Шарль Эксбрайя

Раны и шишки

ПРОЛОГ

Игэн О'Мирей гордо вышагивал по улицам Бойля, столицы ирландского графства Роскоммон. Игэну было восемнадцать лет, и он невероятно гордился только что полученным аттестатом о среднем образовании. Ему казалось, что все прохожие смотрели на него с каким-то восхищением, смешанным, по его мнению, с чувством уважения. Он открыл калитку в небольшой сад, расположенный перед домом его дяди Оуэна Дулинга. В вестибюле дома на звук его шагов обернулась довольно крупная, не первой молодости женщина. С радостным возгласом молодой человек подбежал к ней:

– Нора, поздравь меня с успехом!

Обняв его, она прошептала:

– Слава Богу… Игэн, если бы ваши родители сейчас видели вас оттуда, они были бы вами довольны.

Игэн вздохнул. Он не любил, когда говорили о родителях, которых он почти не помнил. Его отец погиб в одной из драк с английскими солдатами, а мать, младшая сестра доктора Дулинга, вскоре последовала за мужем, когда Игэну не было еще и пяти лет. Доктор Дулинг взял его к себе и воспитал при помощи и при участии Норы Нивз, тридцатилетней вдовы, присматривавшей за хозяйством доктора. Молодой О'Мирей считал Нору настоящей матерью.

– Дядя Оуэн дома?

– Он ждет вас в кабинете.

– В кабинете?

– Похоже, мой мальчик, он собирается вам сказать нечто важное.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, что он взял из своих запасов новую бутылку виски. Вы ведь знаете: в момент принятия важных решений ваш дядя всегда откупоривает новую бутылку виски.

Оуэна Дулинга, человека весьма невысокого роста, компенсировавшего этот недостаток своими габаритами в окружности, можно было сравнить с мистером Пиквиком, точнее – с ирландским мистером Пиквиком… На его лысом черепе, украшенном легкой короной редких седых волос, солнце и дожди графства Роскоммон оставили неизгладимые следы в виде неопределенного цвета: чего-то среднею между вареным омаром и цветом кожи находящегося при смерти больного гепатитом. При этом, лицо его было постоянно багровым. Этим цветом лица, на котором особенно выделялись ясные голубые глаза, доктор Дулинг был обязан, прежде всего, пристрастию к виски, и уж затем – скверному ирландскому характеру. Игэн обожал дядюшку, но побаивался вспышек его ярости. Когда молодой человек вошел в кабинет, где его ждал доктор, он, прежде всего, поразился торжественной атмосфере момента. Дядя удобно расположился в кресле за столом, заваленным бумагами и книгами, на самой верхушке этой груды воцарилась нетронутая бутылка виски. Он был похож на судью, готового произнести приговор. У О'Мирея-младшего от этого сжалось сердце. Дулинг очень любил своего племянника, по при этом он точно так же любил устраивать представления для себя самою и для других. Смущенный, Игэн произнес:

– Дядя… Я сдал на аттестат.

– Знаю, мистер О'Нейл уже поздравил меня по телефону.

Растерянный Игэп подумал, что эти поздравления должны были бы как-то дойти и до него.

– Садитесь, племянник.

Оуэн пальцем указал на высокое и очень неудобное кресло, стоявшее как раз напротив ею стола. Игэпу пришлось сесть.

– Я доволен вами, племянник…

– Спасибо, дядя.

– Я доволен вами потому, что вы получили аттестат, потому, что ваш рост – метр восемьдесят два; потому, что ваш вес – сто пятьдесят фунтов; потому, что вы – отличный боксер, не знающий страха и, наконец, потому, что, как я могу предположить, вы, как и всякий порядочный ирландец, родившийся в самом лучшем графстве республики, при случае не откажетесь от хорошего стакана виски. Игэн, позвольте вас заверить, что ваша мать, а моя дорогая сестра Грэнн была бы очень счастлива. С вашего позволения, Игэн, я выпью в память о моей покойной младшей сестре. Она была хорошей женщиной.

– Конечно, дядя…

С какой-то таинственной невозмутимостью доктор Дулинг открыл бутылку виски, налил себе полный стакан и выпил его одним духом.

– Племянник, я рад, что сумел сделать из вас мужчину с таким превосходным положением в обществе, и все это – благодаря, если можно так сказать, материнским заботам Норы Нивз, которую Господь некогда поставил на моем пути для моего и вашего счастья. Игэн, прошу вашего позволения выпить за здоровье Норы Нивз, Человека с большой буквы…

– Конечно, дядя…

Дулинг отправил второй стакан вслед за первым с легкостью, восхитившей молодого человека.

– Племянник, я не женился прежде всего потому, что у меня не было средств, затем потому, что ваша мать доверила вас мне и, наконец, потому, что для меня медицина – важнее всего. Мне кажется, племянник, что я обязан выпить за медицину, ставшую целью моей жизни, благодаря которой я, возможно, смог облегчить страдания подобных мне!

– Конечно, дядя…

Доктор одолел третий стакан за рекордное время. На этот раз он на мгновение прикрыл глаза, затем тяжело вздохнул и продолжил:

– Племянник, иногда я задумываюсь о собственной смерти. В этом плане меня огорчает то, что я больше не смогу вас видеть, не смогу пить виски, а главное – мне навсегда придется покинуть Бойль и его жителей. Игэн, мне очень нелегко при мысли, что их будет лечить врач родом из других мест… Как вы считаете: было бы лучше приободрить себя, чтобы не думать о превратностях подобной перспективы?

– Конечно, дядя…

– Вы отличный парень, Игэн.

Сделав это заключение, дядюшка опустошил четвертый стакан виски, уменьшив, таким образом, содержимое бутылки наполовину. Теперь глаза его открылись не так быстро, как прежде, а голос стал несколько глуше.

– Племянник… Если вы согласны с тем, что кое-чем обязаны мне в жизни и если хотите, чтобы моя душа покоилась в мире, вы должны заняться медициной, чтобы в один прекрасный день заменить своего старого дядюшку.

– С удовольствием, дядя! Я прежде не решался поговорить с вами об этом, поскольку знаю как дорого стоит такое продолжительное обучение.

– Игэн, вы можете располагать всеми средствами, которые мне удалось скопить за всю мою жизнь!… Вы в самом деле чувствуете склонность к медицине?

– Думаю – да, дядя.

– Да благословит вас Господь, дитя мое! Призвание – это дар Всевышнего! Я пью за ваше призвание, Игэн!

Пятый стакан доктор Дулинг смог выпить только в два приема. У него слегка перехватило дыхание.

– Племянник, послезавтра вы отправляетесь в Дублин! Вы записаны на факультет медицины и для вас там снята комната!

О'Мирей-младший не мог скрыть своего удивления.

– Скажите, дядя, каким образом вы узнали, что я успешно сдал экзамены и что решил стать врачом?

– О'Нейл – друг моего детства. А в вашем будущем я никогда не сомневался. Вы только что подтвердили мою уверенность. Между нами говоря, Игэн, я могу гордиться своей проницательностью и, думаю, что было бы логично выпить за нее.

Не дожидаясь ответа племянника, Дулинг выпил шестой стакан, при этом часть содержимого пролилась на его жилет. Именно в этот момент, как обычно не постучав в дверь, вошла Нора.

– Вы уже окончили ваш разговор?

– А… а в… чем де… дело, Но… НораНивз?

– К вам пришел Брайан Кейхер. Он говорит, что плохо себя чувствует…

– Я… Я сейчас им… им займусь…

Дядюшка тяжело поднялся с кресла и оперся обеими руками о стол, чтобы не упасть. Нора воскликнула:

– Святой Патрик! В каком вы состоянии! И вам не стыдно!

Доктору удалось выпрямиться.

– Мне… Мне кажется… вы ме… меня не… не уважаете, Ноно… Нора Нивз!

– Уважать можно лишь тех, кто этого заслуживает!

Эта дерзость несколько отрезвила дядюшку.

– И у вас хватает наглости, Нора Нивз, упрекать меня в пьянстве, тогда как вы сами…

Она сухо отрезала:

– Я делаю это только по вечерам, в пятницу, потому что мне несносна мысль, что именно в пятницу распяли Того, кто пришел спасти таких грешников, как мы с вами, Оуэн Дулинг!

После этой реплики, которая в ее глазах оправдывала подобную наклонность, Нора вышла из кабинета. Доверительным тоном доктор сказал:

– Если хотите знать, у нее чертовски сложный характер, и все же я ее люблю… А теперь оставьте меня, чтобы я мог заняться этим занудой Брайаном Кейхером, которого за двадцать лет усиленного лечения мне не удалось отправить в мир иной!

– Но, дядя… Неужели вы примете Брайана Кейхера в… в таком состоянии?

– Вы хотите сказать, что я пьян? Успокойтесь, племянник, в такое время Брайан Кейхер, вероятно еще более пьян, чем я!

В прихожей Игэн встретился с Норой, которая улыбнулась ему.

– Ну что, Игэн, вы гоже станете врачом?

– Вы это знали?

– Вот уже многие месяцы мы говорим об этом по вечерам с вашим дядей… Мы хотели бы гордиться вами…

И сердце молодого О'Мирея не выдержало. Со слезами на глазах, он бросился в объятия Норы, приговаривая: "Спасибо, мама…" В свою очередь, миссис Нивз тоже не выдержала и расплакалась, поскольку Игэн заменял ей собственного сына, которого у нее никогда не было, и сердце ее затрепетало от подобного признания. Когда они, наконец, освободились от объятий, молодой человек сказал:

– А теперь я пойду и расскажу обо всем дяде Лэкану.

– Не забудьте напомнить этому старому негодяю Томасу, что он забыл выплатить мне деньги за последний месяц!

Томас Лэкан был родным братом Норы. Приняв на свое попечение Игэна, Нора тем самым предоставила ему как подарок свою собственную семью. Томас и Мив Лэканы содержали ферму к северу от Бойля, близ дороги на озеро Лаф Кей. За эту ферму, унаследованную от родителей, Томас выплачивал сестре небольшую ренту. Лэканы, сочувствуя сиротству Игэна О'Мирея, относились к нему как к родному племяннику. С ним они были так же ласковы и строги, как с собственными детьми: Шоном, бывшим двумя годами старше Игэна; Кевином, его сверстником; Пэтси, которая на три года была моложе будущего доктора, и, наконец, Кэт, считавшей себя его младшей сестрой. Шон вырос здоровяком, Кевин был равен Игэну по силе, Пэтси обещала стать красавицей, а Кэт – отличной хозяйкой.

Как только они немного подросли, Шон, Кевин и Игэн стали драться между собой. После каждой встречи один из них останавливал идущую из носа кровь, а другим приходилось прикладывать холодные компрессы к лицу, чтобы синяки на нем были не так заметны. Они были очень дружны, но как у всех ирландцев, вкус к побоищам был у них в крови. Став постарше, они перестали драться между собой, приберегая силы для других парней из Бойля. Таким образом, они были верны традициям старой доброй Ирландии. Никого это не смущало, скорее – наоборот. Поначалу отец Дермот О'Донахью, чувствовавший ответственность за души своих прихожан, пытался умерить воинственные порывы своей паствы: все было напрасно. Ему оставалось лишь вздыхать во время воскресной мессы, благословляя молящихся с распухшими носами, красными оттопыренными ушами, со свежими швами на бровях и с разбитыми губами. Не было исключительным явлением, что певчие, многим из которых уже перевалило за семьдесят, пели о любви к ближнему с лицами, изувеченными ударами кулака. Никто даже не думал смеяться над этим, поскольку весь город знал, что вот уже тому полвека, как хористы Сэмюэль и Руэд в субботу вечером напиваются в баре Леннокса Кейредиса до такой степени, что стоит лишь скрыться тому за дверью своего заведения, как они тут же начинают драку из-за девушки, за которой вместе ухаживали в молодости и имя которой могут вспомнить лишь тогда, когда хорошо выпьют.

С тех пор, как Игэн решил стать врачом, прошло восемь лет…

Все шесть лет учебы в Дублине Игэн О'Мирей на каждые каникулы приезжал в Бойль и навещал дядюшку Оуэна, пившего виски все больше, Нору Нивз, все меньше страдавшую по пятницам от мысли о распятии Христа, мирно старившихся Томаса и Мив Лэканов, оставивших ферму на Шона и Кевина, являясь, однако, ее настоящими владельцами, и Кэт, взявшую на себя вместо матери заботы по дому. Петси же доставляла родителям немало хлопот. Все свое свободное время ее братья использовали для того, чтобы присматривать за ней или чтобы отваживать ухажеров, слишком крепко сжимавших ее в своих объятиях. Петси считала, что работа на ферме не подходит для нее и немного презирала свою сестру, которая находила удовольствие в стирке белья или мойке посуды. Избалованная родителями больше всех, Петси получила от них разрешение на продолжение учебы и под этим предлогом дважды в неделю ходила в Слайго, якобы для того, чтобы посещать курсы французского языка или стенографии, а на самом деле – пофлиртовать. Она была очень красива. Дома она каждый раз принимала обиженный вид, когда от нее требовали заняться хозяйством, и, чтобы избежать бесконечных ссор, Кэт брала ее работу на себя.

С того самого дня, как она узнала, что друг ее детства Игэн станет доктором в Бойле, старшая дочь Лэканов, несмотря на всю свою ветреность, преследовала вполне определенную цель. Ей не составило никакого труда вскружить голову О'Мирею-младшему, который вместо братских стал испытывать к ней иные чувства. Однажды вечером, после ужина, Шон довольно грубо сказал сестре:

– Петси, не пора ли оставить в покое Игэпа?

Она притворилась обиженной.

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать?

– Серьезно? Тогда вы одна ничего не замечаете!

– Я не люблю загадок!

– Вы слишком явно пытаетесь влюбить в себя Игэна!

Она высокомерно ответила:

– Я не пытаюсь, Шон, все уже свершилось! Игэн влюблен в меня! И он женится на мне, как только я того захочу!… То есть, тогда, когда он займет достойное положение в обществе!

В этот момент Кэт вскочила и выбежала на кухню. Кевин, любивший больше всех младшую сестру, последовал за ней. Та была в слезах. Он взял ее, как ребенка на руки и, покачивая, шепотом спросил:

– Ты любишь Игэна?

– Да.

– Давно?

– Всю жизнь…

– Слепой дурак! Может, набить ему морду, чтобы у него открылись глаза?

– Нет, Кевин, силой здесь ничего не добьешься, а Петси такая красивая!

Когда О'Мирей получил диплом терапевта, он вернулся в родной Бойль таким важным, будто его избрали президентом Эйра. Петси ждала его на вокзале и, не обращая внимания на общественное мнение, взяла его под руку и проводила до дядюшкиного дома, дабы продемонстрировать всему городку, что Игэн принадлежит только ей.

– Вы довольны, Игэн, тем, что я пришла вас встречать?

– О! Да!

– Вы помнили обо мне в Дублине?

– Вы не из тех, кого можно забыть, Петси!

Девушка и так была в этом уверена, но ей доставляло удовольствие слышать такие слова.

– Вы скоро начнете практиковать в Бойле?

– Думаю, поначалу мне придется поработать с дядей, пока он не выйдет на пенсию.

– Когда вы придете просить моей руки у отца?

– Хотите – сегодня вечером?

– Нет, лучше завтра, в воскресенье… Так будет торжественней!

Когда Нора Нивз узнала от Игэна о том, что ее племянница встречала его на вокзале, она вздохнули:

– Петси чересчур настойчива!

– Нора! Никогда не повторяйте подобных вещей, иначе мы поссоримся!

Гувернантка ответила лишь новым вздохом:

– Овощи и фрукты улучшаются с каждым новым поколением, одни только люди остаются по-прежнему глупыми! Так вы стали доктором, Игэн?

– Да, со специализацией в области гинекологии… Думаю, я помогу появиться на свет многим маленьким ирландцам, Нора!

– Вот как, гинекология?…

Гувернантка на минуту задумалась и заключила:

– Не знаю, насколько это корректно!

Дядюшка Дулинг все хуже переносил виски, увеличивая дозу потребления с каждым днем. Сильный гепатический цирроз, которым он страдал, сделал желтоватым цвет его лица и добавил зелени в склеру глаз.

– Игэн, я чертовски горжусь вами! И очень рад, что вы вовремя пришли мне на помощь, поскольку, честно признаюсь, я устал от этой жизни… Ваш приезд был совершенно необходим… Думаю, племянник, мы вместе славно поработаем! Если хотите знать мое мнение, то, мне кажется, было бы безобразием не выпить за наше содружество.

Они выпили. Дядюшка Дулинг с удивлением и не без удовольствия отметил про себя, что племянник пил до дна. Настоящий ирландец!

У Лэканов с энтузиазмом отметили приезд нового доктора, и Кэт, позабыв о своей природной сдержанности, со всей непосредственностью своих семнадцати лет бросилась ему на шею, что пришлось Петси не по вкусу. Она сухо сделала замечание сестре, и та, покраснев до ушей, скрылась в доме. Мистер О'Мирей, видевший только свою невесту, не обратил на это никакого внимания. Томас и Мив Лэканы, гордившиеся тем, что их дочь станет супругой доктора, готовы были все ей простить. Шон считал, что все это глупости. Он не понимал, зачем его друг Игэн так торопится лишиться свободы. Один только Кевин был обижен на О'Мирея за его слепоту, поскольку, честно говоря, считал свою сестру шлюхой.

То, как Шон и Кевин вместе с Игэном отметили получение последним диплома доктора медицины, навсегда осталось вписанным в историю графства Роскоммон. В самом начале вечеринки, трое парней сцепились с соседями из графства Слайго. Это была потрясающая драка, поскольку в течение нескольких часов к обеим противоборствующим сторонам прибывало подкрепление. Немало людей с веселым задором колотили друг друга, даже не зная за что. До двух часов ночи доктор Дулинг с помощью Норы, накладывал швы на разбитые брови, выпускал жидкость из распухших ушей, творил чудеса, останавливая обильные кровотечения из носа и пытался уменьшить размеры фингалов, из-за которых некоторые почти ослепли. Да, в самом деле, вечер прошел прекрасно, и, как стало довольно скоро известно в кругах посвященных лиц, все началось с того, что один тип из Слайго позволил себе предложить Петси Лэкан потанцевать с ним. Игэн сразу же набросился на пего, и с этого все началось. К часу ночи Шон и Кевин, с трудом державшиеся на ногах, были все же в лучшем состоянии, чем Игэн. Поэтому они довели его до дома, где тетушка встретила их со словами:

– Посмотрите на этих безбожников! Неужели ваша бедная мать родила вас на свет, чтобы вы дрались, как хулиганы, а? Вы только посмотрите на эти лица! Неблагодарные! Вам бы жить среди, так называемых, североирландцев! Вы ничем не лучше их! В ваших венах течет английская кровь!

По взгляду Шона из его полуприкрытых глаз, Нора поняла, что переборщила. И она продолжила извиняющимся тоном:

– Вы так меня рассердили, что я даже стала заговариваться! А этот,– будущий врач! Кто сможет в это поверить, если увидит его в таком состоянии? Он растеряет всю свою клиентуру еще до того, как она успеет у него появиться! Отнесите его на постель, я сама займусь его лечением!

Стеснительный Кевин не решался раздевать Игэна в присутствии тетушки, но Нора не сразу это поняла.

– Эй, чего вы ждете, снимите с него брюки! Надеюсь, вы не собираетесь укладывать его в одежде?

– Но… Я жду, когда вы выйдете, тетя.

Она не сразу поняла весь смысл сказанного, а затем громко рассмеялась.

– Вот это да! Вы что, забыли, Кевин, недотепа вы этакий, о том, что я его вырастила? Ведь я была для него тем же, что родная мать для вас! Сказали бы вы матери выйти, если бы вас, раненого, укладывали в постель?

– Конечно, нет…

– Так чего же вы ждете?

Оглушенный выпитым виски, Игэн продолжал спать, пока Пора накладывала ему на лицо компрессы. Наконец, приведя его в порядок и приласкав, она обернулась к старшему из своих племянников.

– Шон… Из-за чего произошла эта драка?

Шон ей все объяснил.

После того как парни, поддерживая друг друга, отправились на свою ферму, Нора направилась к доктору, и у них произошел серьезный разговор.

В девять часов утра все еще мутный взгляд Игэна обнаружил Нору, сидевшую у его постели. Он с удивлением пробормотал:

– Это вы?… Что случилось?

Ему сразу же пришли на ум мысли о больной дядюшкиной печени и о его давлении и, вскочив, он сразу же спросил:

– Дядя?

Миссис Нивз вначле перекрестилась и лишь затем ответила:

– Благодаря удивительно беспредельной Божьей милости, доктор чувствует себя превосходно. Конечно, это вопиющая несправедливость, но, поскольку я люблю вашего дядю, то обязана только радоваться за него. Игэн, вчера вы подрались самым непристойным образом…

– Кто помог мне дойти до дому?

– Естественно, Шон и Кевин. У них был вид не намного лучше вашего. Скажите, кто после этого сможет поверить, что вы – доктор медицины?

О'Мирей смущенно опустил голову Он отлично сознавал правоту слов своей приемной матери, а также то, что ему необходимо как можно скорее покончить с этими варварскими обычаями, если он хочет преуспеть в своей карьере. Врач должен перевязывать раны, а не наносить их.

– Простите меня, мамми.

У Норы таяло сердце, когда он называл ее так, и он хорошо это знал, негодник! Каждый раз, когда ему необходимо было в чем-то раскаяться, он называл ее этим нежным словом – "мамми", и она смягчалась в своих чувствах. Но сейчас она сдержалась, чтобы в порыве нежности не прижать его к себе и не расцеловать, чтобы ее мальчик понял, что она сердится на него.

– Я на вас чертовски сердита, Игэн. Вчера вечером вы говорили со мной в недопустимом тоне… Вы еще так никогда не поступали, никогда… Мне было очень больно, мой мальчик. Из-за вас я вчера плакала… С тех пор, как вы едва не умерли от скарлатины, со мной такого не случалось. А это было двадцать два года тому назад!

Пораженный, Игэн схватил натруженную руку Норы и поцеловал ее. Тогда она запустила вторую руку ему в волосы.

– Мой маленький… Я так бы хотела, чтобы вы больше не делали глупостей…

– Обещаю, что этого больше никогда не будет!

– Вы ведь подрались из-за Петси, не так ли, Игэн?

Он сразу же ушел в себя. Она продолжала настаивать:

– Шон мне обо всем рассказал.

– Лучше бы он держал язык за зубами!

– Послушайте меня, Игэн: Петси – моя племянница… И, как племянницу я люблю ее, но она – не жена вам.

Он возмутился:

– Не говорите так, Нора! Я люблю Петси!

– За что?

– За что?… Ну… я просто ее люблю и все!

– Нет, Игэн. Вы ее любите или вам кажется, что вы ее любите, потому что она красива и кокетничает с вами… Она ведь кружит головы всем парням и – да простит меня Господь! – ведет себя так, что потеряла все приличия!

Он переменился в лице.

– Вам должно быть стыдно говорить такие вещи о собственной племяннице! Я люблю Петси! И она тоже меня любит! Мы все равно поженимся, хотите вы этого или нет!

Она вздохнула.

– Боже мой! Насколько мужчины могут быть слепы, Игэн… Петси не любит вас, и я уверена,– она будет вам плохой женой! А Кэт вас просто обожает – ее мать говорила мне об этом… С того или почти что с того дня, как она научилась ходить, она думает только о вас… Она в десять раз лучше сестры, но не пытается никому вскружить голову!

Он проворчал:

– И правильно делает! Кому нужна девушка, которая только и умеет, что подметать, мыть, стирать и вязать?

– Умному человеку, но не такому, как вы, Игэн О'Мирей!

Миссис Нивз вышла из комнаты с видом оскорбленной королевы и направилась к себе обдумывать невероятную месть. Немного обескураженный таким поворотом дела, Игэн решил взглянуть в зеркало. Его лицо было похоже на бифштекс, над которым хорошо поработали молотком! На бифштекс, который, с точки зрения свежести, оставлял желать лучшего! Из расквашенных губ все еще сочилась кровь, под левым глазом красовался синяк, отливавший всеми цветами радуги, белел крест из лейкопластыря, а правый глаз не открывался вообще. Конечно, с таким лицом трудно рассчитывать на благосклонность родителей, у которых просят руки их дочери. И он решил переждать несколько дней, прежде чем предпринять этот жизнеопределяющий поход в дом Лэканов. Петси сумеет его понять. Странно, по все или же почти все не любят Петси. Конечно, ей не могут простить того, что она красивее, элегантнее и веселее других. Ясно, что Нора не понимала какая замечательная девушка ее племянница. Вспомнив о вчерашнем вечере, Игэн не смог сдержать улыбку, которая из-за расквашенных губ оказалась похожей на гримасу. А какая драка получилась! И все это – из-за одной из красивейших, если не самой красивой, девушек, которую когда-либо видывал Бойль со времени своего основания! Несколько местных полицейских из предосторожности предпочли наблюдать побоище со стороны. Кажется, суперинтендант[1] Мик О'Коннел и сержант Саймус Коппин, как отличные спортсмены, восхищенные этой замечательной дракой, решились вмешаться только тогда, когда перевес оказался на той стороне, которая больше этого заслуживала.

Около двенадцати дня дядюшка Оуэн попросил племянника незамедлительно подняться в его кабинет. Войдя в него, Игэн не без удивления отметил, что поблизости не было видно ни одной бутылки. Это не предвещало ничего хорошего, что собственно и случилось.

– Игэн, я рассержен и даже чертовски рассержен! Не потому, что вы от души подрались с какими-то парнями, а за то, что вы устроили это всеобщее побоище в честь Петси Лэкан.

Даже дядюшка что-то имел против возлюбленной О'Мирея. Игэн тотчас же нашелся:

– Она была со мной, а один тип стал приставать, чтобы она шла танцевать с ним.

– Это еще одно доказательство того, что в ваше отсутствие она танцует с кем попало, племянник!

– Послушайте, дядя!

– Да, племянник!

– Если бы вы… если бы вы не были собой, я надавал бы вам по физиономии!

– И что бы от этого изменилось?

Сбитый с юлку столь прямым вопросом, Игэн опять перешел к своим чувствам,

– Я люблю Петси Лэкан! Она будет моей женой! И я запрещаю кому бы то ни было говорить о ней в неуважительном тоне!

– Пусть сначала научится сама себя уважать!

Игэн издал яростный рев и, чтобы не поднимать на дядюшку руку, схватил кресло и приподнял его, готовясь с силой стукнуть об пол. Доктор Дулинг спокойно заметил:

– Племянник, не ломайте, пожалуйста, мебель, которая пока еще вам не принадлежит!

– И никогда не будет мне принадлежать! Я ни на минуту не останусь в доме, где клевещут на будущую мать моих детей! Прощайте, дядя!

– До свидания, племянник. Прежде чем собрать чемоданы, окажите любезность поведать мне о реакции мисс Лэкан, когда она узнает, что вы остались без денег и без обеспеченного положения в обществе.

В последовавшем за этим исступленном крике Игэна можно было разобрать слова о его уверенности в отсутствии меркантильных соображений у его девушки, в том, что у него хватит ума, дабы обеспечить себя, не прибегая к дядюшкиному кошельку, в том, что вся Ирландия готова радостно принять такого доктора, как Игэн О'Мирей и, наконец, в том, что настоящей любви не до низких расчетов, достойных одних лишь стариков, позабывших о великодушии их молодости.

И все же, идя по улицам Бойля к Лэканам, Игэн почувствовал некоторое беспокойство. Когда Игэн предстал перед семейством Лэканов, оно как раз заканчивало обед. Увидев его, Мив всплеснула руками:

– Боже мой, как можно доводить себя до такого состояния!

Ее муж Томас с некоторым восхищением заметил:

– А вам досталось, мой мальчик! Надеюсь, те, кто это сделал, выглядят не лучше?

Шон и Кевин дружно подтвердили это предположение и пригласили друга присесть радом с ними. Подбежала Кэт и склонилась пат ним:

– Вам не очень больно?

– Нет, что вы…

Одна лишь Петси с отвращением сказала:

– Надо же было умудриться, чтобы вам так разукрасили физиономию!

Это замечание словно парализовало Игэна и заставило иссякнуть в нем источник романтических мечтаний, готовый уж было перерасти в бурлящий поток. Кевин, возмущенный поведением сестры, напомнил ей:

– Вы забываете, Петси, что вы были причиной этого! Если бы вы не строили глазки этому парню из Слайго, Игэну не пришлось бы напоминать ему о правилах приличия!

– Да в какие же времена мы живем, Господи?! Из-за того, что мой дом в Бойле, я не могу потанцевать, с парнем из Слайго?

– Нет!

– Так вот! Нравится вам это или нет, а я буду так поступать и в дальнейшем!

Бросив салфетку на стол, Петси скрылась в своей комнате и заперлась там. После этого за столом наступило неловкое молчание. Заявив, что у его дочери прескверный характер, Томас подытожил общее мнение. Игэн вздохнул:

– Жаль, что так случилось: я как раз собирался с вами поговорить о себе и о Петси…

Томас посмотрел по очереди на жену, сыновей и на младшую дочь, почесал затылок и сделал заключение:

– Кажется, парень, время не самое подходящее…

Игэн вернулся в дядюшкин дом расстроенным. Доктор Дулинг ожидал его.

– Ну что, племянник, вы уезжаете со своей возлюбленной?

– Нет… Она сказала, что у меня отвратительный вид… Мне не удалось поговорить с ней об этом.

Оуэн пожал плечами:

– Чувствую, что эта девушка – не настоящая ирландка. Не стоит кричать и возмущаться, мой мальчик; от этого пользы не будет. Зайдите на минутку в мой кабинет. Я хочу с вами поговорить

– Опять?

Доктор строго посмотрел на О'Мирея.

– Разве в этом состоит то хорошее воспитание, которое, скажу без бахвальства, я сумел вам дать?

