гаркуша стал похрапывать… В ту самую минуту, когда автоматическая кровать перестала мерно покачиваться, согласно новейшему эффекту колыбельки, в комнату миллиардера ворвался Сычев. За ним озадаченно громыхали два охранных робота.

— Все погибло! Погибло! — крикнул секретарь.

Гаркуша привстал на кровати, нашарил на тумбочке очки и неодобрительно покосился на секретаря:

— Чего тебе?

— Все пропало. Нужно срочно отменить праздник! Хотя, боюсь, уже поздно.

Гаркуша сдвинул брови.

— Чего ты мелешь, Сычев? С какой стати я должен все отменять? Чего ты еще натворил?

— Я только рассылал приглашения… Дал компьютеру команду! А потом взглянул на экран, чтобы узнать общее число приглашенных… Никто не думал что это произойдет…

— Что произойдет?

— Позвольте мне все вам объяснить… Идея пригласить ВСЕХ родственников была неудачной…

— Что? Это была единственная хорошая идея, которая пришла в твою пустую голову! — вспылил миллиардер.

Секретарь усмехнулся, взъерошил волосы и бесцеремонно уселся на кровать подвинув ноги миллиардера.

— Возьмите калькулятор, — сказал он уже более или менее спокойно.

— Я что спятил? Среди ночи?

— Возьмите!

Миллиардер внимательно посмотрел на секретаря и подозвал робота.

— Что считать?

— Сколько у вас родителей, запишите! — сказал секретарь. — Не удивляйтесь просто наберите.

Гаркуша еще раз посверлил заспанными глазами:

— Ты что болван? Чтобы произвести одного человека нужно как минимум двое – это закон природы.

— Верно. А бабушек и дедушек?

— Четверо.

— А прадедов и прабабок?

— Восемь…

— А их родителей?

— Шестнадцать.

— А дальше?

— Тридцать два, а потом шестьдесят четыре… Кажется, я понял. Каждый раз их в два раза больше… Сада может не хватить…

Секретарь усмехнулся:

— Сада может не хватить… Это вы точно заметили… Итак, дедов вместе с бабками четверо — подумать только — всего четверо. Но у них тоже есть родители, заметьте. Значит 8, потом 16, потом 32, потом 64, дальше 128, дальше 256, потом 512, потом 1024, 2048, 4096, 8196, 16392, 32784… Каждый раз все умножается на два? 32784! Это только за последние триста лет. А за пятьсот? А за две тысячи? Вы успеваете, Павел?

— Погоди, не тараторь! Дай бумагу!

Схватив лист бумаги, миллиардер стал недоверчиво записывать:

я — 1

отец, мать — 2

бабок, дедок — 4

пра — 8

— 1900 г

прапра 16

32

64

128

— 1800

256

512

1024

2048

— 1700

4096

8192

16384

32768

— 1600

65536

131072

262144

524288

— 1500

1048576

2097122

4194244

8388488

— 1400

16776976

Гаркуша провел рукой по лбу. Ладонь у него была сухая, словно наждачная.

— Боже! Хочешь сказать, что к нам прибудет такая куча народу?

Секретарь, не церемонясь, забрал у него калькулятор.

— Сколько вы там насчитали? 16 миллионов? Это пустяки. К нам приедет в сто, в тысячу раз больше!

— Но почему так?

— Вы хотели собрать родных за последние две тысячи лет? Всех родных от рождества Христова? — продолжал Сычев. — Подумайте сами. В среднем по статистике детьми обзаводятся в возрасте двадцати пяти лет. Это репродуктивный возраст. Значит, четыре поколения за сто лет. Верно? Тысяча лет — это сорок поколений. Будем считать округленно. Даже если тридцать поколений — это ничего не поменяет.

— Всего только сорок!

— И это только за тысячу лет. Две тысячи лет — это восемьдесят поколений два в восьмидесятой степени. 280! Понимаете, какое это число? Какой-то жалкий 1,21 триллион триллионов \1.210 000 000 000 000 000 000 000\ — по полтора миллиарда родственников на каждый принадлежащий вам рубль. Можете перепроверить… 2х2х2х2 и так восемьдесят раз!

Павел Гаркуша долго молчал, тупо глядя на исписанный кругом блокнот. Потом он произнес:

— Похоже, все верно. Никогда не подозревал, что у меня такая куча родни…

Похоже ваши расчеты верны, но чтобы триллион триллионов… Как они могли жить в одно время, на одном срезе? И это только мои родственники, а ваши? А родственники моей покойной жены?

Сычев наклонился и неуклюже поцеловал Гаркушу в щеку. Тот негодующе уставился на него.

— Ты что? Офа… офонарел?

— Это я вас по-родственному… Триллион триллионов людей просто не могли жить одновременно на земном шаре — верно замечено. А это значит… это значит, что все люди на Земле родственники…

Они сидели рядом на кровати. Два растерянных человека. Два родственника.

Ночник — миллиардер был старомоден — отблескивал красным глазом на хромированных панелях роботов.

СЕКС, МАФИЯ И ГЕМОРРОЙ

Не было ни шороха, ни шума. Работали профессионалы. Дежурного сняли прежде, чем он успел поднять тревогу. За дверью под бук и четырьмя малопрозрачными витражными стеклами мелькнула громоздкая фигура. Она вытянула вперед руки, как бы собираясь войти. В следующую секунду стекла брызнули мелкими осколками. И только потом уже, с запозданием, оглушительным трескучим горохом раскатились выстрелы…

Спинка стула была прострелена в двух местах, но стул устоял. Телевизор взорвался с негромким хлопком. Патронов не жалели — стреляли, пока не опустеет рожок.

Писклявые рикошеты бестолковыми лягушками прыгали по линолиуму.

Опера Пупко спасло лишь то, что в этот момент он был возле несгораемого шкафа. По-десантному перекатившись, он замер за его дверцей, высвобождая из потертых ремней кобуры именной ТТ.

Выстрелы прекратились. В коридоре прислушивались. Кто-то наступил на гильзу и вполголоса выругался. Пупко застонал, требуя, чтобы его добили, а сам уже поднял ТТ, держа его на одной линии с глазом. Дождавшись, пока широкая фигура утвердится в проеме, мягко потянул спуск. После автоматных выстрелов хлопок ТТ был совсем негромким.

Фигура качнулась в сторону и не то упала, не то тяжело присела на пол…

— Раз, — сказал опер.

Мимо двери кто-то быстро пробежал, пригнувшись. Пупко выстрелил, но промазал. В следующий миг в кабинет, небольшая и совсем как будто нестрашная вкатилась осколочная граната. Скользнув по линолиуму, она зацепила электрокамин и остановилась. Граната еще не взорвалась, а вслед ей уже катилась другая…

— Говорила мне мама: меняй работу! — пробормотал опер Пупко.

Красотки из «Плейбоя», наклеенные на дверцу, с ужасом смотрели на гранату заслоняясь маленькими ладонями. Оба взрыва грянули почти одновременно. Портрет Дзержинского качнулся в разбитой рамке. Сам Ф. Э. неодобрительно прищурился.

Уже не таясь, в комнату вошли двое и остановились у стола.

— Куда подевался этот мент? В окно, что ли, выпрыгнул?

Дверца несгораемого шкафа с лязгом распахнулась. Там, целый и невредимый сидел опер Пупко. В правой руке у него был ТТ, в левой — «Беретта». Первым и последним открытием, которое сделали киллеры, было то, что оба пистолета уже стреляют.

— Йопс-топс… Самооборона, — сказал опер Пупко.

Беллетрист Гена Ткачев, творящий под псевдонимом Игорь Мокрый, протер душистой аэропортовской салфеточкой вспотевший лоб. Перечитал отрывок и обнаружив раздетых красоток на шкафу, хотел стереть из-за общего диссонанса но после оставил.

«Сойдет за черту характера… А наклеить мог и напарник, капитан Лихов которого сейчас лечат газированными водами от двойного ранения в голову», – решил Ткачев.

Чайник закипел уже в третий раз за утро. С кофе в таких количествах надо было заканчивать, но не сегодня же…

Боевичок с занятным названием «Прикури от динамита!» подкатывался к финалу. Положенные по договору девять листов были уже нашлепаны за три с половиной недели. По согласованию с издателем, опера Пупко надо было срочно выводить в расход и запускать нового героя, да только гад оказался на редкость живучим.

«Ну ничего… Сейчас я его тюкну…» — Ткачев, он же Иван Мокрый отхлебнул кофе, сдул с клавиатуры крошки кекса и продолжил.

Пальцы Кассандры скользнули к его ширинке и задержались там с искренним восхищением.

— Ого, сколько энтузиазма! Ты так рад меня видеть?

— Я не рад. Он рад, — сказал опер Пупко, по привычке переводя стрелки.

— В таком случае он мудрей, чем ты…

Халат распахнулся. Два тугих полушария призывно качнулись. Правый розовый как у большинства блондинок сосок, легкомысленно целился в люстру.

— Иди ко мне, генерал…

— Я майор, — поправил опер Пупко.

— Я бы сразу дала тебе генерала. Ты такой славный в постельке…

— Кгхм…

— Первый раз вижу краснеющего милиционера… Коньяк будешь?

— Я на задании.

— В самом деле? А разве секс вам на задании разрешен?

Пупко ухмыльнулся.

— Про секс в уставе ничего нет… Ладно, давай только быстро.

— Что быстро: то или другое? — с подозрением спросила Кассандра.

— Выпивка быстро, другое медленно…

— Вот это мне уже больше нравится.

Призывно покачивая бедрами, Кассандра подошла к столику. Её тонкие пальцы замерли над бокалом. Что-то маленькое и белое скользнуло в глубину…

Убедившись, что на дне нет осадка, Кассандра протянула бокал оперу. Тот широкой ладонью сгреб его и с предвкушением потянул носом.

— О, настоящий «Наполеон»! Где у тебя пепельница? Не хочу прожечь ковер…

Когда Кассандра вернулась с пепельницей, Пупко сидел на кровати, держа в руке пустой бокал. По квадратному подбородку опера текла слюна. Когда Кассандра вошла, он еще сумел поднять на нее невидящий взгляд, а после грузно завалился набок.

Лицо у него было перекошено, язык прикушен. Девушка брезгливо приблизилась и набросила ему на голову одеяло. Потом подошла к окну и, отодвинув штору махнула кому-то рукой.

Вскоре в дверь коротко позвонили. Кассандра скользнула в коридор и вернулась с сутулым небритым мужчиной, покрытым татуировками от больших пальцев ног до самых ключиц. Это был Доктор, знаменитый бескоровный убийца магистр ордена удавок, царь инфарктов, король ядов (кн.1,3,4)…

— Где он? — спросил Доктор.

— На кровати.

— Выпил?

— Да, — девушка была напугана.

— Тогда готов. Дай взглянуть на него дохлого… Многим нашим пацанам он шею свернул. Хочу ему, мертвому, глаза выколоть финкой…

Сутулый сдернул одеяло. Он успел еще увидеть широкое, очень широкое дуло ТТ.

Опер Пупко присел на кровати. Испуганная Кассандра с визгом забилась в угол.

— Йопс-попс, самооборона… Киска, где ты видела мента, который бы пил коньяк? Ментам наливают водку, — сказал опер Пупко.

Гена Ткачев перечитал отрывок. Этот чертов опер опять уцелел. Да еще и Доктора грохнул, а тот бы еще пригодился для следующей книги… Ну ничего…

Можно будет написать, что Доктор был ранен… У мафии хорошие хирурги. Ах да он же был в бронежилете! Ну тогда тем более.

Почувствовав, что слишком долго просидел неподвижно, Ткачев встал прошелся по комнате и с пыхтением стал приседать. После третьего приседания в боку закололо. Беллетрист озабоченно потрогал пальцем живот и больше приседать не отважился. Нет, срочно надо покупать витамины…

Ткачев снова подошел к компьютеру, чувствуя, что его беспокоит какая-то мелкая несуразность. Эта белая таблетка, которую бросила Кассандра… Цианид?

Нет, слишком банально, а из других ядов беллетрист помнил только мышьяк. Но мышьяк нынче немоден. Такой профи, как Доктор, не стал бы его использовать.

Может, заменить на клофелин? Нет, клофелин — лекарство и потом фиг его знает в ампулах он или в таблетках…

«А ну их, редактор разберется… А не нравится — пускай Пушкин им пишет за такие гонорары…» — решил Ткачев.

Он заглянул в раздел «Статистика» и поморщился. Уже триста пятьдесят лишних строк.

Кнопка на мышке опять залипла и выделяла все подряд. Ткачев, он же Игорь Мокрый, стал встряхивать мышку, размышляя, что эта заминка подарит оперу Пупко три лишние минуты жизни.

После продолжительной и нудной писанины — пришлось отписываться сразу за пять трупов (хорошо, что в компьютере уже был готовый шаблон) — опер Пупко возвращался домой. Рядом на сидении лежал большой букет роз, припасенный для вечернего свидания с любимой женщиной — Леной Фоминой (90х60х90, блондинка голубые глаза, духи «Ай Оз», любит красное вино и морских свинок).

Лена жила на окраине, и Пупко теперь ехал по заброшенной и темной улице в промзоне. Справа и слева тянулись бетонные заборы. Корявые деревья походили на высунувшиеся из-под земли ревматические пальцы мертвецов.

Внезапно что-то загрохотало впереди, взвыл мотор и длинный трейлер выехавший из переулка, преградил ему дорогу. Опер Пупко затормозил и по-гоночному перебросив руль, попытался развернуться на своем древнем золотыми майорскими руками восстановленном БМВ. Спортивная резина справилась бы, не попадись на пути глубокая выбоина, образовавшаяся здесь стараниями Игоря Мокрого.

Заднее колесо угодило в нее… Светло-синий БМВ перевернулся. Опера Пупко спасли только ремень и двенадцатилетние занятия с мастером из Тайваня (книга 1, часть 2), превратившие его тело в железную рубашку.

Вытащив верный «ТТ», опер с величайшим трудом открыл боковое стекло и стал отползать от машины. Правая кисть была вывихнута, колено выбито или ушиблено.

Кроме того, бензобак дал течь и теперь по лужице вытекшего бензина к баку бежал синеватый огонек.

А тут еще пятая, задняя дверь припаркованного на тротуаре джипа «Шевроле Блейзер» медленно поднялась. Сидения были сложены, а на освободившемся пространстве, прижав к плечу приклад пулемета, приподнимался на локтях человек в маске. Рядом, встав на одно колено, в такой же аккуратной шапочке с прорезями для глаз маячил гранатометчик.

«Ну все, ему конец!» — ухмыльнувшись, Гена Ткачев протянул палец, чтобы поставить последнюю точку. Он не оставил оперу ни единого шанса. Пистолет сделает только один выстрел, а потом — это хорошо было известно автору – следующий патрон перекосит.

