Анатолий Спесивцев

«Черный археолог» из будущего

Дикое Поле

Посвящаю эту книгу любимой жене Леночке, без которой ее не было бы.

Хочу поблагодарить:

Макаровского Николая Александровича, уж не помню после которой по счету рюмки коньяка уговорившего меня взяться за этот роман.

Сочинителей Владимира Коваленко и Александра Романова, чье внимание к моему пишущемуся произведению мне льстило и поддерживало решимость продолжать труд.

Многочисленных читателей форума «В Вихре Времен» и сайта Самиздат, чьи советы, указания на ошибки и интерес к моему творчеству мне очень помогли.

Особенно хочу выразить признательность четверым читателям с форума «В Вихре Времен», помогшим выловить в романе опечатки и ошибки:

Сергею Акимову,

Игорю Гуртовому,

Александру Иванову

Михаилу Федотову.

Авторское вступление

Решился на написание альтернативки и вынужден начинать с предупреждений:

1. Ни в коем разе не считаю себя ни украино-, ни русофобом. Если кому чего померещится, это его проблемы.

2. Ни в коем разе не считаю себя антисемитом.

3. С произведением уважаемого Сварги мой опус роднит сугубо точка бифуркации. Причем только место – он начал свой тайм-лайн от 1641 года.

4. В связи с частым и не всегда добрым поминанием одним из героев современных писателей и их произведений спешу предупредить, что буду вставлять только тех сочинителей, которые пишут интересные для меня вещи. А если Аркадий и помянет кого злым и вовсе не тихим словом, уж простите беднягу. Для него воспоминания об этих романах, их героях и комментариях к ним стали спасительной тропинкой, уводящей от безумия и дающей возможность проведения реформ. Где бы ему еще взять многочисленные и разнообразные знания?

В книге упомянуты, среди прочих, авторы или их герои:

Горелик Е. Тетралогия о нашей современнице Галке, ставшей пиратской адмиральшей в Карибском море XVII века;

Дойников Г. Цикл «Варяг» о попаданцах во времена Русско-японской войны;

Коваленко В. Автор цикла о Немайн, нашем современнике, попавшем в эльфийское тело в исторический VII век Уэльса, и романа об альтернативном восемнадцатом веке «Крылья империи». Ему же принадлежит «Иберийская рысь», роман о Карибском море XVII века;

Конюшевский В. Тетралогия о бравом Лисове, перевернувшем ход Второй мировой войны;

Махров А., Орлов Б. Цикл «Господа из завтра», где наши современники, вселившись в исторических личностей XIX века, меняют историю в пользу России;

Хван Д. Цикл о наших современниках, попавших в Сибирь XVII века;

Романов А. «Человек с мешком».

Пролог

Кабинет в офисе одного из крупнейших банков Днепропетровска.

23 марта 2009 года от Р. Х., 11.34

– …Таким образом, создастся впечатление, что крайне непрофессионально задуманное покушение удалось чисто случайно, из-за невероятного выверта судьбы.

– А эта группировка… М-м-м… Она точно подходит для такого дела? Вы абсолютно уверены? Ведь последствия…

– О да! Совершенные отморозки. Знающие, впрочем, свое место, иначе их давно бы зачистили. Но они успели натворить столько, что все посчитают инцидент делом их рук. Тем более только они до сих пор пользуются оружием времен Второй мировой. Все остальные давным-давно вооружились чем-то посовременнее. А у этих идиотов, представьте, даже гранаты, выкопанные под Войсковом, иногда идут в дело.

– Самоубийцы. Странно, что их не списали в расход. Группировка небольшая?

– Совсем небольшая. Но в том поселке нет ничего, что могло бы привлечь стоящих людей.

– Не было ничего.

– Что? Ах, простите, не было до последнего времени ничего стоящего. Вот им и позволяли там резвиться. А теперь там кое-что скоро появится, и их интересы придут в противоречие…

– Неужели они настолько отморозки? С трудом верится: это дерьмо в городе пустили на мясо еще в девяностых.

– То в городе. Нет, не думаю, что они в действительности решились бы. Поорали бы спьяну, погрозились бы показать кузькину мать и успокоились бы. Но после происшествия, да с такими следами…

– Не слишком ли много следов, не подозрительно ли, что все следы ведут именно к ним?

– Нет. На редкость неинтеллектуальная публика там подобралась. Думать они не умеют, да и не хотят.

– Но ты сам сказал, что они знают свое место. Следовательно, хоть одна извилина на всех там имеется.

– Нет-нет. Осторожность у таких идет не от ума, а от инстинкта самосохранения.

– Оружие, надеюсь, выведет куда нужно?

– Обязательно выведет. На эту самую группировку. Его привезет прямо к месту преступления один из их поставщиков. Стволы, естественно, мы используем свои. Сам он, правда, в группировку не входит, но их тесные отношения ни для кого не секрет. Он давно черной археологией балуется, раскопанное реализует. Боеспособное оружие продает им. С существенной скидкой, за покровительство. Ему обещан очень жирный куш за своевременную доставку стволов и патронов. Патронов, естественно, не из раскопок – я знаю, у него есть знакомый, способный украсть ящик-другой. Будет на процессе важным свидетелем.

– Этот черный археолог, он не успеет?…

– Нет, конечно. Будет одним из двух бандитов, убитых мужественной, но неудачливой охраной. Вместе с помощником пахана. Еще один уже лежит под кайфом в укромном месте. Он достанется охране живым. Все равно рассказать что-нибудь связное или хотя бы вспомнить последние сутки он не сможет, даже если будет очень стараться.

– Ну… вроде бы… но что-то меня продолжает беспокоить. Какое-то нехорошее предчувствие.

– Не беспокойтесь. Все под контролем, никаких сбоев не предвидится. Да их просто не может быть!

* * *

В городе надо было быть к четырем, на дорогу требовалось не более часа, если, конечно, охранники высокопоставленного визитера не перекроют весь Днепр, а не только центр. Что крайне маловероятно. Не то сейчас положение у этой крякозябры, чтоб вытворять подобное. А соваться с ТАКИМ грузом к зданию облсовета Аркадий не собирался.

«По уму надо бы на всякий случай подъехать к месту встречи пораньше. Но не хочется. Уж если быть честным с самим собой, на эту встречу не хочется ехать совсем. Сколько бы за товар ни обещали. Чуе серденько, дело пахнет керосином».

Однако хочешь не хочешь, а если нарушишь контракт в таком деле, платить придется собственной головой, Аркадий это понимал и увиливать не собирался.

«Но можно же провести время до передачи груза в свое удовольствие? Возражений не слышно. Значит, можно. Благо тут невдалеке курганчик подозрительный есть. Как бы не скифских времен… Вот его разведаем».

Аркадий, мучимый плохими предчувствиями, даже забыл, что ранее этот самый курган вызывал у него сильнейшее отторжение. И он еще в прошлом году решил для себя, что его трогать не стоит.

«Видно, в нем шаман какой-то захоронен. С таким связываться – себе дороже. И Шилов об этом писал, в «Путях Ариев». Про раскопки могилы Тимура сразу вспоминается…» – тогда подумал он и от мыслей о раскопках отступился. Но тревога от предстоящей встречи по передаче товара напрочь выбила это благоразумное решение из его головы. Вылез из машины, достал из багажника миноискатель, лопату и сумку с товаром – береженого Бог бережет. Характерно, что о бессмысленности миноискателя при раскопках кургана он почему-то не подумал. На глубоко закопанный металл этот прибор сработать не может. Пока возился в багажнике, сначала легкий, потом окрепший ветерок вызвал озноб. Щегольскую курточку пачкать на раскопках не хотелось. Нацепил, не застегивая, потрепанный полушубок, валявшийся в багажнике. «Пар костей не ломит!» – и двинулся, без всяких предчувствий, к недалекому курганчику. Совсем неброскому, оплывшему, метра полтора высотой.

Кряхтя – невеликое удовольствие тягать на плече тяжеленную сумку, – забрался на вершину. Сбросил громко звякнувшую сумку на землю, включил миноискатель. Прибор, опровергая здравый смысл, сразу запищал, будто обнаружил копию саркофага Тутанхамона. Аркадий – и куда только плохое настроение делось! – с азартом и самыми радужными надеждами копнул середину холмика.

С ясного неба грянул гром, глаза ослепила вспышка, и он потерял сознание.

Кабинет в офисе одного из крупнейших банков Днепропетровска.

23 марта 2009 года от Р.Х., 17.00

– …Вы хоть понимаете, КАК вы меня подставили?!! Зимой президентские выборы! Вы хотите, чтобы ЭТИ снова пришли к власти и начали всех нас трусить?… Ваш хваленый археолог, – последнее слово было произнесено с убийственно ядовитой иронией, – попросту не приехал! Отморозков перебила охрана, менты уже нарыли что-то весьма для нас неприятное, объект жив-здоров, а Она, – тычок пальцем в потолок, – крайне недовольна! Я подчеркиваю – крайне! Вы понимаете, что это означает для нас с вами лично? Ментов я заткну, не проблема, а вот как быть со всеми остальными? Нами недовольна Она, и объект уже стукнул своему кандидату!.. Бл…ь… Заткнись, ты, урод безмозглый! Сам знаю – пора активировать некоторые счета за бугром…

Рим, палаццо Барберини,

17 февраля 1637 года от Р.Х.

– …И еще его святейшество выразил свое опасение новым усилением позиций империи.[1] До него дошли сведения из Польши, что несколько магнатов уже выразили желание прийти на помощь католическим войскам в борьбе с еретиками. Он считает, что это может вызвать нежелательный для нас поворот дела. Тяжелая польская конница крайне опасна на поле боя, протестанты могут не выдержать ее ударов. Он выразил уверенность, что мы – слышишь, сын мой Петр – мы не допустим такого. После гибели северного богатыря их позиции и без того ослабли.[2]

– Но, монсеньор, что мы можем сделать в этой далекой стране?

– Католической стране. Или ты сомневаешься во власти папы над католиками, дарованной ему Богом?

– О нет, нет! Но беда в том, что куда более сильные позиции, чем Ватикан, там занимают иезуиты. Вы же знаете, что наша власть над ними условна, они действуют в интересах Габсбургов.

– Да, воистину эти проклятые интриганы – наказание нам за наши грехи. Но его святейшество выразился ясно и предельно четко: империя не должна получить подкрепления из Польши! Наше дело, как это воплотить в жизнь.

– Однако после… хм… подозрительно скоропостижной смерти не болевшего Сикста V[3] идти на прямой конфликт с этими змеями подколодными… не хочется. Или его святейшество?…

– Его святейшество не сошел с ума. Никаких столкновений с иезуитами или их хозяевами. Впрочем, там теперь черт ногу сломит, выясняя, кто хозяин, а кто слуга. И так ему, нечистому, и надо! Но указание его святейшества должно быть выполнено!

– Ума не приложу, как можно это сделать.

– Не кокетничай! Тебя для этого держат здесь, осыпая милостями на мой взгляд, не всегда заслуженными. По части интриг ты иезуитам не уступишь. Вот и придумай что-нибудь! За что мы тебе такие деньги платим, награды выдаем? Или ты уже считаешь, что получаешь недостаточно? – в голосе кардинала прорезалась сталь. Та самая, из которой делают очень острые смертоубийственные предметы, наподобие кинжала убийцы или топора палача.

– О нет-нет! Я доволен получаемой платой и счастлив служить престолу и семье Барберини! – голос заметно старшего, чем собеседник, сынка, звучал предельно искренне.

– Тогда шевели мозгами и не трепли попусту языком.

– Слушаюсь, монсеньор. Мне тут подумалось: раз мы не можем из-за иезуитов впрямую воздействовать на тех полных греховной гордыни магнатов, может, нам их и использовать?

– Не понял, кого их, иезуитов или панов?

– И тех, и других.

– И как мы это сделаем?

– Иезуиты полны похвального стремления нести свет истинной веры в заблудшие, не освещенные ею души. А в Польше большая часть населения по-прежнему придерживается схизматических заблуждений. Прямое указание об усилении борьбы со схизматиками они примут к исполнению. Даже если оно будет исходить из Ватикана.

Кардинал Барберини, молодой вельможа, блиставший шелками и парчой одежды, золотом и драгоценными камнями креста и украшений, задумался. Окинул невидящим взглядом собственный роскошный кабинет, потом совсем закрыл глаза. Через несколько мгновений стал внимательно рассматривать собеседника, невысокого, полного мужчину средних лет в скромной коричневой сутане. Некрасивое, совсем не аристократическое лицо которого было полно почтения к нему, родственнику папы.

– Ну и что ж? Нам-то какая от этого выгода?

– О! Но, воплощая это вполне богоугодное указание в жизнь, они еще сильнее надавят на схизматиков, без того крайне недовольных попытками их приобщения к истинной вере. Учитывая, что своих войск у иезуитов нет, они привлекут для репрессий против непокорных отряды магнатов. Которые сейчас собираются воевать со шведами, подстрекаемые теми же иезуитами.

– Много ли надо войск для наказания крестьянского быдла?

– Если у крестьян есть оружие и они умеют им пользоваться, а на Украине это не редкость, то немало. Впрочем, главным противником наших крестоносцев будут не крестьяне, а казаки. Вот против них войск понадобится действительно много. Больше, чем у поляков есть сейчас.

– Ты уверен? Пусть воинственные, но дикие казаки против блестящего рыцарского войска? Тебе не кажется, что надолго дикарей не хватит?

– Простите, монсеньор, я уверен, что воинственные магнаты надолго застрянут в скифских степях. Своими ненасытностью и гордыней они настроили против себя все население восточных областей Речи Посполитой, в ближайшее время там обязательно полыхнет война. А казаки, хоть и дикие, не осененные светом истинной веры, – прекрасные воины. Вот и пускай немедленно магнаты начинают вести заблудшие души в истинное стадо Христово, под руку единственного настоящего пастыря Господнего. В своих подлинных интересах и… в соответствии с пожеланиями его святейшества об их неучастии в военных действиях в Европе.

В беседе возникла короткая пауза. Кардинал обдумывал предложение, его собеседник подчеркнуто почтительно ждал вердикта.

– Ну… что ж, я нахожу твое предложение достаточным и разумным. И знаю, как подстегнуть братьев из ордена Иисуса Сладчайшего к поступкам, ведущим к нашей цели. Будем надеяться, что ты не ошибся в воинских достоинствах этих еретиков. Во имя Господа нашего да будет так!

– Аминь!

Москва, Кремль, царский дворец,

лето 7146 года от С. М. (1637 год от Р.Х.)

Если кто вообразил нечто вроде Грановитой палаты, то вынужден его (ее) разочаровать. Светелка в деревянном здании смотрелась просторной разве что в сравнении с хрущобными помещениями. И украшена была, по меркам новых русских, скудно до безобразия. Если, конечно, исключить многочисленные иконы в дорогих окладах. Не поражал в этот вечер государь Михаил Федорович и роскошью одежды. Выглядел очень скромно, неброско. Впрочем, многие, даже из тех, кто имел доступ на торжественные приемы царя, очень дорого дали бы, чтобы попасть на место царского гостя, князя Черкасского.

– Слыхал я мнение боярина Шереметева. Очень он умен и осторожен. Только в этом случае я с ним не согласен. Нельзя нам, великому государству, Третьему Риму, опоре православной веры в мире, уподобляться пуганой вороне, которая, как известно, куста боится. Все знают, что донские казаки или там запорожские черкасы, живут сами по себе, никого не слушают и власти вашей, государь, над их землями нет. Чего нам бояться, если они на кого-то нападут, кого-то пограбят?

– Так султан же нам же и цидулу пришлет, с жалобами и угрозами. А вдруг и вслед за тем войной пойдет?

Князь, сидевший на краешке лавки, встал и поклонился государю поясным поклоном.

– Воля твоя, государь, да только как же он на нас пойти войной сможет, если в Персии завяз, с их шахом воюючи? Нет, Михаил Федорович, светлый государь, не пойдет он на нас войной. Вон недавно казаки с черкасами многие его города пожгли-пограбили, уж как он злобился, а на нас войной не пошел. И сейчас не пойдет. Наших-то стрельцов и детей боярских под этим городком, Азовом-то, не будет. За что на нас войной идти? Про разбойную суть казаков и черкас кто только не знает! Они и нашим землям немалый урон приносили.

– Так порох, еду, снаряжение всякое мы казакам посылаем. Вот и скажет султан, что это по нашему указу казаки Азов, его городишко, захватили. И пойдет войной. А нам сейчас воевать – нож острый. Сам знаешь.

– Ох знаю, великий государь! – князь, было присевший на краешек скамьи, опять встал и поклонился собеседнику. Тот махнул рукой, призывая родственника, можно сказать друга, сесть, что князь и сделал.

– Ведаю, великий государь, что никак мы после несчастной последней войны не оправимся, убытки не возместим. И про волнения среди москвичей хорошо наслышан. Так и не будем мы воевать. Биться с турками и татарами, нехристями погаными, казаки будут. С них и спрос. Осерчает султан, на них войной пойдет. Нам-то какая беда, если он в степях пустых брань начнет, с разбойниками и ослушниками? Мы за их разбои ответа не несем. А если что и посылали им, так мы и татарам проклятым посылаем откуп. Чтоб свои земли и людишек от набегов предохранить.

– Так султан же нам писать будет! Нас обвинять!

– Ну и пускай бумагу пачкает. Бумага все стерпит. А замахиваться на наше государство, да во время тяжкой рати с Персией, он не посмеет. Хоть и нехристь, да не дурак. Поостережется. Сцепится с казаками? Так нам до разбойников какое дело? Если и сгонит их с городка, нам убыток невелик, а прорух чести, так совсем нет. А пока с татарами тот городишко осаждать будет, на наши окраины набегов меньше татарва проклятая совершит.

– Э-э-э… в твоем толковании все глядится как-то иначе, чем у Шереметева. Вроде бы и действительно, убытков больших нам не предвидится, а польза может выйти немалая.

Князь снова встал – не вскочил, а именно степенно, не спеша встал – и поклонился в пояс царю.

– Так разрешаешь ли, великий государь, отправку пороху и прочего снаряжения на Дон?

– Разрешаю! – махнул рукой Михаил. – Убедил. Но и с тебя, если что, спрос будет.

– Ради Отчизны и Богом данного помазанника Божия завсегда умереть готов! – по-воински гаркнул Черкасский и поклонился государю до земли.

– Не надо умирать. Обещанное выполни.

– Выполню, великий государь, что б ни случилось, выполню.

Стамбул, Топкана,

18 шавваля 1046 года хиджры

(15 марта 1637 года от Р.Х.)

– А-а-а-а!..

– Закрой пасть, сын шайтана, ты ее при зевании так открываешь, что ворона может залететь, не задев твои гнилые зубы ни единым перышком! Хотя в такое вонючее место и помойная ворона нагадить побрезгует.

– Спать хочу! Накануне допоздна засиделись с кривым Хуссейном за нардами, толком перед стражей не поспал, вот и тянет на зевоту, сил нет… а-а-а-а!.. А вороны ночью не летают.

– Зато летают боящиеся дневного света демоны. В такую большую пасть сможет залететь самый большой и вредный демон, вот тогда тебе станет не до зевания. И вони, даже такой, как у тебя изо рта, демоны не боятся.

– Будто из твоей пасти пахнет розами и женскими притираниями.

– Нет, из моего рта розами не пахнет. Из него вообще ничем не пахнет. Потому что я туда разную вонючую гадость не сую и рот каждый день полощу.

– И я полощу. Иногда. И чего ты к моему рту прицепился?

– А ты не зевай и не воняй, тогда цепляться не буду.

– Выдумываешь ты все. Ничего я не воняю, иначе кому б эту вонь ощущать, как не мне? А я никакой вони не чую.

– О Аллах, Всеблагой и Милосердный! Вразуми этого дурака! Внуши ему хотя бы капельку любви к чистоте, о которой говорил пророк Мухаммед.

– Ты что, Расул, мулла, чтоб знать, о чем там говорил пророк? А-а-а-а!..

– Да не зевай же! Тихо! Кто-то идет.

Действительно, в ночной тиши раздались шаги, и мимо двух часовых у дверей гарема прошел юзбаши[4] Мурад в сопровождении двух аккюлахлы,[5] таких же капуджи,[6] как они сами. Мехмед и Расул попытались стать так, чтоб выглядеть погрозней и понастороженней. Шайтан силен, доносы на нерадивость могут сильно испортить жизнь, а то и совсем ее прервать. Когда шаги затихли, диалог, спасавший их от засыпания, продолжился.

– Очередного красавчика к валиде-ханум[7] повели. Сколько их здесь уже побывало… Эх, будь у меня в штанах все, что предусмотрел Аллах…

– Размечтался… Кто бы нас здесь поставил, будь у нас порядок в штанах? Да и имей ты ослиные причиндалы, валиде-ханум тебя бы не выбрала. В зеркало давно смотрелся? Морда – как печеное яблоко, от волос почти ничего не осталось, на батыра ты и в молодости похож не был, а уж сейчас…

– Так ей же по ночам не красивая морда, а нечто совсем иное нужно. Вот бы иметь это…

– Валиде-ханум умнейшая женщина, ей от мужчины не только постельные скачки нужны. А у тебя, Мехмед, в пустой голове ветер так порой свистит, что мне трудно команды капуджи-баши услышать.

– Уши от грязи чистить надо, тогда лучше слышать будешь. А валиде-ханум, действительно, умнейшая женщина, да пошлет ей Аллах долгой и счастливой жизни. Может, даже умнее великого визиря. Хотя, конечно, Мехмед-паша тоже умнейший человек, да продлятся его годы. Заметь, что этого достойнейшего человека зовут так же, как меня.

– Заметил, заметил, а заметил ли ты, что у него, хоть он, безусловно, достойнейший человек, появились трения с великолепной валиде-ханум? Она требовала отправить пополнение в Персию, где наш падишах, великий и непобедимый повелитель правоверных, сотрясатель вселенной, добивает жалких вояк шаха, а он отправил целых две тысячи в какой-то городишко на краю султаната.

– Городишко-то, может, и на краю, да противостоит проклятым гяурам, бандитам-казакам. Сам знаешь, как опасны эти собаки.

– Но как отнесется к сообщению своей матери повелитель? Не сомневаюсь, что оно уже отправлено. Войска, пусть и не непобедимые янычары, а азапы,[8] лишними не бывают.

– Аллах велик! Разве дано нам, убогим, предугадать поступки столь больших людей?

– Воистину велик! Согласен, не дано. Будем радоваться, что живем в таком государстве, первом из всех в мире.

Империя и император

В Вене новый император принимал дела. Собственно, не все еще формальности были соблюдены, не везде Фердинанд III был уже легитимным правителем, предстояли еще кой-какие процедуры, но ни у кого не могло возникнуть сомнения в их успешном завершении. Император умер, да здравствует император!

Империя… Как гордо и грозно звучит это слово. В начале XVII века в Европе была одна империя – Священная Римская империя германской нации. То есть и государство Османов называли Оттоманской империей, но правильнее его называть халифатом или султанатом.

Глянув на название, легко заметить неувязки. Если Священная Римская, то при чем здесь германская нация? К тому времени германцы на Апеннинском полуострове давно растворились в местном населении. И почему императора выбирают? Пусть уже 200 лет выборы заканчиваются победой Габсбургов и никто не ожидает иного их исхода, но… неувязочка. При внимательном рассмотрении устройства этой империи удивление продолжает нарастать. Все крупные ее составляющие фактически – самостоятельные государства, нередко враждебные политике, проводимой империей.

Поэтому обычно, говоря об империи, имели в виду прежде всего Остмарку, Австрию, со столицей в Вене. В те времена это было мощнейшее государство Центральной Европы. От политики императора зависело очень многое. В начале XVII века Европе не повезло. Трон в Вене унаследовал наследник третьего сына императора Фердинанда I Фердинанд II, правитель Штирии.

Будущий император, Фердинанд II, сын младшего брата Максимилиана II, эрцгерцога Карла и супруги его принцессы Баварской, родился 9 июля 1578 года. Потеряв отца еще в детстве, Фердинанд был отдан матерью на воспитание герцогу Вильгельму Баварскому, ее родному брату. Герцог заботился о племяннике, как о родном сыне, дал ему прекрасное образование в Ингольштадтской академии, в которой преподавали отцы иезуиты.

Вынужден сделать отступление. Вне всякого сомнения, именно иезуиты тогда давали самое лучшее образование в Европе. В их ордене дело образования и воспитания молодого поколения было поставлено хорошо как нигде. Однако, увы, в этом яблоке познания была ядовитая начинка. Иезуиты старались воспитать из учеников фанатиков католицизма. Не всегда это им удавалось, Хмельницкий тому пример, но удавалось часто.

Возможно, кого-то это позабавит, но жалкого штирийского герцогишку в Вене и Москве всерьез рассматривали как жениха для дочери Годунова. Однако испанский король стал резко возражать, да и сам Фердинанд переходить в православие, что выставлялось непременным условием, не желал категорически.

Далеко не блистательно одаренный от природы, Фердинанд стал истовым ненавистником всего некатолического. И, имея для этого возможности, обратил свою ненависть на протестантов. Уже как правитель Штирии он проявил эту черту характера. Когда же после смерти императора Матвея он сел на опустевший трон, все поняли – быть беде.

Именно католический фанатизм Фердинанда послужил поводом чешским панам для попытки отделения от империи. Они мечтали жить в таких же условиях шляхетных вольностей, как польские, и поплатились за это жизнями и имуществом. Но к ним, протестантам по вероисповеданию, поспешили на помощь их единоверцы из других частей империи, а также и из других стран. Разразилась Тридцатилетняя война. Весьма вероятно, что будь император государем терпимым, не склонным к репрессиям на иноверцев, такого бы не случилось.

В этой войне войска империи одержали немало славных побед, но и неоднократно были жестоко биты. То император был готов возвестить об окончательной победе, то враги прорывались к Вене, разоряя все вокруг. Германия и Чехия местами превратились в дикие, безлюдные территории, сильно пострадали и собственно австрийские земли, а война продолжалась и не видно было ей конца.

Планы Габсбургов по наведению своего порядка в Европе не вызвали понимания даже в Риме. Главу католиков всего мира габсбургское властолюбие пугало так, что он не скрывал симпатий к воюющим с империей протестантам.

Воспитанный как фанатик, Фердинанд не только истово верил в Бога, он и его католическим служителям доверял безмерно, заявляя, что если ему ангел небесный и монах будут советовать разное, то он последует совету монаха. Этим умело воспользовался знаменитый Ришелье, прислав на переговоры к императору своего «серого кардинала», отца Жозефа. Умнейший, хитрейший человек, тот смог весьма качественно заплести примитивные мозги Фердинанда.

В результате в историю император Фердинанд II вошел как разжигатель страшной войны и преследователь за инакомыслие. Государство при нем заметно потеряло как в экономике, так – уже после его смерти, но именно из-за его действий – и территориально. Выиграло ли при этом католичество? Судя по разрешению папы после конца Тридцатилетней войны на многоженство – однозначно нет. И число католиков заметно уменьшилось, и влияние тех же иезуитов упало.

23 февраля 1637 года – император Фердинанд II скончался, завещая престол и дальнейшее кровопролитие сыну своему Фердинанду III. Сын не унаследовал его фанатизма, но война имеет свои законы. Она продолжалась.

Глава 1

Об опасности несанкционированных земляных работ (докопался)

23 березня (марта) 1637 года от Р.Х., полдень

«Пусть шерсть давно начала седеть и посветлела, ноги бегут по-прежнему быстро и неутомимо. Момент, когда я промахнусь, еще далек, и отбитый от стада жеребчик тарпана обречен».

Пожухшая давно от жары трава послушно стелилась под ноги. Степные запахи (обычному человеку никогда не понять, какое это счастье – обонять мир) давали волку радостную картину. От тарпанчика несло страхом и обреченностью. Чуткий волчий слух уже улавливал сбои в его сумасшедшем паническом галопе. Бежать долго он не сможет. Скоро выбьется из сил и свалится.

Дурашка в ужасе от страшной опасности понесся через поселение байбаков, чего ценящий свои ноги никогда не сделал бы. Но молодым идиотам часто везет. Под возмущенный свист местного населения жеребчик пронесся вихрем сквозь полное ям место.

«Не-ет, мы пойдем другим путем. Опытный волчара не стесняется идти в обход. Все равно никуда ему не убежать от меня».

Волк наддал ходу, дугой оббегая поселение байбаков. Где-то в ее середине он унюхал чужеродный запах со стороны и инстинктивно повернул на бегу голову, пытаясь выяснить его причину. Нет, он не собирался менять цель охоты, на такое способны разве что совсем неопытные щенки. Однако все необычное может таить опасность.

«Вонючие подлые убийцы. Трусливые и слабые, но опасные своим умением метать смерть издалека. Не для таких, как я, опасные, – оскалился волк и, краем глаза уловив мышиную норку в месте, куда летела его нога, дернулся вбок всем телом, одновременно поджимая ноги под себя. – Проклятые вонючки!»

Делать такие выбрыки на бегу – весьма необдуманный поступок, чреватый серьезной опасностью. Однако попавшая в нору лапа грозила верным переломом. Прокатившись по траве, кувыркаясь самым причудливым образом (ох, как больно!), волк застыл, приходя в себя. Боль ушла из тела довольно быстро, а поначалу-то показалось, что переломано-покалечено чуть ли не все. И, отдышавшись, волк и ухом не повел в сторону убежавшего жеребчика. Хотя и сейчас вполне был способен его нагнать. Нет, теперь его интересовали только виновники чуть было не случившегося с ним несчастья.

«Посмотрим, почему вы посмели оказаться на моем пути. И будете ли вы доброй заменой сбежавшему жеребчику».

Отряхнувшись от пыли, волк неспешной рысцой двинулся к новой цели. Куда более опасной, но и несравненно более интересной.

* * *

Аркадий оцепенел до такой степени, что воспринимал происходящее как кино. Или, точнее, как авангардистский театральный спектакль с участием зрителей в действе. Нет, как дурной сон, который почему-то не кончается. Хотя давно бы пора. Боль от арканов легкой назвать мог только законченный мазохист. Да и ссадин при волочении по земле успел наполучать в достаточном количестве. Однако и боль не побуждала его к действию.

«Этого просто не могло быть!» – Но было. Именно с ним и сейчас. Мозги не могли быстро переключиться на новую, сверхнеобычную, реальность. И ступор продолжался.

* * *

Ох не напрасно ему не хотелось копать этот курганчик! Ох не напрасно… То, что там таилось, оказалось очень опасным. Стоило подцепить лопатой какую-то хрень, лежавшую близко к поверхности, как что-то сверкнуло, громко бабахнуло, в голове помутилось, и он выпал в осадок.

Пришел в себя быстро. Если верить наручным часам. Весьма добротной гонконгской подделке «Омеги» (ну не надевать же, идя на такое сомнительное мероприятие, швейцарского «Мюллера»). На которые не сразу догадался посмотреть из-за жуткой головной боли. Впрочем, какие там часы! На автомате встал с земли, на которую грохнулся, потеряв сознание, отряхнул пыль с джинсов и рубашки. Некоторое время тупо пытался сообразить, чем это его шандарахнуло.

«Мина? – Глянув на свои ноги, обнаружил, что они целехоньки. – Даже самой слабой хоть одну ногу, да оторвало бы. Не, точно не мина! Тогда что?»

На всякий случай осмотрел подошвы обувки. Естественно, никаких следов взрыва не выявил. Из-за головокружения и сильнейшей, до позывов к рвоте, головной боли чуть при этом не упал. Да и рассмотреть подошвы смог не без труда – зрение, обычно великолепное, после странного происшествия работало плохо. Глаза резало, они слезились и видели… не лучшим образом.

«Может, молнией жахнуло? Кажись, сверкнуло что-то сверху».

Аркадий задрал голову. Даже в нынешнем состоянии не заметить ярко-голубого, совершенно безоблачного неба он не мог.

«С чистого неба вроде молнии не бьют. Кажется. А облаков, даже самой завалящей тучки, не видно. Господи, ну почему мне так хреново?!»

Однако никаких идей о причинах падения и плохого самочувствия ему не приходило.

Потом, когда очухался в достаточной степени, чтобы оглядеться и рассмотреть окрестности, возмутился пропажей автомобиля. Даже эту пропажу заметил не сразу, до того плохо было. И первым делом порадовался, что товар прихватил с собой. Сумка покоилась рядом с ним на том самом проклятом курганчике. Заказчик выглядел так, что обманывать его не хотелось категорически. Хотя, казалось бы, мужик среднего роста, среднего возраста, не качок, без особых примет, голос не повышал, встретишь через неделю – не узнаешь, если сам не обзовется, но глаза… и голос… На хрен, на хрен, с таким хочется быть честным и исполнительным. И вообще встать по команде «Смирно!» и щелкнуть каблуками.

Потом сообразил, что что-то в окружающем мире явно не то даже помимо исчезновения личного автотранспорта. Мозги после странного происшествия работали… условно. Поэтому, наверное, он с немалой задержкой осознал, что, хотя ландшафт почти не изменился, растительность вокруг стала кардинально иной. Никаких зеленеющих пшеничных полей. Впрочем, может, ячменных или овсяных. Исчезли и лесополосы. Вокруг расстилалась степь, покрытая высокой пожухлой прошлогодней травой. Хрен ее знает, как называвшейся. Ботаником Аркадий не был ни в каком отношении.

В растерянности он встал и начал оглядывать окрестности с вершины треклятого курганчика (чтоб его!), временами привставая на носочки и тщетно всматриваясь вдаль. Пытался определиться, понять, что с ним случилось. Дополнительную тревогу вносило то, что джипиэска, несмотря на недавнюю смену батарейки, связь со спутником установить не могла. И оба мобильника в унисон сигнализировали об утере связи. Чтоб не разрядились, отключил их на хрен.

«Черт, черт, хотел же купить «Самсунг» с джипиэской!» – расстроился Аркадий. О его способности соображать свидетельствовала эта бредовая мысль. Если уж отказали его «Сони-Эрикссоны» и специализированная джипиэска, то вероятность срабатывания «Самсунга» выглядела вовсе маловероятной.

Пытаясь сообразить: «Что же, черт побери, случилось?!» – он потоптался на вершине «своего» кургана, силясь хоть что-нибудь рассмотреть в окрестностях. Не преуспев, совсем растерянный, сел на сумку с товаром и стал старательно, но совершенно безуспешно приводить в порядок мысли. Не было в голове ничего, что пусть с натяжкой, но можно было бы назвать мыслями. Сплошной сумбур и бардак. Ну вылитая Верховная рада в первый день распределения кормных местечек. Хорошо, полушария друг с другом физически выяснять отношения не начали. Драка внутри черепной коробки определенно была бы фатальным перебором.

Бог его знает через какое время один из обрывков упомянутого сумбура с бардаком был успешно отловлен и признан «мыслей удачной».

«У меня же в сумке цейссовский бинокль!» – вопреки совершенно определенному заказу, Аркадий и патронов двойную норму положил, и бинокль в прекрасном состоянии совершенно кстати прихватил. Вообще-то нетрудно было прикинуть… что-то к чему-то: зачем ТАКОМУ человеку старое оружие. И от этих прикидок у Аркадия сразу портилось настроение: уж очень был велик шанс стать нежелательным свидетелем. И назад уже поздно сдавать. Но он пессимистические мысли гнал прочь, надеясь на извечное русское авось. Может, пронесет? Не в смысле расстройства желудка. Для самоуспокоения и лишний, не заказанный товар прихватил. Вдруг за дополнительную плату возьмут и их? Вот и пригодились. Пусть не для продажи.

Трясущимися руками, гоня нехорошую, вполне целостную мысль о переносе во времени – альтернативки любил и читал очень охотно, достал бинокль и начал осматривать окрестности уже через оптику. Прекрасное и надежное изделие немецких мастеров (сколько лет в земле пролежал, а видимость дает, как будто новенький!) рассмотреть что-нибудь более интересное, чем редкие курганы, не помогло. Но соображал уже настолько, чтоб заметить: место вроде бы по рельефу походило на то, в котором он получил привет из прошлого. Разве что курганов и курганчиков стало явно больше. Что неудивительно, степь-то нераспаханная.

«Курганчиков больше, а местность вроде та же. Вот бы покопаться в них, столько можно… – тут он вспомнил, каким образом сюда попал, и от души приложил себя ладонью по лбу. – Черт! Сильна же жаба, воистину именно она – символ национального характера. Докопался уже, так нет… Курганы теперь пусть другие копают, я с этим завязал окончательно, а то провалишься в юрский период, налаживай там отношения с динозаврами…» – зарекся он, вопреки известной поговорке, не рекомендующей это делать.

Аркадию захотелось вдруг закурить. ОЧЕНЬ сильно. Хотя он с седьмого класса в рот сигареты не брал, да и особого желания это сделать в последние годы не испытывал – «…нет, определенно фантастики перечитал. Или вчера в чате альтернативщиков пересидел. Называется: сбылась мечта идиота. Мечтал оказаться в прошлом, изменить течение истории? Получи перенос, расписываться не обязательно».

Аркадий изо всех сил зажмурился, задержав невольно дыхание, и, открыв глаза, обнаружил, что не имеющая видимых признаков цивилизации степь никуда не делась. Попытка надавить себе на глаз (вспомнился эпизод приключений Привалова)[9] дала тот же результат. Давить сильно не решился – начинать новую жизнь с одним глазом не хотелось. А попытка ущипнуть себя (больно!) в будущем аукнется ему синяком на бедре. Мысль оказаться героем альтернативки ему, в нынешних обстоятельствах, уже не казалась привлекательной. А ведь столько раз мечтал… Скорее, наоборот, хотелось вернуться в свой, может, несовершенный, но привычный мир. О монгольском нашествии или Гражданской войне лучше все-таки читать. Впрочем, ни о каком ХХ веке не могло быть и речи. Здешние места начали активно осваивать еще в середине века девятнадцатого. Если не раньше.

Его кинуло в пот, и он снял полушубок, свернув, положил на сумку, присел на свое имущество.

«Так что о теплом ватерклозете можно забыть. И об электричестве, автомобилях и многом-многом другом». – Некоторое время он перебирал предметы и привычки, от которых придется отказаться. Возможно, навсегда. Список рос так стремительно, забывать следовало столь о многом, что показалось – «Жизнь уже кончилась, жить больше незачем. Не жизнь будет, а сплошные мучения». – Сильно способствовали пессимизму не ослабевавшая головная боль и временами накатывавшие приступы тошноты.

Будь вокруг люди, может быть, он куда быстрее собрался бы с силами и мыслями. Но строить из себя крутого мэна было не перед кем, и Аркадий позволил себе даже пустить слезу. Очень стало ему себя, бедненького и разнесчастненького, жалко.

А мог бы сообразить, что углубляться в самокопание и саможаление в подобных условиях весьма рискованно и чревато опасностями, вплоть до фатальных. Но не был он супергероем, подобно главному действующему лицу любимой альтернативки, «Попытки возврата» Конюшевского. Ему об этом быстро напомнили.

Услышав конский топот, он обернулся и обнаружил трех всадников менее чем в сотне метров от себя. Они бодро рысили на небольших лошадках, оставляя за собой весьма заметный пылевой хвост. Где, спрашивается, были его уши и мозги?

Посомневавшись – неудобно все-таки рассматривать людей внаглую, через бинокль; хрен их знает, как отреагируют, колдовством посчитают, стрелами напичкают, расстояние для лучников вполне подходящее, – поднял бинокль. И убедился, что самые нехорошие предчувствия начинают сбываться. Рожи у всадников были азиатскими и откровенно бандитскими. А одежда… Опять-таки, хрен знает, как это называется, но к одежде ХХ века их шмотки отношения не имели. Их и тряпками-то вряд ли можно было назвать – сплошная кожа и овчина.

Аркадий задергался. Доставать оружие прямо на глазах дикарей не хотелось, могли расценить такой жест как враждебный. С другой стороны, не достанешь – они тебя мигом захомутают и на продажу погонят. Да и, в конце концов, они могут не знать, что это за штука такая – пистолет. Помявшись еще несколько мгновений, он нагнулся, расстегнул сумку, покопался в ней, извлекая из-под тряпок «ТТ». Слишком поздно.

Еще когда копался в сумке, услышал какой-то новый звук, то ли свист, то ли гул. Это кочевники раскручивали арканы, один из которых и сдернул его с курганчика, как только он выпрямился. При этом прочно зафиксировав руки прижатыми к телу.

Когда говорят, что степь ровная, как стол, знайте: врут самым бесстыдным образом! Если тебя, беспомощного, волокут по ней на аркане, очень быстро узнаешь, что на поверхности множество холмиков, покрытых жесткой, режущей кожу травой, засохших до твердости обожженной глины комочков почвы, неведомо откуда взявшихся в степи камешков… и никакой возможности (конечно, если ты не супер-пупер-мен голливудской выпечки) выбраться из этого ужаса самому.

Видимо, степняки соскучились по развлечениям и появление новой игрушки решили обыграть на все сто процентов. Посему они первым делом не сумку бросились ревизовать, а занялись игрой с новым пленником. Впрочем, потом сумка была обнаружена притороченной к примитивному седлу одной из лошадок. Один степняк волок его на аркане, а остальные двое скакали рядом. Все трое весело перекрикивались явно на тюркском (татарском?) языке, громко ржали и временами залихватски посвистывали. Уже много позже Аркадий понял, что тягали его мастерски, осторожно, с минимальными шансами на серьезную травму у пленника.

Затем они решили сменить игру. Лошади остановились, и его попросили встать на ноги. Не словами, а меткими, очень болезненными, но также не наносящими серьезных травм, ударами нагаек. Он сильно пожалел, что снял полушубок, но сделанного назад не вернешь. (Или, учитывая фантастичность ситуации?…)

Вы пробовали встать с привязанными к телу руками с земли? Не такое уж это легкое дело. Особенно если вас сдергивают обратно на землю под совершенно жеребячий хохот, как только у вас что-то начинает получаться. Один Бог знает, сколько продолжалось это развлечение, но и оно степнякам наскучило. Аркадия подняли на ноги, набросив на него еще один аркан. Если первый сжимал его в районе талии, то второй захватил тело и руки выше локтей, на груди. Третий кочевник продолжал подбадривать попаданца нагайкой.

Следующим пунктом развлечения стало испытание Аркадия на разрыв. Один скот на лошади тащил его влево, другой – вправо. Вообще-то так вполне можно разорвать человека пополам. Не двумя мини-лошадками, но и они удавить человека могут без труда. Сволочи, сидевшие на лошадках, об этом прекрасно знали и действовали осторожно. Живой пленник стоил денег, которых у нищих пастухов не было.

Махавший нагайкой, видимо, решив, что на его долю развлечений достается меньше, чем надо, что-то своим друзьям скомандовал. Они опять дружно загоготали и прекратили тащить его в разные стороны, ограничиваясь теперь удержанием пленника в стоячем, но беспомощном состоянии. И тогда Аркадий очнулся. От того, что третий, соскочив с лошади, начал щупать его зад. Даже в бессознательном состоянии он сразу сообразил, что ему уготовано. Только изменить что-либо теперь ему было затруднительно.

Мысли забегали, как пришпоренные, ища выход из унизительнейшего положения. Но всадники твердо держали арканы, начисто блокируя даже тень шанса на освобождение. Половой разбойник тем временем вышел из-за спины и, откровенно издевательски скаля зубы, что-то произнес. Ростом он был Аркадию (зазор между землей и темечком ровно 191 см) по подбородок, широкоплеч, гнилозуб, немыт и жутко вонюч. Поиграв с пленником в гляделки, татарин полапал красивый, усеянный бляшками ремень, поцокал довольно, но расстегнуть сразу не смог. Озадаченно сделал шаг назад, рассматривая его. Чем Аркадий и воспользовался. Дикари, вероятно, не имели представления о возможности нанесения убойного удара ногой. Аркадий вложил в удар все сохранившиеся силы, злость и отчаяние, попав носком кроссовки в самое уязвимое для мужчины место.

Тот даже закричать не смог, молча склонился, теряя сознание от боли, инстинктивно схватившись руками за место ушиба. Аркадий от души добавил носком другой ноги в удачно подставленную челюсть. Послышавшийся хруст прозвучал для него приятной музыкой.

«Этот ублюдок уже не только желать кого-нибудь не сможет, вряд ли вообще встанет. Хрустнула вроде бы шея, а не челюсть. По крайней мере, хочется так думать. Приятно, что с собой на тот свет хоть одного смог захватить. Жаль, не очухался раньше».

Пистолет он выронил еще на том курганчике, а двое других дикарей его к себе вплотную не подпустят, никаких шансов победить или убежать у него нет. Иллюзий о возможности одолеть врагов он не питал. Поэтому неожиданное ослабление натяжения слева и, тут же, справа стало для него приятнейшей неожиданностью. Негодяй справа опрокинулся спиной на круп собственной лошади с торчащей из груди стрелой, оперенной серыми перьями. Другой из седла выпал и еще дергался, стуча по земле ногами. Аркадию приходилось видеть агонию, и это была она, родимая. Удивительно, но лошадь от умирающего хозяина не драпанула. Нетрудно было догадаться, что и его сразил не инфаркт миокарда. Аркадий покрутил головой, ища спасителя.

«Стрелы сами по себе не летают, их человеческая рука выпустить должна. Или там эльфийская, если в мир фэнтези попал».

Искать долго не пришлось. Возникнув будто из пустоты, из воздуха (лежа же из лука стрелять нельзя! Или все-таки можно?), к нему подходил здоровенный казарлюга. В вышиванке, выглядывавшей из-под какого-то грязно-зеленого жупана, стиранных явно не в этом году не менее грязных шароварах, сапогах, не обнаруживавших знакомства с сапожной щеткой, с оселедцем и длинными, свисающими до груди усами. В руке он держал небольшой лук, хотя из-за пояса торчала рукоять пистолета. Старинного, естественно. Еще два пистолета виднелись у казака на бедрах, в кобурах непривычного вида. Разница с картинными запорожцами была не только в чистоте одежды, но и в степени бритости как лица, так и головы. Их покрывала модная в XXI щетина. Судя по ее пегости, казак был уже далеко не мальчик. Рассмотреть количество морщин на дубленой коричневой коже при слепящем глаза солнце было невозможно. Не говоря о бессмысленности такого дела – рассматривания морщин у мужика. По степени сомнительности внешнего вида сгинувшие татары выглядели, по сравнению с их убийцей, сущими младенцами.

О пользе вегетарианства

Все тот же полдень, 23 марта 1637 года от Р.Х.

Плохое настроение не покидало Ивана с самого начала этого дурацкого предприятия. Шли на святое дело, кстати, и наверняка прибыльное. И таились, будто занимались чем-то срамным. Объявили, что поход в Персию, на помощь шаху против султана. Нет, ничего против набегов за добычей к врагам православной веры он не имел. Чем, спрашивается, иначе казаку жить? На паперти подаяние просить? Так если не калека, подавать плохо будут. И к персидскому шаху относился без предубеждения. Он поганой веры, конечно… но раз враг турок, значит, иметь с ним дела можно. Платит шах щедро, пограбить там опять-таки есть кого. В другое время, считал Иван – Cам Господь не против был бы похода на такое дело. Но сейчас, когда волнуется все Поднепровье, закипает Волынь, беспокоятся русские земли в Литве, готовы встать на бой с клятыми ляхами и казаки, и гречкосеи, отвлекать от святого дела освобождения Руси немалую силу было неразумно. А то и преступно. Даже для реальной цели похода, о которой в отряде не знал почти никто. Включая наказного гетмана, руководившего войском.

Иван невольно стиснул зубы, вспомнив, кто сумел пробиться в наказные гетманы. У них с чертовым вылупком Пилипом Матьяшем была старая и сильная вражда. И его внезапная активность по организации похода в Персию поневоле настораживала.

«Если правдой были подозрения о связи Пилипа с иезуитами, то спрашивается: зачем им-то такой поход нужен? С турками-то у чертовых святош отношения были на зависть хорошие. Непонятно. Следовательно, ломать голову бесполезно. Надо иметь такие же вывихнутые, как у самих иезуитов, мозги, чтоб догадаться об их намерениях. Но самому придется спать вполглаза, ходить с величайшей осторожностью. Пилип, к бабке не ходи, попытается меня, лютого своего недруга, извести. Если не выйдет с первого раза, не поленится повторять попытки вновь и вновь».

Иван хмыкнул вслух и вызверился, что у него означало улыбку.

«Ну мы еще посмотрим, кто кого. Я тоже предпочитаю вспоминать о своих врагах, как о мертвых. Увидим, кому на чьих поминках пировать придется».

К расстройству характерника, казаки его собственного куреня встретили предложение о походе в Персию с радостью. Получалось, что страдания селян их не так уж и волнуют, хотя добрая половина была из села и хлебнула лиха от панов.

Иван не хотел самому себе признаваться, но его задело – и весьма сильно – решение совета характерников отправить в этот странный поход именно его. Несмотря на возражения. Пилип, выбранный наказным гетманом, мол, хоть и немалый талант имеет, да легко с правильной дороги съезжает. Есть в нем какая-то гнильца. А тезку, Сирка, оставили в Запорожье. Хотя по возрасту он ему, Васюринскому, почти в сыновья годится.

«Боже милостивый, что ж это деется? Эх, нет в мире справедливости!»– пришел к «свежему» и «оригинальному» выводу казак. И решил развеяться, думы печальные разогнать. Поохотиться, добыть свежину, порадовать себя на обед молодым мяском. Побаловать брюхо, если с радостью для души не складывается.

День, что ли, задался для казака неудачный или по какой другой причине, но и охота окончилась бог знает как. Наткнувшись в погоне на следы татар, Иван без колебаний переключился на них. Плохое настроение требовало выхода, татары подходили для его выплеска куда лучше, чем невинная животина.

«Пусть живет и растет. Авось и мне на том свете это зачтется. А вот татарам жить после встречи со мной уже вряд ли суждено, – оскалился Иван. В такие моменты от него шарахались и опытные казаки, черта лысого не боявшиеся, но в этот раз свидетелей не было. А Черт под седлом, вороной, без единого белого волоска жеребец, нравом был под стать хозяину. Недаром на Запорожье про них, всадника и коня, ходили самые дикие слухи. Будто он, Иван, то ли настоящего черта где-то поймал и за необливание святой водой договор о службе в виде коня с ним заключил. То ли, встретив черта, под залог души в карты с ним сел играть и обыграл вчистую. Бедняге (нашлись сочувствующие и черту) пришлось даже к характернику под седло идти.

Иван ухмыльнулся в свои роскошные казацкие усы. Несколько раз после хорошей выпивки самой отчаянной храбрости казаки даже выспросить его пытались о подробностях договора с чертом. Слава Богу, никто не сомневался (по крайней мере, вслух, попробовали бы…), что свою душу он нечистому не продавал.

Он на все подобные вопросы прямого ответа не давал, отделываясь междометиями и неопределенными жестами. Такие слухи его никак не позорили, да и характерникам в целом были полезны.

К татарам подъезжал шагом, чтоб не насторожить их шумом или пылью из-под копыт. Вплотную подошел, точнее, подкрался на своих двоих. Трех пастухов для себя он опасными не считал, но не хотел дать кому-нибудь из них шанс сбежать. Поймать в степи татарина – и для характерника не всегда посильная задача. Увлечение нехристей редким для них развлечением дало ему возможность подойти незаметно на уверенный выстрел из лука.

Тем временем события приобрели неожиданный оборот. Иноземец и заарканенный сумел отправить в ад (туда ему и дорога!) одного из своих мучителей.

Опасаясь, что оставшиеся покалечат свою, оказавшуюся опасной и в связанном виде, добычу, Иван упокоил обоих стрелами. Пришлось стрелять на убой, раненый мог удрать.

«Жаль, что пришлось убивать. Было бы любопытно порасспрашивать кого-то из них перед смертью о том, как в их руки этот подозрительный иноземец попал? И сравнить этот рассказ с его пояснениями. Бес знает, удастся ли выспросить досконально все у него самого».

Вместо молоденького тарпанчика с нежным мяском Ивану достался освобожденный из татарского полона подозрительный тип. Застрелив обоих оставшихся в живых татар, он не пошел немедленно к растерянно вертевшему головой человеку, а кинулся стреножить лошадей. К счастью, пусть не воинские, они были приучены не покидать своих упавших хозяев, бегать за ними не пришлось. А лошадь убитого пинком (ох, добрый у иноземца удар!) была стреножена покойным хозяином. Все это время Иван искоса, краем глаза, рассматривал бывшего пленника.

«Откуда здесь, в татарской степи, он мог появиться? Если бы кто ехал сюда из Польши, я бы об этом точно знал. Значит, из татар. Но почему оказался здесь один, став легкой добычей простых пастухов, даже для рядового казака не соперников? Потерял проводника? И зачем его сюда понесло, в дикое поле? Неужто какой ученый человек? Но для ученого он уж очень ловко ногами машет. С двух пинков насмерть татарина забил. Знаем мы таких ученых, иезуитской выпечки. Они, правда, больше саблей махать горазды, а не ногами. Но иезуит-то бы им не попался ни за что, даже сонный. Непонятно. А загадки в таком деле – недопустимая роскошь».

Тем временем чужеземец весьма ловко избавился от арканов, сбросив их на землю, подошел к убитому им татарину и плюнул ему на голову, произнеся что-то себе под нос. Казака он явно не опасался, что для иезуита было бы крайне неразумно – знали они, как к ним на Сечи относятся. А отказать этим чертовым выкормышам в уме не мог и их злейший враг. Например, сам Иван. Освобожденный же еще и пнул труп ногой, видно, татарин здорово успел ему чем-то досадить. Потом с удивленным восклицанием нагнулся и вытащил из-за пояса трупа пистоль очень странной конструкции. Просто удивительной – ничего подобного Ивану видеть не приходилось. Но сразу было видно, ухватистой и удобной. Иван внутренне напружинился, опасаясь, что неизвестный попытается сразу же стрельнуть в него. Однако он повертел пистоль в руках и сунул себе за пояс. То ли не лелеял коварства, то ли знал, что пистоль не заряжен. Уж конечно, попал к татарину пистоль совсем недавно. Судя по ловкости в обращении с ним иноземца, у него покойник пистоль и забрал.

«Надо будет обязательно рассмотреть получше, может, еще что полезного изобрели».

Иноземец тем временем постоял немного над трупом, будто в чем сомневался, нагнулся и потрогал жилку жизни на шее покойника. Убедившись, что перед ним именно покойник (не прост, однако, этот иноземец!), он еще раз сплюнул на его голову и, распрямившись, посмотрел на Ивана. Никакого страха в его взгляде Иван заметить не смог. Скорее, любопытство и интерес. Будь он врагом, характерник бы это немедля почуял.

Чем больше Иван присматривался к иноземцу, не спеша подходя к нему, тем больше возникало у него вопросов. Странная, никогда ранее не виданная одежда, а Ивану случалось ездить по Европе, ему было с чем сравнивать. Измазанная, помятая и подранная рубаха в клетку, сквозь дырки которой проглядывала какая-то безрукавная одежда, с большим чернильным пятном на груди (видно пузырек с чернилами там был). И когда-то, видно, дорогие, но уже изношенные до дыр, закрытых латками, вылинявшие, длинные, несуразно узкие голубые штаны. После татарских развлечений, тоже, естественно, грязные, лопнувшие по шву на правой ноге. В таких теперь на люди не выйдешь.

А бедняком незнакомец не был, судя по притороченной к седлу татарского коня сумке, здоровенной и, ясное дело, тоже необычной. И уж никак не дешевой. Высоченный, пожалуй, с самого Ивана ростом, но без обычной для высоких людей неловкости в движениях. С о-о-чень нетипичными мозолями на ВНЕШНЕЙ стороне кистей. Весьма сходными с мозолями самого Ивана. Но, опять-таки, как мог человек с такой подготовкой попасть в лапы пастухов? У них-то и луки были смехотворно слабыми, из другого оружия имелись разве что дубины и ножи. С такими любой воин справится одной левой.

«Неужто все-таки ехал с их стороны, с проводником, да остался без него? Татарам, известно, верить ни в чем нельзя. Все равно что-то здесь не то».