Когда они заперлись в кабинете дядюшки Оуэна и остались с глазу на глаз, тот не стал заботиться об изысканности речи:

– Ваше поведение по отношению к юной Петси недвусмысленно дает мне понять, что вы еще не созрели для такой трудной профессии, как наша, Игэн. Здесь вам придется иметь дело с клиентурой, более склонной рассказывать вам о своих трудностях, чем о физических болезнях. Племянник, вам еще предстоит узнать, что люди охотней выставляют напоказ свою душу, чем свою ж… В моральном кодексе общества обывателей это называется целомудрием. Уверен, что за время учебы в Дублине перед вашими глазами предстали все виды задниц, которые только сотворил Господь, но приходилось ли вам хоть раз видеть живую душу?

После секундного замешательства О'Мирей признался:

– Пожалуй, нет, дядя.

– Я так и думал. Если сегодня я брошу вас в объятия Петси Лэкан, она погубит вас в самое короткое время.

– Но ведь я люблю ее!

– И ваша любовь настолько сильна, что вы не разлюбите ее через два года?

– Через два года?

– Да, через два года, которые вы проживете у моею старого друга, работающего в канадской провинции Саскечеван. Думаю, там вы станете настоящим мужчиной.

Игэну пришлось смириться с решением дядюшки Оуэна, в причастности к которому он подозревал Нору Нивз. Иначе, он остался бы без гроша в кармане. Как ни были сильны его иллюзии в отношении Петси, он больше не думал, что она согласится выйти замуж без твердой уверенности в его солидном заработке. С помертвевшей душой наш влюбленный направился к Лэканам сообщить о своем отъезде.

Старшие одобрили решение доктора Дулинга. Шон и Кевин завидовали своему другу, едущему в Канаду. Кэт долго плакала при мысли о том, что целых двадцать четыре месяца она не сможет видеть Игэна. Петси вначале рассердилась, но затем быстро утешилась, узнав, что по возвращении племянника дядюшка пообещал передать ему свою практику. Она поклялась не забывать будущего мужа и пообещала писать ему каждую неделю. К этому она добавила, что меха в Канаде не должны стоить очень дорого и она была бы рада получить такой подарок.

Накануне отъезда Игэна О'Мирея в Саскечеван дядюшка Дулинг, Нора Нивз и семейство Лэканов устроили небольшой семейный праздник, в завершение которого было единогласно решено считать Игэна и Петси женихом и невестой.

Это было два года назад. За эти два года Игэн действительно окреп и многому научился, успешно сражаясь с болезнями, облегчая страдания себе подобных, помогая им рождаться на свет и умирать. Он также понял, что меха здесь столь же дороги, как и в Дублине, и что ирландские ветры унесли куда-то обещание Петси писать ему каждую педелю. Нора постоянно сообщала ему о новостях из Бойля. Кэт не менее регулярно рассказывала в своих письмах о том, что происходило в доме у Лэканов. При этом она никогда не забывала подчеркнуть, что Петси с нетерпением ожидает возвращения своего жениха. Все реже и реже Петси отправляла ему открытки и, иногда, письма, в которых говорилось о ее томительном ожидании переезда в прекрасный дом дядюшки Дулинга. Между тем, во второй год их разлуки Петси прекратила писать о том, как они вместе заживут в Бойле, затем письма стали приходить совсем редко. Кэт по-прежнему продолжала писать, но она постепенно перестала подолгу рассказывать о сестре, которая, как она прежде утверждала, постоянно и с большой нежностью думает о том, кого никогда не сможет забыть.

Читая эти письма, О'Мирей не мог удержаться от приступов накатывающей на него хандры. Он запирался у себя в комнате и пытался оживить воспоминания о последних часах своего пребывания в Бойле. Тогда он назначил Петси свидание на берегу озера Лаф Кей, полагая, что такой романтический пейзаж лучше всего подойдет для прощания и торжественных клятв, короче говоря – для всего того, что влюбленное сердце переживает в минуты надвигающейся разлуки. Но Петси не пришла, а прислала вместо себя Кэт. От этого он пришел в ужасное замешательство. Младшая сестренка попыталась объяснить:

– Петси стало нехорошо как раз в тот момент, когда она уже выходила… Она очень сожалеет, знаете… Ей не хотелось, чтобы в разлуке вы вспоминали ее заплаканное лицо… Она еще просила передать, что ей не хотелось бы видеть ваше лицо в том состоянии, в каком оно находится сегодня… Она просила вас дать ей клятву никогда и ни под каким предлогом больше не драться… Когда она вас целует, у нее такое ощущение, словно она прикасается губами к рубленому мясу…

И, опустив глаза, Кэт добавила:

– Но у меня это не вызовет неприятных ощущений… Если… Если вы не против, можно я вас поцелую вместо нее?

* * *

И вот, после двух лет стажировки, Игэн О'Мирей возвращается в Бойль, столицу графства Роскоммон.

ГЛАВА 1

Когда летевший через океан самолет оказался над западным побережьем Ирландии, Игэн О'Мирей ощутил, охватившее его глубокое волнение: наконец-то он возвращается на родину! В иллюминатор был виден целый каскад озер, утопающих в различных оттенках зелени… Зеленый цвет Ирландии… Для настоящего ирландца на свете не существует цвета, лучше этого. В Шенноне Ион сел на поезд и через Инис, Эсентри, Эслоун, Муллингер и Лонгфорд добрался до Бойля. За все время столь длительного переезда ему ни разу не стало скучно: глядя на проплывающие мимо деревья и фермы, ему казалось, что они по-дружески приветствуют его и что вся Ирландия радуется его возвращению.

Сойдя с поезда на вокзале в Бойле, Игэн пожал руку начальнику вокзала, который, выразив свою радость по поводу его возвращения, внимательно осмотрел О'Мирея с ног до головы и заключил:

– Кажется, из вас вышел бы неплохой полутяжеловес, а, доктор?

– Это время навсегда ушло, Дуглас. Я приехал сюда заниматься серьезными делами.

– А я всегда считал бокс очень серьезным делом, доктор!

Обиженный, начальник вокзала сухо попрощался со своим пассажиром, который тут же дал себе слово впредь держать язык за зубами. Конечно, Игэн не рассчитывал, что его будет встречать все население Бойля, но то, что к поезду никто не пришел, ему показалось странным. Особенно его задело отсутствие на вокзале Петси. Ведь он же ей сообщал о дне и часе своею прибытия! Может быть, заболела… Но почему в таком случае не пришла Кэт, чтобы объяснить случившееся?… О'Мирей оставил вещи в камере хранения и неторопливым шагом направился к дому дядюшки. Зачем ему было спешить, если никто не торопился поскорее его увидеть? Он вышел на главную улицу города, и здесь его внимание привлекла одна афиша. Она содержала объявление о финальном бое за звание чемпиона графства Роскоммон среди боксеров тяжелого веса, и против имени чемпиона Слайго он вдруг увидел имя Шона Лэкона! Шон… Бой через две недели… К Игэну вернулось доброе расположение духа. Старый добрый Шон продолжал раздавать тумаки своим сверстникам и не был привязан чувствами ни к какой девушке, как О'Мирей. У Шона даже не было невесты. Он слишком любил бокс, чтобы тратить время на что-то другое.

Осмотревшись вокруг, Игэн вдруг почувствовал, что в Бойле что-то изменилось. Эти тишина и покой прежде не были для него привычны… Ему казалось, что два года назад жизнь здесь была более оживленной. Словом, вернувшись в Ирландию, он не обнаружил прежних ирландцев. Он уже собрался было идти дальше, как рядом с ним возник незнакомый крепкого вида парень и спросил, указывая на афишу:

– Думаете, матч получится интересным?

– Уверен… Я еще не видел этого парня из Слайго, но ему будет нелегко устоять перед Шоном Лэканом!

– Вы в самом деле так считаете? Так вот! Говорю вам, что ваш Лэкан будет валяться на ринге еще до того, как поймет, что с ним произошло!

– Что-то не верится!

– Не верится? А в это вам верится?!

Застигнутый врасплох боковым ударом справа, Игэн прилип спиной к стене дома и стал по ней сползать вниз, пока не сел на тротуар. Вокруг сразу же собрались люди и стали оживленно комментировать случившееся. Сквозь легкую дымку, мешавшую ему ясно видеть их лица, О'Мирей слышал их рассуждения:

– Ничего не скажешь, отличный правый!

– Да, но вы ведь не станете возражать, что он его нанес прежде, чем тот был готов к бою?

– Ну, теперь-то он знает, что делать! Помните этого парня? Он – племянник старика Дулинга, Игэн О'Мирей!

– Не может быть? Прежде он был отличным бойцом!

– Да еще каким! Сейчас увидите, что будет, старина!

Но они ничего не увидели. Правда, сначала Игэн приготовился было рассчитаться с обидчиком, но во время вспомнил о клятве, данной Петси, и о своем положении доктора. Он был рад встрече с ирландцами и улыбался, несмотря на полученный правый.

Когда стало ясно, что О'Мирей не станет драться, его противник, пожав плечами, направился прочь, бормоча на ходу не совсем лестные слова в адрес жителей Роскоммона вообще и жителей Бойля в частности. К сожалению, поблизости не оказалось ни одного молодого человека, способного доказать всю несправедливость этих суждений. Проходивший мимо сержант Саймус Коппин, узнав о случившемся, направился к Игэну.

– Привет, доктор! Мне сказали, что вас поколотил парень из Слайго?

И О'Мирей начал объяснять как он оказался жертвой агрессии. По мере того, как он продолжал рассказ, выражение лица полисмена становилось все более растерянным:

– Да… Ясно… Значит, он вас ударил, а вы ему не ответили?

– Доктор не дерется на людях!

– Конечно… А ведь раньше вы так не думали, а?

– Что было, то было, и навсегда ушло, сержант.

– Да!… Все меняется… Если хотите знать мое мнение, не в лучшую сторону, не в лучшую, доктор… И все же, рад вас поздравить с возвращением домой.

– Спасибо…

Ошарашенные зрители, сожалея об упущенном бесплатном представлении, расступились, давая ему дорогу. Полисмен собрался было уходить, но О'Мирей окликнул его:

– Сержант, вы давно видели моего дядю?

– Вашего дядю? Еще сегодня утром!

– Как он выглядит?

– Отлично!

– А… А что с Лэканами?

– Шон скоро будет участвовать в матче за звание чемпиона, а Кевин будет его секундантом… Подождите, кажется начинаю припоминать… Вроде мне кто-то говорил, что вы были женихом Петси Лэкан?

– Я и сейчас ее жених, сержант!

Тот взглянул на Игэна округлившимися глазами.

– Что вы сказали, доктор?

– Я сказал, что Петси Лэкан – по-прежнему моя невеста.

– Да?…

– А в чем дело? Вас это удивляет?

– Нет, скорее всего это меня не касается… До свидания, доктор. Надеюсь, мы увидимся в субботу на матче?

– Не думаю.

Саймус Коппин вздохнул.

– Жизнь в Канаде вас сильно изменила… Ладно, каждый живет, как хочет… Пока, доктор!

Игэн не понимал, что произошло в ею отсутствие, но в нем крепла уверенность, что случилось что-то непоправимое. Иначе, почему этот полисмен так удивился, услышав, что Петси – по-прежнему невеста О'Мирея?

Чтобы решить эту неожиданно возникшую загадку, молодой доктор зашел по пути в "Лебедя с короной". Он давно был хорошо знаком с его владельцем, Ленноксом Кейредисом. Но тот не сразу узнал ею. Только наполняя заказанный бокал пива, он еще раз внимательно присмотрелся к вошедшему и воскликнул:

– Боже мой! Да это же Игэн О'Мирей!

– Как ваши дела, Леннокс?

– Превосходно, и я чертовски рад вас видеть!

Они подкрепили радость встречи крепким рукопожатием над бокалом доктора. Бармен добавил:

– Вообще-то заметьте: ваш приезд меня не очень удивил! Знаете, еще вчера вечером, перед тем, как ложиться спать, я сказал Морин: "Теперь Игэн О'Мирей скоро появится…"

– Я два года стажировался в Канаде… В Саскечеване. А теперь вот вернулся помогать дяде. Надеюсь видеть вас среди своих клиентов, если вы вдруг решите заболеть, Леннокс!

– Можете на меня рассчитывать, доктор! Если вы умеете делать хоть половину того, что доктор Дулинг, у вас здесь будет полно клиентов! Значит, вы вернулись, чтобы помогать дяде?

– Да.

Кейредис зачем-то подмигнул и хитро улыбнулся, что немало удивило молодого человека.

– Похоже, вы вернулись еще кое за чем?

– О чем вы…

Тот опять так же хитро подмигнул.

– Понял! Сохранение тайны – действительно необходимое качество для того, кто хочет приобрести хорошую клиентуру. И все же, доктор, хочу, чтобы вы знали: мы с Морин – целиком на вашей стороне! А сейчас поговорим о других вещах, верно?

Они поговорили еще о каких-то пустяках. Игэн все не решался задать интересующий его вопрос, а Кейредис, как нарочно, говорил о том, что его меньше всего интересовало. Когда доктор уже собрался уходить, бармен еще раз крепко пожал ему руку и проникновенным голосом повторил:

– Что бы вы не делали, можете рассчитывать на нас с Морин!

О'Мирей поблагодарил его, поскольку не знал, что еще он мог сказать в ответ.

Проходя мимо универмага "Браун энд Браун", куда хоть раз на день заходили все домохозяйки Бойля, он издали заметил Кэт Лэкан. По правде сказать, он не сразу ее узнал, так как прежняя худенькая и неприметная девчушка превратилась в красивую девятнадцатилетнюю девушку. О'Мирею вначале даже показалось, что он видит перед собой Петси. Он был рад встретить Кэт и еще издали по-дружески помахал ей рукой. К его большому удивлению, она неожиданно повернулась к нему спиной и скрылась в магазине. Он готов был поклясться, что видел именно ее! Ускорив шаг, он вслед за ней тоже зашел в универсальный магазин, но там проще было найти иголку в стоге сена. Обескураженный, он вышел на улицу. Узнала ли его Кэт? И если да, то почему она поспешила скрыться? А ведь когда-то она так его любила… Теперь Игэн был уверен, что в его жизни произошло какое-то несчастье, о котором знали все остальные и не знал только он один. Ему вспомнились книги его детства, в которых он читал о мореплавателях, возвращавшихся после долгих странствий и попадавших на похороны тех, кто их любил и ждал. О'Мирей с трудом проглотил слюну. Петси… Неужели она умерла?!… Почему ему никто не сообщил! Разве что несчастный случай с ней произошел на последней неделе, когда он готовился к отъезду и не получал писем из Ирландии… Понемногу в нем росла уверенность в том, что он никогда не сможет жениться на столь давно желанной для него Петси, потому что она лежит на кладбище, в могиле, на которую каждый день приносят цветы. Со слезами на глазах, романтичный ирландец уже отчетливо видел, как сам идет туда, на свидание с любимой. Несчастная Петси… А как должны раскаиваться все те, кто так клеветал на нее и особенно ее тетя Нора Нивз, никогда не понимавшая своей племянницы! С каким-то мрачным удовлетворением погрузившись до конца в свое горе, Игэну приятно было думать, что он оказался единственным, кто сумел оценить все благородство сердца дорогой, бедной, маленькой Петси, погибшей в двадцать три года в самом расцвете своей красоты… Словом, слезы текли у него из глаз ручьем, когда он наконец постучался в дверь дома, где жил и работал дядя Оуэн.

* * *

– Игэн, мальчик мой, как я рада снова вас видеть!

Он строго, почти со злостью посмотрел на старую женщину, фигура которой с возрастом становилась все больше похожей на мужскую. Время стерло с нее все то, что называется женскими прелестями, и теперь спереди она стала похожа на доску. О'Мирей, испытывая некоторый стыд от такого сравнения, подумал, что Нора Нивз стала похожа на огородное пугало с материнской теплотой в глазах. Но как она может говорить о радости тогда, когда ее племянница… Что за огрубевшие сердца у этих стариков! В свою очередь, гувернантка, до этого восхищавшаяся красотой своего возмужавшего мальчика, только теперь обратила внимание на выражение отчаяния на его лице.

– Входите, маленький мой… Говорите, почему вы так плачете? От радости или от горя?

От радости?!… От такого чудовищного эгоизма у Игэна вырвался бесконечно горестный стон. Она с беспокойством стала осматривать его.

– Мальчик мой, с вами случилась какая-то неприятность?

Нет! Не может быть, чтобы она стала так бесчувственна к человеческому горю! Он взял ее за руку и дрожащим голосом попросил:

– Мамми… Скажите мне правду!… Я обещаю крепиться… Я буду крепиться изо всех сил…

Норой овладело смущение.

– Маленький мой!… Вы… Вы уже все знаете?

– Да… Я догадывался…

– Мне жаль вас, дитя мое… От всего сердца…

– Почему мне не сообщили?

– Никто не решался… Мы с вашим дядюшкой плохие писатели… А это такой деликатный вопрос…

– Но разве Кэт не могла…

– Я просила ее, но она не захотела, чтобы вы получили такой жестокий удар от ее руки… Кажется, она любит вас так же сильно, как и прежде…

От этих слов Игэн пришел в шоковое состояние. Петси едва только успела отойти в мир иной, а ему уже пытались навязать Кэт взамен! Это было до крайности отвратительно! Он сделал попытку спросить как можно суше:

– Давно… Давно это… Это случилось?

– Думаю, пять или шесть месяцев тому назад.

– А я узнал только теперь!

– Игэн, от этого ничего бы не изменилось.

– Конечно, по если бы я был здесь, рядом, ей было бы легче уйти…

У Норы Нивз вдруг отвисла челюсть и, судя по внешним проявлениям, она пришла в неописуемое волнение. Ей с трудом удалось овладеть собой и она, задыхаясь, сказала:

– Игэн О'Мирей… Вам должно быть стыдно!… Неужели вы научились всему этому в Канаде?

Появление дяди Дулинга на пороге кабинета избавило племянника от ответа.

– Игэн! Что-то вы не торопились! Идите, скорее обнимите своего дядю, если еще не совсем его забыли!

О'Мирей пожалел, что не смог броситься дяде на шею, но его остановили перемены, произошедшие с доктором, поразившие его настолько, что он не сумел скрыть своих чувств. Доктор Дулинг ужасно похудел, и от его прежних габаритов остался один живот, такой огромный, что невольно напрашивалось сравнение с женщиной, которая вот-вот должна разродиться. Изумление племянника не скрылось от глаз Оуэна.

– Ну что, сильно я изменился?

Игэн совершенно потерял дар речи, ибо с этого момента он понял, что дни дядюшки сочтены. Жидкость, наполнившая брюшную полость, говорила молодому доктору о том, что цирроз печени у его старшего коллеги перешел в последнюю стадию. Дулинг меланхолично улыбнулся:

– Не нужно так удивляться, Игэн… Я прекрасно понимаю, в каком состоянии нахожусь, и как раз поэтому хотел, чтобы вы поскорее приехали… Вам очень скоро придется занять мое место, слышите, племянник?… Очень скоро… Пройдемте в мой кабинет и немного поболтаем… Приготовьте нам, пожалуйста, хороший обед, Нора.

Гувернантка отвернулась, не говоря ни слова, она тоже заплакала. Сознание приближающейся смерти дяди Оуэна опять вернуло О'Мирея к его горю по поводу безвременной кончины Петси. Если так будет продолжаться и дальше, все те, кого он так любит, скоро окажутся на кладбище!

– Дядя… Нора мне сказала… О Петси… Почему вы не сообщили мне правду?

– Я опасался, что вы можете пасть духом, а там, где вы были, я знаю, этого нельзя было допустить… И потом, мой мальчик, чем больше вы взрослеете, чем больше становитесь похожи на свою мать и мою сестру, и мне показалось, что в романтическом порыве вы стали испытывать неосознанное желание страдать; короче говоря, я стал опасаться, что в порыве необдуманных чувств вы можете отказаться от главного: например, от своей цели… Не обижайтесь на меня, если я ошибся.

– Она очень мучилась?

– Кто?

– Петси!

– Честное слово, не ожидал от вас такого вопроса!

– Разве вы не считаете его совершенно естественным в подобном случае?

– Конечно, нет!

– Вы сами присутствовали при этом?

– Кто – я? Ничего себе! Только этого мне не хватало! Игэн, да вы в своем уме, если говорите мне такие вещи?

О'Мирей в приступе охватившей его злости сухо заметил:

– Если только правы Ирландии не изменились в мое отсутствие, то когда-то было принято приглашать доктора к человеку, которого он лечил, чтобы облегчить его мучительную кончину!

Дулинг обеими руками схватился за голову.

– Вроде бы я сегодня еще не успел напиться! Игэн, объясните же, наконец, о чем вы говорите?

– О смерти Петси Лэкан!

Дядюшка чуть не подпрыгнул на месте.

– Неужели Петси умерла?

– Не станете же вы утверждать, что впервые об этом слышите?

– Но… Когда случилось это несчастье?

Игэн скорбно покачал головой. Бедный дядюшка!… Неужели он уже успел дойти до такой крайности! Осторожно, словно разговаривая с больным ребенком, он начал объяснять:

– Только что Нора и вы сами сказали, что у вас не хватило духа сообщить мне ужасную весть о смерти Петси…

Лицо Оуэна прояснилось.

– А, так вот в чем дело! Вы подумали, что мы хотели скрыть от вас ее смерть? И сразу же схватились за лиру, чтобы воспеть свое горе? Так вот откуда у вас слезы на лице, да?

– Глумиться над таким несчастьем…

– Племянник, к моему великому сожалению, должен вам сообщить, что Петси здорова, как буйволица…

– К сожалению?

– … и живет с Кристи Лисгулдом, сыном коннозаводчика из Роскоммона, обесчестив всю свою семью, предав всех своих друзей и, в первую очередь,– вас, Игэн!

– Не может быть?!! Это неправда!!!

– Не хватало только, чтобы вы назвали меня лжецом, и сейчас вы это сделали!

– Простите… Я… Я совсем растерялся… Чтобы Петси могла меня предать… Да еще так…

– Должен вам напомнить, Игэн: мы с миссис Нивз предупреждали вас, что для этой девицы важны только деньги. У Лисгулдов мною денег… Она не стала гоняться за журавлем, имея в руках синицу. Томас и Мив Лэканы запретили своей дочери ногой ступать в их дом. И лучше не произносите этого имени при Норе, иначе она закроется у себя в комнате и гам напьется. В свое время ей была несносна мысль о Голгофе только по пятницам, поступок же Петси сделал для нее несносными все дни недели… К счастью, в эти остальные дни у нее не так много времени для размышлений, как по пятницам.

– Дядя Оуэн, а как Петси оказалась у Кристи Лисгулда?

– Он переехал в Бойль, чтобы жить здесь во грехе. Эта бесстыжая Петси нарочно гуляет по городу, чтобы все видели ее новые платья и украшения. Она поступает так со злости, потому что большинство тех, кто встречается ей на пути, делают вид, что не замечают ее. Она прячется только от братьев. В первый раз, когда она попалась на глаза Шону, он в присутствии всех влепил ей пару оплеух. Кристи пошел с ним разбираться и после этого провел восемь дней в больнице, а ведь этот Лисгулд – крепкий парень. Надеюсь, что, встретив Петси, вы сумеете от нее отвернуться?

Теперь Игэну стало понятно поведение начальника вокзала, полисмена, Кейредиса. Каждый из них был уверен, что он вернулся для того, чтобы жестоко отомстить за измену Петси. И, безусловно, он их разочаровал. Но почему он должен драться с совершенно незнакомым ему человеком, с которым они даже никогда не виделись? В чем провинился этот Кристи Лисгулд? Вся вина в измене ложилась на Петси.

На ферме Лэканов первой его встретила Кэт. Он поцеловал ее и слегка отстранил от себя:

– Знаешь, теперь ты ставишь меня в неловкое положение, Кэт. Ты стала чертовски красивой девушкой! Уверен, что у тебя полно поклонников!

Вся в слезах и с улыбкой на лице она ответила ему дрожащим голосом:

– Канада вас так и не изменила, Игэн О'Мирей: вы остались по-прежнему недотепой!

Поскольку им предстоял разговор, о котором они оба думали, они помолчали, и затем Кэт сказала шепотом:

– Вы… Вы знаете… о Петси?

– Да.

– Мне стыдно, Игэн… Нам всем здесь стыдно.

– Вы поэтому убежали от меня около "Браун энд Браун"?

– Да. Я знала, что доктор и тетя ничего вам не сообщали. Мне не хотелось быть первым человеком, который должен был вам рассказать об измене моей сестры.

– Она расписана с этим Лисгулдом?

– Я… Не думаю…

Когда О'Мирей вошел в дом, Томас и Мив молча встали, словно обвиняемые в ожидании приговора суда.

– Простите нас, Игэн. Мы с Мив не сумели воспитать дочь, которая отныне для нас потеряна… Она была так красива, и мы думали, что у нее такая же красивая душа… Мы ошиблись… Просим у вас прощения.

Работавшие в поле Шон и Кевин смутились при появлении своего друга и не знали куда девать глаза.

– Да ладно, ребята, перестаньте! Вы здесь ни при чем… Петси уже в том возрасте, когда решают сами за себя…

Кевин грубо и беспрекословно отрезал:

– Она – шлюха! И, если хотите знать мое мнение, старина,– вам повезло, что вы на ней не женились!

Шон проворчал, показывая свои огромные кулачищи:

– Вам уже рассказывали, какой я сделал свадебный подарок Кристи Лисгулду?

– Да, и я вам благодарен за это, Шон.

* * *

В течение последующих восьми дней Игэн делал все, чтобы забыть о Петси. Он старательно помогал дядюшке принимать больных, и тот, в свою очередь, представлял им будущего доктора и делал все, чтобы научить его своей манере работы, которая находила горячую поддержку у жителей Бойля, но иногда приводила в замешательство О'Мирея. Ему навсегда запомнилось то, как доктор лечил своего самого старого клиента Брайана Кейхера. Этот тип был совершенно пьян, когда предстал перед доктором, который и сам в этот день немало выпил.

– Так что у вас болит сегодня, старая каналья?

Старая каналья беззвучно рассмеялась и ответила:

– Я набр-рался, док!… По г-горло… В с-стельку… Н-не могу двиг-гаться, иначе ви… виски потечет из но… носа!… Вот т-так на… набрался!…

– Если хотите знать мой диагноз, Брайан, вы – свинья!

– Пр-равильно! Не-ельзя быть большей свиньей, чем я: это не… возможно!

– Ложитесь на кушетку: я осмотрю вас…

Кейхер подчинился, приговаривая:

– Это годится, док; по пр-равде с-сказать, я бы пос-спал…

– Да? Хорошо! Только в другом месте, Брайан Кейхер! Черт возьми! Я не могу найти у вас печени! Что с ней?

– То же, что и с вашей, будь она пр-роклята! Они от н-нас ушли… Кроме того, вы тоже плохо выглядите, до-октор…

Дулинг присел на кушетку рядом со своим пациентом, который сумел приподняться.

– По-моему, я пропал, Брайан…

– Перестаньте, док, не распускайте нюни!

– Я сказал, что пропал, Брайан, и скоро меня заменит племянник.

– Сын вашей покойной сестры Грэнн?

– Да.

Кейхер с чувством вздохнул.

– Эта Грэнн была красивой малышкой… Кажется, я когда-то бегал за ней…

И он махнул рукой.

– …очень давно… А в-вам, док, н-нужно креп-питься… Бе… ерите пример с… с меня!

– Знаете, вы сами не в лучшем состоянии!

– Пусть, но зато я в-выпиваю по бутылке в день и две бутылки по суб-ботам! Что вы на эт-то с-скажете?

– А я – по полторы бутылки ежедневно!

Брайан долго раздумывал. Чувствовалось, что он был сражен таким аргументом. И вдруг, найдя выход, он вскинул голову.

– Воз-зможно, док, н-но у вас же о…образование!… Болтаем, болтаем, и у м-меня г-горло пересохло…

Дулинг достал бутылку виски, из-за которой, собственно, и зашел к нему этот пациент, и они вдвоем выпили за прежние добрые времена, когда они оба находились еще только у истоков полноводной реки спиртного, от которой решили не отрываться до последнего вздоха. Кейхер достал из кармана обрывок газеты, положил его на стол и разгладил ладонью.

– Похоже, появилось новое лекарство, которое возвращает печень на место. Что вы об этом думаете, док?

– Что оно такое же, как и все остальные, и чтобы его опробовать, нужна печень, а у нас с вами ее больше нет, дружище…

Брайан подмигнул ему.

– Если ее больше нет, так чего о ней заботиться, а? Я бы еще немного выпил, или лучше оставить этот стаканчик на следующий раз?

Доктор наполнил стаканы:

– В нашем возрасте и в нашем состоянии, Брайан, лучше не рассчитывать на следующий раз.

Они опять выпили, и Кейхер, поднявшись, заявил:

– Я, естественно, не спрашиваю, сколько вам должен, док… Меня вы принимаете как друга, а не как пациента, верно? Если бы я стал вам платить, боюсь что между нами что-то изменилось бы…

– Я давно уже не испытываю таких опасений!

На следующий день после визита Брайана Кейхера дядя Дулинг слег в постель. Игэну пришлось его заменить, но все же в нем зрела уверенность, что он никогда не сможет стать преемником доктора Дулинга. Жить в одном городе с Петси, которая принадлежит другому и всеми в городе презираема, было выше его сил. Чтобы не встречаться с ней, он нигде не бывал и, когда его вызывали к больному, он ехал на машине, даже если это было в двух шагах от дома. Нору Нивз это расстраивало, но она не подавала виду. Молодой человек был ей чересчур близок, чтобы она не понимала причин такого его поведения. Но она надеялась, что его вылечат время и работа.

Чем дольше Игэн заменял доктора, тем больше поражали его странные привычки его клиентуры. Во время приема мисс Этни О'Брайен, на которую была возложена обязанность по присмотру за состоянием росписей в церкви и которая пришла к нему с жалобой на боли в животе, когда он поднял ей платье, чтобы ощупать живот, старая дева завизжала с такой силой, что Нора Нивз бросилась в кабинет, решив, что произошло что-то страшное. Там она увидела покрасневшую до ушей дылду Этни и совершенно обескураженного Игэна.