Беллетрист уставился на монитор, соображая, какую реплику подарить менту под завязку, чтобы читатель пустил слезу. В эту же секунду майор Пупко случайно поднял глаза, и — взгляд автора и взгляд героя скрестились впервые за семь книг. Бедный опер осознал вдруг, что он марионетка, кукла, которую сейчас уберут в ящик… Выругавшись, Пупко вскинул «ТТ» и, придерживая растянутое запястье левой рукой, прицелился — нет, не в джип, а в небо, в своего оплывшего графоманистого маэстро, замершего по ту сторону монитора.

— А-а-а! — Игорь Мокрый безуспешно метнулся в сторону…

Звук упавшего стула слился со звуком сухого хлопка. Непонятно было даже был ли выстрел или просто подломился тонконогий уродец стул…

Опер Пупко поднял гильзу и, сжав ее в ладони, сунул в карман.

— Йопс-топс. Самооборона, — сказал он и, прихрамывая, поднялся убедившись, что джип с пулеметом исчез, горевшая машина погасла, а длинный трейлер оказался всего лишь неудачно упавшими воротами автобазы.

Раны (спасибо почившему автору) заживали на нем как на собаке. Умиленно глядя на сизое, цвета покрасившейся от совместной стирки наволочки, небо Пупко достал сотовый телефон и позвонил любимой.

— Лена, милая… Все, наконец, закончилось! Я ухожу из органов и сбудется наша давняя мечта — устроюсь в ресторан играть на саксофоне.

Трубка дрогнула. В динамик скатилась суровая мужская слеза. Другая слеза – прозрачная, чистая, как водка «Абсолют», подтопила телефон на другом конце линии…

Контролерша следственного изолятора старший лейтенант Лена Фомина была сентиментальной женщиной.

ЛЕТАЮЩАЯ СОКОВЫЖИМАЛКА

инструкция по эксплуатации

1. Летающая соковыжималка — самопередвигающаяся, комфортабельная установка, предназначенная для полетов по газообразной атмосфере, кроме невесомости и жидких азотных сред. Дополнительной свойства соковыжималок является охота за овощами и фруктами, осуществляемая в строгом соответствии с действующим законодательством и при наличии лицензии. Напоминаем, что охотничий сезон на овощи и фрукты продолжается с 20 октября по 30 марта.

2. Летающие соковыжималки отличаются от планирующих пылесосов только двигателями, имеющими соответственно рабочие объемы 1,45 и 1,3 л.

3. В руководстве в основном дано описание базовой модели летающей соковыжималки, а конструктивные особенности приведены в дополнительном пособии.

4. Так как конструкция летающей соковыжималки постоянно совершенствуется отдельные узлы и агрегаты могут несколько отличаться от описанных в руководстве.

5. Двигательной силой для летающей соковыжималки служат овощи и фрукты заправляемые в нее через устройство 5. Заправка соковыжималки овощами и фруктами осуществляется исключительно при нахождении агрегата на взлетно-посадочной полосе.

6. Основное предназначение летающей соковыжималки состоит в ее эстетическом созерцании, поэтому строго запрещается разбирать соковыжималки или эксплуатировать их в каких-либо других целях.

7. Для определения размаха крыльев соковыжималки используйте стандартную школьную линейку или иное сходное средство измерения.

8. Напоминаем, что высокие динамические и скоростные качества, надежность и минимальная трудоемкость обслуживания соковыжималки во многом зависят от соблюдения правил эксплуатации и ухода за ней.

9. Во избежании потерей соковыжималкой гуманизма, запрещается зарядка агрегата арбузами весом свыше 10 килограммов и дынями аналогичного размера.

10. Летающая соковыжималка отвечает требованиям безопасности предъявляемым к современной машине данной конструкции.

11. Прогрессивная конструкция двигателя и применение высококачественных масел обеспечивают надежный пуск соковыжималки с шестнадцатого этажа без взлетной полосы при условии, что температура окружающего воздуха будет не выше + 54 градусов.

12. Запрещается показывать соковыжималке фильмы ужасов, во избежание травмирования витаминов.

13. Хромированные части соковыжималки протирайте мягкой ветошью с применением маргарина в фабричной упаковке.

14. Через каждые 10.000 км пролета обязательно водите соковыжималку к психиатру. Улетевшую от вас соковыжималку приманивайте на мелконарезанные кусочки подошв и компьютерные дискеты.

15. Соковыжималки рекомендуется содержать небольшими стайками по 12–14 особей в хорошо проветриваемых голубятнях при постоянном подкармливании мелким урюком.

16. Для включения противоулетного устройства поверните крыло по часовой стрелке до щелчка, который означает, что запорный стержень выключателя заблокировал летательный вал.

17. Летающая соковыжималки является единственным мыслящим техническим агрегатом, поэтому стоит относиться к ней с большим понимаем. Лица проявляющие по отношению к соковыжималкам жестокость, могут быть подвергнуты судебному преследованию со стороны «Общества защиты соковыжималок».

18. Эстетическое созерцание соковыжималки достигается путем тщательного наблюдения за ней глазами с расстояния, не превышающего дистанции прямого видения. Категорически запрещается подглядывать за соковыжималкой в момент отправления ею естественного газораспределения.

19. Соковыжималки живут от 5–8 лет в зависимости от ухода. Отдельные особи доживают до 20 лет. В истории зафиксирован случай, когда летающая соковыжималка, появившаяся на свет при Иване Грозном, жива и по сей день, хотя и несколько мумифицировалась из-за использования некачественных масел для бальзамирования.

20. Размножение соковыжималок осуществляется внеполовым путем посредством пестиков и тычинок, которые появляются у зрелых особей в период цветения.

Отдельная соковыжималка может принести в год до 8 птенцов. Вскармливание птенцов осуществляет самка, которая в этот период может охотиться даже на крупные арбузы весом свыше 10 килограммов.

21. Мужские особи летающих соковыжималок отличаются от женских наличием винта 12 на месте резьбы 14, а также внешним видом, менее располагающим к эстетическому созерцанию.

22. Через каждые 50.000 пробега снимите крышку 3, наденьте распределитель 2 на блок 3, закрутите винт 4 на гайку 5 и стукните по всему этому молотком 6.

После этого задумайтесь и спросите себя: «Зачем я это делаю?»

23. Отдельные соковыжималки склонны к философствованию, причем вопрос «Быть или не быть?» они решают обычно диалектически, восклицая: «А ну его на фиг!»

24. Некоторые мужские экземпляры соковыжималок могут проявлять сдержанную агрессию, которая может быть прекращена после удара молотком 6 по распрелительному реле 8.

25. Освоение соковыжималками высшего пилотажа возможно на высоте не более 120 метров при атмосферном давлении согласно таблице 9.

26. Не реже одного раза в полгода рекомендуется водить соковыжималки в музеи или в оперу в целях получения ими положительных эмоций. Юные соковыжималки очень ранимы, и потому запрещается произносить при них невежливые слова. К числу невежливых слов в отношении к соковыжималкам принято относить все слова, кроме «спасибо» и «пожалуйста».

27. Некоторые соковыжималки, особенно модели М-3ю, любят посещать кладбища и кладбищенские территории, но им следует запрещать это во избежании меланхолии.

28. Вес соковыжималки не превышает 25 килограммов, масса же переносимого груза — не больше половины собственного.

29. После прочтения данной инструкции рекомендуется немедленно отправиться в магазин и приобрести летающую соковыжималку, которая может использоваться также вместо домашнего животного при отстутствии последнего или в дополнение к нему.

30. В случае отсутствия средств на приобретение можно поймать дикую соковыжималку с последующим ее приручением, но об этом подробнее читайте в докторской диссертации М. М. Глупкова: «Выжимание соков в истории человечества».

О СРОКЕ ГОДНОСТИ

Где? Рукописи да, хорошие тексты — нет. С другой стороны, всплывают они не сразу, а тогда, когда это нужно. Созвучие всечеловечности. Единое в разном.

* * *

Скорость чтения не равна скорости письма. Автор пишет намного дольше, чем читатель просматривает с затяжным зацепом, поэтому часто те сцены, которые кажутся достаточными бывают излишне кратки, те же, которые при письме производят впечатление, оказываются в самый раз.

* * *

Можно ли сказать новое? Где свежак? Мысль? Идея? Новое в оттенках искренности и глубине переживания. Новый сюжет необходим не больше, чем третий пол, поскольку даже ситуации реальной жизни скучно ограничены. В плане честности же литература еще только стоит в дверях. Искренности всечеловечной.

Искренности мысли, без стирки грязного белья и публичного расчесывания болячек.

* * *

Потребность в логической ассоциации. Дефрагментированное упорядочивание извилин. Детская пирамидка — красный кружок самый большой, синий меньше наверху желтый треугольник. Литературная пирамидка: поэзия (обратный отчет с треугольника) — романтическая проза — романтическая проза с выходом в реализм — реализм — усталость от тяжести крупных жанров — облегчающие конструкции модерна — экспериментирующие течения. Дальше река раздраивается: часть в экспериментальные жанры, часть в реализм, но, учитывая потребность читателя в замедлении, можно предугадать, где потоки сольются. Разумеется, в каждый отрезок есть писатели, работающие на стыке. Т. е. в век прозы — поэты, в век поэзии и бардов — кондовые реалисты, но они в загоне — спрос же на стремнине.

Выживающий эксперимент. Угнаться за спросом нельзя — безуспешная попытка беллетристики. Можно предугадать спрос, оставшись собой и подготовившись к новой волне…

Все в литературе повторяется, как стили в женской моде. Скоро будет спрос на хорошую спокойную прозу. В читателях — а это массово, прокатывается, как чихи в метро — потребность в самоосмыслении. Читатель не понимает себя, но хочет разобраться. Время, отраженное в истинном зеркале — без конечных потрясений и зашкаливших стихий.

* * *

Признано, что существует «золотой век» русской литературы. Это литература от Пушкина до Чехова. Старая шутка про шесть классиков, из которых по общему ограничению числа выскакивают то Лермонтов, то Некрасов. Необходимость дистанции. Тот, кто рядом, не гений. Единственным местом, куда не ходил Иисус была Галилея.

Но нельзя ориентироваться на прошлое. Культура, ориентированная на вчерашний день, мертвая как египетская или греческая. Эта культура словно признает, что времена ее взлета уже позади и в будущем она ничего от себя не ожидает и ограничивается ролью хранителя музейных редкостей, жалкими тенями былого.

Осмысленная потребность в идеале. Так или иначе, а эта тумбочка, этот постаментик в душе все равно не будет пустовать. Пусть же на нее частицу «не» скучно как-то.

* * *

Сознание нуждается в вечных опорах, в непреложных ценностях. Сама возможность того, что то, что он любит и то, во что он верит, смертно и преходяще — кажется кощунственной. По отношению к мелкому, сиюминутному да, но не к тому, что свято.

* * *

Самое страшное открытие после того, что люди смертны.

У каждого произведения, как у всякой жизни, есть свой срок годности. На обложке каждой книги, как на продуктах, можно писать: один год, десять лет сто лет. Если не постареют мысли, мысли вообще долговечная штука, срок годности мысли — тысячелетия — постареет язык и книги придется переписывать другим языком, осовременивать или давать на каждой странице по сто пять сносок. Но тут стареют не мысль и не язык — обваливается все сразу.

Газетная статья — 1 сутки;

Журнальный материал — 1 месяц;

Сельдь атлантическая в масле — см. дату на крышке;

Любовный роман беллетристический — 3–5 лет;

Любовный роман историко-беллетристический 5–25 лет;

Боевик — 10–15 лет;

Фантастика — 15–25 лет;

Реалистическая повесть — 25 лет.

Это не на классику — на рядовой продукт. Указанные сроки приблизительны – это так я их себе внутреннее ощущаю. Допускаю, что к каждой из этих цифр можно прибавить-отнять 5–10 лет. Те произведения, что живут меньше, обычно получают своего читателя сразу. Мотыльковость существования — его краткость и яркость – покеты в метро. Другие, менее массовых жанров, получают его распределенным во времени. Проблема в том, что классика стареет тоже — не стареют глаза которыми мы на нее смотрим.

Не стареет только то, что содержит некую общую правду.

Все, что не имеет выхода на вечность, станет трупьем, если уже не стало.

КОГДА ЗВОНИТ ТЕЛЕФОН…

Когда медсестра склонилась над Михайловым, то обдала его горячим несвежим дыханием. Руки ее дрожали, она бестолково суетилась и попала в вену лишь с третьего раза. Медсестра была неизбежным злом, которое приходилось терпеть – другую было все равно не найти.

Четыре раза в неделю она приходила делать уколы и за дополнительную плату покупала продукты. У нее было серое одутловатое лицо. Брови она зачем-то выщипывала, но зато над верхней губой, ничем не сдерживаемые, топорщились усики. Жалуясь на своего сожителя, она задирала юбку на толстых венозных ногах и с удовольствием демонстрировала царапины и лиловые синяки.

Михайлов подозревал, что медсестра ворует и что хрустальную вазу, о которой сказала, что разбила, она в действительности пропила. Перед тем, как уйти, медсестра стала просить у Михайлова денег. По непонятной причине она подозревала, что у калеки кое-что припрятано.

— Вынужден вас разочаровать. Пенсия двадцатого, — сказал Михайлов. Он всегда выражался немного выспренно, что, помнится, смешило жену.

— Может, из вещей чего-нибудь? — Сиделка забегала глазами по комнате. –

Скажем, шаль. Я там в шкафу видела.

— Вы были в ТОЙ комнате и рылись в ЕЕ вещах? Как вы открыли дверь?

— Ничего я не рылась, просто посмотрела… Уж и посмотреть нельзя… А ключ вы оставили на кухне. Думаю, дай загляну, может, там уже все моль пожрала…

— Верните немедленно ключ!

— Да подавитесь вы! Нате!

Медсестра рассерженно стала заталкивать в сумку железную коробку со шприцами и ампулами.

— И повернется же язык! И это вместо благодарности! Да чтобы я взяла чужое… Все равно все сгниет… Ей на том свете ничего не нужно…

И она ушла, хлопнув дверью…

Легче всего Михайлов переносил одиночество. Тогда пропадало ощущение времени, и вчера смешивалось с сегодня, а сегодня со завтра.

Днем он часами сидел, уставившись в окно, или рассматривал альбом с фотографиями. На фотографиях жена и сын жили, меняли прически и платья улыбались, ходили в цирк, а их могилы уже год как заросли одуванчиками, сквозь которые проступала верхушка креста с надписью: Инв. N 123. В этом было какое-то противоречие, пытаясь осознать которое Михайлов впадал в оцепенение тупое, бездумное и — потому блаженное.