Иван подошел к иноземцу, строя в уме фразу, чтоб вежливо, но без подобострастия, на латинском языке. Читать-то он умел почти свободно, а говорить на латыни ему доводилось нечасто. Однако она не понадобилась. Тот, по-дурацки лыбясь, заговорил сам. На русском.

Загадок от этого меньше не стало. Скорее, они стали множиться (как жиды вокруг прибыльного дела). Например, Иван не смог опознать говор пришельца. Что-то вроде смеси полтавского с московским и еще каким-то, казаку неведомым. Видимо, на языке, иноземцу не родном, так как было заметно, что он подбирает слова, прежде чем их произнести.

Иван решил не тянуть кота за хвост. В отличие от большинства характерников, ломать над странностями голову он не любил. Воспользовавшись тем, что их глаза встретились, «надавил» на собеседника, сломил его волю. Ни мгновения не сомневаясь, что тот теперь в его полной власти. По силе характерницкой мало кто с ним мог сравниться, а уж по умению давить на собеседника так, пожалуй, никто. И сколько же раз он за последующие годы жалел, что черт (а кто же еще?) подтолкнул его разбираться с этими несчастными татарами, забери нечистый их души!

Невелик труд для характерника подавить волю обычного человека, можно сказать, плевое дело. Пусть обычным его можно было назвать с таким же основанием, как самого Ивана – турецким султаном. Иноземец оказался совсем не иноземцем, а человеком из далекого будущего. О чем он, по-прежнему с дурацкой улыбкой, сообщил характернику.

Иван был готов к тому, что иноземец окажется подсылом. Схватить его, выпытать все, обеспечить гаду длинное и нескучное расставание с жизнью он сумел бы. – «Ну не позволять же иезуиту умереть легко и быстро? Боже Всемогущий, тебе ведь они, перевертни, тоже, надеюсь, противны?»

Иван был готов, что иноземец окажется попавшим в беду безобидным ученым. Порасспрашивав его, он проводил бы беднягу в безопасное место.

«Но, бесы проклятые, пришелец из будущего…»

Нет, вы не подумайте, что Иван Васюринский – легковерный дурень, которого легко обвести вокруг пальца. Среди характерников дураков быть не может, а он был именно характерником. Не из последних, кстати. Кто усомнится, может на Запорожье поспрашивать. Хотя, грешным делом, когда услышал, что рассказывает Аркадий, ушам своим не поверил. Переспросил даже. Потом растерянно пытался обдумать невероятное известие, но в голове все перемешалось, ничего толкового сообразить он не мог. Даже стыдно стало от своей растерянности. Знал бы он, какой сумбур был в голове этого самого лжеиноземца еще недавно…

Хорошо, что у него с собой вещи из их XXI (да, не 75-го, как считает православная церковь, а XXI, по исчислению католиков) века. Мо-биль-ник. Малюсенькая коробочка с прозрачным (но не из стекла!) окошком. Вообще-то этот самый мобильник служил там для переговоров на расстоянии (ох как бы пригодились такие штуки и сейчас!), но мог и картинки снимать (снимать с чего? Правильнее было бы рисовать…). И запоминать. Картинки-то из этого самого будущего Ивана, будто вражеская дубина, по голове ударили. Поверил он этому Аркадию. Сразу поверил.

То есть сначала сам перекрестил, потом заставил перекреститься этого Аркадия. Посомневавшись, вытащил свой висевший на груди крестик (кипарисовый, из Иерусалима, в Иордане освященный) и потребовал поцеловать. Аркадий выполнил требование не задумываясь и от прикосновения к освященному кресту корчиться не стал. Сам вытащил из-за пазухи похожий крестик и похвастался, что куплен в Израиле, на Святой земле, освящен в Иордане. Святой воды с собой у Ивана не было, пришлось поверить так.

Сел Иван на землю. Уставился невидящим ничего взглядом вдаль. Призадумался. Так и просидел немалое время, отключившись от всего окружающего мира. С кулешом в голове. Только закипающим в голове-казанке и неизвестно когда поспеющим.

«Черт меня на охоту понес! Мог бы и кашей поужинать. А ведь точно, тут без черта не обошлось!»

Что делать с этим, как он сам сказал, попаданцем, Иван не знал. Но дал себе клятву поймать сотворившего эту пакость беса и вбить в него все христианские истины. И прознай об этой клятве некоторые запорожцы, они своих знакомых чертей (в подобных знакомствах подозревалось немалое количество уважаемых казаков) предупредили бы о серьезной опасности. Они-то знали, что с клятвами Иван Васюринский не шутил. А знакомиться с христианскими ценностями в руках озверевшего запорожца… ну ОЧЕНЬ сомнительное удовольствие. Хотя верующему человеку жалеть нечистую силу вроде бы не полагается.

О неудобствах, проистекающих от акселерации и технического прогресса

Все тот же полдень и после, 23 марта 1637 года от Р.Х.

Казак при ближайшем рассмотрении имел внешность еще более сомнительную и вызывающую опаску, чем при взгляде издали. Такого ночью в переулке встретишь – сам без всяких просьб за кошельком полезешь. Еще будешь благодарить, что бить не стал. Вот только ощутимый запах трав, забивавший даже вонь застарелого пота, не гармонировал с внешностью.

«Неужели и в те времена мужские лосьоны или одеколоны существовали?»

Ростом с Аркадия, но шире в плечах (а они и у попаданца не узкие), с движениями, как у крадущегося Сигала, грубо вырубленной (наверняка из чего-то твердого) рожей самого разбойного вида, с пронзительными черными глазами. Аркадию сразу вспомнились рассказы о существовавших среди запорожцев колдунах. Под их прицелом у него мгновенно вылетели из головы скороспелые прикидки о том, кем бы ему стоило назваться. Начал вываливать, как на исповеди, все, о чем спрашивал этот казак. Речь полилась из пришельца, как полноводная река из большого озера. Да эта река быстро наткнулась на пороги непонимания. Оба как-то естественно перешли на русско-украинский суржик, но суржик казака существенно отличался от суржика Аркадия. То и дело приходилось пояснять, то одному, то другому, что имелось в виду, задавая вопрос или отвечая на него. Несмотря на предельную честность ответов Аркадия и удивительно толерантное (особенно поразительное, если видишь собеседника) отношение казака к невероятным вещам, ему сообщаемым.

Попаданца напрягали многочисленные полонизмы, латинизмы, проскакивавшие в речи предка. Но особенно старославянские слова и цитаты из Святого Писания (в вопросах!). Несмотря на бандитский вид, казак оказался весьма грамотным и начитанным товарищем. То есть паном (?). Беда была в том, что и области начитанности у собеседников были разные. Однако диалог продолжался, и казак, назвавшийся Иваном Васюринским (при представлении бросивший на него такой взгляд, будто он должен был знать это имя), к удивлению Аркадия, никаких признаков культурного шока не обнаруживал.

Мобильники его вроде бы не очень впечатлили, зато фотографии в одном из них поразили несомненно. Особенно фото подружки Аркадия в мини-юбке и топике самых что ни на есть экономных размеров. Вы будете смеяться, но мужик, несмотря на мулатного оттенка загар и густую щетину, сильно покраснел (при такой-то дубленой коже!) и явно смутился.

Они поговорили еще некоторое время, Аркадий даже вспотел, не столько от начавшего к полудню припекать солнца, сколько от усилий по формулированию своих мыслей. Пробрала наконец необычность ситуации и нового знакомца. Он прекратил свои расспросы и, сев по-турецки прямо на землю, призадумался.

Аркадий смог хоть немного расслабиться и привести свои мысли в порядок. И настроение его стало стремительно ухудшаться.

«С чего это я так разоткровенничался? Была ж мысля порасспрашивать местного товарища и, исходя из узнанного, придумать себе легенду. А я вдруг вываливаю на предка такие новости, свечу перед ним артефакты из будущего… Что это на меня нашло?»

Аркадий полез чесать затылок. В придачу он вдруг (опять вдруг, все время вдруг) сообразил, что так и не удосужился спросить, в какой год – да что там год! – в какой век его занесло.

«Получается… епрст, чертовщина треклятая получается! То ли у меня крыша поехала от треволнений, или там благодарности за спасение, – от такой несуразицы он невольно хмыкнул вслух, – или казак таки колдун. Гоголь ведь своего… как там его… вареникоеда не на пустом месте выдумал. Были среди казаков… э-э… как их… в общем, колдуны, чтоб им! Сирко там, Богун вроде бы. И у этого Васюринского взгляд… соответствующий. Будто, если захочет, прожечь им может. Как лазером. Или, – Аркадий снова невольно хмыкнул вслух, хотя смешно ему определенно не было, – бластером».

Аркадию захотелось присесть рядом с казаком, в ногах появилась неприятная, да и для мужика неприличная, дрожь в коленях. Но еще больше ему захотелось выпить. Коньячку, причем сразу целый бокал. Хрен с теми правилами хорошего тона, по которым любимый напиток надо пить небольшими порциями, вдыхая аромат и смакуя его. Впрочем, учитывая обстоятельства, очень хорошо пошла бы горилочка с перцем. И уж ее-то Сам Бог велел пить не кошачьими порциями.

Мечты, мечты… Не было у Аркадия ни коньяка, ни горилки с перцем, ни даже покупного самогона, который он никогда не употреблял внутрь. Оставалось надеяться, что казак, Васюринский этот, угостит пришельца для спасения нервной системы. Кстати, ему самому бы тоже не помешало принять на грудь. По тому же поводу.

«Выпить-то было бы, конечно, хорошо, да об этом сейчас глупо мечтать. Нету выпивки. Ну а что же делать с этим хреновым гипнотизером? Сделать вид, что не заметил? Так и дальше будет, как с болваном преферансным, обходиться. Начать качать права? – Аркадий глянул на сидевшего в позе лотоса казака. – У такого много не накачаешь. И еще не факт, что «ТТ» и бронежилет дадут серьезное преимущество перед ним в случае конфликта. По внешности легко определить – битый, опытный зверюга, этот Васюринский. Да и если его пристрелить, что дальше делать? Гребцом на турецкие галеры отправляться не хочется. И перспектива судьбы гаремного евнуха – не греет. С этим-то хоть договориться можно. Вроде бы».

Так и не определившись с линией поведения в отношении колдуна, Аркадий решил сам узнать, хотя бы приблизительно, в какое время попал.

«Ясное дело, не в XIX век и вряд ли в XVIII. Разве что в самое начало, да и то сомнительно. Татары в те времена уже так далеко от Крыма не забирались. Так, забирались или не забирались? – его взяло сомнение. Одно дело гордиться знанием истории, другое – вовремя вспомнить конкретные подробности. А именно от них и может у такого попаданца зависеть, уцелеет ли он или сгинет. – Хрен с ним, будем считать, судя по кремневому замку пистоля, не ранее середины XVI века, времен Вишневецкого, Байды, естественно, до начала века XVIII, Мазепы, чтоб ему… Скорее всего, где-то посредине. Веселые времена. Интересно, восстание Хмельницкого началось?»

Размышления Аркадия прервались сами собой. Пребывавший в йоговской медитации или ее подобии (с Буддой, правда, сравнивать его даже в шутку не хотелось), казак мгновенно преобразился в настороженного хищника. Прислушавшись к чему-то, слышному ему одному, запорожец приник к земле ухом. И то, что он там услышал, ему наверняка не понравилось. Иван вскочил, по-мальчишески заложил пару пальцев в рот и громко, с переливами, свистнул. В ответ раздалось конское ржание, и менее чем через минуту к нему подскакал здоровенный, под стать самому казаку, черный жеребец. Не смейтесь, но не менее бандитского, чем его хозяин, вида.

«В каком-то голливудском блокбастере я подобную сцену видел. Или не голливудском, а нашем? Черт, забыл, но видел точно. Значит, не во всем врут киношники. Хотя человеку, пытавшемуся смотреть «Гладиатор», в это трудно поверить».

– Татары! И, опасаюсь, в немалом числе. Нужно срочно уходить отсюда. Выбирай лошадь из вон тех, татарских! – закончил свое обращение Иван, уже сидя в седле.

«Легко сказать, «выбирай», – топтался на месте Аркадий, не спеша бежать к какой-то конкретной лошади. – Надо еще уметь выбирать».

На лошадях, точнее, на спокойной гнедой кобылке, ему ездить доводилось. Как-то поддался моде и желанию своей очередной пассии, записался на курсы обучения верховой езде. Проходил на них с месяц, потом поссорился с девушкой, редкостно стервозной особой она оказалась, и расстался. С девушкой и с курсами заодно.

«Нда-а… сучкой редкостной Ларка себя проявила, но красива и горяча в постели…» – съехал мыслями на посторонний предмет Аркадий.

– Ты чего топчешься? На лошади, что ли, ездить не умеешь?

– Не то чтобы не умею совсем. Но умею не очень хорошо. Я ж тебе (уж раз он на «ты», то я так же к нему обращаться буду) рассказывал о самобеглых кол… телегах. Какая из них поспокойней?

– Вот бесовские козни! Садись на чалую кобылу.

– Э-э-э… какую?

– Вот чертовщина! Вон та, – показал Иван пальцем.

Кобыла, с точки зрения Аркадия, была не такой уж спокойной, прядала ушами, зло косила глазом, но опытному всаднику виднее. Чудом избежав укуса (спокойная, как же!) – выручил Иван, спешившийся для подмоги неожиданному товарищу, – Аркадий с его помощью взгромоздился в седло. И тут выяснилось, что стремена для коротконогого человека ростом в метр шестьдесят практически непригодны для неопытного всадника ростом за метр девяносто. А для их удлинения нужны шорные работы, на которые нет времени. Любой татарин решил бы такую проблему в пять минут. Пришибленный последними событиями человек из мегаполиса XXI века не пытался решить совсем. Тупо сел в седло и поскакал с теми стременами, что были.

Скакать – это так, фигура речи. Опытным путем (по частоте падений Аркадия с лошади и связанных с этим остановок) установили, что передвигаться им рациональнее быстрым шагом. На рыси скорчившийся в непривычном (определенно не английском) седле Аркадий в лучшем случае смог продержаться около пяти минут. Вы будете смеяться, но он поначалу даже порадовался, что никто его в этой идиотской позе, «Паганель на ишаке», не видит. Потом ему такие мелочи стали безразличны. Оставалось утешаться тем, что при такой скорости они поднимают меньше пыли и, следовательно, с большей вероятностью могут избегнуть внимания татар.

К тому же попаданец, ошарашенный и дезориентированный последними событиями, проигнорировал разорвавшуюся штанину. Совершенно напрасно он это сделал. Даже представители великих цивилизаций древности, столкнувшись с необходимостью ездить на лошадях, стали поддевать под свои хитоны и тоги варварские штаны. Потому как без них скачка верхом быстро превращается в пытку, сопряженную с существенным нанесением вреда здоровью незадачливого всадника. И ведь нельзя, в данном случае, вспоминать пословицу: «Знать бы, где упадешь – соломку б подстелил». Читал он об этом, но… не вспомнил из-за свалившихся на его бедную голову неприятностей.

Следующие несколько часов – Бог знает, сколько, на часы он не смотрел – Аркадию запомнились как один из самых страшных кошмаров в его жизни. После второго падения отдал часы, выключенные мобильники и джипиэску Ивану, для лучшей сохранности. Причем проклятая кобыла и не думала возле него оставаться при его падениях, как перед этим возле мертвого хозяина. Пару раз нога Аркадия застревала в стремени, и кобыла убедительно ему демонстрировала, что татары-то его берегли, когда таскали по степи. Но, кажется, Бог озаботился в этот день защитой жизни дурака всерьез. По крайней мере, одного конкретного. Ивану каждый раз приходилось тратить время на поимку проклятой твари. Впрочем, от его жеребца у нее было шансов убежать не намного больше, чем у Аркадия на своих двоих от нее. Удивительно, что он во время этих падений, Бог знает, скольких, ничего не сломал себе. К концу путешествия (непонятно куда) он уже с ностальгией вспоминал татарских ублюдков.

«Ну, подумаешь, убили бы. Зато быстро. И не было бы этого бесконечного мучения. Господи, Боже мой, когда же это кончится?!»

Кошмар закончился вечером, при свете заходящего за горизонт солнца. У Аркадия не было даже сил обрадоваться долгожданному сообщению.

– Приехали.

С лошади (опять пыталась укусить!) сполз на автомате. Ссыпался на землю и застыл в странной, если не сказать сильнее, позе. Ненадолго. Стертое с внутренней стороны чуть ли не до костей правое бедро[10] и начисто отбитая задница уже не ныли, а жгли, будто их кто-то припекал самым натуральным огнем. Бедра снаружи, локти, плечи, спина, затылок… также имели ушибы и ссадины, но куда менее болезненные. Весь многострадальный организм требовал заботы, лечения и покоя. Разве что ласки, особенно активной, не хотелось. С кобылой… наобщался.

«И вряд ли скоро захочется, хватит с меня езды на лошади».

Аркадий несколько раз очень осторожно сменил позу, но легче от этого не стало. Растертые и ушибленные места продолжали гореть огнем и жечь похлеще, чем от крапивы. Выть от этого не хотелось только потому, что на вытье не было сил. Да и не уважал он мужиков, склонных к жалобам. Шипел потихоньку, пытаясь найти положение, в котором бы боль была поменьше. Однако если тело – сплошной синяк и ссадина, это задача – практически неразрешимая.

Естественно, интерес к внешнему миру у Аркадия в этот момент существенно снизился. Что там делал Иван, не нагрянули ли татары, поляки, турки… пусть хоть зулусы с масаями, его не интересовало. Да хоть атака подводных лодок с воздуха, как раз место подходящее, не до них.

– Снимай штаны, посмотрим, что там у тебя! – Раздалось прямо над ухом, по традиции этого дня, неожиданно. – Не отбил ты яйца? Уж очень наклонялся в седле, нельзя так ездить.

И куда только делось безразличие? И откуда взялась энергия на подъем? Аркадий не вскочил, не способен он был сейчас на такие стремительные движения, но достаточно бодро встал и начал стаскивать с себя джинсы.

«Умеет человек найти нужные слова. Шшшш… его б… шшшш… политруком, или как там сейчас эта должность называется? Шшшш… Ууу! Чтоб… Больно как!»

Учитывая, что рана на ноге была обширной, а в придачу ее дополняло немалое число синяков и ссадин, Аркадий проявил удивительное мужество. Больно ему было действительно очень сильно. Оцените скромность и небольшое количество звуков, которые он при этом издавал. Хотя с перлами русского языка, позволяющими выразить свое неудовольствие чрезвычайно экспрессивно и точно, он был знаком хорошо.

Какая-нибудь кисейная барышня упала бы в обморок только от вида красно-синих ног Аркадия. С многочисленными потеками крови, синяками, ссадинами, кое-где очень глубокими. К счастью, девиц поблизости не наблюдалось, а и самого Аркадия, и его нового приятеля вид ран или ушибов, даже на собственном теле, давно испугать не мог.

Казак тихо, невнятно ругнулся себе под нос:

– Постой-ка. Нужно тебя полечить, чтоб нагноения в ранах не было.

Пока Иван рылся в своем вьюке, Аркадий проверил состояние всего, что прикрывали его трусы. Тьфу-тьфу, никакого существенного урона (синяк во всю задницу – не в счет) он не понес.

«Первая приятная новость за весь день! – решил несчастный, но в данный момент немного счастливый попаданец. – Эх, знать бы про перенос, антибиотиков прихватил бы. Обидно будет сдохнуть от заражения крови. Да и не только антибиотиков».

Иван тем временем достал какой-то кисет и предложил прогуляться к ручью, возле которого они остановились. Где сноровисто обмыл Аркадию ноги, не обращая внимания на его шипение. А потом втер в кожу и местами в мясо какой-то пахнущий травами порошок. Сказать, чтоб процедура была непереносимой, Аркадий не мог, приходилось и более сильную боль терпеть, но лучше в психологическом плане ему не стало. Да и доверия к средневековым лечебным средствам у него не было.

Сделав нужное и важное дело, казак отступил назад, так сказать, полюбоваться делом рук своих. Судя по хмыканью, картина его не впечатлила.

– Господь не выдаст, свинья не съест. Может, и обойдется без нагноения. А вот штаны тебе надо сменить, твои и узки слишком на раны незажившие натягивать, и вид имеют стыдный. Дам тебе свои запасные. Да и рубаха твоя в клочья подралась, надо менять. А вот жупана запасного, извини, нет.

– За штаны спасибо. Рубаха у меня в сумке есть. А жупана мне и не надо. У меня есть в сумке джинсовка, ну, нечто вроде жупана, только короткого. А какой ныне год? От Рождества Христова, – сразу уточнил он, вспомнив, что в России до Петра отсчет вели от Сотворения мира.

– Одна тысяча шестьсот тридцать седьмой.

Аркадий мотнул головой, благодаря за ответ. Его догадки подтвердились. XVII век. А тридцать седьмой год (а как звучит – тридцать седьмой год!) давал простор для предсказаний на ближайшее будущее.

«Но вспоминать исторические факты буду потом. Сначала определюсь с тем, что у меня есть».

Снимая рубашку, точнее, ее ошметки, по привычке лапнул карман. Шикарный (и дорогущий, кстати) «Паркер» приказал долго жить. Не перенес путешествия хозяина на татарском аркане. Широко размахнулся, собираясь выбросить обломки, однако в последний момент удержался. Нету в этом «здесь» таких штуковин, следовательно, в будущем могут пригодиться и обломки. Аккуратно замотал обломки в обрывок от рубашки и сунул в сумку.

В карманах джинсов обнаружил кошелек, содержимое которого теперь не представляло и нумизматического интереса. Не было еще ни незалежной Украины, ни объединенного Евросоюза, ни даже Соединенных Северо-Американских Штатов. Глядя на сотку долларов, попытался вспомнить, были ли уже в это время поселенцы из Англии в Америке.

«Цветочек их вонючий определенно позже туда добрался. Но вроде бы они там и раньше были, негров на плантациях эксплуатировали… нет, не вспомню. Да и какое мне дело до предков пиндосов? Вот Колян, тот бы здорово обрадовался, что попал во времена, где их нет. А мне сейчас не до них. Свои проблемы бы разгрести».

Из полезного в карманах джинсов обнаружились: пластмассовая расческа, до краев заправленная зажигалка с фонариком (Аркадий не курил, но с зажигалкой не расставался), связка ключей (эх, где теперь те замки, которые ими можно открывать…), средней навороченности мультитул (и где теперь набрать винтов под разнообразные отвертки? Их, скорее всего, здесь еще и выдумать-то не успели), носовой платок сомнительной свежести (генетиков XXI века сопли века XVII-го определенно заинтересовали бы. А вот здесь, в XVII, сопли из века XXI могут заинтересовать разве что колдуна. Мне это нужно?).

Аркадию оставалось только позавидовать литературным героям. Многим для упрочнения их положения на новом месте авторы подбрасывали куда больше имущества.

«Могло бы быть хуже, но вряд ли намного. Сколько полезных вещей легко прихватить бы мог, если бы знал… «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи».

При надевании казацких штанов, идеально подошедших по длине, но ужасавших своей необъятностью, обнаружил и на них две пришитые прямо к штанинам кожаные кобуры. Для «ТТ», к сожалению, непригодные.

«Надо же, не одни ковбои с ганфайтерами ценили наличие готового к выстрелу оружия. Вот вспомнить бы, как делали гремучую ртуть или что-то подобное… Читал же в «Энциклопедии порохов и взрывчаток», склеротик хренов! На револьверы, пусть с патронами из черного пороха, здесь будет бешеный спрос».

Ужинать с казаком Аркадий отказался. И дело даже не в том, что его вяленое мясо и сухая лепешка ему не глянулись. После полного треволнений дня есть не хотелось совершенно. Костер разжигать из осторожности не стали. Легли так, благо даже возле ручейка комарья не оказалось.

Казалось бы, после тяжелейшего дня, ты замучен скачкой, стоит завалиться на траву, никакие синяки и ссадины тебе заснуть не помешают. Ага… Сон если и разбежался, то для того, чтобы удрать куда-то прочь. Усталость, тяжесть в голове, боль в разбитом теле были. А сна – ни в одном глазу.

Лежать на куче веток при таком количестве ушибов крайне неуютно. Причем чем больше лежишь в одном положении, тем сильнее допекают попавшие под давление ссадины. Но и ворочаться – тоже не сахар. Каждое движение отдается болью, хоть подвывай. Попытался Аркадий сесть, тут же запротестовала задница. Лег на пузо – заныли колени. Трындец.

«Попадись мне эти Конюшевские, Горелики, Махровы и прочие… разные всякие! Я б им… сказал, что об их выдумках думаю. На оскорбление действием, к сожалению, все равно сейчас не способен. А жаль!»

Ночь коротка

Но ее еще надо пережить

Ночь с 23 на 24 марта (березня) 1637 года от Р.Х.

Прошло немало времени с момента, когда Иван узнал удивительную новость. Но вот обдумать ее хорошенько у него не получалось.

«Да что там, о…ительную! Невероятную, необыкновенную… слов нет, какую… сказочную. И что? Как образовалась в голове каша, так там и остается, недоваренная, никак поспеть не может. Ничего толкового эта самая голова выдумать не может. Так, может… тьфу, прицепилось… э-э-э… в общем, ничего толкового выдумать не получается. Наверное, прав был совет характерников, когда отправлял меня в этот дурацкий поход. Ни на что, кроме как присматривать за придурком Пилипом, я не годен. Слаба оказалась головушка».

Весь путь от места встречи с Аркадием Иван пытался придумать что-нибудь толковое, нужное православным, казакам, характерникам… и все свои задумки сам же и опровергал. Ему было ясно, как… в общем – совершенно ясно, что перед ним и казацким товариществом открываются потрясающие перспективы. Но какие? Непонятно было, что же делать дальше?

«Оставить отряд и двинуться назад вдвоем? А казаки из отряда? За Пилипом таки догляд точно не помешает. И бросать порученное дело – нехорошо. Разворачивать весь отряд? Так не повернут, на поход настроились. И правду ведь им, пока совет характерников не решит, не скажешь. Вот бесовы козни!»

Решил было, что голова плохо соображает, потому как надо следить за все время падающим с лошади иновременником, одновременно наблюдая, нет ли вокруг какой опасности. К счастью, татары, приближение которых он почуял по сотрясению почвы задницей (у доброго воина и задница – тоже важная для выживания часть тела, врагов издали чующая), на перемещение по степи двух всадников, точнее, четырех лошадей, внимания не обратили и преследовать их не стали. Хотя, Иван это хорошо понимал, заметить передвижение наверняка заметили. Уберег Господь от опасности, потому как ускакать от татар с таким всадником, как Аркадий, невозможно.

«Вот спрашивается, на меня нашло, что я, наблюдая за его падениями, не остановился для изготовления новых стремян из аркана? Благо их нам только трофейных три штуки досталось. Да и у меня свой имеется. На ходу бы вмиг их вчерне смастерил! А теперь гадай, сможет этот… Аркадий сам ехать на лошади или придется его завтра к лошади привязывать? Не-ет, точно тут без чертовых козней не обошлось. Ох, попадется этот черт мне в руки…»

Но и в ночной тиши ничего путного в голову не лезло. К тому же Иван понял, что толком ничего у Аркадия и не узнал. Уж очень удивительной была сама новость. Возможно, какие-то супергерои и могут спокойно переносить футур-шок. Но ни Иван, ни Аркадий к подобным личностям не относились. И впали на некоторое время в состояние изумления. Слабаки от такого испытания могли бы сойти с ума. Но и сильным людям нужно время, чтоб освоиться с удивительными обстоятельствами. Даже если такое чудо происходит не с вами, а рядом. В слабости Ивана не обвинил бы никто. Однако освоиться с происшедшим он сразу не смог.

«Надо расспросить его сейчас, все равно болячки ему спать не дадут. Вот поговорим, может… тьфу! Виднее будет, что дальше делать. Без всяких «может» не может!»

* * *

«Не верь, не бойся, не проси» – эта вычитанная давным-давно фраза служила Аркадию, как он думал, девизом для построения жизни. Хотя призадумайся он над своими поступками, то обнаружил бы досадное от фразы отступление. Не верить-то он давно никому не верил. Просить, действительно, сильно не любил. А вот насчет боязни… Мало быть храбрым физически, не бояться идущего на тебя отморозка с ножом или компашки пьяных юнцов ночью в парке. Надо еще не бояться жить. А с этим у него были некоторые проблемы. Испытав в юности несколько болезненных предательств, он с тех пор боялся верить. Поэтому к своим тридцати с гаком у него не было ни настоящих друзей, при множестве добрых приятелей, ни семьи, хотя на невнимание женщин к своей персоне пожаловаться не мог.

Новая глава в его жизни началась также крайне неприятно. Дело даже не в татарах. Их он, как всякий нормальный русский, считал врагами, соответственно, враждебные действия по отношению к себе – естественными. Отбился, пусть с чужой помощью, ну и ладно. Но гипнотическая, или там колдовская, черт их, колдунов, разберет, атака на своего без малейшего (в чем Аркадий заблуждался) повода… Такой поступок новоявленного спутника, пусть и спасшего его задницу, Аркадий воспринял как предательство. И обиделся на него всерьез.

Не случайно появилась в народе пословица: «На обиженных воду возят». По-детски острая обида полностью блокировала способность к мышлению. Без того весьма скромную из-за событий прошедшего дня. А необходимо ведь было продумать линию поведения по отношению к этому самому колдуну, его сотоварищам; колдуны (о! характерниками их называли) на Запорожье вроде бы имели свою организацию. Надо с ним же (а с кем еще?) определиться, что говорить остальным казакам. Что – старшине. В свете грядущих событий стоило прикинуть, для начала одному, потом вдвоем, что делать дальше.

Температура в степи, днем вполне комфортная, падала. Зато внутренняя температура у попаданца поползла вверх. Сказались раны и треволнения. Его стало знобить, и чем дальше, тем сильнее. Подрожав немного, он преодолел лень и страх перед движениями, непременно отдающимися болью, полез в сумку. С помощью фонарика нашел там старые, растянутые и линялые трикотажные штаны, байковую рубашку в пятнах машинного масла и поддел их. Для чего пришлось снимать рубаху и шаровары, шипя и матюгаясь вполголоса. Поверх рубах натянул джинсовку, бронежилет и полушубок. В придачу накрылся лошадиной попоной, насквозь провонявшей конским потом. Однако и такая серьезная для весны упаковка помогла далеко не сразу. Видимо, температура скакнула всерьез. И рассчитывать на медицину XXI века не приходилось.

На мучения Аркадия сверху смотрели звезды. Яркие, бессчетные звезды ночного южного неба. Несравненно более многочисленные и заметные, чем появляющиеся в небосводе задымленных мегаполисов. Попаданец на них внимания не обращал. Не до них ему сейчас было. Как и не до восхищения необыкновенно чистым, живительным воздухом, невозможным для степи в индустриальной Украине.

Невдалеке раздалось дикое ржание, здорово смахивающее на вопль от боли. Аркадий неосторожно, позабыв о болячках, дернулся и в который раз зашипел от боли.

– Не боись, это мой Черт кобыл уму-разуму учит. Показывает им, кто в табуне хозяин.

– А он их не покалечит? Уж очень сильно кобыла кричала.

– Не-е. Потреплет немного, это да. А калечить зачем? Они ведь не в бою встретились. Теперь он их своими считает.

Боль не унималась, и Аркадий, преодолевая нелюбовь к попрошайничеству, да еще у неприятного ему человека, попросил болеутоляющего.

Казак (точно колдун, в смысле, характерник) показал свою продвинутость, сразу поняв, что у него просят. Но отказал:

– Давно сам бы предложил, да вот беда, с собой у меня нужного зелья только на один раз. А нам завтра кровь из носу дальше ехать надо, к своим. Без снимающего боль зелья ты ехать не сможешь.

Как ни хотелось Аркадию избавиться от мучившей его боли, с аргументами собеседника он был вынужден согласиться. Действительно, какой завтра из него ездок без болеутоляющего?

Ясное дело, что поспать при таком обороте ему не удастся. Чтоб не мучиться от боли, не имея даже возможности подумать, он предложил Ивану поговорить. И тот охотно откликнулся.

В ответ на вопросы Ивана начал рассказывать, что помнил. А помнил немало. Разговор получился трудным. Очень тяжело было удержаться на одной теме. В результате от вопросов для уточнения, неожиданно для обоих, разговор стал перескакивать то на скорость транспорта XXI века, то на важность авиаударов при штурмах укрепрайонов, то, не смейтесь, на женские моды. Заодно обсудили и женский вопрос. Быстро сошлись на мнении, что, независимо от века, все бабы – стервы. Хорошо, что на Запорожье их нет. Да только совсем без них тоже не обойтись, против природы не попрешь.

Поначалу сильно мешала языковая проблема. Но «терпение и труд – все перетрут». Постепенно они начали все лучше и лучше понимать друг друга. Иван запоминал некоторые словечки из будущего, но прежде всего перестраивался под язык предков Аркадий. Он был рад возможности отвлечься от чрезвычайно неприятных ощущений, так донимавших его перед этим. Беседа делала боль куда менее сильной, а порой, к сожалению ненадолго, о ней забывалось совсем.

На первых порах Аркадий рассказывал, а Иван слушал, то и дело задавая уточняющие вопросы. Как-то так получилось, что поначалу обсуждались грядущие события на Украине и в России (за исключением отвлечений). Кстати, Иван был неприятно удивлен этим названием и расколом единого русского народа, к которому он себя причислял. Выслушав о первом президенте Грушевском и измышленных им по заказу австрияков – врагов русского народа – «древних укров», он искренне пожалел, что нет у него возможности добраться до этого пана. Мол, он, Иван, с удовольствием побеседовал бы с ним. И не один день. Аркадий вспомнил, как выглядит Иван, и решил, что, будь у него самого такая возможность, он с энтузиазмом способствовал бы этой встрече, но на «беседах» предпочел бы не присутствовать. Запах горелой человеческой кожи и вид вынимаемых из живого человека кишок – удовольствие на любителя. Известием же, что во времена Аркадия в казаки рядятся и униаты, Иван был просто шокирован:

– Униаты проклятые в казацкой одежде?… Это же… мы ж их давим, как только можно. Ну слов нет.

– Ага, слов нет, одни выражения, и все – неприличные.

– Да разве можно этих падлюк приличными словами называть?!

Вышел разговор и на тему перемещения во времени. Аркадий рассказал, каким образом попал в прошлое. Иван сразу понял, о каком курганчике ему рассказывает пришелец из будущего.

– Удивительно, что ты его смог вообще копнуть. Он же сильнейшим заклятьем оберегаем. Ни один человек в здравом разумении ни за что в жизни там копать не станет. Не захочет!

– Да и я не решался. А потом вот вдруг осмелился. Может, заклятье этого чертова колдуна ослабло?

И тут Иван стал убеждать Аркадия, что там лежит не злой колдун, а добрый характерник, только более сильный и древний. В остальном такой, как он сам, Иван, хороший. Ладно, что в этот момент Аркадий ничего не ел и не пил. Точно бы поперхнулся. Представить, что кто-то может принять Ивана за доброго человека, Аркадий не мог. Хотя фантастику любил и сам уже попал в чисто фантастический сюжет. Путем осторожных расспросов Аркадий выяснил, что Иван считает себя доблестным рыцарем, защитником угнетенных, борцом за истинную, православную веру, русским воином без страха и упрека. А что основными занятиями у него являются грабеж, убийства (включая женщин и детей), работорговля (богатых пленников держали ради выкупа, бедных убивали или продавали), так жить-то как-то надо? И каким образом, спрашивается, защищать своих, если не уничтожать чужих? Аркадий диспута по этому вопросу затевать не стал.

Когда история ближайших грядущих лет была изложена, оба единодушно решили, что сам Бог велел попытаться ее переделать. Даже начали прикидывать, в каком направлении. Здесь-то и высветилось для Аркадия, что Иван участвует в походе в Персию, на помощь шаху против султана. О реальных целях похода Иван сдуру решил пока промолчать. Забыл, с кем говорил.

Прочитанный в свое время тайм-лайн Сварги об Азове не произвел на Аркадия впечатления. Сколь многих бы реальных исторических личностей автор там ни вставил, вещь показалась ему ненатуральной. Наши все белые и пушистые, враги – тупые и ленивые… Очередная сказочка про внезапно помудревшего царя, в реале – совершенного ничтожества и сплошь вдруг обнаруживших гениальность русских воевод. Но, спасибо Сварге огромное, история совершенно удивительных взятия и осады Азова, победы казаков над огромной турецкой армией ему запомнилась. Заинтересовавшись темой, Аркадий прочитал несколько первоисточников и статей о тридцать седьмом и сорок первом годах в Азове и вокруг. Не то чтобы недавно, но кое-что помнил.

Иван опять (!) попал в неприятное положение. Рассказывать о планах характерников без решения совета он не мог. О них большая часть старшин Сечи не знала. Только самые надежные были извещены. Да и то, в дело встрял крайне сомнительный Пилип Матьяш. Но рассказ попаданца его очень заинтересовал. Оставалось пожалеть, что память у него дырявая и многое из самого важного попаданец, сам так назвавшийся, не помнит.

Обговорили то, что он запомнил. У Аркадия, кстати, было несколько идей по минимизации потерь казаков при этом действе. Часть их Иван сразу забраковал как завиральные, часть попросил разъяснить и признал заслуживающими внимания.

Набравшись к утру смелости, поднял Аркадий вопрос и о неэтичности гипнотизирования своих. Слова «гипноз» Иван не знал, но от этого действия отпираться не стал, а принялся оправдываться. Мол, не знал, что свой, думал – иноземец, да еще подсыл-иезуит. Своих же характерники никогда воли не лишают, им бы этого не простили, никакое колдовство не спасло бы. Аркадий предпочел не заострять вопрос далее, взял только слово, что больше Иван его гипнотизировать не будет. Никогда. Ну не предусмотрел он тогда, что вскоре сам будет просить помочь извлечь из собственной памяти сведения то о ружье Фергюссона, то о клиновидном затворе для казнозарядной пушки. Прав-таки был английский шпион, рекомендовавший: «Никогда не говори «никогда». Действительно, многому можно поучиться у проклятых бриттов.

О необходимом количестве мудрости

Утро 24 березня 1637 года от Р.Х.

Хотите – верьте, хотите – нет, но после бессонной, далекой от комфорта ночи Аркадий утром чувствовал себя куда лучше, чем накануне вечером. А уж после приема какой-то липкой гадости, скорее всего, разновидности опиума или чего-то подобного, стал ощущать себя соколом добрым, молодцем быстрокрылым (или кем-то типа того). В общем, все проблемы стали незначительными и легко решаемыми, Иван стал казаться симпатичным, его Черт – игривым и ласковым (!!!), жить стало веселее… И с кобылы он теперь не падал, при новых-то стременах. Ну, почти не падал. Пара раз – не в счет.

Говорят, что утро вечера мудренее. Наверное, правильно говорят. Вот и уже ставшие закадычными друзьями Иван и Аркадий, сумевшие за ночь немного навести порядок в собственных головах и начавшие строить воистину наполеоновские планы, ощущали себя куда более умными, чем накануне вечером. Правда, возможно, недаром говорят, что в большой мудрости много печали.

Благодаря новым стременам (или встряске, полученной кобылой ночью от Черта, зримым следом которой был свежий след от укуса на ее шее), Аркадий решился на спокойную рысь и, за исключением пары досадных моментов, достаточно уверенно держался в седле. Пусть и ни разу не английском. Иван скакал (да-да, на этот раз именно скакал, а не плелся шагом) рядом, расспрашивая нового товарища на ходу.

Обычно людям, находящимся в столь разном состоянии – Иван-то наркотиков утром не употреблял, общаться затруднительно. Но казаку так хотелось поскорее узнать о многом, что заметной неадекватностью товарища он решил пренебречь. В крайнем случае можно потом переспросить.

Аркадий заливался соловьем, позволяя себе делать пояснительные жесты руками, из-за которых и навернулся пару раз. Кобыла, кстати, уже бежать от нового хозяина не пыталась, косила глазом на Черта и стояла как вкопанная, пока новый хозяин вставал с земли и громоздился в седло. На цельности, последовательности повествования это не сказывалось совсем, так как никакой цельности, как, впрочем, и последовательности, не было и в помине. С одному ему ведомой логикой переходов Аркадий перескакивал со сплошных бед отечественной истории на долбаную политкорректность, потом на эволюцию военно-морского дела, с которой, естественным для него в нынешнем состоянии образом, съезжал на проблемы загрязнения окружающей среды.

Так и ехали, от места ночевки до обеда. Соединять пространство и время уже наши предки умели. Вот на дневке-то, не смейтесь, именно Аркадий обнаружил погоню. Нет, не в цейссовский бинокль, а куда более надежным инструментом, таким же самым, что накануне Иван. Пока Иван ухаживал за лошадьми, Аркадий присел на землю, не в лотос, правда, и ощутил некие вибрации. Наверное, расторможенное сознание сработало. Или повышенная, в силу известных обстоятельств, чувствительность седалища. Недолго думая, приложил ухо к земле и услышал характерный топот конницы. По крайней мере, он так решил, потому как до этого случая слушать землю ему не приходилось.

Иван, послушав землю сам, догадку Аркадия подтвердил. И, с точки зрения попаданца, совершенно напрасно обеспокоился. Даже в лице переменился, сменив свое обычное выражение свирепого хищника на выражение хищника, сильно обеспокоенного. Вам никогда не приходило в голову, что в угол не стоит загонять не только крысу, но и крупных хищников? Аркадию вот пришло. При виде переменившегося в лице Ивана.

И он поспешил успокоить друга, предложив устроить на проклятых татар засаду. Напомнил ему, что в сумке лежат два «ППШ» с вполне достаточным для одного боя запасом патронов. А за поясами у них «тэтэшки». Тоже, кстати, не без патронов.

Ах да, автор забыл проинформировать, что ночью был разговор и об оружии, которое оказалось при попаданце на момент перемещения во времени. О трех пистолетах «ТТ» и двух пистолетах-пулеметах Шпагина. Все в пристойном, годном к употреблению по назначению состоянии.

Решив, что если колдуны и отличаются от нормальных людей, то не в любви получать подарки, Аркадий тогда торжественно подарил новому товарищу один из пистолетов. А утром первым делом Иван его опробовал, расстреляв один магазин. И очень остался подарком доволен.

В бой с превосходящими вражескими силами Иван не рвался, но с предложением Аркадия согласился. Хоть и передвигался с утра Аркадий куда более бодро, чем накануне, но не настолько, чтоб от татар уйти. Собственно, уйти в степи от татар могут только опытнейшие всадники на великолепных лошадях. Если им повезет. Будь у Ивана возможность переправить попаданца к совету характерников, пусть даже пожертвовав своей жизнью, он бы не колебался ни единого мига. Пожертвовал бы. Уж очень большую, огромную ценность тот представлял. Но таких возможностей у него не было. Путать следы было заведомо бессмысленно, в своей степи татары легко распутают все уловки. Посему оставалось драться.

Место для засады искать не пришлось. Невдалеке, прямо по курсу следования, стоял большой курган с каменной бабой на вершине. Вот за ним и занял позицию Аркадий, после клятвенного обещания излишне не высовываться, вести стрельбу осторожно. А сам Иван, прогнав лошадей дальше, в балку, чтоб их татары не могли выглядеть, собирался занять позицию в небольшой ложбинке за курганом. Слава Богу, местность эту он знал. Стрелять решили: Аркадий из «ППШ», а Иван, в связи с полным незнанием возможностей автоматического оружия, из своего нового пистолета, перезаряжать который он уже научился. Двух запасных магазинов ему на бой должно было хватить, но, на всякий случай, Аркадий дал ему все запасные магазины, в числе семи штук, оставив себе только один, в пистолете.

Чтобы не привлечь к себе внимания отблеском от линзы бинокля – татары двигались с юга, – Аркадий позволил себе глянуть на них один раз, с большого расстояния. Как и предсказывал Иван, преследовал их всего десяток всадников, правда, все одвуконь и, даже издали видно, воины, а не нищие пастухи. Здесь, в своей степи, за двумя беглецами большее количество, по логике, слать и не стоило. Откуда ж знать отдававшему приказ мурзе, или кто там его отдавал, что в сумке у Аркадия есть сюрприз для погони? И вряд ли приятный.

* * *

Иван галопом отогнал лошадей в балку, мигом спутал ноги кобылам; Черта путами он никогда не оскорблял, знал, что никуда от него верный конь не убежит и никого чужого на себе не потерпит. Затем бегом бросился назад. Успел к нужной ложбинке в самый последний момент. Отдышаться еще не успел, а вдали появились татары. Как он и предвидел, десяток воинов. Шли размашистой рысью, уверенно держа след.

Казак вытащил свой новый пистоль, душой радуясь такому приобретению, пусть и патронов, как предупреждал Аркадий, хватит ненадолго. А как удобно он в руке сидел! Как будто для нее и сделан был!

«Ничего, насяду хорошенько на него, вспомнит секрет этого бездымного пороха как миленький. С оружием под него, да самозарядным, мы вмиг всех врагов перебьем!»

Выждав, когда передний всадник доскачет до намеченного им заранее места, Иван устроился поудобнее, задержал дыхание и стал не спеша расстреливать погоню. Восьмью выстрелами ссадил пятерых, еще двоих подранил, один выстрел пришелся в небо, не вовремя нагнулся татарин. Его, впрочем, этот промах не спас. Расстреливаемые из непонятного, не выдающего себя дымом оружия, кочевники растерялись.

А прийти в себя им не дали. С кургана, мимо которого татары только что проскакали, раздался неслыханный ранее здесь стрекот. Будто огромная, неведомо откуда взявшаяся цикада короткими, в два-три такта, трелями дала о себе знать. Ссаживая татар с лошадей не менее эффективно, чем сам Иван. Характернику даже не понадобилось стрелять еще самому. Что было очень удачно, так как он в запале боя не сразу вспомнил о необходимости передернуть затвор после смены магазина. Останься хоть пара поганых живыми, нашпиговали бы его стрелами, как Бог ежа иголками. Судя по одежде, в погоне участвовал десяток из личной сотни одного из мурз. Иван догадывался, какого. Стрелять такие людоловы умеют очень хорошо. Оставалось порадоваться, что и в нынешнем состоянии Аркадий не потерял головы и вел бой правильно. Значит, точно не врал, что воевать ему приходилось.

Иван наконец справился с изготовкой новой своей любимой игрушки к стрельбе и вылез из лощины. Еще совсем недавно живые и распаленные погоней, десять человек и одна лошадь, задетая выстрелами с кургана, лежали мертвыми. Остальные лошади еще стояли или кружили невдалеке от погибших хозяев, грех было не воспользоваться случаем и не прибарахлиться. Казак, как известно, с добычи кормится. Иван свистнул, подзывая верного Черта, беспокоясь, как бы лошади, без того испуганные, не побежали обратно в степь. Времени на их вылавливание не было совсем.

Поймать удалось всего семерых. Не без помощи Аркадия, оравшего и улюлюкавшего, загоняя лошадей на Ивана. Остальные ускакали (эх, будь у меня время…) на юг. Казак, вздыхая по утраченной добыче, сноровисто обыскал трупы, дорезал еще подававших признаки жизни, все собранное (мелочь, конечно, мурз среди убитых не было, но доброму хозяину любая мелочь сгодится) распихал по вьюкам, быстро подогнал лошадей из лощины. Не задерживаясь на поле боя, теперь уже боевые товарищи поспешили дальше, на северо-восток, к своим.

Куда, в походный лагерь запорожцев, к вечеру и добрались. Появление отлучавшегося куда-то характерника со спутником никого не удивило, да и внимания к себе особого не привлекло. Трусов среди запорожцев не водилось, выбывали по естественным причинам, но интересоваться делами характерников там было не принято. Все знали, что колдуны очень не любят, когда кто-то сует нос в их дела. А к характерникам в Запорожье относились… Скажем так: сложно относились. Но с большой долей уважения и еще большей опаски. Посему наглый интерес к приехавшим исключался. Идиоты, понапрасну рискующие головой, среди казаков не задерживались. Необычный акцент новичка также никого не удивил: среди запорожцев кого только не было, от шотландцев до армян и персов.

Об ощущениях Аркадия при отходняке от болеутоляющего по прибытии в казацкий табор лучше и не вспоминать. С мукой суждено входить в мир человеку. Он, попавший в новый для себя мир, ее, муку, и получил.

Глава 2

О новый, дивный мир

24 березня 1637 года от Р.Х.

Сослаблением действия Иванова зелья радость и веселье, переполнявшие попаданца, стали таять, как снег на жарком солнце. Зато ушедшая было боль стала стремительно отвоевывать временно утерянные позиции. Аркадию становилось все хуже и хуже. К его счастью, ослабление это началось всего за полчаса до прибытия в лагерь запорожцев, так что доехал, скрипя зубами и поминая всех, кто вспомнится, злым (пусть и несправедливо) и обидным словом. Мучения возвращались. Сторицей. По крайней мере, так Аркадию казалось.

Проходя по лагерю, он, несмотря на это, жадно оглядывался. Запорожцы были для него легендой. Правда, даже из учебников легко было уловить, что личностями в большинстве своем они были неоднозначными. «Лыцари степови», проще говоря, пиратское братство Северного Причерноморья. Забавно, но и негодяи Карибского моря звали себя джентльменами удачи. Что поделаешь, родственные души.

Выглядели запорожцы внушительно. Нет, не ростом: таких высоких, как Аркадий с Иваном, судя по первому впечатлению, было немного. Несколько казаков имели вид акселератов (странно, однако, акселерации еще нет, а некоторые спешат тянуться к небу). Большинство были от 165 до 170 сантиметров. Помимо привычных хохляцких физиономий бросался в глаз немалый процент рож с северорусской, азиатской, кавказской и балканской внешностью. В общем, очень похоже на современный мегаполис, в котором он сам родился и вырос.

«Похоже-то похоже, да и какое-то отличие есть. Не только в одежде. А уж вонища[11] от них… слов нет. Не в одежде и отсутствии женщин дело».

Аркадий жадно рассматривал все вокруг, позабыв на время и собственные болячки. Казаки вели обычную лагерную жизнь. Ели, спали, общались друг с другом в больших компаниях и один на один, дружно гоготали над чьими-то шутками, перемещались по лагерю в нужное им место…

«Странно даже, я всех внаглую рассматриваю, а на нас с Иваном никто внимания не обращает. Будто все в упор нас не видят, хотя спина аж чешется. Взглядами скоро там дырок насверлят. Значит, не хотят показать, что заинтересовались приездом колдуна с каким-то неведомым типом, то есть мной. А на трусов они точно не похожи. Очень уверенными в себе людьми смотрятся».

У Аркадия возникло ощущение, что он попал в большую волчью стаю на привале. Все ее члены заняты своими делами, никто на пришельца не обращает внимания, но стоит чему-то случиться, от него в миг не останется ничего, кроме самых крупных костей скелета и обуви. Обгрызенных.

Подтверждением такого мрачного впечатления послужили два окровавленных и, сразу видно, до предела измученных человека, привязанных к задам двух стоящих рядом телег.

– Это кто?

Иван от вопроса скривился, будто уксуса вместо горилки хлебнул:

– Содомиты. Три дня назад их застали за стыдным делом, теперь вот таскаем за собой, казнить некому.

– А что с катом случилось?

– Каким катом? Среди лыцарей ката не может быть!

– Э-э-э… а кто же тогда их казнить будет? Или так и будете таскать за собой, пока не помрут?

Иван объяснил Аркадию, что преступников у них казнят другие преступники. Вот кто-нибудь проштрафится по-крупному, он и казнит содомитов. Повесит их или на кол посадит. Обычно пойманных на однополой любви в Запорожье вешали. И будет ждать, когда появится следующий претендент на повешение или присаживание на кол. Впрочем, на кол сажают или в воде топят редко.

Аркадия такая решительность в борьбе с неправильной ориентацией весьма впечатлила.

– Слушай, ты мне сегодня краткий курс о законах запорожцев прочитай, чтоб невзначай в неприятности не влипнуть.

Иван явно встревожился:

– Ты, что… тоже… этим грешишь?

Аркадий не сразу понял, что скрывается под словом «этим», очень уж устал и был озабочен, но когда сообразил, поспешил успокоить собеседника.

– Да нет! Содомией не грешу и отношусь к ней крайне отрицательно. Но у вас ведь не только за это казнят? Ты уж перечисли мне, пожалуйста, чего нельзя делать ни в коем случае. – Аркадий невольно оглянулся на несчастных. – Да и этих казаков, честно говоря, жалко. Там ведь, как я понимаю, не было насилия. Казнить за это, по-моему, перебор.

– Пе-ре-бор? Почему – перебор? Чего перебор?

Пришлось Аркадию объяснять карточный термин.

– Мне их и самому жалко, особенно старшего, Охрима Впрысядку. Хороший казак, не раз в походы ходил, нигде за спинами товарищей не прятался. И какой бес его соблазнил на это?…

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Э-эх! Ничего. Судьба. Считай, они уже мертвые, в аду обретаются. В другое время, может, мне Охрима удалось бы спасти, но не сейчас. Наказной атаман… чтоб ему!.. меня сильно не любит и моего друга в живых не оставит.

– А может, он за свои заслуги перед православием не в ад попадет?

– Содомиты все на адские муки обречены! – Ни мгновения не сомневаясь, ответил Иван. – Так в Библии записано.

Аркадий спорить не стал. Учился он еще в советской школе, рос в интеллигентной семье, о посмертной судьбе и ее зависимости от поступков человека его познания были крайне скромными. Выходец из XXI века к вопросу содомии (наверняка и многим другим) относился иначе, при всем его отвращении к типам наподобие Бори Моисеева. Приходилось смиряться с мыслью, что придется приспосабливаться к законам и нравам времени, в которое попал. Отчего сразу особенно сильно разболелись все благоприобретенные болячки.

Однако его надежды на снятие боли и спокойный отдых быстро развеялись, как дым. В шатре характерника – Аркадий отметил для себя, что развернули шатер люди, явно подчиненные Ивану, – тот быстро осмотрел раны товарища, признал их успешно заживающими, втер в ноги какой-то порошок. После медпроцедур характерник предложил, поужинав, заняться делом. Обсуждением с кузнецами предложений самого Аркадия по улучшению вооружения запорожцев. Кстати, двух своих джур Иван тут же услал в Запорожье (Сечь, естественно; город появился существенно позже), приказав следом третьему ехать к кому-то, Аркадий не расслышал имени, в какой-то там паланке (административная единица у запорожцев, наподобие области).

Протесты Аркадия, требования дать ему, усталому и больному, прийти в себя остались без последствий. Они натолкнулись на гранитную уверенность Ивана, что такие мелкие болячки и столь незначительное путешествие не повод для оттягивания важного дела. Аргумент, что ничего в походе кузнецы переделывать не смогут, на характерника тоже не подействовал.

– Сделать-то на ходу, конечно, не сделают. Зато успеют обдумать, как лучше сделать сразу по прибытии к донцам. Нам ведь там, по твоим словам, прямо сразу в бой идти.

– Я не говорил, что сразу.

«Вот будет фокус, если я попал в какое-то параллельное измерение, где донцы никаких планов по завоеванию Азова не лелеют! Иван явно не из тех людей, которые легко смиряются с подобной дезинформацией. Вон и адъютантов своих на ночь глядя хрен знает куда послал. Хотя почему хрен знает куда? Может, и недалеко. Только вот, хоть расстреляй меня сейчас, не помню, где была в тридцать седьмом Сечь?»

Кулеш, принесенный каким-то казаком, вряд ли победил бы на соревновании поваров. Делался он, судя по результату, по принципу «пожирней и побольше». Еще дня три назад Аркадий такую гадость и в рот бы отказался взять, но двое суток без еды здорово повлияли на его вкусовые пристрастия. Сожрал (слово «съел» для описания этого процесса совершенно не подходило) все, что дали. Жаловаться же на незначительность порции не пришлось. Однако отдых, вполне заслуженный, настоятельнейшим образом требуемый организмом, откладывался на потом. В шатре начали собираться кузнецы.