– Что у вас здесь случилось?

Мисс О'Брайен, указуя на О'Мирея перстом обвинителя, с негодованием заявила:

– Он хотел меня обесчестить!

Нора недоверчиво посмотрела на своего любимца.

– Не может быть, Игэн!

– Это неправда, Нора!

Этни вошла в раж.

– И он еще врет! Ах, миссис Нивз, когда вы мне только что сказали, что племянник доктора Дулинга такой хороший врач, как и он сам, я, дура, вам поверила! Миссис Нивз! Как вы, такая уважаемая женщина, могли так меня обмануть!?

В бессилии Игэн развел руками.

– Она сошла с ума… Иначе не может быть, Нора, она действительно сошла с ума!

– Он меня оскорбил! Нора Нивз, я потребую вашего свидетельства перед судом!

Гувернантка слыла весьма рассудительной женщиной, когда не злоупотребляла виски. В этот день ей представился случай это доказать. Она усадила мисс О'Брайен.

– Послушайте, Этни, давайте все втроем перестанем говорить глупости… Я уже давно вас знаю, чтобы подтвердить, насколько вы достойная женщина и насколько весь Бойль вас уважает…

Старая дева важно надулась.

– Я тоже вас считаю порядочной и безупречной женщиной, Нора Нивз…

– Насколько вам известно, я сама воспитывала Игэна О'Мирея. И никогда не замечала за ним грубых манер!

– И все же, этот распутник не побоялся потребовать, чтобы я подняла платье!…

– Господи! А для чего?

Мисс О'Брайен стыдливо опустила глаза.

– Я хотела бы, чтобы мне не задавали таких вопросов…

О'Мирей, в отчаянии, вмешался в разговор:

– Я сам отвечу на ваш вопрос, Нора! Я действительно попросил эту девицу снять или приподнять платье, потому что она жаловалась на боль в животе!

Обозленная, Этни воскликнула:

– Ну и что? Разве это повод, чтобы приказывать мне раздеваться, как шлюхе?

– Будьте же благоразумны, ведь это действительно достаточный повод! Как же я мог бы вас ощупать в одежде?

– Слышите, миссис Нивз? Нет, вы слышите? Разве это не бесстыдство? Стоило ли мне доживать до таких лет, чтобы со мной так обращался молодой человек, которому я могу годиться едва ли не в матери! Почему же вы набросились именно на меня, маньяк вы бесстыжий!?

Вместо ответа О'Мирей схватил со стола стеклянную мензурку и изо всех сил швырнул ее об пол, и она разлетелась на мелкие осколки. Эта своеобразная реакция, доведенного до крайнего раздражения Игэна, заставила всех замолчать. Появился дядя Оуэн в комнатном халате. Он весело заметил:

– Скажите, Игэн, разве можно отдохнуть во время ваших консультаций! О! И вы здесь, Нора? Что случилось?

Его ввели в курс дела. Выслушав обе стороны, он незаметно подал Игэну знак молчать и изрек:

– Мисс О'Брайен, не нужно обижаться на моего племянника. Он недавно приехал из Канады. Можете мне поверить: он превосходный врач, но еще не успел привыкнуть к нашим манерам… Понимаете, там они еще немного диковаты и, естественно, с ними приходится обращаться с… как это лучше сказать?… довольно бесцеремонно… Страна такая большая, что на приличия докторам не хватает времени…

Пока Игэн в ярости грыз ногти, уверовавшая в слова доктора Этни произнесла уже смягчившимся голосом:

– И все же это не повод, чтобы бесчестить меня!

– Уверен, мисс О'Брайен, что доктор О'Мирей не собирался вас бесчестить… Он был слишком… прямолинеен. Прошу вас его простить.

– Ладно… Но только из уважения к вам, доктор Дулинг… Я хорошо знаю, что могу вызвать определенные чувства у лиц мужского пола, но объясните вашему племяннику, что для того, чтобы забраться на ту, которая ему небезразлична, нужен совершенно другой подход… Я не какая-то там индианка!

Буквально засунув голову в шкаф, Игэн поднес ко рту бутылку виски, лишь бы не задушить эту идиотку О'Брайен. Спиртное привело его в чувство и, когда он, наконец, обернулся, то увидел самую необычную за свою жизнь консультацию. Этни объясняла, какие боли она чувствует. Дядя Оуэн поинтересовался мнением Норы и задал тот же вопрос Игэну. Презрев профессиональную тайну, они обсуждали, как это было с мисс такой-то или с мистером таким-то, у которых наблюдались схожие симптомы или которые проходили лечение по подобному поводу. Ошалевший О'Мирей не верил своим ушам. Естественно, ни о каком осмотре не было и речи. Дулинг дал свое заключение, Нора – свое и, вовлеченный в общую игру, Игэн тоже высказал свое мнение, на которое, впрочем, никто не обратил внимания. Мисс О'Брайен покинула их счастливой, с подробным рецептом в руках. Как только Нора вышла вслед за посетительницей из кабинета, молодой врач напустился на Дулинга:

– Как вас понимать, дядя?! Она же сумасшедшая!

– В определенном смысле – да.

– А вы пляшете под ее дудку, потакаете ее мании!?

– В Бойле многие прислушиваются к словам мисс О'Брайен. Она за несколько часов распугала бы всю вашу клиентуру!

– Но если у нее действительно боли в животе, как же ее можно вылечить, не установив, что с ней на самом деле?

Дядюшка красноречиво поднял руку.

– Мисс О'Брайен и некоторые люди вроде нее приходят сюда не для того, чтобы вылечиться, а чтобы лечиться и чувствовать к себе внимание. Поняли, что я хочу этим сказать? Я составлю вам список тех, кого нужно лечить так же, как мисс О'Брайен. А теперь я иду отдыхать, что-то я себя неважно чувствую…

Однажды вечером, после срочного вызова к умирающему старику, О'Мирей, выйдя из дома пациента и подойдя к машине, услышал окликавший его из темноты голос:

– Игэн…

Он сразу понял, что это была она и стал медленно оборачиваться. На него смотрела Петси, но вовсе не та Петси, которую он ожидал встретить. В ней не было ничего от того вызывающего облика, о котором говорила Нора. Наоборот, насколько он мог увидеть при вечернем освещении, ее лицо выражало одну кротость. Она не переставала повторять сквозь слезы:

– Игэн… Игэн… Игэн…

И тогда, потеряв голову, он схватил ее в объятия и стал покрывать ее лицо поцелуями. Затем он втащил молодую женщину в машину и там опять стал горячо ее целовать. Когда она перевела, наконец, дух, то прошептала:

– Ох, Игэн!… Неужели вы можете любить меня по-прежнему?

– Я так давно вас люблю, дорогая!

– Несмотря на то, что я сделала?

– Не будем больше никогда об этом говорить!

– Не будем говорить?

– Вы ведь не останетесь с этим парнем, верно?

Она покачала головой:

– Это невозможно…

Он весь напрягся и немного отодвинулся от нее.

– Вы любите его?

– Я? Я его ненавижу! Это такой негодяй! Ох, Игэн!… Какая это была глупость с моей стороны!… Я настолько к вам привыкла… что… что до сих пор даже не понимала, насколько вас люблю… насколько вас любила… любила только вас одного…

По ее голосу он понял, что она говорила правду и что он опять обрел свою Петси, настоящую, ту самую, правду о которой знал только он один.

– Тогда почему вы не хотите перебраться ко мне?

– Потому, что я боюсь Криса… И потом, Игэн, общественное мнение никогда не позволит нам стать мужем и женой… Я не достойна носить ваше имя… И мне… Мне очень жаль… дорогой мой.

– Я не собираюсь оставаться в Бойле… Хотите, уедем отсюда вместе, Петси?

– Куда?

– В Канаду.

– Игэн, неужели я действительно вам нужна?

Вместо ответа он крепко прижал ее к себе, и они договорились о новой встрече.

* * *

В последние дни настроение Игэна улучшилось, тем более, что дядюшка, похоже, стал чувствовать себя лучше. У него сжималось сердце при мысли о том, что ему придется покинуть старого доктора в таком состоянии, покинуть Нору Нивз, но он чувствовал себя не в силах пожертвовать ради них Петси. Поскольку ему и в голову не приходила мысль исчезнуть, никого не предупредив, он все еще не знал, как сообщить о своем решении, не нанеся жестокого удара своим близким. Такой случай ему представился во время осмотра хорошенькой Брайди Клонгарр, для которой, в отличие от мисс О'Брайен, раздеваться было сущим удовольствием. Поговаривали, что она была женщиной, так называемого, легкого поведения, несмотря на то, что вот уже три года, как она вышла замуж за бакалейщика, набожность которого подвигала в вере всех жителей Бойля, втайне жалевших молодую жену и открыто ею восхищавшихся. Брайди тоже жаловалась на боли в животе, и, наученный горьким опытом, Игэн не знал, что ему делать, пока пациентка сама не предложила:

– Может, я разденусь, доктор, чтобы вы могли меня осмотреть?

Игэн вздохнул. Наконец-то появилась пациентка, поведение которой не напоминало правы прошлого века.

– Прошу вас, миссис Клонгарр… Пройдите за ширму…

Скоро послышался ее голос:

– Я уже готова, доктор.

– Да, жду вас.

И Брайди предстала совершенно обнаженной перед ошарашенным О'Миреем, который только и сумел, что пробормотать:

– Но… Но…

Как раз в этот самый момент в кабинет, без стука, ворвалась Нора Нивз и замерла, увидев Брайди в костюме Евы. От неожиданности, у нее только вырвалось:

– Вот это да!

Миссис Клонгарр от удивления вскрикнула и попыталась прикрыть свою наготу. Гувернантка стала ее успокаивать:

– Не беспокойтесь, Брайди, вы не первая, кого я вижу в таком виде…

Обернувшись к Игэну, она слащавым тоном спросила:

– Она на головку жалуется, да?

– Вас не касается, на что я жалуюсь!

Доктор поспешил на помощь своей пациентке.

– Она права, Нора…

Миссис Нивз ехидно парировала:

– Конечно… Красивая женщина, да еще в таком виде, всегда права!

– Во всяком случае, вы могли бы постучать, прежде чем войти!

– Только не тогда, когда ваш дядя при смерти!

– При смерти?

Позабыв о размолвке, они оба бросились вон из кабинета, оставив одеваться изумленную и обозленную Брайди Клонгарр.

К счастью, тревога оказалась ложной. Укол камфоры позволил доктору вновь бороться за жизнь. Он поблагодарил племянника и спокойно уснул.

Спустившись вместе с гувернанткой к себе вниз, Игэн не стал скрывать, что ему никак не удается привыкнуть к образу жизни врача в Бойле. Он надеялся на другое. С опущенной головой Нора слушала его невнятные доводы. Потом спокойным голосом она спросила:

– Вы виделись с Петси?

– По… Почему вы мне задаете этот вопрос?

– Потому, что вы очень изменились за последние дни, мой мальчик. Зная вас, как никто другой, я понимаю, что только одно обстоятельство могло вам вернуть такое расположение духа… Встреча с той, которая была моей племянницей… Ваше неожиданное желание уехать из Бойля, оставив меня с больным дядей на руках… Повторяю, только одна Петси могла толкнуть вас на такой поступок!

Он настолько привык во всем подчиняться миссис Нивз что больше не стал ничего от нее скрывать.

– Я люблю ее, Нора… И всегда буду любить…

– А она вас?

– Она тоже… Она мне сама это сказала!

– То же самое ей приходилось говорить и Кристи Лисгулду, иначе она не жила бы с ним.

– Она совершила ошибку!

– Это не оправдание!

– Из-за этой ошибки она еще не лишилась права на уважение!

– Тогда, почему бы вам не жениться на пей и не сделать ее хозяйкой этого дома?

– Потому, что в Бойле нет достаточной широты взглядов! Мы уедем в Канаду, где никому не будет дела до нашего прошлого! Там мы сможем забыть все, что случилось, и будем счастливы!

– Хорошо бы, мой мальчик… Ваше счастье всегда было целью моей жизни.

– О, мамми!… Я всегда знал, что смогу на вас положиться!

Обретя прежнюю детскую доверчивость, он рассказал ей о своем плане. В следующую субботу Игэн и Петси воспользуются тем, что многие пойдут ни матч с участием Шона Лэкана. О'Мирей возьмет напрокат машину и оставит ее на одной из соседних с домом Лисгулда улиц. Когда Игэн увидит, что тот уже пришел на матч, он незаметно выйдет из зала, доберется до своей машины, где подождет Петси, и – хоп! – в путь на Шеннон, а оттуда – в Канаду. Оставленную в гараже машину вернут в Бойль, но уже после того как они окажутся по другую сторону Атлантического океана.

– Что вы об этом скажете?

– Мне нечего сказать… А ваш дядя… Правда, что он скоро умрет?

– Да.

– Сколько времени ему еще осталось жить?

– Не больше месяца.

– Вы не могли бы повременить, чтобы он был уверен в вашей готовности его заменить? Наконец, чтобы закрыть ему глаза, а?

Как и в детстве, когда он не хотел подчиняться, О'Мирей потупился.

– Петси хочет, чтобы мы уехали как можно скорее…

– Если вы уверены, мой мальчик, что сможете прожить без угрызений совести,– это ваше дело…

– Как только дядя… как только дяди не станет… Я вышлю вам денег, Нора, и вы приедете к нам.

– Не думаю, чтобы это понравилось моей племяннице.

– Потому, что продолжаете плохо о ней думать! А я уверен, что она будет рада… А потом, когда все позабудется, мы вернемся обратно!

Взять напрокат машину не составило никакого труда, и, поскольку речь шла о племяннике доктора Дулинга, владелец гаража счел своим долгом не требовать с него денежного залога, что вполне устраивало финансы Игэна. Заключив эту выгодную сделку, он зашел по пути в "Лебедя с короной", чтобы освежиться. Он был так доволен, что не обратил внимания на воцарившееся сразу же после его прихода молчание в зале. Он направился прямо к стойке и попросил Кейредиса налить ему виски, расспрашивая того о жене, видеть которую ему еще не представилось случая со времени его приезда в Бойль. Каким-то необычно громким голосом бармен ответил:

– Благодарю вас, мистер О'Мирей, миссис Кейредис чувствует себя превосходно и очень благодарна за вашу заботу о ней…

И тут же шепотом быстро добавил:

– Прошу вас во имя дружбы, Игэн О'Мирей, не устраивайте скандала в моем заведении… В последнее время у меня были небольшие неприятности с полицией, и мне не хочется видеть ее здесь опять!

Племянник доктора Дулинга поперхнулся и едва не подавился виски. Почему, черт возьми, Леннокс Кейредис решил, что он собирается скандалить? Разве он дал ему повод для такого обвинения?! Возможно, прежде, когда-то давно, но теперь…

– Ладно вам, Леннокс, неужели вы думаете, что говорите с прежним мальчишкой, который лез в любую драку?

Кейредис, с бегающим взглядом, прошептал:

– Неужели вы не заметили, что весь зал смотрит только на вас?

Игэн обернулся. Став спиной к стойке, он обвел взглядом присутствующих. Действительно, все перестали разговаривать и смотрели в его сторону. Он опять обратился к бармену:

– Что это с ними?

– Они думают, что вы сейчас будете драться!

– Я? Драться? Да почему же я должен драться, черт возьми?

– Потому, что здесь Крис Лисгулд… Уходите, Игэн О'Мирей, как друга прошу вас, уходите!

Игэн помедлил. Ему было бы проще не знать, как выглядит тот, кто держал Петси в своих объятиях, но из страха прослыть трусом, он не мог отступить. Он извинился перед Кейредисом:

– Не обижайтесь на меня, Леннокс, но я не могу поступить по-другому…

И снова обернувшись к залу, он громко спросил:

– Похоже, Крис Лисгулд находится здесь?

По столам пробежала волна оживления. Из-за одного из них поднялся здоровый парень и так же громко ответил:

– Меня зовут Крис Лисгулд.

– Рад вас встретить, чтобы лично сказать вам: вы – законченный негодяй!

В зале прошелся одобрительный шепот. Лисгулд, не торопясь, вышел из-за стола и подошел вплотную к обидчику.

– Вы оскорбили меня из-за Петси Лэкан?

– Да, потому что нужно быть бесчестным человеком, чтобы поступать, как вы!

Лисгулд злобно процедил:

– Вам, наверное, кажется, что я увел ее силой. А известно ли вам, что она совершеннолетняя? И у нее есть полное право выбрать настоящею мужчину, а не такого хлюпика, как вы, способного только на вздохи!…

Удар кулака О'Мирея, угодивший ему прямо по зубам, не дал ему договорить. Это была отличная драка, в которой племянник доктора Оуэна, обретя былую форму, наносил удары с каким-то радостным облегчением. Крис оказался крепышом, и драка в самом деле вышла интересной, но более ловкий О'Мирей сумел нанести несколько решающих ударов. Кейредис молил святого Пэтрика, чтобы тот не привел сюда сержанта Саймуса Коппина.

Через четверть часа, после прямого справа в подбородок и сразу же последовавшего за этим бокового слева в печень, Крис Лисгулд растянулся на полу, потеряв сознание. Игэну О'Мирею дружно аплодировали. Старичок, продававший газеты, по-дружески хлопнул победителя по плечу:

– На вашем месте я бы его убил за то, что он сделал!

О'Мирей пожал плечами.

– За что? Он ведь верно сказал… Он не брал Петси силой, так? По логике вещей, если я должен кого-то убить, то, скорей,– Петси Лэкан, которая давала мне клятву!

Старичок долго думал и, почесав в затылке, заключил:

– Возможно, вы и правы, но о таких вещах никогда не говорят…

* * *

В назначенную субботу, вопреки всем ожиданиям, Нора Нивз никак не выдала своих чувств, застав "своего" мальчика за укладкой вещей. Она даже помогла ему незаметно перенести их в машину, стоявшую у дверей дома. Это равнодушие, хоть и укрепило О'Мирея в его планах, однако было для него слишком непривычным. Когда он вернулся из "Лебедя с короной" с синяками на лице, миссис Нивз не стала ни кричать, ни читать ему нотаций. Она лишь с улыбкой заметила:

– Однако же! Мы прямо-таки помолодели!

Дядя Оуэн, несмотря на свою болезнь, печальный конец которой был ему хорошо известен, высказал неподдельную радость по поводу того, что племянник остался настоящим ирландцем, о чем свидетельствовали следы ударов на его лице. Немного сдавленным от подходившей к самому горлу наполнившей его тело жидкости он спросил:

– Вам кто-то не понравился, Игэн?

– Крис Лисгулд.

– Надеюсь, он остался там лежать?

– Он еще не приходил в себя, когда я ушел из "Лебедя с короной".

– Отличная работа, племянник… У вашей клиентуры теперь появится к вам больше доверия… А мне будет спокойней уходить…

То, что клиентура доверяет больше тому врачу, который сам умеет наносить калечащие удары, могло привести в изумление и не такого новичка, как Игэн О'Мирей, но сейчас он был настолько занят мыслями о дядюшке и об ожидающем его тяжелом разочаровании из-за его бегства, что не мог рассуждать о других вещах. Ему становилось стыдно, и он уже начал испытывать угрызения совести, хоть и не хотел себе в этом сознаться.

Когда наступил вечер, Нора Нивз сама проводила его до двери. Охваченный противоречивыми чувствами, он не знал, что сказать. Тогда она, как и прежде, видя отчаяние "своего" мальчика, принялась руководить его действиями.

– Значит… Вы идете на матч по боксу?

– Да… Я дождусь когда начнется бой с участием Шона, чтобы незаметно выйти… Примерно через полтора часа… Нора… Я вас очень люблю… Я хотел бы, чтобы в этом у вас не было сомнений…

– У меня их нет, мой маленький.

– Мне было бы легче, если бы вы дали мне слово переехать к нам, когда я смогу вас вызвать.

– Даю вам слово…

– А дядя… Постарайтесь ему объяснить… Скажите, что мне было очень трудно уехать… Что я знал, что поступаю скверно… но не смог отказаться от Петси, а… а остаться в Бойле – значит отказаться от нее…

– Я все ему объясню, Игэн… Во всяком случае, доктору осталось теперь недолго страдать…

Она поцеловала его.

– Удачи вам, мой мальчик…

Игэн отвел машину в условленное место, оставил ее там и пришел на матч. Он купил себе дешевый билет и устроился на видном месте, прямо у выхода. Когда он вошел в зал, до начала боя Шона Лэкана с чемпионом Слайго оставалось еще добрых полчаса. О'Мирей огляделся вокруг и не заметил поблизости ни одного знакомого лица. Это его устраивало. Без всякого интереса, он стал наблюдать за боем боксеров легкого веса, как вдруг на его плечо легла чья-то рука, и кто-то тяжело присел рядом с ним. Это был сержант Саймус Коппин.

– Зачем вы сели здесь, среди голодранцев, док?

– Я не хотел бы повстречать друзей… Они обязательно пригласят меня выпить, и, поскольку я не смогу отказаться, не обидев их, получится крепкая попойка!

– Да… Кстати, похоже вы крепко поколотили Криса Лисгулда?

– Мне пришлось это сделать, сержант…

– Хоть я и не должен так говорить, но все же рад был об этом узнать. Я боялся, что гам, в Канаде, вас испортили… А эта драка, естественно,– из-за Петси Лэкан?

– Естественно.

– Вам эта особа по-прежнему правится?

– Нет… У нее свой путь, у меня – свой… Очень жаль, ею ничего не поделаешь…

– Мудро сказано, док… И все же, вы подрались именно из-за Петси Лэкан.

– Нет, сержант, слово чести, нет!

Толстый сержант крепко хлопнул его по спине.

– Правильно, я рад был убедиться, что вы наш человек! Ах, да! Один совет, док… Я видел Криса Лисгулда… Он сидит с парнями из Слайго в таком крикливом пиджачке… Лучше не ходите в ту сторону, ладно? Пусть сегодня вечером бокс будет только на ринге! Хорошо?

– Хорошо, сержант.

Сержант поднялся и стал ходить между рядами, чтобы вовремя вмешаться, если болельщики какой-либо из cтopoн в спорах перейдут к физическим аргументам.

Когда Шон Лэкан, сопровождаемый своим братом Кевином, поднялся на ринг, зал приветствовал его невероятными овациями, но они утонули в криках болельщиков из Слайго, когда те стали приветствовать своего чемпиона, что говорило о примерном равенстве симпатий среди болельщиков. Игэн пожелал своему другу победы и, так как всеобщее внимание было приковано к рингу, незаметно выскользнул наружу.

Meнee чем через четверть часа Петси будет в назначенном месте. Сердце его сильно билось. Впереди его ждала новая жизнь, на которую он возлагал такие надеждьы.

ГЛАВА 2

Игэну виделось, как он привел Петси к Ниагарскому водопаду, и она кричит от восторга. Крики были настолько громкими, что он окончательно проснулся. Потребовалось некоторое время, чтобы он сообразил, что находится в своей комнате, а не в гостинице напротив водопада. На улице кричали дети, по дороге в школу избавляясь от переполнявшей их энергии. Почти сразу же Игэн ощутил боль во всем теле. Поднеся руки к лицу, он увидел на них свежие ссадины. Когда он ощупал лицо, ему и без зеркала стало ясно, что похож он сейчас на кого угодно, только не на интеллигентного человека. В тот же момент всем существом своим, в дополнение к физическим, он ощутил невыносимые душевные страдания. Теперь он все вспомнил. Вместе с болью к нему вернулась память, и он понял, что отныне ему придется всю жизнь нести на себе этот тяжкий крест отчаяния. Желая не думать об окружающем его мире, в котором Петси никогда больше не будет рядом с ним, он нырнул с головой под одеяло, закрыл глаза и попытался вновь забыться сном, но это ему не удалось. Картины вчерашнего вечера сами собой всплывали в его памяти.

Игэн пришел всего за пять минут до назначенного времени туда, где стояла его машина с выключенными габаритными огнями. Он сел за руль и постарался как можно глубже устроиться на сиденье, чтобы его не узнал и, хуже того,– не окликнул какой-нибудь запоздалый прохожий. Риск, конечно, был невелик, поскольку основная часть населения Бойля, знающая доктора, находилась в это время на матче. Ну, а женщины не привыкли появляться на улице с наступлением темноты. Когда подошло назначенное для встречи время, Игэн взглянул в сторону улицы, откуда должна была появиться с вещами Петси. Десять минут спустя он продолжал ожидать появления своей возлюбленной. Беспокойство пришло к нему не сразу. Когда же, наконец, прошла четверть часа, а Петси все не появлялась, племянник доктора Дулинга заволновался. Петси отлично знала, что у нее была только одна возможность выйти: пока Крис находился на матче, а тот мог закончиться в любую минуту. Возможно, он даже завершится досрочно, нокаутом.

Не выдержав больше неизвестности, презирая всякую осторожность, Игэн выскочил из машины и бросился к дому Лисгулда. С самого начала его поразило то, что изнутри, несмотря на открытые ставни, не пробивался ни единый луч света. Не могла же Петси собирать чемоданы в полной темноте! Не помня себя, он все звонил, звонил и звонил в дверь, больше не думая ни о каких предосторожностях, но в ответ так и не услышал ни малейшего шороха. Тогда до него дошло: дом был пуст. Что это могло значить? Он попытался подыскать для Петси любые оправдания, но обмануть себя ему больше не удавалось: в последний момент Петси отказалась от замысла… Возможно, она не была уверена в нем или в себе самой? Возможно, она решила избавить его от жертвы своим будущим, раз она так с ним обошлась? В любом случае, его план провалился. В отчаянии, Игэн все же успел обрадоваться, что не попрощался с дядюшкой… Ну, а Нора с радостью примется его утешать.

Целиком предавшись горю по поводу улетучившейся прекрасной мечты, О'Мирей больше не обращал внимания на то, что происходило вокруг, и, проходя через садик перед домом Петси, на полном ходу столкнулся с какой-то женщиной, едва не свалив ее на тротуар. Он сразу же рассыпался в извинениях, и мисс О'Брайен (а это была она), узнав его, воскликнула:

– Боже, как вы меня напугали, доктор! Я уж было подумала о маньяках, которые дожидаются темноты, чтобы удовлетворить свои постыдные страсти. Заметьте, я никогда не возвращаюсь домой так поздно одна, но сегодня вечером господин кюре должен был сделать выбор относительно самой благочестивой девушки нашего города. Хвала Небу, кандидаток хватает! Знаете, доктор, однажды в молодости меня тоже выбрали…

– Нет, и мне на это наплевать!

Не выдержав этой глупой болтовни, О'Мирей оставил на месте пораженную мисс О'Брайен и быстрым шагом направился прочь. Еще долго он слышал за спиной проклятия старой девы. Мысль о том, что он только что потерял свою пациентку, на минуту освободила его от переживаемой боли.

Вернувшись к машине, он поехал обратно к залу, где проходил матч, и оставил машину недалеко от выхода.

Когда О'Мирей вернулся на свое место в зале, как раз начинался седьмой раунд. Оба бойца были к этому времени уже серьезно потрепаны. В ходе последовавшего обмена ударами Игэн понял, что Шон был физически сильнее своего соперника, но тот боксировал намного лучше. Единственным шансом для Шона было решить бой в свою пользу одним ударом. Однако, было не похоже, чтобы это ему удалось, и болельщики Шона, убедившись в этом через несколько минут, примолкли, тогда как их соперники из Слайго, предвкушая близкую победу своего чемпиона, кричали все громче.

Во время очередного перерыва к рингу подошел один из зрителей и обратился к рефери, который склонился над канатами, чтобы лучше его слышать:

– Господин судья, вы собираетесь сегодня вечером возвращаться домой?

– Естественно! Сразу же после матча.

– Не думаю, чтобы это вам удалось.

– Почему же?

– Потому, что если парень из Слайго победит, вам не удастся найти своей машины, или вы найдете ее в таком виде, что сможете собирать запчасти лопатой!

– Да вы что! Угрожаете?!

– Что вы, господин рефери, как вы могли о гаком подумать? Просто еще один совет… У вас, конечно же, есть жена… дети?…

– И что из этого?

– Надеюсь, их будет нетрудно найти?

– А зачем вам понадобилось их находить?

– Чтобы они знали, в какой больнице смогут вас проведать… если Шон Лэкан сегодня вечером не будет объявлен победителем.

Прежде чем судья успел оправиться от удивления, зритель скрылся в толпе, а удар гонга не позволил рефери сообщить о том, что он стал жертвой угроз. Невольно продолжая о них думать, Джек Дромин (так его звали) стал допускать ошибки в судействе. Буря криков и ругательств, вызванная несвоевременными решениями, вообще заставила его потерять голову, и он стал судить из рук вон плохо. Он позволил Шону нанести удар ниже пояса и не заметил, как чемпион Слайго в ближнем бою нанес удар коленом, чтобы разорвать дистанцию. Со всех сторон слышалось улюлюканье, ругательства, и публика стала выходить из себя. В зале то там, то здесь вспыхивали потасовки, и сержант Саймус Коппин уже не знал, как предотвратить массовое побоище.

На ринге происходила самая настоящая уличная драка при полном безучастии Джека Дромина, способного в этот момент думать лишь о жене и детях, которых ему будет так не хватать, если эти дикари приведут в исполнение свои угрозы. Совершенно не сознавая, что делает, он достал из кармана плоскую бутылку виски и поднес ее к губам. В Бойле, где виски считали единственной панацеей от всех бед и болезней, в этом жесте ничего бы не было скандального, как вдруг один из зрителей поднялся с места и, показывая пальцем на судью, при полном молчании зала, крикнул:

– Он – предатель! Он пьет английский виски!

Объединившиеся в едином порыве негодования, жители Бойля и жители Слайго издали такой крик, что он стал похож на рев моря во время шторма. Этот ужасный крик окончательно добил Джека Дромина, решившего, что теперь он уж никогда не увидит жены и детей. И тогда он решил спастись любой ценой, даже ценой неподкупной судейской чести. В ту же минуту боксер из Слайго, получив не совсем чистый удар в печень, опустился на одно колено, чтобы прийти в себя. Рефери сразу же принялся считать:

– Один… два… три… четыре… пять и пять – десять! Нокаут!