Все зеркала в доме были завешены. Это было первым, что он сделал, когда его выписали из больницы… Он подъехал к большому зеркалу в коридоре подъехал очень медленно: пользоваться каталкой он тогда еще не научился, и с минуту изучал свое отражение: сгорбленный человечек в инвалидной коляске крохотный, занимающий только самый низ зеркала… Плохо зарубцевавшиеся шрамы на щеках от разбившегося стекла, между которыми кустилась густая щетина… Но испугало Михайлова не это: самым страшным была пустота и тишина, надвигавшаяся на него со всех сторон и смотревшая со стен и книжных полок этой некогда полной веселья и счастья квартиры…

Покрывало, которое Михайлов набрасывал на стекло, все время падало, и опять зеркало отражало крохотного человечка с изрезанным лицом.

Вторую комнату Михайлов запер на ключ. Там все осталось так, как было в самый последний день, когда они торопились на дачу — одежда жены на спинках стульев, пересохшие цветы на окнах и разбросанные игрушки сына… Жена и сын погибли сразу, а Михайлов в полном сознании попал в реанимацию со сломанным позвоночником. Лежа на больничной постели, Михайлов десятки раз невольно переигрывал эту ситуацию. «А если бы он затормозил… А если бы вывернул руль…»

В этот было что-то очень скверное и циничное: собирать целый год на «десятку», занимать деньги, выбирать расцветку машины и обивку сидений и этим только приближать день и час, буквально подталкивать себя и близких себе людей к могиле.

Михайлов был за рулем машины, которая через минуту должна была стать расплющенной банкой консервов. Рядом на переднем сидении стоял ящик с рассадой и были свалены в кучу непоместившиеся в багажник вещи. Лена, держа на коленях сына, сидела сзади и рассказывала анекдот, обстоятельно и немного недоуменно как она это всегда делала: «Сидит один мужик на кухне и вдруг слышит, что в его холодильнике что-то звенит. Он открывает холодильник, смотрит, а там телефон…» Анекдот так и остался недосказанным, но Михайлов часто пытался угадать, чем он мог закончиться. Почему-то ему казалось, что это важно.

По ночам часто повторялся один и тот же сон. Лена стоит на пригорке возле реки или озера. Лицо ее напряжено и руки прижаты к груди. Она одета в водолазку и джинсы, те самые, что были на ней в последний день. Лена не любила всякой хитрой женской одежды и косметики, требующей времени. Даже волосы она всегда стригла коротко, по-мальчишечьи, что ей, впрочем, шло. Ну так вот сон… Рот Лены растягивается в крике, но слов нет — их сносит ветром, хотя самого ветра тоже, в общем-то, нет. Кажется, что Лена кричит ему что-то очень важное. Михайлов во сне пытается подойти к жене, но не может: ноги вязнут в чем-то, что не дает ему ступить и двух шагов.

Нельзя сказать, чтобы Михайлов верил в сны. Но боль в изувеченном теле внутренние страдания и одиночество пробуждали у него ощущение нереальности окружающего мира, и бывали моменты, когда он плохо различал, где сон и где явь. Потом, в минуты пробуждения обыденного сознания, он говорил себе: «Все объяснимо. Дело в том, что я болен… Я боюсь увидеть этот сон, думаю о нем безостановочно и, как следствие, он снится мне ночью. Так часто бывает и это нормально. Я не сумасшедший, а если даже и сумасшедший, но это уже не важно.»

Много ночей подряд повторялся изнуряющий сон, когда по движению губ жены он напрасно пытался разобрать слова, но потом… потом все изменилось.

Михайлов увидел другой сон, очень короткий и яркий. Семь легко запоминающихся чисел, составленных из гимнастических обручей.

0000000.

Проснувшись, Михайлов долго лежал не шевелясь и не пытаясь перебраться в инвалидную коляску.

Конечно, это всего лишь сон, бессмыслица, верить ему нельзя. Но… могло ли это число что-нибудь значить?

0000000 — Семь раз ничего… Семь цифр в телефонном номере.

Михайлов придвинул к себе телефон, набрал бессмысленный номер и стал ждать. 000 00 00. Прошло несколько секунд. Ничего не происходило. Телефон только потрескивал. Гудков не было. Михайлов подождал с полминуты и решил уже повесить трубку. Он уже протянул руку, чтобы нажать на рычажок, ему даже показалось, что он нажал на него, но вместо длинного гудка он вдруг услышал в трубке голос. Михайлов даже испугался. Ведь не было никаких гудков! Но медленно поднес трубку к уху.

— 000 00 00. Вас слушают, — голос на том конце провода звучал устало. — Вы набрали 000 00 00. Говорите.

— Простите, я не знаю… Куда я попал? Не было гудков и я… — нерешительно произнес Михайлов.

— Вы попали туда, куда звонили. Служба 000 00 00. Чем можем быть полезны?

— Видите ли… — начал было Михайлов, но тут вдруг осознал всю незатейливую нелепость ситуации. Не мог же он сказать, что номер телефона приснился ему во сне. Тогда бы с ним просто не стали разговаривать.

— Может быть, я ошибся номером…

— Не думаю, — голос в трубке звучал иронически, — Не думаю, что сюда можно ошибиться номером. Можно звонить 02 и попасть 01, но семь раз набрать 0…

— Но такого номера нет! Я учил физику и…

— Если учили, зачем тогда было звонить?

— Не знаю… А что это? куда я попал?

— Как? Даже не знаете куда попали?

— Нет.

— Странные, однако, нравы… Это хранилище.

— Книгохранилище?

— Не совсем, — сказал бесполый голос, — Это хранилище душ.

— Что? Что вы сказали?

— Хранилище душ… Что же тут непонятного? — голос был бесконечно терпелив.

— Место, где хранятся души. Я думал, вы знаете. С кем из так называемых «усопших» вам хотелось бы поговорить?.. Алло, алло…

Михайлов осторожно положил трубку, потом взял телефонный аппарат и швырнул его через всю комнату в стену… Какая грязная шутка! Но откуда тот человек знал, что ему позвонят? И странный телефонный номер и то, что не было гудков и его навязчивая идея — все это было совершенно необъяснимо.

Михайлов выдержал час, потом поднял с полу телефон. После падения у аппарата отбился край, торчали какие-то провода, диск западал. Но телефон работал.

000 00 00.

— А, это вы, — сказал голос еще до того, как Михайлов успел произнести хотя бы слово, — Я знал, что вы перезвоните. Зачем было так переживать? Так с кем из умерших вы хотели бы поговорить?

— Что все это значит? Если это шутка, то я…

— А вас, должно быть, пугает слово «умерших»? — догадался его собеседник.

— Ну так это я так, для ясности. Если хотите, можем назвать их… м-м… усопшими, или душами на хранении, или успокоившимися…

— Успокоившимися?

— Видите ли, это зависит от характера смерти… — голос явно был рад поболтать. — Была ли она своевременной или нет. Спичку можно задуть, едва она разгорелась или дать ей самой догореть до конца. Во втором случае смерть можно считать своевременной. Я тут что-то разболтался, но вы представить себе не можете, как редко нам звонят… Кстати, вам никогда не приходило в голову, что склероз и маразм противоречат бессмертию души? То есть человек еще жив, а уже начинает по порядочку все забывать. Вначале забывает свой сегодняшний день потом вчерашний, потом у него остается только отрывочные воспоминания из юности, потом он тихонечно впадает в детство и готово… А все потому, что память смертна и живет она не так уж и долго… Наши души, как школьная доска сотрешь мел и начинай писать заново… — голос в трубке звучал убеждающе, но несколько лениво.

— Но как же те, кто умер молодыми… Они не забывают?

— Совершенно верно, — подтвердил голос, — Очень глубокое наблюдение. Они не забывают, пока не пройдет определенное время. Память нельзя стереть, но она через некоторое время исчезает сама по себе… Все это время души хранятся здесь, поэтому они и называются душами на хранении. Они проходят как бы искусственный цикл жизни, хотя почему искусственный? Они живут, как будто и не умирали вовсе. То есть, если, скажем, у вас умер семилетний малыш и произошло это три года назад, но теперь ему десять и он перешел уже в четвертый кажется, класс. Или сейчас нет четвертого? Сложновато уследить за временем.

— Нет, нет, не верю. Вы все лжете! — Михайлов хотел крикнуть, но у него вышел лишь громкий шепот.

— Ну так повесьте трубку. В конце концов это вы нам позвонили…

— Но как это все возможно?

— Долго объяснять. Здесь все не так, как можно себе представить. Впрочем у вас еще будет время все это узнать. Очень много времени. Значительно больше чем можно вообразить.

— Не верю… это не может быть правдой.

— Правда-неправда, какая разница? Главное, что это есть.

— Нет!!!

— Тогда верьте, что это неправда, но верьте… Впрочем, я знаю, как вас убедить. До чего же трудно разговаривать с теми, которые воображают себе, что страдают… Знали бы вы, что такое настоящее страдание! — голос зазвучал менторски. — Ладно, я сейчас соединю вас с вашей женой. Фамилии можете не говорить. Здесь не справочная.

— Подождите… — начал было Михайлов, но трубка уже молчала. Потрескивание и тишина. Потом он услышал женский голос, голос, который он почти успел забыть…

— Алло, солнышко, это ты? С работы? А я только-только усадила Кольку за уроки. Отлынивает, поросенок… В субботу родительское собрание, опять будут деньги собирать. Нет, чтобы учить, они деньги собирают: на сторожа, на ремонт.

Не сходишь? Что там у тебя хрипит? Здесь какая-то ерунда с телефоном. Я вызову мастера, хорошо?

— Лена, ты жива? — спросил Михайлов. В тот момент удивление еще не пришло.

— Постучи по чему-нибудь твердому… Ты что, выпил? Не вздумай садиться за руль! Помнишь тот грузовик, что пролетел совсем близко? Будь осторожнее. Ну пока… Передавай там от меня привет.

Раздались короткие гудки, а потом без перерыва в трубку опять вклинился тот прежний голос. Вклинился так быстро, что стало ясно: подслушивал.

— Ну что убедились, что я прав? Смерть — штука относительная. С другой стороны…

— Я еще хочу переговорить с женой, — упрямо сказал Михайлов.

— Не стоит, — сказал голос, — Потом трудно будет остановиться. К тому же может возникнуть неприятная ситуация, когда тот, кого ваша жена считает своим мужем, вернется домой и она спросит его, почему он звонил через каждые пять минут и нес какую-то околесицу…

— Тот, которого она считает своим мужем?

— Ага, ваша копия, но только избежавшая тогда аварии.

— Моя копия?

— Что-то туго вы соображаете. Все же проще пареной репы. Ваша жизнь с вашей женой продолжается и она не менее реальна, чем ваша. У вас растет сын и вы знать не знаете никаких потрясений… В будущем вас ждет хэпи энд в очень преклонном возрасте после склерозов и маразмов на руках у скорбящих детей и внуков.

— Но почему я тогда остался жив? Ведь там, на месте этой копии, если это правда, мог быть и я, — спросил Михайлов.

— Не могли… — сказал голос, — У вас другая судьба…

— Гнить до конца своих дней в инвалидной коляске без прошлого и без будущего? — крикнул Михайлов и почувствовал себя совершенно разбитым и опустошенным.

— Не угадали… — на другом конце провода послышался смешок, — И эта судьба не ваша…

— А какая? Какая моя?

Короткое молчание.

— Вы займете мое место, место голоса в трубке, и будете ждать следующего звонка. Ждать придется долго, очень долго, можете поверить… Занятие несколько однообразное, зато у вас будет целая вечность, чтобы подумать о том о сем… Вы сможете сделать все для других, но ничего для себя… Странненькая такая ситуация… Вроде того анекдота про двухметровую вилку, которой можно накормить ближнего, но нельзя поесть самому. Не слышали?.. Вы можете отказаться, но подумайте сами…

* * *

Михайлов сидел в своем кресле, закрыв руками лицо и слушал, как звонит телефон. Он не умолкал, хотя трубка лежала на полу и провод был перерезан ножницами в нескольких местах. Его механические, прежде лишенные всякого выражения звонки сливались в единую мелодию. Михайлов знал, что пройдет всего минута и он поднимет трубку, не сможет не поднять…

Когда на другой день медсестра открыла своим ключом дверь, то обнаружила пустую коляску. Тощий калека с изрезанным лицом исчез…

Поиски ни к чему не привели. Соседи помнили только, что в ночь его исчезновения бесконечно звонил телефон…

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР

МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ

В 971 году во время славного похода на болгар дружина русского князя Святослава оказалась окруженной под крепостью Доростол превосходящими силами греков. Против каждого русича было по несколько врагов, а новые неприятельские силы все продолжали пребывать.

Все выходы к Дунаю были отрезаны греческими огненосными кораблями преграждая путь маленьким ладьям, на которых перемещались воины Святослава.

Не видя иного выхода, русичи затворились в Доростоле, приготовившись сражаться до конца.

— Деды и отцы наши завещали нам храбрые дела. Станем же крепко. Нет у нас в обычае спасать себя постыдным бегством. Или останемся живы и победим или умрем со славою. Мертвые сраму не имут, а убежавши от битвы, как покажемся людям на глаза? — ободрял свою дружину князь Святослав.

Долгие дни сражались русичи с превосходящими греческими ратями и, хотя полегли во множестве, но не запятнали себя бегством. Под конец, видя, что не в силах они совладать с русскими, греки стали предлагать им почетный мир.

Зная, что дружина его мала и истощена долгими боями, Святослав принял мир согласившись покинуть Доростол и возвратиться назад на Русь.

Встреча русского князя и греческого императора должна была состояться в оговоренном месте на берегу Дуная.

Греческий император Цимисхий прибыл на встречу верхом, в позолоченной броне, сопровождаемый отрядом всадников в великолепных доспехах. Сидя в седле разодетый греческий царь с удивлением наблюдал, как от берега, занятого русскими ратями, отделяется и направляется к нему небольшая ладья.

Всматриваясь в одежды гребцов, он старался по роскошеству их определить Святослава, но не мог.

— Где же сам князь русский? Неужто не дерзнул он явиться? — пораженно обернулся Цимисхий к свите.

— Не знает Святослав страха. Там, на ладье, среди остальных увидишь его, – с поклоном отвечал один из греческих воевод, лично сталкивающийся со Святославом в бою.

Присутствующий при встрече греческий летописец Лев Диакон торопливо, чтобы не забыть после, надиктовывал приставленным к нему писцам:

— Пишите быстрее, не мешкайте!.. «В это время Святослав переезжал реку в простой скифской ладье и, сидя за веслом, работал наравне с прочими, без всякого различия. Видом он был таков: среднего роста — не слишком высок, не слишком мал; с густыми бровями, с голубыми глазами, с обыкновенным носом, с бритой бородой и с густыми длинными усами. Голова у него была совсем голая; только на одной ее стороне висела прядь волос, означающая знатность рода, шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и суровым. В одном ухе у него висела золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами, с рубином посредине. Одежда на нем была белая, ничем, кроме чистоты, от других не отличная. Поговорив с императором о мире, сидя в ладье на лавке, он переправился обратно.»