К совещанию с Иваном и Аркадием были поначалу допущены трое. Точнее, Васюринский послал гонцов к четверым, но один кузнец, славившийся склочным характером Юхим Великий, приходить даже по вызову знаменитого куренного атамана отказался.

– Да была бы честь предложена… Сам потом будет жалеть! – так отреагировал на отказ Иван.

Пришедшие кузнецы, все как один, были кряжистые и мускулистые, но разного роста. Высокую их самооценку невозможно было не заметить. И они, в отличие от аборигенов в некоторых развеселых романах, к новациям совсем не рвались. Какой-то шмаркач для них авторитетом не был. Начинали сомневаться в любом предложении Аркадия. Да и стиль изложения у попаданца из-за языкового барьера и раскардаша в голове был неубедительным.

«Господи! Столько лет предавался мечтам, что можно сделать для исправления нашей несчастной, жестокой к русским истории, а, попав в прошлое, не знаю, о чем говорить. Не дай бог, опозорюсь, как герой рассказа Булычева «Паровоз для царя».

Пробовали ли вы вести производственное совещание в помещении без мебели? Неудобно, но можно, скажете вы, и будете правы. Представьте теперь, что у вас отбита напрочь задница, разбиты в кровь локти и колени, поджившая корка на которых лопается от попытки сесть по-турецки, имеются в наличии синяки и ссадины чуть ли не на всей поверхности тела. А еще, что вы вымотаны до предела, не пришли в себя от перемещения в прошлое, испуганы событиями в этом новом, совсем не кажущемся вам прекрасным, мире. Представили? Теперь прикиньте свой КПД в подобных условиях. Аркадий на зубах, через «не могу», все вытерпел, ни разу не сорвался, сомневающимся в самых естественных для него вещах кузнецам объяснял все тихим голосом и спокойным тоном. И вроде бы что-то объяснить сумел. Отвлекаться от боли здорово помогала собственная неподготовленность к совещанию. Попытки вспомнить что-то полезное требовали таких усилий, что боль шла лишь фоном. Иван палку перегибать не стал, при первых же положительных сдвигах заседание закруглил. К радости Аркадия, не ахти какой бурной, сил на эмоции не оставалось.

Наркотиков, полностью снимающих боль, характерник Аркадию больше не давал.

– Нельзя! Душу потеряешь. Сейчас заварю травок, заснешь от них как миленький. И вреда душе не будет.

И правда заснул. Не сразу, конечно, поворочавшись и помучавшись немного, но заснул. Спал, кстати, как убитый. Сны если и видел, то забыл.

Если уж не везет…

25 березня 1637 года от Р.Х.

После таких передряг, которые выпали за последние двое суток на голову Аркадия, спать можно долго. Сутки, а то и больше. Если дадут. Ивану было жалко Аркадия, назвавшего себя несколько раз попаданцем, но табор на этом месте оставаться вторые сутки не мог. Пришлось будить. Кому другому это было бы не так уж легко, человек в таком состоянии способен спать и под холодным дождем, и под гремящими тулумбасами. Но характерник он или так себе, казачонок негодящий? Разбудил, причем без всяких тулумбасов.

Поднял стонущего, лепечущего непонятно что иновременника и осмотрел ссадины и ушибы. Слава Богу, они все дружно начали подживать. Не напрасно больше половины времени при выучке характерника уходит на изучение лекарского дела. Подействовали его зелья с присыпками и на необычного больного.

«Вот чертовщина какая! Кто бы мог подумать, что придется опекать человека из другого времени? И как это возможно провалиться не в емкость с дерьмом, а в прошлое? Впрочем, судя по виду Аркадия, выгребная яма куда предпочтительней, чем дыра во времени».

Тащить попаданца к куренному костру и в этот раз не стал. Кликнул новоиспеченного джуру – старые-то разосланы с невероятной вестью, чтоб поесть принес из куренного казанка, и, обождав, пока Аркадий сбегает по утренним делам, попытался расспросить его о событиях ближайшего будущего подробнее. Нормального разговора, к его великому сожалению, не получилось. Аркадий выглядел разбуженным, но не проснувшимся. То и дело кривился, охал, жаловался на боль, недостаточность сна и отсутствие кофе. Единственным связным сообщением, на которое он сподобился, был рассказ об этом самом кофе, который якобы уже вовсю пьют турки. Да легенда об открытии кофе людьми (монахи, козы…). Васюринский о таком напитке знал, но сам его не употреблял и, соответственно, с собой не имел.

У куренного атамана в походе хватает забот, даже если у него есть хорошие помощники. Не успели Иван с Аркадием позавтракать, как прибежал Панько Малачарка:

– Батько, Степана Здоровило поймали на краже! Он Впрысядкову саблю присвоил да спрятал!

Пришлось бросать еду и бежать для прояснения дела, надеясь, что Панько ошибся. Молодой Степан, крестник Иванов, прозванный Здоровилом за стройность и отсутствие рельефной мускулатуры, был сыном старого друга Ивана, Степана Полууса. И отец молодого казака, и, в свое время, его дед погибли на кольях в Константинополе, но казацкой славы не посрамили. Пощады не просили, на турок с высоты кольев плевали. Иван взял молодого казака под свою опеку, надеясь, что из него вырастет не менее славный защитник православной веры и народа русского, чем его дед и отец. И тут такое!

Надежда на ошибочность сообщения Панька не оправдалась. Степан, оказавшийся невдалеке от места задержания грешивших противоестественным образом казаков, позарился на булатную саблю Впрысядки, снятую с убитого им турецкого аги. Воспользовавшись замятней, что случилась во время задержания, Степан потихоньку поднял с земли сорванную с казачьего пояса саблю и, сунув ее под жупан, удалился. Воистину бес попутал, потому как для казака воровство у своих – точно смертный грех. В смысле, ведущий к скорой смерти нечистого на руку. К крысятничеству казаки относились отрицательно. Проявляя это отношение в самой что ни на есть категоричной форме.

Бог знает, на что рассчитывал Степан. Пусть никто сабли попавшегося на таком стыдном деле казака не хватился, но ведь сам Степан не в отшельническом ските обретался. Да и, дурачок, прикрепив саблю, обмотав ее запасными штанами, к своему вьюку, он не выдержал соблазна и прилез ночью полюбоваться ею. На чем и был пойман. В казачьем лагере, пусть вроде бы спящем поголовно, всегда найдутся зоркие и внимательные глаза. А застуканный на горячем, с ворованной саблей в руках, Степан так растерялся, что сразу во всем признался, подписав себе смертный приговор.

Расстроенный донельзя Иван провел следствие с подъесаулом, сопровождавшим отряд, попутно проясняя отношение казаков (ох как оно бывает изменчиво…) к воришке. И немного успокоился. Большинство вокруг сочувствовало Степану, жалело мальчишку. Иван походя подбросил идейку, что во всем виноват греховодник Впрысядку (прости, Охрим, ведь тебя все равно не спасти), молодой Степан поддался соблазну воровства из-за содомита.

«Дай Бог, удастся крестника от позорной смерти сохранить! Боже, помоги в добром деле! Дева Мария, смилуйся! Заступись перед Сыном за одного из верных слуг».

Пришлось казакам немного задержаться на месте ночевки, пока Степан, испуганный, бледный, как известная особа с косой, то и дело пытающийся блевать, хотя желудок был у него пуст давным-давно, сажал на кол двух несчастных казаков. Не помоги ему сам Впрысядка, дело затянулось бы надолго. Младший из казнимых не выдержал и расплакался, хотя помилования просить не стал. Наверное, понимал, что не будет прощения. Охрим держался мужественно, с лаской уговаривал потерпеть боль: – Уже недолго осталось терпеть! – своего несчастного любовника, попросил прощения у братьев-казаков. Чем вызвал одобрительный гул в толпе. Участи, впрочем, им это не облегчило. Да и не добивался Охрим облегчения, на кол, фактически, сам взгромоздился, от Степана толку мало было.

Явная слабость, проявленная крестником, вызвала весьма неодобрительные выклики в толпе; слабаков казаки не уважали. Это сильно встревожило Ивана. Своим «не казацким» поведением Степан здорово осложнил для крестного возможность своего спасения.

«Эх! Не в батьку ты удался, не в батьку. Забаловали чертовы бабы тебя в детстве. Не хватило, видно, при мужании отцовского присмотра. Ох и трудно теперь будет спасти твою шею от веревки. Да ради отца твоего попробую. Эх, Охрим, Охрим, подвел ты и меня, и дурака этого. Ну что тебе стоило до прибытия в Монастырский городок потерпеть? Там бы вышел из войска, приписался к какой-нибудь станице и грешил себе в удовольствие».

Думы думами, а за Аркадием, подошедшим в начале казни, Иван тоже не забывал поглядывать. Попаданец, так теперь и Иван про себя стал его называть, держался хорошо. Побледнел, правда, но глаза от страшной картины не прятал, никаких признаков тошноты, как бывает у новичков при виде проливаемой человеческой крови, заметно у него не было. Не врал, значит, приходилось ему воевать и убивать. Что очень хорошо, легче к запорожским нравам будет привыкать.

«Хорошо, что не слабак, – Иван с досадой посмотрел на крестника, – со слабаком трудно серьезные дела делать. А если правда, что он успел понарассказывать, дела предстоят очень серьезные. Интересно, когда братья-характерники нас догнать успеют? Недалеко мы, вроде бы, от Днепра отошли, не должны задерживаться».

Мешкать возле казненных казаки не стали. Пока большинство глазели на казнь, меньшинство споро подготовили все к перевозке, свернув лагерь. Оставив двух насаженных на кол умирать, Иван, отъезжая, слышал, как Охрим пытался утешать собрата по несчастью, не замечая, что тот уже потерял сознание. В толпе раздался ропот против излишней жестокости, и наказной гетман, чуткий к веяниям толпы, приказал своему джуре добить казненных. Такое действо можно было расценивать как оказание услуги товарищу, а не палачество.

«Страшна бесовская сила, ох велика и опасна! Такого доброго казака проклятый бес сумел соблазнить! Теперь даже в церкви за спасение его пропащей души свечу ставить бесполезно. Пропал казак, пропала его душенька. Эх! Прибудем к донцам, поставлю все-таки самую большую свечу за спасение его души и закажу молебны на год. Может быть, прав Аркадий, и зачтутся Охриму ТАМ заслуги в борьбе с гонителями православной веры? Уж бусурманской кровушки он пролил немало».

Настроение, само собой, у Ивана упало ниже некуда. Войско лишилось доброго казака, может, даже двух – кто его знает, что из молодого содомита выросло бы. Его крестник был ему почти так же дорог, считай, родной, а тут и страшное обвинение, и недостойное поведение.

«И Пилип, чертов вылупок, просил же его, ограничься повешением, так нет, уперся как баран: – Полагается кол, старики говорят, полагается кол».

Иван скривился, вспомнив ненавистную морду личного врага.

«Полагается то, что походный гетман решит. Правда, потом ему ответ за все свои решения держать, но уж за повешение вместо посажения на кол никто через полгода ему бы пенять не стал. Да и года два назад за то же преступление в самой Сечи казаков повесили. Ни одна собака о колах не тявкнула. Назло мне так поступил. Доиграется он со своим гонором, думает, если его часть старшины поддерживает, то ему можно и на характерников плевать? Напрасно он так думает. Не поленюсь приложить силы и умения свои, чтобы он поскорее убедился в этом».

«Про волка разговор, а он тут как тут». К ехавшим во главе Васюринского куреня Ивану и Аркадию подъехал походный гетман Пилип Матьяш. Разодетый, будто не в боевой поход собрался, а на переговоры с гоноровой шляхтой. В синей шелковой рубахе под расстегнутыми красным бархатным кафтаном и зеленым жупаном доброго сукна. В шелковых же коричневых шароварах и красных сафьяновых сапогах. Куда там петуху или павлину! На его боку сверкал каменьями эфес дорогой сабли.

– Ну, Иване, как тебе казацкое правосудие в походе? Нет недовольства? – довольно улыбаясь, обратился он к характернику.

– Казацкое правосудие – всегда правильное. И всех недостойных настигнет и воздаст по заслугам. В свое время… – многозначительно протянул концовку ответа Иван и оскалился. Назвать этот оскал улыбкой мог бы только сверхнаивный человек.

По взгляду Пилипа было видно, с каким удовольствием он бы посадил на кол не несчастных содомитов, а своего собеседника. Но продолжать диалог на эту тему не стал, обратил внимание на ехавшего рядом с характерником Аркадия. Солнышко уже прогрело воздух, и попаданец решился подставить его лучам свою грудь, весьма многоцветную после вчерашних приключений.

– А что это, Иван, у твоего товарища вид, будто его бес вместо снопа молотил?

– Главное, не то, кто начал молотить, а то, где он после этой попытки оказался, – ответил на вопрос гетмана сам Аркадий, не делая даже слабой попытки казаться приветливым. – Теперь его и чертова мамаша не скоро увидит. Связываться с сильным соперником – большая ошибка. А мои синяки и ссадины быстро заживут.

Улыбка на лице Пилипа Матьяша увяла сама собой. Он открыл было рот для ответа молодому характернику (а кем же может быть казак, едущий рядом с характерником, как не его выучеником?), однако ничего говорить не стал. Наморщив лоб, бросил еще один взгляд на Аркадия, в котором Иван уловил опаску, затем на лошадь попаданца (байку про моего Черта вспомнил, бесов сын) и отъехал, не попрощавшись.

Вот теперь Иван сменил оскал довольной усмешкой. Пилип, кажись, принял ответ Аркадия за чистую монету и посчитал его шишки-синяки результатами схватки с чертом. Рассказов о подобных деяниях характерников ходило множество.

«Теперь на некоторое время затихнет, бесов сын. Да вряд ли надолго. Странно, что он до своих лет дожил, если не понимает, с кем связываться можно, а с кем – нельзя ни в коем разе».

Выбросив из головы (не без труда) вражду с наказным гетманом, Иван завел с Аркадием разговор о новом оружии. Вскоре подтянулись к ним и три кузнеца, успевшие за ночь переварить полученную от попаданца информацию и возжелавшие дополнительных разъяснений. Вот такой колдовской компанией (кузнецы исстари тоже слыли колдунами) они и следовали дальше до привала, а потом до ночевки. Естественным образом вокруг них образовалось свободное пространство. Кому, спрашивается, хочется быть не то что обвиненным, но хотя бы заподозренным в подслушивании ТАКИХ людей? Дурных нету, повымерли. И в походном строю, спереди и сзади, и в лагере вокруг шатра характерника возникала пустота, которую никто не спешил заполнить. Степь широкая, места в ней много. Разумный человек в колдовские дела нос совать не будет. Слишком легко остаться не только без носа, но и без головы.

Ивана порадовало то, что поначалу очень скованный, вяловатый Аркадий разошелся к вечеру, активнейшим образом дискутировал с кузнецами. Что был скован, понятно. Когда так задница отбита, а ехать надо, не до веселых разговоров. Что преодолел боль – она ведь никуда не исчезла, кому, как не характернику, об этом знать, значит, сам не пустышка.

«Вот странно, грабитель могил оказался родственной душой лучшим кузнецам Запорожского войска. Даже покрикивать себе на них позволяет, чего делать не стоило бы. Люди они гордые, одновременно «лыцари степные» да мастера знатные, кричать на себя обычно никому не позволяют. А тут проглатывают окрики, будто так и надо. От мальчишки! Чудны Твои дела, Господи!»

А кузнецы, за исключением по собственной воле отстранившегося коротышки Юхима, действительно сошлись с Аркадием, можно сказать, подружились. Были они одновременно воинами и мастерами, умели и воевать, и делать оружие. Аркадий открыл перед ними неожиданные стороны знакомых, казалось бы, вещей. Знал об оружии и его применении (спасибо сочинителям Горелик, Димычу и Хвану и их неленивым почитателям в комментах!) весьма немало. Настоящие мастера такое не могли не оценить, постепенно настроившись воспринимать его как коллегу. А что молодо выглядит, неоткуда таким глубоким знаниям вроде бы взяться, так колдун же. Вон, его товарищ черта в коня обратил, а этот, может, от другого беса великих знаний добился. Поумней знаменитого Васюринского оказался. Такие знания дороже любого коня стоят.

* * *

Следующим утром, возвращаясь в шатер после естественной прогулки, Иван обратил внимание на оживленно что-то обсуждавшую группу казаков своего куреня. Заинтересовавшись, о чем это они так болтают, подошел к ним. Солировал стоявший спиной к нему Панько Малачарка:

– Повторяю еще раз. Для дураков, с первого раза не понявших. Сижу, значит, ночью, за кошем, неподалеку от высохшего ручейка…

– И что ты, спрашивается, делал ночью в таком отдалении от коша? Уж не решил ли уподобиться Впрысядке, не ждал ли кого милого? – съехидничал Петро Велыкажаба, сильно Панька недолюбливавший.

– Сам ты содомит, от содомита выродился! Люди добрые, так мне продолжать рассказ или вы этого жлоба слушать будете?

– Ага, боишься отвечать!

– И ничего не боюсь. Вечером после горохового кулеша вокруг коша таких куч навалили, что не продохнешь, а у меня нюх как у собаки. Вот и отошел подальше, чтобы не сидеть, зажимая нос. А в том месте лопухи, подсохли, само собой, но не сгнили. Ясно?! Значит, сижу себе спокойно, как слышу, идет кто-то. Ну, думаю, еще кто-то возле коша сидеть не захотел, можно будет и поболтать немного. Не успел я из-за своего кустика обозваться, как гляжу… – Панько, известный рассказчик, мастерски снизил тон и сделал многозначительную паузу, – гляжу… у него, значит… вы не поверите.

– Да не телись, досказывай!

– У подошедшего из глаз лучики тонюсенькие, значит, появились, землю, значит, он сам себе осветил. Я с перепугу чуть не пердонул! Еле-еле удержался.

– А чего удерживаться было, наверное, без штанов сидел?

– Без штанов. Но если б пердонул, он же меня услышал бы. Ты б на моем месте захотел быть услышанным?

Когда казаки немного успокоились, Панько продолжил:

– Хлопцы, вы ж меня знаете как облупленного. Никто не скажет, что в бою за чью-то спину прятался или друзей в беде оставлял. Но тут, честно скажу, испугался. Сижу, значит, креплюсь, чтоб… не дать о себе знать, а пришедший и сам присел. По тому же делу. Гороховый кулеш, он и на колдунов тем же образом, что на простых людей, действует. Узнал я его!

По техническим причинам Панько уроков сценического мастерства по системе Станиславского нигде слушать не мог. Но о важности держания паузы явно был осведомлен.

– Это был тот самый молодой чародей, что с нашим колдуном вчера приехал!

– А я слышал, он нашему красавцу Пилипу признался, что дрался с чертом, одолел его и засунул в кисет! – поддержал рассказчика куренной хорунжий Яцько Нейижсало (не ешь сало).

– А я слышал, кузнецы мимо проходили, разговаривали, что у него знания про орудия убийства – не человеческие! – вклинился в беседу казак из другого куреня.

Иван потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания, отошел от увлеченно продолжавших обговаривать интересную тему казаков. Причисление Аркадия к характерникам его вполне устраивало. Молодым казакам приходилось вынести множество шуток, иногда самого неприятного свойства, прежде чем их начинали считать полностью своими. Приставать же с подобным к могучему колдуну вряд ли кто решится. Кстати, испускать луч он действительно мог, только из руки. Иван с воздействием фонарика на человеческую натуру знаком был, сам поначалу сильно впечатлился.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью?

25 березня 1637 года от Р.Х.

Аркадий любил мечтать об изменениях, которые могли бы оказать существенное влияние на ход истории. Грезил, можно сказать, чуть не каждый вечер, о великих переменах и грандиозных победах. Правда, воображал-то он себя почему-то всегда русским царем. Но когда у него появилась возможность реально что-то изменить, пусть и не с высоты трона, возникли проблемы. Разнообразные и многочисленные.

Все время до прибытия в запорожский лагерь ему приходилось думать, когда он вообще был в состоянии это делать, как спасти собственную шкуру. На планы нововведений не оставалось ни сил, ни времени. Ночью, в разговорах с Иваном, речь шла о многом и ни о чем конкретно. Посему, когда в шатре появились кузнецы, он судорожно рылся в памяти, пытаясь вспомнить хоть что-то для них понятное и полезное. С грехом (бо-о-ольшущим) пополам выдал штыки и дробовики. В предстоящих уличных боях эти нововведения должны, по идее, существенно снизить казачьи потери. Но он, вероятно, плохо выразил свою мысль. Вам не доводилось с современного русского пополам с командным (он же матерный) переходить на староукраинский с примесями польского и татарского? Возможно, его совсем не блестящий вид не вызывал доверия, но идею штыка кузнецы (и воины не из последних), прошу прощения за каламбур, встретили в штыки. Слава Богу, иносказательно. Потому как в печальности для себя результатов рукопашной с любым из этих зубров сомнений у него не было. Не менее «радушно» была встречена идея об укорачивании стволов и замене пуль картечью.

В непонимании аргументов противной стороны могут быть и плюсы. Немалые даже. Совершенно спокойно можно не обижаться на оскорбления, которыми тебя осыпают. Ну кричит оппонент, слюной брызжет, руками размахивает… Ну и что? Если выражовывания его непонятны, можно спокойно, повторяя свои доводы в пятый и десятый раз, объяснять суть предложений, детализировать их, разъяснять вероятную выгоду. Кузнецы постепенно, не сразу, стали прислушиваться к тому, ЧТО сказал Аркадий. И чесать бритые, в отличие от характерника, затылки. Возможно, то, что у него не было сил на эмоции и времени на вспоминания, и привело к удаче. Начни он сыпать изобретениями и орать на них в ответ, Бог один знает, что бы получилось.

Зароненные в казацкие головы идеи дали всходы уже на следующее утро. Кузнецы, все трое, сами подъехали к Аркадию в пути и завели разговор о дробовиках и штыках, переводя дело на конкретные детали. А их-то Аркадий не помнил, пришлось отделаться фразой:

– Таким выдающимся мастерам додумать такую мелочь и самим нетрудно будет!

«Великие мастера» проглотили лесть с превеликим удовольствием.

Для отвлечения внимания от скользкого момента подбросил идеи о казнозарядных ружьях, пушках, нарезных стволах. Поначалу кузнецов и эти идеи не вдохновили, ничего нового они в этих предложениях не увидели. Все это существовало уже в XVI веке и имело больше недостатков, чем достоинств. Но о том, что при соединении нескольких элементов может получиться очень существенная выгода, никто из них не подозревал. Спору о возможности-невозможности, целесообразности и разумности соединения таких нововведений и посвятили весь день. Заодно на привале Аркадий подбросил идейку об изменении формы прикладов. Приклады, конечно, не кузнечное дело, но если измененная их форма облегчит точную стрельбу… Иисус Христос, как известно, плотником был. Что не стыдно Божьему Сыну, не позорно и добрым мастерам.

Казалось бы, к твоим словам стали прислушиваться, им уже, хорошенько обмозговав и обсудив, начинают верить, это – хорошо. Но тут же вылазит проклятое НО. Обсмаковавшие новость кузнецы тут же, сразу же после согласия с ней, требуют объяснить, как ее, твою идею, воплощать в жизнь? Не будешь же отвечать, что в комментах к любимым альтернативкам на технологические тонкости подобного рода мало внимания обращал. Не поймут.

«Хорошо герою Романова. Можно сказать, под каждым кустом если не рояль, то пианино. Сунул руку в мешок и доставай, что нужно. Или там Политову и Таругину. Им друзья в каждый карман, образно выражаясь, по бутылке с джинном сунули. Везунчикам остается перестраивать мир как их душеньке угодно. Если что, явится помощь, старики-гэбисты, и все будет о'кей. Или оллрайт. А мне, бедолаге, сиротинушке бесприютному, все самому соображать надо. Обо всем своей головой думать. А она у меня уж точно – не Дом советов. И инженером я ни разу не был и даже не мылился быть. В отличие от героя/героини Кузнецова/Коваленки. Вот голова! Но попасть в бабское тело – Господи, упаси и сохрани! На хрен, на хрен! И так, в своем собственном теле чуть вместо бабы не использовали. Не надо!» – Аркадий мысленно так отнекивался от подобной перспективы, будто ему кто предлагал перенос в женское тело. И литературных героев Политова и Таругина он уже не отличал от реальных писателей. Все может смешаться не только в доме Облонских.

Возможно, кончились бы все предложения Аркадия об усовершенствовании оружия пшиком, если б не вспомнил он, что в ХХ веке были случаи возвращения памяти гипнотизерами. Оно, конечно, самому напрашиваться на такое – сильно сомнительное удовольствие. Неприкосновенность личности, то да се…

«Только если память дырявая и самому нужную информацию вовремя не вспомнить, а читал – что с бумаги, что с экрана – много, то хочешь не хочешь, а сам засунешь эту самую неприкосновенность собственной личности в… подальше. Дело, тем более ТАКОЕ дело – прежде всего!»

За этот день договорились о переделке (путем обрезания ствола) пары мушкетов в дробовики и об их испытании на следующий день. Старых, давно просившихся на переплавку стволов в обозе хватало. Хотя казаки украинцами себя в те времена не считали (войско запорожское официально именовалось РУССКИМ), украинская запасливость среди них была распространена широко. Оставались сомнения в мгновенной эффективности действия картечи на воинов, находящихся в боевом запале. Сразу вспомнили при обсуждении несколько случаев, когда приходилось отбиваться от янычара с пробитым сердцем или отрубленной рукой. Надолго такого вояки не хватало, однако убить врага он мог успеть, а допустить в бою потери один на один казаки себе позволить не могли. Зато залп из нескольких дробовиков перекрывал ВСЮ улицу, ни одного врага без серьезных ран там не должно было остаться.

Штыки вызвали большее недоверие, поэтому с ними решили пока поработать для пробы.

Выглядел план неплохо, не завирально, но оставалось придумать, как ворваться в город без большой крови. В реале, как припомнил Аркадий, первый штурм турки отбили, нанеся штурмующим немалые потери. Но этот вопрос решили оставить на волю старшины, привычной к планированию набегов и сражений. Были у Аркадия и по этому поводу соображения, но не для совета с кузнецами-оружейниками.

Ковать специальные штыки пока было совершенно некогда. Да и стоило убедить всех в полезности такого приспособления. Васюринский в своем курене пользовался огромным авторитетом, добиться согласия казаков на переделку сотни мушкетов для него проблемой не было. Было решено, по предложению младшего из тройки, Богдана Сверлило, подхватившего ранее услышанную в обсуждении идею, приварить к стволам специальные зажимы для кинжалов. На удивление Аркадия, Богдан, мужчина с заметной сединой и морщинами возле глаз, оказался на семь лет моложе его самого. А ему-то показался ровесником или чуть старшим по возрасту. Год, проведенный в Сечи, наверное, стоило засчитывать за три обычных. Если не за семь.

Благо кинжалы для приделывания были у всех. Режущим, рубящим и стреляющим казаки были обеспечены по высшему разряду. Правда, большей частью оружие было трофейное и разномастное. Неожиданным было для него наличие у многих из них доспехов. От примитивных тегиляев до роскошных западноевропейских кирас. «Очень сомнительно, что они их купили, а уж про дарение явно дорогой вещи такой сомнительной личности и речи идти не может. Риторический вопрос: откуда такая роскошь у нищего казака?» А если верить художникам (от слова худо), воевали они в вышиванках или с обнаженным торсом.

Да ну их, этих мазил! Вернемся к проблемам переустройства мира. Металла на зажимы было нужно мало, и с помощью донских кузнецов можно было за несколько дней превратить простые мушкеты в штыковые. Сюрприз для янычар будет знатный.

Поинтересовался Аркадий и отношением технической элиты сечевиков к ракетам. Выяснилось, что они не только хорошо о них знают, но и широко используют в морских боях и для запугивания вражеских лошадей. Поставить на чайки приличные пушки, к сожалению, было невозможно. О боевых возможностях ракет все кузнецы и характерник высказались отрицательно. Летят куда хотят, а не куда нужно запускающим.

Вот здесь Аркадий смог удивить казаков. Вспомнил описанный Еленой Горелик[12] штурм карибскими пиратами Алжира. В отличие от ее героев, настоящие боевые ракеты сделать он пока не мог, но эффективные пугалки, подумалось ему, большой проблемой не будут.

«Эх, почему вместо меня сюда какой-нибудь химик или инженер не попал? Или, еще лучше, сам Коваленко (вышеупомянутый автор нескольких альтернативок), у него голова – точно Дом советов. Вот он бы здесь все по уму перестраивал бы, а я бы с удовольствием об этом почитал. На любимом диванчике, с кофейком и печеньем».

Попаданец рассказал о свойствах воздуха, протискивающегося с большой скоростью сквозь маленькие отверстия. При удачном сочетании таких отверстий на ракете она могла произвести на врага ошеломительное действие. Трое кузнецов, осторожно выказав скептическое отношение к этой затее, отказались возиться с деревом ради игрушек. Не кузнечное это дело, игрушки из дерева мастерить.

Тогда Аркадий пристал к характернику. Тот сначала просто отнекивался, а потом вынужден был признаться, заметно смутившись, что лечить (калечить, убивать разнообразнейшими способами) он умеет, а мастерить… проще говоря, руки не из того места у него росли. Но пообещал найти нужного человека. И быстро это сделал.

Когда Аркадий увидел новоприсоединившегося к честной компании, у него случился сильнейший позыв проверить наличие на положенных местах кошелька, мобильников и ключей от квартиры. Уж очень характерная рожа у того была. Со шрамом на лбу, сломанным, скорее всего не раз, носом и половинкой левого уха («Он с Тайсоном случайно не знаком?»). Звали его тоже, как и скандального кузнеца, Юхим. И роста он был, пожалуй, не большего. Но на гнома он не походил ни в коей мере. Тощий, сутулый, шустрый и вертлявый, то и дело зыркающий по сторонам, подходил скорее на роль гоблина, изгнанного из племени за излишнюю вредность. Когда Иван назвал его кличку-фамилию, Аркадий не поверил своим ушам и переспросил. Выяснилось, что он не ослышался. Заслуженно знаменитое чувство юмора запорожцев здесь уж слишком порезвилось. Хотя для всех окружающих такая кличка звучала вполне естественно и не обидно.

В разговоре выяснилось, что как раз у него, Юхима… э-э-э… Наибало, руки были золотые, а голова… пусть не светлой – на воина Армии добра пан сечевик походил слабо, но очень хорошо соображающей. Потом попаданец не раз позавидует такому умению соображать. Весьма кстати Аркадий вспомнил, что как раз здесь за карманы можно не держаться. В связи с радикальностью методов борьбы с правонарушениями преступность среди запорожцев была чрезвычайно низкой. Основное их занятие мы вынесем за скобки. Жить-то, как правильно заметил уже ранее Иван Васюринский, на что-то надо.

Юхим идеей ракет-пугалок заинтересовался, со знанием дела выспросил у Аркадия подробности и пообещал к завтрашнему дню сделать одну на пробу. А приклад переделывать вызвался один из кузнецов. В общем, как сказал один знаменитый деятель, «…жить стало веселее». Хотите – верьте, хотите – нет, в полном соответствии с песенкой «Если вас ударить в глаз…» попаданец даже привык к боли, которая сопровождала практически каждое его движение. Болячки-то никуда не делись и исправно, как им и положено, болели. Хорошо хоть перед сном характерник поил Аркадия каким-то снотворным, так что ночью он спал, а не маялся.

Технический прогресс в действии

26 березня 1637 года от Р.Х.

Утро добрым не бывает. В истинности этого знаменитого выражения Аркадий убеждался ежедневно, точнее ежеутренне. Опять XVII век и сплошные бандиты вокруг… Спал бы и спал, когда спишь, болью не мучаешься. Да, хуже всякого будильника, поднимает новый друг… нет, не с постели, потому как назвать постелью кучу веток затруднительно. Тогда, получается, и шимпанзе в джунглях постели себе готовят на ночь. Места лежки. А болячки, также отдохнув, начинают свою работу по новой. И скорого исчезновения их Иван не обещает. А еще колдун, причем вроде бы знаменитый.

«Ох права оказалась Люда Астахова, все колдуны – садисты. Наверное, она кого-то из их братии лично знала».

Осмотрев зарастающие как на собаке ссадины Аркадия (никакой логической неувязки здесь нет, это для постороннего взгляда они быстро зарастали, а для болящего, да еще вынужденного весь день ехать верхом…), Иван поторопил его кушать и собираться в путь. На той самой чалой кобыле, езда на которой так дорого обошлась в первый день. То ли кобыла под пристальным присмотром Черта стала спокойнее, то ли сам он набрался опыта верховой езды, но передвижение в седле уже не было той пыткой, что в первые два дня, хотя и безболезненным оно тоже еще не было. Уже без большого напряга Аркадий мог ехать и вести серьезный разговор. Впрочем, в сложившихся условиях тратить время на пустопорожнюю болтовню было бы вопиющей глупостью. Так что все его разговоры, пусть и с вкраплениями шуток (запускаемые порой анекдоты из XXI века пользовались бешеной популярностью), были у него серьезными и важными.

Кузнецы, как один, объявили: они имеют что показать. Всю утреннюю часть пути посвятили обсуждению оборудования, необходимого для производства более качественного оружия. Спасибо сайтам альтернативщиков и умениям Ивана, удалось многое вспомнить.

Весьма вдохновила всю компанию информация, что на территории войска запорожского полным-полно высококачественной железной руды, есть месторождение марганца, способного сильно улучшить качество стали. Знать бы еще как, сколько и когда этого марганца надо добавлять в сталь! Тем более ее здесь еще не лили, а выбивали молотами, с многочисленными нагревами, из крицы. Медленно, долго, некачественно и дорого. Принцип строительства доменной печи Аркадий помнил, но сталь ведь выплавляли в мартенах и конвертерах, а вот их устройство забылось прочно. И где набрать угля на массовое производство? Вырубить малочисленные местные леса? Сумасшествие. Природа за такое преступление отомстит, причем быстро. А вот где добывался в XIX веке коксующийся уголь, как его надо коксовать – бог весть. Самое обидное, если не на территории Запорожья, то в области войска Донского такие месторождения есть. Только где?

На привале, отложив обед на потом, все дружно рванули в недалекую балку. Первым предоставил свою работу главнейший из кузнецов, Петр Каменюк. Он достал сверток, медленно и торжественно развернул его перед глазами почтенной публики. Присутствовавшей в очень ограниченном количестве. Было предварительно решено, что пока не доведут до ума изобретения, другим их не показывать. Насколько мудрым оно было, все узнали очень быстро. Впрочем, мудрость оказалась… неполной, мягко говоря. В свертке было фитильное ружье с укороченным стволом. Петро, священнодействуя, зарядил его порохом и наспех изготовленной крупной дробью и пальнул в стену балки. Эффект был потрясающий, но не во всем тот, что ожидался.

Аркадий смотрел не на кузнеца, а на стену, в которую он стрелял. Картечь туда попала, он это заметил, но куда больший интерес, если не сказать сильнее, вызвал у него кусок металла, просвистевший в нескольких сантиметрах от его носа.

«…мать!!! Еще несколько сантиметров!.. чтоб!!!» – Аркадий повернул голову и посмотрел на испытателя. К счастью, тот почти не пострадал от разорвавшегося во время выстрела ружья (опять известное наше жл… пардон – знаменитая украинская бережливость), но вид имел… гм… Черный порох производит не только толчок пули, но и немалое количество дыма. Вот от него голова и лицо испытателя мгновенно покрылись копотью (не до черноты, но с первого взгляда испытатель выглядел плохой подделкой под Отелло). Петро, не уверенный, что из затеи получится толк, взял на переделку какое-то старое, полежавшее в земле ружье. Все закончилось несколько истерическим смехом, но вполне могло выйти боком любому из присутствующих.

Посмеявшись, приступили ко второму испытанию. Мушкета с измененным прикладом работы кузнеца Семена Тактреба (так нужно). Хотя делать обычные приклады ему доводилось бог знает сколько раз, в этот раз он чего-то не учел. Приклад сломался во время выстрела, ствол полетел назад, весьма основательно приложившись об ухо второго испытателя. Ухо стремительно покраснело, стыдясь за такую оплошку хозяина. Посмеялись еще раз, но нельзя сказать чтобы громко и долго.

Третьим демонстрировал штык Сверлило. Длинный кинжал выглядел под стволом мушкета весьма грозно. Богдан трусцой подбежал к крутой стене балки и, хекнув, вонзил штык в землю. Что-то в его оружии громко хрустнуло, и испытатель пошатнулся, чуть было не упав из-за неожиданно пошедшего в сторону ружья. Кинжал, видимо, не смирившийся с ролью штыка, остался торчать в стене балки. Посмеялись еще, совсем тихо и неуверенно.

«Странно, все принесенные на испытания стволы – фитильные. Ну почему нет с колесцовым замком, мне ясно, такие дорогие игрушки любой прибережет. Но почему нет ружей с ударным кремневым замком? Они вроде бы недороги, и в таборе я такие видел. Надо будет потом Ивана расспросить».

И здесь бы прекратить пошедшие куда-то не туда испытания. Не испытывать судьбу. Но ее внятного предупреждения никто не услышал. Кузнецы и характерники были привычны к неудачным экспериментам, которые могут потом обернуться великой удачей. За дело взялся Юхим Наибало.

Он воткнул под острым углом в землю казацкую пику, подперев ее тупой конец недлинной палкой. Взгромоздил на пику у земли нечто странное и несуразное, вроде длинного узкого жбана (обычная казацкая ракета), обклеенного камышом и какими-то другими растениями. Затем поджег штуковину. Все смотрели на действо как зачарованные, и никто не попытался помешать, хотя потом почти все утверждали, что имели нехорошие предчувствия.

Пошипев и подымив немного, странное сооружение дрогнуло и сначала потихоньку, потом все быстрее и быстрее двинулось вверх по пике, как по рельсу. Уже на пике оно стало издавать звуки. Взлетев, оно подняло жуткий свист и визг, не человеческого и не звериного толка. Будто какой демон из ада вырвался и решил немного пошалить. Хотя ракета от компании удалялась, все их лошади, кроме Иванова Черта, с паническим ржанием ломанулись прочь в обратную сторону. К сожалению, неприятности только начались. Неожиданно изменив траекторию, ракета резко взмыла вверх, поднявшись над стенами балки, а потом свернула в сторону расположившегося на обед казачьего лагеря.

Первым на нештатную ситуацию среагировал среди испытателей характерник. Он произнес несколько слов, красочно живописующих истинную генеалогию дураков-изобретателей и криворуких мастеров до десятого колена. Потом вскочил в седло своего Черта и рванул за уносившимися прочь лошадьми честной, но несколько ошарашенной случившимся компании. Аркадию подумалось: «Странное поведение у Черта. Очень уж нетипичное для лошади. Невольно вспоминаешь байку о проигравшемся бесе, однако…»

Если вы думаете, что запорожцы обрадовались развлечению в виде неожиданно запущенной в их табор ракеты, то вы ошибаетесь. Не обрадовались. Внезапный пролет над их головами чего-то, испускающего дым с проблесками огня и воющего, как тысяча грешников в аду, вызвал в таборе, чего уж скрывать, сильное оживление. Лошади юмора не поняли и побежали бы от воющей жути, если бы в большинстве не были спутаны. Хотя пытались. Десятка с два потом пришлось пристрелить, так как они умудрились переломать ноги. Еще несколько умерли от испуга, сразу или в течение суток.

У казаков нервы оказались покрепче, никто из них не умер. Что, вообще-то, даже странно. И штаны в массе своей им, в отличие от алжирских пиратов в романе Елены Горелик, менять не пришлось. По крайней мере, в этом никто не признался. Правда, должен заметить, проверку никто не проводил.

Обед большинству куреней пришлось готовить заново; во время возникшей при пролете ракеты замятни казаны поопрокидывали, обварив нескольким казакам ноги. На счастье не глядевших под ноги, вода в казанах не успела закипеть, ожоги были умеренные. Можно сказать, учебная тревога выявила высокие боевые качества запорожцев.

* * *

Нависшую над всеми испытателями опасность Иван понимал лучше всех. Казацкий полковник должен был быть не только военачальником, но и администратором, и политиком. Ему самому случалось пользоваться моментами, когда недруг делал какую-нибудь промашку, и убирать соперника. Мертвые не кусаются! Стивенсон еще не написал свой бессмертный роман, но Иван думал и действовал иногда, как его герои. Сходный образ жизни диктует сходные нравы.

Верный Черт испугался страшных звуков не меньше, чем все, кто их слышал. Иван и сам, честно говоря, струхнул. Уж очень страшно, будто из другого мира, звучала эта ракета, чтоб ее проглотил тот самый бес, который затеял эту катавасию! Но боевой конь не бежит от опасности, он ее встречает. Остался на месте, оскалившись в стиле хозяина, и Черт.

Благодаря этому Иван и получил возможность броситься в погоню. Высказав основные тезисы по поводу происшествия – на развернутое изложение своих мыслей времени не было. Второй причиной краткости было сознание, что не меньше, а больше остальных виноват сам. Вскочил в седло и рванул вдогонку за лошадьми спутников.

«Да кто ж мог знать, что обычная казацкая ракета, каких за свою жизнь столько по врагам запустил, может превратиться в адское оружие?! И с другими предложениями Аркадия не все в порядке. Впрочем, сейчас не до этого. Шкуры спасать надо».

Но как же были все участники испытаний близки к смерти в эти минуты! Большие любители пошутить, степные лыцари ТАКИЕ шутки понимали плохо. Немедленное повешение было наиболее вероятным исходом подобных испытаний. Всех, кто принимал в них участие. Разозлившиеся сечевики и гетманов своих, случалось, вешали.

А человек, который мог бы указать казакам на виновников и сурово наказать негодяев, устроивших бучу, был. Наказной атаман имел полное право казнить и миловать. Уже несколько лет у них с Иваном была неприкрытая вражда. Характерник ни мгновения не сомневался, что эта сволочь с булавой попытается воспользоваться случаем и разделаться с ненавистным ему человеком. Заодно отправит на тот свет и попаданца, жизнь которого, с точки зрения русского патриота, сейчас важнее, чем жизни всего этого войска.

Вот и отправился Иван в погоню за лошадьми вместо того чтоб стрелой лететь в казачий лагерь. Стоило обдумать происшествие, придумать доводы для толпы. Краткие, понятные, интересные казакам. Он ощущал себя сейчас человеком, который с плохо сделанным факелом залез в пороховой погреб. Малейшая неосторожность или, что обиднее всего, не зависящая от него случайность – и ему конец. А самым главным было защитить попаданца, способного изменить судьбу всей Руси к лучшему. Гетман его не пощадит.

Васюринского Пилип Матьяш ненавидел искренне и сильно, только вот предлогов для репрессий раньше не имел. Для казни популярного на Сечи куренного атамана нужен был железный повод, иначе и своей головой можно было поплатиться. Казаки своих куренных уважали и слушали куда больше, чем наказного и даже кошевого атамана (гетмана). Пилип наверняка не сомневался, что казаки васюринского куреня встанут за своего куренного горой. А они были четвертью его войска. Да и позиция сотни пластунов не вызывала сомнения. С характерниками они всегда дружили. Приходилось считаться Матьяшу и с тем, что в честь Ивана курень переименовали. В бумагах Сечи он теперь официально васюринским прозывался. Но под шумок такого безобразия, случившегося по вине Васюринского, может у него проскочить и казнь всех виновников.

Даже Черту вряд ли удалось бы быстро догнать убегавших, словно от смерти, лошадей. Да, летя, не разбирая дороги, они забежали в тупик, где и остановились, вздрагивая от каждого звука. Кому-нибудь другому, кроме характерника, быстро успокоить их вряд ли удалось бы. Пригнав коней к испытателям, из которых, кажется, только Наибало понимал, в какое трудное положение они попали, его и отправил вперед, разведать в лагере обстановку, узнать, что делает гетман. На некрупного, умеющего делаться незаметным Юхима казаки могли поначалу не обратить внимания.

«Если гетман уже начал выступать за наказание виновников заварухи, – решил Иван, – будем прорываться прямо в Сечь, где у Пилипа руки будут коротки казнить куренного, половина куреня которого там осталась».

К счастью для изобретателей, Пилип приказал ноги коней своей личной сотни не путать, чтоб иметь возможность немедленно отреагировать на появление опасности. От ужасных звуков они удрали свет за очи. Все, ставшие вдруг безлошадными, посбрасывав вьюки с заводных, оседлав коней других казаков, рванули в погоню. Осознавший, что реальной опасности для сечевиков нет, но не сообразивший, какие из происшествия открываются перспективы, Пилип бросился в погоню за собственным конем. Азартным был человеком, любящим не просчитывать ситуацию и возможные последствия того или иного поступка, а действовать по наитию.

Настраивать казаков на фатальный для изобретателей исход дела было некому, поэтому появившихся из балки колдунов встретил разворошенный муравейник, а не организованная толпа линчевателей. До прихода европейцев американские индейцы числили самой страшной напастью полчища бродячих муравьев. Разные там анаконды и ягуары и рядом не стоят по опасности с колонной таких насекомых. Не в обиду казакам будет сказано, сравнение их лагеря с местом стоянки кочевых муравьев вполне корректно. Дергать голодного и не связанного тигра за усы куда менее опасно, чем злить товарищество степных лыцарей. Кто-кто, а куренной прекрасно знал об этом.

Иван носился по лагерю, будто его кто все время подстегивал. Самому порой начинало казаться, что находится одновременно в двух разных местах. Шутил, здорово пригодились услышанные от Аркадия анекдоты, подбадривал растерянных, которых, не будь они казаками, можно было бы назвать испуганными. И льстил, льстил, льстил. В таком деле похвалы и восхищения достоинствами казаков – самое главное. Любят люди, когда их хвалят, и склонны забывать при этом разные сомнительные обстоятельства.

Одному, конечно, ему было не управиться. Подключал по мере возможности, всех верных ему казаков, успевших более-менее очухаться. Незаменимым помощником оказался Юхим, уже гордившийся делом своих рук. Включились и остальные испытатели, только теперь начавшие осознавать, в какую вонючую ж…, то есть какую плохую историю они попали.

Очень кстати оказались две телеги с бочонками горилки из куренного обоза. Иван объяснил, что захватил их в целительских целях, а после чертовой ракеты сам Бог не будет против, если казаки выпьют по чарке. Что в походе, вообще-то, запрещалось делать под страхом смерти. Но ведь всего по одной… Никто, несмотря на явное нарушение закона, никаких обвинений ему не выдвинул. Нарываться на разборку с обидевшимся характерником? Дурных таки не оказалось. Вот если б он мешал выпить, не посмотрели бы, что колдун, а если угощает по уважительному поводу, так кто ж будет против?

Весьма способствовало успокоению казаков и его объявление о бесплатной замене всех пострадавших из-за ракеты коней. Васюринский обещал заменить их на молодых, необъезженных. Чем сильно порадовал обеспокоенных потерей лошадей казаков. Чего ему это будет стоить и где он возьмет столько денег, никого не волновало.

К моменту возвращения из степи наказного атамана Матьяша ни о каком линчевании не могло быть и речи. Все с шутками-прибаутками делились впечатлениями от общей паники и поведения в это время того или другого казака. Да и мощь такого оружия против татар им объяснять не надо было. Внушить своим коням, что летящий на них ужас – безвреден, татарам наверняка не удастся. В первый раз пришлось выступить перед широкой публикой и Аркадию.

Очень удачно получилось, что он не знал тогда о продолжавшей висеть над его головой смертельной угрозе. Выступал уверенно, спокойно и доходчиво. Не убежденный, что достаточно знает язык XVII столетия, говорил попаданец короткими фразами и самыми простыми словами. Благодаря чему был услышан, понят и вызвал у толпы положительный отклик. Его сообщение, что своих коней к таким звукам приучить можно, только это займет недели три, встретили с энтузиазмом. Появился шанс смести не только легкую татарскую конницу, такое им случалось и без ракет делать. Теперь можно было вырубить знаменитых польских гусар, как бы не лучшую кавалерию Европы, противостоять которой ранее они могли только из укреплений, хотя бы передвижных. С этого момента в войске началась слава Москаля-Чародея.

Обошлось. Сохранил Бог от позорной безвременной смерти. Очень кстати им самим была выставленная Иваном горилка. Аркадию показавшаяся жуткой гадостью, запахом и вкусом – как деревенский самогон, изготовленный на продажу. Еще несколько дней назад он и представить себе не мог, что будет пить такую бурду. Но ждать поставки вин из Франции не приходилось, выпил как миленький. Главное, горилка помогла в расслаблении нервной системы, а качество… не та ситуация, чтоб привередничать.

* * *

«Епрст! Это получается, сегодня я два раза был на волосок от смерти, причем залез в смертельно опасные ситуации сам, а вывел меня оттуда Бог. Или там судьба, удача… Если немедленно не начну думать собственной головой, никакого везения не хватит. Да и Бог может отвернуться от такого раззявы. Не стоит больше испытывать Его долготерпение. Черт! Ведь мелькнула же мысль перед испытанием ракеты – отложить его, слишком близко лагерь. Но промолчал, засунув язык в… куда его засовывать не стоит. Понадеялся на авось. А ведь у Горелик немец проводил испытания на отдаленном полигоне. Что значит немец! Сначала обдумает, потом делает. А мы – натворим дел, потом расхлебываем. Героически преодолеваем последствия собственной дурости. Национальная традиция, однако. Вон и Иван к ночи, в шатре, выглядел не тигром, а побитой собакой. Тоже здорово перенервничал. Теперь железно: сначала думаем, потом делаем».

Естественно, казаки быстро вычислили, чьих рук дело эта паника. Да он и сам этого не скрывал, наоборот, хвастался. Юхим и до того был в войске хорошо известен. С чьей-то подачи решено было, что старое прозвище ему не подходит, и его тотчас метко переименовали в Срачкороба. В сравнении с прежним именем новое было почти приличным. Особенно если вспомнить, кто его носил. Кстати, про его известность и немалый авторитет я, ей-богу, тоже не приврал. Неудобопроизносимые при дамских ушках прозвища ни в коей мере не означали низкого статуса носивших их казаков.

Опять утро

27 березня 1637 года от Р.Х.

Аркадий, спасибо Ивану, относительно выспался. В это утро его даже проклятые ссадины не очень доставали, так сильно болела голова. После вчерашних треволнений и горилки. Просыпаясь, надеялся увидеть привычный и родной потолок своей хрущобы. Но его ждало жестокое разочарование: вокруг по-прежнему были XVII век и дикая степь. В одном флаконе.

От огорчения голова разболелась еще сильнее. Однако и в таком состоянии он заметил, что Иван выглядит также не лучшим образом. Выяснилось, характерник совсем не спал, установив в своем курене усиленное поочередное дежурство, все из-за опасений нападения наказного гетмана. Повод казнить врага у того был, а права наказного атамана – до истечения срока полномочий – мало отличались от диктаторских или царских. Другое дело, потом ему предстояло держать ответ перед казацким кругом за все свои действия и бездействия. За казнь популярного куренного, вероятно, головой. Но поделился Иван предчувствием, что вздорный Пилип может рискнуть. В атаманы у казаков трусы не пробиваются.

Вроде бы снова обошлось. Ночь прошла спокойно. Не явился для выяснения отношений Пилип и утром, хотя как походный гетман был обязан расспросить виновников беспорядков, узнать причины устроенного ими безобразия, наказать их, если надо. Подивившись такому его поведению, занялись своими делами. Еще вчера, после замятни, казаки дружно постановили устроить на этом самом месте дневку. Вот и компания испытателей, кузнецы и Юхим Срачкороб, подтянулись к шатру Ивана, чтоб сразу после завтрака махнуть подальше в степь, проверить очередные варианты нового оружия. Наученные горьким опытом, поехали подальше, в сопровождении вооружившихся до зубов десяти казаков из васюринского куреня. Еще два десятка были высланы патрулировать края балки поверху.

«Если в каком месте что-то прибывает, то в другом обязательно убывает». Кажется, подобным образом кто-то из великих ученых сформулировал закон сохранения вещества. Аркадий примеривался, как его переформулировать в отношении собственных болевых ощущений. Утром зверская боль в голове отступила, позволяя себе только молниеносные вылазки в виски. Зато, воспользовавшись этим отступлением, вернулась боль в седалище, ногах, особенно коленях и боках.

«Воистину если у вас болит голова, выпейте бутылку касторки. Вас так пронесет, что о голове и думать забудете. Мне сейчас для полного счастья только поноса не хватает. Что там, интересно, наши мастера наваяли?»

Мастерам и самим было интересно. По пути обсуждали в основном новую ракету. Вчера Аркадий долго объяснял Юхиму Срачкоробу принципы аэродинамики. Которые, если честно, и сам знал ОЧЕНЬ приблизительно. Отъехав по балке не менее чем на пять верст, посчитали найденное место подходящим. Казаки десятка охранения разделились: часть прошли пешком вперед, остальные вернулись на версту назад, где по пути был замечен овраг, впадающий в балку. В нем лошади должны были меньше испугаться звука от полета ракеты, пусть и далекого.

Начали, однако, с испытания дробовика. Петро Каменюка размотал свой сверток, и глазам товарищей предстало его новое изделие. Аркадий сгоряча подумал, что для надежности кузнец насадил на приклад небольшую пушечку. Калибра немецкого противотанкового орудия времен начала Второй мировой. Ну, может, самый чуток поменьше. С толщиной ствола у нее тоже явно было все в порядке. Дробовик удивил не только его, но и других испытателей. Петро гордо сообщил, что после вчерашнего случая он решил подыскать ружье понадежнее и выбрал для переделки в дробовик русскую пищаль. Затинную, для стрельбы дробом предназначенную изначально. Русский вариант знаменитых гаковниц. Как и почти все русские пищали, фитильную.

– Пятьдесят лет прослужила и еще столько прослужит! – восхищался надежностью огнестрела Петро.

Судя по скептическому молчанию, другие изобретатели его энтузиазма не разделяли. Пока Каменюка заряжал свою пушку, все без постыдной поспешности, но и без малейших задержек отошли от места предстоящих испытаний метров на двадцать. Аркадий порывался отойти еще, но все остальные остановились, и он стал рядом с ними, чувствуя себя достаточно неуютно: все вспоминался кусок ствола, просвистевший перед носом накануне.

Наконец Петро прицелился и бахнул в стену балки. Бахнул так бахнул, за двадцать метров уши заложило. Не случайно гаковницы делались с крюком (гаком) у конца ствола для ослабления отдачи, которая при выстреле у них была соответствующей калибру. По нынешним временам – пушечному. Видимо, Каменюка подзабыл особенности стрельбы из такого оружия, потому как ствол при выстреле у него задрался, картечь вызвала маленькую осыпь с высоты метра в три от дна балки. Кузнец покрутил головой, проковырял по очереди, не выпуская из рук огнестрельное чудовище, оба уха и принялся неспешно снаряжать оружие для нового выстрела.

Остальные члены колдовской компании (слышали бы вы, что о них говорили казаки этой ночью!) – вчерашние уроки не прошли даром – благоразумно остались на прежнем месте. Во время следующего выстрела Аркадий, вспомнив какой-то фильм (или книгу), открыл рот и прикрыл ладонями уши. Помогло, оглушающего воздействия на слух не последовало. Кстати, картечь опять пошла высоковато, даже такому здоровяку, как кузнец, удерживать укороченную пищаль было тяжело. Аркадий обнаружил, что основной ее заряд попал в стену на уровне его головы. С десяти саженей крупная картечь проникла глубоко в землю, пришлось здорово поковыряться, прежде чем извлекли первую картечину. Посоветовавшись, решили, что для дробовика хватит не половины, а четверти обычного заряда пороха, стрелять-то он предназначен на малое расстояние.

Дальнейшие испытания его отложили, хотелось показать и посмотреть другие новинки.

Переделанный приклад ружья на этот раз не сломался, но точно из него стрелять стало, пожалуй, сложней, чем раньше. Аркадий вспомнил, как выглядел приклад «СВД», и повторил объяснения, какие изменения надо внести.