Не теряя ни секунды, на глазах у пораженных зрителей, которые не успели разобраться в том, что произошло, Джек Дромин схватил Шопа Лэкана за руку, высоко ее поднял и выкрикнул:

– Победил Шон Лэкан!

Затем одним прыжком он оказался среди болельщиков из Бойля, которые устроили ему овацию. Оставшийся на ринге чемпион Слайго, которого лишили победы, ревел, как бык, и рвался продолжить бой. К боксерам с обеих сторон уже спешило подкрепление, и вскоре в схватке уже участвовали человек двадцать. Что началось в зале! Даже понимая всю несправедливость решения Джека Дромина, Игэн, нервы которого были напряжены до предела, не смог удержаться, чтобы не заехать по физиономии первому же попавшемуся под руку зрителю, который выкрикнул оскорбительное слово в адрес рефери. Он наносил удары, чтобы таким образом отомстить за предательство Петси, он наносил удары, чтобы не думать о крушении своих надежд, он наносил удары, чтобы позабыть о том, что она предпочла ему Криса Лисгулда, и в этот вечер некоторые из зрителей, чьи глаза не открывались из-за синяков, так и не поняли, что они их заработали благодаря девице, о существовании которой они даже не подозревали. Два или три раза О'Мирей сам падал на пол после тяжелых ударов, но после этого поднимался и продолжал борьбу с еще большим ожесточением, и в глазах его светилась жажда мести. Все, кто попадался ему под руку, были для него воплощением Криса, укравшим у него счастье.

Несмотря на подкрепление, прибывшее из участка, сержанту Коппину никак не удавалось установить порядок. В считанные минуты десяток полицейских были втянуты в драку. Сам он от удара чьего-то кулака оказался сидящим на полу. Вдруг из громкоговорителя послышался чей-то встревоженный голос:

– Внимание! Внимание! Умер человек!

В одну секунду восстановилось спокойствие… Умер человек, а того, кто об этом объявил невозможно было заподозрить во лжи, поскольку это был отец О'Донахью. Человек умер… Безусловно, он погиб где-то в драке. С этой минуты каждый думал только о том, чтобы поскорее добраться домой и не быть замешанным в этом деле. Пока зрители разбегались из зала кто куда, священник по громкоговорителю звал доктора. Саймус Коппин, вспомнив о том, что О'Мирей в зале, нашел его без чувств под телами двух или трех парней из Слайго, которых сержант заставил подняться пинками в зад. Затем он склонился над Игэном, поднял его на ноги и стал трясти, приговаривая:

– Ну же! Док! Очнитесь!

– От… Отвалите!…

– Никак невозможно! Здесь умер человек и требуется врач!

– Не имею права на освидетельствование умерших… Это старик Фрэнк Клоф…

– Знаю, но не могу его позвать.

– Почему?

– Потому что он-то и умер!

На самом деле Фрэнк Клоф умер от обычного инфаркта миокарда, но, чтобы успокоить публику и заставить ее прекратить побоище, отец О'Донахью не счел нужным это уточнять в мегафон. Таким образом, он одновременно избежал лжи и, прибегнув к хитрости, совершил доброе дело.

* * *

Нора Нивз, которую, казалось, невозможно было застать врасплох, не выразила ни малейшего удивления, открывая Игэну дверь. Она лишь спросила:

– Вы изменили свое решение?

– Не я, а она…

Поняв, что сейчас не время радоваться новому проступку Петси Лэкан, она воздержалась от всяких комментариев. Чтобы прервать тягостное молчание, она перешла к другой теме:

– Если судить по вашему лицу, вы провели не самый спокойный вечер?

– Я был на матче по боксу.

– Не думала, что вы станете участвовать в этом матче.

Ему было не до шуток, и он ничего не ответил.

– Думаю, я правильно поступлю, если распакую чемоданы… Вы еще ничего не говорили дяде?

– Нет.

Он облегченно вздохнул.

– Тем лучше!

Прежде всего она помогла ему выгрузить все из машины, потом – раздеться и, прежде чем его накормить, принялась промывать его рапы, дезинфицировать их, накладывать мази, пытаясь по мере возможности поправить ущерб, причиненный местным шовинизмом лицу "ее" мальчика. Несмотря на протесты, она заставила его выпить тополиной настойки и принять таблетку легкого снотворного. Сделав все это, она осторожно закрыла за собой дверь и направилась прямо в комнату доктора Дулинга, пытаясь проникнуть туда без шума. Из темноты послышался сдавленный голос старого доктора:

– Это его машина, Нора?

– Да.

– Он здесь?

– Лег спать.

– Что он сказал?

– Что Петси, естественно, не явилась.

– И что он об этом думает?

– Он ничего не сказал, но, думаю, на этот раз он сумеет выбросить ее из головы.

– Будем надеяться, Нора.

– Уверена! Все в порядке, доктор, можете спокойно отдыхать…

Она мелко, со скрипом рассмеялась.

– Как раз сейчас мне совершенно не хочется отдыхать, Нора, потому что скоро мне придется чертовски долго это делать!

Когда сержант Саймус Коппин позвонил у двери доктора Дулинга, Игэн О'Мирей еще лежал в постели. Полисмен объяснил открывшей ему дверь Норе:

– Миссис Нивз, я к вам по очень неприятному делу…

– Что?…

– Да… И, если хорошенько подумать, даже по двум неприятным делам.

Гувернантка взяла сержанта под руку.

– В таком случае, Саймус, проходите скорее в дом, иначе у вас скоро наберется для меня целых полдюжины неприятных дел!

Она провела его в приемную, где обычно посетители рассказывали друг другу о своих болезнях, прежде чем поговорить о них с доктором.

– Теперь, Саймус, можете мне сказать, что там у вас на душе.

Толстый полисмен, сидя на краю стула, мял в руках фуражку. Нора поспешила ему на помощь.

– Неужели это настолько сложный вопрос?

– Речь идет о вашей племяннице, миссис Нивз.

– О племяннице? Которой?

– О Петси Лэкан…

– О Петси? Что же еще могла натворить эта беспутница?

– Миссис Нипз! Не произносите слов, о которых будете потом-сожалеть!

– Я стану сожалеть? Не смешите меня, Саймус Коппин! О девице, ставшей позором для нашего очага? И вы еще хотите, чтобы я отзывалась о ней с почтением?

– По крайней мере, с тем почтением, с которым говорят о мертвых, миссис Нивз.

– О?…

Она пристально посмотрела ему в глаза и медленно произнесла:

– Неужели вы хотите сказать, что Петси?…

– Да, миссис Нивз, этой ночью Петси не стало.

Нора Нивз вовсе не принадлежала к числу тех женщин, которые плачут по поводу или без него, ни к числу тех, которые лишаются чувств, узнав о постигшем их горе. Она стала медленно оседать на стул напротив полисмена, держа на переднике свои большие руки. Неизвестно почему, эти руки, искореженные ежедневным трудом, больше всего поразили полисмена. Он тихо сказал:

– Сочувствую вам, Нора Нивз… От всего сердца, потому что очень вас уважаю…

– От чего она умерла?

Полисмен завертелся на стуле.

– Так! Значит, вот что… Ее задушили.

– Не может быть?!

Она вскочила с места, и сержант медленно поднялся за ней.

– Увы! Да… Ее… Ну, парень, с которым она жила, Крис Лисгулд, обнаружил ее мертвой вчера вечером, вернувшись с матча по боксу.

Нора вздохнула:

– Бедная Петси… У нее была скверная жизнь, и смерть получилась скверной… Кто ее убил?

Саймус пожал плечами.

– Этого мы пока не знаем… Комиссар Майк О'Хегэн занят поисками убийцы… Я стараюсь, чем могу, помочь ему, но все же такая история, не стану от вас этого скрывать, может любого выбить из колеи…

– Там, на ферме, они уже знают?

– Да… Ваш брат так и сказал, что эта Петси его не интересует… что у пего когда-то была дочь с таким именем… но он не знает, что с ней потом случилось, и не желает этого знать… Не очень-то по-христиански, а, миссис Нивз?

– Томас поступает так, как подсказывает ему честь, сержант… А ваше второе дело тоже касается чьей-то смерти?

– В некотором смысле, да.

– Неужели же этой ночью произошла настоящая резня?

– Нет, поскольку старик Фрэнк Клоф, как установил мистер О'Мирей, умер от инфаркта… Если я правильно понял, у него просто остановилось сердце.

– Кажется, ему было что-то около восьмидесяти?

– Семьдесят девять.

– Тогда, он свое отжил!

– Согласен, миссис Нивз, но ведь он был врачом-анатомом…

– Ну и что из этого?

– Совершено убийство Петси Лэкан. Мы должны произвести вскрытие.

– Зачем?

– У нее на голове имеется рана от тупого предмета… Комиссару и мне необходимо узнать, был ли этот удар смертельным, и если да, то был ли он нанесен до или после того как ее задушили…

– Зачем все это?

– Чтобы знать, кого судья должен отправить на виселицу в случае, если наносил удар и душил не один и тот же человек. После смерти доктора Клофа у нас больше некому производить вскрытие… Сами понимаете, нам трудно обратиться за этим к доктору О'Мирею… Все знают о его чувствах к покойной…

– О прежних чувствах, которых из-за поведения моей племянницы больше не существует!

– Да… Комиссар считает, что было бы бесчеловечным требовать от доктора О'Мирея резать несчастную девчонку на части… Не говоря уже о том, что такая просьба прозвучала бы некорректно… Верно?

– Кажется… в самом деле… И что же?

– И вот я зашел посмотреть, в состоянии ли будет доктор Дулинг…

Гувернантка довольно сухо прервала его.

– Не может быть и речи! Бедняге осталось совсем немного…

– Даже так?

– Это вопрос нескольких дней, сержант.

– В таком случае, нам придется вызвать патологоанатома из Слайго или из Роскоммона, если они захотят приехать… До свидания, миссис Нивз… Еще раз примите мои соболезнования, ладно?

После ухода полисмена Нора немного подумала, а затем, все еще пребывая в задумчивости, постучалась в дверь комнаты доктора Дулинга. Доктор не спал.

– Здравствуйте, Нора… Я провел очень скверную ночь… Когда Игэн проснется, попросите его зайти ко мне… Я хотел бы, чтобы он сделал мне укол…

Гувернантка села в единственное во всей комнате кресло.

– В эту ночь некоторым было еще хуже, чем вам, доктор… Например, Петси Лэкан…

– Вашей племяннице? Что с ней случилось?

– Ее убили.

– Не может быть?!

– Да!

– Бедная девчонка… Надеюсь, она недолго страдала.

– Кто это может знать?

– А известно ли, как?

– Вот именно, что нет… Возможно, ее задушили или чем-то ударили по голове… Это решать патологоанатому из Слайго или из Роскоммона.

– А почему не Клофу?

– Потому, что он сам умер, и тоже вчера вечером.

– Вот это да! Однако же, Нора, я ухожу не один!

Эта шутка при известии о смерти других людей убедила Нору лучше всякого диагноза или прогноза в том, что доктор доживает последние дни.

– Нора… Игэн уже знает?

– Еще нет.

– Будьте с ним поделикатнее, ладно?

Он на минуту задумался и продолжил:

– Он будет страдать, но останется в Бойле… В общем, своей смертью бедняжка Петси, безусловно, искупила грехи своей жизни.

Как и следовало ожидать, новость о смерти Петси быстро распространилась в Бойле. На улице, в барах, мастерских, магазинах и кабинетах только об этом и говорили. Естественно, каждый общественный обвинитель выдвигал свое собственное предположение о возможном преступнике. Имя Игэна О'Мирея чаще всего слышалось в этих разговорах. За стойкой бара в "Лебеде с короной" Леннокс Кейредис отказывался отвечать на вопросы относительно недавней драки Игэна и Криса в его заведении. Он отказывался это делать прежде всего потому, что ему не хотелось хоть немного быть замешанным в деле об убийстве, к тому же, ему казалось диким, что врача можно заподозрить в бандитизме, и, наконец, находясь под влиянием своей жены Морин, он считал, что человек, любивший Петси Лэкан так, как ее любил Игэн О'Мирей, мог бы ее убить. Если даже врач не может оставаться хладнокровным в своих поступках, кто же тогда на это способен? Рассудительный и воспитанный в традиционном духе, Леннокс Кейредис не мог допустить подобного предположения.

Поскольку Нора долго не решалась сообщить эту новость Игэну О'Мирею, он последним узнал о смерти Петси Лэкан. За завтраком молодой доктор заметил, что Нора о чем-то переживает.

– Что случилось, Нора?

Вместо ответа, она расплакалась. Это было так необычно, что потрясенный Игэн сразу же подумал о дяде. Побледнев, он встал и, взяв миссис Нивз за руку, шепотом спросил:

– Он… Он умер?

Она тряхнула головой.

– Тогда в чем же дело? Что с вами? Что могло вас так расстроить?

– Это… Из-за Петси…

Он недоверчиво взглянул на нее.

– Из-за Петси?

– Этой ночью ее не стало.

– Не стало?!!

О'Мирей откинулся на спинку стула. Перед глазами у него все поплыло. Петси не стало… Неужели это правда?

Видя его страдание, гувернантка позабыла о своем собственном горе и обняла его.

– Крепитесь, Игэн… Для нее вы уже ничего не сделаете.

– Так вот почему она не пришла на встречу со мной…

– Да, мой мальчик.

– Уверен, что иначе она бы не нарушила данного мне слова!

– И я тоже уверена.

На глазах у него все еще не было слез, потому что в глубине души он все еще никак не мог поверить в смерть Петси.

– Мамми… Как она?…

Она прижала его покрепче к себе и прошептала ему на ухо:

– Ее убили.

Он резко отстранился от нее.

– Что вы говорите? Что вы сказали?

– Этой ночью ее кто-то задушил.

– Задушил? Но зачем? Почему?

Она пожала плечами, давая ему понять, что не может ответить на этот вопрос. А он проговорил дрожащим голосом:

– Ее убили, чтобы помешать оказаться со мной…

– О вашем плане знала только я одна.

Он раздраженно воскликнул:

– Но Лисгулду, может быть, захотелось узнать о наших планах, а когда она не захотела ему о них говорить, он ее убил! Уверен, что это так и было! Я пойду скажу им!

– Кому?

– Полиции!

– Вы расскажете им о том, что собирались удрать с Петси из Бойля? Что они подумают, как вы считаете? Не говоря уже о том, Игэн О'Мирей, что доносить на ближнего вам не к лицу… Пусть Саймус Коппин и Майк О'Хегэн занимаются своей работой, хоть они в ней и не так уж много смыслят. Если мою племянницу убил Крис Лисгулд, уверена, что у них хватит ума, чтобы вывести его на чистую воду.

Только теперь чувства полностью овладели им, и О'Мирей, схватившись за голову, упал на стул. Он плакал. Нора Нивз осторожно гладила его волосы.

– Уверен, что она любила меня, мамми!

– Да, мой мальчик…

– Если бы мы начали там новую жизнь, она была бы мне хорошей женой… Никто не знал ее так хорошо, как я!

– Конечно, Игэн…

– Мамми… Ее, возможно, убивали как раз в те минуты, когда я ее ждал!

– Постарайтесь больше никогда об этом не вспоминать.

– Подумать только: ведь я подходил к ее двери, стучался… И я еще разозлился за то, что она мне не отвечала… А она не могла мне ответить, бедная моя Петси… Она уже не могла мне ответить…

– Нужно обязательно взять себя в руки, Игэн… Петси уже мертва… Теперь она больше не страдает… Наше дело – думать о тех, кто еще жив… Ваш дядя весь исстрадался… Похоже, он провел скверную ночь…

– И он тоже…

– Да, но он все еще продолжает страдать…

– Он знает о Петси?

– Да… Он не велел мне будить вас, хотя нуждался в вашей помощи.

О'Мирей медленно и тяжело встал.

– Хорошо… Я сейчас к нему поднимусь.

Слушая, как тяжело он ступал по лестнице, миссис Нивз поняла, что с этого момента Игэн больше себе не принадлежит. Он принадлежит медицине.

Саймус Коппин шел, опустив голову, потому что знал, что все встречные будут его расспрашивать о смерти Петси Лэкан, а он не мог об этом рассказывать, прежде всего потому, что был полицейским, а образцовый полицейский никогда не болтает о ходе следствия, и еще потому, что смерть Петси в каком-то смысле потрясла его. Глядя на мостовую, чтобы не видеть людей, приветствовавших его, Саймус вспомнил, как когда-то заходил к Мив Лэкан, которая в то время еще была Мив О'Каллагэн, и думал, что сложись все так, как он хотел, у него могла бы быть дочь такого же возраста, как Петси. Несмотря на внешность гиганта с седой головой, в груди у Коппина билось сердце, всегда способное откликнуться на горе других. В глубине души он был уверен, что Петси, о которой все говорили лишь неприятные вещи, была не так уж плоха. И потом! Никто не имеет права посягать на жизнь своего ближнего! При мысли о той минуте, когда он схватит убийцу, его большие руки сами собой сжимались в кулаки. Тому придется быть смирным, иначе… Недаром, говоря о сержанте в Бойле, его называли "толстым Саймусом". Конечно же, он весил двести фунтов, но при этом рост его был около шести футов, и у него почти не было живота. Он весь состоял из мускулов и внешне был похож на гориллу, с такими же длинными, как у гориллы, руками… или почти такими же. Коппину было около шестидесяти лет, и те, кто знал его в молодости, признавали, что второго такого силача не было во всем графстве. Покойная жена Саймуса, Джанет, рослая женщина с заячьей губой, за двадцать лет совместной жизни так допекла своему мужу, что он чувствовал себя человеком только в полицейском участке или в баре, и это были два единственных места, между которыми он разделял свое существование. После смерти Джанет Коппин опять вернулся к нормальной жизни.

Комиссар О'Хег'эн и сержант давным-давно были знакомы друг с другом и между ними не было принято церемониться. Входя в кабинет своего начальника, дверь к которому он пинал ногой, Саймус обычно говорил:

– Привет, Майк! Как дела?

Затем он усаживался в кресло напротив стола, вытягивал свои длинные ноги и слушал то, что ему предстояло узнать, или сам о чем-нибудь докладывал.

В это утро после обычного приветствия Саймус сразу же начал:

– Нужно позвонить врачу из Слайго, Мик… Малыш О'Мирей знать ничего не хочет… Впрочем, так оно и должно было быть… Не очень-то приятно резать на куски женщину, которую ты любил… Особенно поначалу… Потом!…

Сержант пожал плечами, как бы в знак того, что он не очень бы возражал, если бы ему, в случае необходимости, пришлось производить вскрытие собственной супруги.

– Вы говорили с самим О'Миреем?

– Нет, с миссис Нивз… Это одно и то же.

– Ладно, сейчас позвоню в Слайго.

За несколько минут комиссару удалось связаться с патологоанатомом из соседнего графства, который обещал быть в Бойле после обеда.

– Должно быть, в городе только об этом и болтают, а, Саймус?

– Да…

– А что слышно у Лэканов?

– Похоже, это едиственное место, где о Петси ничего не говорят… Дико, а? Даже если дочь совершила бы все глупости на свете, от этого она не перестает быть вашей дочерью, не так ли, Майк?

– Думаю, да…

– Похоже, в доме у Лэканов Томас дал свои указания. Они все делают вид, что Петси как бы никогда не было на свете. От такого отношеньица можно потерять голову, Майк!

– Не беспокойся, не все Лэканы такие, как их отец.

– Не может быть!

– Можешь заглянуть в камеру, если не веришь.

Желая удостовериться, сержант открыл дверь в единственную камеру, которая имелась в участке, и застыл от удивления. Закрыв дверь, он вернулся к О'Хегэну.

– Там Лэканы? Вы заперли Шона и Кевина? Зачем?

– Потому, что они едва не прибили насмерть Криса Лисгулда.

– Всего лишь едва?

– Вам не нравится этот Крис, а?

– Нет, Майк, не нравится, и я считаю его отпетым негодяем. Не могу ему простить то, что он сделал с Петси…

– Но ведь с согласия малышки?

– И все же это не оправдание, Майк! Так что с этими ребятами?

– Они поработали над ним вдвоем… Говорят, что после лого у Лисгулда не совсем приятный вид. Возможно, они даже его покалечили.

– И все из-за Петси?

– Приведите сюда этих дикарей, Саймус, и давайте их допросим!

Саймус пошел за преступниками и довольно грубо вытолкал их из камеры.

– Вам не кажется, что у ваших родителей и без вас достаточно горя, дураки вы этакие?

Они ничего не ответили. Сержант втолкнул их в кабинет комиссара, который предложил им сесть.

– Ну что, довольны собой, а?

Шон тряхнул головой.

– Нет. Жаль, что мы его не до конца пристукнули, этого негодяя!

Майк О'Хегэн пожал плечами.

– От тебя я не ожидал услышать ничего другого, Шон. Ты никогда не слыл хитрецом. Господь не обидел тебя мускулами, но посчитал, что этой его милости достаточно. Мозгов у тебя, пожалуй, не так много… Но ты, Кевин? Неужели ты не понимаешь, что вы оба едва не стали убийцами?

– Крис Лисгулд не должен жить на этом свете!

О'Хегэн с силой стукнул кулаком по столу и прорычал:

– Кевин Лэкан, ты кто такой, чтобы решать, кто должен жить, а кто нет?

– Человек, семью которого обесчестил один мерзавец, но вы, комиссар, кажется, таких вещей не понимаете.

– Если ты будешь продолжать в таком же тоне, мой мальчик, я тебе покажу, что я понимаю, а что нет! Ты вздумал учить меня? Семья настоящих ирландцев не теряет своей чести из-за того, что какая-то девчонка ищет себе приключений на стороне!

– Попробовали бы вы объяснить это отцу!

– Я знаю Томаса больше тебя и могу сказать, что он тоже был неплохим гусем!

Шон проворчал:

– У меня дикое желание заехать вам в морду, комиссар!

О'Хегэн ничуть не удивился.

– Только попробуй, желторотый, и это будет последним ударом в твоей жизни! Когда ты выйдешь из тюрьмы, ты никогда больше не сможешь подняться на ринг! Кевин… Послушай меня: мне не нравится Крис Лисгулд, и все же я не могу позволить убить его из-за того, что он плохо обошелся с вашей сестрой! И потом… Между нами говоря, ведь он ее не выкрал? Она сама к нему пошла, разве не так?

– Ладно, комиссар, Петси действительно была ничтожеством, и в каком-то смысле она заслужила то, что с ней случилось.

Сержант с отвращением втянул носом воздух.

– Только за эти слова, если бы я не был полисменом, несмотря на возраст, я бы тебе так врезал, как не врезал никто за всю твою паскудную жизнь, Кевин Лэкан! Если хочешь знать, мой мальчик, человек, который говорит о покойной сестре, как ты, не может считаться мужчиной!

Немного смущенный, младший из Лэканов ничего не сказал в ответ. За него ответил Шоп:

– Не лезьте не в свои дела, Саймус Коппин. Ни вы, ни кто другой не может нам запретить говорить, все, что мы думаем о Петси и Крисе Лисгулде!

Комиссар снова стукнул кулаком по столу.

– Слушайте меня, Лэканы… Я отпущу вас сегодня вечером, когда вы немного поостынете, но клянусь: если до того, как я схвачу за шиворот убийцу, я увижу вас в Бойле, то засажу вас в камеру до самого конца следствия, даже если оно будет длиться десять лет!

Помогая дядюшке, который чувствовал себя все хуже и хуже, Игэн не думал о Петси. Вернувшись в кабинет, он сел за стол и, обхватив голову руками, дал волю чувствам. Помимо потери любимой, О'Мирея мучило чувство вины: если бы он не задумал этот романтический побег, Петси, безусловно, осталась бы жить. Он не сомневался, что убийцей был Крис Лисгулд. Должно быть, он застал Петси как раз в тот момент, когда она собиралась идти на встречу с Игэном. Они поссорились, и, будучи вне себя, видя, что женщина ускользает от него, возможно, сам того не желая, Крис убил ее.

* * *

Доктор Дулинг, чтобы больше расположить пациентов, повесил в кабинете зеркало, чтобы женщины, выходя от него, могли поправлять шляпки. Поскольку ни один порядочный человек в Бойле не выходил на улицу без головного убора.

Случайно взглянув в это зеркало, Игэн был поражен, и от увиденного у него перехватило дыхание. Неужели же эта ужасная маска была его лицом? После всеобщего побоища накануне вечером в спортивном зале лицо О'Мирея так распухло, что его черты невозможно было узнать и, кроме того, оно было украшено синяками всевозможных цветов. Слезы отнюдь не придавали ему красоты. Смущенный О'Мирей не мог понять, каким образом молодой доктор, высокое положение которого в обществе, если верить общественному мнению, было бесспорным, мог повести себя так отвратительно! В любой другой стране после случившегося у врача не осталось бы ни единого клиента. Но в Ирландии, а тем более в Бойле, настолько привыкли к синякам на лицах мужчин, что не обращали на них внимания. Перевязывать легкие раны, оказывать первую помощь при рассеченных бровях, распухших носах, накладывать повязки на вывихнутые суставы и легкие переломы – было первым делом, которому обучали здесь девочек с самого раннего возраста "по хозяйству". По этой причине каждая женщина в Бойле была медсестрой, и, несмотря на свое немногочисленное население, город занимал одно из ведущих мест по потреблению лейкопластыря, мазей, ваты и прочих перевязочных материалов, способных укреплять или поддерживать человеческое тело, приведенное в довольно жалкое состояние. По просьбе жителей и с разрешения отца О'Донахью, с субботы до понедельника аптеки работали круглосуточно. Дочери двух городских аптекарей были самыми богатыми невестами Бойля.

Посмотрев на свое лицо, Игэн подумал, что лицо Петси в эту минуту представляло собой не лучшее зрелище. Ему вспомнилось, как на последнем курсе он видел в морге лицо человека, умершего от удушья. Ужасная картина еще долго оставалась у него в памяти. Мысль об обезображенной красоте лица Петси приводила его в расстройство и в ярость одновременно. Ему хотелось встретиться с глазу на глаз с этим Крисом Лисгулдом и драться с ним до тех пор, пока не удастся прибить его до смерти своими собственными руками. Вскоре, за этим возбуждением, последовало чувство глубокого отчаяния. Без Петси жизнь для него утратила всякий смысл. Почему бы не вернуться в Канаду? Конечно, есть еще дядя Оуэн, который скоро умрет, и Нора Нивз, которая останется совершенно одна, если оба они покинут ее, но сейчас Игэн был слишком несчастен, чтобы думать о горе других.

В это воскресное утро отец О'Донахью, который вовсе не отличался терпеливостью, вдруг заметил, что его паства невнимательно следит за ходом мессы. Это его злило, и, если бы он уступил своему вспыльчивому характеру, то обязательно повернулся бы к присутствующим и высказал бы им все, что он о них думает. Но он вовремя вспомнил, что проводит службу Божью, а также о клятвах, данных Богу и самому себе относительно надежд на перемены в своем несдержанном характере. И все же, когда подошло время проповеди, он позабыл все слова, которые так тщательно подбирал для нее целую неделю, и бросился в яростную импровизацию на тему рассеянности, которая разрушает человеческий рассудок, а в церкви становится настоящим предательством. Господь не обращает внимания на молитвы, идущие не от чистого сердца. А что, как не спасение души, может привлекать внимание грешников? Держась обеими руками за край кафедры, отец О'Донахью громогласно вещал, ревел, вглядывался в лица и все больше раздражался, замечая, как, впрочем, и все ораторы, независимо от того, божественные слова они произносят или нет, что его не слушали. Он почувствовал себя глубоко оскорбленным, что, конечно же, не улучшило его настроения. От угроз он перешел к ругательствам. По тому, как некоторые из присутствующих поглядывали на него, он понял, что кое-кто совсем непрочь внушить к себе большее уважение и, с другой стороны, напомнить, что у слов церковной проповеди есть свои границы, даже если ее произносит всеми любимый священник. Поняв, что он зашел слишком далеко, кюре сменил тему, и, поскольку по этому поводу он испытывал истинное сожаление, его голос смягчился, когда он говорил этим безбожникам о смерти Петси Лэкан. Все сразу же смолкли и, казалось, прекратили дышать. Его слушали.

Отец нашел нужные слова, чтобы представить образ девушки, которую знал каждый. Он рассказал, какой она была смешливой, беззаботной, не способной, как и они, сосредоточить свое внимание на самом главном, чтобы всем пожертвовать ради ближнего своего. Благодаря превосходному ирландскому воображению ему удалось нарисовать трогательную картину этой несправедливой смерти. Он еще сказал, что, если убийца избежит людского суда, Господь никогда ему не явит своего прощения, потому что отнять жизнь у своего ближнего – непростительный грех. Женщины плакали, а у мужчин сдавило горло. Еще никогда двое певчих, Сэмюэль и Руэд, так не фальшивили, настолько они были в плену охвативших их чувств. Эти чувства были так сильны, что по окончании службы они зашли в заведение Леннокса Кейредиса и там совершенно сознательно напились, чтобы не думать о Петси Лэкан. И, как это бывало раньше, когда оба набирались до какого состояния, призрак бедной, хорошенькой Петси возродил в их памяти образ той девушки, за которой вместе ухаживали Сэмюэль и Руэд. Руэд первым затронул эту опасную тему.

– Сэмюэль, старина, знаете, о ком меня заставила подумать эта бедняжка Лэкан?

– Да, Руэд, знаю!

– Святой Патрик, откуда вам это может быть известно?

– Потому что я познакомился с ней еще до вас!

Все посетители бара дружно смолкли, чтобы еще раз послушать бесконечную ссору двух старых пьяниц. Это был ритуал, который все знали наизусть. Все понимали, что Леннокс вмешается и не даст закончить драку после первого же удара кулака, но были готовы поспорить о том, кто же из них первым расквасит другому нос.

– Должен сообщить вам одну вещь, Сэмюэль: вы бесстыжий враль! Я лично, а не кто другой, представил вам Мери Форд в то весеннее воскресенье 1908 года! И вы сами, Сэмюэль, сказали мне, что я самый удачливый парень на целом свете, потому что вам еще никогда не приходилось видеть такой блондинки с таким приятным цветом кожи!