Погрузившись со своими воинами в челны, Святослав поплыл домой, в Киев.

Веря заключенному миру, он не подозревал, что хитрые греки тайно послали предупредить печенегов, давних врагов Руси.

«Вот идет Святослав домой с малой дружиной, взявши у нас, греков, многое богатство и налоги бесчисленные», — сказали они печенегом.

Жадные до добычи печенеги во главе с князем своим Курей, убедившись, что дружина Святослава невелика, напали на нее на днепровских порогах и перебили всю вместе с князем Святославом.

Так погиб этот величайший из князей-воинов Древней Руси.

Из черепа Святослава печенежский князь Куря повелел изготовить себе чашу оковав ее серебром, и пил из нее, говоря: «Ни за что не победить бы нам русичей, кабы не были силы их истощены греками».

* * *

После Святослава осталось три малолетних сына. Ярополк сел на княжение в Киеве, Олег — в земле Древлянской и Владимир — в Новгороде.

Владимир, Ярополк и Олег были еще малы и не могли сами управлять русской землей, а потому все дела за них решали воеводы. Вскоре воеводы не поладили между собой. Началось кровавое междуусобие, и случилось так, что Ярополк убил Олега.

Ужасное известие это поразило юного князя Владимира и, собрав рать, он выступил на брата. Вскоре Ярополк, преданный воеводой своим Блудом, был заколот двумя варягами, а князь Владимир стал единственным правителем земли русской.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕРЕВЯННОГО ИСТУКАНА

С малых лет князь Владимир тянулся сердцем к Богу. Однако не ведал он тогда Бога истинного, как не ведала его и вся языческая Русь. А потому Владимир, вместе со всей могучей своей дружиной, был усердным язычником.

Введенный в заблуждение волхвами, утверждавшими, что их грозные боги дают победы оружию русскому, он поставил множество истуканов, кумиров и капищ Дажьбогу, Стрибогу, Хорсу, Мокоши и многим другим языческим божествам.

Кроме того, на холме рядом с княжеским теремом своим установил он огромного бога Перуна, вытесанного из целого дуба, с вызолоченными усами.

Многие жертвы, в том числе и человеческие, приносились Перуну после каждой большой победы.

А таких побед было множество. При храбром Владимире, как и при отце его Святославе, счастье как никогда сопутствовало доблестному русскому оружию.

В первые же годы своего княжения Владимир очень удачно разбил гордых поляков, отвоевав у них Переямышль, Червень и другие города, где сидела Червонная Русь, и присоединил их к владениям русской земли.

Когда поднялись вятичи, князь Святославич усмирил и их и заставил платить себе дань.

Не успела Русь насладиться миром, как восстали радимичи. Владимир выслал против них воеводу по прозвищу Волчий Хвост, который на голову разбил радимичей на реке Пищане. Долгое время после того на Руси насмехались над жителями тех мест, говоря, что они «волчьего хвоста» боятся.

В 983 году доблестная рать князя Владимира отправилась походом на ятвягов.

Князь ехал впереди большой своей дружины, с которой вместе он составлял почти одно целое. Ничего не жалел Владимир для дружины своей. Как-то раз подпившие на пиру дружинники стали роптать на князя, говоря: «Горе нам, едим мы деревянными ложками, а не серебрянными!»

Услышав о том, Владимир немедленно велел сковать дружине своей серебряные ложки, молвя: «Серебром и золотом не соберу дружины, а дружиной сыщу и серебро, и золото, как и дед, и отец мои доискались дружиной и золота, и серебра».

Ятвяги напали внезапно, едва передовой полк русичей вошел в дубраву.

Конский храп. Дикие крики и сотни темных фигур, отделившихся вдруг от кустарника и хлынувших из глубокого оврага, пересекающего местность.

— Засада! — крикнул скакавший впереди всех Ратмир.

— К бою, братья! Берегите, князя! — крикнул Добрыня и, выхватив меч бросился на помощь к Владимиру.

Святославичу, отражавшему атаку сразу трех ятвяжских воинов, приходилось туго. Лишь крепкий греческий панцирь спас его от метательного копья. Не вмешайся Добрыня, зарубивший одного из нападавших и схватившийся со вторым сложил бы юный князь голову.

Добрую половину боя ятвяги теснили русичей, осыпая их стрелами и камнями из пращей. Один за другим, как подрубленные дубы, падали вокруг Владимира самые надежные его дружинники. Вот со стрелой в горле упал Ратмир, вот схватился за рассеченную камнем щеку Добрыня, а вот и конь самого Владимира раненый копьем, захрипев, шарахнулся и осел на передние ноги.

— Неужто конец? — мелькнуло в мыслях у князя, но не давая себе отчаяться он перескочил на другого коня и продолжил бой, воодушевляя свою дружину.

Окруженные русичи рубились отчаянно, в одиночку бросаясь на целые отряды ятвягов. Однако те давили числом, и княжеская дружина неуклонно таяла. Вот упал Симон, вот великан Сфенкел, погнавшийся за ятвягом, вместе с конем рухнул в искусно вырытую яму.

Перед мысленным взором Святославича мелькнул на миг огромный деревянный Перун с серебряной головой и позлащенными усами.

— Помоги, Перуне, сохранить дружину! Принесу тебе богатые жертвы! – взмолился мысленно Владимир.

Но тщетна была его мольба. Не услышал князя золотоусый языческий болван.

Сотнями гибли русичи. Повисали на них ятвяги, стаскивали с коней, били дубинами, копьями. Всё меньше оставалось дружины у Владимира.

Святославич сам не знал, отчего вспомнил он вдруг строгий лик на потрескавшейся доске, которому молилась бабка его Ольга, одна из первых на Руси христианок.

— Помоги тогда Ты, Бог моей бабки, раз Перун не может! Яви чудо! — крикнул горячо Владимир.

И — произошло чудо. Внезапно без видимой причины отряды ятвягов дрогнули и, не выдержав натиска русичей, обратились в бегство, стремясь затеряться в густой дубраве. Дружина Владимира преследовала отступавшего врага, разя его мечами.

Победа была полной. Разбив ятвягов, дружина вернулась в Киев с богатой добычей и множеством пленных.

Князь Владимир был задумчив и, хотя продолжал вести прежнюю языческую жизнь, нередко вспоминал тот случай на бранном поле.

А тут еще произошло событие, оставившее в непробудившейся до конца душе князя глубокий след.

КРОВАВЫЕ УСЫ ПЕРУНА

Считая, что победой над ятвягами русичи обязаны Перуну, волхвы решили почтить своего истукана принесением ему человеческой жертвы.

— Кинем жребий на отрока и на девицу — на кого падет, того и заколем мы в жертву Перуну, а их кровью вымажем ему усы. Насытится Перун и будет давать нам новые победы, — говорили волхвы.

Жребий был брошен и пал на юного отрока — варяга. Звали его Иоанн. Он был единственным сыном отца своего Феодора. Оба они — и Феодор, и Иоанн были христианами, что особенно раздражало волхвов. Именно потому волхвы и выбрали в жертву Иоанна, подстроив жребий.

— Идите и приведите нам отрока! Так пожелал Перун! — беснуясь, кричали волхвы.

Посланцы волхвов отправились на двор к Феодору и заявили ему, что хотят взять его сына и заколоть перед истуканом с золотыми усами.

— Гордись, отец, его выбрал сам Перун! Дух твоего сына будет прислуживать ему в загробном мире. Выдай нам сына и мы уйдем!

— Не отдам вам Иоанна! Ваши боги — не боги, а деревяшки. Они не едят, не пьют и не говорят, на что им мой сын? Разве не знаете, что ваши истуканы вырублены топором из стволов и обтесаны? Не боги они, а бесы! Истинный же Бог один — это он сотворил все в мире и самого человека по образу и подобию своему.

Разъярились волхвы, когда услышали такой ответ. Двое их посланцев оттолкнув Феодора, хотели схватить Иоанна, но отважный варяг выхватил меч и стал оборонять сына. Посланцы, выкрикивая угрозы, отступили. Вскоре подосланная волхвами толпа ворвалась во двор.

Феодор с Иоанном укрылись на втором этаже хором.

— Отдай сына, и сам уцелеешь! — кричали волхвы.

— Не отдам! Если ваш Перун всемогущ, то пускай явится за ним и сам возьмет моего сына! Зачем же мешаете ему? — решительно отвечал христианин.

— Не слушайте его, киевляне! Разве не видите, что он оскорбляет наших богов? Бросайте факелы! Жгите христиан! — завопили в испуге волхвы.

Полетели факелы. Деревянные хоромы вспыхнули, занявшись сразу с нескольких концов. Ворвавшись внутрь, разъяренная толпа растерзала Иоанна и Феодора.

Узнав о том, как погибли варяги, загрустил князь Владимир. Зорким своим сердцем почувствовал он, что боги языческого пантеона не больше, чем позолоченные истуканы. Однако истинный Бог тогда не был ему ведом. Душа киевского князя страдала, искала, но все еще не видела истины.

ЧЬЯ ВЕРА ЛЮБА БУДЕТ, ТУ И ПРИМЕМ

Как-то во время пира, когда, напрасно пытаясь развеселить Владимира носились перед ним пестрые скоморохи, к Святославичу подошел дядя его –

Добрыня, родной брат матери Владимира Малуши. Был Добрыня старшим воеводой княжеским. С детства пестовал он Владимира и воспринимал боль его как свою.

— Позволь спросить тебя, княже… Давно уже вопрос этот покою мне не дает.

— Спрашивай!

— Отчего невесел ты? Какую думаешь думу? Дружина твоя сильна, границы крепки. Народ русский хвалу тебе воспевает, ибо вновь вернул ты ему покой и мир, — продолжал Добрыня.

Владимир нахмурился, испытующе взглянув на дядю. Поймет ли тот его? Не осудит?

— Не верю я истуканам, дядя, — сказал он отрывисто. — Видно, правду говорят мудрые греки: не более в них истины, чем в колодах деревянных. Позор народу нашему пням поклоняться и жертвы им приносить. Нужна нам иная вера.

Серьезно выслушал его Добрыня и, как в детстве, когда Владимир был еще несмышленым отроком, дал дельный совет:

— Ты погоди, князь, отказываться от истуканов. Это всегда успеется. Прежде узнаем, какая у кого вера. Много у нас в Киеве торговых гостей — есть и магометане, и хитрые иудеи хазарские, и латинской веры люди, и премудрые греки. Их и расспросим.

Полюбился Владимиру совет Добрыни.

— Быть по сему! Вели купцам заморским: как в другой раз на Русь поедут взяли бы с собой ученых людей. Пусть расскажут нам ученые мужи о своей вере.

Чья нам люба будет, ту мы и примем со всем нашим народом.

Прослышав об этом, к Святославичу стали прибывать мудрецы, уговаривая славного русского князя перейти в их закон.

Первыми пришли камские болгары.

— Ты князь великого народа, а истинный закон тебе неведом. Образумься же и служи Магомету. Нет веры правильнее, чем магометанство, — сказали они.

— Во что же вы верите? — спросил Святославич.

— Нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет — пророк его. Учит нас Магомет:

творите обрезание, не ешьте свинины, а по смерти пророк даст каждому до семидесяти прекрасных жен.

Не понравился князю Владимиру такой закон и стал думать он, как отослать магометан.

— Правду ли говорят купцы мои, что по вере вашей нельзя вина пить? – спросил он.

— Правда.

— Что ж молчите о том? Нет, не люба нам такая вера. Руси есть веселие пити, не может она без того быти…

Ушли ни с чем магометане, и уйти-то даже не успели, а в дверях гридницы уже выросли немцы-католики.

— Ну а вы-то пьете вино? — улыбнувшись, спросил у них Святославич.

Переглянулись красноносые немцы.

— Веруем мы в пощенье по силе. Если же кто пьет и кто ест — то все во славу Божию, как учил нас Павел.

Нахмурился Владимир. Не показалась ему вера католическая.

— Ступайте домой, немцы. Не приняли отцы наши вашей веры, не примем и мы.

Хотим поклоняться Богу истинному, но не папе римскому.

Едва ушли ни с чем посрамленные немцы, а в гридницу уже чванные хазарские евреи входят. Хотят они сразу посрамить веру христианскую и говорят, что верят христиане в того, кого они распяли и смерти позорной на кресте предали.

— Ну а вы во что веруете, иудеи? — спрашивает Святославич.

— В единого Бога Авраамова, Исаакова и Иаковлева.

— А закон у вас какой?

— Обрезание, заячины не есть, свинины, субботу хранить, — отвечают раввины.

Усмехнулся русский князь.

— Почти как у магометан. Ну а где земля ваша?

Смутились иудеи.

— Земля наша в Иерусалиме. Но наш Бог прогневался на наших отцов и отнял у нас землю, а нас изгнал и рассеял по миру.

Осерчал Владимир.

— Как же вы, иудеи, других учите, если до того прогневали Бога, что лишил он вас земли и рассеял по чужим странам? Ступайте и не приходите больше! – приказал он.

Через несколько недель прибыло в Киев пышное посольство от греков из Константинополя. Благодушно принял Владимир послов.

— А вы, греки, во что веруете?

— Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного…

Задумался Владимир. Вспомнил он мученический конец Феодора и Иоанна вспомнил, что и бабка его Ольга, и многие славные мужи русские были православными христианами, но все равно сомневался еще Святославич.

— Говорили мне евреи: греки, мол, в того веруют, кого они на кресте распяли и позорной смерти предали. Верно ли это? Мыслимо ли то, чтобы всесильный Бог позволил распять себя иудеям, ибо захотел бы и взглядом одним обратил палачей своих в пепел?

С достоинством склонил голову греческий посланец.

— Воистину в Того веруем, ибо так учили и пророки: один, как Господу нашему суждено родиться, а другие — что быть Ему распяту и погребенну, а в третий день воскреснуть и взойти на небеса. Евреи предавали таких пророков избиению, но всё равно сбылось по их пророчеству. Воскрес Иисус и взошел на небеса к Отцу своему. Хотели евреи предать Его позору, а послужило это лишь к славе Его великой.

Полюбился этот ответ князю Владимиру и попросил он грека рассказать о его вере. Долго говорил грек. Поведал он князю о сотворении мира, о гордости и высокоумии сатаны и низвержении его с неба. После рассказал об Адаме и Еве и их грехопадении, об изгнании из рая, об убийстве Авеля Каином, о грехах людских и о том, как забыли они Господа, о наказании потопом и обо всем, что было на земле до пришествия Господа нашего Иисуса Христа и вознесенья его.

Внимательно выслушал Владимир мудрого грека.

— Узнал я от тебя о том, что было. Теперь же скажи, что будет. Ведаешь ли о том?

— Поставил Господь один день, когда придет Он со славой судить живых и мертвых, и не будет конца Его Царствию. Воздаст Он всем жившим и живущим по их делам и праведные отправлены будут в рай, а грешники обречены на муки вечные.