Кинжал-штык держался сегодня крепко. Богдан с видимым удовольствием воткнул его несколько раз в стену, дал побаловаться другим участникам испытаний. Но Аркадий был вынужден огорчить изобретателя. Утяжеление ствола явно ухудшило балансировку оружия. А из него ведь требовалось в основном стрелять.

– Надо либо облегчить крепление и вставить туда более легкий кинжал, либо сделать его съемным и легко вставляемым и вынимаемым.

Сверлило полез чесать уже чуть заросший затылок. За всеми делами и ему, и другим кузнецам брить голову последние дни было недосуг.

– Ну-у… надо подумать.

– Я подскажу тебе, как можно переделать кинжал в штык. Собственно, я вроде говорил о штыках, приходи вечером, нарисую и объясню подробнее. Понадеялся, что удастся приделать кинжалы без большой переделки, видимо, напрасно. Впрочем, основной частью штыка кинжал служить может.

Приступая к четвертому испытанию, Аркадий ощущал некоторый мандраж. Да и у остальных, после вчерашнего-то, на душе было неспокойно. Но уж очень эффективно подействовала переделанная ракета на казачьих лошадей. Татарские и польские кони наверняка окажутся к ее воздействию не более стойкими.

Юхим, безусловно, учел вчерашние замечания Аркадия. К бокам и верху корпуса были приделаны небольшие крылья. Вряд ли стоило их делать так похожими на птичьи, а верхний стабилизатор вообще смахивал на плавник касатки, но откуда человеку XVII века знать, как должны они выглядеть? Аркадий и в XXI знал весьма приблизительно. Видимо, рисункам на песке Юхим поверил не до конца. Куда более симметрично прикреплен был и камыш с другими, более тонкими пустотелыми растениями.

Юхим установил такую же, как вчера, пусковую установку, положил на нее ракету, перекрестился. Все, и Аркадий, дружно повторили этот сакральный жест.

– Господи, помоги! – вслух взмолился Юхим и поджег запал. Сначала все было как в первый раз. Ракета пошипела, потом, постепенно набирая скорость, двинулась по длинной пике, при вылете с нее начала звучать, быстро завыв при полете. Но тут от нее что-то отвалилось, она, изменив тон звучания и совершив резкий вираж, врезалась в один из склонов балки.

Отвалившимся кусочком оказалось плохо приделанное крыло. Юхим начал материться сразу на нескольких языках. Помимо славянских слов (русских, украинских и польских) ухо попаданца уловило тюркские, арабские и, вероятно, кавказские. Чувствовалось, что человек очень раздосадован. Аркадий поспешил его успокоить:

– Да не виноват ты ни в чем! В новом деле неизбежны ошибки. Следующая ракета полетит лучше. Только, пожалуйста, учти обязательно мой совет о форме крыла; оно должно быть другим, треугольным.

Времени до обеда оставалось много, поэтому решили завершить испытания дробовика. Для стрельбы в реальном бою он был заведомо малопригоден. Даже с ослабленной до четверти нормы порцией пороха давал при выстреле сильнейшую отдачу, был неподъемно тяжел и неудобен в обращении. В общем, украинская бережливость, серия вторая. Решился на выстрел из этого монстра и Аркадий.

Прикидывая, как при выстреле не допустить задирания ствола, он краем глаза заметил шевеление кустарника, из-за отсутствия листьев никого не способного скрыть, вверху, на краю балки.

«Вроде бы люди, а не животные. Охрана, что ли?» – подумал попаданец и пальнул в нарисованный на склоне балки круг.

Отдача у стрелкового монстра была жуткая. Приклад набил Аркадию еще один синяк, на плече (что леопарду лишнее пятно на шкуре?), нешуточная отдача качнула, вынудив прилагать немалые усилия, чтобы не упасть. При этом он невольно поднял взгляд и обнаружил, что наверху, на краю балки, стоит ряд людей с луками и стрелами в руках.

– Смотрите! – крикнул он, указав пальцем на возникшую опасность.

Все его товарищи подняли головы, а из кустов вниз полетел человек. Бог его знает, почему. Стрельба из лука предъявляет куда более жесткие требования к позиции, чем пальба из винтовки. Возможно, упавший стал слишком близко к обрыву на непрочную почву, которая и поехала вместе с неосторожным вниз. Видимо, падая, он себе что-то отшиб, потому как, резко вскрикнув, потерял на дне балки сознание.

Увидев, что на дно балки упал, судя по одежке, татарин, а невдалеке свалился на песок его лук, никто на помощь к свалившемуся не поспешил. Все как один, будто долго и старательно тренировались, ломанули к той самой стенке балки, с которой упал лучник. Вероятно, поэтому первый залп лучников оказался крайне неточным, они даже подранить никого не сумели.

Первым стартовал и подбежал к стене балки Васюринский. Гаркнув на всю балку, он призвал всех следовать за ним, в пещеру-схованку. Лидерство знаменитого на Сечи куренного оспаривать никто не стал. Казаки цепочкой побежали за характерником вдоль стены. На счастье колдовской компании, стреляли по ним из слабых луков, поэтому несколько попаданий в торс прошли без заметного урона. Никто из них не поленился утром надеть доспех. Да и после падения одного из них остальные невольно стали беречься, опасаясь подобной участи, что точной и быстрой стрельбе не способствовало.

Одна из стрел пролетела в неприятной близости от носа Аркадия, вызвав у него дополнительный выброс адреналина.

«Черт! Нос мой кого-то смущает? Иначе чего его все время пытаются отчекрыжить?» – флудя в собственной голове, действовал Аркадий вполне разумно. Больше трех шагов без изменения направления бега не делал, стрелять вверх не пытался. Уже у пещеры поймал-таки пару стрел, в бок и плечо, к его великому счастью, пробивших бронежилет вскользь, не втыкаясь в тело, лишь слегка его поцарапав. Титановые-то пластины на бронежилете были только на груди и на спине. Опять повезло.

Долгожданная пещера, казавшаяся с первого взгляда неглубокой промоиной в лессе, была близко. Аркадий влетел в нее, будто действительно имел крылья. Пробежав по инерции несколько шагов, запнулся о чьи-то ноги, не упав только из-за Богдана, за которого невольно схватился.

Выяснилось, что от стрел пострадали два кузнеца. Богдану стрела чиркнула по уху, вызвав обильное, но не опасное кровотечение, а Каменюке, бегавшему медленнее всех в честной компании, стрелы воткнулись в обе икры. Еще ему попали три раза в туловище, но добрая кольчуга защитила. Раны были не пустячные, но и не слишком серьезные. У остальных ран не было, хотя стреляли напавшие неплохо, на поражение. Не учли, что и возле собственного лагеря казаки будут в защитных доспехах.

– Панове, подождите, мне надо факелы найти, они где-то здесь должны быть, – отозвался Васюринский. – Сейчас достану кресало.

Пока он возился – многокарманной одежды в те времена не было, всякую полезную в быту мелочь хранили по кисетам, кошелям и сумкам, – у Аркадия было время подумать.

«Ясное дело, перед товарищами по работе скрывать мое попаданство глупо, безнравственно и нерационально. Все равно потом придется признаваться. Так почему не сейчас?»

Аркадий достал зажигалку и, подняв руку, нажал на кнопочку зажигания. С очень хорошо слышным в пещерной тиши щелчком густой сумрак исчез под напором света от маленького огонька в высоко поднятой руке Аркадия. Зажигалку в кулаке видно не было, для непривычного человека могло показаться, что огонек исходит прямо из руки.

– Так тебе найти факелы не легче будет?

Взгляд, которым наградил его характерник, походил скорее на волчий, чем благодарный. Нетрудно было догадаться, что расставаться с тайной попаданца Васюринскому не хотелось. Для разборок, однако, было не место и не время, характерник быстро осмотрелся и достал откуда-то несколько палок с обмазанными смолой концами. У остальных присутствующих огонек из кулака молодого характерника ажиотажа не вызвал. На Сечи все знали, что эти колдуны и не на то способны. Так что мысли об объяснении по поводу зажигалки Аркадий отложил на потом. Зажег факел и спрятал потихоньку зажигалку в карман.

Первым делом Иван выдернул из ног Каменюки стрелы, осмотрел раны и признал их неопасными.

– Если дочку замуж осенью отдавать будешь, сможешь танцевать гопака не хуже, чем в молодости. А чтоб раны не загноились, я их присыплю своим лечебным порошком.

– И как мы от этих татар будем спасаться? На открытом месте постреляют же, как курей! – обратился Аркадий к характернику, дождавшись окончания врачебных процедур. Тот был, безусловно, старшим здесь по занимаемому в Сечи положению.

– Татар? С чего ты взял, что напали на нас татары?

– Так упавший же сверху в татарской одежде был. И стреляют по нам из луков, причем, даже мне понятно, слабеньких. Кто же это может быть, как не татары?

– Те, кто хочет выглядеть, как татары. По тому краю балки мой десяток должен дозор держать. Чтоб их перебить, не меньше нескольких десятков татар нужно, да без шума у них это не получилось бы. А никакого шума наверху не было. Значит, не было там боя.

– Так кто ж это?

– Подсылы нашего походного гетмана. Прозевал он возможность меня убрать открыто вчера, теперь решился действовать тайно. Давно у нас с ним нелюбовь сильная. Но что он на такое решится, ни я, ни те, кто меня с ним посылал, не думали.

– Что же нам делать?

– Ясное дело, убивать тех, кто покусился на нашу жизнь!

– Да как же мы их убьем, если они сверху и невидимы нам, а мы внизу и сразу станем мишенями, если вылезем из этой пещеры. А задерживаться здесь, мне кажется, нам тоже нельзя.

– Правильно тебе кажется, не стоит нам здесь сидеть. Раз те, наверху, продолжают, несмотря на явную бесполезность, постреливать по входу в пещеру, значит, стараются задержать здесь. Вряд ли Пилип бросит на нас свою сотню, уж очень грязное дело, проговорится кто, висеть ему на солнышке. Послал убивать самых доверенных, не больше десятка, им с нами никак не справиться. Значит, кого-то ждут.

– Да кого же они могут ждать?

– Странный ты человек, кого можно ждать в Диком поле? Татар, настоящих татар. Прискачет сотня, тут нам и конец. А на стрельбу никто не поспешит, все подумают, что мы опять что-то испытываем.

Аркадий помолчал, усваивая полученную информацию. Особого волнения, не говоря уже о панике, в голосе и поведении Ивана заметно не было. Пожалуй, он уже успел что-то придумать.

– И куда мы с тобой полезем?

– В ж…, можно сказать. Пещера эта имеет два выхода. Второй оканчивается невдалеке в стене балки, в промоине. Узкой, очень крутой, но идущей от самого верха до низа. Вряд ли они и за промоиной наблюдают. Мы этим воспользуемся.

– Мы вдвоем?

– Тебя б я совсем не брал, да придется. Один, боюсь, не управлюсь, а у Юхима такого пистоля нет. А на его обучение нет времени. Втроем полезем – я, ты, Юхим, он у нас тоже мастак лазить в разные дыры. Справишься?

Несмотря на сомнительные для всех перспективы, казаки дружно заржали. Видимо, вспомнили какие-то общеизвестные случаи из жизни товарища. Судя по прозвищам, того еще жука.

Не глядя на цейтнот, тщательнейшим образом обсудили дальнейшие свои действия. Ясно было, что и без того не шустрый Петро после ранений бегать не сможет. Ему постановили заряжать оружие товарищам и лежать в сторонке, по которой стрелять не будут. Отвлекать внимание врагов на себя предстояло двум другим кузнецам.

– Иван, а нам ведь лезть в гору. Давай снимем свои доспехи, – Аркадий хлопнул себя по бронежилету, – лезть вверх без них будет удобней.

Иван молча поиграл пальцами, обдумывая предложение попаданца, и нашел его дельным.

– Хорошая мысль. Снимай.

И сам стал снимать свой жупан, из-под которого у него светилась кольчуга.

– А что это за пистоли, которых у других нет? – встрял в разговор Богдан.

Иван крякнул, потому как понял, что оговорку допустил не Аркадий, а он сам, а попаданец ответил:

– Многозарядные.

– Многоствольные?

– Нет, ствол у них один, а зарядов во врага, один за другим, можно выпустить много.

– Разве такие бывают?

– Бывают, и, если мы выберемся из этих неприятностей, вы сами их делать будете.

– Об оружии после поговорим. Если живыми останемся, – подхватил тему Иван.

– Действительно, сейчас главное для нас – остаться в живых! – поддержал товарища Аркадий. – Поэтому предлагаю на время боя нам троим превратиться в земляные холмики.

– Колдовать будете? – загорелись глаза у заинтригованного Юхима. Остальные также проявили живейший интерес к предложению молодого колдуна.

– Нет. Зачем? Перемажем лица родимой землей, чтоб нас не выдавала, извозюкаем до черноты рубахи и накроемся ими с головой поверх шапки и другой одежды. Когда вылезем наверх, заметны не будем. Если кто из врагов и приметит краем глаза земляной бугорок, то внимания не обратит. Ну а присматриваться к себе поподробней мы ему не дадим. Да и вы ведь здесь будете их внимание отвлекать.

Юхим выглядел разочарованным. Уж что-что, а маскироваться казаки умели тогда как никто другой. Другое дело, волшебство… Шапки, кстати, примерившись, сняли. Ком чернозема для маскировки сбегал и достал, увернувшись от нескольких стрел, Юхим.

Везение – или Божье покровительство – Аркадия не оставило. Как задумывалось, так и получилось. Но далеко не сразу. Сначала пришлось пробираться, порой на четвереньках, по длинному, явно рукотворному ходу. Не надо было быть интеллектуальным гигантом, чтоб догадаться, что не случайно они сегодня проводили испытания вблизи этой пещерки, а сама она – одна из характерницких ухоронок. Колени… ну не будем о грустном.

Выбрались в конце концов из пещеры в эту боковую промоину. Где началась очередная порция мучений попаданца.

Щель в стене балки действительно прикрывала от боковых взглядов, увидеть их мог только затаившийся над самой щелью, да и то не сразу. Но эти остатки небольшого водопадика меньше всего подходили для передвижения человека, не имеющего скалолазной подготовки. У Аркадия, с крайним скепсисом смотревшего на мазохистские забавы скалолазов, альпинистских навыков не было. Лезть же пришлось. Пару раз только узость чертовой щели спасала его от падения вниз.

«Полного счастья в виде поноса у меня еще нет, но с каждым днем я к нему приближаюсь. Вот и пальцы ободрал, мышцы кистей начали болеть от перенапряжения. Интересно, через пару недель в моем организме что-нибудь неповрежденным останется? Дьявольщина, ведь минимум трое приятелей занимались этим долбаным скалолазанием, меня не раз приглашали, чего, спрашивается, было не пойти? Сейчас бы взбирался спокойно, не опасаясь обделаться от страха. Так нет, торчал у компьютера, романы читал с комментариями таких же идиотов! Боевыми искусствами, правда, занимался, так в мире, где все саблями размахивают, этим умениям грош цена».

Все имеет конец. Кончился и тяжелый подъем. В состоянии рыбы, вытянутой на берег, Аркадий распластался на горизонтальной (весьма относительно) поверхности, с завистью наблюдая, что Иван и Юхим устали куда меньше. Иван дал ему отдышаться и немного отдохнуть, стрелять в таком состоянии Аркадий мог только в «молоко» или белый свет. Однако как только у попаданца перестали трястись руки, характерник шепотом (точно, все колдуны – садисты! Права Астахова, точно права) погнал его вперед. Было решено еще внизу, что они вдвоем из своих «ТТ» перестреляют не маскирующихся наверху стрелков, а Юхим покараулит им спины, чтобы никто сзади не подкрался. Лучников оказалось всего шестеро. Один подраненный лежал в позе эмбриона и событиями в мире на данный момент не интересовался. Иван поднял палец, привлекая внимание Аркадия, потом дал знать, что будет стрелять в трех находившихся дальше от них.

Расстрелять пару человек, стоящих к тебе спиной в 30 метрах, для неплохо умеющего стрелять из пистолета не очень сложно. Аркадий сделал это без труда. Иван, одна из мишеней которого находилась в 50 метрах, тоже не потратил ни одного лишнего патрона. Задерживаться наверху тройка контртеррористов не стала. Иван посчитал, что их не обязательно даже обыскивать. Юхим, так никого не обнаруживший, на всякий случай добил раненого стрелой, и они отправились вниз. Хотя большую часть спуска была возможность держаться за закрепленную наверху веревку, Аркадий получил дополнительную порцию отрицательных эмоций и довел состояние кистей до среднего по организму в целом уровня.

Вернуться в лагерь им больше никто не помешал.

Шатер походного гетмана

Двумя часами спустя

День был в разгаре, но в шатре наказного атамана Пилипа Матьяша царил сумрак. Как и в его душе. Жгла ее, душу, дикая обида на несправедливость судьбы. Не прикажи он сам вчера не спутывать ноги коням личной сотни, проклятого колдуна давно бы уже клевали вороны. А так, когда выловили не всех, кстати, лошадей и вернулись в лагерь, казачки после дармовой выпивки расслабились и подобрели. Поднять их на казнь знаменитого куренного и характерника было явно невозможно. Появился сегодня новый шанс, прибить и свалить вину на татар, так посланцы обделались хуже, чем от той ракеты. Со страху перед колдуном никого убить не сумели, будто те и вправду зачарованы.

«Да кой черт зачарованы! Луки им надо было брать посильнее, и я не сообразил. Теперь и жалеть поздно. Упустил случай убить втихую колдуна, обидчика проклятого».

– Не мямли! – гаркнул походный гетман. – Отвечай внятно, никто здесь нас не подслушает.

Джура вздрогнул и попытался еще больше сжаться, сделаться незаметным, хотя и до того орлом не смотрелся. И легко было догадаться, что проклятого колдуна он боится больше. Это стоя-то перед гетманом, имеющим право казнить и миловать! Пилипу стало ясно, что живым его из шатра выпускать нельзя, но стоило напоследок расспросить подробней.

– Да бесполезно обычными стрелами в них стрелять! Сам видел, батько, отскакивают от них стрелы!

– А может, от доспехов отскакивали стрелы?

– Может, и от доспехов. Только ж там все колдуны были, зачем им доспехи, они же заговоренные.

– Так были у них доспехи или нет?

– Не знаю, батько. Может, и были. Только биться об заклад готов, что без колдовства там не обошлось.

– Ладно, черт с ним, их колдовством. Дальше рассказывай.

– Во-во, точно нечистый там руку приложил! Потому как, значит, мы татар ждем. Я решил глянуть, что там со Стецьком. Посмотрел, значит, – не жилец Стецько. Залез я в ямку там же, рядом, чтоб прикинуть, можно ли бедолагу в ней прикопать. А тут слышу: бах, бах, бах! Часто-часто, будто много казаков шмаляют. Оглянулся я, выглядываю осторожненько, а сзади на ровном месте холмики земляные появились, навроде кротовых. И, кажись, оттуда не иначе бесы черномордые в наших ребят стреляют. И слушайте, батьку, никакого дыма от выстрелов. А все уже мертвые лежат. Думаю, все, конец мне. Но, видно, Божья мать верующего в ее Сына от лютой смерти защитила. Не заметили они меня. Исчезли вместе с холмиками. Были и… нету. Как и не было. Страх Господень!

– Чего ты несешь, какие холмики?

– Земляные, батьку, черные. Там, Батьку, земля черная. Чернозем.

– Какой чернозем?!

– Известно, какой. Обыкновенный. Ох, и хорошо на нем, батьку, рожь растет! И гречиха, и другие разные растения.

– Тьфу! – сплюнул гетман. Ему стало ясно, что от напуганного джуры толкового ответа не добиться. Сам гетман не боялся ни черта, ни Божьего гнева. Будто предчувствуя судьбу, джура преданно смотрел в глаза своему повелителю, показывал послушание и готовность отвечать. Да кому, как не ему, гетману, знать цену такой преданности… Он достал заветную бутыль, дар добрых друзей из ордена Иисуса Сладчайшего, и налил слуге чарку:

– На вот, выпей, для успокоения и за помин убиенных. И я с тобой выпью.

То, что в чарку гетмана было налито из другой бутылки, заметить было мудрено. Они выпили, закусили сушеным мясом. Джура вроде бы расслабился и немного успокоился.

– Ох доброе у тебя, батьку, вино. Сладкое да вкусное. И крепкое, наверное. Меня что-то сразу в сон начало клонить.

После этих слов он закрыл глаза и опрокинулся на ковер, на котором сидел. Лицо заснувшего человека выглядело довольным, можно сказать, счастливым.

«На такую сволочь приходится тратить такое дорогое зелье! Эх, как жаль, что к колдуну с ядом не подойдешь. Чутье на опасность у него как у битого волка. Будто и вправду бес-прислужник его остерегает. Ничего, доберусь до его шкуры, никакие бесы и демоны его не спасут!»

Гетман выглянул из шатра, позвал казаков из личной сотни и попросил их отнести уставшего товарища на место ночевки:

– Пусть полежит бедняга, устал, мои поручения выполняя.

Дежуривший у шатра десятник покрутил головой:

– Ох, батьку, погубит тебя твоя доброта! За десяток саженей можно унюхать, от какой усталости он с ног свалился.

– Ладно, не бурчи. По важным делам парень ездил, переволновался, вот от одной чарки и свалился. Положите там его аккуратно, пусть отдыхает, я им доволен.

Глава 3

Разборки на высоком уровне

Ночь с 27 на 28 березня 1637 года от Р.Х.

Наказной гетман чувствовал себя крысой, загнанной в угол. Ко всем прошлым бедам и странностям добавилось новое, не поймешь какое действо. С полудня в его отряд стали прибывать колдуны и старшина. Как из Сечи, так и реестровые. И известные всей Украине, и неведомые, в том числе и гетману, из-за их молодости. Даже не представляясь наказному гетману, все отправлялись в шатер к Васюринскому. Что, безусловно, являлось грубейшим нарушением казацких обычаев. Но идти к шатру старого ворога Пилип не спешил. Он понимал проигрышность для себя публичного выяснения отношений с Васюринским. Наказной гетман – не базарная баба, чтоб с криком и руганью добиваться отчета от знаменитого полковника. Но что делать, если полковник этот ведет себя невероятно нагло?

«Эх, повесить бы его, а еще лучше поганую его шкуру с живого содрать. И черт с ним, с риском быть казненным за это. Так не пойдут казаки на бой со своими. Колдовскими своими проделками заплел он мозги дурачью. Вот и получается по обычаям, я его каким способом захочу, таким и казнить могу. Да вот право-то имею, а возможности, пока по крайней мере, у меня нет. Но с чего это так он разошелся? Ранее куда опасливее себя вел. Что такого с ним стряслось, или какую он весть получил? Ради чего все к нему съезжаются?»

Матьяш давно бы явился туда и сам, да мешало ему одно «но». Один из джур, посланных утром на убийство Васюринского, исчез.

«Хорошо, если валяется где мертвый, невелика потеря. Гораздо хуже, если он с перепугу от колдовских выходок (Боже милостивый, почему у нас до сих пор инквизиции нет?!!) сбежал свет за очи. Потом это может очень плохо аукнуться. Мерзавец знает слишком много. Но если эта колдовская братия его захватила живым… тогда совсем плохо. Уж не для суда ли надо мной они съезжаются? Ох нечистый меня попутал с иезуитами связываться! Если про это казаки вызнают, лютой смерти предадут. А с другой стороны, с чего это я должен верить в Господа нашего Иисуса Христа именно так, как велят насквозь продажные греки из Стамбула, послушно выполняющие волю нехристя и врага всех христиан? Ватикан, по крайней мере, ни от какого государя, даже христианского, не зависит, а в иезуитах служат люди сплошь умные да ученые. Не враги же они сами себе, душу неправильной верой губить? И в продвижении вверх, к богатству и славе, они сильно могут помочь. Чего там, уже помогли. Но узнай казаки, что их угощал я за иезуитские денежки… Эх!.. Рвануть, что ли, прямо сейчас, пока возможность есть, под защиту ясновельможного пана Иеремии Вишневецкого?»

Пилип со всего размаха в сердцах швырнул серебряный кубок на землю. Из-за волнения и расстройства доброе токайское вино уксусом показалось.

«Защитить-то Ярема защитит, да только, кем я при нем буду? В лучшем случае полковником придворного войска. Ни тебе уважения, ни богатой добычи. К лизанию ясновельможной задницы придется привыкать. Нет, погожу. Может, через гетманство у казаков сам в ясновельможные выйду».

Гнев на старого врага и страх – казакам и кошевых гетманов случалось казнить, не то что наказных – душили Матьяша. Удивительное дело, но гости к проклятому колдуну продолжали прибывать и после заката солнца. Без ОЧЕНЬ серьезных причин на такое решались редко. Слишком велик риск переломать ноги лошадей из-за темноты.

«Ради пустячного дела столько людей рисковать жизнью не стали бы».

Наказной гетман не вытерпел и пошел разбираться, чувствуя, что дальнейшую неопределенность ему не вынести. Разорвет тягостная неизвестность его сердце изнутри, будто подложенная негодяем Васюринским мина.

Он подошел к шатру характерника в момент, когда Иван и Аркадий встречали Остряницу, прискакавшего уже ночью, в сопровождении всего одного джуры. Поздоровавшись с прибывшим полковником, очень авторитетным на Сечи и близким к кошевому атаману Буту (Павлюку), Пилип с хорошо слышимой в голосе обидой обратился к Васюринскому:

– И как это понимать? Ты приглашаешь к себе гостей, а мне неизвестно, что затевается в моем собственном войске. Не по обычаям поступаешь, Иван, не по-людски.

– Ох правда твоя, Пилип! Прости по старой дружбе, – беззастенчиво врать в глаза наказной куренной умел не хуже любых политиков во все времена. – Собственно, дело-то нечаянно возникло, все насквозь колдовское, вот я тебя и не беспокоил. Знаю, ты к колдовским делам никогда отношения не имел, не интересовался ими. Или я не прав?

– Какие бы то ни было дела в моем войске творились, я должен о них знать!

И, обернувшись к Острянице, спросил его:

– Пане Яков, никогда не слышал, чтоб и вы к колдовским делам причастны были. Я вообще думал, что вы с Павлюком еще из Крыма не вернулись.

Васюринский не дал Острянице и рта раскрыть.

– Спешу доложить тебе как наказному гетману, что мы с Аркадием, здесь, невдалеке, величайший клад открыли. Поболе сокровищницы султана или там шаха. Да вот беда, заклят он. Страшно заклят. Надо на кургане, где он хранится, великие жертвы принести. Трех невинных дев, трех младенцев и, вот досада, трех воинских начальников, согласных пойти на жертву собственной жизнью добровольно. Сам понимаешь, оставлять такое сокровище в земле не хочется. Не дай Бог кто выкопает. Кликнули клич, добровольцы и стали приезжать. Слушай, друг, а действительно, ты ведь сейчас мой командир. Имеешь полное право на часть клада. Поедешь с нами?

Васюринский, в порыве якобы дружеских чувств, приобнял наказного атамана, как железными клещами вцепившись в его плечо. От его вроде бы дружеской, а по виду совсем волчьей улыбки у Пилипа пошли мурашки по коже и стало сбоить сердце.

– Ну что молчишь? Уж поверь, там я тебя не забуду. Соглашайся, дружище. Кстати, я возьму с собой, для охраны раскопанных сокровищ, сотню казаков. Ты не возражаешь?

Говоря все это самым что ни на есть дружелюбным тоном, характерник подмигнул ошарашенному Якову Острянице. В вести, из-за которой он, бросив все, прискакал, ни о каких кладах не говорилось.

Возражать гетман не стал. Главное он узнал – причиной приезда запорожской старшины был не суд над ним, а что-то другое. И к дьяволу этих колдунов и всех, кто с ними! О подробностях их делишек можно узнать и немного погодя. Ему захотелось – нет, возжаждалось! – побыстрее покинуть эту компанию. Голос характерника звучал ОЧЕНЬ многообещающе и искренне, но Матьяша такое неожиданно щедрое предложение от давнего недруга не вдохновило. Скорее насторожило и… чего уж там, испугало. Нетрудно было догадаться, зачем проклятому колдуну на раскопках клада старый враг. В заклятые клады Пилип не верил. Ну… почти не верил. А в способности характерника приносить жертвы не сомневался ни единого мига. С трудом высвободившись из лап Васюринского, Матьяш решительно отказался от щедрых посулов и поспешил откланяться. Появилась у него опаска, что проклятый колдун его может как-то охмурить, потащить с собой. Известно, зачем…

«Есть там клад или нет и совсем не было, а прирежет он меня с таким же удовольствием, с каким бы выпустил из него кишки я сам. Так что пусть они свои делишки проворачивают, а я быстренько все про это вызнаю и свою пользу извлеку».

Вельтполитик, или Сумасшедшая ночь и не лучшее утро

27 – 28 березня 1637 года от Р.Х.

Можно ли называть так пышно – «вельтполитик» – встречу казацких (читай «разбойничьих») атаманов с сомнительной во всех смыслах личностью без титула и важных государственных чинов? Какой-нибудь канцлер или боярин над подобным названием только посмеялся бы, а то, если был неумен, обиделся. Однако если в результате встречи меняется, причем заметно, ход мировой истории, то к высшей политике такое сборище имеет самое прямое отношение.

Аркадий был неглупым человеком, но на поворот исторического процесса его скромных талантов заведомо не хватило бы. По величине личности он и рядом не стоял с Наполеоном или Сталиным. К счастью, гениальность и огромная харизма ему не понадобились. Пусть не настолько, но могучих личностей среди казацких атаманов хватало, а процессы, происходившие в Малой Руси, Запорожье, на Дону и, что немаловажно, в Речи Посполитой и Османском халифате, создали возможность изменений. Послезнание попаданца давало атаманам шанс. Призрачный, честно говоря, уж очень скудны были ресурсы казацких сообществ Северного Причерноморья, человеческие и материальные, но все же заметно отличный от нуля.

На организацию технической революции знаний попаданца также не хватало. По крайней мере, тех, что он легко мог вспомнить. Хотя успел прочитать много книжек и статей в Интернете, извлечь из памяти много полезного наверняка не смог бы. Спроси его, кто был чемпионом СССР по футболу в 1966 году или о составе «Битлз», ответил бы даже разбуженный ночью. А как надо варить сталь или коксовать уголь… без посторонней помощи не смог бы вспомнить и под страхом смерти. Знал, конечно… когда-то, но забыл. В выуживании необходимых сведений, давно и прочно забытых, помог новый друг – Васюринский. Именно он, владея техникой гипноза, по наводке самого Аркадия вытаскивал нужную информацию из склеротичной головы попаданца.

Немедленный слет казацких атаманов был полностью инициативой и заслугой Васюринского, пользовавшегося среди казаков большими авторитетом и известностью. Сразу по прибытии с попаданцем в казацкий табор он разослал всех своих джур к тем, кого назвал ему Аркадий. Состав приглашенных они обговорили еще в пути. Васюринский называл фамилии и клички атаманов и полковников (многие имели по несколько «погонял»), а попаданец рассказывал, что о них помнит. Память от характерницкого обезболивающего не ухудшилась, а, скорее, обострилась. В другое время попаданец так легко не вспомнил бы столько. Об освободительной войне с панами он читал немало и знал по именам многих. Запятнавших себя предательством отметали сразу, из тех, кого Аркадий таки не знал, приглашались только те, кому Васюринский доверял безусловно. От всех этих треволнений наказной куренной заметно осунулся, зато глаза его горели как у молодого. Пригласили также нескольких названных попаданцем сотников, о перспективности которых он знал.

Характерников призвали всех – не так уж много их и было. Конечно, то, что о них рассказывали в народе, было большей частью выдумками, но в наличии у ордена характерников древних специфических знаний сомневаться не приходится. ТАКОЕ количество сплетен на пустом месте возникнуть не может.

Знавшие, что легендарный куренной попусту волну гнать не будет, откликнулись на его призыв почти все, кто смог. Да и без подтверждения сразу несколькими характерниками безусловной правдивости попаданца нелегко ему было бы убедить старшину в необходимости того, что он предлагал. Собственно, не было у Аркадия реальных шансов остаться в живых при попытке объясниться с атаманами поодиночке. Чего-чего, а сребролюбивой сволочи на Сечи и особенно вокруг нее было много. Как и иезуитских и панских подсылов.

К вечеру у Аркадия, судя по ощущениям, поднялась температура, усилилась боль в местах многочисленных ушибов и ссадин, а на растертом бедре правой ноги воспалилась рана. Естественно, чувствовал он себя на редкость плохо. Виски – будто какая вражина в тисках зажала, окружающий мир потерял резкость, правое бедро не ныло уже, а полноценно саднило, периодически простреливая, аж дух перехватывало, острейшими болевыми всплесками. Хорошо – кратковременными, не длинными, так как вести любой вид осознанной деятельности во время такой боли попаданец бы не смог. Требовалось незамедлительно заняться поправкой здоровья, но на лечение и отдых не было времени.

Один за другим начали прибывать вызванные Васюринским атаманы, полковники и сотники. Надо было встретить их, выказать уважение. Ничтожеств среди приглашенных не было, зато людей с амбициями, обидчивых – хватало более чем. Затевая такое грандиозное дело, наносить оскорбление невниманием было бы преступной глупостью. Увидев, что попаданец качается от слабости, характерник напоил его каким-то снадобьем, позволившим Аркадию продержаться на ногах всю ночь. Весь в мировой политике, Васюринский недооценил тяжесть состояния попаданца.

Снадобье резко приглушило боль, но на здорового попаданец не походил даже при самом поверхностном взгляде. Все вокруг для него покрылось розовым туманом, звуки голосов доносились притушенные, будто сквозь ватные тампоны, однако функции одного из гостеприимных хозяев он, по словам Васюринского, выполнил неплохо. Никого не оскорбил и дураком не выглядел. Сам Аркадий, как ни старался, мог из этой ночи вспомнить только отдельные моменты. Встречи с Хмельницким, Сирко, Остряницей. Все исторические личности оказались совсем не такими, какими он их себе представлял.

Знаменитый гетман, на нынешний момент – чигиринский сотник реестрового казацкого войска, оказался рослым, выше 180 сантиметров, мускулистым мужиком, явно много повидавшим. Судя по резкости движений после тяжелой дороги, способным не только мудро руководить войсками, но и рубать врагов саблей. Совсем не старым и мало похожим на свои портреты.

Легендарный Сирко выглядел ровесником иновременника, ростом сантиметров 175, атлетического телосложения. Держался очень скромно, стараясь остаться незаметным. Из толпы его можно было выделить разве что по пронзительному умному взгляду и красному пятну на нижней губе. Божественным знаком эту родинку объявят много позже. О незаурядности его знали пока немногие.

Встречу с Остряницей Аркадий запомнил только потому, что она совпала с приходом к шатру васюринского наказного гетмана Матьяша. Пилип, разодетый, как петух и фазан одновременно, резко контрастировал с одетыми в жуткое рванье другими атаманами.

«Что значит мода, хотя нет, правильнее будет сказать: обычай. Положено в походы ходить в рванине, которую побрезговал бы надеть на себя самый распоследний бомж из XXI века, и знаменитые уже люди, шляхтичи, наверняка не бедные, пограбить ведь успели, обряжаются в черт знает что. Интересно, им самим так выглядеть хочется или перед электоратом выпендриваются? Да… наша верхушка носить сверхдорогие шмотки не стесняется. Чихать им на быдло, никто их кистеньком[13] на выборах не забаллотирует. А жаль…»

Предварительно обговаривая с Васюринским эти встречи, решили, что демонстрировать атаманам чудеса из XXI века по отдельности нельзя. Подзарядить телефоны негде, патронов для оружия мало, а ведь все это и на Дону надо будет показывать. Поэтому после представления и краткой беседы их отправляли отдыхать. Самим хозяевам приема, Васюринскому и Аркадию, поспать удалось совсем немного, под утро. А с первыми лучами солнца всех гостей собрали для демонстрации электронных чудес будущего.

Фотки на экране вызвали большой интерес, хотя и не у всех. Несколько атаманов оказались дальнозоркими и рассмотреть подробности изображений были не в состоянии.

«Среди прочего надо будет в будущем развернуть производство очков. Как для близоруких, так и для дальнозорких. В Европе их, кажись, давно изготавливают. Ну и, конечно, оптику военного предназначения: бинокли, прицелы, хотя бы подзорные трубы. Но сначала усовершенствовать оружие. епрст! Скоро середина XVII века, Новое время в разгаре, а у большинства фитильные ружья. Только вот кто будет мелкие детали для ударных кремневых замков делать? Мастеров здесь, как я понял, мало, а потребителей их продукции, наоборот, много. К гадалке не ходи – мне самому тоже придется подсуетиться».

Говорили перед атаманами оба, но больше Васюринский. И доверия ему было больше, и знал, как надо с собратьями по пиратскому ремеслу разговаривать. Не говоря о том, что попаданец постоянно вставлял в свою речь непонятные для людей XVII века выражения. Хотя периодически приходилось вступать в беседу и Аркадию. Тогда он пытался как можно тщательнее подбирать слова, отдавая предпочтение деревенским оборотам речи, изменившимся не очень сильно. Правда, отсутствие навыка разговоров на украинском языке вынуждало его то и дело переходить на русский, из-за чего его речь порой напоминала выступление известной эстрадной «проводницы».

Атаманов ознакомили с бедами, грозящими их родине, пообещали, что шанс их избегнуть есть. Васюринский предложил несколько первоочередных дел.

Перво-наперво – разгромить турецкое посольство в Москву. Раз уж во главе его такая сволочь, чего его в Монастырский городок пускать? Не отменять же из-за него штурм Азова! То, что жители Азова и без того знали о предстоящей атаке на их город, почему-то при обсуждении не всплыло. Обосновывал же необходимость уничтожения сам попаданец.

Надумал же Аркадий вот что. Перехватить посольство неподалеку от Азова, устроив на него засаду. Перестрелять всех из луков. Обобрать трупы, собрать трофеи и лошадей и отойти, оставляя заметный след, не к донцам, а в сторону татар. Где следы запутать и, продав каким-нибудь татарам часть легко узнаваемых вещей из даров царю, тихо смыться, чтоб у турок ни тени сомнения не было. Затем уйти в Черкасск…

– Почему не в Монастырский городок, а Черкасск?

И ведь читал Аркадий, что сбор перед походом на Азов был в Монастырском городке! Но почему-то он по инерции посчитал, что раз столицей Донского войска был Черкасск,[14] так и идти надо туда.

«Чтоб меня!.. Нашелся, блин, знаток будущего, элементарных вещей не помнящий», – но решив, что эта ошибка в данном случае не существенна, продолжил:

– Да-да, в Монастырский городок, простите, оговорился. Найдя истребленное посольство, турки из Азова подумают, что это дело рук татар. О чем и доложат в Стамбул. Донцы же честно донесут в Москву, что к изничтожению посольства не имеют никакого отношения. Ясное дело, на разумение азовского паши нам полагаться не следует. Подошлем к нему гонца с вестью о татьбе татар; кто там на заход солнца от Дона кочует?

– Дивеев улус, – сразу откликнулся на его вопрос характерник.

– Вот, подскачет ночью к воротам Азова человек и на чистом татарском и выкликнет такое сообщение. Думается, обнаружив побитое татарскими стрелами посольство, азовский паша немедля известит об этом султана, и добросердечия между нашими врагами не прибавится, наоборот, больше будет розни и вражды.

Согласившись с этим предложением, больше особых планов строить не стали. Воевать предстояло в союзе с донскими казаками, и намечать дальнейшие походы без их атаманов было бы проявлением неуважения к ним.

После краткого его представления запорожской старшине Аркадию опять поплохело, и он фактически выпал из всех реальностей. Как он в таком состоянии умудрился ехать на лошади и при этом ни разу не упасть – тайна великая есть. Самому попаданцу не известная.

Даже добрые советы, не говоря уж о делах, оборачиваются…

29 березня 1637 года от Р.Х.

«Каждое доброе дело оборачивается для сотворившего такую глупость неприятностями. А если намылился менять к лучшему ход истории, так жди гадостей от целых народов. Соответственно, готовься к неприятностям в кубе или бог знает какой степени. И, естественно, к проистекающим из них болевым ощущениям».

Утреннее настроение в этом мире, можно сказать, традиционно было у Аркадия минорным. Это если не прибегать к куда более точным и резким выражениям родного ему русского языка. Проснулся опять в XVII веке. Марш-бросок накануне почти на сотню верст и привычных к таким маневрам казаков вымотал. А из бедолаги попаданца он высосал силы, будто оголодавшая вконец стая вампиров. Вчера две последние пересменки лошадей, его перегружали из седла в седло, как куль с г… чем-то неаппетитным. Удивительно, просто невероятно, что он смог доехать сам, без привязки к лошади. Здорово помогли какие-то настойки, отвары и порошки характерника, но все равно, если удастся ему выжить, можно будет этим броском на юг гордиться и хвастаться. Выдержать такую нагрузку можно, если ты не кочевник, только предельным напряжением воли. Хотя в случае нужды сегодня ему пришлось бы передвигаться на конских носилках, усидеть в седле Аркадий точно бы не смог.

«А я-то думал, что жизнь черного археолога трудна и опасна! Господи, насколько же я был наивен и глуп. Прежние мои занятия – синекура для ленивого, безответственного лоботряса. Здесь о такой жизни и мечтать бессмысленно. Не то чтобы в XVII веке нельзя было устроиться с некоторым комфортом. Можно. Но, к сожалению, не мне. После встречи с характерником, считай, судьба определила вектор движения. Не позаботившись о целостности моей шкуры. Ох чую, дальше еще хуже будет…»

Действительно, наслушавшийся рассказов о руине, голодоморе, расказачивании и прочих реалиях будущего, Иван принял идею к изменению истории ОЧЕНЬ близко к сердцу. И твердо вознамерился не допустить всех этих безобразий. Аркадий при виде такого энтузиазма невольно немного сдал слегка назад. Робкие его намеки, что вместо одних предотвращенных неприятностей на головы могут свалиться другие, еще горшие, на характерника впечатления не произвели. Позавчера они по этому поводу поспорили, но если Васюринский что брал в голову, то вышибать это оттуда надо было ломом. Аркадий вспомнил свой разговор с Иваном позавчера вечером.

– То, что вместо тех паскудств, о которых ты рассказывал, может случиться, вилами по воде писано. А не допустить голодомора сам Бог велел.

– Может, тебе он и велел, а я ничего не слышал. Ко мне Господь не обращался.

– Как не обращался?! А чьей волей ты сюда переброшен был?

– Так ты ж сам сто раз говорил, что в этом черти виноваты!

– Так это тебя черт сюда перенес мне на голову. Но без Божьего соизволения такое невозможно. Значит, Бог захотел, чтоб мы этого не допустили. Понял?

Попаданец понял, что спорить бесполезно. И отныне его судьба – переворачивать мир. Архимед, наверное, если косточки не сгнили, в могиле извертелся. Мир таки переворачивают, но без него. Иван Васюринский сменил цель жизни. Раньше он защищал родную землю от врагов, татар и католиков, когда была возможность. Теперь, получив инсайдерскую информацию, вознамерился перевернуть ход истории. Загорелся он этой идеей явно всерьез. Теперь его остановить могла только смерть, да и то старухе стоило подкрадываться к характернику очень осторожно. Во избежание крупных неприятностей для своих костей и рабочего инвентаря.

Аркадий сидел на солнышке в очень приятной глазу низинке, предаваясь с наслаждением стыдному делу. Жалел самого себя. Мысленно, конечно. Слабаков, которые жалуются всем и каждому о том, как им плохо, он с детства на дух не переносил. А друга, которому поплакаться простительно, у него в этом мире еще не было. Да и в покинутом, положа руку на сердце… в этом отношении у него тоже были проблемы. Грузить же своими соплями боевых товарищей считал дурным тоном. Да и негоже крутому характернику, которым он тут старался выглядеть, ныть вслух. Не поймут. Запорожцы привыкли переносить неприятности с шутками.

А ведь затеял этот марш-бросок, можно сказать, он сам. Вспомнил о посольстве султана в Москву и роли посла Кантакузина в предупреждении азовчан о скором нападении казаков. Вспомнил и предложил использовать это посольство для осложнения жизни врагов. Старшину, прибывшую к тому времени к Васюринскому, такое предложение заинтересовало (участвовать в военном совете с Хмельницким и Сирко – ошизеть можно!).

Отношения с крымскими татарами в то время у турок действительно сильно испортились. Крымский хан, как известно, не откликнулся на призыв султана о помощи войсками, а затеял долгую войнушку в 1635 году с непокорными буджакскими татарами. Покорив же которых с помощью запорожцев под предводительством Павлюка как раз к весне тридцать седьмого, пошел войной на другого подданного Османской империи, молдавского господаря Кантемира. Казнив, кстати, пашу Кафы, посмевшего угрожать ему из-за невыполнения ханом требований султана.

Одно утешение, на саму засаду Аркадия не взяли. Вечером после первого же дня рывка на юг Васюринский осмотрел его ноги и, явно встревоженный, пригласил на консилиум других характерников. Как и положено медикам, они о чем-то пошептались и вынесли приговор: «Продолжать путь к Азову верхом Аркадию нельзя». Состояние здоровья не позволяет. Его решили отправить на конных носилках в Монастырский городок. В сопровождении нескольких характерников и старшин. Попаданец и сам видел, что рана на правом бедре не только воспалилась, но и загноилась. Учитывая, что с антибиотиками в XVII веке было туго, оставалось надеяться на… просто надеяться. Можно было еще помолиться, но рассчитывать на эффективность молитвы может только глубоко верующий человек. То есть – никак не Аркадий, хоть и крещеный, но к Богу обращаться не приученный.

Против своего отстранения от участия в засаде, им же предложенной, попаданец не возражал. Чувствовал он себя все хуже, сумасшедшая скачка весь день, без отдыха, его чуть не убила. Нужды, кстати, в его присутствии там не было. Стрелять из лука он не умел, а в советах по устройству неожиданных нападений Хмельницкий, Сирко и прочие характерники и старшины не нуждались. Сами кого хочешь научат.

«Да-да, Хмельницкий. Тот самый Богдан-Зиновий. Рослый, массивный, еще не располневший и пока не гетман, а чигиринский сотник. Вполне живой человек, а не легендарная историческая личность из далекого прошлого. Если не смотреть ему в глаза, обычный казак. И Сирко тот самый, Иван, знаменитейший из характерников. Еще молодой, немного тушующийся в присутствии старшин, куда более известных на 37-й год. На интеллигентного юношу, впрочем, он все равно походил не всегда. Проскальзывали то и дело и хищные повадки, и немалая харизма. А благородство, за которое его ценили многие, проявлялось в полной мере. Куда более уверенно вел себя тот же Остряница, друг и соратник нынешнего кошевого Сечи – Бута. Наверно, потому, что не без оснований считал себя одним из признанных казацких вождей».

Назвался груздем – полезай в кузов

Полдень 29 березня 1637 года,

Дикое поле

Паршивое настроение, оказывается, заразно. Это Иван Васюринский понял, когда сегодня проснулся. Глянул на кислую, перекашивающуюся от боли морду Аркадия и понял, что все вокруг – не так.

«Небо какое-то сероватое, а облаков-то нет. Трава на прошлогодней гари… какая-то не очень зеленая. Воздух несвежий, будто через кобыльи кишки пропущенный. Ладно, чего морщится попаданец, понятно. Когда болячки достают, не очень повеселишься. Непонятно, как он вчера до конца в седле усидеть мог. Вот еще морока, надо вставать и его ноги спасать, чтоб не сдох стервец. Ишь чего удумал! Для него-то казачья честь – пустой звук, глупо и обижаться. Но братья-характерники, лучшие и честнейшие из старшины, они-то что, не понимают?!!»

Единодушная поддержка старшиной и характерниками предложения Аркадия поразила Ивана. Можно сказать, ранила душу.

«Ну не по-лыцарски убивать врага под личиной! Казак – душа простая. Если надо кого убить, убьет, а вот так, тайком, по-иезуитски… стыдно».

Вставать не хотелось чрезвычайно. Так бы и лежал, переживая обиду на весь белый свет. Но уж если совет характерников постановил, выполнять надо вне зависимости от личного отношения к этому решению. Со стоном душевным (вовне никак не прорывающимся) Иван поднялся и приступил к лечебным процедурам. Большая часть болячек Аркадия благополучно подживала, но разодранная внутренняя поверхность правого бедра требовала серьезного врачевания и прекращения каких-либо скачек.

Характерник принялся мотать ус на палец. Была у него такая привычка в случае трудных ситуаций. Да сколько ты ни крути, тащить дальше бедолагу было невозможно. Правильно вчера решили, что затем ему предстоит путешествие на носилках прямо в Монастырский городок. Сотня казаков, загоняя лошадей, продолжила путь на перехват османского посольства, а попаданец с сопровождением не спеша отправились прямо в Монастырский городок, нынешнюю столицу казаков Дона.

«По уму, надо было его вообще с собой в налет на посольство не брать. Только как его оставишь в отряде под началом выб… Пилипа? Уж что-что, а причину попытать и казнить проклятого характерника, моего друга или ученика, тот всегда найдет. Но и на юг тащить попаданца нельзя. Старшины и характерники будут посольством на Дон. Дай-то Бог, с ними и доедет. Если татары не перехватят. Чтобы объяснить братьям на Дону наши поступки и начать подготовку к совместным действиям. Авось такой переход его ноги выдержат».

Несмотря на все неприятности, что вошли и наверняка еще войдут в его жизнь из-за попаданца, ощущал Иван и грусть. Успел привыкнуть и привязаться к нему за эти сумасшедшие дни.

Васюринский посмотрел на совсем не выглядевшего молодцом попаданца и тихонько вздохнул. Сказать, что Аркадий смотрелся не очень хорошо, значило сильно смягчить действительность. За всеми важными делами ухудшение его здоровья проморгали. И скачками его перегрузили. Но на пустые сетования времени не было. За здоровьем его теперь есть кому присмотреть, а Ивану предстояло скакать дальше.

Начало изменений

30 березня 1637 года от Р.Х.

Засада удалась как по заказу. Хотя в караване посольства шли более двухсот человек, большая часть с оружием, Васюринский организовал ее так, что у турок не было никаких шансов не то чтобы отбиться, но и нанести казакам сколько-нибудь серьезный урон. Не спасли османов ни храбрость янычар, ни хитромудрость посла Кантакузина. Под ливнем метких стрел почти все османы сгинули прежде, чем успели схватиться за оружие. Попытки нескольких, самых сообразительных или везучих, вырваться на лошадях из лощинки провалились. Она стала смертельным капканом. И впереди, и сзади таких бегунов ждали конные казаки, быстро с ними расправившиеся. Через минуту после первого выстрела караван перестал существовать. Раненых и притворившихся мертвыми добили сразу же. Через час в лощине остались только трупы. Людей – обобранные, раздетые догола. Несколько тел случайно погибших лошадей и мулов со снятыми багажом и седлами. Нельзя сказать, что редкий в этих местах грабительский налет. Правда, обычно жертв грабежа не убивали, но турки обязательно сами придумают причину такой жестокости. Оставалось осуществить самое неприятное для Васюринского. Придать избиению вид татарского налета.

Собственно, основное для этого было уже сделано. Все жертвы погибли от стрел. Причем не подобранные нападавшими стрелы были только татарскими или черкесским.[15] Зато характерных при казачьих атаках огнестрельных ран у погибших не обнаружат. След убийц поведет расследователей по направлению к Перекопу, пропав, растворившись в степи. Способов запутать следы татары – и казаки – знали множество.

Ночью этого дня к стене Азака поскакал всадник. Приближаться вплотную он не стал, несмотря на ночь. Весть, которую он прокричал, объяснила такое поведение. Прокричал, кстати, на чистейшем татарском, точнее, с ярко выраженным ногайским акцентом этого языка.

Сообщение, ради которого немедленно разбудили азовских пашу и мухафиза,[16] было неожиданным и очень неприятным. Всадник известил стражей Азака, что посольство султана в Москву уничтожено и ограблено по приказу крымского хана. После чего ускакал прочь.

Такое его поведение никого не удивило. Быть не только подозреваемым, но и свидетелем по такому делу – крайне вредно для здоровья и очень опасно для жизни.

Уже через сутки азовское начальство считало, что сообщение было правдивым. Посланные с рассветом люди нашли убитых из каравана. Отсутствие огнестрельных ран, найденные ногайские и черкесские стрелы подтверждали сообщение всадника. Сердар в который уже раз пожалел, что не имеет возможности подробнее расспросить его. Знал-то наверняка больше, чем прокричал тогда ночью.

«Подвесить бы его на дыбу да порасспрашивать…. проклятое отродье ишака и блудливой суки. Чуял, негодяй, чем такие дела пахнут. Нельзя тянуть расследование, сейчас любое промедление может нам с пашой жизни стоить. Совсем обнаглел Инайет-Гирей. Видно, голова на плечах мешать стала. Ничего, повелитель правоверных быстро избавит его от такой обузы».

Утром 4 зуль-ка’да 1046 хиджры облегченная до пределов каторга отплыла в Истамбул с дурной вестью.

Приступ лени с положительным итогом

30 березня 1637 года от Р.Х.

После отбытия сотни с Васюринским на юг Аркадия хватило ненадолго. Ехать лежа, к сожалению, оказалось еще менее удобно, чем сидя. По крайней мере, в импровизированных конных носилках. Снижение нагрузки на капитальнейшим образом стертые ноги «компенсировалось» болью в локтях, плечах и прочих сбитых частях организма. К тому же кобылы, имевшие честь тащить исключительное для XVII века существо – попаданца из века XXI, – никак не показывали понимания важности своего нынешнего занятия. Тряска при езде на двух лошадях показалась ему в десять раз более сильной, соответственно езда – менее комфортной.

На психику это также действовало не лучшим образом. Терпеть боль, вылупившись в небо, удовольствие очень сомнительное. Мысли нехорошие в голову лезут. Да и расставание с Иваном, вроде бы доставшим его своей казацкой простотой по самое не хочу, неожиданно (что, интересно, в последние дни со мной случилось ожидаемого?) подействовало угнетающе. Успел привязаться, несмотря на его разбойничью рожу и повадки бандитского атамана. Которым, в общем-то, он и был.

«Не случайно меня в таком срочном порядке с лошади ссадили. Видимо, совсем хреновые дела с ногами. Собственно, с чего им быть хорошими? Как содрал в первый день кожу с мясом, так и продолжал ежедневно усугублять рану. Странно, что до костей не стер. Черт меня дернул в этот рейд!.. Татарином, что ли, себя тогда вообразил? Теперь сдохну от сепсиса, и привет всем планам и мечтам вместе с молодой еще, в общем, жизнью. Обидно до слез».

На дневке Аркадий взбунтовался:

– Сегодня больше никуда не поедем! – заявил он сопровождающим.

На робкие (слава богу, не успели научиться плохому у Васюринского, побаиваются пришельца из будущего, полны ко мне уважения и даже, пожалуй, почтения) возражения славных полковников и знаменитых характерников, что в Диком поле едем, опасно задерживаться, Аркадий нагло ответил:

– Вот поэтому и надо задержаться.

Впрочем, близкая татарская опасность вовремя напомнила ему, как он попал на носилки, и Аркадий предложил костры не зажигать. Мол, денек-другой вполне можно обойтись без горячего. Но тут встали на дыбы характерники. Им было обязательно нужно что-то там заваривать для лечения самого попаданца. Сошлись на маленьком бездымном костерчике только для приготовления отваров.

От боли в этом путешествии Аркадий мучился меньше, чем в предыдущие дни. Посоветовавшись, характерники напоили его на дневке болеутоляющим. Оно не было одновременно и снотворным, так что он вволю смог наобщаться с историческими личностями. Правда, расспрашивать их о РЕАЛЬНО произошедших событиях (попаданец не сомневался, что они, эти события, существенно, порой кардинально, отличались от изложенного в учебниках) ему не довелось. Аркадию пришлось рассказывать самому. Опять возник, хоть и не так остро, как в первый день, языковой вопрос.