Сэмюэль что-то долго ворчал, и это было так оскорбительно, что у его напарника сжались кулаки.

– Мне трудно говорить это, Руэд, но с прошлого воскресенья вы очень сильно сдали!

– Вы так считаете, Сэм?

Дрожь в голосе Руэда говорила о том, что начало военных действий уже не за горами.

– Да, я так считаю!

– Могу я вас попросить сказать, на чем основано ваше утверждение?

Такая необычная вежливость свидетельствовала о том, что взрыв вот-вот наступит.

– Да на том, старина, что эта прекрасная девушка была не блондинкой, а брюнеткой, что звали ее не Мери, а Кэтлин, и это я вам ее представил в одну осеннюю субботу 1909 года!

После стольких лет непрерывных ссор по одному и тому же поводу, им еще ни разу не приходило в голову, что они говорят о двух совершенно разных девушках.

– Значит, Сэмюэль, вы хотите сказать, что Мери Форд считала вас своим лучшим другом, а на меня не обращала никакого внимания?

– Если хотите знать, Руэд, моя маленькая Кэтлин просто обожала меня. А о вас она говорила, что во всем графстве не было такого глупого задаваки, и что она предпочла бы остаться старой девой, чем взглянуть в вашу сторону! Что вы на это скажете, старина?

– А что вы скажете на это, Сэм?

В ту же секунду, кулак прямой правой руки Руэда врезался в нос напарника, из которого потекли две струйки крови. Леннокс Кейредис, следивший за началом поединка, тут же схватил обоих противников за шиворот и, как только они заплатили ему за виски, сразу же вышвырнул их вон. Там они сцепились в яростной схватке, которая собрала немалую толпу знатоков кулачного боя, и продолжалось это до тех пор, пока двадцатипятилетняя рослая внучка Руэда не разогнала противников при помощи зонтика и не потащила за собой дедушку, который на ходу пытался ей объяснить, что под угрозой полного бесчестия он не мог допустить оскорбления памяти Мери Форд.

* * *

Когда миссис Нивз принесла Игэну его завтрак, она застала его с затуманенным взором, оторванного от всех земных дел. Она поставила яичницу с ветчиной прямо ему под нос. Запах еды вернул О'Мирея на землю, но лишь затем, чтобы сказать:

– Я не хочу есть…

– Нужно заставить себя, Игэн!

– Не понимаю, Нора, как вы можете говорить о еде, когда Петси погибла?

– Если вы не станете есть, это все равно не сможет ее воскресить, мой мальчик. Смерть моей племянницы – это одно дело, а ваше здоровье – другое.

– Какие ужасные вещи вы говорите!

– Не ужасные, а благоразумные.

О'Мирей не стал объяснять Норе, что до ее прихода, он прекрасно себя чувствовал в окружении образов Петси самого разного возраста, бок о бок с которыми шли Игэны, одни в коротеньких штанишках, другие – в брюках. Как же можно есть, когда в сердце такая глубокая рана? Однако Нора по-прежнему стояла над ним и не собиралась выходить из комнаты, пока он не поест. Наконец, чтобы его оставили в покое, Игэн покорился судьбе. После завтрака миссис Нивз спросила:

– Ну что, вам лучше?

Он только пожал плечами, не в состоянии ответить на такой глупый и несвоевременный вопрос. Унося тарелки на подносе, гувернантка объявила:

– К вам пришел Иоин Клонгарр.

– Муж этой…

– Да, этой бесстыжей Бьюди.

– И что он хочет?

– Раз в неделю он приходит на укол.

– По воскресеньям?

– Он может приходить только по воскресеньям.

Игэн отыскал в дядюшкином списке имя Иоина Клонгарра, и по названию назначенного ему препарата определил, что речь шла о простой внутримышечной инъекции.

– Ладно, давайте его сюда, чтобы побыстрее со всем этим покончить.

Нора Нивз продолжала стоять на месте, словно собиралась еще что-то сказать. О'Мирею это показалось странным.

– Что еще?

– Я по поводу этого Клонгарра… Он немного странный.

– Странный?

– О, это надо слишком долго объяснять… Во всяком случае, если вам понадобится моя помощь, можете меня позвать.

– Ваша помощь?

Не ответив, миссис Нивз вышла и вскоре ввела в кабинет Иоина Клонгарра, вид которого поразил врача. Это был маленький человечек, страдавший нервным тиком, лицо которого каждую секунду искажалось в жутких гримасах, а руки и ноги дергались так, словно по ним пропускали электрический ток.

– Так вы – новый док?

– Да.

– Значит так, в силу обстоятельств, вы – племянник старого дока?

– Да. Судя по вашей карточке болезни, я должен вам сделать укол?

– Как тот говорил, в силу обстоятельств…

– Хорошо… Ладно! Снимайте брюки и ложитесь на кушетку, пока я продезинфицирую иглу.

– Разве… Разве обязательно пользоваться иглой?

– Чтобы сделать укол? Не вижу, как это можно сделать по-другому?

– Как тот говорил, в силу необходимости, так?

– Именно так.

– Ладно… Значит, снимаю штаны, в силу обстоятельств…

Когда О'Мирей со шприцом в руках вернулся к своему пациенту, то при виде его маленького, размером с кулак, зада испытал к нему чувство жалости, и ему вспомнился один мудрый профессор, который говорил, что может установить характер человека по его заду.

– В левую или в правую?

– Простите, не понял?

– Сделать вам укол в левую или в правую ягодицу?

– Вы считаете, что обязательно должны мне сделать укол?

– Разве вы не за этим пришли?

– Как тот говорил, в силу обстоятельств. В правую!

Игэн протер участок тела, куда намеревался сделать укол, ваткой, смоченной в спирте, и уже собирался вонзить иглу, как Клонгарр сделал настоящий пируэт, оттолкнув О'Мирея, и, придерживая брюки одной рукой, позабыв вновь их надеть, стал носиться по комнате визжа, словно поросенок. Пораженный, Игэн неподвижно наблюдал это зрелище. Нора Нивз, которая, должно быть, подслушивала за дверью, строгим голосом призвала к порядку разбушевавшегося пациента:

– Вы опять начали свои выходки, Иоин?

Тот, все так же придерживая брюки одной рукой, захныкал:

– Ничего не могу с собой поделать, миссис Нивз!… Как только чувствую, что меня сейчас уколют, удираю… Как тот говорил, в силу обстоятельств!

И он опять стал носиться по комнате и визжать, пока врач пытался понять, не стал ли он сам жертвой галлюцинации. Когда Клонгарр пробегал мимо Норы, она схватила его за шею, уложила на диван и, придавив его спину коленом, распласталась на нем. Игэн от удивления едва не выпустил шприц из рук. Гувернантка, закатив Иоину рубашку, торжествующе приказала:

– Давайте, мой мальчик!

Пораженный увиденным, Игэн только и понял то, что в Бойле практикуется не совсем обычная техника уколов.

Когда Клонгарр вышел от них, исполненный радости от того, что перенес укол без нервного кризиса, племянник доктора Дулинга спросил:

– Нора… Таких, как он, много?

– К счастью, нет… Но вы ведь знаете, маленький мой, что, в случае осложнений, вы всегда можете позвать меня на помощь.

Вопреки всем представлениям Игэна, воскресенье в Бойле отнюдь не являлось выходным днем для врача, поскольку воинственные настроения мужского населения города особенно активно проявлялись субботними вечерами. До самого обеда Игэн накладывал швы, делал перевязки и ставил компрессы, пока Нора непрерывно сновала между комнатой доктора Дулинга и кабинетом, в котором его заменял племянник. К часу дня, наконец, ушел последний пациент, Игэн мог с облегчением вздохнуть. Он уже собрался было сесть за стол, когда пришла Кэт Лэкан и оживила в нем на секунду забытую боль. Не говоря ни слова, они поначалу смотрели друг на друга, а затем все так же молча бросились друг другу в объятия, и слезы полились у них из глаз. Отстраняясь, сестра Петси прошептала:

– Я пришла потому, что подумала о вашем горе.

– Благодарю вас, Кэт… Когда вы пришли, мне на секунду показалось, что вы опять мне скажете, что любите меня!

Девушка была слегка шокирована.

– Сейчас не время для этого!

И с удивительной простотой добавила:

– Не знаю, зачем еще раз повторять то, что вы давно уже знаете?

Игэн не сразу ответил, почувствовав искренность в ее словах. И все же говорить о любви с тем, кто так горячо любил Петси, было непростительным пренебрежением по отношению к покойной. И он грубо об этом напомнил:

– Вы даже не хотите подождать, пока вашу несчастную сестру похоронят, так торопитесь занять ее место? Никогда от вас этого не ожидал, Кэт!

Она удивленно посмотрела на него.

– Занять ее место? Но… Ведь я люблю не Криса Лисгулда, а вас, Игэн!

Возвращенный столь бесцеремонным образом к действительности и не желая остаться в долгу, он прибег к совершенно грубому тону.

– Не разыгрывайте из себя идиотку, Кэт! На самом деле ни вы, ни кто-либо другой не беспокоился о Петси, и то, что какой-то негодяй ее убил, вам совершенно безразлично! Признайтесь, ведь вы довольны, что избавились от той, которую считали позором вашей семьи?

По щекам Кэт потекли слезы. Она прошептала:

– То, что вы говорите, Игэн, некрасиво и… и несправедливо. Петси была любимицей нашей мамми… С тех пор, как мы узнали об этом несчастье, мамми, не поднимаясь, лежит в постели и ничего не ест… Отец ни с кем об этом не говорит, но чувствуется, как это гложет его изнутри… Игэн, я для того и пришла к вам… Чтобы хоть с кем-то поговорить… Чтобы разделить свое горе… Что бы вы ни думали, я любила Петси… Я злилась на вас, а не на нее…

– А ваши братья?

– Они в тюрьме.

– Что?

– Сегодня утром, как только они узнали о смерти Петси, они избили Криса Лисгулда… Это чудо, что они его не убили… Я осталась совсем одна, Игэн…

О'Мирей испытал жгучий стыд за то, что упрекал Лэканов в безразличии к покойной. Он обнял Кэт и прошептал ей на ухо:

– Я зайду к вам… Попрошу дядю одолжить мне денег и схожу к комиссару, чтобы он выпустил под залог Шона и Кевина… Я очень рад, что вы не бросили Петси… Уверен, что всем вместе нам удастся узнать, кто ее убил, и, да простит мне Бог, если убийцей окажется Крис Лисгулд! Тогда я доведу до конца то, что не успели сделать ваши братья.

После ухода Кэт, Игэн поел с таким аппетитом, о котором еще час назад не могло быть и речи. Визит младшей дочери Лэканов вернул ему хорошее настроение. Он знал, что теперь в борьбе с неизвестным врагом он не одинок и сможет отомстить за Петси. О'Мирей не питал никаких иллюзий насчет детективных способностей комиссара Майка О'Хегэна и сержанта Саймуса Коппина, в чем он, впрочем, ошибался. Он не стал бы есть с таким аппетитом, если бы мог в эту минуту оказаться в полицейском участке. О'Хегэн вместе с сержантом сидел у себя в кабинете и курил трубку, тогда как Шон и Кевин, как разъяренные тигры, мерили шагами свою камеру.

Коппин, покачиваясь на стуле, с которого он мог упасть каждую секунду, вынул свою трубку изо рта, выбил ее о каблук башмака и лишь затем спросил:

– Что будем делать, Майк?

– Прежде всего, нужно зайти в больницу к Лисгулду и попросить его не заявлять на Лэканов. У Томаса и Мив и так достаточно горя, нет надобности добавлять им еще.

– Я сам пойду к Лисгулду и обещаю, что он не станет писать этого заявления!

О'Хегэн подозрительно посмотрел на своего подчиненного.

– Только не будьте идиотом, Саймус… Не хочется помещать вас в камеру вместо Шона и Кевина.

Именно в этот момент торжественным шагом, подобно тем плохоньким актрисам в лондонском предместье, которые так стремятся сыграть леди Макбет, в участок вошла мисс Этни О'Брайен. Оба полисмена были так поражены этим появлением, что даже не подумали встать. Голосом, напоминавшим скорее крик совы, чем женский голос, она произнесла:

– Движимая любовью к истине и тем, что каждому порядочному гражданину или гражданке Независимой Республики Ирландии полагается оказывать содействие полиции в выполнении ее задач, с единственной целью способствовать правосудию, чтобы преступник был наказан, а жертва отмщена…

Озадаченный Майк посмотрел на Саймуса, который в ответ сильно нахмурил брови в знак того, что тоже ничего не может понять. Комиссар протянул было руку к телефону, чтобы вызвать доктора, но мисс Этни О'Брайен, наконец, удалось перевести дух и она сказала:

– Я пришла заявить на убийцу Петси Лэкан и прошу правосудие не обижаться на меня за то, что не сделала этого раньше!

О'Хэген тут же пришел в ярость и, встав, изо всех сил треснул кулаком по столу:

– Да вы отдаете себе отчет, насколько эта комедия неуместна, мисс О'Брайен?! Мне так и хочется вас арестовать за насмешку над правосудием!

Мисс О'Брайен задрожала с ног до головы, словно парусник, застигнутый шквалом при полных парусах.

– Насмешка над правосудием в то время, как я сама предлагаю ему свою добровольную помощь? Разве что вы откажетесь арестовать преступника, потому что в Бойле он занимает солидное положение?

Майк О'Хегэн взревел:

– Ну все, хватит, мисс О'Брайен! Мы здесь не для того, чтобы выслушивать бредни истеричных старых дев! Говорите быстро, если вам действительно что-то известно об убийстве Петси Лэкан! А если нет, убирайтесь вон отсюда, пока я по-настоящему не рассердился!

Обиженная до крайности, старая дева всхлипнула:

– Вы заслуживаете того, чтобы я оставила вас барахтаться в этом деле вместе с этим придурком, который скалится, глядя на меня!

Сержант, которого только что обозвали придурком, тяжело поднялся, подошел к мисс О'Брайен, наклонился к пей и зловещим тоном процедил ей прямо в лицо:

– А вы знаете, что мы с Майком можем сделать с теми, кто смеет над нами издеваться, мисс?

С перепугу Этни икнула и поспешила принять меры к отступлению.

– Достаточно! Я поняла! Я ничего не знала! Мне не известна ни одна подробность! Я же не знаю, что вы не хотите узнать имени убийцы Пэтси Лэкан!

Никто и подумать не мог, что толстый Саймус был способен на такой быстрый прыжок, а мисс О'Брайен – тем более Но тем не менее, он схватил старую деву, когда та была уже на пороге участка, и буквально поднес ее к столу О'Хегэна.

– А теперь, мисс, мой последний совет: рассказывайте!

– Мне больше нечего сказать!

– В самом деле? В таком случае я вынужден буду вас арестовать! Ваши руки, чтобы я мот– надеть на них наручники!

Этни едва не упала в обморок и пролепетала:

– Вы… Вы не имеете… права!

– Вы здесь издевались над нами, говоря, что знаете убийцу Петси Лэкан!

– Но ведь я действительно его знаю!

– И кто же это?

– Доктор Игэн О'Мирей!

ГЛАВА 3

От этих слов у Майка О'Хегэна выпала трубка изо рта, и красные искорки рассыпались по пиджаку. Ругаясь, он стал их стряхивать, а мисс О'Брайен, услышав брань, воскликнула:

– О, мистер О'Хегэн, не забывайте, что вы находитесь в присутствии дамы!

Комиссар обошел вокруг стола и остановился напротив старой девы.

– А вы, мисс, не забывайте, что еще никто не смел насмехаться надо мной!

Саймус Коппин к этому добавил:

– Не забывайте также, мисс, что клеветнические обвинения могут повлечь за собой ответственность и возмещение морального и материального ущерба!

Она вздрогнула, посмотрела на них обоих и повторила:

– Убийца Петси Лэкан – доктор Игэн О'Мирей! И если вы не захотите меня выслушать, я буду это кричать на всех улицах Бойля!

Комиссар тяжело вздохнул и вернулся за стол.

– Мисс О'Брайен… Вдумайтесь, что вы говорите… Сержант вас предупредил… А теперь рассказывайте, на чем основываются ваши обвинения доктора О'Мирея?

– Прежде всего, на его нравах!

– На чем?

– Прошу вас, мистер О'Хегэн, не будем говорить о деталях! Пожалейте мое целомудрие!

– Ну нет! Представьте себе, мисс О'Брайен, мне наплевать на ваше целомудрие! Извольте дать объяснения и поскорее!

Таким образом, старой деве пришлось рассказать о том, что произошло в кабинете у доктора. Оба полицейских пораженно слушали ее рассказ, и их удивление росло по мере того, как он приближался к концу. Этни подвела итог:

– Я никогда не могла бы подумать, что в моем возрасте могу подвергаться подобной опасности! Конечно, я выгляжу моложе, чем на самом деле, но все же! Раздеваться перед мужчиной! Мне?! Ох, джентльмены, от одной этой мысли я до сих пор еще краснею!

Исполненный отвращения, О'Хегэн обернулся к сержанту.

– Она что, сошла с ума?

Саймус Коппин попросил уточнить.

– Значит, мисс О'Брайен, если мы вас верно поняли: доктор О'Мирей попросил вас раздеться в его присутствии?

– Ведь я вам уже говорила.

– Но… под каким предлогом?

– О сержант! Несмотря на полное отсутствие опыта в этой области, мне кажется, что в такие моменты мужчины не очень стремятся что-либо объяснять! С меня оказалось достаточно одного его взгляда!

– Оказалось достаточно… Но для чего?

– Чтобы попять, что меня ожидает! Это был взгляд похотливого животного!

Сержант осторожно заметил:

– Но ведь доктор О'Мирей лет на тридцать моложе вас, мисс О'Брайен.

– Ну и что?… Я вовсе не уверена, что возраст – помеха для разнузданных страстей!

О'Хегэн вновь вернулся к разговору:

– Во всяком случае, не он пришел к вам, а? Вы сами к нему пришли!

– Насколько мне известно, в случае болезни приходят к доктору, а не к нотариусу?

– И чем же вы были больны?

– Ваше непонятное любопытство, комиссар…

– Черт подери всех чертей в аду, мисс О'Брайен! Я начинаю серьезно сердиться! Когда речь идет об обвинении в убийстве, со всеми вытекающими отсюда последствиями, ваши маленькие тайны мало что значат! Так вы скажете нам, наконец, зачем вы приходили к доктору О'Мирею?

Ужасно смутившись, Этни опустила глаза и стеснительно прошептала:

– Прошу прощения… У меня болел живот…

О'Хегэн взревел:

– И вам кажется необычным то, что врач просит вас раздеться, чтобы осмотреть живот? Или вы думаете, что ему достаточно было посмотреть на ваш нос? Да вы что?! Вы в самом деле дура или только разыгрываете нас?!

– Послушайте, комиссар…

– Вон отсюда!

– Я не позволю вам…

– Сержант, вышвырните эту дуру на улицу, или я отправлю ее в больницу!

Коппин взял старую деву за руку.

– Пойдемте, мисс О'Брайен.

Этни поднялась и, прежде чем показать комиссару спину, с достоинством произнесла:

– Может быть, ваши законы позволяют вам обращаться со мной таким диким образом, но они вряд ли позволят изменить что-либо из того, что я видела, как Игэн О'Мирей выходил вчера вечером из дома Петси Лэкан как раз в то время, которое в газетах названо временем убийства!

Сказав это, она отвела руку сержанта Саймуса Коппина и гордо направилась к выходу. О'Хегэн закричал:

– Сержант! Верните ее!

После ухода мисс О'Брайен сержант по приказу комиссара направился за Шоном и Кевином и, прежде чем ввести их в кабинет, спросил:

– Шон и Кевин, осознали ли вы, что едва не совершили преступление, избив до такой степени Кристи Лисгулда?

Старший тряхнул головой.

– Ну и что? Ведь это же он убил Петси!

– Как раз, нет. Он не убийца!

Более смышленый Кевин, в глазах которого сверкнул огонек, спросил:

– А вы знаете, кто это сделал?

– У нас есть один след… Один свидетель видел, как этот человек выходил из дома вашей несчастной сестры как раз в то время, когда предположительно было совершено убийство.

Сжав кулаки, Шон проговорил глухим голосом:

– Если бы только вы были так любезны назвать нам его имя…

– Вот это уж нет! Мне вовсе не хочется, чтобы сыновья моего друга Томаса отправились в тюрьму на долгие годы. Возвращайтесь домой и молитесь святому Патрику, чтобы Крис Лисгулд не подал заявления о нападении на него!

Братья ушли, не сказав ни слова… Когда они вышли из кабинета, Майк вздохнул.

– Саймус, остается одна грязная работа…

– И ею должен заняться именно я?

– Если бы это было не так, то не я, а вы были бы моим начальником, старина.

– С кого мне начать?

– Забегите в больницу и постарайтесь успокоить Лисгулда.

– Это будет не очень просто.

– Если бы это было просто, Саймус, я направил бы туда не вас, а кого-нибудь другого.

– Хоть за это спасибо!

Сержант взял в руки старую грязную шляпу и, по традиции, прежде чем надеть ее на голову, с отвращением посмотрел на нее.

– Придется все же купить себе новую…

– Да ну же, не будьте так расточительны, старина! Ведь вашей шляпе не больше пятнадцати или двадцати лет, верно?

Оставшись наедине с собой, Майк О'Хегэн стал обдумывать го, что произошло. Зачем О'Мирею понадобилось убивать Петси, которую он любил настолько, что был готов за нее драться? И насколько можно доверять словам этой неврастенички О'Брайен? Видела ли она на самом деле, как Игэн выходил от Петси, или это только ей показалось? Ведь показалось же ей, что доктор мог так обойтись с ней! Расследование этого дела нужно было проводить крайне осторожно.

Крис Лисгулд, лежавший в отдельной палате, не очень любезно встретил сержанта Коппина.

– Вы арестовали этих двух негодяев?

– Конечно.

– Значит, вы пришли за моим заявлением?

– Я здесь как раз по этому поводу.

Крис осклабился:

– А я думал, чтобы справиться о моем здоровье!

– И за этим тоже…

– Не старайтесь, сержант. Я знаю, что не нравлюсь вам… Саймус бросил тяжелый взгляд на больного.

– Не боясь ошибиться, вы могли бы даже сказать, что я вас ненавижу, Лисгулд… Петси Лэкан погибла из-за вас. Если бы вы оставили ее в покое, ничего этого не было бы… Так вот, пока мы здесь одни, Крис Лисгулд, я должен вам сказать, что если вы напишете заявление на братьев Лэканов, я постараюсь сделать так, что вы будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. А теперь, я слушаю вас…

Крис отнюдь не обладал исключительно благородной душой. Он принялся кричать:

– А убийцу Петси вы тоже собираетесь оставить в покое?

– Когда я схвачу его за шиворот, он пожалеет, что появился на белый свет.

– Да, но когда это будет?

– В ближайшие сорок восемь часов.

Лисгулда это заинтересовало.

– Значит, вы знаете, кто это?

– Думаю, да. Кстати, Лисгулд, вам чертовски повезло, что вчера вечером вы не выходили из зала, где проходил матч.

– Вам очень хотелось бы повесить это убийство на меня, верно?

– Даже не можете себе представить, как хотелось бы!

В голосе сержанта послышались такие нотки, что Крис с трудом проглотил слюну.

– Так что с вашим заявлением, Лисгулд?

– Я передумал, сержант… Такой человек, как я, не пишет заявления из-за полученных ударов. Он их возвращает обратно.

– Отлично… Я так и запишу, а вы подпишете. Идет?

– Идет.

– Кроме того, Лисгулд, я уверен, что вы благоразумно последуете моему совету: после выхода из больницы, возвращайтесь к себе в Роскоммон и не появляйтесь здесь до тех пор, пока я не схвачу убийцу.

– Почему?

– В Бойле слишком много людей, которые с радостью объяснились бы с вами… Поняли?

– Отлично понял. Через два часа меня здесь не будет.

Саймус составил рапорт, содержащий высокопарное высказывание Криса, и предложил ему подписать его. Поставив подпись, Лисгулд спросил:

– Как вы считаете, сержант, теперь я стал хорошим человеком?

Коппин медленно поднялся, взял шляпу и отчетливо произнес:

– Я считаю вас совершенно ничтожным человеком, Кристи Лисгулд. Если хотите знать, что я думаю до конца, то скажу вам, что глубоко сожалею о том, что вчера вечером вас не убили вместо Петси Лэкан. Пока!

Хоть ему и не хотелось лгать миссис Нивз, к которой он питал добрые чувства, сержанту Коппину необходимо было застичь О'Мирея врасплох, чтобы, таким образом, заставить его сознаться. Следуя этому плану, на следующий день он пришел в дом доктора в качестве пациента. Открывшая ему дверь Нора удивилась.

– Опять вы, сержант?

Саймус хотел было перевести все в шутку, но на сердце у него было неспокойно, потому что он испытывал чувство настоящего уважения и дружбы по отношению к доктору Дулингу и его племяннику.

– Что-то вы сегодня не очень любезны?

– После… после вчерашнего я стала опасаться вас с вашими новостями!

– Не беспокойтесь, миссис Нивз, я пришел к вам в качестве пациента…

Несмотря на то, что Коппин постарался это сказать как можно более уверенным тоном, он покраснел, тем более что Нора, которая не всегда умела скрывать свою склонность к старому дорогому Саймусу, всерьез обеспокоилась.

– Скажите, по крайней мере, с вами не случилось ничего серьезного?

– Нет, нет… Всего лишь легкое недомогание… Ведь я уже в том возрасте, когда приходится следить за здоровьем, миссис Нивз…

– Замолчите! Вы покрепче многих молодых! Сейчас я скажу Доктору О'Мирею…

– Нет! Нет! Прошу вас!… Я – простой пациент, самый простой пациент и спокойно подожду своей очереди. Я сейчас не на службе, так что привилегии мне ни к чему…

Его голос-слегка дрожал потому, что ему было действительно стыдно обманывать эту бедную Нору.

– Сейчас у доктора на приеме мисс Аннаф, так что, думаю, это ненадолго.

– Вот это да! Скажите, пожалуйста, мисс Аннаф!… Рад видеть, миссис Нивз, что ваш воспитанник пользуется уважением и доверием!

Семья Аннаф была одной из самых знатных в Бойле, но не благодаря накопленному состоянию, а вследствие долгих лет безупречной службы городу, графству и всей стране, что обеспечивало им почет и уважение в глазах сограждан. Единственную наследницу семьи звали Аннабель Аннаф. Это была красивая двадцатисемилетняя девушка с настолько утонченными манерами, что всякий, оказавшийся рядом с ней, казался неотесанным мужланом. Она была глубоко верующей, если не сказать набожной, и в Бойле она слыла примером женского благочестия. Ухажеров у нее не было. Это никого не удивляло, так как трудно было себе представить, что наследница Аннафов может повстречать достойного себя в моральном плане человека. Несмотря на абсолютную безупречность и вышеуказанные достоинства, мисс Аннабель все же не была болезненно целомудренной, как какая-то там Этни О'Брайен.

Когда Саймус Коппин прошел в приемный покой, Аннабель находилась в кабинете. Лежа в прозрачной комбинации на кушетке, она старалась не смотреть в лицо Игэну О'Мирею, который склонился над ней, чтобы очень осторожно ощупать ее. Молодой врач ни за что на свете не хотел бы повторения истории с мисс О'Брайен, поскольку повторение подобной истории с Аннабель Аннаф грозило куда большими неприятностями для его личной репутации и для работы в Бойле.

И все было бы хорошо, но злому року было угодно, чтобы в приемном покое ко времени прихода сержанта Коппина уже находился Терренс Барнетг со своей женой Мод, страдавшей анемией. Они пришли за лекарствами для Мод. Барнетт, маленький человечек, характером был похож на собаку, которая никогда не лает, но может укусить. Насколько флегматичной была Мод, настолько неуравновешенным был Терренс. Вопреки всем предположениям, супруги отлично ладили, поскольку Барнетт привносил необходимый огонек в семейный очаг, а Мод, благодаря врожденному спокойствию, удавалось гасить внезапные вспышки гнева своего супруга. Ей удавалось это почти всегда. Это "почти" прибавлялось потому, что по отношению к полиции Терренс был непреклонен. Он ненавидел всех представителей закона вообще, а комиссара О'Хегэна и сержанта Коппина в частности. За что? Возможно, он и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Эта ненависть была чем-то заветным, к чему никто другой не смел прикасаться.

Итак, как только Саймус вошел и сел в кресло, со стороны Терренса последовала незамедлительная реакция.

Терренс вдруг стал громко принюхиваться и затем обратился к жене:

– Вам не кажется, Мод, что здесь дурно запахло?

Та, хорошо зная своего супруга, попыталась его успокоить.

– Вы не дома, Терренс!

– Знаю, Мод, знаю… У нас все убрано так, что помои не могут отравлять воздух!

Поскольку кроме Саймуса в комнате никого больше не было, тот понял, что это оскорбление относится именно к нему. Сжав кулаки и стиснув зубы он продолжал сидеть с закрытыми глазами, чтобы не задать этому грязному ничтожеству взбучку, которой тот заслуживал. Не подозревая об опасности, Терренс продолжал:

– На приеме у врача, Мод, существует то неудобство, что здесь бывают люди, которых не хотелось бы встречать.

Глухое рычание сквозь плотно сжатые губы сержанта окрылило Терренса Барнетта. Опьяненный близкой победой, он пошел еще дальше:

– Кстати, Мод, многие из этих людей заблуждаются, приходя к доктору. Им следует обращаться к ветеринару.

Со слезами на глазах, понимая неизбежность конфликта, Мод впервые в жизни не выдержала и воскликнула:

– Это черт знает что такое, Терренс Барнетт! Вы не можете попридержать за зубами ваш проклятый язык?

Но в ответ Терренс еще больше распалился.

– Мод, дорогая, как вы могли подумать, что это может относиться к вам? У вас, по крайней мере, лицо человека! А некоторые совершенно похожи на животное… от которого они смогли унаследовать силу, но даже примитивного разума животных им не хватает!