Сказав так, показал грек Владимиру полотно, на котором изображено было судилище Господне. Сидит на престоле Господь Вседержитель. По правую руку в великом веселии идут в рай праведники, по левую же руку с плачем и стенанием шествуют грешники в вечную муку.

Долго смотрел русский князь на это полотно.

— Хотел бы я, чтобы народ мой был с теми кто справа, а не с теми, кто слева, — молвил он тихо.

— Если желаешь быть с праведными, то крестись, — твердо сказал ему грек.

Эти слова глубоко запали Владимиру в душу, однако он не дал сразу согласия.

— Подожду еще немного! — ответил он, отпуская греческих послов в Константинополь.

Вскоре Святославич созвал на совет старшую дружину и многих из славных мужей киевских и сказал им:

— Ведайте же: были у меня болгары-магометане, говорили со мной… Нет у них веселия в законе, страх один. Были латиняне… После приходили иудеи и ругали все законы, кроме своего. Нет чести в таком хулении. Были наконец и премудрые греки. Говорили: если кто примет нашу веру и будет праведен, тот хоть и умрет, да после встанет. Полюбился мне, мужи киевские, больше иных закон греческий.

Отвечали князю осторожные киевские старейшины:

— Сам ведаешь, Святославич, разве кто на торгу свое ругает? Все только расхваливают, и ни один своего не хулит. Если хочешь узнать доподлинно у кого какой закон, давай пошлем мудрых мужей наших по свету: пускай своими глазами посмотрят они на те веры и обычаи их. Не дело заглазно одним послам лишь верить. Кто знает, правду ли они молвили?

Понравилась князю эта речь.

— Разумно говорите, киевляне. Быть по сему. Отправим мы десять мужей опытных прежде к камским болгарам, от болгар к немцам, а затем к грекам.

Пускай посмотрят они, как служат в тех странах своему Богу, а, вернувшись, нам поведают.

В тот же день выбрано было десять смышленых мужей и отправились они из Киева в иные земли.

«ВЗЯЛ Я ГОРОД ВАШ СЛАВНЫЙ МЕЧОМ МОИМ»

Когда посланные мужи вернулись, Владимир вновь созвал киевлян и старшую дружину на совет.

— Говорите, что видели, в каких странах были, — велел он прибывшим.

Низко поклонились ему посланные мужи.

— Прежде иных были мы у болгар, видели как служат Аллаху магометане. Сидят они в храме своем без пояса, то и дело простираясь ниц, а, вставая, озираются как безумные. Нет добра в их законе… Следом за болгарами были мы у немцев.

Нет у латинян лепоты в службе, нет щемления сердечного, не полюбилось нам служенье их. Недолго пробыли мы у немцев — собрались, отправились к грекам.

— Видели ли вы, как служат Богу греки? — с волнением спросил Владимир.

— Видели, Святославич! Такая красота у них в храме, что словами передать того не умеем. А служба у них такова, что казалось нам, будто сам Бог сошел к храм и стоит там промеж священниками. Вовек, до последнего дыхания, не забыть нам того. Всякий, кто вкусил сладкого, не захочет уже горького, так и мы не хотим боле оставаться в язычестве. Не люба нам иная вера, кроме греческой.

Помолчав, повернулся князь к боярам и старшей дружине:

— Что скажете о том, мужи? По сердцу ли вам вера греческая, православная?

— По сердцу, Святославич, — отвечали бояре. — Коли дурен был бы закон греческий, не приняла бы его бабка твоя княгиня Ольга, мудрейшая среди всех женщин русских.

Увидев единство во всех мудрых мужах киевских, князь Владимир обрадовался.

— Быть по сему. Где же примем крещение? — спросил он.

— Где тебе будет любо, — ответила ему верная дружина.

* * *

Вскоре после того, в 988 году, случились у русичей разногласия с греческим городом Корсунем. Корсунский наместник нанес несправедливую обиду киевским торговым людям, и князь Владимир решил наказать его за это. Не в обычаях русичей было прощать обиды. Оскорбление одному было оскорблением всем.

Собрав большое войско, русичи осадили Корсунь и стали под ней укрепленным лагерем. Стенобитных орудий у них с собой не было, и, чтобы войти в город князь Владимир велел насыпать у стен Корсуни земляной вал. Однако замысел этот не увенчался успехом, поскольку жители провели со своей стороны подкоп и выбирая ночами землю, которую насыпали русичи, разносили ее потом по городу.

Безуспешная осада затягивалась. Греки со стен Корсуни насмехались над русичами почти безнаказанно: мощные укрепления города делали штурм бессмысленным.

Осаду пришлось бы снять, если бы среди корсунцев не отыскался друг русских по имени Настас. Этот Настас поднялся на стену и, привязав к стреле записку пустил ее в русский стан. На свернутом пергаменте было написано: «Князь!

Перекопай и перейми воду из колодца, который лежит от тебя к востоку. Вода из этого колодца по трубе идет в город. Нет в Корсуни иных колодцев, кроме этого».

Метко пущенная стрела вонзилась неподалеку от высокого шатра Владимира.

Поутру Добрыня нашел ее и принес князю. Когда прочитали ему письмо обрадованный Владимир радостно воскликнул:

— Если случится так, что от этого Корсунь сдастся, то будет это знамение чтобы мне и народу моему креститься!

Вскоре вода из колодца была перекопана и отведена в другое русло.

Защитники города стали страдать от жажды и через несколько дней открыли ворота. Русские рати вошли в город и заняли его.

Вступив в город, Владимир тотчас отправил послов к греческим царям Василию и Константину с такой грамотой: «Город ваш славный взял я мечом моим. Слышал я, что есть у вас сестра девица Анна умом светла и лицом прекрасна. Отдайте ее за меня и уйду я из Корсуни, а коли не отдадите, то и с Царьградом вашим то же сотворю, что ныне с Корсунью».

Зная, что не сравниться им с Владимиром отвагой и силой бранной, ибо была в ту пору в греческой зеле большая смута, опечаленные греческие императоры отвечали:

«Не дело девице христианке становиться женой язычника. Коли крестишься ты и единоверен будешь с нами — отдадим тогда тебе сестру. Если же язычником останешься, то лучше мы в бою все до единого поляжем, чем душу нашу на вечное мучение предадим.»

Полюбилась князю Владимиру эта речь. Увидел он, что словно сила чудесная направляет его к крещению.

— Добрыня, зови писцов! Пускай пишут ответ императорам греческим:

«Давно положил я на сердце креститься. Люба мне вера ваша православная и служение. Пускай священники ваши, что придут с Анной, крестят меня».

Обрадованные таким ответом, Константин и Василий стали убеждать свою сестру идти за Владимира. Девушка, печалясь, плакала, представляя себе поездку на Русь точно ссылку либо заточение. Ей не хотелось навек отправляться в чужую землю и становиться женой грозного князя русов.

Наконец, поддавшись на уговоры, Анна сказала братьям:

— Согласна я идти за Владимира. Верю я, затем совершается этот брак, чтобы Русь посредством того приняла веру истинную и обращена была на покаяние. Много бед до сего времени причиняла Русь грекам. Может хоть так смилостивится она над нами?

— Верно сказали князю русов: не только лицом прекрасна ты, но и умом светла, — отвечали ей братья Константин и Василий.

Вскоре в сопровождении священников, провожаемая плачущими братьями и всем двором Константинопольским, Анна села на корабль и поплыла морем в Корсунь.

Попутный ветер туго натягивал паруса, стремительно направляя корабли греков к Корсуни. Пораженные матросы говорили, что никогда прежде не доводилось им плавать столь скоро, не имея в пути задержек.

«Не плачь, не убивайся, девица! Сам Господь наш торопится свести тебя с женихом твоим, чтобы крещена через то была Русь языческая доселе,» — утешали Анну бывшие с нею священники.

КРЕЩЕНИЕ РУСИ

В то время, как корабль с греческой царевной Анной и священниками приближался к Корсуни, Владимир захворал глазами и так сильно, что едва мог видеть. Тому, кто вернет князю зрение, обещана была большая награда. Многие искусные греческие лекари пытались вылечить князя, но все было тщетно.

Прибыв в корсунский порт, царевна Анна узнала о болезни своего жениха и послала сказать ему, что если он хочет прозреть, то должен, не мешкая больше креститься. Получив такую весть, Владимир сказал:

— Если так случится, что я прозрею, то воистину велик будет Бог христианский.

Вскоре в главном храме епископ Корсунский с прибывшими из Царьграда священниками после оглашения крестил великого русского князя. При крещении Владимир был наречен христианским именем Василия. И произошло чудо. В момент когда на него возложены были руки, Владимир внезапно прозрел, в чем и он сам и все бывшие с ним увидели несомненное соизволение Господне.

Вскоре после венчания князь Владимир в славе великой, торжественно провожаемый всем народом корсунским, покинул греческий город. Вместе с князем и его верной дружиной на Русь отправлялись княгиня Анна и верный Настас приславший на стреле записку. Кроме того в Киев отбывал и поставленный над Русью епископ Михаил, родом грек, и многие священники со всем потребным для богослужений и совершения таинств, а также части мощей святого Климента и Фифа — верного ученика его.

Сам же город Корсунь отдан был Владимиром обратно греческим царям Константину и Василию как «вено», или выкуп за невесту. Платить такой выкуп издревле было в обычае русичей.

Вскоре Владимир с дружиной и спутниками своими вошел в Киев. Все жители от мала до велика высыпали на улицы, приветствуя своего князя-защитника. Вместе с другими встречал его и отрок Яшка. Долго бежал Яшка за княжеским конем, пока не въехал Святославич в ворота городища.

Прибыв в Киев, Владимир немедленно приказал очистить его от идолов и языческих капищ.

— Да не будут сии болваны осквернять более нашу землю! — сказал он Добрыне.

Добрыня, вместе с Владимиром принявший святое крещение в Корсуни набычившись, смотрел себе под ноги. Как и Святославич, он понимал, что уничтожить языческих болванов, в которых верят многие русичи, будет совсем непросто. Много прольется слез.

— Сотворю по воле твоей, княже, — сказал Добрыня.

* * *

Днем позже по всему Киеву, на всех крупных площадях его, запылали костры.

Одних идолов сжигали, других секирами разрубали на части.

Причитали, шипели, угрожали вохвы, хватались за своих деревянных болванов но дружинники отгоняли их, толкая древками копий. В смущении великом пребывал весь народ киевский.

Отрок Яшка, что бежал за княжеским конем, стоял на днепровской круче. Со страхом смотрел он, как грозного Перуна привязывают к лошадиным хвостам и с позором волокут с горы. Двенадцать приставленных дружинников били Перуна палками и кололи копьями.

— Зрите, русичи, что не бог это, а колода дубовая! — кричали они.

Кони от усилия проседали на задние ноги — так тяжел был Перун. Медленно неохотно спускался он с горы. Бороздил усами землю, перекатывался тяжко.

Откалывалась позолота под ударами копий.

Наконец Перуна подволокли к берегу и сбросили в Днепр. Глубоко ушло бревно под воду, а потом поднялось и, медленно вращаясь, поплыло по течению.

Многие киевляне проливали слезы и долго следовали за ним по берегу провожая своего уплывающего истукана.

Из опасения, что Перуна выловят и спрячут, Добрыне пришлось даже приставить к нему нескольких воинов.

— Скачите за языческим истуканом и отталкивайте его от берега, если его прибьет волнами, — приказал он дружинникам.

— Долго ли следовать нам за ним? — спросили дружинники.

— До самых порогов днепровских.

Одновременно с уничтожением идолов Владимир приступил к проповеди народу Христовой веры. Прибывшие из Царьграда священники вместе с новым русским митрополитом Михаилом ходили по Киеву, разъясняя жителям слово Божье. Сам Святославич с крещеной дружиной своей участвовал в этой проповеди, вдохновляя сомневающихся личным примером.

— Любит князь наш народ свой. Коли не во благо было бы нам крещение, не принял бы он его сам и нам бы не велел принимать, — убеждали себя киевляне.

Когда жители в большинстве своем был подготовлены, Владимир велел оповестить, чтобы на другой день все являлись бы к Днепру для принятия крещения.

И вот 1 августа 988 года в погожий и солнечный день Русь приняла крещение.

Киевляне, стар и млад, входили в спокойные днепровские воды. Дряхлые старцы толпились у берега, а зрелые мужи и юноши смело шагали глубже, держа в руках младенцев. Взгляды всех были обращены к берегу. Там, на деревянном помосте, епископ Михаил и греческие священники в непривычных для русичей богатых церковных облачениях совершали таинство крещения.

Восприемником своего народа был сам великий князь Владимир, с дружиной стоявший тут же на помосте и ободрявший киевлян одним своим присутствием.

Совершив крещение, епископ Михаил повернулся к князю. На глазах у епископа блестели слезы.

— Отчего плачешь, Михаиле? — удивленно спросил Владимир.

— Ощущаю я, как ныне благодать Господня снисходит на народ русский. Славен будет сей народ, надежной опорой станет от вере православной. Хоть и будут ждать его испытания великие, всё он вытерпит, преумножится и, всех врагов одолев, великую славу приимет.

ЯН УСМОШВЕЦ

Многие ратные походы совершил князь Владимир против печенегов. Внезапно налетая конными отрядами, то и дело тревожили печенеги Русь, грабили, сжигали города, захватывали большие полоны. Много бед терпела наша земля от таких воинственных соседей.

В 992 году двинулись печенеги на Киев от Сулы-реки. Быстро скакали печенеги: надеялись врасплох напасть на город, сонной переколоть дружину и столь же стремительно, с богатой добычей отхлынуть в степи, пока не собралось русское ополчение.

Однако князь Владимир, зная привычку печенегов налетать внезапно заблаговременно расставил на границе небольшие дозорные отряды — сторожи.

Сидит на дубу дозорный Позвизд, чутко вслушивается, вглядывается в степь:

не заволокло ли горизонт пылью, поднятой тысячами конских копыт. Слипаются у Позвизда глаза, заснул бы, да осерчает воевода, коли узнает. Всю ночь просидел Позвизд на дубу, а как к рассвету дело стало, не выдержал, задремал. Недаром говорят, самое сонное время — рассвет.

Да только вдруг слышит Поздвизд сквозь сон: словно низкий гул нарастает.

Гром не гром, а будто рокочет что-то. Протер дозорный глаза и видит: с востока, движется темная туча. Состоит та туча из тысяч черных точек. Все громче гул, все ближе туча. Вгляделся дозорный — и видит: каждая маленькая точка — всадник, каждая большая точка — повозка.

«Печенеги! Принесло поганых на нашу голову!» — понял Позвизд. Прыгнул он с дуба на привязанного под ним коня, взмахнул нагайкой и что было мочи поскакал к Киеву — предупреждать князя Владимира.

Скрипят повозки, катятся арбы, ползет неисчислимая рать печенежская. А с ней вместе движется на русскую землю большая беда.