Беседа, хоть и двигавшаяся через пень-колоду, затянулась до глубокой ночи. Аркадия глубоко волновали беды, свалившиеся на русских (к которым он, как и его собеседники, причислял и украинцев с белорусами), ему с детства мечталось изменить историю. Ну раз уж не повезло стать царевичем, приходилось думать, как изменить в пользу русских ход истории собственными скромными силами. С помощью заинтересованных в этом казаков, естественно. Здесь, на юге, потому как в Москву его категорически не тянуло.

Удастся ли там пробиться к царевичу Алексею, убедить его в необходимости коренных реформ в государстве – большой вопрос. И огромный риск. Боярские клики, боровшиеся между собой за влияние на Алексея, постороннего встретили бы как минимум неприветливо. Приглашенные атаманы-патриоты, в реальной истории в предательствах не замеченные, могли помочь изменить историю юга Руси, основать здесь новое государство с более справедливым обществом. А существование такого государства наверняка многое изменит и в Великороссии. При наличии вольной земли на юге превращать в рабов миллионы, подобно Катьке, вряд ли у кого получится.

Всех его собеседников интересовали события в будущем, прежде всего в русских землях Речи Посполитой, военное дело. В этот раз Аркадий постарался поменьше говорить о штурмовой авиации и танках, побольше об изобретениях, способных в ближайшем времени помочь в грядущих войнах. Все единодушно одобрили его мысль о необходимости завоевания Азова и еще нескольких прибрежных городов. Со строительством мощного флота, способного загнать турок в Босфор. Закрепить их боязнь жить на побережье Черного моря, возникшую еще во времена Сагайдачного.

Не менее, пожалуй, даже и более важно было уничтожить Речь Посполитую, паразитическую олигархию, исторически все равно обреченную.

Казаков известие о конце государства пыхатых панов сильно порадовало, хотя всем им приходилось воевать под его знаменами. Предстояло еще не раз прикинуть, возможно ли уничтожение Речи Посполитой за три года. Потому как воевать сразу и с панами, и с Османской империей – риск запредельный.

Единодушно все одобрили его идею о создании мощного промышленного центра в междуречье Днепра и Дона, основываясь на приднепровской руде и угле Придонья. Аркадий припомнил, что уже в это время в Швеции началось бурное развитие металлургии. Выяснилось, что двух-трех шведов в войске запорожском найти можно. Тут же решили послать их на родину для тайной вербовки металлургов и инженеров. Оставалось найти для этого деньги. Останавливаться на деталях вроде того, что о крекинге[17] имеет очень смутное знание, а о том, где расположены коксующиеся угли, никакого, Аркадий не стал. Давно понял, что неприятности лучше переживать по мере поступления.

Много еще о чем успели поговорить за это время казаки. Учитывая обстоятельства, к ним уже можно было причислить и Аркадия, хотя обычному человеку нужно было пройти стадию ученичества. Несколько раз беседу прерывали характерники, продолжавшие беспокоиться о ранах на ногах Аркадия. Каждый раз ему приходилось отгонять тревогу по поводу долговременности своего пребывания в этом мире. Однако интересная беседа с выдающимися личностями помогала быстро загнать беспокойство в самый далекий уголок сознания.

На следующее утро двинулись в путь спозаранку. Отдохнувший Аркадий переносил путь много легче, вероятно, не в последнюю очередь благодаря болеутоляющему, которое характерники перестали экономить. Через несколько часов лошади вдруг стали. Попаданец удивился: для дневки было рановато.

– Что там? – спросил он у ехавшего рядом Сирка, сильно смущавшегося вчера при рассказах о своих будущих подвигах.

– След орды. Большой орды, во много сотен, если не в тысячи всадников. Пойди мы, как хотели, вчера днем, они нас без оружия стоптали бы, копытами.

Вид у знаменитого в будущем характерника и гетмана был несколько пришибленным, а взгляд, которым он смотрел на Аркадия, странноватым.

«Ну стоптали или нет, еще мы бы посмотрели. «ППШ» с кучей снаряженных дисков и рожков – серьезный аргумент для беспрепятственного прохода по степи. Но чего это он так смотрел на меня? А! Так я ж вчера, не желая ехать дальше, заявил, что нам не надо ехать из-за татар. Они теперь думают, что я предвидел возможность встречи с ордой. Ну и пускай думают! Легендой больше, легендой меньше… Интересно, что будут рассказывать в будущем о деяниях Москаля-Чародея?»

Тяжела ты, булава гетманская…

31 березня 1637 года от Р.Х.

Исчезновение Юзефа, надежнейшего своего джуры, рекомендованного отцами из ордена Иисуса Сладчайшего, Пилип обнаружил утром. Удивился и, ничего не подозревая, послал поискать его вокруг. Десятник личной сотни, хороший казак, но уж очень… православный, Михайло Спыс (копье) через некоторое время доложил, что Юзефа (притворно принявшего православие и получившего новое имя, но называемого всеми по-старому) в таборе нет. Сегодня спозаранку он оседлал трех лошадей и выехал на север.

– Сказал, по твоему поручению, батьку.

– Я его никуда не посылал.

– Да откуда же страже об этом знать? Проверять его слова, будить тебя в голову никому не пришло. Все ведали, что он доверенный твой человек, никто не усомнился в его словах.

Пилип не захотел терять лицо перед казаком, поблагодарил его и отослал прочь. Сам же глубоко задумался. От кого угодно он ожидал неприятных сюрпризов, только не от Юзефа, истового католика, шляхтича древнего рода, родственника самих Гонсевских.

«Что погнало его прочь из табора да тайком от меня? Заподозрил в предательстве? Так не с чего. А по другим случаям он бы обязательно спросился, прежде чем выезжать. Непонятно. И тревожно. Если Юзеф посчитал меня предателем и донесет об этом представителю ордена в Киеве, то… трудно будет оправдываться. Ясно, что его приставили не только помогать мне, но и следить. Но я же не предавал! Будем надеяться, что славящиеся своей рассудительностью отцы из Киевской коллегии ордена не будут выносить опрометчивых и поспешных решений».

Не так себе представлял Пилип гетманскую участь. Совсем не так. Абсолютная по древнему обычаю власть оборачивалась бессилием. Должное для наказного гетмана уважение – издевательским пренебрежением со стороны одного из подчиненных. Вместо торжества гордости от достигнутого звания и порученной тайной миссии его душу терзали страх разоблачения и неуверенность в своих силах.

«А тут еще выходка Юзефа! Ну почему он сбежал?!»

Долго мучиться над этим вопросом гетману не дали татары. Они попытались атаковать табор с севера, откуда их не ждали. Но казаки в походе редко дают возможность врагу тайно подкрасться к себе вплотную. Не получилось и на этот раз у татар. Один из дозоров засек их на приличном расстоянии, дал знать своим. Пилип приказал привести табор в боевое положение. Казаки, прикрываясь телегами, даже передвигаться могли. Отдав необходимые приказы, пошел смотреть на отхлынувших от первого же залпа, но не ускакавших татар.

Быстро прояснилось, что вокруг крутились несколько небольших чамбулов, общей численностью около полутора тысяч всадников. И, естественно, тысячи три-четыре лошадей. В походы на одной лошади ни татары, ни казаки никогда не ходили. Чего хотели эти храбрецы, было непонятно. Слово «храбрецы» здесь употреблено в самом что ни на есть прямом смысле слова. Одолеть тысячу запорожцев, засевших в таборе, они вряд ли смогли бы, даже имея десятикратное численное преимущество. А при приблизительном равенстве в людях татары, не имея реальных шансов на победу, очень рисковали. Несравненно лучше вооруженные и обученные военному делу казаки могли сильно огорчить ногаев, несмотря на как будто безопасное расстояние, которого они придерживались. И те это наверняка понимали.

Гетман поломал голову над странным поведением татар, но ничего путного в нее не пришло. Придерживать табор ради подхода мощного подкрепления не было смысла, так как такой помощи ногаям прибыть не могло. Крымский хан только что закончил распрю с буджакскими ногаями, говорят, на Молдавию походом собирается. Да и в союзе он сейчас с запорожцами. Нарушать мир ему самому невыгодно. Турки намертво застряли в Персии, куда сам Матьяш собирался на помощь шаху. Если татары собирались, внезапно наскочив, погромить-пограбить, то непонятно, почему не убегают, убедившись, что врасплох застукать не удалось? Так и не придумав ничего, гетман начал соображать, как бы побольнее наказать наглецов, выместить на них злость за собственные промахи последних дней.

Но и здесь его ждала неудача. Какой-то запорожец в одиночку рванул между двумя чамбулами прочь от табора. Странно, но его отъезд вызвал большое оживление, улюлюканье и азартные выкрики. Будто казаки спорили, как на гонках. В данном случае спорить было не о чем. Казак на одной кобылке убежать от двух чамбулов никак не мог. Его заведомо скоро догонят и поймают. Подбежавший казак разъяснил ситуацию:

– Батьку, путайте ноги своего жеребца… Срачкороб, чтоб его… ракету свою пускать будет, татар на нас погонит.

– !!!

Гетман вспомнил свои ощущения при первом пролете этого дьявольского изобретения Москаля-Чародея, и его отвратительное настроение стремительно ухудшилось. Ведь действительно тогда чуть не усрался. Но что поделаешь, соскочил с коня и спутал его ноги, потом, подумав немного, положил спутанного коня на землю.

Тем же самым занимались все казаки, поминая своего неуемного собрата подходящими прилагательными и существительными. Он же скакал во всю прыть прямо от табора, вытягивая за собой сразу два чамбула, то есть сотен пять-шесть всадников. Наглец и не подумал прикинуть вариант несрабатывания ракеты.

Срачкороб хорошо рассчитал. Догоняя его, чамбулы сблизились, передние всадники в них уже раскручивали арканы, горя желанием лично поймать беглеца, когда тот соскочил с лошади, пропав таким образом из поля зрения казаков. Все замерли, кое-кто, успевший сделать на него ставку, с замиранием сердца. И тут все услышали. Ракету. Точнее, услышали леденящие сердце и кровь звуки, которые она издавала при полете. Многие закрыли уши руками, но помогало это слабо.

Уже слышавшие эту жуть и знавшие о ее, в общем-то, безвредности казаки, тем не менее, перепугались снова. Можете представить, что творилось в толпе татар, почти настигшей Срачкороба? «Смешались в кучу кони, люди…» – это как раз о них. Десятки всадников, которых, казалось, только смерть может вышибить из седла, да и то не наверняка, валились под копыта своих лошадей. Взбесившиеся кони топтали друг друга и собственных всадников, разворачиваясь от воплощенного в ракете УЖАСА. И среди всадников, и среди лошадей были умершие от разрывов сердца или инсультов. Все лошади, сумевшие развернуться, вне зависимости, усидели ли на них всадники или нет, рванули прочь.

В том числе – на передвижной лагерь запорожцев, на телеги. И они не подумали останавливаться перед каким-то препятствием, когда за спиной ТАКОЕ. У казаков воцарилось «веселье». Снеся, как сор, телеги, взбесившийся табун ворвался в табор и принялся его крушить. Имей возможность сумевшие усидеть в седлах всадники управлять своими скакунами, могли большие трофеи взять и великий вред запорожцам нанести. Впрочем, кони насчет вреда и сами постарались. Затоптав насмерть нескольких казаков, порушив палатки, погубив немало имущества. В таборе воцарился хаос, так любимый поклонниками фэнтези.

Для не попавших под удар ракеты чамбулов выпал редкостный шанс – погромить врагов. Но они им не воспользовались, а, развернувшись, во весь дух драпанули от страшного места. И маловероятно, что существуют в мире всадники, которые могли бы их в тот момент догнать.

Все в мире имеет свойство кончаться. Постепенно сошел на нет и бардак в таборе наказного гетмана Матьяша. Срачкороб, увидев, что натворил, от греха подальше отправился в Монастырский городок самостоятельно. Местный климат конкретно этого места в это время мог оказаться для него фатальным. Более благоразумным для него было бы вообще вернуться в Сечь. Но он предчувствовал, что возле наказного куренного Васюринского и его друга Москаля-Чародея будет еще много интересного, и был готов рискнуть.

Окончательно табор успокоился только к ночи. Подсчеты прибылей и потерь оказались не такими уж отрицательными, какими казались вначале. Удалось захватить почти 70 пленников, правда, человек пять были не в своем уме. Выловили казаки сотни три лошадей, с лихвой перекрыв свои материальные потери от происшествия.

Самым популярным человеком среди запорожцев в этот, да и в последующие дни был, безусловно, Срачкороб. Многие предлагали сменить ему имя на еще более экзотическое. Несравненно большее количество казаков жаждало добраться до его шеи. Существовала и фракция, сошедшаяся на мысли, что вешать такого негодяя – значит позволить ему покинуть этот свет слишком легко. Варианты более правильного для него конца перебирались весь путь до Монастырского городка, впрочем, постепенно сходя на чистую теорию. Большинство казаков были людьми отходчивыми и ценили личностей, умевших развлечь и позабавить товарищей. Срачкороб в этом отношении был вне конкуренции, посмеяться в той жуткой замятне было над чем, так что страстное желание повесить негодяя ко времени прибытия сильно угасло. Способствовал угасанию злости и наказной гетман. Ему мечталось повесить кучу провинностей на Васюринского. Двукратный погром собственного табора был бы хорошим дополнительным доводом. Но если за один из погромов кого-то повесят, то на другого этот грех не свалишь. Поэтому никакого стремления к казни Срачкороба Пилип не проявил, наоборот, уговаривал людей успокоиться и простить товарища. Что не все охотно, но сделали.

Среди трофеев были опознаны роскошный Юзефов жупан и его родовая сабля, с которой он никогда не расставался. Гетману принесли их показать. Состроив приличное случаю лицо, внутри Матьяш радовался. Одной опасностью меньше. А потом он догадался, что, заметив отравление одного из доверенных джур хозяином, Юзеф испугался и драпанул. Да крайне неудачно выбрал время и направление побега. Пилип сбросил эту заботу с плеч, да по закону подлости, работавшему уже тогда, на них немедленно свалились другие неприятности. Конечно же, более тяжкие.

Кошмары тоже сны

Монастырский городок,

25 березоля 7146 года от С.М. (4 апреля 1637 года от Р.Х.)

Проклятое, ненавистное наказному гетману быдло бесновалось со всех сторон, что-то вопило, визжало и свистело, но Пилип ничего не слышал. Совсем. Он весь был в размышлениях о собственной судьбе и Божественной справедливости. Как безразличны были ему их крики, так не волновали перекошенные от злобы рожи. Незнакомый казак, весь в конопушках, хотя зима до недавних пор вела арьергардные бои с наступавшей весной, злобно скалил зубы. Рядом орал, аж слюна летела, смуглый, как цыган, плохо бритый, тощий и длинный козарлюга, вроде бы смутно знакомый. Потом бросился в глаза – и здесь от него покоя нет! – свистящий сразу в четыре пальца, от натуги аж глаза выпучились, Юхим Срачкороб. На этого человека не реагировать было невозможно. Даже в этих страшных обстоятельствах Пилип ощутил тяжесть в кишках.

«Господи Боже мой! Почему же такие выродки, открыто противостоящие свету истинной веры, могут свободно ходить по земле? Отчего на них не проливается Твой гнев? По какой причине самые Твои преданные и самоотверженные слуги не имеют на эту землю доступа, вынуждены таиться здесь? Ведь явно с нечистой силой связан этот негодяй!»

Гетман пожалел, что недавно выступал за прощение Срачкороба.

«Нет предела человеческой неблагодарности!» – окончательно осознал Пилип. От этого болезненно защемило его сердце. Он понял, что погрязшие в грехах казаки обречены на вечные адские муки. Именно обречены, нет им спасения.

Между тем его вели казнить. Пилипов взгляд давно сам собой прикипел к большому дерюжному мешку, к которому его, вывернув до боли руки, тащили. Держал мешок, конечно же, разодевшийся, как на важный праздник, проклятый колдун Васюринский. Старый враг, будто охраняемый нечистой силой от него, верного слуги Господа. Растянув горло мешка пошире, характерник ехидно ухмылялся, глядя на своего наказного гетмана. Бессовестные гайдамаки воткнули Пилипа, еще час назад имевшего право распоряжаться их жизнями по своему усмотрению, в мешок, как свиную тушу.

– Пшепрашам за беспокойство, просим пана гетмана в достойное его место! – услышал-таки Пилип слова своего врага в момент предпоследнего акта своей казни.

«Подлый предатель! Устроил мятеж, грязно интриговал, о богопротивном колдовстве и говорить нечего! Еще и издевается над неправедно поверженным!» – возмущался гетман, очень грубо запихиваемый в мешок. Не церемонясь, казаки приподняли его, чтоб засунуть жертву в дерюжное узилище полностью. То, что их недавний командир оказался там вниз головой, их не смутило ни в малейшей степени. Как не тронул их и его вскрик от боли. Со злорадными комментариями они завязали горло мешка веревкой и, не задумываясь об ощущениях казнимого, поволокли его по земле. К реке, куда же еще? Одни волокли, другие не ленились лупить по мешку палками.

«Больно! Больно же! Да спаси же меня, Господи! Ведь утопят, действительно утопят!»

Заныли новые ушибы и старые раны, острая боль пронзила все тело от вывихнутого при сдирании перстня среднего пальца правой руки. Пилип осознал наконец, что чуда спасения его из лап взбесившихся казаков не будет, и тоскливо завыл. Настолько громко, что был услышан всеми в шумной толпе. Но никакой жалости казаки, жаждавшие казнить своего недавнего командира как можно более позорно, не испытали. Еще веселее и радостнее закричали, залихватски засвистели, энергичнее поволокли мешок с казнимым. Пилипу показалось, что тащили его нарочно по кочкам, не забывая награждать пинками.

Наконец-то это сумасшествие прекратилось. Но увы, не от наполнения казацких душ добротой или милосердием. Они подняли мешок с кочек, раскачали его и бросили. Несколько мгновений, пока продолжался полет, Матьяш надеялся, что в последний момент они передумали и бросили его на песок. Пошутили. Пусть по-дурацки, что с быдла возьмешь, но передумали казнить своего гетмана. Однако мешок плюхнулся в холодную реку и быстро, почти мгновенно – дерюга от воды не защищала – она вытеснила из него воздух. Пилип стал захлебываться и… проснулся. Весь в поту, с бьющимся со страшной силой сердцем и напрочь пересохшими горлом и ртом.

Хотел выпить воды, но передумал. Понял, что вода успокоиться не поможет, нужно что-нибудь покрепче. Встал с походного ложа, зажег – не с первого раза, руки от кошмара тряслись – свечу. В ее неярком свете Матьяшу стало немного легче. Откинул крышку своего походного винного погребца, сундучка с разрисованными стенками. Потянул оттуда за горлышко начатую бутылку, одновременно подняв свечу, высматривая чарку. Наконец обнаружил ее под своей же кроватью. Грузно, будто старик, сел на ложе, поставил подсвечник на ларец у изголовья, уже было намерился щедро плеснуть, когда обратил внимание, что достал из сундучка бутылку с «иезуитским» вином. Отбросил ее, как ядовитую змею, отчего бутылка, ударившись о сундучок, где до этого хранилась, разбилась, и ее драгоценное содержимое вылилось на ковер, устилавший землю в шатре.

«Господи! Да что ж это такое! Чуть сам себя не убил. Боженька, за что ж Ты, всеблагий и милосердный, меня наказываешь?»

Ох мало походило реальное бытие в должности наказного гетмана на прежние грезы Пилипа! Совсем, если честно говорить, не было похоже. В который раз он начал сетовать про себя по этому поводу. Ведь какие грандиозные усилия он приложил к получению заветной булавы, сколько денег на угощение казаков, подкуп старшин потратил. А уж как он радовался, что удалось в самый последний момент опередить уже потянувшегося к булаве старого врага, Васюринского! Тогда он прикидывал, удастся ли отправить характерника в ад (где ему и место!) до прибытия в Монастырский городок или придется отложить это приятное дело на путь от Дона до Персии.

«Господи Ты Боже мой, каким я наивным мечтателем был! Да чтоб его в ад загнать, полк святых во главе с кем-то из апостолов нужен. Или лучше архангелов. Пусть не архистратигом Михаилом, а, например, Гавриилом. Иначе, при такой-то поддержке нечистой силы, он скорее меня с этого света сживет. Семь покушений и ни одной раны. Зато из покушавшихся при мне никого не осталось. Все сгинули. Если не во время покушения, то, как Юзеф, позже. Иисусе Сладчайший, помоги своему верному рабу! Пошли смерть этому колдуну проклятому, сковородка в аду для которого, наверное, давным-давно перекалилась. Инвентаря для пыток, конечно, у чертей хватает, но он же Твоему делу на Земле мешает!»

Все в этом походе, где Матьяш впервые был главным, пошло наперекосяк. Казаки, избравшие гетманом его, Пилипа, слушались с куда большей охотой проклятого колдуна. И было понятно: прикажи гетман казнить характерника, большинство запорожцев этому воспротивятся. Скорее, они своего наказного гетмана по навету знаменитого куренного повесят. Или, не дай Бог, в Днепр в мешке бросят.

От этой мысли у него по коже побежали мурашки, будто холодная днепровская вода уже сомкнулась над его головой. Пилип встал и достал из погребка бутылку токайского, отсек ее горлышко ударом сабли и вылил прямо себе в горло сразу половину содержимого. Окатив при этом лицо и одежду и не почувствовав ни изысканного аромата, ни великолепного букета дорогого вина. Не оказало вино на него и пьянящего, успокаивающего действия. Взвинченные нервы требовали чего-то более серьезного, чем легкое пойло, а должность гетмана употреблять одурманивающее в походе не позволяла. Тяжела не только шапка Мономаха, но и гетманская булава.

Успокоиться Матьяш смог только к утру, да и то лишь внешне. Сменил одежду – негоже гетману в залитой вином ходить, казаки не поймут. Это только простым казакам пить в неумеренных количествах позволялось. Да и то сугубо в мирной обстановке. За пьянку в походе могли и казнить. Старшине же и в мирное время злоупотреблять спиртным было негоже и предосудительно, напиваться они имели возможность нечасто.

«Да чего это я так всполошился? Подумаешь, кошмарный сон несколько ночей подряд снится. Кто сказал, что сон вещий? С Божьей помощью и не такие трудности преодолеть можно. Кстати, Днепр от нас теперь далеко и с каждым днем будет отдаляться все дальше».

* * *

Иван добрался до Монастырского городка к ночи того же дня, когда в него прибыл табор запорожцев. Удивившись про себя такой медлительности товарищей, оставил прояснение этой странности на потом. Сначала стоило поспешить к Татаринову, чтобы объясниться лично. Не было причин сомневаться, что друзья-характерники уже рассказали о причинах, вызвавших такой массовый приезд их и сечевой старшины на Дон. Однако по обычаям, да и по старой их с Михаилом дружбе, первым делом он отправился к атаману сам.

Несмотря на позднее время, горница Татаринова была полна людей. Встретил его Михаил, как и полагается встречать боевого товарища. Вышел из-за стола, за которым сидел в компании старшины, не только донской, но и запорожской. Иван успел заметить там Хмеля (надо же, великий полководец!), Остряницу, Кривоноса. У стены, на лавке, примостились несколько молодых парней, допущенных на совет, так сказать, условно, Богун, Сирко, Гладий.

Друзья обнялись и расцеловались. Иван, пользуясь случаем, шепнул Татарину на ухо:

– Лишних ушей в горнице нет?

Тот состроил недовольную мину, но отрицательно мотнул головой. Иван расценил эту пантомиму как свидетельство наличия этих самых «лишних ушей».

– Садись, Вань, мы уже все обговорили. Анна Тимофеевна, дорогой гость в доме! – вторую фразу атаман прокричал, повернувшись к углу возле печки. Там был проход в другую комнату избы.

Почти сразу оттуда вышла молодая, стройная и красивая брюнетка, супруга грозного атамана. Знавший ее Иван немедля поклонился хозяйке дома. Она его узнала и, улыбнувшись, поклонилась в ответ:

– Здравствуй, Иван, сейчас подам тебе что-нибудь поесть с дороги. Иди, сполосни пока руки.

Иван вздохнул и пошел обратно во двор. Уж если Анна Тимофеевна сказала, что надо мыть руки, стоило немедленно это сделать. Захваченная несколько лет назад в плен молодая черкешенка быстро сама пленила своего хозяина, атамана Татаринова и после крещения стала его женой и истинной хозяйкой в доме.

Пока Иван умывался во дворе – сливала на руки ему рабыня-полонянка, – из дверей избы потянулись старшины. Наскоро вытерев руки, он накинул снятый жупан и подошел к калитке, попрощаться с уходящими. Большинство из них он знал, со многими участвовал в походах. И еще ему хотелось расспросить о попаданце, которого он ожидал увидеть среди совещающихся. Весть, что со здоровьем у Аркадия большие проблемы, его расстроила и взволновала. Он и сам не ожидал, НАСКОЛЬКО будет опечален этим. Характерники решили дать Москалю-Чародею отдых путем погружения его в сон. Одна из ран попаданца загноилась, справиться с этим пока не удавалось. Поэтому известие о татарском нападении на табор Иван пропустил мимо ушей. Отбились без больших потерь, ну и ладно.

С последним гостем, Трясилой, вышел во двор Михаил. Постояли у калитки втроем, покурили, обмениваясь короткими фразами. Сами понимаете, о ком.

– Ну ты, Иван, даешь (пых), – сосредоточившийся вроде бы на дыме из своей трубки Трясило, имевший огромный авторитет и в Сечи, и на Дону, бросил короткий, острый взгляд на Васюринского. – От кого угодно подобных выбрыков ожидал, только не от тебя. Ты сам-то понимаешь, что теперь никогда уже наша жизнь такой, как прежде, не будет?

Иван немного растерялся. А что тут отвечать? Ясное дело, после рассказов Аркадия делать то, что делал бы без знаний, полученных от попаданца, никто не будет. Уж очень страшные вещи довелось услышать. Страшные и обидные. О погибели половины защищаемых тобой людей, о страшном перерождении и гибели царей, на которых, чего скрывать, иногда надеялся. И о предательстве многих храбрых и умных товарищей, с которыми делил один окоп или скамью на чайке. Поэтому Иван ограничился пожатием плеч.

– Да… (пых) у нас, на Дону, вести, что разговаривавшие с ним ребята рассказали, тоже… (пых-пых) всех, кто их удостоен слышать, в недоумение привели. Рас-ка-за-чи-ва-ние. Беда невообразимая. И служба последним Романовым в… э-э-э… вместо собак сторожевых. Тьфу! Неужели это все правда?

Вопрос был из разряда риторических, Михаил прекрасно знал о многих возможностях характерников вообще и своего друга в частности. Способность определить, правду ли говорит ему человек, была у нескольких характерников. Не говоря уже о возможности подавить волю и заставить говорить правду. Однако Иван посчитал необходимым ответить:

– Михайла, ты же знаешь, что без совершенной уверенности я бы шум поднимать не стал. Побоялся бы опозориться. Мало чего в жизни боюсь, но предстать перед своими казаками легковерным дурнем…

– Но очень…

– Знаю! – перебил друга Иван. – В такое без серьезных доказательств не поверишь. Есть у него такие доказательства. И не одно.

– Да мало ли чего наговорить можно…

Васюринский довольно оскалился:

– Наговорить, говоришь? Это, конечно, (пых) правда. Наговорить много чего можно. И про лошадей говорящих, про собакоголовых людей (пых). А пистолет наговорить можно?

– Что? – атаман, безусловно, понял смысл слова, сказанного куренным, несмотря на непривычную его форму. Но связать с темой беседы не смог. – При чем здесь пистоль?

Ответить Иван не успел. С крыльца раздался призыв:

– Михайло! Иван! Идите вечерять.

Пришлось друзьям прощаться с бывшим гетманом.

– Подождите до завтра, пане гетмане, узнаете еще много интересного. Аркадий умеет удивлять.

А друзья пошли в избу, где Васюринскому предстояло оправдываться. Ведь именно он передал просьбу пяти авторитетнейшим атаманам резко ограничить количество посвященных в историю Аркадия. Следовательно, тому же Татаринову пришлось придумывать срочные задания для нескольких ненадежных атаманов и есаулов. Слишком болтливых, подозреваемых в излишних симпатиях к Москве, чересчур любящих деньги. И начать оправдываться за уничтожение турецкого посольства в Москву. Поступок с трудом укладывался в понятия пиратского братства.

* * *

Утром нахлынули привычные обязанности командира. В связи с прибытием в Монастырский городок гетман Матьяш провел несколько встреч с донскими атаманами. Их планы по взятию Азова его мало волновали и скорее противоречили интересам ордена, интересы которого он поклялся защищать. Обретя морскую крепость, схизматики бы усилились, что затруднило бы приведение их под власть понтифика, не позволило бы быстро спасти их души, пребывавшие во тьме заблуждений. Ему очень не понравились взгляды, которые атаманы бросали на него, когда он заявлял, что его войско в подобных делах участвовать не будет, а пойдет дальше, в Персию. Наметанный глаз Пилипа заметил, что в донской столице собрались в основном атаманы низовые, верховых почти не было.

«Э-э-э… значит, у них здесь до всеобщего согласия и любви далеко. Дьявольщина проклятая! Совсем нет времени разузнать все подробнее. Чертов Васюринский! Из-за него всех помощников потерял, некого посылать с деликатным заданием. Господи, обрати внимание на мою просьбу, не для себя стараюсь, ради ТВОЕГО дела жизнью рискую! Дай знать верным Твоим слугам, чтоб ко мне подошли, помогли все в Твою пользу повернуть!»

Что-то в этом деле было нечисто, непонятно. Прибытие к Васюринскому сначала одного молодого колдуна, побитого, будто с чертями дрался. Потом появление целой кучи характерников и старшин, не желающих объясниться с ведущим войско наказным гетманом. Затем странное, труднообъяснимое поведение татар, осмелившихся атаковать более сильного врага. Теперь вот удивленные взгляды донских атаманов, явно ожидавших от него другой реакции.

«Уж не было ли между ними и частью запорожской старшины предварительного сговора? Тогда понятно их удивление. Видимо, Васюринский будет настаивать на изменении цели похода, вместо Персии предложит идти на Азов. Придется всерьез с ним побороться, чтоб этого не допустить. И воистину интригами нечистой силы мне некого послать в конгрегацию к святым отцам».

Пилип догадывался, что в отряде есть и другие иезуиты: не могли святые отцы не подстраховаться, не приставить к нему тайных соглядатаев.

«Да как их обнаружишь? Глашатая в войско по такому делу не пошлешь, объявление на столбе не вывесишь».

Эти мысли еще больше ухудшили настроение гетмана, подняв плохие предчувствия до невиданной высоты. Можно похрабриться про себя, но в случае публичного предложения донцов запорожцам идти вместе на Азов не надо было гадать, согласятся ли гайдамаки на это. Если не удастся ему, и только ему, больше некому найти аргументы изменить настроение толпы, все пойдут на Азов.

По дороге на общевойсковой круг, на который были приглашены и все запорожцы, Матьяш придумал, как подорвать авторитет Васюринского.

«Надо распустить слух, что он живет с молодым колдуном, как с женой. Не случайно его дружка Охрима на таком поймали. Эх, как жаль, что нельзя сделать это сейчас! Все верные люди сгинули, впрямую поручить такое некому. Придется самому, намеками расстараться».

* * *

Большой сход донского казачества начался так, как и предполагал наказной гетман. Была краткая молитва, были речи о необходимости защитить православный народ от лютого ворога, были жалобы на тяжесть положения как казаков, так и всех православных. Конечно же, были и обещания большой добычи в Азове и великих выгод от его приобретения. Будто обещающие всерьез верили, что им удастся не просто пограбить богатый город. Из-за его мощных укреплений это было весьма сомнительно. Нет, к удивлению Пилипа, донские атаманы всерьез рассуждали о великих выгодах морской торговли.

«С ума они все посходили с голодухи, что ли? Какая морская торговля? Да узнав о потере важного города, султан сюда такое войско пришлет, что оно всех здесь сапогами затопчет, им и оружие доставать не придется».

Однако казаков заведомая бессмысленность и предельная смертоносность войны с огромным и воинственным государством не встревожила. Наоборот, к огорчению Матьяша, чертовы гайдамаки обрадовались! Взятие Азова, по его прикидкам, было невероятно трудной, но возможной задачей. Уж очень сильна была крепость, велик и храбр ее гарнизон, огромно его преимущество в артиллерии.

«Дурачье безмозглое! Рвутся пограбить, а задуматься о будущем им мозгов не хватает! Навлекут на себя гнев султана, он их жалкую кучку одним взмахом царственной руки сметет. Большой страны-то за их спиной нет. Хм… нет ли? Или это византийской выучки схизматики из Москвы затеяли? Если они серьезную помощь сюда пришлют, то и султану здесь нелегко придется. Польские гоноровые дураки, видя успех казаков, могут сами возжелать к морю пробиться. Вместо того чтобы души своих хлопов-схизматиков к истинной вере приобщать. Надо срочно вмешаться и не допустить такого безобразия любой ценой!»

И гетман ринулся в бой. Предав родину и боевых товарищей своим тайным переходом в католичество, он отнюдь не перестал быть храбрецом. Трус гетманом или атаманом у казаков в те времена стать не мог. Иезуиты, заплетшие его мозги, соблазнившие призрачными перспективами, могли бы гордиться своей работой. Пилип Матьяш сражался за их интересы, как он их понимал, подобно льву. Не колеблясь, поставил на кон свою жизнь, желая не допустить присоединения запорожцев к донцам.

* * *

Море человеческих голов волновалось на площади перед церковью. Хотя, хм, несколько тысяч человек могли изображать море очень условно. Да и на озеро они не очень-то тянули. Невдалеке от паперти церквушки, на которой расположилась старшина донцов, стояла группа запорожцев во главе с наказным гетманом. Человек 100–150, остальные рассыпались по площади среди донцов. Друзей-приятелей здесь не имели только совсем зеленые сечевики.

После краткой молитвы, кстати без попа, атаманы уверенно взяли ведение круга Донского войска в свои руки. Причину такого многочисленного для казаков сбора знали все. Готовилось мероприятие еще с осени, азовцев ненавидели, на редкость дружно, все казаки. Город людоловов и работорговцев был для донцов главным врагом.

А тут еще год выдался на редкость тяжелый. В прошлом, 7145 году царь Михаил не прислал жалованья казакам. Хлеба на Дону не сеяли (под страхом смертной казни), на данный момент его здесь просто не было. Награбленное уже проели, голода, подобного новгородскому или поволжскому, не было только из-за благодатности Придонья. Выручала охота и особенно рыбалка. Однако и самых неприхотливых диета из рыбы в разных видах, да еще при недостатке соли, допекла сильнейшим образом.

Поэтому ожидаемый всеми призыв идти на Азов встретили дружным и очень громким одобрением. Так же положительно было принято приглашение запорожцам присоединиться к святому (и потенциально очень выгодному) делу. Тем более неожиданным диссонансом прозвучал отказ гетмана:

– Благодарю за честь, но лыцарское собрание в Сечи послало нас в Персию. И нам самим не пристало менять цель похода. Наш табор пойдет на помощь шаху, воюющему с нашим общим врагом, султаном. От такого похода и вам польза немалая будет. Не сможет поганый султан прислать осажденному Азову помощь.

Неожиданный для простых казаков отказ вызвал в толпе недовольный гул и свист, сначала редкий, но быстро нарастающий. Толпа забурлила. И не ожидавший быстрой победы Матьяш продолжил:

– Панове, мы ж на майдане в Сечи уже все решили. Собрание лыцарей нас поддержало, деньги нам на поход выделило. Разве можно против воли всех сечевиков выступать?

Раздавшиеся из толпы ответы, если их очистить от прямых оскорблений гетмана и ругани вообще (являющейся зачастую связующим звеном в предложениях), сводились к единодушному «Да!» Сечевики считали, что изменить цель похода не только можно, но и нужно.

– Хлопцы, мы в самые богатые места мира идем! Шах нас золотом осыплет за помощь! Зачем вам свои жизни зря класть под неприступными стенами Азова? В Персии намного больше получим! – пытался сыграть на пристрастии казаков к богатой добыче гетман.

Запорожцы тем временем протискивались к паперти. Вскоре их возле гетмана собралось более двух тысяч. К бойцам, пришедшим с табором (обслуга права голоса не имела, работяги не считались лыцарями), присоединились запорожцы, жившие на Дону. И реакция казаков была очень бурной и агрессивной. Надежда гетмана уговорить казаков идти в Персию оказалась призрачной и ошибочной. Ему не дали говорить. Любое его слово встречалось ревом, свистом и обиднейшими оскорблениями. В подобной обстановке ни о каких уговорах или убеждениях не стоило и мечтать. Васюринский, предвидевший такой оборот дела, проинструктировал своих людей соответствующим образом.

Пилип пытался бороться. Но с ужасом обнаружил, что даже его личная сотня не спешит на его защиту. Кое-кто из тех, кого он считал верными своими сторонниками, орал и свистел, требуя его отстранения. Побледневший гетман осознал, что не сможет не то что уговорить казаков идти в Персию, а даже произнести речь в свою защиту. Переоценка собственных сил могла стоить ему жизни. Не выспавшийся и перенервничавший Матьяш запаниковал.

Стоявший в толпе напротив его Васюринский уловил момент:

– Что, шляхетская морда (вообще-то сам Васюринский был шляхтичем из более древнего рода, чем гетман), нечего простым казакам сказать? Смотри, не обделайся со страху.

Умел говорить опытный политик Иван. Хоть и рядом они стояли, не должен был вроде бы Пилип его услышать в гаме площади. Однако услышал. И хоть сам был политиком не из последних, не выдержал ехидной ухмылки и обидных слов. Сорвался и заорал тонким тенором, хотя обычно разговаривал баритоном:

– Мо-о-олчать!!! Всем замолчать!! Вы кого, хлопы, оскорбляете! Я ж ваш гетман!

Вполне успешно глушившие последние попытки гетмана объяснить свою позицию, на этот раз казаки его услышали. Не все, естественно, но многие. Отчего гул на площади существенно стих.

Сильно погорячился Пилип Матьяш. Можно сказать, фатально. Говорить ТАКОЕ казакам безопасно, если вы уверены, что они добротно связаны, а у вас есть в руках убойно-огнестрельный аргумент. Они свое «лыцарство» воспринимали без всяких шуток, обзывать их быдлом было опрометчиво в крайней степени.

Васюринский смог воспользоваться относительной тишиной для произнесения своей речи:

– Товарищи! Можем ли мы ходить в бой под командой человека, который нас хлопами обзывает?!

Кто бы сомневался, что все дружно ответят «Нет!!!»?

– Хлопцы! Нужен ли нам гетман, не желающий помочь братьям в святом дел?

– Нет, не нужен!!! – дружно заорали все. И, уже вразнобой, стали предлагать варианты дальнейшей гетманской судьбы. В подавляющем большинстве совершенно нецензурно. Услышь эти предложения султан, казни возле его дворца в Стамбуле сильно разнообразились бы.

Васюринский выждал несколько минут; он знал, что все время пребывания в Монастырском городке запорожцев интенсивно обрабатывали, агитируя идти на Азов. Учитывая наличие старой вражды, агитация оказалась очень эффективной. Особенно в связи с возможной добычей в этом богатейшем городе. Пилип, своим подчеркиванием собственного шляхетского происхождения, попугайскими нарядами, не принятыми у сечевиков в походах, выпячиванием своего верховенства, за несколько дней успел настроить против себя многих. Васюринский с помощью своих соратников смог акцентировать внимание казаков на недостатках гетмана. Теперь куренной мог воспользоваться победой над старым и опасным врагом. Никаких моральных терзаний у него при этом не возникло.

* * *

Проклятое, ненавистное наказному гетману быдло бесновалось вокруг со всех сторон, что-то вопило, визжало и свистело, но Пилип его не слышал. Совсем. Он весь был в размышлениях о собственной судьбе и Божественной справедливости. Как безразличны были ему их крики, так не волновали перекошенные от злобы рожи. Незнакомый казак, весь в конопушках, хотя зима до недавних пор вела арьергардные бои с наступавшей весной, злобно скалил зубы. Рядом орал, аж слюна летела, смуглый, как цыган, плохо бритый, тощий и длинный казарлюга, вроде бы смутно знакомый. Потом бросился в глаза – и здесь от него покоя нет! – свистящий сразу в четыре пальца, от натуги аж глаза выпучились, Юхим Срачкороб. На этого человека не реагировать было невозможно. Даже в этих страшных обстоятельствах Матьяш ощутил тяжесть в кишках. Гетман пожалел, что недавно выступал за прощение Срачкороба.

«Нет предела человеческой неблагодарности!» – окончательно осознал Пилип. От этого болезненно защемило его сердце. Он понял, что погрязшие в грехах казаки обречены на вечные адские муки. Именно обречены, нет им спасения.

И вспомнил надоедливый сон. Призабытый из-за бурных событий казачьего круга.

«Господи Боже мой, спаси от позорной казни! Не допусти такой несправедливости. А я тебе свечку поставлю, в десять, нет, в двадцать пудов! Кто же это быдло к истинной вере приводить будет?!»

Но молчали Небеса. Не явился на помощь погибающему гетману ангел с огненным мечом. Не перевели в шутку свое злое намерение казаки. Пилипов взгляд давно сам собой прикипел к большому дерюжному мешку, к которому его, вывернув до боли руки, тащили. Держал мешок, конечно же, разодевшийся, как на важный праздник, проклятый колдун Васюринский. Старый враг, будто охраняемый нечистой силой от него, верного слуги Господа. Растянув горло мешка пошире, характерник ехидно ухмылялся, глядя на своего наказного гетмана. Бессовестные гайдамаки воткнули Матьяша, еще час назад имевшего право распоряжаться их жизнями по своему усмотрению, в мешок, как свиную тушу.

– Пшепрашам за беспокойство, просим пана гетмана в достойное его место! – услышал-таки Пилип слова своего врага в момент предпоследнего акта своей казни.

«Боженька, яви свою милость! Покарай нечестивцев, вознамерившихся казнить лютой смертью меня, Твоего преданного раба! Я ради Тебя всю Украину кровью залью! Только спаси!»

Не спешил Господь на помощь верному слуге католической церкви. Не церемонясь, казаки приподняли его, чтоб засунуть жертву в него полностью. То, что их недавний командир оказался там вниз головой, их не смутило ни в малейшей степени. Как не тронул их и его вскрик от боли. Со злорадными комментариями они завязали горло мешка веревкой и, не задумываясь об ощущениях казнимого, поволокли его по земле. К реке, куда же еще? Одни волокли, другие не ленились лупить по мешку палками.

«Больно! Больно же! Да спаси же меня, Господи! Ведь утопят, действительно утопят! Как в том сне, утопят!»

Заныли новые ушибы и старые раны, острая боль пронзила все тело от вывихнутого при сдирании перстня среднего пальца правой руки. Матьяш осознал наконец, что чуда спасения его из лап взбесившихся казаков не будет, и тоскливо завыл. Настолько громко, что был услышан всеми в шумной толпе. Но никакой жалости казаки, жаждавшие казнить как можно более позорно своего недавнего командира, не испытали. Еще веселее и радостнее закричали, залихватски засвистели, энергичнее поволокли мешок с казнимым. Пилипу показалось, что тащили его нарочно по кочкам, не забывая награждать пинками и ударами палок.

Наконец-то это сумасшествие прекратилось. Но не от наполнения казацких душ добротой или милосердием. Они подняли мешок с кочек, раскачали его и бросили. Несколько мгновений, пока продолжался полет, гетман надеялся, что в последний момент они передумали и бросили его на песок. Пошутили. Пусть по-дурацки, что с быдла возьмешь, но передумали казнить своего гетмана. Однако мешок плюхнулся в холодную реку, и быстро, почти мгновенно – дерюга от воды не защищала – она вытеснила из него воздух. Пилип стал захлебываться. Холодна оказалась водица донская, беспощадна. И привиделись в последний миг своей жизни Пилипу совсем не ангелы, а готовые тащить его грешную душу в ад черти. Даже закричать не смог он, не дано это людям в воде. А на лишний бульк никто внимания не обратил.[18]

Так, в горестном недоумении, и умер талантливый политик. Ох, сколько таких сейчас как в Малой Руси, так и в Великой! Не то что Дон, Енисей перекрыть можно. Правда, плотина получится столь же ненадежная, как продажные ее составляющие. Злые были времена, негуманные, не то что наши, с широким распространением общечеловеческих ценностей. И Гаагского трибунала еще не было даже в планах, а цивилизованные голландцы славились не толерантностью, а беспощадной резней католиков.

Неприятный сон

26 шавваля 1046 года хиджры

(23 марта 1637 года от Р.Х.)

Мурад проснулся весь в поту, с сильнейшим сердцебиением, судорожно хватая ртом воздух. Однако ужас пережитого кошмара отступил не сразу. Отбросив одеяло из тончайшей верблюжьей шерсти – ночи были еще прохладные – и не обращая внимания на раскинувшуюся на ложе невольницу, встал и подошел к окну. По парку уже деловито сновали бостанджи.[19] Деревья успели отцвести и покрылись листвой, как бы стремясь порадовать глаза халифа своей зеленью и красотой. Однако в данный момент радоваться ему не хотелось. Слишком свежи были впечатления, полученные в кошмарном сне.

«Неужели этот сон – результат распития вина? Пророк его, конечно, пить запретил, но раньше-то не раз и не два куда больше выпивал, и ничего подобного не случалось… Да что может случиться от небольшого кувшинчика сладкого вина? Для нестарого и крепкого мужчины – это… смех один, а не пьянка.

С этим беспорядком в стране, если не буду расслабляться – с ума сойду. Гашиш душа не принимает, как раз от него у меня кошмары всегда были, из-за чего и употреблять перестал. Вино же всегда согревало душу, помогало расслабиться и отдохнуть.

Везде – будто не Аллаха законы, данные нам пророком, а шайтановы… стремятся исполнять. Стоит отвернуться, уже воруют или иным способом пренебрегают обязанностями мусульманина, предписанными нам шариатом. Сколько им головы ни рубить – не помогает! О Аллах, они, кажется, и безголовые готовы пренебрегать Твоими наставлениями!»

Мурад, скользнув взглядом по оставленному ложу, невольно поморщился от распутной позы наложницы-гречанки, спавшей раскинувшись, с задранной ночной рубахой.

«Женщина и во сне не должна забывать о правилах поведения, предписанных ей пророком! Да, в утехах она была… старательна, но… неубедительна. Решено, больше ее сюда не приглашать, а как только выяснится, что никаких последствий ночи со мной у нее нет, – выдать замуж за какого-нибудь пашу».

Султан сам налил себе гранатового сока и залпом его выпил. Кошмар прогнал сонливость, он понимал, что сегодня ночью ему уже не заснуть.

«Сходить, что ли, проверить посты? Недели две их ночью не тревожил, не распустились ли, бездельники? Без присмотра так и норовят напиться или обкуриться прямо на страже. Казнишь, казнишь, а толку – чуть. Будто им свои головы не жалко».

Халиф посомневался немного, сна не было ни в одном глазу, но тело еще не проснулось, им владели пока ночные расслабленность и лень. Крепкий 28-летний мужчина, он и по внешнему виду резко отличался от других падишахов. Не было в нем ни капельки жира, пуды которого обычно свисали с султанских боков и живота, в лице было легко заметить свойственные ему ум и решительность. Он сумел поставить дело так, что впервые за последние десятилетия не султан боялся янычар, а воинов оджака начинала пробирать дрожь при одном его появлении. Для наведения хоть малейшего подобия порядка пришлось увеличить штат стамбульских палачей, без того не маленький. Его боялись и… слушались.

«Да, пойду и проверю караулы. Нельзя давать им расслабляться, а то, не дай Аллах, в их пустые головы могут проникнуть нежелательные мысли. Не-ет, я себя за яйца хватать не позволю! Лучше сам всем злоумышленникам их поотрываю!»

Громко хлопнув в ладоши, Мурад позвал евнухов-прислужников. Краем глаза заметил, что испуганно вскинувшаяся наложница (имя ее он уже забыл), поняв, где находится, оправила одежду, приняла позу, приличествующую исламской женщине, а не распутной девке.

Приказав увести женщину обратно в сераль, Мурад повелел себя одеть. Пока евнухи его облачали, он стал прикидывать, куда пойти для проверки, чтобы там его не ждали.

«Если захочу, не две орты, затеявшие заговор против брата, – половину их распущу. Рабы должны повиноваться хозяину, а не покушаться на его жизнь! И если понадобится, я их гавкать, подобно нечистым животным, заставлю, но порядок наведу. Мой порядок!»

Глава 4

О делах таинных

Монастырский городок, вечер 25 березоля,

7146 года от С.М. (4 апреля 1637 года от Р.Х.)

Разделить в полной мере радость нового друга по поводу позорной казни его врага Аркадий не сумел. Не было сил ни на что, даже на радость. Круг на площади выстоял благодаря предельному напряжению, сам себе удивляясь, что стоит и не падает в отключке. Температура опять начала повышаться, морозило, несмотря на относительно теплый денек и полушубок на плечах; временами попаданец «плыл», теряя связь с реальностью, переставая что-либо видеть и слышать вокруг. Поэтому с огромным облегчением двинулся в «свою» хату, как только это стало возможно. Слава богу – на своих двоих, а не несомый. Разве что иногда подправляемый дружеской рукой на верный путь.

Поспав до вечера, проснулся уже от жара, мокрый, слабый, как новорожденный младенец, при отвратительном самочувствии. Но болеть было совершенно некогда, время поджимало, и он решил болячки проигнорировать.

«Мужик я, то есть казак, в конце концов, или тряпка половая?!»

Решение было достаточно сомнительное, в ЭТОМ мире запускать болезни было воистину смертельно опасно, но… времени действительно не хватало. Затягивать с осадой Азова, руководство которого знало о грядущих событиях, не стоило, а допускать те огромные для казаков потери было нельзя. При громадье планов на будущие победы жизни опытных воинов стоило поберечь, в реальной истории их слишком много погибло. Аркадий стиснул зубы и, чертыхаясь про себя, встал с постели.

Искать атаманов нужды не было. Они сидели, кто на скамейках, кто на чурбачках, а кто и скрестив ноги по-турецки, на холодной еще земле.

«Неудивительно, что мало кто из них до старости доживал. Мало того что постоянно рискуют в бою, так и в быту здоровье не берегут. А дымят-то как! «Зеленых» из Евросоюза на них нет. Впрочем, тем проплаченным придуркам в ЭТОМ мире светило бы только рабство. Мужикам – галеры, а бабам… хрен знает, но куда-то турки их пристраивают. Не только в гаремы. Нормальный турок или татарин со шваброй из XXI века вряд ли жить захочет. Они хоть и сволочи, но не мазохисты».

Курили атаманы действительно весьма интенсивно. Причем почти все и одновременно. Дым шел вверх таким столбом, что издали можно, наверное, было подумать, будто здесь что-то горит. Само собой разумеется, не пытались разыгрывать из себя лордов из клуба «Диоген».[20] Они весьма живо, разбившись на несколько групп, обсуждали предстоящие детали похода на Азов. Учитывая, что двор был не так уж мал, говорить им приходилось громко.

Аркадий встревожился. Он знал, что азовцы имели в среде казаков немало шпионов, такое громкое обсуждение важных вещей в открытом для посторонних лиц месте показалось ему… крайне легкомысленным поступком.

«Да что они делают?! Лаврентия Палыча на них нет! Или Феликса Эдмундовича. Черт побери, придется вывешивать плакаты: «Болтун – находка для шпи… подсыла!» Кстати, можно сейчас и проверить, нет ли рядом посторонних чутких ушек».

Аркадий повертел головой, выглядывая знакомых джур Васюринского. Увидев невдалеке пару юнцов, подозвал их и попросил походить вокруг двора, делая вид, что болтаются без дела, и высмотреть, нет ли рядом каких внимательных слушателей. Дураков Иван никогда при себе не держал, ребята поняли попаданца с полуслова и немедля пошли выполнять его поручение. Сам же Аркадий подошел к Васюринскому, сидевшему рядом с Татариновым и Трясилой. Возникшее недоумение по поводу несоблюдения секретности стоило развеять без задержек.

Расспросы атаманов дали не очень радостную картину. Человека, отвечающего за разведку или контрразведку, не было ни на Сечи, ни у донцов. Но если разведка велась активнейшим образом, с засылкой агентов к врагу, расспросами людей, у него побывавших, не говоря уже о пленниках, то контрразведки не существовало в принципе. Совсем. Вражеских подсылов вылавливали редко и случайно. Хотя те же донцы знали, что из Азова к ним засылают прознатчиков, да и есть казаки, доносящие туда донские новости за деньги.

Пока попаданец пытался осмыслить услышанное, к нему подошли посланные на осмотр окрестностей джуры. Несмотря на любовь молодежи к громкости, старший из них отчитался полушепотом:

– Точно вы угадали, пане Аркадий. Есть вокруг двора… сомнительные людишки. Рядом с воротами стоят два татарина. Стоят вроде бы спиной к тыну, но между собой почти не переговариваются. Разрази меня Бог, если не подслушивают! А немного дальше сидит, привалившись к тыну, казак, будто бы пьяный, дремлет, но мы заметили, что и он прислухается к разговорам во дворе.

– Спасибо, хлопцы! Важное дело сделали. Пока идите, посидите около хаты, а мы с атаманами ваше известие обговорим.

Проводив взглядом отходивших ребят, попаданец обернулся к несколько растерянным атаманам и внятным шепотом обратился к ним:

– Ну, братцы атаманы, удивляюсь, как тут вас всех из хат не выкрали и султану в подарок не отвезли. Вражьи подсылы среди белого дня атаманские разговоры слушают и даже не очень-то таятся. Ясное дело, чего таиться от дураков, они, по дурости, все равно ничего не поймут.

У Татаринова блеснули глаза, но возразить ему Аркадий не дал:

– Обидно такое слышать?

Высокая температура и отвратительное состояние сделали его куда более смелым, чем он обычно бывал. И, пожалуй, чем стоило быть. С главой казаков всего Дона лучше было разговаривать несколько уважительнее. Однако из-за всех произошедших с ним событий у попаданца заметно перекосило крышу. Хорошо, не сорвало совсем, а если выражаться автомобильными терминами, на газ или тормоза он жал не всегда вовремя.

– Если обиделся (они успели перейти на ты, на Дону выкали редко), то напрасно. В войнах умение разведывать чужие замыслы, прознавать их слабости и хранить свои дела от врагов – великое дело. С разведыванием у вас здесь вроде не так уж плохо, но с охраной своих… – Аркадий махнул рукой, не находя слов.

– А ты знаешь, как надо хранить эти тайны? – также перешел на громкий шепот Татаринов.

«Называется: приплыли. И что отвечать грозному атаману? Что сам к подобным вещам никакого отношения не имел, зато прочитал много шпионских романов и посмотрел бог знает сколько фильмов на эту тематику? Дьявольщина, а ведь придется организовывать службу «кровавой гебни» и обучать казаков разным вычитанным хитростям. Здесь не додумались еще до многих милых сердцу каждого контрразведчика игр. Слава богу, мамочка, настоящая интеллигентка, никогда не узнает об участии своего непутевого сыночка в таком сомнительном, с точки зрения морали, мероприятии».

– Не могу сказать, что знаю все хитрости, но кое-что ведаю. Вот, в пример, смогут ли твои казаки потихоньку, чтоб никто сторонний не заметил, схватить тех татар и казака да притащить их к нам в хату?

– Схватить и притащить? Ясное дело – смогут. А зачем тайно-то? Их можно прям сейчас схватить и попытать. Небось все на дыбе расскажут, есть у нас искусники вести такие разговоры, мертвого разговорят.

– Что подобные мастера у вас есть, я не сомневаюсь. Только вот мертвых может расспрашивать разве что связавшийся с нечистой силой колдун, с такими предпочитаю дел не иметь. Оглянуться не успеешь, как сам в ад попадешь.

– Ну… про мертвого… это я так… для… чтоб понятней было. Но умельцы выпытывать у нас знатные. Кого хошь из живых правду выложить примучают.