– Вы ищете приключений, Барнетт?

Муж Мод с наигранным удивлением взглянул на полисмена.

– Это вы мне?

– Вам и больше никому другому!

Барнетт обернулся к жене, которая бледнела на глазах.

– Эта штуковина действительно умеет разговаривать или мне только показалось?

"Эта штуковина" медленно поднялась, подошла к Терренсу, схватила его крепко за шиворот и приподняла с места.

– Или вы сейчас же извинитесь передо мной, или, поскольку я сейчас не на службе, я набью вам морду, Барнетт!

Задыхаясь от сдавившего горло воротника рубашки, Барнетт все же ответил:

– Идите… к… ко всем чертям! Нич… ничтожный шимпанзе!

Вместо ответа огромный кулак Саймуса заехал Барнетту прямо в лицо. Отлетев от удара в сторону, он по инерции на полном ходу попятился и, открыв задом двустворчатую дверь, оказался в кабинете врача. Перелетев через весь кабинет, он наткнулся спиной на противоположную стену.

На перепуганный крик Мод: "Вы убили его!" эхом отозвался крик ужаса Аннабель Аннаф, которая впервые в жизни оказалась почти без одежды в присутствии сразу двух незнакомых джентльменов.

Крик Аннабель вернул сознание Барнетту, который, с трудом опираясь о стену, поднялся на ноги. Как и всякий порядочный джентльмен, не замечающий того, что ему не положено видеть, он снял с себя кепку и раскланялся с несчастной мисс, которая не знала, чем прикрыть свою едва ли не полную наготу. Игэн же просто остолбенел от неожиданности и в оцепенении наблюдал эту сцену. Терренс Барнетт поклонился пациентке:

– Здравствуйте, мисс Аннаф… Как вы себя чувствуете? А ваша дорогая мамочка, которую я, к сожалению, не смог увидеть сегодня утром в церкви?

Аннабель в ужасе вскрикнула и стала умолять доктора:

– Ради Бога, чего вы ждете, выставьте вон этого типа!

Обидевшись, Барнетт в ответ сухо сказан:

– Не беспокойтесь, мисс, я ухожу! Я оказался здесь только потому, что моя жена Мод заболела и еще потому, что одна горилла застала меня своим ударом врасплох. Сейчас я ему верну то, что должен!

Исполненный жажды мести, он ринулся из кабинета, где Игэн принялся приводить в чувства мисс Аннаф, упавшую в обморок. Придя в себя, она тут же заявила, что у доктора будут неприятности с мистером и миссис Аннаф, с ее дядей Окни и кузеном Галленом, короче говоря, со всей семьей, которая сумеет сплотиться, чтобы отомстить за поруганную честь. Игэн не стал объяснять пациентке, что в этой смешной ситуации он был ни при чем, и лишь холодно заметил:

– А не одеться ли вам наконец, мисс?

От удивления рот Аннабель красиво округлился, и очень скоро глаза ее потемнели, а ноздри расширились, нервная дрожь пробежала по всему ее телу. Она уж собралась высказать доктору все, что думает о нем, его манерах и мыслях, как безжалостным ударом справа сержант отправил Барнетта в кабинет, где он, как ракета, пролетел между доктором и его пациенткой. На этот раз у почти оглушенного мужа Мод, с трудом различавшего предметы вокруг себя, не хватило сил, чтобы разыгрывать великосветского человека. В его затуманенном рассудке сидело лишь одно яростное желание продолжить поединок. Он рванулся к двери, где находился сержант, но по пути натолкнулся на мисс Аннаф, которая, в свою очередь, задом вылетела в приемный покой, и ее появление в таком виде вызвало бурные эмоции со стороны Саймуса и Мод. Обезумев от ревности, та набросилась на мужа:

– Так вот зачем ты все это затеял? Тебе захотелось попасть к этой твари?!

У "твари", оказавшейся в руках сержанта, который этим был озадачен не меньше, чем она сама, потемнело в глазах. Но на этом приключения того памятного дня не закончились. Поскольку мистер Барнетт не смог сдержаться, услышав от жены такие глупые и несправедливые упреки, он ударил ее кулаком в нос, и она растянулась на диване. Потом вскочила, схватила китайскую вазу и изо всех сил ударила ею супруга по голове отчего ваза разбилась, а он рухнул на пол, не успев сказать ни слова. Затем она бросилась к раздетой женщине. Она уже собиралась было выплеснуть в ее адрес все известные ей ругательства, как вдруг, неожиданно для себя, узнала ее. Лицо Мод сразу же просветлело и, грациозно поклонившись, она спросила:

– Как вы себя чувствуете, мисс Аннаф?

Вместо ответа Аннабель издала какое-то кудахтанье. Невнятно простонав, она обмякла в руках бесконечно смущенного сержанта, не выдержав слишком сильных эмоций, свалившихся на нее.

Не отходя от доктора Дулинга, у которого опять начались боли, миссис Нивз поначалу не обратила внимания на шум в доме. Как только до нее долетели заключительные аккорды боя, она сразу же поспешила в приемный покой.

Спустя много лет, став древней старухой, она все еще рассказывала всем, кто хотел ее слушать, что в тот момент, спустившись в приемный покой для пациентов, ей показалось, что она стала жертвой галлюцинации при виде всеми уважаемого сержанта Коппина, державшего в объятиях самую благовоспитанную девушку Бойля почти без одежды, тогда как миссис Барнетт говорила ей комплименты, словно они пили вместе чай, не обращая внимания на лежавшего на полу мужа, у которого с головы, из ноздрей и из рассеченной щеки текла кровь.

При помощи Игэна, которого Нора вытащила из кабинета, где он предавался чувству обиды, Барнетту была оказана помощь по устранению нанесенного его внешности ущерба, а мисс Аннаф усилиями Норы была одета и скрыта от любопытных глаз в укромном уголке на кухне. Там, за чашкой чая она пыталась понять, каким образом, придя на прием к врачу, она оказалась в приемном покое, в одной комбинации, на глазах у малознакомых людей и в объятиях полисмена, который годился ей в отцы. Перевязанный и взбодренный хорошей дозой виски, Терренс Барнетт отправился домой, держа под руку жену, которая, позабыв о хронической анемии, дрожала при мысли о том, с каким удовольствием она сможет рассказывать всем невероятную историю, случившуюся с Аннабель Аннаф, пользовавшейся такой безупречной репутацией. Когда все, наконец, разошлись по домам, миссис Нивз заметила сержанту:

– От вас я такого не ожидала, Саймус Коппин!… Вы меня разочаровали!

Черз несколько дней стало известно, что мисс Аннаф находится в одной из больниц Слайго по поводу нервного потрясения.

После того, что он услышал от миссис Нивз, сержант не мог произнести ни слова, находясь в оцепенении от несправедливых обвинений, услышанных от женщины, глубоко им уважаемой. Затем он прибег к красноречию, пытаясь разъяснить эту пикантную ситуацию. Поначалу Нора не верила, но потом поняла, что полисмен говорил правду, особенно после того, как его слова подтвердил доктор, который сам пришел поинтересоваться, все ли пациенты его дяди страдают психическими расстройствами. Мало-помалу страсти улеглись, и Игэн, которого предупредили, что Саймус пришел с ним переговорить, пригласил его в кабинет.

Молодой врач начал сомневаться, что когда-либо сможет заменить дядюшку. У него никогда не хватило бы сил каждый день встречаться с пациентами, вроде мисс О'Брайен или мисс Аннаф, не говоря уже о таких, как Терренс Барнетт, не усматривавшими разницы между его кабинетом и боксерским рингом, или о таких, как Иоин Клонгарр, за которым нужно было охотиться, чтобы сделать ему укол!

– Надеюсь, сержант, что вы пришли ко мне по поводу настоящей серьезной болезни и я смогу помочь вам, не прибегая к помощи пожарных?

– Мне очень жаль, доктор, но я… не болен.

– Серьезно?

– Абсолютно.

Игэн хлопнул себя по колену.

– Хорошенькая шутка! Черт побери, сержант, помогите мне понять, как дяде Оуэну удавалось заработать себе на жизнь в Бойле? И, кроме того, сержант, могу ли я спросить, не шокируя вас, что же вас тогда привело в этот кабинет?

– Я хотел бы поговорить с вами о смерти Петси Лэкан.

Напоминание об этом вернуло О'Мирею чувство утраты, и он пробормотал:

– Это так необходимо?

– Совершенно необходимо.

– Но зачем?

– Вот уже час или два, как вы находитесь в числе подозреваемых.

– Это что, тоже шутка, сержант?

– О таких вещах не шутят, доктор.

– Значит, меня подозревают в убийстве моей Петси?

– Не торопитесь, доктор! Просто я хотел бы вам задать несколько вопросов и получить на них достаточно ясные ответы. Попробуем?

– Попробуем!

– Доктор… Позавчера вечером, в субботу, вы были на матче по боксу?

– Разве мы там не встречались?

– Встречались, но я хотел бы узнать, оставались ли вы там до самого конца матча?

– Разве вы не припоминаете, как разыскали меня для того, чтобы констатировать кончину моего коллеги? Вы мне даже помогали, потому что я был в довольно скверном состоянии.

– Я не так выразился… Я хотел бы услышать от вас, доктор, не покидали ли вы зал в ходе матча?

Игэн на секунду заколебался, и это не ускользнуло от внимания полисмена.

– Нет, я никуда не выходил.

– Удивительно…

– Что именно?

– Один человек, который прекрасно вас знает и вряд ли станет клеветать, видел, как вы выходили из дома Лисгулда приблизительно в то время, когда была убита мисс Лэкан.

– И кто же это?

– Мы не называем имен свидетелей до того, как они предстанут на суде, доктор. Значит, вы считаете, что этот человек намеренно лжет или просто ошибается?

– Конечно!

Наступило довольно долгое молчание, во время которого сержант сделал вид, что задумался, и затем сказал:

– Самое неприятное в этой истории то, что как раз перед главным боем я хотел с вами переговорить и не обнаружил вас на своем месте, доктор.

– Значит, я находился в другом месте!

– Вот именно, вот именно, доктор! Не могли бы вы мне сказать, в каком именно?

– Откуда мне помнить? Возможно, я пересел поближе к Лисгулду?

Саймус покачал головой.

– Нет, доктор, я проверял. Видите ли, мне так не хотелось, чтобы у вас с Лисгулдом произошла новая стычка, что целый вечер следил, чтобы вы не оказались рядом… Я не спускал с Лисгулда глаз. В черно-белом клетчатом пиджаке и светлосерой шляпе его было видно издалека… Предположим, вам я доверял больше и не гак следил за вами… Возможно, я был неправ. Почему вы не сели в первый ряд, доктор?

– Потому… Потому что…

– Потому что вам нужно было сидеть у выхода? Док гор, в этот день вы брали напрокат машину?

– Да.

– Тогда зачем вы ее поставили недалеко от улицы, где жили Кристи Лисгулд и Петси Лэкан?

Поняв, что попался, Игэн промолчал. Саймус Коппин почти нежно сказал:

– Думаю, вы поступите разумно, если все мне расскажете, доктор.

И О'Мирею пришлось все рассказать. Он говорил о своей любви к Петси, о постигшем его разочаровании, когда по возвращении в Бойль он узнал о ее измене. Затем о встрече с Лисгулдом, о драке. О том, как однажды вечером Петси вновь оказалась в его объятиях и как они вместе решили уехать отсюда во время матча по боксу, где, как было известно Петси, обязательно должен был присутствовать Крис. И, наконец, Игэн рассказал о своей обиде, злости и негодовании, когда после того, как он безуспешно пытался войти в дом Петси и долго звонил у двери, так и не дождавшись никакого ответа, ему пришлось с камнем на сердце вернуться в зал, где его друг Шон Лэкан участвовал в бое за звание чемпиона.

– Кроме погибшей, кто-то знал о ваших планах побега?

– Миссис Нивз.

– Да?… И она одобряла их?

– Нет.

– Но вы все же решили уехать?

– Я давно любил Петси.

– Да… Самое неприятное, доктор, состоит в том, что Лисгулд, обнаружив труп своей подруги, не заметил ни единого чемодана или пакета, которые могли бы свидетельствовать о готовности к побегу… Как вы это объясните?

– Не вижу объяснений.

– А я вижу… Допустим, поразмыслив, Пеки Лэкан решила никуда не уезжать из Бойля? В таком случае, все могло произойти приблизительно так: вы приезжаете на место встречи. Затем вы звоните в дверь. Вам не открывают. Петси не решается открыть вам дверь, чтобы сообщить о своем новом решении, и не включает свет, надеясь, что вы решите, будто ее нет дома. Но, вопреки ее ожиданиям, вам удается войти. Ей становится страшно. Она уже была в постели. Она включает свет и видит вас. Вас охватывает злоба, когда вы видите, что в доме нет ни одного приготовленного в дорогу чемодана. Она опять возвращается в постель и начинает над вами издеваться, потому что ваша реакция льстит ей. Она уверена в своей власти над вами, потому что до сих пор все было так, как ей этого хотелось. Она объясняет вам, почему она передумала ехать с вами. И в этот момент, доктор, вы теряете голову и наносите ей удар. Одного удара в висок оказалось достаточно. После этого вы выходите из дома. И в этот момент вас заметил наш свидетель… Вам не кажется, что это близко к вашему признанию в убийстве, доктор?

– Я не входил к Лисгулду… Мне ничего не было известно о гибели Петси, когда я встретил эту дуру О'Брайен.

– Так говорите только вы, доктор, и этого никто не может подтвердить.

– Но как бы я мог попасть в дом Лисгулда?

– До того, как стать прислугой вашего дяди, миссис Нивз когда-то жила в этом доме, а в ходе следствия оказалось, что замки в нем не менялись со времени постройки… У миссис Нивз мог остаться ключ…

– И она его хранила все тридцать лет?

– Почему бы и нет? У меня в погребе есть старье еще со времен моего детства.

– Сержант, вы не только хотите обвинить меня в убийстве, но и сделать Нору моей соучастницей?

– Вовсе нет. Вы могли завладеть этим ключом без ее ведома, а она могла вовсе позабыть о его существовании.

– А я, естественно, хорошо знал, что где-то на чердаке, в каком-то закоулке, Нора положила ключ от своего прежнего дома? Вам не кажется, сержант, что это попросту смешно? И чем бы я мог нанести удар Петси?

– Этого я не знаю.

– Ага! Значит, вы все же допускаете, что можете чего-то не знать о моих поступках в тот вечер?

– Но у меня есть одна догадка… Вы не могли бы показать мне инструменты, которые берете с собой, идя на вызов к больным?

Не говоря ни слова, Игэн пошел за своей сумкой, принес ее и вытряхнул содержимое прямо на стол. Сержант тут же схватил молоточек для проверки рефлексов.

– Вот этим вполне можно было бы сделать дело…

– Какое дело?

– Знаю, какое!

Саймус Коппин медленно поднялся.

– Только из-за дружбы с вашим тяжелобольным дядей и из уважения к миссис Нивз я не требую, чтобы вы немедленно прошли со мной в участок, доктор. И все же, не покидайте Бойль ни под каким предлогом, иначе нам придется выписать ордер на ваш арест.

Игэн ничего не ответил. Как и несколько минут назад, в истории с мисс Аннаф, он оказался игрушкой в руках случая, против которого разум был бессилен. В самом деле, почему его не могли подозревать в убийстве Петси Лэкан, если только что им пришли на ум определенные мысли о поведении Аннабель, оказавшейся почти раздетой в руках сержанта? Бывают удары судьбы, которые невозможно предотвратить или хотя бы смягчить. Игэн чувствовал, что сержант может истолковать его молчание, как признание, но не мог говорить. И потом, что он мог добавить к сказанному?

Он не заметил, как полисмен вышел из кабинета.

За дверью кабинета дорогу Саймусу преградила миссис Нивз. Она была очень бледна, и Коппин понял, что она все слышала.

– Вы подслушивали?

Она утвердительно кивнула.

– Никогда бы не подумал, что вы способны подслушивать под дверью, миссис Нивз.

– Я всегда так делаю… Иначе, как бы мне удавалось утешать больных, которых не смог утешить доктор?

– Да, кстати, как там Дулинг?

– Он хотел бы вас видеть.

– Меня?

– Черт возьми, Саймус Коппин, я же вам уже сказала! Мне кажется, что в последнее время у вас голова забита черт знает чем, или я ошиблась?

Он ничего не ответил и стал подниматься по лестнице. Нора не провожала его до комнаты Дулинга. Сержант отлично понимал, что обвинение, которое он только что предъявил Игэну О'Мирею, потрясло всех обитателей сего дома. От этого ему было тяжело на душе. Он знал, что в дальнейшем ему будет еще труднее, но при этом он был человеком долга, и ничто и никто не могли его заставить изменить этому долгу. Даже по голосу, которым доктор Дулинг ответил на его тихое постукивание в дверь и просьбу войти, сержант понял, что его старый друг скоро умрет. Он уже давно не виделся с Дулингом, и его поразили перемены, происшедшие за это время с доктором. Один заострившийся нос достаточно красноречиво говорил о близкой кончине. Саймус попытался изобразить радость от встречи:

– Ну что, док, потихоньку скрипим?

– Садитесь, Саймус, и не будьте ребенком. Мы оба знаем, что я скоро умру, так что не стоит об этом говорить, ладно? Здесь мы не в силах ничего изменить. Кстати, мне немного жаль, что все должно случиться так скоро, потому что хотел бы пожить еще несколько педель, хотя бы для того, чтобы не дать вам натворить глупостей!

– Каких глупостей, док?

– Саймус… Я вас уже давно знаю… И всегда вас считал компетентным в своей профессии человеком…

– К чему вы клоните, док?

– Мне очень неприятно было узнать, что, достигнув почти пенсионного возраста, вы глупо себя ведете…

– В самом деле? И в чем же, скажите на милость?

– В деле об убийстве Петси Лэкан.

– Ах, вот в чем дело! Сначала миссис Нивз…

– А кому же еще?…

– Мне очень жаль, док, но с вашим племянником не все так просто.

– Сколько вам лет, Саймус?

– Скоро будет шестьдесят.

– И вы никогда в жизни по-настоящему не влюблялись?

– Конечно, да!

– Значит, это было слишком давно!

– Почему вы так считаете?

– Потому, что вы уже не помните, что может думать и как может поступать безумно влюбленный человек. Игэн любил Петси с тех самых пор, когда человек перестает думать только о соске во рту. Он никогда не представлял себе жизни без нее.

– Пытаясь его выгородить, вы только еще больше доказываете его вину, док. Эта страсть вполне может служить объяснением слепой ярости, возникшей у него после того, как он понял, что та, которой он больше всего верил, обманула его!

– Такое случается либо в дешевых романах, либо с людьми, не получившими образования, Саймус, но не с врачом, который, кроме всего прочего, научился сам бороться за жизнь других, и, тем более, не с гинекологом, который помогает новым жизням появляться на свет…

Коппин смущенно проворчал:

– Это все россказни, док!

– Саймус, не заставляйте меня сожалеть об уважении, которое я к вам испытываю всю свою жизнь. Я – старый пьяница, сержант, но за всю жизнь ни разу не совершил недостойного поступка… Во всяком случае, для личной пользы. Если бы я хоть на секунду мог допустить, что Игэн – убийца, то сам бы выдал его вам… Я ненавижу убийц… И моя прогрессия тоже к этому обязывает.

– Но Игэн сам мне признался, что в субботу вечером договорился бежать вместе с Петси!

– Вы сами льете воду на мою мельницу, Саймус. Племянник хорошо знал, что произошло с Петси, и доказательство тому – его драка с Лисгулдом в заведении Леннокса, но все же он по-прежнему продолжал ее любить…

– Это как-то непонятно.

– Как раз наоборот. Потому что Петси, которую он любил, все это время жила в его сердце и его мечтах, и эта Петси не могла с ним плохо поступить…

– Слишком сложно для меня, док… Я всего лишь полисмен в небольшом городке…

– Ладно, скажем так: Игэн слишком любил Петси, чтобы желать ей какого-бы то ни было несчастья, и никогда не смог бы ей причинить малейшей боли или страдания. Подобный тип влюбленных прощает все проступки потому, что постоянно думает, что та, которая изменила, опять станет для него такой же, как была прежде… Убить ее – значит лишить возможности возврата к прежнему, и, тем самым, навсегда ее потерять в материальном и духовном смысле. Вы понимаете?

– Не знаю… Что-то не совсем… Наверное, я слишком прост, док, чтобы постичь эти тонкости… Мне кажется, ваш племянник простил Петси ее скандальное поведение… В этом я с вами согласен. А ей кажется, что она по-прежнему любит своего друга детства… И, кроме того, профессия врача обеспечивает неплохое положение в обществе, верно? И тогда, поскольку она боится Лисгулда, а он боится скандала, они решают удрать поздним вечером… Игэн разрабатывает план побега и приходит на матч по боксу, чтобы никто ни о чем не мог догадаться… С этой точки зрения ему удалось обмануть меня. Затем, когда подходит назначенное время, Петси меняет решение… По какой причине? Не знаю… К ней приходит Игэн, и в приступе гнева и ревности, имея под рукой медицинский молоточек, он его хватает и наносит удар, но делает это слишком сильно. Увидев, что наделал, он пытается скрыться, но волей судьбы сталкивается с этой дурой О'Брайен… Вот и все. Мое предположение, док, основывается не на психологии, а на опыте и образе жизни жертвы.

– Петси не была настолько хитрой и испорченной, Саймус. Воплощением порока ее сделала обывательская мораль Бойля, потому что она вела себя не так, как все.

– Это еще нужно будет объяснить присяжным, а я думаю, это будет нелегко сделать.

– Невозможно, потому что присяжные сами находятся в плену у этой обывательской морали… Скажите, Саймус, я правильно понял, Петси была убита ударом в голову?

– В висок. Удар был нанесен… чем-то наподобие медицинского молотка для проверки рефлексов.

– Почему именно им? Разве его нашли на месте преступления?

– Нет, но ведь не я обнаружил тело. Однако форма раны, ее глубина как раз соответствуют такому молотку.

– И поскольку мой племянник – врач, этот предполагаемый молоток должен обязательно принадлежать ему?

– Не станете же вы говорить, что вас это удивляет?

– Меня удивляет то, Саймус, что он пошел на матч по боксу, захватив с собой такой неудобный инструмент. А вас – нет?

Задумавшись, сержант спускался по лестнице вниз, где его ждала Нора.

– Ну что?

– Что вы имеете в виду?

– Ему удалось убедить вас в том, что вы взяли неверный след?

– Для этого требуются другие доказательства, миссис Нивз… И все же эта история с молотком кажется мне выясненной не до конца…

– Хоть это!…

Саймус открыто посмотрел Норе в глаза.

– По многим причинам, миссис Нивз, я от всей души желаю, чтобы ваш воспитанник оказался невиновен… Я думаю, что это сделал он, но пока у меня будет хоть малейшее в этом сомнение, я не стану его арестовывать… Мне не хотелось бы огорчать доктора Дулинга, особенно в такую минуту… И потом, я… дорожу вашей дружбой, миссис Нивз.

Она была тронута, и по ее голосу это было заметно.

– Саймус, постарайтесь, пожалуйста, не допустить ошибки, о которой вы будете потом сожалеть всю свою жизнь. Я вырастила Игэна, и он неспособен ничего от меня скрывать – что бы с ним ни случилось… Когда я ему сообщила о смерти Петси, я сама видела, каким это было для него горем и как внезапно оно на него свалилось, следовательно, он ничего не знал… Знаете, Саймус, в двадцать семь лет человек не настолько отличается от мальчишки, детскую ложь которого я без труда разгадывала.

– Дети меняются незаметно для родителей…

– Но только не Игэн… Он остался таким же наивным, порядочным, верным… Вы даже не можете себе представить, сколько раз мне приходилось его ограждать от тех ненормальных, которые под предлогом консультации у врача приходят, чтобы его соблазнить как мужчину!

Слегка смущенный, сержант пробормотал:

– Кое-что мне тоже известно… Никогда в жизни мне не приходилось выслушивать таких дурацких вещей!

Чтобы между ними не возникло чувство взаимности, которое ни к чему бы все равно не привело, Нора Нивз встала и в заключение сказала:

– А если вам повстречается мисс О'Брайен, передайте ей, чтобы она не попадалась на моем пути!

Эта история с убийством Петси Лэкан совершенно не нравилась Саймусу Коппину. Опыт полисмена говорил ему о виновности Игэна О'Мирея, но все то, что он знал об этом молодом человеке, и особенно привязанность к дорогой миссис Нивз, заставляли его сомневаться в причастности Игэна к этому убийству. Ах, как бы он был рад, если бы в убийстве можно было заподозрить этого обольстителя, Кристи Лисгулда! Но об этом не могло быть и речи: пока продолжался матч, то есть в то время, когда Петси была убита, клетчатый пиджак Лисгулда маячил у Саймуса перед глазами.

Недалеко от участка сержанту повстречался Томас Лэкан, ставший таким же стариком, как и он сам, ведь они были ровесниками.

– Привет, Томас…

Тот посмотрел на него невидящим, отсутствующим взглядом, и Коппин невольно вздрогнул. Его голос исходил тоже как-будто издалека.

– Привет…

– Томас, старина, рад вас видеть… Мы ведь старые друзья… Я поэтому вполне разделяю ваше горе, во всяком случае, в большей мере, чем если бы оно постигло более молодого человека, чем вы или я…

– Какое горе?

Сбитый с толку подобным вопросом, Саймус не сразу подобрал нужные слова.

– Но, как же, Томас, ведь у вас погибла дочь?

– Вы, должно быть, ошиблись, сержант, моя дочь Кэтлин чувствует себя превосходно. Сейчас она на ферме и готовит для своего отца паштет, а я с возрастом все больше люблю вкусно поесть… Кэтлин – отличная дочь, сержант.

– Безусловно, Томас, но… я ведь говорю о другой вашей дочери – Патриции, Петси!

– Вы ошибаетесь, сержант, у меня нет дочери с таким именем!

И, оставив стоять на месте недоумевающего полисмена, Томас Лэкан пошел дальше по своим делам. Понимая, что за этим упорством скрываются невероятная боль и горе, гигант Саймус Коппин стоял и чувствовал, что на глаза ему наворачиваются слезы, чего с ним не бывало уже очень давно.

Майк О'Хегэн курил свою неизменную трубку, когда в кабинет вошел сержант. Они так давно работали вместе, что зачастую не нуждались в словах, чтобы понять друг друга.

– Что-то не так, Саймус?

– Я только что встретился с Томасом Лэканом.

– Как он воспринял то, что произошло?

– Он никак это не воспринял, Майк. Он утверждает, что Петси – не его дочь и ничего не хочет знать.

– Немного мальчишеская защитная реакция, но… она вызывает симпатию, верно?

– Лисгулд отказался от жалобы.

– Тем лучше!

– Я побывал у О'Мирея.

– Ну и как?

– Все это глупо, Майк… Если бы я был помоложе, то написал бы рапорт об отставке.

– До такой степени, Саймус?

– До такой, Майк.

Они еще с минуту помолчали, а потом сержант добавил:

– Старик Дулинг скоро умрет… Это вопрос нескольких дней, а, может, и часов.

– Он знает об этом?

– Он сам мне это сказал.

– Как он держится?

– Как порядочный ирландец.

Они опять помолчали. Вдруг, как бы говоря с самим собой, комиссар прошептал:

– Может, пока не стоит арестовывать его племянника, пусть с миром закончит последние дни…

– Не думаю, Майк, что он сможет умереть с миром, если мне не удастся схватить за шиворот убийцу Петси Лэкан.

– Но…

– Он уверен, что Игэн здесь ни при чем, и у него нашлись веские аргументы, Майк.

– И они оказались настолько вескими, что вы сами теперь верите в невиновность О'Мирея?

– Почти, Майк.

* * *

Не встретив Этни О'Брайен, сержант не мог ей передать предупреждение Норы, и поэтому на следующий день пути этих женщин сошлись в бакалейном магазине Дайона О'Нейла.

Уже три поколения О'Нейлов царствовали в мире пакетов чая, коробок с порриджем и кульков с конфетами. Следует сказать, что эта почтенная семья бакалейщиков принадлежала к цвету населения Бойля, и О'Нейлы, прекрасно зная настоящее и прошлое почти всех жителей города, допускали в магазин только тех из них, которых считали порядочными людьми. Итак, стать клиентом О'Нейла, значило, в какой-то мере, получить удостоверение о порядочности, и ради этого многие были способны пуститься на любые низости.

В те дни, когда весь город говорил о смерти Петси Лэкан, семидесятипятилетний старик Дайон О'Нейл, сидя за кассой, наблюдал, чтобы ни одна паршивая овца не могла затесаться в стадо избранных. Обладая совершенно фантастической памятью, он приветствовал каждого клиента по имени и фамилии и никогда не ошибался, расспрашивая их о здоровье двоюродных братьев, тетушек или дядюшек, их супругов. Мисс О'Брайен была в числе привилегированных клиентов, так как еще ее мать делала покупки в магазине О'Нейла, а миссис Нивз, из уважения к доктору Дулингу, пользовалась теми же правами.

Этим утром мисс О'Брайен, сделав нужные покупки, как раз расплачивалась у кассы, когда на пороге магазина появилась Нора. Всех покупателей в магазине охватило какое-то непонятное волнение, а Дайон О'Нейл так и застыл с приподнятой рукой, позабыв положить в кассу монеты, которые он в ней держал. Его внучка Брайди, отпускавшая мелассу[2], пролила ее мимо пакета, а сын и наследник Дайона Фрэнк, наливавший в бутылку технический спирт, не заметил, что она давным-давно полна, и спирт льется прямо на пол. Поняв по взгляду миссис Нивз, что ей не избежать неприятного объяснения, мисс О'Брайен, совершенно уверенная в своей правоте, первой перешла в наступление, чтобы обеспечить, как она надеялась, окончательное преимущество в споре. В тишине, которая наступила с появлением Норы, мисс О'Брайен громко сказала:

– Позвольте вам заметить, мистер О'Нейл, что я вас считала более строгим в выборе своей клиентуры.