* * *

Заранее узнав о приближении печенегов, князь Владимир с дружиной встретил их на реке Трубеже, у брода.

Русские стояли на одном берегу, а печенеги на другом, и, не решаясь вступить в бой, осыпали друг друга стрелами. Так прошло несколько дней. Но вот как-то утром стрелы перестали сыпаться с неприятельского берега. Странная тишина повисла над печенежским станом. Притихли и русичи. Две огромные рати стояли неподвижно, слышно стало даже, как шумит вода в реке.

В этой тишине печенежский князь подъехал к берегу и громко позвал Володимира, князя русов. Владимир бесстрашно выехал к нему навстречу. Его белый жеребец, беспокойно пофыркивая, зашел в воду и потянулся пить ее.

— Зачем нам напрасно губить свои рати? — крикнул печенежский князь. –

Решим дело, как наши прадеды, единоборством. Есть у меня в войске могучий богатырь. Выпусти против него своего мужа. Коли твой муж победит — не станем мы три года ходить на Русь. А если победит мой боец, то, берегись, три года будем раззорять вашу землю.

— Согласен. Только покажи сперва своего бойца! — заподозрив подвох крикнул Владимир.

Печенежский князь махнул рукой, и из его войска, ухмыляясь, выдвинулся муж огромного роста. Был он так могуч и тяжел, что ни один конь не держал его.

Со страхом смотрели русские воины на такого противника.

Возвратясь в свой стан, Владимир приказал кликнуть клич: «Кто осмелится выйти против печенега?», а сам, сойдя с коня, сел у шатра, ожидая.

Однако сколько глашатаи не выкликали охотников, всё было тщетно. Никто не отваживался выступить против такого великана. Стыдно стало Святославичу.

— Неужели оскудела Русь на богатырей? — спросил он у Добрыни.

Развел руками Добрыня.

Но тут неожиданно к князю подошел высокий старик и, поклонившись, сказал:

— Позволь слово молвить!

— Говори, старче!

— Есть у меня пять сыновей. С четырьмя я пришел сюда, а меньшой сын дома остался. С детства никому не удавалось одолеть его. Один раз стал я его ругать, а он в ту пору мял руками воловью шкуру. Осерчал он и порвал шкуру надвое.

Подивился князь Владимир такой силе и приказал послать за младшим сыном старика. Вскоре посланные дружинники вернулись с коренастым парнем. С сомнением взглянул на него князь: хоть и жилист был сын старика, однако совсем не выглядел богатырем.

— Как зовут тебя?

— Ян Усмошвец, — с поклоном отвечал юноша.

— Можешь ли совладать с печенегом?

— Про то один Бог знает. Не ведаю я силы своего супротивника, княже.

Прежде испытай меня.

— Как испытать тебя?

— Вели привести большого и сильного быка. Пускай прижгут его раскаленным железом, разозлят и выпустят на меня.

— А не испугаешься? Ведь на рога поднимет тебя бык, — усомнился князь.

— Если устрашусь быка, где мне с печенежским великаном совладать? – спокойно отвечал юноша.

Святославич велел привести быка и прижечь его раскаленным железом. Когда рассвирепевший бык, выставив рога, помчался на Яна, тот ловко увернулся схватил быка рукой за бок и вырвал клок кожи вместе с мясом.

Обрадовался Владимир.

— Прошел ты испытание. Вижу теперь, что можешь биться с печенегом. Помни лишь, не за себя ты борешься — за землю русскую!

Молча склонил голову Ян Усмошвец.

На другое утро печенежский князь вновь выехал к реке и стал насмехаться:

— Где же ваш боец? Небось от ужаса в чащу лесную убежал?

— Здесь наш боец! — отвечал Святославич.

Выступил против печенежского великана Ян Усмошвец. Встали они на виду у двух ратей, разглядывая друг друга. Громко расхохотался великан, когда увидел Яна, который был роста среднего и головой доставал ему лишь до плеча.

Наконец богатыри сошлись и стиснули друг друга в объятиях, от которых затрещали кости. Вскоре почувствовал Ян, что изнемогает: одолевает его печенег. Подумал он: «Не остави мя, Господи! Помоги мне, Пресвятая Богородица!» Едва так подумал, как прибыло у него силы. Сдавил он печенежского великана, поднял над головой и так грянул о землю, что убил насмерть.

Закричали в страхе печенеги, ибо сочли это за дурное для себя презнаменование. Так и оказалось: в тот же миг воодушевленные русичи обрушились на них и отбросили в степи. Едва смогли спасись печенеги.

На радостях князь Владимир пожаловал отважного Яна и его отца в бояре и приблизил их к себе, а на том месте, где бились бойцы, заложил город Переяславль. Оттого было дано городу такое имя, что «перенял» здесь славу у грозных печенегов богатырь Ян Усмошвец.

Позднее дружинные певцы, передавая из уст в уста рассказ об этом подвиге позабыли имя героя. Не Ян Усмошвец ли стал у них Никитой Кожемякой?

СМЕКАЛИСТЫЙ СТАРЕЦ

Много бед приносили печенеги земле русской. Беспрерывные их нападения заставляли Владимира укреплять границы владений своих и строить новые крепости по рекам Десне, Трубеже, Суле и Стугне. В крепости эти посылал князь храбрейших мужей новогородских, а также кривичей и вятичей.

— Стойте на страже владений наших! — говорил он им.

Когда закончилось трехлетнее перемирие, добытое победой Яна Усмошвеца над печенежским великаном, степняки вновь собрались большими силами и напали на Русь.

Владимира Святославовича в ту пору не было в городе: он выехал в Новгород собирать рать. Храбрая княжеская дружина была с ним, Белгород же остался почти без защиты.

Видя, что некому поспешить к ним на подмогу, горожане спешно отправили к князю гонца со слезным молением: «Приди к нам, Святославич, с ратью!»

Гонец поскакал, а белгородцы стали вооружаться, зная, что не будет им пощады, если войдут супостаты в город. Сожгут печенеги дома, убьют стариков поругаются над юными девами, а всех молодых и сильных угонят в плен, дабы продать затем в рабство хазарским иудеям.

И потому, зная это, в Белгороде вооружался стар и млад. Отроки натягивали луки и готовили стрелы, зрелые мужи и старцы острили копья и готовили мечи.

Кому не хватало меча и копья, брались за рогатину или за топор. Сгодятся и они, коли придется сражаться ни на жизнь, а на смерть.

Сплошным кольцом окружили печенеги город. Запылали всюду огромные костры потянулись в небо черные дымы.

— Горят это села и деревни наши. Раззоряют супостаты пригороды! — с болью говорили белгородцы.

Окружив город сплошным кольцом своих шатров и кибиток, печенеги не спешили идти на штурм, выжидая.

— Зачем впустую терять нам воинов наших? Скоро белгородцам нечего будет есть. Станут изнывать они от голода, будут плакать голодные их дети, а ослабевшие руки не смогут держать оружие. Тогда белгородцы сами откроют нам ворота! — рассуждал печенежский князь.

Вскоре в городе, и правда, начался голод. Запасов было мало, а разоренные пригороды заняты были печенегами и нельзя было выйти за ворота, чтобы собрать хлеба.

Тяжко было белгородцам, среди которых немало было женщин с малыми детьми глядеть с крепостных стен, как пируют под ними печенеги тем, что награбили они в пригородах.

Вскоре голод стал таким сильным, что многие из осажденных стали роптать.

— Князя нет и никто не защитит нас. Гонец, которого послали мы к нему видно перехвачен. Чем погибать, лучше откроем ворота и впустим печенегов, – говорили они, собрав вече.

Один старик по слабости сил остался дома. Когда дети его вернулись, он спросил их:

— Зачем собиралось вече?

— Завтра хотят открыть печенегам ворота, — отвечали дети старика.

Старик, а был он весьма уважаем, послал за старейшинами.

— Правду ли говорят, старейшины, что хотите вы впустить печенегов?

— А что делать, старче? Не стерпят люди больше голода, — ответствовали ему старейшины.

Тогда старик сказал им:

— Не сдавайтесь печенегам еще три дня и делайте то, что я вам скажу.

Согласны ли?

Старейшины согласились с радостью, ибо готовы были ухватиться уже и за соломинку.

— Соберите мне с каждого дыма по горсти овса, пшеницы или отрубей, — велел старец.

Так и было сделано. Тогда старец велел женщинам сделать кисельный раствор а мужчинам выкопать два колодца. В каждый колодец вставили кадку и налили туда приготовленного женщинами раствора. Кроме того старец велел выкопать еще один колодец и вставить в него кадку, в которую налил сыта, приготовленного из единственного оставшегося жбана с медом.

— Все сделали, как сказано?

— Все сделали, старче.

— Теперь зовите печенегов!

Пошли белгородцы на стену и крикнули печенегам: «Возьмите себе десять наших заложников, а нам пошлите десять своих знатных мужей». Обрадованные печенеги, решив, что горожане решили сдаться, немедленно выслали к ним десять своих мужей.

— Ступайте в город и посмотрите, что там делается, — велел мужам их князь.

Когда же вошли печенеги в Белгород, то мудрый старец сказал им:

— Зачем вы теряете время, осаждая нас?

— Перестоять вас хотим, пока от голода не сдадитесь, — отвечали печенеги.

— Хоть десять лет стойте, не сможете перестоять нас. Нас кормит сама мать-земля русская. Не верите — своими глазами посмотрите, — отвечал старец.

Привел он послов к одному колодцу, почерпнул раствору и, сварив из него кисель, дал отведать печенегам.

— Не кисель ли это? — спросил он.

— Кисель, — отвечали пораженные печенеги.

Тогда пошел старик к другому колодцу, почерпнул из него сыты и стал угощать печенегов.

— Не сыта ли это?

— Сыта и очень вкусная, — отвечали те. — Не поверят нам князья наши, если сами не отведают.

— Налейте им того, что дает нам земля наша. Пускай отнесут своим князьям — велел старик.

Дали горожане печенегам сыты и киселя. Отнесли их послы князьям своим и рассказали, что сами видели. Подивились на то князья печенежские, обменялись с белгородцами заложниками и отошли ни с чем, сняв осаду.

— Не потому ли так могучи русичи, что выкармливает их земля их? – вопрошали князья.

ВЛАДИМИР КРАСНО СОЛНЫШКО

Приняв крещение, Владимир переменился: просветлел лицом, смягчился нравом обуздал былую вспыльчивость. Многие из знавших его прежде, особенно в молодые языческие годы, теперь поражались.

— Воистину пребывает на нем благодать Божия! — умиленно говорил епископ Михаил.

Несколько раз в год бросал князь клич, чтобы являлись к нему на двор нищие и странствующие и раздавал им по нужде муки и холщовых рубах, чтобы было чем прикрыть наготу. На случай же, если кто-то из больных или увечных не в силах будет явиться к нему на двор, приказывал Владимир грузить хлебы на телеги и развозить их по городу. «Спрашивайте, нет ли где нуждающихся и давайте им!» – приказывал он.

Добрее стал князь и к преступникам. Если прежде за многие преступления на Руси наказывали казнью, но ныне казни были отменены по княжьей милости.

Искореняя языческие предрассудки, столь сильные на Руси, приказывал Владимир повсеместно уничтожать капища древним истуканам и прогонять волхвов.

Вслед за Киевом приняли крещение Новогород и иные города русские.

Будучи милосерден, не забывал Владимир и о гостеприимстве. Многие из пиров его и доныне сохранили наши былины, именующие князя Владимиром Красным Солнышком.

Пиры эти проходили в княжьем тереме очень часто, как по случаю церковных праздников, так и вообще в каждый день воскресный. В огромном тереме накрывались длинные дубовые столы, на которых по старшинству рассаживалась княжеская дружина, а затем десятские, сотские, тысяцкие и иные выборные мужи от города. Княжеский стол всегда ломился от яств, а остатки пиршеств отдавались нищим и странникам, всегда толпившимся во множестве на дворе у хлебосольного русского князя.

После крещения единственной мечтой Владимира было повесить меч на стену чтобы не проливать больше крови на поле бранном, но вышло иначе. Насаждая веру Христову и приращивая землю русскую, Святославич много занимался ратным делом.

Не раз дружина его удачно ходила на дунайских болгар, оказывая помощь греческим царям Василию и Константину.

— Нужны нам люди разумные для просвещения паствы и служения. Мало еще таких людей на Руси, — нередко говорил князю епископ Михаил.

— Знаю, что нужны. Учить будем тому отроков с малых лет, — отвечал князь.

Триста отроков из разных семейств по повеленью князя взяты были в обучение книжное. Хотел Владимир, чтобы выучившись, могли читать они книги церковные разуметь грамоте и перенимать у греков служение в храмах. С великой неохотой с причитанием отдавали матери своих детей, не ведая зачем берут их.

— Ворожбе их учить будут. Вестимое ли дело, из черточек слова складывать!

Волхвы и те за такое не замахивались, — шептали из темных углов дремучие повивальные бабки.

Взят был в учебу и мальчик Яшка, ставший одним из любимых учеников епископа Михаила.

— Нет иной веры лучшей, чем наша чистая светлая православная вера, – говорил не раз ему Михаил. — Если тебе нужно будет даже умереть за эту веру – с дерзновением иди на смерть. Так и святые умирали за веру, а ныне живут во Христе.

Не подобает хвалить чужую веру. Кто хвалит чужую веру, тот все равно что свою хулит. Если же кто будет хвалить свою и чужую, то он двоеверец, близое ереси.

Берегись кривоверов и всех бесед их, ибо и наша земля наполнилась ими.

Берегись их и всегда стой за свою веру.

Не братайся с ними, но бегай от них и подвизайся в своей вере добрыми делами.

Твори милостыню не своим только по вере, но и чужеверным. Если увидишь нагого, или голодного, или в беду попавшего, будет ли то жид, или турок, или латинянин, ко всякому будь милостив, избавь его от беды, как можешь, и не лишен будешь награды у Бога.

Западали эти слова в сердце Яшке. Прошли годы и, освоив грамоту просветившись учением книжным, стал он одним из священников в Десятинной церкви, что выстроена была на том месте, где убиты были варяги-христиане.

Долгие годы правил Владимир землей русской, держа славный престол свой в городе Киеве. Скончался он в селе Берестовом близ Киева. Произошло это 15 июля 1015 года. Прознав о смерти его, великое множество народа стеклось к Десятинной церкви Святой Богородицы, где лежало тело их князя.

Плакали все: и дружина, и бояре, и простые холопы. Любовь народная к своему князю была единодушной.

Православная церковь пречислила благочестивого князя Владимира к лику святых, дав ему наименование равноапостольного, так как подобно тому, как апостолы несли слово Христова странам, и он крестил народ русский.

Почти тысяча лет пролетела со времени кончины святого равноапостольного князя Владимира, много утекло воды, много поколения сменилось, но так же непоколебимо стоит Русь, как и прежде стояла.