– Время теряем. Ты уж мне поверь, что этих слушателей надо взять тихо, незаметно для других. И обязательно целыми и невредимыми. Я потом расскажу почему. А ты пока подумай, кого из опытных казаков можно приставить к разведке и… – слово «контрразведка» показалось попаданцу явно неподходящим, а найти быстро ему замену он не смог, поэтому, после заминки, продолжил: – …и противодействию вражеской разведке. Люди эти должны быть умными, заслуженными, работы тяжелой не боящимися. Знаю, когда казаки не могут ходить в походы, многие из них идут в монастырь, грехи замаливать. Вот бы парочку таких уговорить. Защита родной земли от вражьих подсылов – богоугодное дело, думается, Господь за такое не один грех с души спишет.

Аркадий почувствовал, что его занесло. Вряд ли в небесной канцелярии будут грехи списывать за муки, причиняемые другим людям. Однако Татаринов отнесся к его словам вполне серьезно. Кивнув, он недолго подумал и с предложением попаданца согласился:

– Добре. Сей же час пошлю ловких казаков взять вражьих подсылов без шума.

Первая операция по обезвреживанию вражеских агентов завертелась, знаменуя собой рождение у казаков контрразведки. Аркадий усиленно отгонял от себя мысли, что заподозренные джурами люди могут оказаться совершенно невиновными. Ведь в любом случае им предстояло узнать все «прелести» допроса с пристрастием, так порицаемые либерастическими СМИ. При этом записных правозащитников ни в малейшей степени не смущало то, что бандиты, которых они пытались спасти от неприятных ощущений, сами творили жуткие преступления. Подразумевалось, что им – можно, а против них – упаси Господь! Правда, ведь пытки применяли и менты, добиваясь от невиновных людей признаний в не совершенных ими преступлениях… Оставалось положиться на волю того, в чьем существовании еще несколько дней назад Аркадий сильно сомневался. Лишний раз убедился, что не замазавшись по самые уши, историю не изменить.

К честной компании подтянулось еще несколько атаманов. Возникший вдруг вопрос о необходимости создания чего-то нового их всех заинтересовал. Сразу возникла оппозиция: «С дедов-прадедов ничего такого у нас не было, значит, и нам оно не нужно!»

Быстро вспотев, то ли от повышения температуры, то ли от попыток объяснить серьезные вещи простыми словами, Аркадий, судорожно подыскивая подходящие термины, рассказывал о необходимости введения контрразведки у казаков. Трудности начались уже с названия. Ни о каких «контр» присутствующие слыхом не слыхивали. «Тайный сыск» чуть ли не у половины вызвал отрицательные эмоции. Возможно, потому, что их самих активно разыскивали, некоторых – сразу в нескольких странах. Выражение «С Дону выдачи нет!» появилось не случайно и не только из-за сбежавших от своих помещиков крестьян. Так что после достигнутого согласия о необходимости отлова вражеских подсылов начали филологический диспут, не без труда выйдя из него минут через тридцать-сорок.

Суть новой службы все уловили легко, с вражескими подсылами приходилось иметь дело не раз. Но уверения попаданца, что возглавлять запорожскую Безпеку и донской Тайный приказ должны люди, не сменяемые каждый год, а то и чаще, вызвали у атаманов недоверие. Если смена всей верхушки у казаков проходит обычно без осложнений, то почему должно быть иначе в этом случае?

«Ежегодные перевыборы, по-моему, и в других местах – перебор. А уж смена власти во время военной кампании… Но даже заикаться сейчас об этом – глупость несусветная. Будем проводить реформы по мере созревания к ним широких казачьих масс. Пока же удовлетворимся тем, чего добились».

Аркадий свернул спор о сроках руководства новыми ведомствами, заговорил о предстоящей операции с предполагаемыми шпионами. Почувствовал, что надолго его не хватит. После жара бросило в дрожь, временами накатывала слабость, еле-еле удерживался в сидячем положении. Опять усилилась боль в растертом при скачке в первый день правом бедре. Терпеть ее было можно, но говорить с ней о важных вещах, да с языковыми трудностями… Договорился, что втихую захваченные лазутчики будут размещены поодиночке, без возможности говорить друг с другом или дать весть кому-нибудь еще, и пошел прилечь отдохнуть.

Встревоженный не на шутку видом попаданца Васюринский с парой других характерников прошли за ним в хату и в который уж раз осмотрели его болячки. По их загорелым мордам понять что-либо было трудно, но легко было догадаться – раз в его здоровье нет улучшений, значит, лечение проходит не очень хорошо. В лучшем случае. Впрочем, мысли о своей возможной скорой смерти Аркадия не пугали совершенно. С эмоциями у него… тоже без перекосов не обошлось. Разве жалко было, что не удастся ничего изменить в трагической истории своего народа. Пусть не построить казацкое государство, на это шансы были чрезвычайно малы, он это понимал. Но, по крайней мере, хорошенько наказать улусы, занимавшиеся набегами, предотвратить руину,[21] облегчить оборону юга России, правильно распорядиться взятием Азова… Собственная судьба на фоне всех грядущих бедствий казалась такой мелочью…

Договорившись с характерниками, что его разбудят через два-три часа для допроса пленников, попаданец выпил какой-то горячий, душистый, сладковатый отвар и задремал. Тяжело, с не запомнившимися, но определенно неприятными снами.

Проснулся сам, опять в поту и разбитый, будто не спал, а вагоны разгружал. В хате никого не было, и во дворе на сей раз было тихо. Полежав несколько минут, собираясь с силами, встал и, иногда пошатываясь от накатывавшей слабости, пошел во двор.

К удивлению Аркадия, атаманов там не убавилось. Только теперь они разговаривали на пониженных тонах. Вероятно, Татаринов и Васюринский донесли до товарищей неразумность громкого обсуждения важных вопросов. Выход попаданца из хаты вызвал оживление.

– Ну как, подозрительных… э-э-э… (по закону подлости, быстро найти понятный казакам синоним слова «личности» Аркадий не смог) людей задержали?

– Да, как ты и просил, похватали, будто кот мышу, они и вякнуть не успели! – отозвался Васюринский.

– А со стороны это хватание много людей видело?

– Да что мы, дети малые?! – обиделся Татаринов. – Не первый год лихим промыслом живем. Взяли их так быстро и незаметно, что они и сами не сразу поняли, что кончилась их вольная жизнь и не ходить им уж по улицам никогда.

– Почему же «не ходить никогда»? Если удастся то, что я задумал, походят они еще, и даже на конях поездят. Только в наших интересах.

– Как это?

– Да сейчас расскажу. – Аркадий окинул взглядом заинтригованных атаманов и, чертыхнувшись про себя по поводу языковых трудностей, начал объяснять, как можно использовать пойманных вражеских агентов. Для людей, привыкших решать эту проблему взмахом сабли или, если есть время, утоплением (позорная казнь) пойманного в мешке, рассказ о шпионских играх прозвучал сказками Шехерезады. Далеко не все пришли в восторг от мысли, что надо присматриваться на предмет верности и к собственным братьям по оружию. Да и необходимость делить информацию на общедоступную, «для служебного пользования» и «совершенно секретную» энтузиазма не вызвала. Пришлось еще раз доказывать сомневающимся, что контрразведка нужна вообще. Помог «текущий момент». Уверения попаданца, что в Азове уже знают о готовящемся на них нападении, служили серьезным доводом для организации на Дону Тайного приказа. Важность внезапности понимали все. Была достигнута договоренность, что на ближайшем кругу будет выбран глава нового для Дона учреждения.

Вопреки обещаниям Татаринова, захват заподозренных в шпионаже прошел далеко не так гладко, как было запланировано. Татар, братьев Ахмета и Башира, удалось взять без свидетелей и осложнений. Были они пастухами, а не воинами, пригнали в Монастырский городок лошадей на продажу, заодно опрометчиво решили подзаработать на выведывании местных тайн. А вот казака поймать не удалось. Опознанный потом как Гришка Проныра, он при задержании успел выхватить кинжал, ранил двух казаков, одного – очень тяжело, пытался скрыться и был убит одним из группы захвата, братом подрезанного казака.

Аркадий объяснил несколько смущенному Татаринову, почему в таких случаях важно, пусть даже ценой жизни своего, врага не убивать, а ловить. Одного из братьев предложил отправить в Азов, чтоб он сообщил там, будто в Монастырском городке поднялась большая свара между казаками, половина которых хочет идти воевать Азов, а другая желает отправиться в Персию, на помощь шаху.

– Зачем же еще раз их предупреждать, что мы воевать Азов будем?

– Да затем, что они об этом и так знают, больше веры доносчику будет. Если несколько прознатчиков им доложат, что донцы решили вместе с запорожцами в Персию идти, авось немного расслабятся и больше помощи у султана просить не будут. Вроде бы я читал, что зимой в Азов… еще подмогу прислали.

– Да, почитай, вдвое больше их там теперь.

– Если про возможный поход в Персию услышат, да не от одного разведчика, а от разных людишек, авось подмоги больше просить не будут. Оно нам надо, чтоб в Азов еще янычары понаехали?

– Не надо!

– Тогда стоит выслать на юг усиленные дозоры, чтоб перехватывали всех, кто будет туда ехать. Пусть теперь к азовским начальным людям доходят только те сведения, какие нам выгодны. Жаль, конечно, что неожиданностью наш поход для них не будет, но хоть нового вражьего усиления избежим. И любого, кого выловят на пути в Азов, стоит считать предателем. Перед походом на вражий город никто в здравом уме торговать туда не поедет.

Готовивший поход на Азов еще с осени прошлого года Татаринов полез чесать затылок.

«Вроде бы все делали осторожно, чай, не вчера родились, а оказывается, вели себя, как несмышленые кутята. Однако дело говорит этот… хм… попаданец. Дозоры стоит усилить и всех отловленных по пути на полдень надо хватать и тащить сюда. И заслон дозорный надо такой установить, чтоб мышь не проскользнула!»

А Аркадий почувствовал вдруг себя героем плохого романа.

«Черт! Дежавю какое-то. Сидит попаданец и поучает местного товарища уму-разуму. А местный кадр-то на военных хитростях целую собачью стаю съел и волчьей закусил, но сидит и «мудрым» советам внимает. Так не бывает! И быть не может… Однако контрразведки-то у них не было, и вражеских шпионов они и в реале профукали! И знаменитый атаман мне за поучения в морду не дал, а, судя по всему, им последует. Чудны Твои дела, Господи!»

Судьбы мира

Монастырский городок,

26 березоля 7146 года от С.М. (5 апреля 1637 года от Р.Х.)

Вопреки обычаям, важнейшее для Дона собрание получилось «выездным». Посоветовавшись накануне, Васюринский и Татаринов решили провести его как прием друзей Ивана. Так и у атаманов, не попавших на это судьбоносное мероприятие, в случае чего, не было формального повода обратиться к кругу. Куренной Васюринский был вправе приглашать или не приглашать кого угодно. Притянуть к суду за подобный поступок невозможно, а дуэли среди казаков, официально, по крайней мере, не практиковались. Да и вызывать на дуэль знаменитого колдуна вряд ли бы нашлось много охотников, даже самые храбрейшие призадумались бы. Впрочем, сомнительных в умении держать язык за зубами или подозреваемых в слишком большой дружбе с властными структурами других государств атаманов Татаринов уже разослал с важными поручениями.

Еще до начала совещания перед его организаторами встала серьезная проблема. Среди собравшихся в Монастырском городке были почти все атаманы с низовьев Дона, присутствовали представители гребенцов и терцев, приехало много сечевиков, но атаманов с верховьев Дона Васюринский здесь не обнаружил. Татаринов честно признался другу, что казаки с верховьев (точнее – их старшина) посчитали штурм Азова сомнительным и излишне рискованным делом.[22] То есть почти половина донцов от этого мероприятия устранились. Что, естественно, не радовало. Но даже ограниченными силами взять проклятую крепость было можно.

Ради приема важных гостей Иван заказал у таборных кухарей побольше вкуснятины. За счет таборной казны. Благо Пилип со дна реки свое гетманское вето наложить на такие расходы уже не мог. А новый наказной гетман, Тарас Федорович, иначе Трясило, проведению собрания всячески способствовал и угостить своих донских друзей был рад.

Собрались предводители казачьи на правом берегу Дона, часа через три после общего круга. Поход на Азов был единодушно утвержден. Казаки весело, хотя нельзя сказать что роскошно, отмечали такое решение. Сбор всей верхушки в стороне никого не удивил. Ясное дело, им надо было обговорить подробности похода без лишних ушей, которых, к сожалению, на Дону хватало.

Запорожцы из васюринского куреня расставили столы и лавки (предоставленные Татариновым), разнесли старшине галушки, вареники и легкое, не туманящее голову вино. После чего удалились, занявшись патрулированием вокруг почтенного собрания на некотором отдалении. Хозяин мероприятия встал и, медленно, тщательно обдумывая каждое слово, обратился к собравшимся:

– Братья казаки, товарищи боевые! Сегодня мы будем решать самое важное дело нашей жизни. Многие уже знают, остальных уведомляю: не только и не столько о походе на Азов пойдет сегодня речь. Мелочь несущественная Азов, по сравнению с тем, что нам надо обсудить (среди еще не знавших о попаданце атаманов пошел легкий гул). Да-да, мелочь. Мы будем решать, здесь и сейчас, долю казаков, судьбу всего русского народа… да и будущее всего мира.

Некоторые атаманы захлопали глазами, кое-кто завертел головой.

– Не подумайте плохого, я не сошел с ума. Дело в том, что несколько дней назад я встретил… хм… выручил из татарского полона человека. Не лыбься, Потап, нечего на брата смотреть, и ты, Мурка, прежде чем пальцем у виска крутить, дослушай. Сам знаю, что всем вам доводилось выручать из полона людей, да не один раз. Для того мы здесь, в степи живем. Человек-то оказался необыкновенным. Не из нашего мира, проще говоря, человек.

– Как это не из нашего мира? А из какого? Из рая, что ль, свалился? Или из ада, по чертячьему недосмотру, вылез? – выразил общее недоумение Осип Петров, старший из присутствовавших на совете братьев.

– Не, в раю или аду он еще не бывал. Он выпал из будущих времен.

До рождения Уэллса, придумавшего машину времени, или Сэмуэля Клеменса (Марка Твена), первым, насколько мне известно, отправившего человека в прошлое, человечеству предстояло развиваться еще не одно столетие. Ивана просто не поняли. По недоуменному виду неосведомленных ранее атаманов он понял, что одних слов здесь будет недостаточно.

– О том, кто такие характерники, помните?

Присутствующие подтвердили, что да, помнят.

– То, что мы умеем определять, врет человек или нет, знаете?

Естественно, об этом и еще о многом другом, что говорили о характерниках (ох много чего плели…), все слышали.

– Так вот, его проверяли все характерники. В полном составе. И никто не обнаружил в его речах вранья. Думается, если взять тебя, Репка, не дергайся, это я так, иносказательно, или кого другого, то очень мало кто смог бы быть настолько честным. Поэтому за то, что он рассказывает о НАШЕМ возможном будущем, мы ручаемся. Слышали, казаки? Если кто будет сомневаться, он обвинит во вранье ВСЕХ характерников. Я понятно выразился?

Иван помолчал немного, давая возможность старшине обдумать сказанное, перекинуться парой слов с соседями. Аркадий должен был рассказывать удивительные, страшные и обидные вещи, надо было максимально защитить его от обвинений во лжи. Связываться с характерниками не захочет ни один, самый храбрый и бесшабашный казак.

– Ну а теперь слушайте самого, как он говорит, попаданца, Москаля-Чародея. Выходи, Аркадий, покажись людям.

Аркадию приходилось выступать на многих собраниях и совещаниях. В школе, вузе, армии. Но нигде он не испытывал и отдаленно такого же сильного волнения, как сейчас. С немалым трудом он собрался с силами и… сам заткнул себе рот. Сдуру он чуть было не повторил глупость Пилипа, начав обращение со слова «мужики». Удержался в последний момент, сообразив, что для них оно будет жесточайшим оскорблением.

– Э-э-э… Панове! Уж простите меня за неловкость, но многие из вас известны, знамениты и через 400 лет. Вот, например, Хмельницкий, Татаринов, Сирко… Да и многие другие. Собственно, некоторых попросил пригласить я, потому что помню, что в моем мире в грядущие тяжелейшие времена они не запятнали себя ничем стыдным (не совсем, если честно, но… каши маслом не испортишь).

Казаки, услышав такую похвалу, приободрились, горделиво расправили плечи, дружно начали высматривать неведомого им Сирка. Татаринова и Хмельницкого и без того знали почти все, личностями они были широко известными в обоих войсках.

– Вот, чтобы предотвратить грядущие страшные беды, во время которых в моем мире погибли тысячи и тысячи казаков, я обращаюсь к вам.

По сидящим будто холодный ветер с горных ледников пронесся. К гибели боевых товарищей они все, даже молодежь, привыкли, но тысячи и тысячи… Казаков в реальности было очень мало. Запорожских и донских вряд ли более 30 тысяч вместе, а терских и гребенских так совсем немного.

– Сразу скажу, Азов в моем мире казаки взяли. Взорвали стену, ворвались в город и перебили всех защитников. Ну, сами тоже немало потеряли во время первого, неудачного штурма, да и во время второго, успешного. Но, как сказал Иван, не в Азове дело. Хотя взять его надо, если захотите прислушаться к моим словам, подскажу, что вспомню. Главное в другом. Я сейчас расскажу, что было с Русью в последующее после взятия Азова время. За почти четыреста лет.

Пересказывать лекцию по истории от Аркадия не буду. Все любители альтернативы реальную историю знают без меня. И действительно, врать, чтоб привлечь на свою сторону казаков, ему не понадобилось. Стоило только выбрать из нее эпизоды поярче. Идиотов среди приглашенных не было, но объяснять приходилось многое. Рассказ о том, что произойдет, если казаки не захотят этому помешать (это подчеркивалось многократно), занял весь оставшийся день и вечер. Если бы не обезболивающие и укрепляющие средства от характерников, Аркадий ни за что не выдержал бы такой нагрузки. Три раза ему давали немного отдохнуть, а рассказывать, что запомнил из бесед с попаданцем, принимался Иван.

Естественно, была и демонстрация вещей из будущего. Зажигалку с фонариком Аркадий решил широкой публике не показывать. В последний момент пришла ему такая мысль, он предупредил об этом Ивана, тот возражать не стал. Зато при демонстрации «ППШ» он не пожалел целого рожка патронов, расстреливая выставленные в десятке метров чурбачки. Автоматический огонь казаков впечатлил больше, чем самые страшные рассказы. По горящим их глазам было видно, что в воображении они уже расстреливают вражеские толпы из чего-то подобного. Но узнав, сколь мала прицельная дальность «ППШ», они не могли скрыть своего разочарования.

– Да татарский лук, из самых слабых, и то дальше бьет! – выразил общее настроение Наум Васильев.

– Положим, эта игрушка тоже много дальше бьет; другое дело, попасть на большое расстояние из нее тяжело. Зато вблизи, например, при захвате турецкого корабля… представили? – улыбнулся Аркадий.

О, они, конечно же, представили и минут пять обговаривали, чего б можно было наделать, если б у них было такое оружие. А еще лучше, подальнобойнее, стреляющее хотя б сажен на сто.

– Есть, то есть… было… черт, запутался я во времени, в общем, будет у вас оружие стреляющее и на сто сажен, и на версту, и, если пушки, на пять верст. Ясное дело, не завтра, да и не послезавтра, но будет. Если решитесь историю менять.

В завершение оружейной темы Аркадий торжественно преподнес атаману Татаринову третий «ТТ» с двумя запасными магазинами и полусотней патронов россыпью. Вызвав тем самым сильнейший приступ самой черной зависти среди остальных старшин. Оружие казаки любили до самозабвения. Подаренный пистолет был не только самым тщательным образом осмотрен, но и обнюхан, и – может, Аркадию показалось – облизан.

За инструктирование атамана обращению с новым оружием взялся Васюринский. Тут же Татаринов отстрелял восемь патронов по мишеням метрах в пятидесяти. Вот здесь казаки от невероятной для того времени дальнобойности и точности пистолета пришли в восторг. В XVII веке гарантированное попадание из пистоля обеспечивалось его прижиманием ко лбу жертвы. Да и то, количество осечек у ударного кремневого замка исчислялось десятками процентов. Частый выход из строя обесценивал надежный в срабатывании, но хрупкий колесцовый замок. Не могла их не восхищать и скорострельность «ТТ». Под гул интенсивнейшего обсуждения татариновской обновки Аркадий умудрился даже немного подремать, набираясь сил для продолжения разговоров о будущем.

После оружия картинки в телефонах впечатлили казаков несравненно меньше. Несколько «возрастных», перешедших сорокалетний рубеж, старшин их и рассмотреть толком не смогли из-за дальнозоркости. Опять сыграла свою роль отсталость наших земель. В Европе люди с общественным положением и состоянием казацких атаманов легко могли приобрести очки. Однако многие смогли полюбоваться на подружку Аркадия. Минимальность ее одежды тоже вызвала диспут, хоть и кратковременный, но не менее бурный, чем оружейный вопрос.

К ночи вымотанный до предела Аркадий мог первую часть своего плана считать воплощенной в жизнь. Атаманы, полковники и есаулы с сотниками ему безоговорочно поверили. Без характерницких угроз. И у большинства, по крайней мере, желание изменить страшное будущее просматривалось безусловно.

Не обошлось без досадного инцидента. Седой, как лунь, со страшным шрамом на лице атаман Верига взбунтовался. Промолчав все это время, он, посмотрев на не очень качественное изображение в мобильнике, начал свою пропагандистскую кампанию:

– Братия, люди православные! Это ж посланец сатаны! Послан он, чтоб смутить наши чистые души, низвергнуть нас в геенну адскую! Не слушайте его! Изничтожьте бесовское отродье!

Казаки были людьми безусловно верующими. Они даже позиционировали себя как самых главных защитников православия на юге Руси. Церковные иерархи не скрывали скепсиса по этому поводу, но сомнения придерживали при себе, не афишировали. Да и в огромных пожертвованиях своим церквам и монастырям прослеживались сугубо меркантильные интересы. Дожившие до старости казаки шли замаливать свои грехи в монастыри. Так сказать, пенсионная страховка.

Вера верой, а вмешиваться в донские или запорожские дела церковникам казаки никогда не позволяли. Попов даже никогда не брали в набеги, считалось, что поп на чайке – к несчастью. От неожиданной выходки Вериги все несколько растерялись. Самозваный же защитник веры, увидев, что никто его поддерживать не спешит, выхватил свой пистоль, чтоб спасти души боевых товарищей самостоятельно. И ту же получил шесть пуль. Четыре пистольных, две пистолетных. Впрочем, пулю, выпущенную Татариновым, пришлось извлекать из руки есаула Федора Иванова. К счастью, ничего серьезного там пуля не повредила; пробив насквозь тело Вериги, она застряла в мышце есаула.

– И что б мы делали, если бы этот… нехороший человек не схватился за пистоль? – задумчиво спросил Аркадий. – Вот вам еще один повод для изменения законов. Но об этом завтра.

Как он добрался до своей кровати, Аркадий не запомнил. Скорее всего, его притащили сонного и уложили, сняв только обувь. И спал он эту ночь крепчайшим образом. Сны, в отличие от покойника Пилипа, его не мучили.

Трепещи, Архимед!

Монастырский городок,

27 березоля 7146 года от С.М. (6 апреля 1637 года от Р.Х.)

Проснулся Аркадий ни свет ни заря, хотя мог бы поспать подольше. Неловко повернулся во сне, а действие-то лекарств тю-тю, закончилось. Прощай, неверный друг Морфей! Здравствуй, утро, чтоб тебя!.. Ворочаться в постели в надежде найти удобное положение и поспать еще не стал. Уже убедился, что ничего хорошего из этого не получится. Шипя и вспоминая вполголоса разнообразные выражения и идиомы родного языка, для этого случая очень подходящие, вылез из постели, обулся и потащился на двор.

Несмотря на раннее время, там было полно людей, и все были заняты каким-то делом. Пришлось попаданцу для облегчения мочевого пузыря обойти дом. Присмотревшись к занятию Васюринского и Татаринова, также явно не выспавшихся, он понял, что они заняты допросом. Причем допрашиваемый – рыжий, светлокожий молодой парнишка – был отнюдь не татарином.

– Доброе утро всем! Иван, что случилось?

– Не зараза, так понос! Вчера заметил, что у старого Митрохи глазки подозрительно бегали. Засомневался на его счет, попросил своих пластунов присмотреть за его двором. А в самую темень среди ночи из его двора попытался вывести лошадь на поводу вот этот дурачок. И имя у него подходящее – Балда, сынок Митрохи. Хлопцы его тихонько захомутали и доставили ко мне. Я кликнул Татарина, все же земли здесь войска Донского, самоуправничать (Татаринов хмыкнул) мне негоже. Поспрошали мы его, без жесточи, ласково, можно сказать. Он все нам и выложил. Отзывчивый на ласку оказался. Выяснилось, что храбрый и верный защитник православия, атаман Митроха, которого никто в предательстве заподозрить не мог, давно азовскому паше обо всем в Монастырском городке тайком докладывает.

– И что же теперь с ним собираетесь делать?

– Ну, с этим посланником и его папашей сомнений никаких нет, раки в Дону за зиму сильно оголодали, подкормить надо.

– А если подумать, о чем мы ночью говорили?

– ?…

– Митроха своих детей любит?

Татаринов в явном недоумении уставился на Аркадия. Замотанный организацией военной кампании, он никак не мог въехать в намеки попаданца. Тому пришлось конкретизировать:

– Если у нас останутся заложниками… ну… аманатами, его жена и дети, Митроха их не бросит?

Здесь атаману пришлось призадуматься всерьез. Он понял, к чему его подталкивает собеседник, и вспоминал, что приходилось слышать о Митрохе и его отношениях с детьми.

– Пожалуй… нет, не бросит. Любит он своих деток, родная кровь все-таки, не седьмая вода на киселе. Так что… точно не покинет. Небось не дурак, понимает, что мы с ними тогда сделаем.

– Тогда надо их в яму посадить, а его немного погодя вслед за татарином в Азов послать. Пусть и он тамошних начальных людей известит о неустройстве среди казаков, желании части из них в Персию идти.

* * *

Вторую часть совещания начали с обеда. Опять сытного и вкусного. После чего Аркадий встал.

– Ну, люди добрые, чего надумали? Оставим все как есть или менять под себя будем?

Казаки дружно, хоть и вразнобой, заверили его, что намерены менять плохую судьбинушку.

– Если хотите изменить печальную участь для своих детей и потомков, то надо строить свое государство. Живя вот, как сейчас живете, никого вам от сильного врага не защитить. Слишком уж вас мало, да и прокормить себя не можете. Нельзя все время рассчитывать на царское жалованье и удачный грабеж. Потому как царь может на вас за что-то осерчать и послать вместо хлеба стрельцов, а походы за зипунами не всегда бывают, сами знаете, успешными. Тогда ворогу сюда и походом идти не надо. Перекрыть доступ хлеба, и вам конец. Сами перемрете или так ослабнете, что саблю поднять сил не будет. Это-то вам понятно?

На сей раз гул одобрения был откровенно жидковат. Отказываться от своих обычаев казаки не рвались. И атаманы, даже те, кто был с намеками Аркадия полностью согласен, были вынуждены считаться с народным мнением. Иначе и на заплыв в мешке нарваться можно, благо напрягать память о подобном случае необходимости не было. Но слушали пришельца из будущего внимательно.

– Понимаю, от обычаев отказываться – нож острый. Только вот если царь-батюшка по неизбывной своей доброте не пришлет хлебушка и в этом году, многие из вас до следующего года доживут? Приедут татары осенью и плетями погонят выживших в полон. Так? – сгустил краски Аркадий.

Сразу несколько голосов вразнобой выразили несогласие с таким высказыванием. Мол, бивали они этих татар и имели их… в самых разных видах. Но голосов этих было мало, так как большинство помнило, что нередко именно татары гоняли и имели казаков… Однако соглашаться было стыдно, а спорить… голодно было на Дону. Если бы не рыба, еще зимой с голодухи мереть начали бы. И на урожай надеяться не приходилось в связи с его отсутствием. От татар-то попрятались бы, не в первый раз такие напасти случались. Да обидно прятаться, если силу в себе чуешь. Сильный от слабого прятаться не будет.

Заметив неубедительность возражений и малочисленность возражающих, попаданец с ними спорить не стал. Подождал, пока они сами замолкнут, и продолжил:

– Значит, позарез необходимо посеять уже в этом году. Что-нибудь скороспелое, не мне, горожанину, вас учить. Наверняка есть среди казаков люди, не забывшие крестьянский труд. Но и уважение к старинным обычаям проявить можно. Пока разрешить сеять на юге, на присоединенных к землям войска Донского бывших азовских владениях. Здесь-то хлебушек издавна сеют, значит, нарушения обычая вроде бы и не будет. Если кто опасается прибытия помещиков, привлеченных землепашцами, так туда добровольно никакой помещик не полезет. За свою шкуру побоится. Вон, на Запорожье сеют хлебушек, и ничего, не лезут проклятые паны под татарские арканы. И никакого убытку чести казацкой от этого нет. Зато голодухи такой там не бывает.

Аркадий сделал небольшую паузу, давая возможность казакам обговорить сказанное им. При всей революционности его предложения всерьез жизнь большинства казаков от них не менялась бы.

– Но много посеять вы в любом случае в этом году не сможете. Мало вас. Иначе с чего б такие сильные воины, как вы, по камышам от татар прятались?

– А мы не прячемся! – с обидой откликнулся сотник Мурка, приглашенный по воспоминанию Аркадия о его героической смерти при попытке помочь запорожцам в борьбе с ляхами.

– Сейчас да, не прячетесь. Только расспроси опытных казаков, нет среди них таких, которым не доводилось бы прятаться. Значит, первостепенное дело – увеличить здесь население.

– Откуда же мы людей возьмем?

– Будем брать отовсюду, откуда удастся. Главное, чтоб они не были мусульманами, иначе рано или поздно перекинутся к нашему самому опасному врагу, турецкому султану. Когда опасность нашему государству уменьшится, запреты эти можно будет отменить или ослабить.

– А про жидов ты забыл*?

Аркадий вздохнул и собрался с силами. Голос прозвучал с явным украинским акцентом. Он помнил, какую страшную резню евреям устроили крестьяне и казаки во время хмельниччины.

– Трудный вопрос. Знаю то, что вытворяют сейчас ростовщики и арендаторы в Малой Руси, прощать нельзя. Посему как только освободим те земли, всех их на виселицу, а имущество в казну. На общее казацкое дело.

Вот этот тезис вызвал всеобщее одобрение.

– А остальных жидов что, миловать? – выкрикнул какой-то незнакомый Аркадию сечевик.

– За что их, ремесленников, например, казнить? Чем они провинились?

– Как чем?!! Они же жиды!

– Ага, вон пан Вишневецкий или Потоцкий, нашей, кстати, русской крови, вытворяют с хлопами такое, что вспоминать страшно. Так ты тоже ведь русской крови, в его преступлениях виноват?

– Я-а-а… Ви… но… я не пан! – забуксовал и не смог толком ответить на выпад казак. Идея, что он может нести хоть какую-то ответственность за страшные преступления Вишневецкого, на короткое время ввела сечевика в ступор.

– Так и жид-сапожник или там булочник тоже не арендаторы. И детишки у них нередко голодают. Давайте отделять овец от козлищ, как нам Бог велел. Ростовщиков, арендаторов, прочих кровососущих мы изничтожим. А простых ремесленников за что убивать?

Попаданец кинул быстрый взгляд на аудиторию. Увы, далеко не все выглядели согласными.

– Остальные, прежде всего их умелые руки, нам самим нужны. Уж очень этих мастеров нам здесь не хватает. Казачьи-то руки больше к сабле и пищали привычны. Ну еще к веслу и узде. А работать кто будет? Может, кто из атаманов желает бросить воинское дело и заняться шитьем сапог?

Никто из старшин таким соблазнительным предложением воспользоваться не поспешил. Но недовольный гул было трудно не заметить. Аркадий добавил последний свой аргумент.

– Я много читал книг по истории. Так вот, довелось мне заметить одну особенность. Те страны, которые изгнали евреев со своей земли, рано или поздно начинали стремительно загнивать. А у нас и страны-то пока нет. Но, ясное дело, давать волю ростовщикам и арендаторам нельзя. Издадим один закон для всех казачьих земель: «Евреям у нас под страхом смертной казни запрещено давать деньги в рост или брать землю в аренду».

– Да враги они самые лютые! Резать их без пощады, чтоб и на развод не оставалось! – заорал, брызгая слюной, цыганистого вида, с золотой серьгой в ухе, донской казак.

– Лютей татар и турок? И польских панов? Особенно здесь, на Дону. Давайте лучше о самом важном поговорим. О власти.

Аркадий помолчал, осматривая сидящих перед ним людей. Именно они и были властью на казачьем Юге. По крайней мере, значительной ее частью. И поставленный им вопрос заинтересовал присутствующих куда больше еврейского.

– В большинстве стран мира сейчас монархия, то есть наследственная единоличная власть, кое-где, правда, ограниченная. Для Московского государства или Испании такая власть естественна, значит, правильна. Но здесь, среди вольных казаков, установить монархию вряд ли получится. Своего царем не признают, каждый из атаманов будет думать: «Почему он, а не я?»

Легкий гул согласия с последним высказыванием подтвердил Аркадию, что он пока на правильном пути.

– Можно пригласить чужого принца. Ну как, например, пригласили в свое время бояре королевича Владислава.

Раздавшиеся из «публики» выкрики были сугубо отрицательными и сплошь матерными.

– Вот-вот, нам только такого не хватает. Заметьте, Россия тех лет была огромным, богатым государством. А у нас вокруг голая степь и людей, как у кота слез. Значит, оставим гетманов и атаманов. Правильно?

Вот здесь согласие старшины было единодушным и искренним. Нет, каждый из них был бы не прочь пролезть в цари, но позволить это другому? «Дурных нэма, бо повыздыхалы».

– Однако совсем все по-старому оставлять тоже невозможно. Вот знаю, что на Сечи гетманом выбирают того, чьи сторонники громче проорут или других кулаками поколотят. Думается, на Дону положение если и отличается, то не сильно. – Аркадий замолк, ожидая возможного опровержения. Его не последовало. Предмет, о котором он сейчас распространялся, старшину живо интересовал, сидели и слушали они его внимательнейшим образом.

– Если увеличить количество казаков, расширить нашу землю, прихватить всю стонущую под панами Малую Русь, окрестные земли, а там, может, и Крым, то собираться сотне тысяч казаков, несущих, кстати, службу в разных концах огромной земли, будет просто невозможно. Значит, выборы придется организовывать по-другому. Есть в центре Европы небольшое государство, Швейцария. Его жители дали по шапке своим панам и соседним королям и императорам, когда те их примучить хотели. Вот по образу их государства и стоит – как мне кажется, а вам решать – строить государство здесь. Оно у них из множества кусочков, кантонов, состоит. В каждом кантоне живут по своим законам, но и вроде бы есть несколько общих, чтоб торговля не страдала. А как появится со стороны внешняя угроза, то другие кантоны идут атакованному врагами на помощь. Предлагаю организовать государство из четырех отдельных казачьих государств. Запорожского, Донского, Терского и Гребенского. Правда, Малые ногаи у нас будут торчать, как чирей на причинном месте.

– Дак их же крымский хан в Крым к себе свел! – удивился Татаринов.

– Что, Прикубанские степи сейчас свободны?

– Ну, шастают там, конечно, разные людишки, но татар сейчас там нет.

– Так это же прекрасно! Только вот удержать их пустыми казакам долго не удастся. А значит, нужно там подселить кого-то другого, не татар. Иначе, если не ногаи вернутся, то новые татары из азиатских степей набегут.

– Кого же? – интерес к этому, тоже животрепещущему, вопросу, был не намного меньше, чем к вопросу о власти.

– Того, кто с нашей помощью сможет эти степи за собой удержать.

– Черкесам? Царю? Калмыкам?

– Черкесы, к сожалению для нас, друг дружку больше ненавидят, чем кого другого. Союзниками они будут, особенно при столкновениях с турками, ненадежными.

– Среди черкесов и христиане есть! – возразил какой-то кавказского вида запорожец.

– Черкесов-христиан для удержания за собой степи не хватит. Да и живут между собой черкесы-христиане… сильно недружно. Больше между собой воюют, чем с другими народами. Себя в горах не всегда оборонить могут, хоть воины знатные, куда им степь удержать…

Аркадий сделал паузу. О черкесах он знал мало, больше из коротких реплик Васюринского, услышанных во время предварительного обсуждения с ним этой речи. Поэтому был готов внести существенные коррективы в предлагаемые планы. Но с неспособностью их действовать сообща он угадал. И продолжил:

– Далее. Царь, конечно, силу имеет немалую. Но он свои украины от татарских набегов оборонить не может, а до Прикубанской степи ему из Москвы не дотянуться сейчас. Да и нужны ли вам под боком помещики?

В который раз Аркадию удалось добиться казачьего единодушия. «Нет!» – казаки сказали дружным хором. Будто тренировались. Хотя Аркадий точно знал, что и среди атаманов Дона есть бывшие дворяне Российского царства.

– Стало быть, единственный приемлемый для нас выход – приглашать калмыков.

– А не будут ли они для нас еще горшим лихом, чем татары и ногаи? – усомнился младший из братьев Петровых, Потап. – И на вид они… звероватые. Ногаи знакомые мне про них разное рассказывали…

– Говорят, что кур доят, только верить этому не стоит. Что на вид они могут не нравиться, так тебе с их нойонами не в постели спать. Перетерпишь. Главное, они буддисты, это вера такая, призывающая к смирению, любви к ближнему. Для султана они – идолопоклонники, враги хуже вас, ему давно допекающих. С султаном у них мира надолго точно не случится. Значит, нравится это будет им или нет, жизнь вынудит их быть верными нам. Хорошо, что раз они не православные, на анафему, например, московского патриарха, спокойно наплюют.

Здесь поучательное счастье Аркадия закончилось. Ему перестали внимать без серьезных возражений. Появление рядом в степях нового народа затрагивало, так или иначе, всех казаков, и среди атаманов разразилась настоящая дискуссия. Спор между казаками по поводу Прикубанских степей разгорелся нешуточный. Об Аркадии на короткое время даже забыли. Опять подняли голову сторонники черкесов. Не случайно столицу донских казаков Черкасском звали, а запорожцев – черкасами. Немалая часть казаков жаждала подгрести их под себя, да не знала как. Были сторонники и у ногаев. Некоторые казаки считали, что старый, хорошо проверенный враг лучше, чем новый, неведомый.

Обсуждение этого, по мнению Аркадия, не самого важного вопроса заняло больше часа. Он успел и что-то укрепляющее от характерников выпить, и расслабившись посидеть. Переорать атаманов с их закаленными в спорах глотками он не пытался. Васюринский и Татаринов, с которыми обговаривались тезисы его речи, посчитали, что переселение калмыков не без затруднений, но утвердят. И казаки, выплеснув море эмоций, дали добро на переселение калмыков в Прикубанские степи.

Аркадий вернулся к разговору о власти, но будто наткнулся на бетонный забор. Старшина выслушала его рекомендации по организации постоянно действующих верховного совета и советов местных. Спешить с внедрением их в жизнь пока поостереглись.

Он также предложил подумать на будущее о правах для крестьян и торговцев, которые будут жить в их державе в будущем:

– Освободим мы всю Малую Русь от панов, возьмем ее земли себе, что с православными, там проживающими, делать? Себе будете в крепостные забирать?

Казаки таким предположением сильно и громко возмутились. Хотя наверняка себя в панах видели многие. Ну, может быть, без рабов-хлопов. Однако признаваться в этом в казацком обществе было бы самоубийством.

– Раз они будут не бесправными хлопами, то кем?

На этот провокационный вопрос ответа у собравшейся старшины не было. Мечтали-то многие о шляхетстве. Другие жили сегодняшним днем и о будущем особо не размышляли. Думали о правах освобожденных крестьян немногие. Как представители воинского сословия, пусть и вышедшие из крестьян, к земледельцам они относились свысока.

– Вольными крестьянами они будут. Разве кто из нас посмеет холопить наших братьев? – ответил за всех Хмельницкий.

– «Вольными крестьянами» – звучит, конечно, хорошо. Только если крестьянина сделать вольным и от пана, и от собственной земли, то для него это будет бедой похуже самого жестокого пана.

– Как так хуже пана? – раздался чей-то явно изумленный голос.

– Очень просто. Как раз в нынешние времена в Англии помещики сгоняют со своих земель крестьян. Говорят: «Идите куда хотите, нам ваша земля для разведения овец нужна». А заодно вводят закон против бродяжничества. Представьте себя на месте людей, которым и на земле оставаться нельзя, и ходить по дорогам, выискивать работу тоже не полагается. Поэтому одной воли крестьянам мало. Им и земля, и законные права нужны. Иначе они скоро станут относиться к вам, как сейчас к панам. Нужны советы и для крестьян, что вас кормить будут, и для торговцев и ремесленников, которые налоги на ваши нужды платить будут.

Крестьянский вопрос заинтересовал собравшихся куда меньше предыдущих. Аркадий понимал, что он несколько преждевременен, но посчитал необходимым поднять его. Пусть отложится в головах понимание, что права нужны не только казакам. Впрочем, решение по всем этим вопросам отложили. Запорожцы жаловались на неполность своих рядов, среди них не было имевшего огромную власть кошевого гетмана, многих куренных.

Снова возникла проблема новых переселенцев. Решено было не только способствовать переселению молдаван, валахов, греков, благодаря морским занятиям особенно ценных для пиратской республики, болгар, грузин и армян. Правда, затевать это стоило только после громких побед. Иначе в земли, подвергающиеся татарским набегам, никто добровольно не поедет. Пока здесь было слишком опасно, но подумать на будущее об увеличении не казацкого, а работного люда атаманы обещали.

Отдохнувший Аркадий вспомнил, что не успел предложить немедленно после взятия Азова идти на Темрюк и другие подчиненные туркам города Северо-Восточного Причерноморья, и сделал это. Что тут началось… Нет, против захвата еще нескольких городков никто не возражал. Ведь они обещали дополнительную, причем богатую, добычу. Но Темрюк был черкесским городом, черкесские сторонники предлагали после Азова идти на Кафу, где и пленников русских много, а освобождение их – богоугодное дело, и добычи больше можно взять. Сечевики указывали, что у них с крымским ханом сейчас союз, глупо рушить его из-за какой-то Кафы, тем более пленников оттуда давно в Стамбул вывезли. Спор постепенно стал выходить из-под контроля. Ответы на выпады противника все чаще становились оскорбительными, а руки казаков начали тянуться к оружию.

Аркадию эти дебаты живо напомнили некоторые прения в Верховной раде. Но там-то спорили, порой начиная друг друга пихать, разжиревшие чиновники и мошенники. Здесь же собрались матерые убийцы, с персональным кладбищем упокоенных им лично каждый. К тому же у этих сплошь амбициозных людей (лишенные амбиций оставались простыми казаками, в начальство не лезли) были, без исключений, сложные характеры и нередко плохие отношения с другими полковниками и атаманами. Кто-то кому-то чего-то обидное сказал или на ногу наступил… Душа разбойника нежна и ранима.

Атмосфера совещания стремительно стала накаляться. Аркадию стало страшно. Не за себя, ему никто худого слова не сказал, косого взгляда не кинул. За дело. Если в самом начале прольется кровь, толку от его затеи точно не будет. Посомневавшись, он положил руку сначала на рукоять «ТТ». Вспомнив, что пополнения патронов в ближайшее время не предвидится, вытащил из-за пояса подаренный Иваном пистоль, взвел курок, проверил наличие пороха на полке и бабахнул в сторону.

– Му… Панове! Вы что, с ума посходили? На радость нашим врагам хотите друг другу глотки рвать? Предлагаю на сегодня разговоры окончить, а продолжить их завтра. О многих важных вещах мы и не начинали говорить. Например, о новых видах оружия, новых кораблях, да черт знает о скольких значительных делах. Было бы неплохо, если бы вы обдумали то, что я вам успел нарассказывать, и предложили свои решения. В общем, до завтра.

Аркадий встал и потихонечку направился к берегу.

«Чертово «Любэ»! Так лезет это слово из их песни на язык. А для этих глоткогрызов такое обращение – жуткое оскорбление. Убить, положим, меня за него не убили бы, но многие обиделись бы смертельно. А иметь кучу таких отморозков обиженными на себя, любимого… ну очень неразумно».

Догнавший его Васюринский молча пошел рядом. Аркадий поделился с ним опасением, возникшим от нараставших среди старшины споров.

– Напрасно опасался. Я не помню, чтоб на собрании старшин кто саблю или пистоль против другого казака использовал. Запрет есть на это. Все его помнят. Правда… редко, но кистеньки или там лавки в ход шли. Вот на общих сборах, там до крови чаще доходит. Но и то без стрельбы. Обычно.

– Ну, в таком деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Устал я что-то сильно, хотя сегодня сидели не допоздна. Вроде бы только и болтал языком, а вымотался, будто тяжеленные мешки таскал.

– Если пытаешься повернуть целую страну, не удивительно, что устаешь. Да и со здоровьем у тебя не все хорошо. Слава Богу, удалось нагноения не допустить, а то б тебе скорый конец. Стоило бы тебе в церковь сходить, свечку за чудесное исцеление поставить. Плохие раны были, особенно на правой ноге.

Для Аркадия, крещенного бабушкой, но выросшего в атеистической семье, предложение было неожиданным. В своей прежней жизни в церковь он заходил за компанию с кем-то, хотя существования Бога не отрицал. Подумав, решил, что стоит последовать этому совету. Лучше не выделяться при кликухе Москаль-Чародей еще и пренебрежением к церкви. Аукнуться нехорошо может.

«Да, надо бы поблагодарить Бога за все те случаи, когда смерть меня должна была найти, но промахнулась».

Труба зовет в поход

(хоть трубами казаки не пользовались)

Монастырский городок,

28 березоля 7146 года от С.М. (7 апреля 1637 года от Р.Х.)

Третий день получился куда более похожим на совещание. Аркадию пришлось говорить куда меньше. При планировании военных операций такое количество блестящих военачальников в советах попаданца не очень-то нуждалось. Однако с большим интересом они выслушали все, что он вспомнил с помощью Васюринского, и его предложения о применении технических новинок. Об изделиях Срачкороба наслышаны были все, даже не имевшие сомнительного удовольствия испытать на себе их действие. Поэтому и совет использовать их при штурме не вызвал возражений.

Дробовики распространялись среди казаков уже без участия попаданца, пошла мода использовать их вместо одного из пистолей. При сходном с пистолями весе эффект поражения противника у них был большим.

Со штыками вышел обидный облом. Гладко было в задумках, но не учел попаданец веса тогдашних карамультуков. Большая часть находившихся у казаков ружей весила от восьми до десяти килограммов. Здоровяки-кузнецы могли пренебречь таким обстоятельством, но для людей с нормальной мускулатурой орудовать ломом с ножом на конце было очень неудобно. А следовательно, эту идею пришлось отложить на потом, на время, когда появится более легкое оружие.

Дали добро атаманы и на опыты с производством гранат. Хотя нетрудно было заметить, что в высокие убойные свойства кувшинов с порохом они не верят.

Порадовало Аркадия, что, как само собой разумеющееся, сразу после взятия Азова решено было идти на Темрюк, Тамань, а если хватит запала и пороху (последнего в прямом смысле), то и на Анапу и Суджук-Кале. Важность прямого выхода к морю казакам объяснять нужды не было. Сторонники черкесов на сей раз промолчали.

Сечевая старшина клятвенно заверила, что через недели две-три в Черкесск начнут прибывать дополнительные силы из Запорожья. За месяц их должно было подойти тысячи две-три. В связи с уменьшившейся татарской угрозой можно было бы заметно увеличить их число, но уперся кошевой Павлюк. Он давно собирал силы для восстания против поляков и не собирался отказываться от своих задумок из-за странных новостей с Дона. Для решения этой проблемы уже собирались ехать к нему Томашевич (Гуня) и имевший в Польше смертный приговор Федорович (Трясило).

Они надеялись уговорить кошевого, прежде чем поднимать восстание, съездить на Дон и послушать удивительные новости. Восстание было обречено на поражение, обидно было терять много людей зря. На письменные призывы Павлюк отвечал отказом, требуя рассказчика чего там к себе. Мол, негоже кошевому гетману бегать на свист от кого-то неизвестного. Ему надо, пускай к гетману и едет.

Донские атаманы договорились на следующий день собрать еще один общевойсковой круг и пригласить в Прикубанские степи калмыков. Они не сомневались, что смогут провести на кругу это решение как общедонское.

– А что если пришедших запорожцев поселить на Кубани, для присмотра за этой рекой и помощи гарнизонам захваченных городов? – предложил Аркадий.

Это предложение не вызвало резкого отторжения, но и согласия на него донские атаманы не дали. Сказали, что им надо подумать.

Далее на совете Аркадий участвовал урывками. Как устраивать отсечные линии, сколько нужно для табора, идущего на Азов, телег, где взять дополнительно волов… В таких вопросах он не разбирался и ничего посоветовать не мог, даже если бы очень захотел. Поэтому спокойно продремал все эти вопросы, сидя на лавке. Казаки знали, что он нездоров, и никаких претензий к нему не имели.

Пока старшина обговаривала организацию похода на Азов в конкретике цифр, Аркадий слетел с приподнятого настроения, в другом выступать не имело смысла, на привычный ему в новом мире минор.

«Ну, некоторую оторванность от возможной действительности в попаданских вещах я и раньше подозревал. В послушное внимание Сталина или Берии какому-то подозрительному молокососу и при чтении с экрана верилось с трудом. Хотя очень обидно, что не узнаю, чем там кончилось все у Конюшевского, чего намутил Коваленко, как встроился Харьков в СССР 40-го года у Минакова… И жаль, что я не перенесся сознанием в голову царевича Алексея. Скольких ошибок я бы смог избежать, от скольких бед Россию предохранил бы… царю великие реформы делать несравненно сподручнее, чем никому не ведомому попаданцу. Да еще среди бандформирования».

Аркадий посмотрел на увлеченно обговаривавших тележный вопрос атаманов. На слух это звучало в стиле производственного совещания. Казалось, еще чуть-чуть, и раздастся сакраментальное: «А где наш начальник транспортного цеха?» Однако при совмещении звукового ряда с видеокартинкой иллюзия рассыпалась. Аркадий вспомнил, как вчера перепугался, когда выяснение отношений между этими «командирами производства» пошло на повышенных тонах.

«Да, совсем другое впечатление, чем телекартинка с заседания Верховной рады. Почему-то поверилось, сразу и полностью, что для доказательства своей правоты эти товарищи способны применить любые аргументы. А вот их элегантный уход от решения главных вопросов строительства государства настораживает. Одними оружейными нововведениями ничего не решишь. Нужны реформы, причем во всем и сразу. Придется вести агитацию среди руководящего состава разбойных масс. И Васюринский сулился, что характерники развернут соответствующую кампанию. Татаринов, кстати, обещал поговорить с сомневающимися. Н-да, царем все-таки быть куда комфортнее».

Аркадий уже несколько раз обдумывал вариант ухода на север. Царевич Алексей совсем не глуп, перспективы у России в XVII веке были самые радужные. Но каждый раз приходил к выводу, что от добра добра не ищут. Очень сомнительно было, что его допустят до уха царевича. И совсем уж невероятно, что ему там удастся задержаться надолго. По умению интриговать и строить козни он, по сравнению с придворными, был дитятей неразумным.

«Съедят. Проглотят и не поперхнутся. Причем, скорее всего, не в ссылку отправят, а в какую-нибудь темницу зафутболят. В лучшем случае. Колдунов-то на Руси в эти времена и жгли порой. На хрен, на хрен! Что в двадцать первом веке, что в семнадцатом, с бандитами на Руси как-то спокойней, чем с властями. Главное, самому слабаком не быть и понятия соблюдать».

Романсы еще не пишут, но…

Монастырский городок,

3 цветня 7146 года от C.м. (13 апреля 1637 года от Р.Х.)

«…финансы поют их уже в полный голос. С руладами и переливами, чтоб им… Временной парадокс получается, однако. Или, может быть, хреновы финансы поют здесь что-нибудь другое?» – вяло размышлял Аркадий, начав подсчитывать свои денежные ресурсы. Считать оказалось нечего. Совсем. А кушать хотелось каждый день.

Между тем жили, вооружались, развлекались, одевались запорожцы за свой счет. Что заработаешь (в смысле, награбишь), то и полопаешь. Несколько дней он жил за счет Ивана Васюринского, но из-за опытов Срачкороба даже финансовое положение самого наказного куренного стало катастрофическим. Только благодаря арабскому жеребцу и сабле в драгоценных ножнах (из добычи от турецкого посольства), проданных по плану Аркадия татарам, Иван смог расплатиться с казаками, потерявшими лошадей при первом испытании ракеты. После чего денег у него не осталось совсем. Хоть иди с протянутой рукой, проси подаяния. Или помощи у какого-нибудь атамана. Но жить за чей-то конкретно счет Аркадий не хотел категорически. Ну не совмещалось это в его голове с понятием «мужчина». Он с удовольствием бы согласился жить за счет войска, запорожского или донского. Вероятно, это вполне можно было устроить, при знакомствах с таким количеством старшин. Однако даже от мысли попросить принять его на содержание Аркадию становилось плохо. Если стесняешься просить, не ленись заработать или награбить, что, учитывая среду обитания, означало одно и то же.

Аркадий еще раз пересчитал свое достояние. Четыре лошади, три с седлами, одна с вьюками. Добыча от первых встреч с татарами. Лошади неплохие, но все же желательно было бы приобрести и коня помощнее. Выносливость выносливостью, но таскать оболтуса под 100 кэгэ, да еще с оружием, им было тяжеловато.

«Эх, достать бы жеребца наподобие Иванова Черта… тоже вороного, умного. Н-да… мечтать, конечно, не запретишь, но толку от этого… мало. Разве что перед обедом, для усиления слюновыделения».

Тюк с вещами убитых татар.

«Спасибо Ивану, не побрезговал снять. Только, к сожалению, никто из них и до метра восьмидесяти не дорос, я в них как клоун смотреться буду. Не по чину чародею в таком ходить. А запасные шаровары нужны в край. Усрешься от новой выходки Срачкороба, сменить ведь не на что. Удивительно, как его не повесили при таком характере? Впрочем, его характер – его проблемы. У меня своих хватает. И жупан приличный нужен, в рубахе, без верхней одежды, здесь ходить не принято. Причем хочешь не хочешь, а шить надо на заказ, из дорогого сукна. Встречают-то по одежке. А еще и кафтан позарез нужен. Полушубок уже явно одежка не по сезону. Так что к татарскому тряпью, хотя там тряпок, собственно, не так уж много, придется добавлять еще что-то».

Аркадий полез чесать затылок. Добавлять было нечего. Пришедшую в голову мысль покопаться в курганах отмел как вражескую диверсию. Докопался уже.

«Да уж, дальнейшие эксперименты в этом направлении были бы признаком полного улета крыши. Типа «ураганом снесло».

Так и не придумав ничего содержательного, пошел к Ивану, посоветоваться. У того, когда он услышал, о чем заговорил Аркадий, мужественное лицо, как написали бы писатели-романтики (читай: зверская, откровенно бандитская рожа), скривилось, будто он нечаянно раскусил лимон:

– Не бери меня за здесь (с кем поведешься, от того наберешься). Ума не приложу, где бы денег взять. Из-за тебя же походы за зипунами откладываются. А когда еще мы Азов возьмем? Хоть иди по миру, подаяние просить.

– Плохо будут подавать. Разве что будешь просить по ночам, в безлюдном месте, тогда да, успех гарантирован.

– Говоришь, по ночам в безлюдном месте… – Иван подчеркнуто задумался, будто всерьез собирался это делать. – Так если ж в безлюдном месте, тогда у кого ж просить?