В этом была ее ошибка, потому что обиженный Дайон О'Нейл сразу же оказался на стороне миссис Нивз. Но пока он подыскивал достойный ответ, чтобы наказать мисс О'Брайен за наглость, та успела добавить:

– Я бы никогда не поверила, если бы прежде мне сказали, что в магазине О'Нейла мне придется встречаться с женщиной, вырастившей убийцу!

Дайон О'Нейл едва не задохнулся от ярости.

– Мисс О'Брайен!

Миссис Нивз поставила на пол сумку, приставила к прилавку зонтик, закатала правый рукав пуловера, подошла к ничего не подозревавшей мисс О'Брайен, спокойно наблюдавшей как она это проделывала, и изо всех сил ударила ее кулаком в нос. Этни свалилась на пол, от удивления даже не почувствовав боли и не успев вскрикнуть. Покупательницы, мужья и братья которых наносили друг другу удары едва ли не с самого рождения, с восхищением оценили силу и точность этого прямого попадания. Презрев элементарные правила благородного искусства бокса, миссис Нивз налетела на лежавшую жертву, схватила ее за волосы, заставила подняться и левой рукой нанесла апперкот, вызвавший шепот одобрения у зрительниц и заставивший Этни выплюнуть вставную челюсть. Она чуть было снова не оказалась на полу, но гувернантка доктора Дулинга поймала ее на лету, чтобы затем нанести удар справа в желудок. С долгим шипением, похожим на звук пробитого баллона, Этни упала на пол и больше не поднималась. Миссис Нивз, бросив презрительный взгляд на свою жертву, строго посмотрела на всех присутствующих.

– Пусть это будет уроком для тех, кто вздумает клеветать! Игэн О'Мирей – отличный парень, и он глубоко страдает, так что нужно быть последней из последних, чтобы очернять страдающего человека… Мистер О'Нейл, я зайду позже, когда из магазина уберут мусор, и еще я вам очень благодарна за понимание.

Старик встал и перед покупателями, ожидавшими его реакции, заявил:

– Миссис Нивз, я всегда испытывал к вам чувство глубокого уважения, и сегодня вы еще раз убедили меня в моей правоте. Я уверен, что доктор Игэн О'Мирей – прекрасный человек. Кроме того, он не мог бы быть иным, поскольку его воспитали вы. Вам есть чем гордиться, миссис Нивз, и я благодарен вам за то, что вы посещаете мой магазин, в котором я всегда буду рад вас обслужить!

Потребовалось немало труда, чтобы привести в чувства мисс О'Брайен. Пришлось растирать ей виски, накачивать ее плохоньким виски, совать ей под нос ватку с уксусом, чтобы она наконец соизволила вернуться к действительности. Когда она пришла в себя, то расплакалась и принялась выкрикивать различные угрозы, которые из-за отсутствия вставной челюсти превратились в шамканье. И тогда Дайон О'Нейл вновь взял слово.

– Ваша мать, мисс О'Брайен, была почтенной женщиной, а ваш отец – человеком, которому я с удовольствием пожимал руку. Если бы они могли вас сейчас увидеть, то, как и я, были бы возмущены вашим поведением. С сожалением должен вам сообщить, что отныне вам придется делать покупки в другом месте.

В результате этого безапелляционного заявления весь Бойль вскоре узнал, что Этни О'Брайен больше не считалась порядочным человеком.

ГЛАВА 4

Майк О'Хегэн и Саймус Коппин читали и комментировали заключение патологоанатома из Слайго, приезжавшего для вскрытия трупа Петси Лэкан. И если выводы врача заставили полицейских отказаться от некоторых предположений, например, использование в качестве орудия преступления медицинского молоточка, то обвинений с О'Мирея они вовсе не снимали, скорее – наоборот. Отодвинув от себя бумаги, комиссар проворчал:

– Не понимаю, как и почему мы должны обходиться без вызова О'Мирея для допроса сюда.

– И я тоже этого не понимаю, Майк.

Вошел полицейский, который настолько торопился, что забыл постучать в дверь, и тем самым оторвал их от грустных размышлений.

– Господин комиссар!

– Что там у вас, О'Рурк?

– Скандал! Ужасный!

– Где?

– В магазине Дайона О'Нейла.

– Не может быть?!

Если бы О'Хегэну и Коппину сказали, что в обители Господа, при полном попустительстве отца О'Донахью, какие-то бесстыжие люди предаются развратным танцам, это произвело бы на них точно такое же впечатление.

– Вы соображаете, что говорите?

– Соображаю, господин комиссар! Нора Нивз так избила мисс О'Брайен, что та осталась лежать почти мёртвой!

– А как отреагировал старик О'Нейл?

– Он заверил миссис Нивз в своем уважении и попросил мисс О'Брайен больше никогда не посещать его магазин.

О'Хегэн посмотрел на своего заместителя:

– Мнение О'Нейла выражает общественное мнение, Саймус… В предстоящем деле нам придется быть максимально осторожными.

Сказать, что Коппин улыбался перед визитом к О'Мирею, значило бы солгать.

– Хорошо!… Ладно… Я пошел… Попробую успокоить миссис Нивз, прежде чем сказать пару слов О'Мирею… Привести его сюда?

– Придется.

Здесь в разговор вмешался О'Рурк:

– Сержант, если вы собираетесь к доктору Дулингу, то должен предупредить, что к нему уже вызвали отца О'Донахью… Мне кажется, что теперь конец совсем близок…

* * *

Они обменялись недоверчивыми и почти ненавидящими взглядами. Несмотря на приближение последнего вечера, Оуэн Дулинг был при полном сознании. Он злился оттого, что ему пришлось позвать своего давнего противника – отца О'Донахью. Ну, а тот, позабыв о христианском милосердии, радовался, предвкушая долгожданный реванш. Господь внял, наконец, его молитвам и призвал к этому потерянному грешнику, который лежит в страхе перед смертью, и покаяние которого станет известно всему Бойлю, что укрепит веру в Господа в сердцах всех заблудших. Оуэн первым перешел в наступление.

– Радуетесь, да?

Святой отец, состроив на лице гримасу сочувствия, попытался вложить в свой голос как можно больше смирения:

– Сын мой…

– Не обращайтесь ко мне так! Из-за вас мне станет хуже! Я не хотел бы иметь такого отца, как вы!

Священник закрыл глаза, чтобы про себя прочесть "Аве", успокоить свою необузданную ирландскую кровь и еще раз внушить себе, что он пришел сюда для утешения умирающего. И все же он не удержался от замечания:

– Неужели вы думаете, что я рад был бы иметь такого сына!

– Ну и отлично! Хоть раз мы пришли к единому мнению! Так когда вы там отпустите мне грехи?

– Простите?

– Тогда зачем же вы пришли?

– Чтобы выслушать долгий рассказ о ваших отвратительных грехах, из которых один ужасней другого, и если ваше раскаяние покажется мне искренним, отпустить их от имени Всевышнего, который призовет вас на свой суд. Приступим! За работу! Скорей!

Доктора Дулинга едва не хватил удар, и он чуть не умер от прихлынувшей крови. Когда он обрел дар речи, то прорычал громко, насколько еще был способен:

– Идите к черту!

– Ни за что!

– Уходите отсюда!

– Нет! Меня сюда привел Господь! Господа нельзя выставить за дверь, даже такому безбожнику, как вы, Оуэн Дулинг, самому большому безбожнику во всем графстве! А теперь помолчите!

– Так вы даже не хотите дождаться моей смерти, чтобы командовать мной?

– Я имею дело с вашей душой, а она бессмертна, так что мне все равно, буду ли я беседовать с живым или с мертвым!

– Мне не о чем с вами говорить!

– Зачем же вы тогда за мной посылали?

– Чтобы не огорчать миссис Нивз… Я обещал удовлетворить ее просьбу.

– Попасть в ад рискует не миссис Нивз, а вы!

– Об этом я еще побеседую с вашим патроном. И не премину шепнуть ему пару слов о том, как отец О'Донахью подходит к решению своей задачи!

– Довольно! Мне надоели ваши шутки! Вы собираетесь исповедоваться, да или нет?

– Нет!

– Ах, вот вы как!

Не сумев сдержать припадка гнева, лишившего его всякого контроля над собой, священник схватил Оуэна Дулинга за ворот рубашки и с силой тряхнул его:

– Нет, вы сейчас же раскаетесь, чертов грешник! Так что, исчадье ада? Вы собираетесь перечислить ваши грехи?

Оуэн едва не задохнулся, захрипел, и святому отцу пришлось его отпустить.

– У… У… Убий…ца!

– Не преувеличивайте! У вас у самого богатое прошлое!

Именно в этот час сержант и пришел в дом доктора. Он уж было собрался объяснить миссис Нивз причину своего прихода, как вдруг с верхнего этажа послышался одновременно шум падения, дребезжащий, но еще вполне отчетливый смех, звон разбитого стакана и шум ссоры. Полицейский удивленно спросил:

– Что там происходит?

– Отец О'Донахью исповедует доктора.

– Вы уверены в этом?

– Почему вы спрашиваете?

– У меня такое впечатление, что это больше похоже на матч по кетчу.

Святой отец и умирающий обменялись гневными взглядами и вдруг, сами не понимая почему, залились смехом. Священник признался:

– Мне вас будет не хватать, Оуэн!

– Так в чем же дело? Давайте воспользуемся предстоящим путешествием, и я захвачу вас с собой?

– Я не имею права предвосхищать волю Господа!

– Лучше скажите, что боитесь!

– Признаюсь, да… Удивительно, что вам не страшно!

– Я видел столько смертей, святой отец… И потом, интересно ведь узнать, насколько правдивы ваши россказни!

– Нечестивец!

– Послушайте, святой отец, если мы опять начнем ссориться, я, по вашей вине, могу умереть, так и не очистившись от смертельного греха!

– Ладно, молчу… А теперь можете облегчить себе душу и рассказать о своем неправедном существовании.

– Обязан ли я вам рассказывать обо всех дамах Бойля, проявлявших ко мне интерес за всю мою долгую жизнь?

– В общих чертах, не вдаваясь в детали, пожалуйста.

Доктор Дулинг говорил около получаса. По правде говоря, ему определенно нравилось воскрешать события давно ушедших дней. Он с удовольствием рассказывал о своих похождениях, о том, как все больше пил виски. Иногда он на секунду умолкал, вновь испытывая настоящее удовольствие от давних событий, одно воспоминание о которых продолжало согревать ему сердце. Покраснев до ушей, с каплями пота на лбу, отец О'Донахью слушал его рассказ, иногда прерывая его вздохами возмущения, недовольным ворчанием и короткими жалобными восклицаниями, в которых можно было разобрать призыв к Божьей милости. Когда Оуэн Дулинг, наконец, замолчал, священнику показалось, что он очнулся от долгого кошмара, и с сожалением произнес:

– Не знаю, как вам из всего этого выпутаться, даже если у Господа будет превосходное настроение! Кроме того, мне кажется, что вы еще не все выложили? Ведь вы ничего не сказали о Норе Нивз!

– О Норе? Что вы хотите услышать о Норе?

– В том состоянии, в котором вы сейчас находитесь, ничего не должно вас удерживать на пути к истине… Если ваши… Как это сказать?… Если ваши отношения не всегда бывали такими, как между хозяином дома и служанкой, вы должны в этом покаяться!

– Святой отец, да вы на этом свихнулись! Нора была мне самой преданной служанкой! И больше ничего!

– Наконец-то я вижу хоть один чистый поступок в вашей жизни! Вы правильно сделали, что не воспользовались ее доверием.

– Что вы, дело не в этом!… Если бы она стала моей любовницей, то обязательно постаралась бы прибрать меня к рукам, а, между нами говоря, я всегда любил виски больше, чем женщин. А вы?

Святой отец даже подпрыгнул.

– Неужели я должен напоминать вам об уважении к моему сану, Оуэн Дулинг?

Закрыв глаза, доктор вытянулся и прошептал:

– Если уж и пошутить нельзя, то лучше мне уйти как можно скорее…

– Задержитесь еще на секунду, Оуэн, я дам вам отпущение грехов. Вы, конечно, этого не заслужили, но я всегда испытывал к вам слабость… Как бы мне это потом не было поставлено в упрек… Кстати, скажите, старина, может, воспользуемся моментом, и я совершу миропомазание?

– Вы не можете этого сделать…

– Почему же?

– Я еще не во всем вам исповедался… Не сказал самого главного…

– Боже мой!

– Если вы уже сейчас начинаете стонать, что вы скажете, когда узнаете?

– Ладно… молчу. Слушаю вас. Чем скорее мы с этим покончим, тем лучше!

– Наклонитесь ко мне, святой отец…

Священник склонился над больным, который прошептал ему несколько слов на ухо, и святой отец сразу же отшатнулся, словно увидел змею.

– Не может быть?!

– Может!

– Несчастный!… Теперь я не знаю, могу ли отпустить вам грехи… Скажите, вы, по крайней мере, раскаиваетесь в содеянном?

– Нет.

– В таком случае, ничего не выйдет!

Пока шла эта странная исповедь, сержант пытался очень осторожно объяснить миссис Нивз, что подозрения против Игэна становятся все более серьезными. Но гувернантка только пожимала сильными плечами:

– Саймус, чтобы совершать подобные ошибки, вовсе не требуется такого богатого опыта, как у вас. Перед Богом и людьми могу поклясться, что мой мальчик так же невинен, как новорожденный ягненок! Если вы его арестуете, то совершите не только ошибку, но и акт недоброй воли, которой я никогда не смогу вам простить!

– Но ведь, Нора, моя профессия как раз и состоит в том, чтобы арестовывать преступников!

– Безусловно, но только не людей, которые ни в чем неповинны!

– Мисс О'Брайен не считает, что он невиновен.

– Ну, эта особа больше не будет вмешиваться в то, что ее не касается!

– Я уже давно восхищаюсь вами, миссис Нивз, но… сам начинаю вас бояться…

Она улыбнулась.

– Не знаю, каким образом я могла бы испугать такого гиганта, как вы, Саймус Коппин?

– Если бы я вас не побаивался, Нора Нивз, то давно бы уже сказал, что мне хотелось бы провести остаток дней вместе с вами.

– Это предложение, если я вас правильно поняла?

– Кажется, да, Нора.

– И, чтобы я дала согласие, вы хотите арестовать моего мальчика? Неужели же вы так глупы или считаете дурочкой меня, Саймус Коппин?

Не догадываясь, что самим фактом своего существования он мог разрушить еще не сложившуюся супружескую пару, Игэн постучался в дверь фермы Лэканов. Он узнал голос Кэт, которая пригласила его войти.

Все семейство было в сборе и сидело за столом. Когда он вошел, только одна Кэт встала и подошла к нему:

– Как ваш дядя… Игэн?

– Это конец…

Они на минуту оторвались от еды, и Томас Лэкан сказал:

– Нас покинул хороший человек… Да примет Господь его с милостью!

Они перекрестились, а Мив и Кэт вытерли заплаканные глаза. Томас указал на свободное место:

– Садитесь, Игэн, и попейте с нами чаю… Мы ведь почти что ваша семья, мой мальчик, с тех пор, как моя сестра заменила вам мать, верно?

– Я не имею права сидеть рядом с вами за одним столом…

Томас перестал жевать. Даже Шон, которого обычно невозможно было оторвать от еды, выпрямился и посмотрел на старого друга. Томас спокойно вытер губы и спросил:

– Что вы хотите этим сказать?

– Саймус Коппин предъявил мне обвинение в убийстве Петси.

На этот раз молчание было более продолжительным и более тягостным. Никто не хотел показывать своих настоящих чувств. Все неподвижно уставились на отца. Тот прокашлялся и сказал:

– Я раз и навсегда запретил произносить в моем доме имя этой бесстыдницы. Гнев Господа дал ей кончину, которую заслуживают все те, кто становится позором семьи. Но тот, кто посмел вообразить, что может заменить собой гнев Божий, будет нами наказан, если попадется нам в руки до того, как его схватит полиция. Вы ведь не совершали этого преступления, верно, Игэн?

– Клянусь, что нет!

– Почему же сержанту в голову пришла эта дикая мысль?

И тогда Игэн О'Мирей рассказал об их плане побега, о том, как он напрасно стучал в двери Петси, о случайной встрече с мисс О'Брайен и о том, как подумал, что Петси опять его предала.

Они внимательно выслушали его рассказ. После чего Томас сказал:

– Не могу найти объяснений вашим поступкам, мой мальчик, потому что, с одной стороны, вы едва не допустили большой глупости! А с другой, вы дурно поступили бы по отношению к дяде и к Норе…

– Она все знала… Она приехала бы к нам с Петси в Канаду.

Узнав о таком, Томас проворчал:

– Женщины и в самом деле все сумасшедшие!

Тогда вмешалась Мив.

– Просто у них есть сердце, Томас Лэкан. Это то, чего вам не хватает! Вы говорите о своей дочери так, как нельзя говорить даже о проститутке! Это просто ужасно! Если вы можете так говорить, значит вы не любите своего же ребенка!

Побелев, как снег, Томас глухим голосом приказал:

– Замолчите, Мив, или в первый раз в жизни я вас ударю!

Шон поджал под себя ноги, готовый броситься на отца, если тот поднимет руку на мамми. Мив не могла остановиться:

– Вот перед вами парень, который по-настоящему любил вашу дочь и знал, что любовь намного выше всех этих грязных историй! Он смог простить! Он готов был забыть обо всем! Он решился все начать сначала!

В эту секунду Мив заметила отчаяние на лице младшей дочери, и ее сердце не выдержало. Она обняла ее и, покрывая поцелуями, плача вместе с ней, прошептала ей на ухо:

– Простите, Кэт… Но ведь, знаете, время стирает все…

Когда отец О'Донахью вышел от доктора Дулинга, помимо довольно растрепанного вида, у него было такое лицо, что сержант не удержался и спросил, что же все-таки произошло в комнате больного.

– Я исповедовал этого безбожника Оуэна, и мне удалось привести его к Богу… Как это было трудно!

– Заметно!

– У нас были разные точки зрения. Мы обменялись аргументами… Кстати, миссис Нивз, доктор просил передать вам, что вы можете сказать Коппину все, что посчитаете нужным… Он сказал, что его больше не интересует земное, и отныне он устремлен только к Небесам!

Миссис Нивз подозрительно посмотрела на священника.

– Он так и сказал насчет Небес, господин аббат?

– Скажем так: мне удалось заставить его высказать эту мысль, разумеется, для его же спасения, дочь моя…

Отец О Донахью привычным для себя движением плеч поправил сутану и довольно странно подвел итог:

– Это был превосходный боксерский матч, который выиграл Господь Бог!

Саймус задумчиво кивнул и, когда священник отошел от них, заметил:

– На его месте я не был бы так самоуверен! Так что вы должны мне сказать, Нора?

Она не сразу решилась.

– Я… Я не знаю, и потом… боюсь, что это нехорошо…

– Нехорошо?

– Несмотря на полученное разрешение, мне кажется, что я предаю его.

– Что это еще за история?

– Это по поводу ночи, когда была убита моя племянница…

– Ну, и в чем же дело?

– В ту ночь, около одиннадцати часов, я испугалась за доктора…

– За которого?

– За доктора Дулинга, конечно! Я встала и поднялась в его комнату, тихонько приоткрыла дверь и прислушалась. Его Дыхания не было слышно. Тогда я испугалась, включила свет и…

– … И?

– В кровати его не было!

– Возможно, он был в…

– Я заглянула и туда. Потом я поняла: доктор ушел из дома!

– Ушел из дома!

– Кроме того, на вешалке не было его теплого пальто, фетровой шляпы и трости.

– Что вы предприняли?

– Я стала ждать его возвращения. Он вернулся к полуночи.

– Он видел вас?

– Конечно! Я не стала скрывать всего, что думала о его поведении! И тогда…

Слова застыли у нее на губах. Она села, и руки ее дрожали, а Саймус стоял, опустив руки по швам, не зная, чем может помочь при виде такого горя.

– … И тогда он признался, что был у Криса Лисгулда… Он нашел у меня ключ от моего прежнего дома, который я хранила, как многие старики хранят массу ненужных вещей… У него произошла ссора с моей племянницей… Он просил ее оставить Игэна в покое… Она, кажется, рассмеялась ему прямо в лицо! И тогда он ее ударил… К несчастью, гнев на секунду вернул ему прежнюю силу… Похоже, Петси тотчас же умерла на месте…

– Оуэн Дулинг – убийца?!

Вся сжавшись в комок, Нора беззвучно плакала. Саймус долго и недоуменно смотрел на нее.

– Нора, вы, естественно, никогда бы не решились на лжесвидетельство?

Она отрицательно качнула головой.

– И если потребуется, вы будете готовы поклясться на Библии?

– Конечно, Саймус.

– В таком случае, мне нужно повидаться с Дулингом.

При виде входящего сержанта доктор Дулинг приподнялся на локте.

– Привет, Коппин, сколько можно вас ждать?… В моем положении я не могу себе позволить ни одной лишней минуты.

– Вы думали, что я должен придти?

– Я разрешил Норе переговорить с вами, если она сочтет это нужным.

– Итак, доктор Дулинг, вы признаете себя виновным в убийстве Петси Лэкан?

– Признаю.

– Зачем вы это сделали?

– Чтобы знать, что моя жизнь не прошла напрасно.

– Что-то не могу понять, док?

– Саймус, старина, поймите, что после смерти отца Игэна я почувствовал, что должен помочь моей овдовевшей сестре, но это чувство долга не простиралось настолько далеко, чтобы самому отказаться от жизни, брака, собственных детей. Но когда умерла Грэнн, оставив после себя маленького ребенка, для меня все было кончено. Я решил посвятить свою жизнь Игэну. Мне необычайно повезло, и на своем пути я встретил исключительную женщину – Нору Нивз… Таких людей очень мало, сержант…

– Знаю, док, знаю!

– И, поскольку мое положение таково, что позволяет мне не заботиться больше об общественных правилах, то позволю себе вам сказать, что если Нора согласится, то станет для вас превосходной спутницей жизни… Не нужно так краснеть, сержант, в вашем возрасте это просто смешно!

– Прошу вас, давайте вернемся к делу, доктор.

Перед тем, как продолжить, Дулинг выпил глоток сладкой воды.

– Вы правы, Саймус, мне нужно торопиться, если я хочу рассказать вам эту историю до конца.

Приличия ради, полисмен возразил:

– Перестаньте, док, вы не так уж плохо выглядите!

Оуэн строго посмотрел на него.

– Неужели же вы думаете, что если бы я не умирал, то стал бы пить воду… тем более сладкую?

Саймус смущенно поник головой. Существуют доводы, против которых трудно возражать.

– Вместе с Норой мы посвятили свою жизнь Игэну. Я очень надеялся, что он тоже захочет стать врачом и заменит меня здесь, в Бойле. Таким образом, в нем я как бы найду свое продолжение. К несчастью, он давно был влюблен в Петси, которая не заслуживала его любви. Я попытался было разъединить их. Я почти радовался проступку малышки, полагая, что этим она оттолкнула Игэна от себя. Но он любил ее по-настоящему, Саймус, и никто бы не смог заставить его забыть об этой Петси, без которой он не мог представить себе будущего. Затем произошла настоящая катастрофа… Игэн встретился с Петси, которая была не очень счастлива с другим, и предложил ей удрать вместе с ним в Канаду. Они должны были уехать в ночь с субботы на воскресенье и собирались выехать из города во время матча по боксу.

– Как вы об этом узнали?

– От Норы, которой Игэн все рассказал. Я не мог смириться с этим побегом, который разрушал все мои планы. С другой стороны, я был уверен, что по своей слишком легкой натуре Петси не сможет стать такой женой, какая нужна была Игэну… Зная, что скоро умру, я задумал убийство Петси Лэкан, чтобы спасти племянника и свои мечты, сержант! Я знал, что у миссис Нивз остался ключ от дома, где жили Лисгулд и Петси. Я дождался, пока Нора уснула, и вышел из дома. С собой я взял молоточек, потому что мне не хотелось пользоваться скальпелем.

– Если я верно понял, док, это тянет на заранее спланированное преступление?

– Как вам угодно.

– Похоже, миссис Нивз другого мнения?

– Я не счел нужным признаваться ей в своих истинных намерениях… Ведь речь шла о ее племяннице, сержант! Петси очень удивилась, когда я вошел в комнату, тем более, что она уже легла спать. Я сказал, что пришел потребовать от нее объяснений по поводу их плана побега с Игэном. По правде говоря, сержант, меня очень удивило, что я не заметил ни одного чемодана или пакета. Мне казалось, что я стал жертвой самого скверного розыгрыша.

– Какова была ее реакция?

– Самая неприятная и грубая, сержант! Она сказала, что я – старый дурак, а мой племянник – ничтожество! Что она вовсе не собиралась уезжать с ним в Канаду и что ей незачем забивать себе голову мыслями об Игэне, потому что она добьется от него всего, чего захочет, и столько раз, сколько ей этого захочется. От матери я унаследовал вспыльчивый характер, Саймус. Если бы у меня было достаточно сил, я, как и всякий порядочный ирландец, так бы поколотил эту шлюху, что ей бы это надолго запомнилось, но – увы! В моем состоянии мне не удалось бы ее одолеть. И тогда, недолго думая, я схватил молоточек и ударил ее изо всех оставшихся сил. Вот так я убил Петси Лэкан, сержант.

– Красивая история, док… Еще чуть-чуть, и я бы расплакался!

– Скажите, Саймус, вы случайно не смеетесь надо мной?

– Вовсе не случайно, док!

– Могу ли я узнать, почему же?

– Потому что вы – самый большой лжец во всем графстве!

– Я вам не позволю…

– Ладно вам, док, не становитесь на дыбы, бесполезно меня пугать! Вам удалось надуть отца О'Донахью, но со мной – другое дело, Оуэн Дулинг! Да, вы – в самом деле самый большой враль, а внизу, у лестницы, меня ждет самая большая лгунья! Ну, я ей еще скажу пару слов! Могу вас поздравить, док, вы хорошо придумали! И исповедались в этом бедному священнику, который легко клюнул на такую наживку… Доверили ему как бы тайну и тут же сказали, что ваша сообщница, если захочет, может облегчить свою душу… А эта несчастная притворщица думает, что у старого доброго сержанта нежное сердце и поэтому можно разыгрывать с ним комедию… Она больше не может молчать… Должна все рассказать мне… Но ей неловко… Она боится совершить предательство после стольких лет безупречной службы… Давай, сержант, глотай наживку! Еще немного, и он поверил бы в виновность умирающего и оставил бы в покое настоящего убийцу, Игэна О'Мирея! Ваш спектакль провалился, док, хоть вы с Норой так старались!

– Но скажите же, наконец, Саймус, почему вы считаете, что я не мог убить Петси ударом молоточка в висок?

– Потому, что ее задушили! Вот так! Я помню, что говорил вам, будто бы ее могли убить ударом молоточка в висок, но тогда я не знал еще результатов вскрытия, а там ясно сказано, что Петси умерла не от удара в висок, а была задушена. Что вы на это скажете, док?

– Я хотел вас избавить от ошибки, в которой вы сами будете потом раскаиваться, но мне это не удалось. Тем хуже для меня и для вас. •

– А, может быть, для вашего племянника?

– Я не думал, что вы такой дурак, Саймус… Вы еще раз мне напомнили о том, что на земле власть сосредоточена в руках самых больших дураков. А теперь можете идти делать вашу грязную работу, я на вас достаточно насмотрелся. Прощайте!

Полисмен был настолько зол и расстроен, что в ответ не нашел нужных слов. Ему не хотелось расставаться со старым доктором, поссорившись с ним. Эта ссора за одну секунду разрушила долгие годы крепкой дружбы. Он уже выходил на улицу, когда его остановила миссис Нивз.

– Что это вы, Саймус! Уходите, не попрощавшись?

– Я не хочу с вами разговаривать, миссис Нивз!

– Вот как! Значит, ничего не вышло?

– Нет!… Не вышло! А вам должно быть стыдно!

– За что, мистер Коппин?

– Во-первых, за то, что вы обманули человека, который испытывал к вам определенные чувства и бесконечно вас уважал!

– Значит, вы их больше не испытываете?

– После того, как вы меня обманули?!

– В таком случае, сержант, мне не о чем жалеть, потому что этот человек – дурак!

Не прошло и пяти минут, как полисмена во второй раз обозвали дураком. Это начинало его серьезно раздражать. И все же, в память о своей былой привязанности, он сдержался.

– Во-вторых, за то, что вы всеми доступными вам средствами пытаетесь оградить преступника от правосудия!

– В самом деле? И кто же, по-вашему, преступник?

– Вы это знаете не хуже меня: Игэн О'Мирей!

Он ждал, что за этим последуют возмущенные крики протеста, но миссис Нивз лишь пожала плечами.

– Мой бедный Саймус, надеюсь, вы не станете отрицать, что мы сделали все возможное для вашего прозрения! Конечно, теперь это ваше дело, но знайте: я никогда не позволю вам набрасываться на моего мальчика для удовлетворения черт знает какой мести! И если потребуется, я всю страну возьму в свидетели, чтобы доказать, что вы не беспристрастны!

– Такого я мог ожидать от кого угодно, но от вас?! Честное слово, не могу вас понять!

– Потому, что Игэн – не ваш сын!

– Возможно… Но, поступив на службу в полицию, я дал клятву всегда выполнять приказы… Вопреки тому, что вы здесь говорили, я не испытываю никакого удовольствия, скорее – наоборот. Но для меня существует долг, миссис Нивз, и этот долг превыше всего! Поступая так, как поступили вы с доктором Дулингом, вы лишь подтвердили мои предположения о виновности доктора О'Мирея… А кстати, не могли бы вы мне сказать, где он сейчас находится?

– На ферме Лэканов.

– На ферме Лэ?… Но зачем?

– Возможно для того, чтобы объяснить моему брату, его жене, сыновьям и дочери, как он убил Петси, и принять от них поздравления?

Саймус грязно выругался.