Нет мертвых у Бога. И ныне присутствует незримо с нами князь Владимир оберегая и защищая нашу землю, страдая от всякой ее боли и радуясь всякой ее радости.

Через пять мгновений я уничтожу этот мир…

Письмо в кармане прикрывает дыру в груди.

Через пять мгновений я уничтожу этот мир. А пока надо решить, что я захвачу с собой.

Звуки? Пять-шесть звуков взять надо, на память. Звук лопнувшей елочной игрушки, шуршание кофе, когда ссыпаешь его прямо из банки, знакомые шаги на лестнице, звук закипевшего чайника. И что-нибудь из детства, скажем, веселый бестолковый стук синиц, когда они прыгают по кормушке и задевают крыльями стекло. И, пожалуй, напоследок мелодию музыкальной шкатулки… Даже не саму мелодию: ее забыл, а сухое предвещающее потрескивание ключа…

Со звуками хватит. Многое предстоит еще взять. Я ссыпаю звуки в коробку они раскатываются горохом, ползут по углам… Не шуршать!

Через четыре мгновения я…

Ощущения? Червовый валет горчичника на груди, и потом то наслаждение с которым трешь, скоблишь ногтями зудящее место. С мороза в тепло — одуряющее счастье оттаивания. И короткий, с замиранием подвисания провал в повторный сон — когда зуд будильника уже мертв, убит твоей рукой, а ты понимаешь, что можно спать дальше — выходной…

Запахи… запахи я возьму все. Особенно хвои, сухой ромашки, ванили березового распаренного веника… Запах новых книжных страниц, когда торопливо распахивая книгу, вжимаешься в переплет детским носом. И запах маминой шубы, когда она приходила с мороза.

Через три мгновения…

Теперь надо разобраться с красками. Спокойно, спокойно, без паники, время еще есть… Берем с собой красный, синий, зеленый, черный… Только чистый цвет… Никакого серого, коричневого, никаких полутонов. Разве что… на молодых листьях пляшет порой, когда они только-только еще пробились… И плывущее пятно мандарина… Другие цвета не возьму — пусть гибнут, гниют с этим миром…

Краски я сложу в… Нет, носки, наверное, снимут. Краски я лучше проглочу.

Через два…

Табурет, мерзавец, ты меня переживешь, а раз так, то кончай дрожать!

Сколько не успел еще взять… Лица… голоса… хлебные корки… не корки даже, а тонкую гарь на корках, которую снимаешь одними передними зубами…

Но пора… Через одно мгновение… Зажмуриться и шагнуть, пока не стало страшно.

Табурет падает… Я тоже падаю и стою рядом с ним на полу…

Опять нитка оборвалась? Или это уже другой мир, тот, что я взял с собой?

Я ВСЕ ЗНАЮ!

— Доктор, просыпайтесь!

Зевая, доктор Баранников присел на кушетке. Перед ним стоял высокий курчавый санитар из приемного отделения.

— Нового психа привезли! — сообщил он.

— Ну и что? Нельзя было подождать до утра?

— Этот не совсем обычный. Вроде какой-то ученый. Требует, чтобы к нему пришел главный врач. Я сказал, что главного нет, и тогда он стал требовать дежурного.

Доктор Баранников подошел к зеркалу и, внимательно глядя в него, провел руками по лицу, разглаживая складки.

— Очередной параноик, — сказал он. — А кто он такой?

— Я же говорю, ученый какой-то. То ли доцент, то ли профессор. Фамилия Коптин. Поймали на телевидении, пытался прорваться в студию прямого эфира.

Когда его задерживали, укусил милиционера и еще кого-то там, — сказал санитар.

Большие светящиеся часы приемного отделения показывали без пяти три.

Доставленный пациент, маленький взлохмаченный человек с кровоподтеком на правой скуле, сидел на стуле. Он был в смирительной рубашке. Стоящий рядом молодой милиционер с интересом разглядывал ее связанные рукава.

Увидев доктора Баранникова, пациент нетерпеливо вскочил.

— Вы дежурный врач? Наконец-то вы пришли! Я совершенно нормален! Прикажите санитарам развязать меня! — крикнул он.

— У нас все нормальны. Сядьте на стул! Во всем разберемся!

— Я доктор наук Коптин! Вы не имеете права держать меня здесь! Я буду жаловаться! Я совершенно здоров!

Баранников поморщился. Все душевнобольные считают себя здоровыми. Именно поэтому в психиатрических клиниках устанавливают решетки и небьющиеся стекла.

— Мне можно идти? — спросил милиционер. — Распишитесь, пожалуйста, здесь!

Взяв бумагу, милиционер удалился. Человек в смирительной рубашке проводил его взглядом.

— Ну и что дальше? — устало спросил он.

Не отвечая, Баранников сел за стол и взглянул на копию протокола задержания, к которому было подколото направление на психиатрическую экспертизу.

— Зачем вам нужно было в эфирную студию? Вы не отдавали себя отчета, к чему это приведёт и где вы окажетесь? — спросил он.

Пациент неуютно пошевелился в смирительной рубашке.

— Я знал, на какой риск я иду, но хотел предупредить как можно больше людей. Два дня назад я просил предоставить мне эфир, но эти олухи отказали!

Болваны, скоро они обо всем пожалеют!

— Вы угрожаете кому-нибудь конкретно? — быстро спросил доктор, бросая на пациента проницательный взгляд поверх бумаг.

Коптин отрицательно замотал головой.

— С чего вы это взяли? Я ученый. Я вообще не склонен к насилию.

— А из сопроводительного протокола следует, что склонны. При задержании вы укусили старшего сержанта В. Морденко за руку и нанесли оскорбление действием ассистенту режиссера… э-э… фамилия неразборчиво.

— Какому еще ассистенту? А, это, наверное, тот парень, которому я оторвал пуговицу на воротнике. Вот уж не знал, что это считается оскорблением действием, — удивился пациент.

— Видите, сами сознаетесь! — веско сказал доктор.

— Подумаешь, оторвал пуговицу. Надеюсь, для вас не секрет, как у нас задерживают? Дубинкой по шее, пистолетом по скуле. Естественно, что меня это возмутило, и я стал сопротивляться. Но из этого не следует, что я опасен.

Просмотрев протокол, Баранников отложил его.

— Вы ученый? — спросил он.

— Доктор биологических наук. Старший научный сотрудник института растениеводства имени Мичурина, — с гордостью сказал Коптин.

— И вы работали… э-э… до последнего времени?

Лицо Коптина побурело. Доктору был знаком этот холерический тип – маленькие полнокровные мужчины, нервные, быстро выходящие из себя и, по большому счету, более других склонные к психическим нарушениям.

— Что? Вы намекаете, что меня могли вышвырнуть, потому что я чокнутый?

— Я ни на что не намекаю. Я просто спрашиваю. Это вы делаете выводы.

— Вы спрашиваете? — вскипел ученый. — Слышали бы вы только свой тон! Вы привыкли иметь дело с психами, а не с нормальными людьми! Это вам так не пройдет! Да знаете, кто вы такой? Идиот! Хам! Болван!

И Коптин разразился потоком брани. Доктор терпеливо ждал, пока он спустит пар. Наконец пациент обессиленно умолк.

— Ладно, задавайте ваши вопросы и покончим с этим, — сказал он.

Баранников открыл лист поступления.

— Вы не пьете? Нет? Состоите на учете в наркологическом или психиатрическом диспансерах? Кто-нибудь из ваших родных был склонен к алкоголизму? К помешательству?

Коптин снова начал краснеть, но сдержался.

— Нет, — сказал он.

— Учтите, скрывать бесполезно, всё равно будут сделаны запросы, – предупредил доктор.

Сидевший напротив мужчина неожиданно хмыкнул, и на его лице отразилось нечто вроде злорадства.

— Делайте какие угодно запросы. Все равно вы не получите на них ответы, – сказал он.

— Почему? — удивился доктор.

— Потому что, если ничего не предпринять, человечеству осталось существовать ровно неделю. А потом всё! Занавес!

«Если написать в карте «маниакальный бред», никто не оспорит этот диагноз,» — деловито подумал Бараннников.

— Не могли бы вы рассказать об всем подробнее? — попросил он.

Больной недоверчиво усмехнулся.

— Вы уверены, что сможете правильно воспринять то, что я вам скажу? Или всё это нужно лишь затем, чтобы засадить меня в психушку?

— У нас нет плана по психиатрическим больным. Если вы убедите меня, что здоровы, я не стану вас здесь держать, — пообещал Баранников.

Пациент испытующе взглянул на него и, видимо, решился.

— Хорошо, я расскажу! Считаю своим долгом рассказать. Но если вы мне не поверите, то пеняйте на себя. Мне не страшно очутиться в психушке, потому что скоро не будет ни психушек, ни городов, ни людей — вообще ничего.

— И что же ждет нашу Землю? Вторжение инопланетян? — иронично поинтересовался Баранников.

— Вторжение инопланетян? Нет, не думаю. Во всяком случае не в ближайшее время. Наш враг куда ближе. Говоря другими словами, он всегда был рядом с нами. Я знаю, что нашу планету захватят, и произойдет это через неделю.

Возможно, днем позже или днем раньше, хотя я не думаю, что они изменят свои планы.

— И кто же нас захватит? Американцы?

— Нет, американцы пострадают вместе с нами, — покачал головой Коптин и понизив голос, прошептал: — Нас захватят овощи и фрукты!

От неожиданности Баранников подался вперед, а потом расхохотался.

— Вы серьезно? Фрукты и овощи? А почему не насекомые?

Пациент посмотрел на него почти с ненавистью, и доктор сразу перестал улыбаться.

— Простите, я не хотел, — извинился он.

— Ничего. Вы не первый. Они тоже смеялись.

— Кто они?

— В министерстве обороны, в ФСБ, в министерстве по чрезвычайным ситуациям и других подобных ведомствах. Болваны! Посмеялись, даже не выслушали меня и выставили за дверь. Никто даже не посмотрел мои выкладки.

Баранников поднял на него глаза.

— Вот как? У вас есть и выкладки?

— Целая тетрадь. У меня ее забрали в милиции. Умоляю, позвоните им, пусть мне ее вернут. Она в единственном экземпляре.

— Сейчас там все спят. Я позвоню утром, — пообещал доктор. — А пока давайте так, без выкладок.

Коптин исподлобья взглянул на него.

— Я надеюсь, вы поймете. Это не бред сумасшедшего, это факты. Я очень надеюсь, что вы поверите.

Поняв, что рассказ будет долгим, Баранников жестом отослал скучающего санитара. Пациент же, прежде чем начать говорить, оглядел приемный покой.

— Что у вас в холодильнике? — подозрительно спросил он.

— Лекарства. Ампулы, — не удивляясь, ответил доктор.

— И всё? — с особой настойчивостью спросил Коптин.

— Не знаю. Наверное, всё.

— А фруктов или овощей в нем нет?

— Может быть, и есть. Родные иногда приносят для передачи.

Глаза пациента зажглись особым огнем.

— Откройте холодильник! — потребовал он, вскакивая.

Поняв, что спорить бесполезно, Баранников подошел к холодильнику и открыл его. Коптин придирчиво оглядел все полки.

— Здесь яблоки и бананы. Бананы можете оставить. Они туповаты и ничего не поймут, а яблоки разрежьте и раздавите все семена! Ну же! Или сделайте это сами или развяжите мне руки.

Немного помешкав, доктор по очереди разрезал яблоки и, вычистив из середины все семена, раздавил их на своем столе. Пациент пристально наблюдал за ним.

— Очень хорошо! — сказал он. — Вы очень решительно это сделали, теперь они не подслушают. Семена у них — это органы чувств, без них они ничего не слышат и не осязают… Вы никогда не задумывались о том, что строение фруктового плода и овощного клубня напоминает человеческий мозг? Посмотрите на то же яблоко, и вы обнаружите два полушария, ту же сердцевину и тот же столб центральной нервной системы. Я долго изучал это сходство и пришел к выводу что все дело тут в изначальной генетической программе клетки. Если углубиться в начало истории, то станет ясно, что фрукты и овощи — наши эволюционные братья, которые ненавидят нас так же сильно, как Каин ненавидел Авеля. И их ненависть можно понять, так как, используя плоды и клубни в пищу, мы пожираем мыслящие клеточные существа, почти не уступающие нам!

— Прямо-таки почти не уступающие! — не выдержав, перебил доктор.

— Уверяю вас, что так оно и есть! Возможно, в чем-то они даже превосходят нас, особенно если взять в расчет, что жизнь их намного более скоротечна.

Уверен, проживи яблоко или груша не три-четыре месяца — а десять-пятнадцать лет, оно превзошло бы любого земного гения!

Доктор взялся было за ручку, чтобы что-то записать в карту, но ничего не записал, а лишь стал машинально чертить что-то на полях.

— Должен признать, что выдвинутая вами гипотеза весьма необычна.

Признаться, мне чего только не приходилось слышать, но нелепое утверждение что растения могут мыслить…

— Не растения вообще, а именно овощи и фрукты! — поправил пациент. –

Лиственные неплодовые деревья, водоросли, трава не в счет. Они не наделены личностью, а их семена не излучают микроволн.

— И что же это за микроволны? — с легкой улыбкой поинтересовался Баранников.

— Переменные тепловые и инфракрасные волны слабой интенсивности. С их помощью плоды общаются между собой и плетут свои заговоры, свои мерзкие козни!

Они служат им речью так же, как нам колебания воздуха.

Коптин замолчал и сглотнул слюну. Доктор вежливо смотрел на него, ожидая продолжения.

— Вы, наверное, хотите узнать, как я до всего этого дошёл? — продолжал сумасшедший. — Дойти было несложно. Эти инфракрасные волны отмечали многие ученые, но они считали их излучением, которое исходит от всякого материального тела. Ну там, процессы клеточного метаболизма, расщепление, отражение света и все такое прочее. Я первым предположил, что эти волны на самом деле речь растений и расшифровал их.

— Довольно смело. И как же вам пришло в голову такое предположение?

— Случайно. Я поставил опыт сразу на нескольких яблоках, помещенных в один лабораторный сосуд. Меня удивило то, что яблоки излучали микроволны по очереди, то есть как будто переговаривались между собой. В то время, как одно яблоко излучало, остальные держали инфрапаузу. Согласитесь, это само по себе невероятно. Я человек занудный и упорный, и не признаю неразрешенных загадок.

Я стал изучать эту проблему вполную, ставил опыт за опытом и вскоре мне удалось вычленить определенные комбинации частот… Я стал копать дальше загрузил частоты в компьютер, сделал несколько смелых допущений и через полгода… я знаю, в это трудно поверить… я уже понимал речь яблок. Дальше больше: оказалось, что разумны не только яблоки, но и почти все фрукты:

бананы, груши, сливы, инжир, персики. Их языки отличаются, но не так сильно как у людей. Зная один язык, можно очень быстро освоить другие. После фруктов я взялся за овощи и тоже обнаружил, что они разумны, хотя находятся на куда более низкой стадии эволюции…

В дверь заглянул курчавый санитар, но Баранников досадливо махнул ему рукой, и голова санитара исчезла. Коптин вопросительно оглянулся и прервался.