– У того, кто туда сдуру ночью сунется. Если же серьезно, то почему походы за зипунами отменяются? Думается, не у одних нас с тобой в кошельках вместо денег воздух.

– Ох, не только у нас с тобой. Плохая для казаков зима была. Да все войско Донское к осаде Азова готовится. Какие уж тут походы за зипунами?

– Иван, на галерах, которые в Азов идут, добычу взять можно?

– Конечно. Они же в Азов воинские припасы везут, деньги на выплату жалованья, товары разные для торговли.

– Так о какой же отмене морских походов можно говорить?! Пошли к Татарину (Татаринову М.И.), будем объяснять ему необходимость полной блокады объекта осады с моря. Хотя он и сам это знает не хуже нас.

Грозный атаман был дома и приходу гостей откровенно обрадовался. Судя по всему, его супруга, уподобившись папе Карло, снимала с мужа стружку, желая сделать из него человека. Он этому, как мог, сопротивлялся, даже вспотел немного и покраснел, будто тягал тяжести. Процесс превращения в настоящего человека обычно бывает весьма неприятным для объекта обработки. Но, видимо, чувствуя себя в чем-то виноватым, славный воин потерпел в словесной схватке с женой сокрушительное поражение. Ну а сделать милого виноватым в собственных глазах умеет любая женщина.

Появление гостей вынудило Анну Тимофеевну Татаринову отложить завершение «столярных работ», занявшись их приемом. Взгляд, брошенный при этом на знаменитого атамана, обещал ему продолжение воспитательного процесса. Его будущий покоритель Азова встретил своим, невинным, как у младенца. Болезненная обработка закончилась, вот и слава Богу. Избежать же ее возобновления можно. Например, сбежав на войну. Уж на пули янычар и стрелы татар у казака всегда аргументы найдутся.

После приветствий и ознакомления о здоровье заговорили, пока Анна Тимофеевна собирала с помощницами на стол, о необходимости морской блокады Азова.

Действительно, Татаринов и сам, без напоминаний осознавал необходимость подобного хода. Собирался отправить в море стругов тридцать непосредственно перед осадой вражеской крепости. Во время осады, учитывая величину гарнизона Азова, отправлять в море много казаков было рискованно. И так казачье войско не имело существенного численного преимущества над противником. Впрочем, положение, по сравнению с реалом, должно было скоро измениться. Присутствовавшие на историческом заседании старшины клятвенно заверили, что в течение месяца на помощь донцам подтянутся несколько сот терцев и несколько тысяч запорожцев. Расширившиеся планы требовали увеличения войска.

– Так может, сразу и пойдем, посмотрим, сколько стругов готово к походу? – вскочил атаман с лавки.

– Михаил Иванович, негоже гостей из дому выпроваживать, не покормив их. Чай, мы русские люди, не басурмане.[23]

Сделанное тихим голосом, вежливое по форме замечание супруги атамана, было вскочившего на ноги, сшибло обратно на лавку понадежнее вражеской пули.

Напряженность, возникшая между супругами, на общении во время обеда сказалась мало. Вполне можно сказать, что обед прошел в теплой, дружественной обстановке. Выставленная хозяйкой бутыль очень хорошего красного вина несколько смягчила атмосферу беседы. Уходить, пока мужчины обговаривают свои, мужские дела, жена Татаринова не стала. Наоборот, приняла в обсуждении живейшее участие, выявив недюжинный ум и знание хозяйственных, но влияющих на организацию походов дел.

Иван и Аркадий с воодушевлением и заслуженными похвалами хозяйке (забыв на короткое время о проблемах донцов этой весной) слопали все, что им предложили. От еды, приготовленной куренными кашеварами, ее стряпня отличалась самым приятным образом. В свою очередь, их предложение об ускорении начала морской блокады Азова вызвало радостный энтузиазм хозяина. Он вызвался немедленно, то есть после обеда, проводить гостей к стругам. Узнать на месте, когда они будут готовы к походам. Потом, выйдя со двора, Татаринов уточнил, что сам готов ускорить подготовку стругов к походу.

Не боги горшки обжигают

Монастырский городок,

4 цветня 7146 года от С.М. (14 апреля 1637 года от Р.Х.)

«И хорошо, что не боги. А то накрылись бы мои планы по производству гранат медным тазом. епрст!!! Вот и верь любимым романам, если даже с «производством» горшков – проблемы. И с деревянной полукирасой не меньшие. А уж о дискуссии с корабелами и вспоминать не хочется. Историкам, которые утверждали, что к этому времени темное Средневековье кончилось, как выяснилось, доверять тоже нельзя было. Куда ни плюнь, везде проблемы, чтоб их…»

Проблем действительно хватало. Более чем. Когда вчера явились вместе со сбежавшим от супруги наказным атаманом к стоянке стругов, то выяснилось, что ранее чем через неделю в поход не выйти. Корабельщики только вчера занялись просмолением бортов. Значит, эту неделю предстояло сидеть на самом дешевом варианте запорожской пищи – вареной ржаной муке с минимумом добавок. Эта проклятая соломаха, возможно, и давала достаточное количество калорий, но организмом Аркадия принималась плохо. Приходилось запихивать в себя эту гадость, огромным волевым усилием не допуская немедленного ее возврата обратно. Представьте клейстер. Представили? Так вот, соломаха – его ухудшенный вариант, как по виду, так и по содержанию. Клейстер, который доводилось ему ранее видеть (но не есть), хоть делался из пшеничной муки, а не из кислой ржаной.

Еще была щерба, такая же гадость, но менее густая. Для питательности и вкуса в эту массу добавляли рыбу, что у попаданца вызывало сильнейшие рвотные позывы. Продукты от рыбаков были сейчас на Дону основными. Но уху Аркадий на дух не переносил, как и вареную и маринованную рыбу. Жареную раньше даже любил, но здесь на сковородах доминировал нелюбимый им жир… Иван, более привычный к такой пище, тоже явно ел ее через силу. Аркадий иногда был вынужден отказываться от завтрака или обеда.

Можно было, конечно, попросить у кого-нибудь взаймы. Куренные повара наготовили бы и вареников, и борща. Но, во-первых, занимать Аркадий не любил чрезвычайно, мама таким воспитала, во-вторых, очень хотелось выглядеть гордым и независимым. Пусть в единственных, много раз штопанных шароварах. Впрочем, пару шаровар и две рубахи ему обещал пошить местный портной за трофейные татарские вещи. Посему молча страдал за понты. Гордый и независимый.

«А ведь атаман Петров-старший предлагал жить до похода на Азов в его доме. Спрашивается, какой черт тянул за язык отказываться? И хорошего человека отказом обидел. Придется страдать из-за собственной глупости».

Пиром не только желудка, но и души были приглашения в гости. Кормить гостей донцы старались пусть не роскошно – год для них выдался очень тяжелый, – но обильно и вкусно. Можно было бы напрашиваться в гости каждый день, благо слухи о колдовской парочке по Монастырскому городку уже широко разошлись. Но не позволял все тот же дурной гонор. Наверное, своему незадачливому потомку вроде бы имевшиеся далекие польские предки такую свинью в характер встроили. Вопреки всем трудностям, гостеприимные хозяева норовили выставить на стол для дорогих гостей самое вкусное. Разнообразия пищи не наблюдалось и в атаманских семьях.

Однако если бы проблемы ограничивались невкусной едой, Аркадий был бы счастлив. Ну или, по крайней мере, удовлетворен. Черт с ними, потерянными килограммами живого веса (эх, милые дамы, так мечтавшие сбросить несколько кило… голод действительно не тетка). Но и многие его замыслы встречали у большинства непонимание.

Когда он начал выискивать плотника (или столяра?), который смастерит первую полукирасу из дерева, его подняли на смех. Выяснилось, что запланированный им дуб слишком тяжел: в случае падения в воду такая полукираса потянет надевшего ее на дно. Не обращая внимания на издевки (вот вам и страх перед колдунами), Аркадий начал искать мастера, способного сделать ее, по совету знающего человека, из липы. Уж очень ему хотелось воплотить эту бредовую, по общему мнению, мысль – деревянные доспехи. По его прикидкам, в абордажных боях и такой примитивный доспех мог дать в поединке с бездоспешными янычарами и дениз-азапами (наемная морская пехота) большое преимущество. При этом он не тянул бы упавших в воду казаков на дно, а помогал бы им, даже при ранении, дождаться помощи от товарищей. Так сказать, сочетание броне– и спасжилетов.

Мастера ему для такого дела найти так и не удалось. Согласился поработать над деревянным доспехом, за свой, кстати, кошт, подмастерье. Посоветовавшись, они решили основную часть доспеха, полукирасу, делать из липы, а наплечники из высоких дубовых плашек, подпружиненных валиками из толстой кожи.

Вдохновленный такой удачей, уговорил Ивана идти к гончарам. Хотелось завертеть еще одно полезное дело. Он знал, что кувшины с порохом метали на головы неприятелям давно. Но эффективность у таких «гранат» была невысока. Удачно бросить кувшин можно разве что сверху на голову лезущих врагов. Аркадию пришло в голову изготовить специальные кувшинчики, заранее предназначенные для использования в виде гранат. Их, по его прикидкам, можно было вылепить в виде увеличенной (черный порох много слабее тола) лимонки. Но с высоким узким горлышком, за которое гранату будет легко бросать.

В столице Донского войска оказалось аж два гончара. Первый, «веселый», судя по всему, с утра, выслушал попаданца, но делать горшки необычной формы отказался.

– Чего я себе голову буду ломать, мучиться, если мне на еду и выпивку и так хватает? Хороших людей и угостить могу. Выпьете со мной?

Наверное, Аркадию и Ивану стоило бы принять приглашение гончара и попытаться уговорить его в «процессе принятия». Да после мучений с поиском столяра-плотника затевать новый «уговорный процесс» у попаданца не было сил. Вежливо отказавшись – Иван его в этом поддержал, они пошли к другому гончару.

Лучше бы не ходили. Второй оказался моложе и здоровее своего коллеги, совершенно трезвым. И при этом тупым настолько, что сравнивать его интеллект со знаменитой сибирской обувкой было вопиющей несправедливостью. Валенки были заведомо острее.

Казалось бы, конец мечтам о пусть не карманной, но хотя бы котомочной артиллерии. Искать гончаров в других казачьих селениях было некогда. Но выручил в который раз Срачкороб. Он пришел вечером с бутылью самогона и приличным куском бараньего окорока в гости. Золотой человек, если на рожу не смотреть. Естественно, был встречен с радостью. После третьей или четвертой чарки Аркадий пожаловался товарищу на досадную неурядицу.

– Понимаешь, Юхим, нет в этом городишке ни одного приличного гончара. А идейка-то перспективная. Представляешь, забросать врагов осколочными гранатами, когда они по тебе и стрелять-то не могут. Резервы-то, ик, при защите крепостей невдалеке от стен ставят. Правильно?

– А что такое – осколочные гранаты?

Пришлось Аркадию объяснять ему, чем осколочная граната отличается от простого кувшина с порохом, рисуя мокрым пальцем по столу. Добившегося больших успехов в ракетостроении Срачкороба гранаты заинтересовали.

Через пару чарок (бутыль была большой, а чарки маленькими) Срачкороб вспомнил, что есть в таборе бывший гончар. Да не из худших.

– Яцько Дзыга (юла) его зовут. Только, извиняюсь, сомневаюсь, что он согласится руки опять глиной пачкать. Негоже лыцарю ничем, кроме войны или охоты, заниматься.

Ивана такое заявление не удивило, а Аркадий поразился:

– А как же кузнецы? Уж они-то свои руки замарать не боятся, пусть и не глиной. Да что там руки, у них и лица-то, хи-хи, порой как у чертей.

– Точно, как черти из кузни вылазят, – вступил в разговор Иван. – Помню, иду мимо кузни, а из нее Юхим-недоросток вылазит. Сам весь черный, только глаза блестят, а по бокам головы не выбритые волосы торчат. Ну вылитые рожки. Да. Однако, Аркадий, кузнец тебе – это не горшечник. Наши кузнецы не серпы-косы мастерят. Оружие. И сами им хорошо владеют. Да чего я тебе рассказывать буду, сам видел. Они хоть и ремесленники, но и лыцари. Нам без них и в походе никак нельзя.

– Без кузнецов нельзя! – кивнул Срачкороб. – И они, ясное дело, лыцари. Оружие рук не пачкает, работа над ним лыцаря не позорит.

– Так, хлопцы, мне ж не ночной горшок нужен! Мне специальные гончарные изделия для грозного оружия нужны. Вы слышали: для оружия!

Иван и Срачкороб переглянулись.

– Ну, сучий сын, уговорим Яцька доброму делу послужить?

– А почему бы не уговорить? Если ты, батьку, за дело возьмешься, куда он денется?

– Никуда не денется!

– Так выпьем за то, чтоб все хорошие люди работали на нашу победу, как на самих себя!

В дальнейшем вечеринка потеряла историческое значение, посему ее описание прекращаю. Но посидели хорошо. За добавкой еще два раза соседского хлопца посылали.

На следующее утро все втроем отправились к Яцьку уговаривать. Если кто думает, что это было легко, то ошибается. Отрекшийся от гончарного круга ради сабли и пистоля, Яцько категорически не желал опять пачкать руки. Уговаривать его пришлось больше часа. И никаких характерницких приемчиков Васюринский себе не позволил. Характерники с подавлением воли у казаков экспериментировали очень осторожно. Уж очень взрывным материалом для таких опытов были запорожцы. Разозлись они на характерников, никакие колдовские фокусы им бы не помогли. Разорвали бы на кусочки, втоптали бы в пыль их сечевики. Свою волю они ценили очень высоко.

В конце концов никуда Яцько не делся. Уговорили. Сугубо за счет логики и настойчивости. И обещания щедрой оплаты. На гранаты Иван дал часть общака из добычи от турецкого посольства. Потратить на опыты, прежде всего на порох, пришлось немало.

После начала работы начали вылазить дополнительные трудности. Нелегко оказалось определить объем будущего метательного взрывного устройства. Полфунта черного пороха взрывалось слишком слабо. Пришлось увеличивать величину гранаты до фунта (около полкилограмма). Сам кувшин, естественно, весил при этом втрое больше. О лимонке или немецкой колотушке оставалось только мечтать. В связи с хрупкостью керамики изделия пришлось оплетать лозой.

Второй проблемой стала глубина прорезей на кувшине. Слишком глубокие разрушали кувшин при обжиге, мелкие не разрушались при взрыве. Терпение и труд все перетрут. На пятый день экспериментов удалось добиться нужного эффекта. Граната взрывалась и осыпала ближайшие окрестности множеством осколков. Однако даже оплетка не гарантировала сохранения целостности горшка при падении, появление же щелей в нем превращало грозную гранату в фыкалку. Порох сгорал, а не взрывался, разбрасывая осколки. Пришлось делать запальные шнуры очень короткими, чтобы взрыв происходил в воздухе. Это автоматически превращало профессию гранатометчика в крайне рискованную.

Дополнительная проблема возникла c их массовым производством. Возня с нанесением продольных и поперечных полос отнимала слишком много времени. Яцько не успел бы наготовить к штурму Азова нужного количества гранат. К счастью, выход нашли быстро. В городке была пацанва. Несколько мальчишек за символическую плату согласились помочь в производстве оружия для своих отцов. Сознавая важность дела, ребята отработали очень ответственно. И потом очень гордились своим вкладом во взятие Азова.

Увидев готовую кирасу, окрашенную в ярко-красный цвет, будто снятую с гигантского вареного рака, Аркадий задумался. На что-то этот сюрреалистический вид его наталкивал. К вечеру он сообразил.

«Это ведь еще дикое время, полное веры в сверхъестественное. Правильно Коваленко писал, что и инопланетянина могут посчитать нормальным иноземцем. С другой стороны, верят в оборотней и чертей. Если придать атакующим вид чертей, то именно чертями янычары на галерах их и посчитают. Ну а рассмотреть шайтанов подробнее никто им не даст».

Попутно с гранатами, вместе с подмастерьем Тихоном, изготовившим полукирасу, они соорудили и легкий устрашающего вида деревянный шлем, придававший человеку, его надевшему, совсем не человеческий вид.

Испытание кирасы на прочность несколько разочаровало Аркадия и пришедших на это действо атаманов. Она защищала от смерти или тяжелой раны хорошо если в половине случаев. Разочарованный не менее других, Аркадий, тем не менее, не показал этого. Наоборот, уговорил атаманов попробовать вариант шайтанной атаки вражеских галер. Откровенно сомневаясь, они поддались уговорам. В первый поход в море пришлось идти в обычном виде. На производство кирас и масок нужно было время, хотя к нему подключились еще несколько мастеров. Главной проблемой стал недостаток красок. Не было на Дону производств, в которых она использовалась бы.

Утро добрым не бывает, дубль… черт знает какой

Монастырский городок,

цветень 7146 года от С.М. (апрель 1637 года от Р.Х.)

«Ох, ох, ох, что ж я маленький не сдох? Оплакала бы младенца мамочка, получил бы лишний повод выпить папочка, погоревали бы, не успев привязаться, бабушки. А душа младенца, если верить попам, прямым ходом пошла бы в рай. И не было бы у меня всех этих мучений, физических и моральных. Кстати, для души, при казацком образе жизни, райские перспективы маловероятны. А здесь и с тела грязь хоть соскребай, не помоешься толком, не то что ванны – душа паршивого нет и неизвестно, когда он будет. А в родном городе уже вовсю буйствуют футбольные страсти, на улицах появились легкомысленно одетые красотки, жратвы, пусть и гемеошной, – завались…»

Аркадий с немалым трудом раскрыл глаза и не увидел ничего ободряющего в окружающем мире. Чувствовал он себя ОЧЕНЬ плохо.

«Странное дело, жрать нечего, шаровары приходится штопать, чтоб голой жопой не светить, а нажираюсь второй день подряд до свинского состояния. Чертов Срачкороб, «посидим, посидим, поговорим»!.. Будто нельзя поговорить без самогона. Лучше б хлебушка принес. Чтоб ему!»

Конкретизировать пожелание Аркадий поленился. Не хотелось даже думать, не то что вставать. Но пришлось это сделать в связи с категорическим требованием мочевого пузыря.

Потянувшись за кроссовками, обнаружил раскинувшегося невдалеке на полу виновника его мучений, Юхима. Знаменитый шкодник дрых как ни в чем не бывало. Его левые скулу и глаз украшали свежие синяки, поставленные кем-то из пострадавших от татарского табуна. Странно, что его живьем не закопали. По совокупности он давно не на одну казнь заработал, но, судя по всему, и сейчас выкрутится. Возле него валялась большая бутыль из мутного стекла, вид которой немедленно вызвал у Аркадия приступ тошноты.

«Чего, спрашивается, не остановиться бы нам вчера на одной бутылке? Особенно при скудности закуси? Эта сушеная, весьма заметно пованивающая рыба уже не только меня достала. Эх, жареной бы картошечки сюда… Мечты, мечты… Надо срочно посылать экспедицию в Европу, картошку туда уже завезли. Она будет важным подспорьем для питания. Немного навоюешь с пустым брюхом, а голодают здесь всерьез».

Когда Аркадий, облегчившийся и умывшийся, вернулся со двора, Иван и Юхим тоже уже поднялись. Не без злорадства он отметил, что и они чувствуют себя не лучшим образом. Если судить по их внешнему виду.

Высказанную Юхимом мысль о «поправке» Аркадий и Иван отвергли единодушно. У обоих было много дел, которые в похмельном состоянии лучше не делать. Да Юхим не очень-то и настаивал. Ему в последние дни, чтоб заслужить прощение за свои необдуманные поступки, пришлось много раз проставляться, денег и у него осталось совсем мало. Поэтому предложение заработать на производстве ракет он встретил с большим интересом.

Аркадий понимал, что для появления ракет на вооружении их надо элементарно произвести. Причем в большом количестве. О точности изготовления также забывать не стоит. Не дай бог, развернется какая, мало никому не покажется. Заниматься только этим ему самому было не с руки, хватало и других дел. Значит, надо было скооперироваться с кем-то, у кого были время и возможности. Юхим, уже соорудивший несколько переделанных ракет, вполне годился для такого дела.

Аркадий набросал ему на бересте контуры новой ракеты, старая казацкая с аэродинамикой не очень дружила. Подбросил идейку о приделке к ракете коротких медных трубок или пластин с прорезями, проходя сквозь которые, воздух издавал бы особо тонкие звуки. Разъяснив, что при определенной толщине они будут издавать звуки, неслышимые, но доводящие до усе… в общем, сильно пугающие любого. Подумав, придумали, где такие прорези размещать. Предупредил о необходимости соблюдать симметричность при этих работах, иначе ракета полетит хрен знает куда вместо нужного направления.

– Может и совсем развернуться, тогда самому в лучшем случае шаровары стирать придется. Оно тебе надо?

– Постираем, дело привычное, – не смутила подобная перспектива казака. Куда больше его заинтересовало сообщение о неслышимых звуках. – Какие ж это звуки, если они – неслышимые?

Пришлось попаданцу читать очередную лекцию, на сей раз о «тонких» и «толстых» звуках и несовершенстве человеческого слуха. Кстати вспомнилась история о контрабандистах и «собачьем» свистке. Юхима эта история заинтересовала почти так же, как перспектива улучшить материальное положение за счет производства оружия. Аркадий заподозрил, что в его бедовой головушке уже созрела какая-нибудь очередная каверза.

– Когда появится нужная реакция, проверить на ком-то другом, если и тому станет э-э-э… неуютно в шароварах, начать производство трубок или прорезей именно этого размера, добавляя на ракеты для маскировки камыш.

Срачкороб внимательно слушал.

– А здесь есть-то кому и где сделать эти самые трубки? – спохватился Аркадий.

– Сделаем. И медь найдем, и в трубки ее превратим. Не беспокойся.

Тут же прикинули втроем, из чего эти ракеты делать. Решили, что лучше всего подойдет тонкий медный лист. Легок, удобен в обработке. Железо подешевле, но с ним и работать труднее. Опять-таки припаять к меди разные приспособления для звучания легко.

Иван пообещал договориться с донцами о покупке у них пороха для ракет и закупке ими уже произведенных ракет. Начали прикидывать стоимость одной ракеты. Дорогим это оказалось удовольствием. Аркадий тут же объяснил Юхиму элементы мануфактурного производства, когда много самых неквалифицированных, следовательно, низкооплачиваемых работников делают сложную, дорогую вещь. При этом секрет производства ракет такие работники не смогут выведать, даже если захотят. Сборку-то будет производить сам Юхим. Заодно договорились (устно) о выплате Аркадию десятой части за каждую проданную Срачкоробом ракету. В будущем прибыль от этого предприятия должна была, по прикидкам Аркадия, стать весьма приличной и здорово облегчить ему жизнь.

Надежды на будущие доходы могут немного согреть, однако жить одними надеждами – сомнительное удовольствие. Пришлось идти к куреню на завтрак. Который несчастный попаданец с удовольствием отдал бы злейшему врагу, если бы имел возможность чем-то заменить.

После завтрака был уже традиционный консилиум.

«Впрочем, учитывая славу характерников, возможно, это собрание правильнее было бы называть шабашем? Хотя, с другой стороны, дьяволу характерники не поклонялись, их отношения с чертями, если верить легендам, были хм… сложными. И собрались они надо мной сугубо по медицинской части. Будем считать, консилиум».

Насколько Аркадий смог понять (не смейтесь, но разговаривая о его болячках при пациенте, характерники объяснялись на польском и латыни), его здоровье шло на поправку. Правда, нельзя сказать, что он это почувствовал. Боли он не ощущал, только хорошенько приняв на грудь. Зато потом… Да и пить ему в последние дни не хотелось, употреблял за компанию.

После консилиума он запрягся в работу. Пытался довести до ума и внедрить в жизнь свои нововведения. Ему оставалось завидовать самой черной завистью почти всем попаданцам, о которых он читал. Разве что за исключением героев Горелик и Ивакина. Новшества шли туго.

«Интересно, новинки людей не интересуют, потому что я по тупости им не могу их полезность объяснить? Ведь их можно назвать по-разному, если они не слышат, но на глупых они походят менее всего. Или здесь работают законы истории, чтоб ее… ни разу не науки. Жаль, что в фэнтези не попал. Вон, Романов (роман «Человек с мешком»), приличный человек, дал своему герою волшебный мешок, и у того огромной кучи проблем даже не возникло. А у меня одни неприятности и напасти. И на кого пожалуешься, если к тому кургану сам полез, несмотря на все предчувствия».

Благодаря открытой Васюринским линии финансирования, печь для обжига будущих гранат сооружалась стахановскими темпами. А пока пользовались, за немалую плату, печью веселого гончара. Экспериментировали с величиной, толщиной стенок, формой кувшина. Привлеченная по совету Аркадия пацанва 12–15 лет активно включилась в работу. И они не только раздувались от сознания важности своего дела, но и энергично участвовали в конструкторских и технологических разработках. Предложивший им, поначалу ради шутки, давать советы по улучшению работ или изделий Аркадий быстро обнаружил, что некоторые из высказываний вполне конструктивны. Их решено было внедрить, а двоих из советчиков попаданец мысленно взял на карандаш как возможных будущих конструкторов оружия.

Граната получалась большой, тяжелой и на порядок менее эффективной, чем лимонка. Но по сравнению с обычным кувшином с порохом она, безусловно, олицетворяла прогресс.

«Плохая граната все же лучше, чем отсутствие гранат. За неимением гербовой…»

В столярные работы по сооружению деревянных полукирас и личин попаданец почти не вмешивался. Работа там шла и без него. Казаков идея покрасоваться в чертячьем виде совсем не смутила, скорее, воодушевила. И запорожцы и донцы охотно заказывали их себе. Некоторые сами себе принялись мастерить. Им также подсказал идеи разделения труда. Вот ремесленники, начавшие трудиться над его разработками, подсказки, как избежать самых нудных работ и получить при этом больше денег, встречали вполне положительно и не задумываясь внедряли в жизнь.

Юхим смог-таки организовать производство медных трубок. Первая была литой: Аркадий указал ему, что и стоит она больше, чем хотелось бы, и весит немало. Срачкороб договорился с кузнецами о расплющивании медных брусков в тонюсенькие ленты. Весили трубки из такого эрзац-проката много меньше, чем литые, а вот обходились не дешевле. Кузнецы за расплющивание драли, будто алхимики, сотворяющие медь из пыли. С высокой ценой трубок пришлось смириться, заложив ее в стоимость готовой ракеты.

Нужного эффекта Юхим добился на третий день. Прибежал, запыхавшись, к Аркадию, обсуждавшему с производителями гранат некоторые проблемы производства, и заорал:

– Получилось! Получилось! Все усрались!

Разговоры, естественно, утихли, и все уставились на Срачкороба. В общем-то, доведение им кого-то до пачканья шаровар было, можно сказать, делом уже привычным. С ним такое и до всяких новомодных ракет случалось. Например, когда он в козлиной маске с ревом полез в хату, где посиделки проводились.

– Кто – все? Ты вроде бы не усрался.

Срачкороб, уже открывший было рот для продолжения своего сообщения, растерянно замолк и посмотрел вниз. Потом пощупал свои шаровары сзади, в понятном по такому случаю месте. Хотя, учитывая их объем, ему бы лучше было бы принюхаться. Потому как при наличии определенной ловкости в его шароварах (и кто усомнится, что она, эта ловкость, у Юхима была?) можно было спрятать пару поросят. После чего Юхим почесал затылок и растерянно, несколько огорченно ответил:

– И правда, я не обосрался. Но все остальные, кто слышал на выгоне, точно обгадились. И казаки, и собаки, и коза. А уж драпали… может, и сейчас бегут. А уж страшно было ее слушать! До невозможности. Голову сдавило так, что думал – глаза вылезут. В ушах до сих пор звон стоит. Перед такой ракетой никто не устоит! – здесь Юхим вспомнил, что сам-то устоял, и поправился: – Ну, почти никто. Жуть как страшно!

– Дядя Юхим, а что страшно, от чего никто не устоит?

– От воя ракеты, естественно! – громко вклинился Аркадий, не дав отвечать Юхиму. Он понимал, что тайна появления этих звуков быстро станет тайной Полишинеля, но решил, что некоторая неопределенность не помешает. – В общем, делайте, как договорились, а мы с Юхимом пойдем проверять его работу.

– И мы!.. – завопила ребятня.

– Давно не обкакивались? – не дал им закончить Аркадий. – Так для этого слушать изделия Юхима не обязательно. У вас сейчас очень важное дело, которое может спасти ваших отцов. А вы хотите его бросить и побежать куда-то, чтобы побыстрее обосраться. Неужто это вам так нравится?

Пацаны замялись. Бежать с Аркадием и Юхимом они по-прежнему хотели, но признаться вслух, что хотят, как маленькие детишки, обкакаться, они не могли.

Аркадий сам прервал паузу:

– Поэтому работайте. Торжественно вам обещаю, что как только дядя Юхим наделает своих новых обкакательных ракет, я вам дам одну послушать.

– Точно дадите? – не испугался попаданцевых угроз самый младший, русый, курносый Вася.

– Вот тебе истинный крест! – перекрестился двумя пальцами Аркадий. Мог, кстати, и тремя. До реформ Никона распальцовка не имела на Юге существенного значения. Запорожцы крестились тремя пальцами, донцы – двумя, и никого это не волновало.

Дальнейшие испытания подтвердили эффективность сделанной Юхимом ракеты. Обделывались, кстати, при ее звуках далеко не все. Но неслышный человеческому слуху вой начисто лишал всех вокруг воли, приводил в ступор, а то и вышибал услышавшего в бессознательное состояние.

Аркадий забеспокоился было, что и пускающим будет так же хреново, как тем, в кого пускают такую ракету. Но выяснилось, что слышавшие этот ужас не в первый раз приходили в себя намного быстрее. Не говоря о том, что они-то знали, что им ничего не грозит, а вот тем, в кого направят ракеты, будет просто страшно до обморока и ничего не понятно. Разъяснительную работу среди врагов никто проводить не собирался.

Как только Юхим соорудил ракету со своими приспособлениями и несколькими камышинами, предназначенными для маскировки, пригласили на испытания всю имевшуюся старшину. За вычетом тех, у кого пошаливало сердце. Аркадий несколько раз предупредил, что слышать такое людям со слабым сердцем смертельно опасно. Петров-старший и еще пара атаманов его послушали, на испытания не поехали.

Для испытаний переплыли с острова, на котором располагался Монастырский городок, на левый берег. Отъехали на несколько верст – Аркадий и Юхим на телеге, остальные верхом. Приемная комиссия, по категорическому настоянию попаданца, залезла в небольшой овражек, лошадей отогнали подальше. Договорились, что обсуждать итоги испытаний будут после обеда, до которого, по прикидкам Аркадия, было часа два.

Из дурной деликатности, выпустив ракету над овражком, к атаманам не поехали, а отправились потихоньку пешком к Дону. Вскоре мимо них к овражку проскакали казаки с лошадьми в поводу. Сам Аркадий из-за состояния бедер на лошадей пока предпочитал не садиться, рассчитывал добраться до реки пешком как раз к обеду. Ходить побольше характерники ему рекомендовали.

– Ну что, Юхим, подействуют твои ракеты на казаков?

– А то! – ухмыльнулся тот, решивши составить ему компанию в пешей прогулке. – По первому разу любой храбрец в шаровары наложить от такой жути может. А если и не наложит, то от ее воя ему совсем нехорошо станет. И воин из него в то время…

Веселое настроение с них слетело, когда они увидели, что двоих из овражка везут, привязав к седлам. Выяснилось, что не старый еще есаул Обманкин, натерпевшийся в турецком плену, на свою беду проигнорировал предупреждение. Надорванное в рабстве сердце не выдержало, и он умер. А «пожилой», лет сорока пяти, характерник (колдун, мать его!) Жучило от ультразвуков получил удар (инсульт). Еще человек пять-шесть чувствовали себя явно не в своей тарелке и держались в седлах (казаки!) не очень уверенно.

Аркадий, увидев перевозимых, грешным делом испугался:

«Как бы мне это испытание боком не вышло… Пришьют покушение на убийство, хрен оправдаешься».

Однако боялся он напрасно. Остановившиеся поговорить с изобретателями атаманы отнюдь не пылали жаждой мести. Наоборот, все дружно одобрили новое оружие.

– Ну, Юхим, теперь я знаю, почему тебя в Срачкороба перекрестили. Как ты сам-то не обделываешься? – ухмылялся будущий покоритель Азова, кстати, пахнувший только потом.

– А я перед выездом с острова посидел, подулся, живот от всего лишнего освободил. Что с Жучилом?

– Хреново. Дай Бог, не помрет, как Степа Обманкин. Привезем в Монастырский городок, там товарищи попробуют ему помочь.

– Светлая Степану память и земля пухом! – перекрестился Юхим, а за ним и все, кто остановился возле пешеходов. – Езжайте, не задерживайтесь, вижу, помощь не только Жучиле нужна.

Всадники тронулись, но Михаил Татаринов остался возле пешеходов. Назначенный наказным атаманом в поход на Азов, он искал средства для его взятия, проверял предложения от попаданца, прозвучавшие на большом совете.

– Да уж, оружие ты сделал хорошее. Срать, правда, мне не захотелось, но голову сдавило так, что думал – лопнет. Если б кто налетел на меня, мог пошинковать в сколь угодно мелкие кусочки. Не сразу очухался, да и сейчас башка побаливает. Много таких ракет к штурму Азова сделать сможешь?

– Сколько надо будет, столько и сделаю. Не бесплатно, сам понимаешь. Оружие-то, эти ракеты, грозное. Они и на море себя еще покажут.

Дальше пошел нормальный торг производителя и потребителя. К удовлетворению и облегчению Аркадия, никто его в смерти одного и страшной болезни другого из представителей старшины обвинять не думал.

Из других предложений Аркадия хорошо начал распространяться короткоствольный дробовик с пистолетной (а-ля ХХ век) ручкой. При абордажах такое оружие могло быть очень эффективным. Это поняли многие. Попаданцу уже случалось замечать за поясом у встреченных незнакомых казаков дробовик вместо пистоля.

В связи с провалом штыков он решил раньше, чем намеревался прежде, запустить производство пулелеек для пуль Минье. Придуманные только в XIX веке, пули Минье избавляли винтовки от главного их недостатка – крайне низкой скорострельности. Представлявшие собой колпачки из свинца чуть меньшего, чем ствол винтовки, диаметра, эти пули не надо было медленно и осторожно, чтоб не сорвать нарезку ствола, забивать деревянным шомполом. Их достаточно было вбросить на предварительно высыпанный порох, прикрыть все пыжом, и после насыпания пороха на запальную полочку оружие к стрельбе было готово. Помимо скорозарядности пули Минье делали винтовки много более дальнобойными.

Правда, у донцов винтовок почти не было. Источниками их вооруженности были поставки из России и турецкие трофеи, а эти страны на тот момент использовали фитильные гладкостволки. Запорожцы, успевшие поучаствовать в общеевропейской бойне, имели некоторое количество винтовок, считавшихся слишком дорогим и капризным оружием. Аркадий рассчитывал, что при осаде Азова казаки с винтовками смогут безнаказанно расстреливать врагов на городских стенах.

По вечерам Аркадий проводил накачку атаманов и старшины. Не только донцов, но и запорожцев, терцев, приехавшего со станицей гребенского атамана Кондрата Резунова. Кстати, клятвенно заверившего, что первые бурдюки, а потом и бочки с нефтью будут в Монастырском городке уже через шесть-семь недель. Знать будущее, пусть не свое, личное, а общее – большой соблазн. А уж, зная, изменить, так вообще – невообразимый. Казаки были готовы его слушать ежедневно с утра до вечера. Но в условиях подготовки к походу такое времяпровождение для его руководителей стало бы приговором его участникам. Аркадий жестко ограничил такие посиделки – не более двух часов в день.

До выделенной им с Васюринским хаты добирался уже в полной темноте, не пытаясь сдержать невольные кривляния от боли, поохивая и чертыхаясь. С Иваном и подселившимся к ним Юхимом уже не разговаривал, выпивал снотворное, выделяемое характерниками, и заваливался спать. Спал крепко, снов не запоминал. А с утра, до выхода стругов в море, опять пахал как проклятый над усилением вооружения казачьего войска.

Глава 5

Благородные разбойники на морской дороге

Азовское море,

цветень 7146 года от С.М. (апрель 1637 года от Р.Х.)

«Чуден Днепр при тихой погоде». Таки классик был прав, чуден. Особенно если выходишь на водохранилище на яхточке, пусть совсем не роскошной, в теплой, дружной компании с веселыми девушками. Никакого сравнения с весенним Азовским морем. Бурным его при этом ветерке не назовешь, но ощущения при перемещении по нему на струге совсем другие. Волны здесь какие-то дурацкие, отошедшая вроде бы задница опять побаливать начала. Из-за низкой посадки струга брызги регулярно освежают мой не нуждающийся в подобной процедуре организм. Ноги, если бы не купил в кредит по двойной цене сапоги, давно бы промокли и промерзли. Сухим дно струга не бывает. Холодно, сыро, зябко и… неспокойно на душе. От себя скрывать не будем, некоторый мандраж от предстоящих морских боев присутствует. Нервы не железные. Как там Горелик ощущения своей Галки перед первым абордажем описывает? Черт, забыл».

Сказать, чтоб Аркадий рвался к славе Моргана и других знаменитых пиратов, так нет. Не рвался совершенно. И не привлекала его возможность вживе услышать знаменитое «Сарынь на кичку!» (надо будет узнать, что это выражение означает).[24] Однако среда обитания диктовала поведение. Трус, пусть даже инженер с гениальными мозгами, среди казаков авторитетом стать не мог. А быть в таком обществе неполноценным – сомнительное удовольствие. Значит, хочешь не хочешь, необходимо показать себя храбрецом и удачливым командиром. После чего можно будет почивать на лаврах. Именно так рассуждал попаданец, немного ознакомившись с казачьим бытом.

«Хмельницкий, руководя восстанием, помнится, в атаку не бегал и от врагов из ружья не отстреливался. И никто его за это трусом не считал. Будем пробиваться в командиры. Быть просто руководителем оружейных проектов здесь не стоит».

При почти северо-восточном попутном ветре струги бойко (по меркам того времени) неслись под парусами к Керченскому проливу. Довольные тем, что не надо мучиться на веслах, казаки весело травили байки, весьма ядовито, но незлобиво прохаживались по привычкам и случаям из жизни друг друга. Большой популярностью пользовались рассказы Аркадия о жизни пиратов Карибского моря. Большая их часть еще не случилась, да и неизвестно, случится ли вообще. Но с реалиями Мэйна даже весьма образованные товарищи наподобие Хмельницкого знакомы не были, так что быть пойманным на вранье попаданец не боялся.

С не меньшим интересом казаки слушали его прожекты о постройке больших боевых судов, раз уж теперь у них будут порты. Храбрость храбростью, но каждый раз лезть на пушечный огонь, не имея возможности достойно ответить, им надоело. Перспектива самим расстреливать беспомощных осман, наоборот, понравилась. Любопытно, но идею шверта[25] они восприняли легко и, на словах, конечно, оценили. Как и предложение о расширении парусного вооружения стругов и чаек. В отличие от строителей стругов, объявивших этот его прожект дуростью несусветной. Их не устраивало некоторое утяжеление судна при такой переделке и увеличение осадки. «Не отходя от кассы» он тут же договорился с несколькими казаками о паевом строительстве струга с укладываемой, в случае необходимости, мачтой и опускаемыми с двух сторон швертами. Это были универсальные шхуны, показавшие высокую эффективность на войне и в мирной деятельности. Голландцы их использовали для рыбной ловли, торговли и пиратства.

Аркадий не был уверен, что новое судно можно назвать стругом. Помимо нескольких путешествий на яхтах по водохранилищу, его морская эрудиция опиралась на романы Сабатини, Горелик и цикл «Грон» Злотникова. Плюс, конечно же, комменты к разнообразным альтернативкам. Самая «морская» из них, «Варяг» Дойникова, к сожалению, ничем здесь помочь не могла. Не тот технологический уровень.

Рассказ о строящихся в Корее гребных броненосцах воспринимался с нескрываемым скепсисом. Обвинять во вранье двух колдунов, да еще при этом здоровенных амбалов, опасались. Но и доверием от казачьих вопросов о таком чуде и не пахло.

«Ничего, посмотрят на кораблики со швертом, поудивляются невиданной скорости лодок-тримаранов, оценят ласты и скоростное подводное плавание с ними, глядишь, уже сами начнут расспрашивать о неуязвимых для врагов дубовых броненосцах. Терпение и труд… кстати, очень неплохо было бы завезти сейчас сюда, на Дон, побольше немцев. Там сейчас полная жопа, согласятся поехать куда угодно, лишь бы смыться от Тридцатилетней войны. Отношение к немцам здесь вполне приличное, вон один так и в обсуждении планов по взятию Азова участвовал. Надо будет с ним поговорить обязательно».

С шедшего первым струга раздался какой-то вопль, Аркадий не расслышал его смысла, но сидевший рядом Васюринский разъяснил:

– Турок заметили. Навстречу идут, значит, им от нас не уйти. Хотя… от нас здесь никто уйти не может.

Иван, как и остальные, тут же занялся разматыванием казенных частей своих ружей, выниманием пробок из стволов. Артиллеристы – если так можно назвать стрелков из гаковниц, – те, естественно, принялись заряжать свои недопушки. Взялся за свое единственное пока ружье и Аркадий. Считавший себя неплохим стрелком, он из этого раритета стабильно хорошо стрелять еще не научился. Недавняя попытка приделать к нему прицел и мушку с треском провалилась. С ходу сделать их правильно не получилось, а на серьезную доводку нужно время. Которого по-прежнему дико не хватает. Да и какая прицельность может быть у гладкоствольного оружия?

«Дура чертова! Тяжеленная и бестолковая! Фузея-из-музея. Ею ворога изничтожить можно только путем ударения этим антиквариатом по голове. Никакой шлем не спасет. Если она его не проломит, так голову в плечи вобьет».

Впрочем, несмотря на мысленное критиканство, руки попаданца споро готовили мушкет к стрельбе. Свои пистолеты-пулеметы он в море не взял, а «ТТ» висел у него под мышкой в собственноручно изготовленной кобуре. Для самого крайнего случая. При полном отсутствии возможности пополнить запас патронов приходилось обходиться местными изделиями. Как бы руки ни тянулись к чему-то более совершенному.

Турецких каторг было пять. Что давало, при семнадцати стругах, преимущество в числе бойцов казакам. На османских кораблях большей частью экипажа были рабы, прикованные к скамейкам, казаки же гребли сами. Правда, турки заведомо значительно доминировали в артиллерии. Османы шли против ветра, с усталыми от долгой дороги гребцами, струги, как и чайки, существенно превосходили их в скорости (кроме следования при хорошем попутном ветре) и маневренности. Уйти от турок казаки могли легко. Но, спрашивается, зачем они тогда в море выходили? Бой же при таком соотношении сил обещал быть кровавым и непредсказуемым. Янычары и сипахи стрелять и рубиться умели не хуже казаков. На счастье последних, процент янычар в палубных командах каторг был обычно невелик, а другие османские бойцы, те же азапы, янычарам по боевым качествам сильно уступали.

Передовой струг несколько замедлился, позволяя другим кораблям подтянуться и стать в более плотную группу. У османов же случилась обычная в таких случаях заминка. Гребцы-христиане побросали весла и, несмотря на зверства надсмотрщиков, отказывались продолжать греблю. Что давало возможность казачьим стругам подойти к вражеским кораблям с удобных углов. Впрочем, никакого линейного боя, как в последующих веках, в данном случае быть не могло. Не та артиллерия на судах была, даже на турецких. Правда, для утопления струга и среднего ядра могло хватить. Нижняя палуба, пригодная для расположения тяжелых пушек, у галер была занята гребцами-рабами. На струги же ничего существенного поставить нельзя по определению.

Казаки неоднократно выигрывали подобные сражения, но на сей раз турецкий капудан-паша эскадры имел основания надеяться, что хотя бы часть его судов прорвется в Азов. На палубах у него были янычары, а не обычная должная исполнять роль воинов Аллаха шантрапа. Причем в большем, чем положено, числе – часть из них добирались на пополнение азовского гарнизона. Он позволил себе улыбнуться в свои роскошные усы, надеясь вскоре праздновать победу над злейшими врагами правоверных. Послав еще несколько человек на гребную палубу с приказом резать проклятых гяуров, чтоб остальные вспомнили о полагающемся рабам смирении. Невозможность задействовать в бою большую часть артиллерии его беспокоила. Даже если янычары отобьют казацкий штурм, сбросят проклятых гяуров с палуб, дешевой такая победа не будет. Уж о смертоносной опасности в ближнем бою проклятых неверных он знал не понаслышке.

При лобовом сближении эскадр огонь по казачьим судам могли вести только пять носовых пушек передовой каторги, в струги так попасть и не сумевшие. О чем им оставалось сожалеть. Пушка, стоявшая по центру, была мощнейшей на кадирге,[26] попадание ее ядра в струг было бы для легкого суденышка наверняка фатальным. В ответ на что казаки шмальнули из нескольких гаковниц. Раза три попали, только толку от того… несколько раненых или убитых картечью на вражеских палубах. Все должна была решить рукопашная схватка. У капудан-паши каравана из-за вышедших из повиновения рабов возможностей изменить течение боя было совсем немного. Ему приходилось рассчитывать только на удачу в схватках на палубах собственных кадирг. Он не сомневался, что проклятые гяуры полезут на захват судов правоверных, не подозревая о числе воинов Аллаха на них. Появлялся прекрасный шанс взять полон прямо в море и отомстить за сожженные и разграбленные османские города. Верховный капудан-паша в Стамбуле не мог бы не отметить человека, привезшего для публичной казни много врагов. Однако использовать свой козырь он не смог.

С уже близко подошедшего к османскому флагману струга взлетело нечто ужасное. Взлетело и направилось на деятельно готовившихся к рукопашной турок. Конечно, если бы у моряков и янычар было время, они бы опознали ракету, а немного погодя и точно такую же вторую, что, в общем, безвредно для судна, перелетели через турецкий корабль. Но в боях побеждают обычно именно те, кому времени хватает без всяких если.

Безвредно для судна не всегда безвредно для экипажа. Рев, вой, свист, раздававшиеся с летевшего на них объекта, для храбрых воинов и моряков прозвучали совершенно инфернально, потусторонне. Не бывает в природе таких звуков. Большинство просто застыли в недоумении или страхе.

Однако казаки, уже слышавшие подобную какофонию, движения не прекратили. Поэтому когда османские воины начали приходить в себя, на их кораблях, сначала флагманском, затем остальных, уже вовсю хозяйничали казаки. Бой как таковой османам удалось дать только на последней каторге, ракеты на которую запустили издали, да еще не очень точно. Там шок у экипажа случился куда меньший, если вообще был, а казаков встретили пушечный залп, правда, всего один, и отчаянное сопротивление многочисленного экипажа. Капитан этой кадирги даже успел развернуть с помощью парусов свою кадиргу носом на юг, рассчитывая отбиться и уйти на парусах. Но не успела она набрать ход, на палубу ворвались казаки, и османам осталось только продать свою жизнь подороже.

Те три струга, которые поначалу на нее набросились, смогли бы добиться победы самостоятельно, но какой ценой… Но к завязшим в абордажной схватке казакам немедленно подошли на помощь еще несколько стругов. С потерями много большими, чем на всех остальных османских кораблях, вместе взятых, сопротивление турок подавили, защитников этой каторги беспощадно вырезали. Нельзя не отметить, что на остальных кораблях было захвачено как никогда много пленников. Что не могло не радовать, угольные и железные копи нуждались в рабочих руках.

Аркадий принял активное участие в бое, но на борт вражеского корабля вступил только после его захвата. По его же предложению пять стругов изначально заняли положение вблизи каждой из каторг и весь бой ее обстреливали из гаковниц и ружей. Вплоть до захвата вражеского судна собратьями с других стругов. Вынужденные реагировать на вторжение абордажников, не сумевшие прийти в себя после адской какофонии османы почти не отстреливались. Давая тем самым возможность в четырех случаях из пяти вести отстрел всех приходящих в себя. В результате чего большинство янычар очухались уже в плену.

Пятый из «стрелковых» стругов получил сполна за все остальные четыре. Именно по нему дала залп каторга, выбив пятую часть бывших в нем казаков и вынудив немедленно присоединиться к абордажу. Пока их струг не потонул. Успели, кстати, с большим трудом. Тростник, валом огораживавший борта, не сразу рассыпался и удержал на плаву полностью заполненный водой корабль.

Аркадий весь бой заряжал ружья для более метких стрелков. Врываться на вражескую каторгу, когда там были еще боеспособные янычары, для него было бы самоубийством. Клинком он владел ОЧЕНЬ условно. Его уже начали усиленно натаскивать бывший янычар и польский шляхтич, обучавшийся фехтованию в Венгрии и Италии, но до возможности защитить себя в бою холодным оружием ему было еще очень далеко.

Бой показал высокую эффективность правильно примененной ракеты и бесполезность запущенной не вовремя. Что было решено донести до всех, кто в дальнейшем будет их использовать. Аркадий пообещал, что вскоре, к концу года, будет у казаков и куда более грозное, реально поражающее оружие. Да такое, какого ни у кого нет.

Помимо трофеев казаки гордились освобождением множества пленников. Ведь на веслах каторг сидели в основном христиане. Попаданец также испытывал чистые, незамутненные радость и гордость. Убедительная победа в морском сражении, освобожденные рабы-христиане, не полученное азовским гарнизоном подкрепление… учитывая не слишком большие потери у казаков – однозначно удачное мероприятие получилось. И его заслуга в этом была безусловно.

Приятным добавлением к победе для Аркадия лично стала добыча, что ему с захваченных кораблей причиталась. Среди турок оказались несколько рослых янычар и один ага. Что существенно расширило его гардероб, а небольшая толика денег помогла разнообразить стол, избавив от ежедневного кошмара соломахи или щербы на суше. В морской поход, как выяснилось, казаки не брали с собой воды, а употребляли для восполнения влаги в организме именно доставшие Аркадия изыски казацкой походной кулинарии.

Политика, она и в XVII веке…

Монастырский городок,

12 цветеня 7146 года от С.М. (22 апреля 1637 года от Р.Х.)

Гонец появился на правом берегу Дона под ужин. Выкликнул с острова лодочника, переправившись, вытер насухо лошадей, переплывших реку вплавь вслед за лодкой, и направился к хате, где поселился Васюринский. Аркадий знал об ожидании гонца с Сечи. Случайно заметив его, как раз был на берегу в связи с экспериментами по изготовлению гранат, двинулся за ним. Что-то ему подсказывало, что привез гонец очень важное сообщение.

Хотя шел Аркадий в нескольких десятках метров сзади гонца, судя по мрачной роже Ивана, свою весть он ему выложить уже успел. Аркадий подошел вплотную к другу и спросил вполголоса, хотя никого постороннего, кроме вымотанного вусмерть гонца, вокруг не было:

– Что случилось?

– Павлюк отказался отменять восстание.

– Совсем или оговаривает как-то возможность отмены?

– Можно сказать, совсем. Я так понял из цидулы Трясилы. Подробнее расспрошу гонца после ужина. Пока все характерники, что сюда съехались, соберутся, он успеет поесть и немного передохнуть.

Прочитанное для совета характерников (в который единогласно был включен и Аркадий) письмо Федоровича и рассказ гонца нового для попаданца не принесли. Было ясно, что долго лелеявший план большого восстания против панов кошевой атаман Бут отказываться от мечты не собирается. Все попытки объяснить ему обреченность его затеи, ее вредность, наталкивались на стену непонимания. Не верил гетман посланцам, своим расчетам и надеждам доверял больше, чем предупреждениям и уговорам.

С добрый час совещание толклось на одном месте. Никто не хотел сказать вслух то, о чем надо было говорить. Чтобы спасти тысячи повстанцев, которые напрасно погибнут в обреченном на поражение восстании, надо уничтожить гетмана. Попаданец считал, что ему, для войска запорожского все еще своего условно, такие вещи формулировать не по чину. Другие, вероятно, каждый по своей причине, тоже произнести роковой приговор не желали.

Нашел выход все-таки Аркадий. Вспомнил об обычае русской армии начинать обговаривание решения с младшего из присутствующих. И, рассказав об этом вкратце, предложил использовать его сейчас. Сирко и Богун неохотно согласились.

Приговор все, без исключения, вынесли один. Смерть. А вот как ее оформить, чтоб не расколоть окончательно и без того далеко не единое казачество Малой Руси, думали и говорили полночи. Устраивать переворот было затруднительно. Войско только что вернулось из Крыма, из победного, совместно с крымским ханом похода против буджакских татар. Авторитет у Бута (Павлюка) был высок как никогда до этого. То, к чему он призывал, отвечало чаяниям большинства казаков.

Устраивать кампанию по разоблачению его ошибок и преступлений, пусть даже выдуманных? Так на это необходимо много времени, а восстание уже вот-вот начнется.

Пристрелить его? Но он все время окружен верными сторонниками, стреляющего поймают и ниточки потянутся к организаторам убийства.

В конце концов решили кошевого отравить, одновременно распустив слухи об иезуитском следе этого преступления. Учитывая их репутацию, в такое было легко поверить. Отравления гетман тоже опасался, но кому-то своему, проверенному в борьбе с панами и татарами, такое провернуть было можно. Васюринский и еще два характерника возражали против уж очень «иезуитского» способа убийства. Но эти возражения были отвергнуты большинством. Как и предложение Васюринского вызвать гетмана на дуэль. Большинство над этим примером лыцарства откровенно посмеялось.

Исполнителем решено было попросить стать, к величайшему удивлению Аркадия, самого Богдана Хмельницкого, на совещании не присутствовавшего.

– Он же вроде бы шляхтич? А тайное убийство…

– Среди иезуитов шляхты, в том числе самого высокого полета, полным-полно. Когда надо или припрет, и они умеют забывать про шляхетскую честь.

– Не все! – возмутился Васюринский ответу Жучилы. К счастью, оказалось, что пострадал тот во время недавних испытаний не так уж сильно и уже успел прийти в себя.

– Да никто и не говорит, что все. Но большинство уж точно.

– А вы уверены, что он согласится? Я ведь ему нарассказывал, каким великим он стал впоследствии.

– Уверен. В конце концов, он и сейчас, ОСОБЕННО после твоих рассказов, хочет гетманом стать. И мешающего ему Бута уберет без сомнений. Или он в историю как особенно совестливый вошел?

– Чего нет, того нет. Много чего стыдного за ним числится.

– Значит, будем за ним внимательней поглядывать.

Под конец совещания вкратце обговорили крымский вопрос. Посланец к хану, его родственник по материнской линии, пока вестей не слал. Но надежда, что Инайет поверит посланцу, была. Кстати, хану было сообщено, что именно ему приписано зверское убийство всего посольства султана в Москву. Оставалось надеяться, что ни в какой Стамбул после этого он не поедет, будет с удвоенной энергией воевать с Кантемиром.[27]

Тщательно обговорили предложение Аркадия об организации в областях под владычеством Польши и Литвы грабительских шаек, маскирующихся под панские отряды. Налеты и грабежи, что в Малой, что в Великой Руси, были широко распространенным явлением. В Польше были выродки, бравировавшие судебными приговорами против себя. Один даже одежду ими себе подшил. Некоторое увеличение такого явления никого особо не обеспокоит. Но поначалу надо было наладить разведку. Чем и поручили заняться характернику Свитке. Который и без того ведал сбором сведений с лирников, шатавшихся по всей Малой Руси. Намеченные планы по строительству промышленности требовали денег, несколько удачных грабежей могли здорово пополнить пустую казну на это благородное дело. Приятели Аркадия, кузнецы, уже разъехались по землям запорожских вольностей для строительства доменных печей и лесопилок.

С призывом к немцам и чехам переселяться на свободные земли было решено погодить. Все же обеспечить безопасность переселенцев в данный момент было затруднительно. Однако за неведомой всем, кроме Аркадия, картошкой и мастерами-плавильщиками и кузнецами постановили послать немедленно.