Кэт вызвалась проводить Игэна, хотя он и не просил ее об этом. Шон хотел было пойти с ними, но более понятливый Кевин удержал его. Кевин очень любил младшую сестру и испытывал яростное желание наброситься на Игэна с кулаками, чтобы открыть ему глаза. Томас Лэкан, утративший ко всему интерес после смерти Петси, не обратил внимания на выходку младшей дочери, а Мив, которой очень хотелось, чтобы доктор О'Мирей обратил внимание на ее маленькую Кэт, сделала вид, что не заметила, как та вышла вслед за ним. Она лишь по-заговорщицки подмигнула Кевину.

Кэт мешала Игэну. Ему было странно, что она до сих пор не поняла, что как любимая девушка она ему совершенно безразлична и что он смотрел на нее как брат, и как брат был готов сделать для нее все, что было в его силах. Она догнала его и какое-то время молча шла рядом. Затем, наконец, решившись, она осторожно спросила:

– Вы действительно думаете, что они могли решить, будто вы убили Петси… Игэн?

– На это у них ума хватит!

– Значит… они могут посадить вас в тюрьму?

– Если им так захочется!

– Но это же несправедливо!

– То, что Петси умерла такой смертью,– тоже несправедливо, и все же…

– Игэн… Вы по-прежнему думаете только о Петси?

– По-прежнему.

Находясь в возрасте, когда еще верят в вечность данных клятв, она в полном отчаянии прошептала:

– Что же тогда будет со мной?

– С вами? Вы ведь можете выйти замуж?

– Это невозможно, Игэн.

– Отчего же, Кэт?

– Потому что я смогу выйти замуж только за вас, а вы никогда не захотите на мне жениться!

– Будьте благоразумны, Кэт… Существуют вещи, которыми невозможно управлять, чувства, которые нельзя только разыгрывать.

– Вы считаете, что я не так красива, как Петси?

– Не будем больше говорить о Петси… Это неприлично!

– Мамми говорит, что я так же красива, как и она!

– Тише! Идите сюда!

Он схватил ее за руку и потащил за забор, приложив палец к губам. Сквозь ветви деревьев на дороге был виден Саймус Коппин, который тяжелым шагом шел в сторону фермы.

Лэканы лишь посмотрели поверх чашек с чаем на пришедшего. Для того, чтобы понять, что атмосфера была не очень дружественной, вовсе не требовалось шестого чувства. Смутившись, Саймус бросил наугад:

– Привет!

Ему никто не ответил.

– Мне… мне нужен Игэн О'Мирей.

Томас на секунду перестал жевать свой кекс и сказал:

– Это ваше дело.

Было непохоже, чтобы дело начинало улаживаться. Полисмен предпринял еще одну попытку.

– Томас, ваша сестра, миссис Нивз, сказала, что я смогу найти О'Мирея здесь.

– Нора уже давно достигла совершеннолетия, и я не могу отвечать ни за ее слова, ни за поступки.

– Вы не видели О'Мирея?

– Видели.

– Давно?

– Не очень.

– Он уже ушел?

– Кажется, это заметно.

– Да… Не очень-то вы сегодня разговорчивы, а?

– Я делаю то, что мне нравится, а те, кому это не по вкусу, не обязаны оставаться в моем доме.

Саймуса Коппина бросило в жар. Он не любил, когда с ним разговаривали подобным тоном, особенно люди, которых он считал своими друзьями. Этот заговор, который складывался для защиты О'Мирея, только убеждал лишний раз сержанта в его виновности.

– Позвольте мне, Лэкан, выразить свое удивление по поводу того, что вы делаете все возможное для защиты человека, который, возможно, убил вашу дочь!

Томас оттолкнул от себя чашку.

– А мне, сержант, позвольте заметить, что с большим сожалением, как человек, давно вас знающий, я вынужден констатировать, что преждевременная старость уже успела размягчить ваши мозги!

– Должен вам напомнить, Лэкан, что я нахожусь при исполнении служебных обязанностей!

– А я, Коппин, напоминаю вам, что вы находитесь в моем доме, где никто не смеет приказывать, пока я еще жив!

– А что, если я вас задержу за создание помех следствию?

Томас улыбнулся и посмотрел на сыновей:

– Думаю, вам придется трудно… и больно!

Хотя перспектива долгого пребывания в больнице не воодушевляла Саймуса, он встал со стула, на который сел без приглашения, поскольку, кроме долга, для него ничего не существовало. Поглядывая краем глаза на Шона и Кевина, он уже было открыл рот, чтобы объявить Томасу о том, что он должен следовать за ним во имя закона, как тут вмешалась Мив:

– Не смешите людей, Саймус! А вам, Томас, должно быть стыдно за то, что вы так обращаетесь со старым другом!

Коппин присел на стул. Томас не сдавался:

– По какому праву вы повышаете голос, Мив? И кто вам позволил вмешиваться в разговор?

К большому удивлению мужа и сыновей тихая Мив не успокоилась.

– Вы еще спрашиваете, по какому праву я говорю в своем доме, у своего очага? Да вы, случайно, не сошли с ума, Томас Лэкан? Или вы думаете, что мы все еще живем в Средневековье? По какому праву я говорю? По праву женщины, родившей вам сыновей, каких не всякая в Бойле способна была бы произвести на свет! Эги сыновья в старости прокормят вас, Томас Лэкан! И эти сыновья однажды поймут, что вы не имели права так обращаться с их матерью!

Сержант вновь увидел прежнюю Мив в этой отяжелевшей, возмущенной женщине, и, вспомнив о Норе, он подумал, что женщины в Бойле были намного лучше мужчин. Не дав мужу ответить, миссис Лэкан обернулась к полисмену.

– А о вас, Саймус, я бы никогда не подумала, что вы позволите так себя одурачить! Я считала вас одним из самых умных людей во всем графстве! Неужели вы думаете, что если бы мы хоть на секунду заподозрили Игэна в убийстве дочери, то позволили бы ему ступить на порог нашего дома? Могли бы позволить Кэт говорить с ним? Неужели вы считаете нас дикарями, Саймус Коппин?

– Мне кажется, Мив, вы не могли располагать всеми данными, чтобы составить верное мнение?

– Нам наплевать на ваши данные, если они бросают хоть тень подозрения на Игэна!

– Послушайте меня, Лэканы, и постарайтесь понять, что не все можно решить при помощи кулаков! Хоть вам так и не кажется, по сам я симпатизирую Игэну, прежде всего потому, что он племянник человека, которого я очень уважаю, затем потому, что его воспитала женщина, которой я восхищаюсь, и, наконец, потому, что мне будет очень жаль, если такой отличный парень, как он, проведет в тюрьме всю свою жизнь. Только это все чувства, а правосудию нет дела до чувств. Оно требует доказательств и, кроме доказательств, ничего другого не признает. Итак, против Игэна сейчас все, и Нора Нивз, задав взбучку Этни О'Брайен, этим еще не лишила силы ее показаний, указывающих на виновность Игэна!

С тех пор, как пришел полисмен, Шон впервые проявил заинтересованность.

– Настоящую взбучку, сержант?

– Кажется…

Тот тряхнул головой и заявил:

– Тетя Нора – замечательный человек!

Коппин, которому не правилось, если кто-то другой восхищался Норой, поскорее вернул разговор к убийству и его последствиям.

– Не думаю, Томас, что вы верно поступаете, пытаясь защитить О'Мирея без доказательств… Наоборот, этим вы скорее наносите ему еще больший вред… Вот и доктор Дулинг…

Он рассказал им о хитрости умирающего доктора и о том, как ему удалось втянуть в свою игру отца О'Донахью и заставить того, при помощи Норы, служить своему замыслу. Они внимательно его выслушали, а после этого Мив расплакалась, и Томас, незаметно вытерев слезу, поднялся и сказал:

– Таких людей, как Оуэн Дулинг, больше нет! Да отведет ему Господь в раю место, которое он заслужил!

Они единогласно повторили:

– Аминь!

Не вдаваясь в подробности, каким образом грешник может заслужить место в раю тем, что одурачил священника, сержант обратил внимание на допущенную доктором Дулингом по отношению к нему тактическую ошибку и на то, как она усилила его подозрения. Тем не менее, Томас Лэкан продолжал упорствовать.

– Итак, Коппин, вы считаете, что не только Игэн мог превратиться в убийцу, но еще и доктор Дулинг и моя сестра Нора могли бы разделить ответственность за совершенное им преступление, назвав себя его соучастниками? Может, мне стоит вам напомнить, что моя бывшая дочь была ее племянницей?

Прежде, чем полисмен успел ответить, Мив добавила резким тоном:

– Что с вами могло случиться, Саймус? Чтобы такой умный человек вдруг стал таким дураком…

Сержант грубо выругался, поднялся и заявил, что ему надоело терпеть, как его то одни, то другие обзывают дураком, и что дурак он или нет, а все же сумеет показать, на что способен, всем тем, кто не собирается считаться с законом! Он арестует Игэна О'Мирея и отправит в тюрьму! И если потребуется, он засадит под замок всех тех, кто становится на сторону человека, подозреваемого в совершении убийства!

Мив Лэкан вздохнула:

– Вам бы следовало ставить себе клизмы в межсезонье, Саймус!

Сержант был очень стыдлив и не мог допустить, чтобы о таких вещах говорили при всех.

Он грубо ответил:

– А вы – беспардонная и бесстыжая женщина, миссис Лэкан!

Не успел он еще окончить фразу, как великолепным правым, способным восхитить такого большого знатока этого искусства, как Саймус Коппин, если бы он сам не стал жертвой этого удара, Томас Лэкан отправил его за порог. А Кевин, перед этим успев добежать до двери, открыл ее перед ним. Саймусу показалось, будто, улетая от каких-то расплывчатых силуэтов, он, словно волчок, несколько раз крутонулся, потом услышал какой-то возглас, наткнулся на что-то мягкое и лишь затем утратил всякое ощущение действительности.

Шон подошел к отцу и пожал ему руку:

– Вы были великолепны, отец!

Супруги Стоквеллы, которые по-соседски направлялись в это время к Лэканам в гости, неподвижно застыли на месте при виде этой странной сцены. Будучи крепким человеком, Саймус Коппин быстро пришел в себя. Поначалу ему было очень трудно собраться с мыслями, и он не понимал, почему Стоквеллы разглядывают его, как какого-то диковинного зверя. Затем к нему постепенно возвратилась память, и он рявкнул на них:

– Чего уставились! А вы, Лэкан, черт вас возьми! Вы арестованы!

В этот момент раздался нежный голосок:

– Вы не могли бы встать, сержант? Знаете, вы очень тяжелый!

Полисмен только тогда понял, что лежал поверх бедной Кэт Лэкан, покрасневшее лицо которой свидетельствовало о крайнем смущении от такого положения и одновременно о том, что она вот-вот задохнется. Чтобы еще больше загнать Коппина в угол, негодяй Томас вместе с сыновьями подошел к нему поближе и обратился к Стоквеллам:

– Видели, как эта скотина Саймус обращается с девушкой, почти ребенком?

Стоквеллы, обрадованные тем, что смогут обязать соседа к ответной услуге, стали выражать негодование по поводу поведения Коппина. Томас лукаво добавил:

– Не знаю, возможно, мне придется вас заставить просить руки Кэт, которую вы публично скомпрометировали!

Сержант вскочил и потряс кулаком в сторону Лэканов.

– Вы!… Ах вы!…

Но он вовремя понял, что действительно попал в щекотливую ситуацию, которой такие безнравственные люди, как эти проклятые Лэканы, не замедлят воспользоваться. Чтобы дать себе время на размышления, он стал старательно стряхивать с кителя пыль, а затем, взяв Кэт под руку, вернулся на ферму Лэканов. Стоквеллы поняли, что пришли не вовремя и вернулись обратно.

Лэканов не очень заботили последствия стычки, так как им хорошо была известна отходчивость Коппина. Когда дверь за ними закрылась и в комнате наступило глубокое молчание, Саймус неожиданно резко скомандовал:

– А теперь, все садитесь!

Они подчинились. Сержант отпустил руку Кэт.

– Садись и ты, малышка. Тебе не очень больно?

– Нет, мистер Коппин.

Полисмен посмотрел Томасу в глаза.

– Для своего возраста у вас еще крепкий удар!

– Я… Я прошу… меня извинить… Когда вы сказали Мив такое, то я…

– Признаю, что был с вами невежлив, миссис Лэкан, и прошу прощения…

– И я у вас, Саймус…

– В таком случае, может нам лучше объединиться вместо того, чтобы ссориться?

Кевин спросил:

– Чтобы схватить Игэна?

– Если он действительно виновен, то да. А, если нет, то чтобы вместе попробовать помочь ему выбраться из этого дела… Кажется, вы только что были вместе с ним, Кэт?

– Да.

– Куда вы ходили?

– Я проводила его до дома.

– Зачем?

– Я боялась, что по пути ему могут встретиться люди, которые будут говорить разные гадости…

– О'Мирей способен за себя постоять!

– Этого мне и не хотелось, мистер Коппин… Игэну нужен покой, пока вы не поймаете убийцу.

После короткой минуты молчания Саймус признал справедливость ее слов:

– Томас, а ведь у вашей дочери мозгов больше, чем у нас всех! Вам, случайно, никто не встречался из недоброжелателей О'Мирея?

– Нет, но мы видели одного из них издалека.

– То есть?

– Мы едва не столкнулись с Кристи Лисгулдом. Он шел впереди нас. К счастью для пего, он зашел в "Лебедя с короной".

– Этого не может быть! Лисгулда нет в Бойле. Почему вы решили, что это был он?

– Его узнал Игэн, а не я. Кажется, по пиджаку: он у него очень приметный.

– Верно. Ладно, пойду скажу пару слов Лисгулду. Мне не хотелось бы, чтобы он оставался здесь, пока эта история не прояснилась… Не хотелось бы, чтобы подозреваемые прикончили друг друга.

После ухода сержанта, Томас Лэкан подвел итоги:

– Этот Саймус – неплохой человек… И все же он сильно сдал. Раньше он лучше держал удары… Вы видели, как он вылетел отсюда?

Шон высказал свое непредвзятое мнение:

– Вы застигли его врасплох, отец. Он не был готов к нападению.

– Вы неправы, сын. Полисмен должен всегда быть ко всему готов. Ведь с вами бы такого никогда не могло случиться, верно Шон?

– Конечно, нет, отец.

Едва он успел произнести последнее слово, как отец опять ударил с правой, но Шон был к этому готов. Он легко уклонился от удара и ответил боковым левым, от которого Томас вместе со стулом едва не свалился в огонь. Все сразу же замолчали, ожидая, что сделает отец. Томас поднялся, секунду постоял и спросил у жены:

– Вам не кажется, Мив, что дети перестали уважать своего старого отца?

ГЛАВА 5

Саймус Коппин чувствовал непреодолимое желание отыграться на ком-то или на чем-то за те унижения, которые ему пришлось пережить за последние несколько часов. Кому-то придется за все это заплатить. Этот Лисгулд, который посмел не сдержать данного слова, узнает, чего это будет ему стоить! Охваченный яростью, сержант направился прямо в "Лебедя с короной", где в это время Лэннокс Кейредис медленно протирал стаканы, размышляя о все сильнее донимавшем его циррозе – результат его профессии. Приход полисмена не очень его обрадовал. Давняя неприязнь не позволяла ему доверять представителям закона.

– Привет, сержант! Налить вам стаканчик?

– Нет. К вам заходил Крис Лисгулд где-то с полчаса назад?

– Лисгулд? Кажется, вы ошибаетесь, сержант.

– Перестаньте, Кейредис! У меня сейчас такое настроение, что мне не до шуток, предупреждаю вас! Один человек, которому я полностью доверяю, видел, как сюда входил Лисгулд менее часа назад!

– Этого не может быть, сержант! Я не ВИДЕЛ Лисгулда с того дня, как он подрался здесь с доктором О'Миреем.

Похоже, бармен был совершенно откровенен.

– Послушайте, Леннокс, мой информатор не мог ошибиться! Он в точности описал мне пиджак, который носит Лисгулд!

Лицо Леннокса прояснилось.

– А, так вот в чем дело!… Понял!… Ваш информатор видел пиджак, а не Лисгулда!

– Что это значит?

– Что Фокси Питерс носит такой же пиджак, как и Лисгулд!

– Фокси?… Но где и на что он мог его купить?

– Где? Точно не знаю, сержант, но похоже – где-то в Слайго, там и Лисгулд купил свой. На что? У него полные карманы денег.

– Не может быть?

– Может!

– А он не говорил вам, откуда у него деньги?

– Я пробовал было его об этом спросить, но он отправил меня подальше.

– Надеюсь, что со мной он не станет упрямиться и будет поразговорчивее. Где сейчас этот Фокси?

– Кажется, он снимает комнату у мамаши Свинберн, на Сент-Пэтрик Лэйн. Но, по-моему, у вас больше шансов встретить его в одном из баров, которые он, похоже, собирался обойти все, без исключения.

Узнав, что ему предстояла подобная задача, Саймус вздохнул, и, пожалев его, Леннокс пришел на помощь.

– На вашем месте я бы зашел сначала в "Яблоко и виноград", а потом обошел бы "Поющую свинью", "Серебряную узду", "Свистящий кнут" и "Зеленую лошадь", а после этого направил бы свои поиски в обратном направлении. Черт возьми, если он вам не встретится, когда вы будете идти туда или обратно!

Саймусу очень хотелось узнать, откуда у такого голодранца, как Фокси Питерс, взялись полные карманы денег и почему он решил израсходовать немалую долю из внезапно свалившегося на него состояния на покупку такого же эксцентричного пиджака, как у Криса Лисгулда. Но сержант напрасно искал Фокси почти целых полдня, ему так и не удалось переговорить с ним. Эта лиса успела улизнуть в какую-то нору. Такой оборот дела вовсе не способствовал улучшению настроения Саймуса, и, когда он вошел в кабинет комиссара, тот удивился его усталому выражению лица.

– Сначала выпейте виски, Саймус, а потом мне расскажите…

Коппин выпил два стакана виски и лишь после этого принялся рассказывать о своих приключениях. Выслушав его, О'Хегэн заключил:

– Если бы не эта странная история с Фокси Питерсом, я готов был бы поспорить о виновности О'Мирея. С одной стороны, старина, меня это устраивает: мне хотелось бы позволить Дулингу отойти с миром.

Комиссар также посмеялся хитрости умирающего.

– Следует признать, что он выиграл последний раунд в матче, который длится у него со святым отцом вот уже тридцать лет! Идите отдыхайте, Саймус, сейчас вам это необходимо. И позабудьте о Петси Лэкан до девяти часов завтрашнего утра. Это приказ!

Саймус с удовольствием исполнил бы приказ своего шефа, но в пять часов утра его вытащили из постели и рассказали, что при выезде из Бойля, на пути к Слайго, был обнаружен труп Фокси Питерса. События начинали разворачиваться с возрастающей быстротой. Саймус тут же решил, что Фокси погиб из-за того, что вчера он проявил к нему интерес. Пока еще причины убийства Питерса были ему неясны, но он был убежден, что, так или иначе, приближается к разгадке обстоятельств смерти Петси Лэкан.

* * *

Сержант осмотрел жалкие останки Фокси Питерса. Печальный конец невеселой жизни. Карманы его были пусты, и на нем больше не было нового пиджака в клетку. Вскоре к сержанту присоединился О'Хегэн.

– Ну что, Саймус, похоже, все преступники нашего графства сговорились между собой в том, чтобы не дать нам поспать? Кажется, они хотят взять нас измором! Вы уже вызвали врача?

– Которого?

– Ваша правда…

– Пойду схожу за О'Миреем.

Не дожидаясь ответа, сержант вскочил в машину и помчался к дому Оуэна Дулинга. К его превеликому удивлению, несмотря на столь ранний час, Нора почти сразу открыла ему дверь и была полностью одета, словно и не ложилась спать. Он уже было собрался спросить ее о причине ее бессонницы, как вдруг заметил, что глаза ее сильно покраснели. Он все понял.

– Оуэн?…

Она склонила голову и разбитым голосом прошептала:

– Еще и часа не прошло… Мы как раз только что его переодели. Игэн сейчас у пего. Он не выходил оттуда со вчерашнего вечера.

Саймус был рад, что получил нужные ему сведения, не задавая вопросов. Он вошел в комнату покойного. Лежа на кровати со сложенными на груди руками, доктор Дулинг, казалось, улыбался, словно только что проделал последнюю шутку со своими друзьями. У его изголовья беззвучно плакал доктор О'Мирей. Полисмен подошел и осторожно положил ему руку на плечо:

– Извините, доктор, но вы нам нужны… На дороге лежит еще один покойник.

* * *

В жалкой комнатушке, которую снимал Фокси Питерс, не нашлось следов ни от его денег, ни от клетчатого пиджака. Тело Фокси отнесли в один полупустой дом, который, в случае необходимости, служил моргом. О'Мирей установил, что смерть наступила от ударов ножом приблизительно в два или три часа ночи.

Не говоря, зачем ему это понадобилось, Саймус попросил у комиссара О'Хегэна разрешения съездить в Слайго. Прибыв в соседний город, сержант направился в полицейский участок и расспросил коллег, где он мог бы купить себе пиджак, описание которого весьма позабавило его собеседников. Один из них пошутил:

– Надеюсь, он вам нужен не для того, чтобы за кем-то следить, сержант? В такой одежде вас заметят еще издалека!

Благодаря этому замечанию незнакомого коллеги, сержанту стало ясно, кто убил Петси Лэкан. Ему оставалось это лишь доказать.

Владелец магазина, оказавшегося в городе единственным, торговавшим такими пиджаками, очень любезно принял полисмена. Не без гордости он заявил, что в моде придерживается авангардного направления и пока что продал лишь два таких пиджака разных размеров одному заезжему покупателю. Он считал его заезжим потому, что до этого никогда не встречал его в городе, и еще потому, что у того был акцент. Саймус описал ему того, кого он подозревал, и хозяин магазина рассмеялся:

– А, так я вижу, вы хорошо знаете этого джентльмена?

Вернувшись в Бойль, сержант вошел в первую же попавшуюся ему по пути телефонную кабину и позвонил О'Хегэну:

– Все в порядке, Майк! Я уже знаю имя убийцы, но пока что мы еще не можем его арестовать… Иду собирать улики. Буду держать вас в курсе дел. Майк, пожалуйста, никуда не выходите из кабинета до того, как мы с вами увидимся.

– Хорошо, Саймус, жду вас.

Коппин принялся опять обходить бары, в которых он бывал вчера, разыскивая Питерса. В каждом из них он расспрашивал владельца о том, какой была реакция Питерса на сообщение о том, что им интересуется полиция. Необходимые ему сведения он получил в "Серебряной узде". Как только Фокси узнал, что его разыскивает сержант, он поспешил к телефону и попросил связать его с одним номером. Даже не открывая телефонной книги, сержант догадался,что это за номер.

В тот же вечер Саймус Коппин и Майк О'Хегэн сидели и мирно беседовали в кабинете комиссара, стараясь ничем не выдать все больше охватывавшего их нетерпения.

– Устали, Саймус?

– Не очень… Перед тем, как прийти сюда, Майк, я заходил на ферму Лэканов… Я должен был им сказать, что ошибался насчет О'Мирея… И сообщить им о смерти старого дока… Я еще сказал Кэт, что ее тетушка была бы рада, если бы она находилась рядом с ней в такой момент…

– Саймус… Вы имеете в виду миссис Нивз?

– Конечно, а кого же еще, Майк?

Около семи вечера в дверь кабинета постучались. Друзья обменялись быстрым взглядом, и О'Хегэн сказал:

– Входите… Здравствуйте, Лисгулд…

Тот вошел и поздоровался с комиссаром и сержантом.

– Я спешил, как только мог… Случилось что-нибудь серьезное?

– Очень серьезное.

– Вот как?

– Нам стало известно, кто убил Петси Лэкан.

– В самом деле?

– В самом деле!

– Вы очень любезны, если решили первому или почти первому сказать об этом мне.

Коппин ласково заметил:

– Вы нам льстите, Лисгулд. Ведь вы это знали задолго до нас.

– Я? Откуда?

– Да ведь это вы сами убили Петси Лэкан.

Крис вскочил с места.

– Что это вы говорите? Вы что, с ума сошли?

– Ее убили вы, Лисгулд! Когда так тщательно готовится убийство, не стоит доверять своих планов какому-то Фокси Питерсу, который за несколько шиллингов и мать родную готов продать… Его вы тоже убили, но было слишком поздно!

– Клянусь вам, вы сошли с ума! Я не знаю никакого Питерса!

– А вот он, узнав вчера, что я его разыскиваю, сразу же позвонил именно вам. У нас есть справка с почты. А знаете, что направило меня по верному следу, Лисгулд? Одна фраза моего коллеги из Слайго по поводу вашего нового пиджака в клетку. Он сказал мне, что если кому-то нужно быть на виду, именно такой пиджак и стоит носить.

– Ничего не могу понять в ваших сказках!

– Я попался на вашу удочку, Лисгулд. Мне казалось, что человек, вынашивающий план убийства, не станет надевать такой заметный пиджак. А вам как раз требовалось, чтобы вас видели издалека…

– Это еще зачем?

– Потому, что такой пиджак привлекает больше внимания, чем тот, кто его носит, особенно, если его видят издалека, как видел на матче я, и, видя ваш пиджак, был полностью уверен, что вижу вас. Вы сидели среди болельщиков боксера из Слайго. Я подумал, что это из-за враждебного отношения к жителям Бойля. А речь шла просто-напросто о том, чтобы находиться среди незнакомых людей, которые не могли вас узнать и не могли знать Фокси, который во время матча подменил вас, пока вы уходили, чтобы убить Петси.

На лбу у Кристи Лисгулда заблестели капельки пота. Как загнанный зверь, он оглядывался по сторонам. Но все еще пробовал защищаться.

– Зачем мне было убивать Петси?

– Вы знали, что она собиралась уйти от вас… И тогда вы приготовили ей ловушку. Вы застали ее в тот момент, когда она заканчивала собирать вещи. Естественно, у вас произошла ссора, и вы задушили ее ее же платком, которого мы не нашли на месте… Падая, она виском ударилась о медную шишечку на спинке кровати. После этого у вас хватило духу, чтобы раздеть ее, уложить в постель, разложить по местам все вещи и вернуться на матч, где вы опять заменили Фокси. Да, Лисгулд, вам не повезло с сообщником! Даже он не доверял вам и оставил Сэму О'Тулу записку, которую тот должен был передать мне в "Серебряной узде" на случай, если с ним что-нибудь произойдет… Сэм исполнил последнюю просьбу покойного.

Когда зазвонил телефон, Саймус Коппин испытал огромное облегчение. Трубку снял О'Хегэн и сразу же передал ее сержанту:

– Это вас, Коппин.

– Алло?… Да… Это вы, Билл?… Ну что там?… Вы их нашли? Оба?… Отлично, можете возвращаться и захватите их с собой. До скорого, старина.

Ничего больше не говоря, Саймус повесил трубку и неожиданно резко повернулся к Лисгулду.

– Я вытащил вас из дома, Крис, для того, чтобы за это время произвести у вас обыск. Там наши люди нашли оба пиджака…

– Этого не может быть! Вы не могли найти пиджака Питерса, потому что…

Он застыл на месте, поняв, что сам себя выдал. Сержант спокойно докончил за него незавершенную фразу:

– … Потому, что вы его уничтожили? Ну вот вы и сознались, Лисгулд! Дело сделано!

Комиссар О'Хегэн встал и торжественным голосом произнес:

– Кристи Лисгулд, вы арестованы за убийство Патриции Лэкан и Сэма Питерса по кличке Фокси!

Лисгулд быстро выхватил из кармана револьвер.

– Того, кто двинется с места, я застрелю первым… Ладно, я действительно задушил эту шлюху, чтобы она поняла, что надо мной не смеются, и еще до того, как вы меня возьмете, я прикончу О'Мирея!

– Не торопитесь, Лисгулд!

У сержанта в руке тоже был револьвер и, качнувшись от пули, которая попала ему в плечо, Саймус быстро выстрелил в ответ. Прошитый тремя пулями, одна из которых, похоже, угодила ему прямо в сердце, Лисгулд уткнулся носом в пол.

После того, как труп убийцы убрали, а сержанта наскоро перевязали перед отправкой в больницу, О'Хегэн спросил своего друга:

– Вы вооружились потому, что догадывались о его реакции?

– Я думал, что так все и будет.

– Вы рисковали жизнью, Саймус.

– Я мог стрелять только обороняясь, Майк.

– Похоже, вы очень хотели его убить, а?

– Да.

– Но почему?

– Мне было очень жаль малышку Петси, Майк.

– И, естественно, этот мерзавец Фокси не оставлял никакой записки?

– Естественно, нет.

В больничной палате, после того, как у него из плеча вынули засевшую там пулю, Саймус Коппин чувствовал себя героем. Первым, кто навестил его, был отец О'Донахью, который сообщил о том, что в доме доктора О'Мирея все в порядке и туда, под предлогом помощи тете, заходит каждый день Кэт, которая особенно долго остается там по пятницам, потому что несчастная женщина все хуже переносит неизбежный приход этого дня недели.

– Если хотите знать мое мнение, Саймус, Нора Нивз – прекрасная женщина, и если бы ей удалось найти себе спутника, чтобы достойно дожить оставшиеся годы, она смогла бы позабыть о пятницах… Что вы об этом думаете, Саймус?

– Вполне с вами согласен, святой отец.

– Могу ли я передать это ей?

– Если считаете, что это будет ей приятно.

– Уверен в этом.

Улыбаясь, святой отец потирал руки, и сержант не удержался от вопроса:

– Почему вы так стараетесь женить всех лучших друзей, святой отец?

Священник хитро подмигнул:

– Может быть, для того, чтобы еще раз доказать себе великую милость Господа нашего, служа которому я дал обет целибата[3]!

Примечания

1

Суперинтендант – у протестантов духовное лицо стоящее во главе церковного округа (Прим ред.)

2

Меласса – вид патоки (Прим. ред.)

3

Целибат – обязательное безбрачие католического духовенства (Прим. ред.)

Content

Шарль Эксбрайя
Раны и шишки

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

Примечания