— А? Что? — рассеянно спросил он.

— Не обращайте внимания. Вы сравнивали овощи и фрукты и рассказывали, что освоили их язык… — терпеливо напомнил доктор.

— Да, так всё и было. Я накупил фруктов, овощей, наростил у компьютера оперативную память, засел у себя в лаборатории — по счастью, меня никто не тревожил, и несколько месяцев подряд вслушивался в их речь.

— Вы с кем-нибудь делились результатами своих исследований? С коллегами, с друзьями?

Коптин понурился.

— Первое время показывал, но потом бросил. Бесполезно. Я же говорил, что расшифровывая импульсы, я сделал несколько смелых допущений — почти прозрений которые никак не подтверждаются научно: ни логикой, ни формулами. А то, что не подтверждено формулами, для науки лишь гипотеза.

— А записи ваших перехватов не производили на них впечатления?

Коптин скривился.

— Увы! В перехваченных мною разговорах не было ничего примечательного. В основном это были дрязги, мелочные сплетни или пустая болтовня про то, кто как следит за кожурой, какой пестик связался с какой тычинкой, кого съели и кого проточил червяк. Впрочем, я понимал, что делая случайные забросы, трудно набрести на что-то интересное: ведь и люди далеко не всегда говорят о научных открытиях, религии или искусстве, чаще они болтают о всякой ерунде.

Зазвонил телефон. Доктор Баранников дал ему один или два раза звякнуть, а потом, подняв трубку, вновь положил ее.

— Всё, что вы говорите, очень интересно, но я не понимаю, как из этого вытекает, что человечеству грозит уничтожение? — спросил он.

Сумасшедший наклонился к нему и прошептал:

— Я узнал об этом случайно. Пять дней назад я подслушал разговор двух апельсинов. Они обсуждали подготовку плана «У» и очень горячились.

Доктор поднял брови.

— Какого плана «У»?

— План «У» — план уничтожения всех биологических видов Земли и прихода им на смену ботанических видов.

Доктор легонько приствистнул.

— Ну и масштаб у вас, батенька! С какой стати фрукты станут это делать?

— Как я понял, дело тут в жизненном пространстве. Растениям нужна почва чтобы пускать в нее корни, нужен кислород и регулярный, предсказуемый климат.

Нас, людей, они ненавидят, люто ненавидят, даже на уровне обыденного сознания.

Мы мало того, что отбираем у них почву, но и занимаемся селекционными мутациями — другими словами, делаем из них уродов, которых потом пожираем. Уже этого одного достаточно, чтобы раз и навсегда, не испытывая угрызений совести (тем более, что совести в нашем понимании у них нет и быть не может), освободить от нас планету.

Чувствуя, что он и сам невольно заражается убежденностью сумасшедшего Баранников покачал головой.

— И что, вы считаете, овощи и фрукты действительно способны взять верх? – спросил он.

— Боюсь, что да. У овощей и фруктов строгая иерархия. Существуют кланы и касты с жесткими границами, которые никогда не переступают. Высшая каста – помидоры, яблоки и груши. Это аристократия. Они мозговой центр — ученые дипломаты, офицеры. Они распоряжаются всем. Апельсины, мандарины, лимоны и некоторые другие цитрусовые — среднее звено. Это чиновники, фельдфебели распорядители, младшее офицерство, судейские, милиция. Разумеется, профессии я называю по аналогии с человеческими, у них же всё несколько иначе. Крайнее звено цепи — это овощи: морковь, картофель, капуста, редис и другие. Овощи образцовые исполнители: боевики, солдаты, чернорабочие — короче, низ пирамиды.

Разум у них не развивается дальше определенного уровня, а главная добродетель — способность беспрекословно выполнять приказы. Что же касается травы лиственных деревьев и прочих «неразумных» растений, то они, по мнению высших каст, нужны для того лишь, чтобы унаваживать землю.

Подперев голову рукой, доктор хмыкнул.

— Какая у вас, однако, непогрешимая логика! И как же растения думают уничтожить людей? В атаку они, что ли, пойдут, в штыки?

Коптин возбужденно зашевелил руками под смирительной рубашкой.

— В штыки? Исключено! Способность растений к движению ограничена, но двигаться им и не потребуется, — сказал он. — Все крупные чиновники, члены правительств, министры обороны, даже президенты уже инфицированы медленными ядами, которые выделяют свежие сырые фрукты, которые они едят. Эти яды не тестируются и никак не дают о себе знать, но ровно через неделю, час в час они проникнут в кровь. Прежде чем люди опомнятся, не останется в живых не останется ни одной мало-мальски значительной фигуры. Это приведет к хаосу:

отключатся электричество, газ, телевидение, начнется хаос. И тут, в пламени анархии, в ход пойдут боевики — картофель, лук, капуста и прочие. Они будут жертвовать своей жизнью, и каждый их грамм будет пропитан ядом. Восстанут грибы, восстанут жгутиковые. Начнутся эпидемии.

— Теория паразитариев? — вспомнил доктор.

— Именно. Биологические виды, по сути, паразитируют на ботанических питаясь ими, в то время как те получают энергию из элементарных составляющих:

микроэлементов, воды и света. Биологические виды не могут существовать без ботанических.

Баранников озабоченно потрогал свою щеку.

— И что, по вашему мнению, растения сумели сохранить свой заговор в тайне от людей? Никто из них до сих пор не проговорился, ну, кроме этих апельсинов разумеется?

Коптин нахмурился.

— Вы шутите, доктор, каким образом? Чтобы понимать их речь, нужен шифровальный код, который есть только у меня. Кроме того, они идут единым фронтом. Их личности унифицированны, а желания сходны. Среди них нет и не может быть предателей. Этим они отличаются от нас, от людей. У нас предатели я уверен, найдутся.

— Крайне любопытно! — сказал доктор. — И что же вы предлагаете делать? Как можно бороться с этой… э-э… угрозой?

Глаза пациента засверкали гневным огнем.

— План у меня есть. Первым делом необходимо немедленно создать единую мировую комиссию по борьбе с этим недугом. Разумеется, теперешние правительства уже не спасти — они отравлены, но можно же создать резервные составы! Далее нужно срочно вывести из употребления все сырые овощи и фрукты.

Не должно быть съедено ни одного сырого плода! В качестве третьего шага необходимо уничтожить все крупные овощехранилища и склады, особенно те, на которых хранятся фрукты.

— Почему фрукты?

— Я же говорил, именно они правят бал. Без фруктов овощи не способны на самостоятельное выступление. Они слишком тупы и неразвиты. Нужно разобщить их сделать как можно менее опасными. Если какие-то овощные склады не будут уничтожены, необходимо оградить их друг от друга хотя бы тонким слоем фольги.

Я проверял, через фольгу они не смогут общаться. В крайнем случае поможет горячее консервирование. Вареные плоды, я проводил анализы, можно безопасно употреблять в пищу. Кроме этого, нужно немедленно начать работы по деградирующей селекции овощей и фруктов.

Внезапно лицо сумасшедшего приобрело заговорщицкое выражение, и он наклонился к столу так, что его лицо и лицо доктора почти соприкоснулись.

— Только одного я до сих пор не понял! Может быть, самого главного! – прошептал Коптин.

— Чего же?

— Как я сказал, у овощей и фруктов строгая иерархия, основанная на безоговорочном подчинении. Низ пирамиды мне известен, середина тоже, но вот кто на самой верхушке? До сих пор я был уверен, что яблоки, а теперь думаю:

вдруг нет? Вдруг есть еще какой-то вид, чертовски разумный, даже гениальный который это всё спланировал? Что это за вид? Кто всем руководит?

— Хм… И у вас, конечно, есть предположения, кто это может быть? — с улыбкой спросил доктор.

— В том-то и дело, что нет. Мои исследования пока в начальной стадии.

Баранников встал и потянулся. Всё, что ему было нужно для постановки диагноза, он уже узнал. Типичная шизофрения, отягченная маниакальным бредом.

— Очень жаль, что это вам неизвестно. Я вот что подумал: может, вам пока пойти в палату и как следует отдохнуть? Заодно вы подумаете над этой загадкой — дружелюбно сказал он и протянул руку к кнопке вызова санитара.

Лицо пациента побледнело. Он всё понял.

— Нет! — закричал он. — Умоляю! Я не сумасшедший! Давайте дововоримся: я признаю, что всё то, что я рассказал — полный бред, неудачная шутка, вымысел.

Я во все это не верю! В этом случае вы меня отпустите?

Баранников покачал головой.

— Исключено. Я не имею права это сделать, хоть бы вы и действительно были нормальны. Мы понаблюдаем за процессом… э-э… вашего восстановления проведем курс, и, если всё пройдет без осложнений, вас выпустят.

— Когда? — почти застонал Коптин.

Доктор изучающе взглянул на него.

— Ну, может, через месяц или через два. Даже при самом благоприятном прогнозе раньше чем через пять недель я ничего не смогу для вас сделать.

— Идиот! Ты не понимаешь, что делаешь! Ты уничтожишь человечество!

С громким воплем пациент вскочил и бросился на доктора, пытаясь выпутаться из смирительной рубашки. Баранников нажал на кнопку. Вбежали курчавый санитар и с ним еще один, лысеватый, с шеей бывшего борца-классика. Они подхватили извивающегося Коптина и понесли его из приемного отделения в лечебное отделенное железной дверью.

— Успокаивающий укол! В отдельную палату и установите постоянное дежурство! — распорядился доктор, задумчиво постукивая пальцами по столу.

Оставшись в одиночестве, доктор Баранников повел себя довольно странно. Он направился в свой кабинет и заперся в нем, оставив ключ в двери. Затем он подошел к зеркалу, озабоченно потрогал свое лицо и одним энергичным рывком сдернул его с себя. Лицо оказалось искусственной маской, под которой скрывался средних размеров арбуз.

Content

Дмитрий Александрович Емец
Cборник фантастических рассказов

Рассказ первый ИНОПЛАНЕТЯНЕ

Рассказ второй ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

Рассказ третий МАСКИРОВКА

Рассказ четвертый КЛАД

Рассказ пятый КАСКАДЕР

Рассказ шестой ТАЙНА ИЗ ГЛУБИНЫ ВЕКОВ

Рассказ седьмой PAUKUS GRUSULICUS

Рассказ восьмой ДУЭЛЯНТЫ

Рассказ девятый НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

Рассказ десятый ВОДОЛАЗ

Рассказ одиннадцатый КОЛДУН

Рассказ двенадцатый МЕДВЕДЬ

Рассказ тринадцатый СЫЩИКИ

Рассказ четырнадцатый ПРИЗРАКИ

Рассказ пятнадцатый КАНИКУЛЫ У ТЕТИ

Рассказ шестнадцатый КОТ В МЕШКЕ

Рассказ семнадцатый НОВОГОДНЕЕ ФОТО

Рассказ восемнадцатый ВЕЛИКИЙ СПУН И СПЯК

Рассказ девятнадцатый СТРАНСТВУЮЩАЯ МУМИЯ

Рассказ двадцатый ДОН ЖУАН ДЕ МОКРЕНКО

Рассказ двадцать первый ХИТРЫЙ МАНЕВР

Рассказ двадцать второй ВОЛЧОНОК

Рассказ двадцать третий ДРЕССИРОВЩИК

Рассказ двадцать четвертый БИТВА ТИТАНОВ

Рассказ двадцать пятый УЧЕНИК САНСЭЯ

Рассказ двадцать шестой ПРИМЕРНЫЙ МАЛЬЧИК

Рассказ двадцать седьмой В ЛИФТЕ

Рассказ двадцать восьмой УЖАСНАЯ НОЧЬ

Рассказ двадцать восьмой ЖИЛ-БЫЛ ОНЕГИН

Рассказ двадцать девятый ПОДВИГ ВО ИМЯ ЛЮБВИ

Рассказ тридцатый ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ

Рассказ тридцать первый ЛЕТАЮЩАЯ СОКОВЫЖИМАЛКА юмористический рассказ

Рассказ тридцать второй РОДСТВЕННИЧЕК юмористический рассказ

Рассказ тридцать третий ОЛИМПИОНИКИ юмористический рассказ

ДВЕ СТАРУХИ рассказ

Три ноги за талант (мысли в тряпочку о талантах и членовредителях)

ЧЕТЫРЕ КОМПАНЬОНА (забавный чемоданчик)

АБОРТ

Это я, Абу-Аях, сын Гырки, пою вам!

ПОРТРЕТЫ РУССКИХ АВАНТЮРИСТОВ XIX века: Н. Д. АШИНОВ

БЫЛО У МАТЕРИ ДВА СЫНА… рассказ

Добрынюшка Никитич млад ПРОЕЗДОЧКА БОГАТЫРСКАЯ кибербылина

ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ ДУРНЫЕ ВЕСТИ

ДУЭЛЯНТЫ

НЕТ НИЧЕГО ХУЖЕ ДЖИНГЛЕЙ!

ВСЕВОЛОД БОЛЬШОЕ ГНЕЗДО «КНЯЗЯ НАШЕГО БОГ ВЗЯЛ…»

ПОЧТОВАЯ ГОЛУБИЦА сценка

Хроника одних похорон (другое название — «Тик-так»)

КАЛИНЫЧЕВ

ИВАН КАЛИТА НАСЛЕДИЕ СМИРЕННОГО СХИМНИКА АЛЕКСИЯ

Некоторые отрывочные мысли о литературе и человеке

ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ СКОРБЬ ВЕЛИКАЯ

ВЛЮБЛЕННАЯ МЯСОРУБКА

Мысли о компьютерной литературе

ВЕЛИКОЕ НЕЧТО

НЕВЕСТА ГРАФА (пародия на дамский роман)

СВ. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ ОГНЕМ И МЕЧОМ

ПОСЛЕДНИЙ ОХОТНИК (инопланетяне рядом!)

Отбивка длинной в мысль

ОТЕЦ

ПУТЕШЕСТВИЕ АНДРЕЯ ПЕРВОЗВАННОГО КОЛЕНА ИАФЕТОВЫ

Медленное размышление о жизни, смерти, судьбе

ОХ УЖ ЭТИ РОДСТВЕННИКИ! (почти святочный рассказ)

СЕКС, МАФИЯ И ГЕМОРРОЙ

ЛЕТАЮЩАЯ СОКОВЫЖИМАЛКА инструкция по эксплуатации

О СРОКЕ ГОДНОСТИ

КОГДА ЗВОНИТ ТЕЛЕФОН…

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ

Через пять мгновений я уничтожу этот мир…

Я ВСЕ ЗНАЮ!