В самом конце мероприятия Аркадий вспомнил возвращение из морского похода:

– Еще одно важное дело есть. Как только мы вернулись из похода в море, в нем разразился сильнейший шторм. Застань он нас на волнах, не все смогли бы вернуться. Можно сказать, уцелели случайно.

– Ну и что? – удивился Васюринский. – Дело обычное, когда везет, а когда и не очень. Все в руках Господа, Он один определяет, быть ли шторму, доброму попутному ветру или еще чему.

Аркадий невольно почесал зудящую от растущей бороды челюсть. Увидев, ЧЕМ И КАК бреются запорожцы, он решительно и бесповоротно выбрал имидж донского казака.

– Определяет погоду, конечно, Бог. Однако вы все не могли не слышать о том, что некоторые люди способны предугадывать погоду на день или два. Если мы найдем таких людей, поселим их в портах – Азове, Темрюке, Тамани, наладим с помощью голубиной почты сообщение между ними, то наше благополучие в море будет зависеть уже не только от одного Бога.

– А от кого ж еще? От дьявола, что ли?

– Нет, не от дьявола. От себя, от своей головы, кою Господь Бог нам даровал, чтобы мы ею пользовались для размышлений, а не только для ношения шапки.

Идея метеобюро вызвала у характерников живейший положительный отклик. Были и сомневающиеся, ведь Господь осудил гадания разные, однако их успокоили и уговорили. Поручили новое дело Жучиле, не раз жаловавшемуся на ноющие к перемене погоды раны.

Дела прогрессорские

Монастырский городок,

13 цветеня 7146 года от С.М. (23 апреля 1637 года от Р.Х.)

Взбодрившись на море, по прибытии на сушу Аркадий занялся продолжением введения своих новшеств в жизнь. Первым делом ему захотелось внедрить маскирующую окраску на струги. Казаки обожали появляться перед противником неожиданно, поэтому эта его идея встретила полное понимание и поддержку. Словесные.

Во-первых, вся верхушка казачества, не только донцы, но и прибывшие на Дон запорожцы, были заняты подготовкой похода на Азов. Табор должен был тронуться на днях, а то и дело, как всегда, вылазили разные нехватки и ошибки в прежних расчетах.

Во-вторых, никто не знал, какой конкретно краской необходимо красить паруса стругов. Сами низкосидящие корпуса кораблей в окраске вряд ли нуждались. Увидеть их можно было совсем уж с малого расстояния. Хотя на обширное обрамление из тростника маскирующие пятна нанести стоило бы.

В-третьих, производства красок на Дону не было вообще. Как, впрочем, и всех остальных производств. Следовательно, их предстояло организовать, что не имевшего опыта строительства промышленных предприятий Аркадия не радовало. Уж если совсем честно, приводило в отчаяние. Когда он начинал прикидывать, сколько и чего надо сделать, чтоб у нарождающейся державы появился хотя бы слабенький шансик на выживание, ему делалось плохо. Отчаяние захватывало его, нарушало сон, лишало сил. Если бы не поддержка Васюринского, которого со все большим основанием можно было назвать его другом, он бы бросил все к чертям и запил. Благо спиртное, несмотря на голод, на Дону было.

Но: «Взялся за гуж – не говори, что не дюж». Интенсивный труд на благо, чего уж там, человечества помогал выбросить мрачные мысли из головы, переплавить отчаяние в дополнительный стимул к работе.

О существовании Мазилы, бывшего монаха-иконописца, он узнал на второй день поисков знатоков красок. А нашел его на третий. Невысокий, по меркам попаданца, массивный, с частой проседью в густой, окладистой бороде, мрачным взглядом темно-карих глаз, Мазила не производил впечатления интеллигента. Даже средневекового. А вот на борту струга, атакующего купеческое судно, наверняка смотрелся органично.

На контакт Мазила шел крайне неохотно. О причинах смены профессии говорить отказался совсем. К предложениям поначалу отнесся с обескураживающим безразличием. Не интересны ему были планы по маскировке казацкого флота. У попаданца сложилось впечатление, что, слушая его, казак думает о чем-то своем, скорее всего, очень невеселом. В прежней своей жизни Аркадий, не задумываясь, бросил бы эту затею и легко переключился на другое дело. Но, вспоминая слова одного великого, хоть и крайне черного политика, не было на Дону других знатоков красок.

Несколько часов Аркадий пытался найти ключик к душе Мазилы. Кстати, своего крестильного имени, как и монашеского, казак не торопился называть. Новоявленный характерник, всерьез озаботившийся сделать струги менее видимыми на море, не отступал. Затрагивал в разговоре разные темы, пытался найти хоть какие-то струнки в душе собеседника, чтоб уговорить его вспомнить старое – производство красок. И в конце концов нашел. Мазила согласился заняться богоугодным делом. Именно такой аспект, прикрытие православных воинов от взглядов иноверных врагов, убедил Мазилу взяться за производство красок.

Они обговорили, какие конкретно цвета нужны для окраски парусов. Мазила быстро понял, зачем нужны пятна на них, но по поводу оттенков возник спор. Решили покрасить несколько стругов в разные оттенки серо-синего, с разными по величине пятнами. Оплату работ по добыче необходимых для производства красок ингредиентов обязался сделать из трофеев, добытых на разгроме турецкого посольства, Васюринский. Позже предполагалось брать за окраску парусов и судов деньги.

Переложив хоть одно важное дело на чужие плечи, Аркадий занялся доводкой до ума деревянных кирас. Он уже несколько раз собирался бросить это дело, в которое мало кто верил, но появившееся у него упрямство не позволяло попаданцу не завершить начатое. Тем более этих кирас произвели уже несколько десятков. Точнее, в большинстве полукирас, прикрывающих только спереди. Но некоторые казаки посчитали необходимым сделать себе полные кирасы. С раскраской их в подобие чертей до присоединения к делу Мазилы не ладилось. Но с его помощью удалось сделать несколько ярко выкрашенных чертячьих банд. Оставалось сожалеть, что деревянные шлемы, делавшие своих носителей совершенно не похожими на людей (для обитателей XVII века), от удара ятаганом или выстрела пистоля защитить никак не могли.

Производство гранат, по эстетике не ахти каких привлекательных, а по убойному действию откровенно слабоватых, продолжалось уже без участия Аркадия. И, проведя несколько испытаний, старшина решила, что эти гранаты – неплохая выдумка. Прочно оплетенные лозой горшки не бились при перевозке и взрывались достаточно эффектно для тех времен.

Привезли Аркадию и уголь, о котором он рассказывал на совете атаманов. Из двух разных мест. Интересовались, можно ли с его помощью плавить железо?

Попаданец уголь посмотрел. Ну, черный. В одном мешке более крупные и блестящие куски, в другом – мелкие и без блеска, просто черные. Пришлось повторять рассказ о коксовании, превращении угля, да не всякого, в кокс. Наподобие превращения дерева в древесный уголь. Впрочем, показ горения угля произвел впечатление на казаков. Как и рассказы о гневе Господнем за вырубку лесов, необходимости их посадок на месте вырубок. Решено было немедленно создавать запасы угля в донских станицах для отопления их зимой. Лес и на струги мог пригодиться, на Дону уже ощущалась нехватка подходящих деревьев. Искать, какой уголь подходит в переделку для выплавки металла, он пока предложил кузнецам.

Запорожские кузнецы порадовали его вестью, что одно месторождение железной руды их подмастерья уже нашли. Попытка извлечь из руды железо удалась, но тащить руду в Азов через неспокойные степи не стали. В срочном порядке производились изыскания глины, пригодной для кирпичей, могущих выдержать огромные температуры домен. Также закупался древесный уголь, подготавливались к работе карьеры для добычи железной руды…

Большие надежды возлагались на шведских специалистов, которых обещали сманить в степи казаки-шведы. Там, в скандинавской стране, уже было налажено массовое производство чугуна, значит, имелась такая возможность и у казаков.

Можно было констатировать, что колесо истории вильнуло в сторону от того, что было в мире Аркадия. Оставалось постараться, чтобы оно не вернулось в старую колею.

Все дороги открыты, да не все проходимы

Азовское море, 18 зуль ка’да,

1047 года хиджры. (13 апреля 1637 года от Р.Х.)

Размеренно, неспешно бухал барабан, отмерявший ритм гребли. До цели путешествия оставалось идти недалеко, всем хотелось попасть в Азак побыстрей, но весь путь от Стамбула пришлось идти на веслах, против ветра. Рабы устали, могли не выдержать более быстрого темпа гребли. Есть ли в Азаке новая добыча, неизвестно. Для больших набегов не сезон, вполне могло и не быть. Тогда замена выброшенных на корм рыбам обошлась бы очень дорого. Да и купеческие суда, шедшие в караване, имели мало весел, им ускорение было не по силам. Чудо, что они смогли не потеряться при переходе, вынужденно отклоняясь в попытках использовать для движения ветер. На веслах им море не перейти. Приходилось двигаться со скоростью, удобной купцам. Злить человека, имеющего доступ к уху великого визиря или валиде-ханум, крайне неразумно, а среди купцов каравана таких было несколько.

Нельзя сказать, что сильный, но порывистый, холодный ветер, злой, как казаки, с земли которых он дул, выжимал слезы даже у суровых моряков боевой кадирги. Все, кому это позволено, давно от него спрятались, но капитану флагмана, капудан-паше каравана, при подходе к этим негостеприимным берегам убегать от ветра в собственную каюту не приходилось. Уж очень неспокойные, совсем не из-за штормов, воды здесь были. К тому же ветер поднял невысокую, но очень крутую зыбь, тоже проклятие этих мест. От тряски зачастую начинало тошнить и бывалых моряков, а как ему недавно доложили, вода внутрь корабля стала просачиваться с удвоенной силой. Сказывались спешка при его постройке и использование сырого дерева.

«Да… плохие времена настают для флота Высокого Порога. После печального исхода битвы с неверными при Лепанто флот восстановили в прежнем блеске за несколько лет, а ныне… Вроде и битв больших не было, а кораблей у мусульман меньше трети от погибших тогда. И сами кадирги… неужели нельзя было высушить дерево, из которого строятся боевые корабли? Они же из-за такой небрежности строительства получаются тяжелыми и недолговечными! Ох неладно что-то в Османском султанате».

С неба, затянутого пеленой, по которой бродили стада подозрительно темных туч, сыпануло мелким, но все равно противным дождем. Якобы рассматривая идущие за его кораблем суда, капитан давно смотрел назад, посему этот дождевой залп его не очень обеспокоил. Смотреть вперед, во взбаламученную морскую даль, он уже не мог. От проклятого северо-восточного ветра начинали течь из носа сопли, сильнее, чем вода из щелей в трюме.

Азиз Карачун, капитан флагмана и по совместительству капудан-паша каравана, присмотрелся к движению весел своей кадирги.

«А ведь проклятые гяуры хитрят и гребут вполсилы. Надо взгреть боцмана, куда он смотрит?»

Однако выполнить свое намерение и обрушить праведный гнев на боцмана, с передачей его в десятикратном размере нерадивым рабам, он не успел.

– Казаки! – раздался истошный вопль впередсмотрящего. Азиз поспешно стал осматривать горизонт. Стругов, полных шайтановых выродков, выглядеть не удалось, хотя на зрение, хвала Аллаху, ему жаловаться не приходилось. Азиз уже открыл было рот, чтобы обругать впередсмотрящего, иблисово отродье, склонное к употреблению гашиша, но в последний момент удержался. Уловил краем глаза непонятное пятно на море. Приглядевшись, понял, что это казачий струг. Не один, к сожалению. И были они, казаки, много ближе горизонта. Пожалуй, на предельной дальности выстрела из доброго турецкого лука. Из-за невиданной раскраски корпусов и парусов в серо-синий цвет с более темными пятнами, разбросанными беспорядочно, впередсмотрящий прозевал и обнаружил их слишком поздно. Раскрашенные в цвет моря, пятнистые, словно леопарды, корабли казаков терялись на фоне волн.

Азиз скомандовал подготовку к бою. С «купцами» в караване от казаков не уйти, а на изготовку к бою времени хватало.

«Да и кадиргам от казачьих лодок уйти можно будет, только бросив купцов. Нет в этом море судов более быстрых, чем у этих разбойников. Но у кадирг и калите есть хороший шанс отбиться. Удастся ли при этом защитить купцов – большой вопрос. А впередсмотрящего все равно надо будет хорошенько выпороть. Наверняка свою похабную морду прятал от встречного ветра, вот и прозевал приближение врагов. Нет, не выпороть, а казнить негодяя! Если уцелеем оба».

От души прокляв гяуров, не иначе как с помощью морского шайтана измысливших очередную пакость против правоверных, капитан приказал сигналить на другие суда, чтоб подтянулись. Собственная его кадирга ожидаемо сбавила ход, проклятые гяуры на гребной палубе также услышали вопль впередсмотрящего и бросили греблю. Оставалось надеяться, что на других кораблях неверные еще не знают о предстоящем бое. Но взгляд, кинутый на суда, идущие следом, разочаровал. И на других кораблях возникли схожие проблемы.

Ветер стал разворачивать корабль, надежда встретить их залпом орудий с бака растаяла, как дым над кальяном. Купеческим судам оставалось надеяться ТОЛЬКО на милость Аллаха. У отдельного купца не было и призрачных шансов уйти или отбиться. Их командам можно было разве что молиться и рассчитывать на преимущество каторг в артиллерии.

Однако, как известно, Аллах бывает не только милосердным, но и беспощадным. Бой с самого начала пошел по планам казачьего предводителя. Перестроиться турки не успели, хотя струги, шедшие впереди, не атаковали турецкий флагман, а проскочили дальше. Возможности проредить их ряды каменной картечью из носовых орудий не получили ни его кадирга, ни другие корабли. Казаки успешно избегли этой опасности, атакуя с флангов, где на османских кораблях ничего крупнокалиберного не было. Только легкие фальконеты и гаковницы. Едва они начали пристрелку, как казаки развернулись и с большой скоростью пошли на сближение, сбивая прицел.

Азиз прикидывал, скольким его кораблям удастся прорваться к Азову, казачьих суденышек было, на его взгляд, недостаточно для уничтожения всего каравана. Но тут казаки преподнесли очередную дьявольскую неожиданность. Выстрелили по османским судам ракетами. Но не обычными своими шутихами, а воистину шайтановыми подарками. Если старые казачьи ракеты неприятно выли, но были не очень опасны, то новые повергли в прострацию весь караван правоверных.

Ракеты, не иначе как полученные казаками из арсеналов самого шайтана прямо из преисподней, испускали несравненно больше, чем старые, черного дыма, но главное, они звучали. И чем еще, как не звуками из ада, эти свист, визг, вой, гул и еще Аллах знает какие звуки, было можно назвать? От них останавливалось сердце, паралич охватывал все члены, неимоверный ужас леденил все тело. Топчи (пушкари) с каторг дали нестройный залп, ни единым ядром не поразив увертливые кораблики. Провинившийся боцман упал на палубу и забился в припадке падучей болезни, хотя никогда до этого на здоровье не жаловался. Несколько матросов и янычар выбросились в море, вопреки строжайшему запрету в Коране на самоубийство. Мочевой пузырь самого Азиза потребовал немедленного опорожнения. С немалым усилием он не допустил такого постыдного непотребства. Но на некоторое время он забыл обо всем, кроме этого ужаса и давления в мочевом пузыре. Кстати, не все струги пошли на абордаж. Часть пристроилась напротив кадирг и калите, и казаки с этих стругов начали выбивать всех начальственных или быстро приходящих в себя людей. Делая таким образом проблематичной даже попытку сопротивления.

Капитанами боевых кадирг в османском флоте большей частью становились храбрые люди. Даже после звуковой обработки, вгоняющей в состояние паники или ступора ВСЕХ, Карачун очнулся довольно скоро. Но недостаточно быстро, чтоб предотвратить захват своего корабля.

Когда Азиз смог оглядеться, он увидел, что на палубу его корабля лезут шайтановы дети. Нет, это не иносказательное определение казаков. Кадиргу захватывали существа, лишь отдаленно напоминающие людей. Похожими на человечьи у них были только руки. Тела прикрывали панцири, наподобие рачьих, с горбами на спине, головы были вдвое длиннее человечьих, с огромными змеиными глазами на макушке, ноги смотрелись как более толстые и других пропорций. Передвигались по палубе, впрочем, эти шайтаны весьма ловко и привычно.

Азиз преодолел оцепенение и выстрелил из пистоля прямо между страшных буркал ближайшего шайтана. Тот только покачнулся и выпалил в ответ, пробив пулей сердце капитана. Кроме него смогли оказать сопротивление всего пятеро. Трое стреляли, что обошлось штурмующим в одного раненого, двое янычар бросились на выходцев из ада с ятаганами и погибли от пальбы из пистолей. Казакам и ранее случалось захватывать вражеские суда, но с такими мизерными потерями – никогда.

Задумка Аркадия дала прекрасные результаты. Люди XVII века действительно оказались подвержены суевериям в еще большей степени, чем в веке XXI. Настолько, что не прошли фактически боевого испытания деревянные полукирасы чертячьего спецназа. Попыток прорубить их в этом бою зарегистрировано не было. Удлиненные вдвое «головы» с огромными «змеиными» глазами провоцировали стрелять именно между глаз. Где ничего не было – смотрели казаки через утрированно огромные пасти. Горбы сзади были надутыми кожаными бурдюками, гарантировавшими дополнительную плавучесть в случае падения в воду. Все было покрашено яркой краской. В связи с дефицитом разной на разных стругах. Пугаться их турки пугались, но у тех, кто успевал очухаться, возможности подобраться к казаку на расстояние удара ятаганом не было. Их расстреливали.

Маскарад был на уровне детсадовских утренников, будь у янычар хоть немного времени, они легко во всем бы разобрались. Но времени-то после залпа ракет у них не было.

Права оказалась Лена Горелик и в отношении испачканных штанов. Звуковая атака – штука страшная, действующая на всех, вне зависимости от личной храбрости. У казаков быстро возникла традиция идти на дело с пустым кишечником и сливать перед запуском ракет. Аркадию же пришлось провести серьезное внушение Срачкоробу, чтоб он прекратил эксперименты с новыми трубками на ракетах. Он вспомнил статью в «Технике – молодежи» о трубках, способных убивать инфразвуком. А слушали ракеты первыми в любом случае те, кто их запускал. Вроде бы до инфразвукового спектра вой не опускался,[28] но чем черт не шутит, когда Бог спит? Увы, попаданец настолько забыл школьный курс физики, что не вспомнил, какую длину должны иметь трубы, издающие просто басовые звуки, не говоря уже о инфразвуке.

Очистить Азовское море от вражеских судов, блокировать Азов с моря удалось практически без потерь. Более того, после обработки характерниками большинство освобожденных каторжников вызвались участвовать в штурме Азова. К людоловам и работорговцам у них накопились некоторые претензии. Зато отомстить они могли полной мерой, пусть и не тем негодяям конкретно, которые украли у них свободу.

Дурные вести летят на крыльях…

Монастырский городок,

15 цветеня 7146 года от С.м. (25 апреля 1637 года от Р.Х.)

Вести из Сечи раньше пришли в войско, выступившее в поход между Монастырским городком и Азовом, хоть первый был на 50 верст ближе к Сечи. Гонец сообщил о скоротечной, но очень мучительной смерти кошевого гетмана Бута (Павлюка). По единодушному мнению всех видевших эту смерть и знавших гетмана, она была вызвана ядом. Крепкий, еще не старый мужчина, Павлюк до рокового дня ничем не болел. Учитывая, что кончина кошевого атамана случилась как раз в момент подготовки восстания против польских панов и проводимого ими окатоличевания Малой Руси, легко было догадаться, кто совершил это страшное преступление.

Второй гонец на следующий день порадовал старшину и войско вестью, что вместо умершего новым кошевым избран Богдан-Зиновий Хмельницкий, еще недавно посещавший дружественный Сечи Дон. В ответ на требования запорожцев идти мстить проклятым отравителям-иезуитам он с помощью других уважаемых атаманов и полковников уговорил казаков не делать этого.

Мол, гетмана отравил кто-то из своих, чужих-то к нему и на пушечный выстрел не подпускали. Значит, не раскрыв предателя, запорожское войско все время будет находиться под опасностью нового предательства. Да и старшина получила верное известие, что Конецпольский уже подготовил большое войско для войны с казаками. Выступить против поляков сейчас означало заведомо обречь себя на поражение.

Голота таким поворотом дела была крайне недовольна. У Хмельницкого возникли бы серьезнейшие проблемы прямо сразу после избрания, если бы он не призвал всех желающих идти грабить приморские города Турции, которым султан оказать помощь не может, потому как застрял в Персии.

«Пограбить? Всегда готовы!» – вот как можно охарактеризовать неизменное настроение этой части запорожского общества. Деньги у них не задерживались никогда, главным их принципом было: «Награбь и пропей побыстрее!». Предложение Хмельницкого они встретили с одобрением. Было и немало казаков, не желавших размениваться на банальный грабеж, а жаждавших отомстить проклятым ляхам и защитить веру отцовскую. С ними активно работали и вернувшиеся в Сечь характерники, умеющие уговаривать куренные, полковники и сотники. Большую часть уговорить удалось.

Несколько сот запорожцев, к сожалению, никакими аргументами пронять было невозможно. Они, осознав, что большинство действительно отправится на юг, ушли с Сечи на Левобережье. Там одно за другим вспыхивали восстания крестьян, доведенных до отчаяния панами, кстати, в большинстве совсем не польскими, а своего корня, евреями-арендаторами, католическим и униатским клиром.

Послали агитаторов-лирников и по селам, призывать уходить на юг, где теперь для них есть землица, недоступная панам. Но хлопы опыта преодоления застав не имели, так что в южные запорожские паланки в первые месяцы добрались всего несколько тысяч человек. Слабо поддержанные запорожцами бунтовщики были выловлены и казнены уже к осени, много быстрее, чем в реальной истории. Каратели лютовали на всем Левобережье Днепра, измываясь над беззащитными селянами.

Когда Аркадий, предложивший такой финт ушами, узнал подробности издевательств, у него впервые в жизни заболело сердце. До этого не беспокоившее его никогда. Умом он понимал, что в это время у казаков еще не было сил быстро сломать панскую Польшу, а война на истощение для казаков была гарантированно проигрышна. Но эта политическая интрига оставила на его сердце рубец. Впрочем, это было позже, а пока он двигался, то пешком, то в телеге, на Азов вместе с войском.

Ехал в статусе военно-технического советника. То есть так это никто не формулировал, но задания, выставленные ему советом атаманов, вполне вписывались в такое определение. На разборе первого морского похода, в котором он участвовал, Аркадий растекся мыслью по древу о важности своевременного применения оружия, поставив примером слишком ранний запуск ракет против последней каторги и утопление из-за этого одного из стругов с большими потерями для казаков в людях.

Атаманы выслушали его внимательно, согласились с ним, но выводы сделали неожиданные. Ему и Васюринскому запретили участвовать в боях, кроме защиты собственной жизни. Как на море, так и на суше. Никаких морских походов, штурмов вражеских городов и рейдов по тылам противника.

Аркадий так и не понял, чья это была инициатива, но точно не Васюринского. Бедолага выслушал этот запрет как смертный приговор. Нет, куда менее спокойно, чем приговор к любому виду казни, Аркадий в этом не сомневался. Знаменитый куренной кричал, можно сказать, орал, возмущался, требовал немедленной отмены, грозился наплевать (и не только) на все приказы ему, казаку, сидеть в тылу. А какие он при этом взгляды на попаданца бросал… вспомнить страшно. Потом начал жаловаться на судьбинушку и, как наверняка будет со стыдом вспоминать потом, умолял атаманов отменить это постановление. Но атаманы были непреклонны.

– Ваши жизни слишком важны, чтобы ими рисковать! – сказал, как приговорил, Татаринов.

– Ну ладно попаданец хренов, а я-то при чем?! – продолжал кипятиться Иван.

– При том, что ты уже наловчился помогать ему вспоминать важные для нас вещи. Получится ли это у кого другого, Бог весть. Посему постановление для тебя обязательно. И чтоб ты не вздумал баловаться, приняли мы это постановление по просьбе большинства характерников. Это именно они так решили, ну а мы поддержали. Храбрецов у нас и без вас хватает, а других таких людей нет и не предвидится. Понял?

Совсем расстроившийся Иван, как показалось Аркадию, ничего не понял, переживая утрату возможности участвовать в боях. По наблюдениям попаданца, Васюринский был адреналиновым наркоманом и, в придачу, действительно считал своими правом и обязанностью вести казаков своего куреня в бой. Сам Аркадий своей несостоявшейся славы героя не жалел. Наоборот, обрадовался пониманию атаманами важности содержащихся в его собственной голове знаний.

Благо и финансовой необходимости ходить в набеги у него уже не было. Срачкороб наладил выпуск своих изделий, честно выплачивая попаданцу его долю за каждую проданную единицу. Учитывая огромную их популярность и высокую стоимость, только на доход от них Аркадий мог бы жить вполне безбедно. А ведь ему еще перепадало кое-что и от производителей деревянных полукирас. Впереди маячили куда более солидные прибыли от рудников, копей и других изобретений, которые он намеревался вводить в жизнь. Тяги к личному участию в убийствах и грабежах у него не было.

Города крепки не стенами

Азак,

3 зуль-хиджжа 1046 года хиджры. (28 апреля 1637 года от Р.Х.)

Тревожно было в Азаке. Не только в халупках городской бедноты, традиционно склонной к панике, но и в домах почтенных торговцев живым товаром, привычным к разнообразным напастям. Это-то было естественно, да и страх был там умеренный. Люди верили в несокрушимую мощь армии повелителя правоверных, знали, что гарнизон недавно увеличен в два раза, стены укреплены, запасы пополнены. Делегация самых уважаемых горожан и купцов из Стамбула, все сплошь – работорговцы, даже набралась наглости требовать от городских паши и сердара немедленных действий по разгону казаков. У них, видите ли, вся торговля стала, нет возможности выполнить заказы, в том числе из дворца султана.

С каким бы удовольствием сердар Ибрагим-бек отдал их дома и дворы на разграбление своим воинам! Но многие из пришедших действительно поставляли товар великому визирю или даже во дворец повелителя. Приходилось извиняться, убеждать в опасности выхода войск в поле, заверять, что как только татары в большом числе явятся на помощь, казаков разгромят и отдадут всех уцелевших высокоуважаемым торговцам (чтоб вам лопнуть от жадности!).

Достопочтенные торговцы могли себе позволить забыть об итогах первой вылазки, а сердар не имел права это делать. Уж очень печально все тогда обернулось для воинов Османской империи. Вспоминать то ночное сражение сердар не любил, но оно само вспоминалось.

Глубокой ночью в бесшумно отворившиеся ворота плотной колонной выбежали 800 воинов, секбанов[29] и азапов и, разделившись надвое, отправились к ближайшим местам землекопных работ. Организуя эту вылазку, сердар рассчитывал, что роющие свои окопы казаки будут вооружены только лопатами, в худшем случае саблями. Но воины пророка практически одновременно наткнулись на засады. Их в упор, чему и ночная темень не мешала, стали расстреливать картечью. Начавших отступление правоверных у места выхода из города ожидала еще одна засада, стрелявшая не менее убойно. Отступление превратилось в паническое бегство, большинство сраженных и раненых имели раны в спину.

Расстреливаемые османы, давя друг друга, пытались протиснуться через предвратный мост к безопасности, когда казаки врубились в толпу сзади. Сердар, организовывавший вылазку и оставшийся ждать ее результатов, скомандовал закрыть ворота, обрекая всех не успевших вернуться на смерть. Нескольких, впрочем, подняли на веревках на стену их товарищи вдалеке от схватки. Но, не отдай Ибрагим-бек тогда такого приказа, казаки ворвались бы в город на плечах отступавших. На все воля Аллаха, только он отмеривает длину жизни для всех людей.

Вылазку, естественно, объявили великой победой. Потери врага исчислили в тысячи. Проведенная с вернувшимися воинами воспитательная работа дала результаты. Они сами предпочли числиться победителями, сразившими каждый не менее десятка врагов. Панических слухов тогда избежать удалось, но воины в крепости все отчетливее стали понимать сложность положения осажденного города.

Не добавляла оптимизма морская блокада, в которую, вероятно, попал Азак. Ни одного прибывшего из метрополии судна за две недели. Других причин, как перехват их казаками в море, сердар не видел. Если вспомнить, что крымский хан Инайет-Гирей в последнее время игнорирует приказы из Стамбула и приход его войск на помощь весьма сомнителен, то складывалась совсем печальная картина. Оставалось полагаться на милость Аллаха, потому как никто другой помогать осажденному городу не спешил.

Поэтому тревога прочно поселилась в сердцах главных защитников Азака и его руководителей. Невиданные, да и неслыханные никем змеистые окопы с трех сторон подобрались к городским укреплениям. То есть в любой момент казаки, как шайтаны из коробки, могли выскочить из земли прямо возле рва. Которые в местах подхода этих иблисовых измышлений уже не были серьезным препятствием. В последние две ночи пленные османы, умолявшие не стрелять в них, завалили их вязанками мокрого, обмазанного глиной хвороста. Защитники города, естественно, стреляли, бросали горшки с порохом, сами то и дело поражаемые выстрелами казаков. Рвы же забрасывались частично из подземных подкопов, потому под выстрелы попадали только мусульмане. Многих из них удалось убить, но казакам от этого было не холодно и не жарко. Последним препятствием для них оставались стены и храбрость их защитников, готовых отдать жизнь в борьбе с неверными.

Христиан в городе хотели видеть? Извините, что без цепей

20 цветеня 7146 года от С.М. (30 апреля 1637 года от Р.Х.)

Предупрежденные о неэффективности штурма на хапок казаки и не пытались его делать. Атаманом в походе на Азов, как и в реале, был Михаил Татаринов, умный и опытный военачальник, умевший слушать и делать выводы из услышанного. Вместо этого взялись всерьез за осадные работы. Сэкономили время на работах по возведению оборонительных сооружений от внешней угрозы. Благодаря Аркадию точно знали, что во время осады никакой серьезной помощи Азову никто оказать не может.

Особые усилия потратили на «змееобразные», точнее, «ломаной линии», окопы, вплотную подходящие к оборонительным рвам. По ним можно было подобраться, не подставляясь под выстрелы, прямо к крепости. В предполагаемых местах штурма удалось, к сожалению не полностью, засыпать рвы. Стоило это жизни нескольким десяткам пленников, расстрелянных со стен. Нетрудно было догадаться, что турки сосредоточат там большую часть защитников. Но им приготовили сюрприз. Да и начать штурм, по предложению того же Аркадия, собирались совсем в другом месте. По поводу чего у него опять возник серьезный спор с Васюринским и поддержавшими его несколькими донскими атаманами. Воинская честь тогда была куда более распространенным и обширным понятием, чем сейчас. Но победила, как всегда, целесообразность.

Сказать, что Иван пребывал в плохом настроении, это сильно смягчить реальную ситуацию. Скорее, он пребывал в состоянии бессильного бешенства. Бешенства потому, что ему, старому казаку, уважаемому кошевому, знаменитому и среди сплошь не трусливых казаков воину, запретили участвовать в бою. Совсем. То есть разрешили (вы можете представить: ему, так уж и быть, разрешили, если что, защищать этого чертова вылупка Аркадия), но в исключительных и строго оговоренных случаях. Защищать же попаданца, пока, по крайней мере, было не от кого. Он как раз, устроивший эту пакость, в бой не рвался. Собственно, именно его и поначалу подозревал Иван в организации этого непотребства. Правда, на совете характерников, в который его по непонятным причинам взяли (какой он, к бесу, характерник?), и совете атаманов, где были приняты решения о запрете Ивану Васюринскому рисковать своей жизнью, Аркадий не выступал. Обоснование: «В связи с особенно большой ценностью для всего русского народа». Звучало, конечно, приятно, чего уж там. Но стоит вдуматься в смысл… на клочки кого-то хочется порвать. Сильно хитромудрого. Позже Иван поверил Аркадию, что он ни при чем, но истинного виновника ему обнаружить так и не удалось.

Бессильной же его злость была потому, что он и сам понимал невероятную, уже начавшую проявляться ценность попаданца. Что начисто исключало месть. Пожалуй, его действительно надо было беречь как зеницу ока. Никто ведь не знает и тысячной доли того, что хранится в его голове.

«Но я-то, Господи Боже, при чем?!»

Еще в его настроении, порой беря верх над всем остальным, присутствовала обида. Обида не столько на подлого попаданца – что с него возьмешь, – сколько на весь белый свет. Правда, в отличие от некоторых, у него при таких приступах возникало желание не вешаться, а кого-нибудь удавить. Медленно-медленно, высказывая ему все, что о нем думает.

С постановлениями советов, что характерников, что атаманов, шутить не приходилось. Сказали «не смей рисковать» – приходилось выполнять. Хотя все последние десятилетия провел на грани жизни и смерти, перестраиваться под старость было очень тяжело.

«И в монастырь ведь не уйдешь теперь. Не до молитв, если делом можно родину от страшных бед спасти. Так что о надежде отмолить собственные грехи в монастырской келье придется забыть. Помолиться же за грешные души других найдется кому».

Будучи не в силах заняться привычным и любимым делом, Иван проявлял воистину бешеную активность по организации осады Азова. В немалой степени его стараниями змеевидные окопы из безопасного далека быстро протянулись под самые стены крепости. Между понуканием землекопов он же обучал штурмовиков, как, ухмыляясь, назвал их попаданец, бросать гранаты. Необычной формы горшки с порохом, плотно оплетенные лозой, действительно оказалось метать куда удобнее, чем обычные, кухонные. Да и осколков они давали много больше. Иван убедился в этом на демонстрации нового оружия атаманам и старшине.

Иван для успокоения потискал ручку дробовика, торчавшую из его правой шароварной кобуры. Тактреба смог вместо приклада приделать к дробовику удобную ручку по рисунку Аркадия. Получилось подобие пистоля, только более ухватистое. Прикосновение к этой игрушке его успокаивало, хотя иначе, чем для стрельбы по воробьям или чучелам, использовать ее он не мог.

«Ничего, доброе оружие под рукой всегда может пригодиться. Авось отменят советы запрет мне на участие в боях. А то, словно жид пархатый, должен ломать голову, где бы денег достать, кого б ограбить. А ведь прав тот французишка, о котором Аркадий рассказывал, что для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще деньги. На одной храбрости далеко не уедешь».

Раз уж ему нельзя было воевать, то на Васюринского свалили еще и присмотр за финансированием оружейных проектов Аркадия. Оплата той же работы горшечников обошлась в немалую копеечку. Деньги, полученные от ограбления турецкого посольства, уже заканчивались, расходы же росли и росли. Совсем не копейки стоило производство медных трубок для ракет. Васюринский невольно передернул плечами, вспомнив это дьявольское изобретение.

«Благодарю тебя, Господи, что дал силы удержаться, сохранить шаровары сухими! Жуть запредельная эти свистелки, ничем, кроме звуков, не опасные. А попаданец хренов грозится сделать ракеты, поджигающие негасимые пожары, за земляным маслом к гребенцам уже послали. В будущем еще и разрушающие любые стены с одного раза обещает. И ведь не врет, поганец. К чему же мы придем? И сохранится ли честь и доблесть казачья, если врага только издали, не рискуя сами, поражать будем?»

Вопреки самым энергичным протестам Ивана, штурм начался со спектакля. Не сумев ему помешать, он принципиально устроился в это утро на осадных позициях севернее Азова, чтоб глаза этого стыдного (с его точки зрения) действа не видели. Но не слышать пушечной и ружейной пальбы, поднятой сначала в море, потом на реке, не мог. Морщась, вздыхая, бормоча себе под нос что-то явно осудительное, он командовал последними приготовлениями к штурму с северной стороны.

* * *

Когда Аркадий начал агитировать штурмовать Азов с речной стороны, на него посмотрели, как на несмышленыша. Стены были здесь самые высокие, что-то около 20 метров, пушек на них стояло больше всего. Учитывая, что подкоп там был невозможен, и турки, и казаки считали штурм там невозможным. Аркадий предложил перехитрить врага. Разыграть перед его глазами спектакль, вынудив самим открыть речные ворота. После долгих, местами скандальных, споров его предложение было принято.

* * *

Рано утром со стороны моря до крепости дошла и была услышана далекая канонада, постепенно усиливающаяся и приближающаяся. Немного времени спустя с самой южной башни рассмотрели ведущие с казачьими стругами бой кадирги. Конечно же, османские, чьи же еще? Где-то через час бой, причем куда более подробно, стало можно рассмотреть и с южной стены. И увиденное сменило радость в их сердцах на тревогу. Такая долгожданная помощь никак не могла пробиться сквозь заслон казачьих суденышек. Нет, кадирги двигались к Азову, но их становилось все меньше и меньше. То и дело казакам удавалось ворваться на палубу очередного османского корабля, и, после ожесточенного боя, конечно, они ее захватывали. К крепости смогли прорваться всего три кадирги.

На шедшую сзади казаки таки смогли вломиться уже в пределах достижимости самых дальнобойных пушек. Но как стрелять туда, где братья по вере бьются с лютыми врагами? Пушкари и не стреляли, стискивая от бессилия кулаки. Османские воины на атакованной кадирге не сдавались, несмотря на безнадежность положения. Это дало возможность двум другим кораблям оторваться от погони и приткнуться к берегу у самых речных ворот. Видя, что казаки все еще не могут сломить сопротивления героев с третьей кадирги, сердар Ибрагим-бек приказал приоткрыть ворота, пустить сумевших прорваться к Азову янычар и матросов в крепость. Они наверняка несли важные вести, да и в случае вражеского штурма полторы сотни воинов на стенах лишними не будут.

Придумать себе что-то типа «У меня было предчувствие, что это не настоящие мусульмане» сердар не успел. Погиб одним из первых, так как вышел прибывших встречать. В доверчиво открытые ворота ворвались не экипажи османских каторг, а одетые в трофейную одежду казаки. Тюркские вопли: «Быстрее открывайте! Вы хотите, чтоб нас перерезали на ваших глазах?» принадлежали либо казакам турецкого происхождения – их в войсках, что запорожском, что донском, было много, либо страдальцам, в свое время имевшим сомнительное удовольствие быть гребцами на каторгах.

Начало схватки в воротах послужило сигналом для общего штурма крепости. С опустевших вроде бы каторг, покинутых перед этим, на Азов над стенами выпустили несколько запугивающих ракет. Казаков, попавших в штурмовую команду, специально приучали к их звуку, выпустив над их головами по ракете несколько раз. И все равно они признались, что предпочли бы обойтись без такой поддержки. А на не ожидавших привета из ада осман звуковой удар произвел страшное действие. Часть попрыгала со стен, не разбирая, внутрь крепости или наружу они прыгают. Впрочем, учитывая высоту стен, разбирать не было смысла. Несколько человек умерли от инфарктов и инсультов. Многие потеряли сознание, другие впали в состояние прострации, перестав на какое-то время замечать происходящее вокруг. Это дало возможность ворвавшимся казакам перебить всех, кто был возле ворот, включая руководителя обороны сердара Ибрагим-бека.

Тем временем с каторг подбежали еще восемь сотен человек, выполнявших роль каторжников-рабов. Естественно, никто их не приковывал к скамьям, и они были вооружены. Это был штурмовой отряд из серьезно проштрафившихся казаков и добровольцев. Они, в соответствии с планом, рванули вглубь крепости, создавая побольше шума и убивая всех подряд. В основном, прямо скажем, мирных жителей. Учитывая специфику занятий этих самых мирных жителей, казаки не собирались оставлять в живых никого из них, кроме маленьких мальчиков для казацких школ (институт янычарства наоборот). Еще имели шанс остаться в живых красивые женщины, если попадали в руки заинтересованных в них мужчин. Естественно, никто не собирался наносить вред жившим в Азове христианам, как грекам, так и содержавшимся там пленниками русским.

Именно эти безобразничавшие в крепости люди и привлекли внимание командира резерва. Не став ждать начальственных указаний, ага Али Бесстрашный бросил своих людей против зверствовавших врагов и перебил немалое их число. Правда, потеряв при этом большую часть своего отряда. Единственное не попавшее под действие звукового удара, а потому сохранившее боеспособность подразделение, на четверть состоявшее из янычар, надолго застряло, вычищая квартал богачей от бесчинствовавших там захватчиков. Фактически на все это время устранившись от реальной защиты крепости.

С приречной стороны казаки встретили сопротивление только в двух угловых башнях, гарнизоны которых подверглись меньшему влиянию звука и имели больше времени, чтобы прийти в себя. При штурме башен особую эффективность продемонстрировали гранаты. В помещении, в котором взорвалась граната, сопротивляться было некому. Даже оставшиеся в живых получали тяжелейшую контузию и легко добивались ворвавшимися туда казаками. Хорошо показали себя и дробовики, поражавшие в тесноте лестниц и коридоров порой по несколько человек сразу.

Не было серьезных проблем у штурмующих и со стороны суши. Османы, конечно, приготовились как могли к выскакиванию врагов из подведенных почти до самых городских укреплений окопов. Нацелили на них пушки с картечью, сосредоточили большие резервы янычар и ополчения. Но держать людей на лишенных защитных зубцов стенах казаки отучили оборонявшихся еще в первые дни осады. Все выходившие на них немедленно становились мишенями для стрелков из винтовок, занявших позиции в окопах далеко вне досягаемости для стрелков-янычар. Янычарки, относительно дальнобойные для гладкостволок, на таком расстоянии с винтовками соревноваться не могли. Когда потери среди ополченцев и топчи (пушкарей) превысили сотню человек, их спрятали в башни и к подножию городских укреплений, что существенно ограничило обороноспособность города.

Однако звуковая атака для приготовившихся и ждавших команды османов оказалась полной и фатальной неожиданностью. Жуткий вой, пусть на недолгое время, лишил возможности сопротивляться почти всех защитников, стоявших у выхода на стены и спрятавшихся за ними. Нашлось лишь несколько особо храбрых или сильных людей, которые смогли выскочить к пушкам, расположенным вне башен, и стрелять по выбегающим из окопов казакам. Их походя пристрелили специально выделенные для такого случая снайперы, рассыпавшиеся вдоль стен. Стрелков же из башен для отражения штурма было заведомо недостаточно, хотя их пули и картечь скосили немало атакующих. Прежде чем лезть на стену, казаки перебрасывали через нее гранаты, еще более облегчая себе жизнь. Именно за ними находились ближайшие резервы. Гранаты взорвались прямо среди них или над головами, произведя страшную прополку в их рядах. Спускавшимся казакам оставалось добить, можно сказать, из милосердия, всех не убитых гранатами. Ошарашенные ультразвуком, оглушенные, контуженные взрывами гранат ополченцы и янычары не смогли оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления.

Всего при штурме стен казаки потеряли несколько десятков человек, в основном в башнях, где ультразвук оказался неэффективным. А гарнизон и городское ополчение при этом потеряли около 80 процентов защитников. Большей частью не успевших сделать по врагам ни одного выстрела. Что приятно, город попал в руки казаков, в отличие от реала, неповрежденным, с целыми стенами и башнями. Правда, стенами без зубцов. Позже стоило городские укрепления существенно осовременить.

Не связанный постановлениями важных советов Срачкороб принял в штурме самое непосредственное участие. Он возглавил сотню казаков, под его влиянием перевооружившихся дробовиками, целенаправленно двинувшуюся на арсенал крепости. Не приходилось сомневаться, что среди защитников Азова может найтись храбрец, готовый бросить горящий факел в бочку с порохом. Юхим вознамерился предотвратить взрыв арсенала с разрушением цитадели.

Для облегчения проникновения в центр города его отряд оделся в трофейную турецкую одежду, таковой у запорожцев было много. Благодаря вовлеченности резерва янычар в бой с штурмовым отрядом, ворвавшимся в речные ворота, сотня Срачкороба стремительно, без боев, дошла до арсенала, легко – многие в сотне свободно говорили по-турецки – ликвидировала стражу и ворвалась в здание.

Численное преимущество, неожиданность, несравненно лучшая организация позволили казакам быстро блокировать подходы к пороховому погребу, убив стражей у его двери. Опомнились турки слишком поздно. Прежде чем в здании перебили всех защитников – бежать или сдаваться никто из них не собирался, они смогли только нанести отряду Срачкороба незначительные потери. Стрелять янычары умели. Своим умением рубиться они в этот раз воспользоваться не смогли. Казаки расстреливали всех замеченных турок, не попуская их на расстояние удара ятаганом.

Потеряв большую часть своего отряда в уличных боях, Али Бесстрашный сумел прорваться с десятком своих янычар к арсеналу. Он намеревался уйти с этого света с максимальным эффектом, с как можно большим числом врагов. То, что арсенал давно уже захвачен врагами, он и подумать не мог. Всех их, как в тире, без потерь со своей стороны, уничтожили казаки Срачкороба.

К сожалению для казаков, запас пугающих ракет закончился быстро, да и куда ими стрелять, если со всех сторон уже свои? Добивать отряд того самого аги, увлекшегося уничтожением штурмовиков, пришлось в честном бою, так любезном сердцу Васюринского. Янычары смогли взять за свои жизни достойную плату. Несмотря на применение гранат и дробовиков, потери в этом бою были один к одному. Так что общие потери при взятии Азова казацким войском составили почти 400 человек убитыми и умершими от ран. Еще сотни три получили раны, излеченные позже.

Аркадий наблюдал за последним этапом боя за город с одной из башен приречной стороны. Ему разрешили туда подняться, когда полностью зачистили стены и башни. Зрелище со стороны было невпечатляющее. В конце XX и начале XXI веков научились убивать людей куда более эффектно и эффективно. Однако лезть в гущу сражения ему и не хотелось. В отличие от адреналинового наркомана Васюринского, страдавшего из-за отлучения от передовой, попаданец был уверен, что рисковать собственной шкурой им придется еще не один раз. И совсем не убежден, что удастся уцелеть достаточное время для серьезных изменений в истории. Все только начиналось.

Путем реформ

Азов,

конец цветеня 7146 года от С.М. (начало мая 1637 года от Р.Х.)

Не бравшие в рот ни капли спиртного несколько недель, свою победу казаки отметили весело и бурно. Со стрельбой в воздух и по чайкам и воронам, с песнями и танцами. Вот здесь казачий табор обычному наемническому лагерю тех лет проигрывал сильно. В нем не было женщин. Причем не только в запорожском, но и в донском. Более того, увлекшись подавлением сопротивления последних янычар и местных ополченцев, казаки под горячую руку вырезали и подавляющее большинство представительниц прекрасного пола. Теоретически, по казачьим законам, они были должны быть зарезанными или заколотыми без предварительного изнасилования, но ручаться за исполнение этого пункта именно тогда я бы не стал. Очень уж ненавидели донские казаки жителей Азова.

Освобожденные в городе христианки по мере сил пытались скрасить досуг храбрых воинов, но их было слишком мало, чтобы сделать это для всех. Кстати, шастая по казачьему лагерю, они не так уж сильно рисковали. За изнасилование, что у запорожцев, что у донцов, наказание было быстрым и беспощадным.

А потом, прямо возле Азова, состоялся большой круг Всевеликого войска Донского. И на нем были приняты несколько судьбоносных решений.

Первое. Послать специальную станицу в Москву, к царю-батюшке, о великой победе православного оружия. Просить его о милостивом разрешении торговать московским людишкам с Доном, беспошлинно завозить туда товар разный. Присылать казакам свинец, зелье, зерно, вино, а уж казаки службу свою охранять Россию исполнят. Во главе станицы поставить Потапа Петрова.

Второе. Разрешено было земледелие на юге владений Всевеликого войска Донского. Возражений было немало, запрет на земледелие был одной из основ донского общества. Здорово помогли проведению этого решения запорожцы, у которых на землепашество никаких запретов не было. Поспособствовал и голод, пережитый этой зимой.

Третье. Атаман Татаринов выступил с большой обидой, жалуясь, что когда он заставлял казаков рыть многочисленные траншеи к стенам крепости, то многие не просто ворчали, жалуясь на утеснение тяжелой холопьей работой, но и требовали его смещения. А траншеи-то спасли множество казачьих жизней. Причем для убедительности он назвал нескольких попавшихся на глаза казаков из числа не желавших перетруждаться перед боем. И названные, и другие горлохваты заметно смутились.

Предложил же Татаринов, что атаманы и есаулы должны держать ответ по истечении своих полномочий. Если, конечно, с врагами православного люда не знаются, таких-то негодяев, уличенных в предательстве, казнить можно сразу после суда казачьего. Сытые и пьяные казаки поддались, хотя тоже не без сопротивления, такому давлению и проголосовали за. Кое-кто из самых неуступчивых не решился второй раз подряд противоречить атаману.

Четвертое. Поддержали они и развитие на Дону ремесел и торговли. Ходить босиком и в обносках всем надоело. Да и налоги, которые предстояло платить торговцам и ремесленникам в казну войска, лишними не были.

Пятое. Очень бурные дебаты и немалое сопротивление вызвало предложение об отчислении в общак трети от общей добычи и всех налогов с землепашцев и ремесленников с торговцами. Налоги – бог с ними, их казаки воспринимали достаточно абстрактно. Но здоровенный кусок добычи… пусть большинство и жертвовало на церковь и монастыри, но то ж сами. А здесь хотят изымать кровно (или кровью?) нажитое. Караул, грабят!

После двух часов крика, трех перерывов из-за мордобоя долю снизили до десятой части и тут же учредили Совет смотрящих, в который избрали самых умных и честных казаков. Во избежание разграбления награбленного. Общак и раньше существовал, но теперь ему предстояло вырасти очень существенно.

Шестое. Совершенно спокойно проголосовали за постоянный представительский совет. Иноземным словом «парламент» людей пугать не стали. Естественно, в него, как-то так получилось, попала почти сплошь старшина. Впрочем, и в реале все делалось с ее подачи.

Не стали поднимать вопрос и о союзе казачьих войск. Собственно, он в зародыше существовал, но конкретика пока не вытанцовывалась. Запорожское войско, самое многочисленное, было в раздрае, терекское и гребенское не набрали массы. Аркадий, так получилось, свой и для запорожцев, и для донцов, на форсировании решения этой проблемы не настаивал. Всему свое время.

Седьмое. Зато предложение о строительстве морского флота с большими пушками приняли на ура. В самом прямом смысле слова. И кричали «Ура!» и «Слава!», и в воздух опять из пистолей палили. Хотелось, ох хотелось казакам стать повелителями морей. Не бегать от паршивых турецких каторг, а топить их там, где встретишь. И на расходы они были (ради такого-то дела!) готовы идти самые радикальные и существенные. Вплоть до снятия последней нательной рубашки. У турок потом новую отобрать можно.

Восьмое. Утвердили решение совета атаманов о походе на захват Темрюка, Тамани и Суджук-Кале. Азов, конечно, хороший город, но уж очень легко блокировать корабли в нем. Керченский пролив был пока вражеским; пусть и пошире он Дона, но проходить его под жерлами османских пушек – небольшое удовольствие. Ну опять-таки, добыча… она лишней не бывает. Извещение, что на помощь в этом деле идут запорожцы, встретили опять на ура! Если к черкесам вообще отношение было сложное, слишком у многих были там родственные или дружеские связи, то к Темрюку, Тамани и Суджук-Кале особых симпатий у донцов быть не могло. Работорговлю, центрами которой были эти города, казаки ненавидели всеми фибрами своей души. Хотя и вовсю ею сами занимались.

Девятое. Легко подтвердили казаки атаманское решение не трогать пока Крым. Раз пошла уже у татар с османами вражда, пусть подольше друг другу кровь попускают, меньше казацкой проливать придется. Правда, звучали в толпе и сожаления о том, что следующий удар по Черкесии, а не по Крыму.

Далеко не все были нововведениями довольны. Многие, очень многие сокрушались по старине, по древним, извечным законам. Но выступать против решения круга – затея опасная. Недовольные пока притихли. Надолго ли?

Коварство и интриги

Северное Приазовье,

май 1637 года от Р.Х.

Ответ от калмыков о согласии переселиться в Сальские степи пришел уже после взятия Азова. Точнее, они выразили желание занять Прикубанье. Их предводитель, тайша Хо-Орлюк, известил о присылке туда части торгоутских кочевий. Сам он по только ему ведомым причинам предпочел остаться в Заволжье. Первые несколько тысяч кибиток должны были прийти осенью. Гнать скот в выгоревшую незнакомую степь без крайней нужды калмыки не хотели.

Выяснилось, что из-за внутрикалмыцких разборок переговоры прошли не так легко и быстро, как ожидалось. В конце концов победили сторонники одного из младших сыновей Хо-Орлюка, Лаузана. Именно его отец назначил главой калмыков в Сальских степях. Старший сын, Дайчин, предпочел остаться при отце. Казакам, пока по крайней мере, конкретные персоналии предводителей были безразличны. По договору между Всевеликим войском Донским и тайшой торгоутов Хо-Орлюком в случае угрозы откуда бы то ни было он сам со своими воинами должен был прийти на помощь кочевьям сына.

Пришло известие и от крымского хана. Правда, сначала из Запорожья. Хан попросил помощи у запорожцев для взятия нескольких турецких крепостей, сумевших затвориться и отбить наскоки его подданных. Со взятием укреплений у татар после XIII века всегда были проблемы. Запорожцы, по сравнению с татарами, для этого имели более подходящее вооружение и навыки.

Несколько позже пришли вести и непосредственно из Крыма. Там полыхнула новая гражданская война. Инайет-Гирей всерьез воспринял предупреждение об опасности со стороны султанского двора. И он занялся основательной чисткой своего окружения и территории, ему подвластной, от сторонников Турции. Многие из его противников успели сбежать в крепости, контролируемые османами. И было их совсем не мало.

Инайет-Гирей в борьбе с ними оперся на сторонников крымской независимости, которых всегда в Крыму было немало. Естественными сторонниками его стали Ширины, а врагами – Мансуры. Другие татарские роды присоединялись либо к тем, либо к другим. Ему легко удалось изгнать врагов из степей, но на побережье он действовал куда осторожнее. Возглавившего борьбу с ним Джанибек-Гирея поддерживали янычарские гарнизоны и османский флот. Опять взбунтовались только что подавленные без всяких сантиментов буджакские татары. Возглавлявшие последних Кантемиры относились к Мансурам, но в последние десятилетия вели дело к созданию своего государства, пусть и зависимого от осман.

К тому времени два запорожских табора, общей численностью чуть более четырех тысяч человек, вышли на Дон. Но и на помощь татарам нашлось кого послать. Пополнение в этом году, из-за бесчинств карателей Вишневецкого, Потоцкого, Конецпольского и прочей вельможной сволочи, было как никогда большим. Хмельницкий быстро сформировал отряд более чем в пять тысяч человек и двинулся на помощь крымскому хану.

Почти опустевшую Сечь захватил гетман реестровых казаков, назначенный из Варшавы Кононович. Впрочем, ничего ценного он не обнаружил. Хранившиеся там пушки и порох были забраны для довооружения вышедших из Сечи таборов, деньги надежно спрятаны в плавнях. А вскоре последовательный сторонник подчинения Польше во всем обнаружил, что без непокорных Варшаве неслухов его положение не улучшается, а стремительно ухудшается. Конецпольский стал обращаться с ним все более и более нагло и неприкрыто хамски. Это почувствовали и многие из реестровцев. Они сначала потихоньку, потом все громче стали роптать на польские притеснения. Пользуясь случаем, паны и подпанки грабили не только православные монастыри и беззащитных хлопов, но и поместья казацкой, в том числе реестровой, старшины. Взывания к Конецпольскому и самому королю Владиславу помогали как мертвому припарки. Даже если бы они и захотели помочь верной им казацкой старшине (король славился хорошим отношением к казакам), то не смогли бы. Речь Посполитая уверенно погружалась в хаос.

Собираясь отправиться вместе с донским табором на завоевание Темрюка, Аркадий и Иван поприсутствовали на закладке двух судов. Одного усовершенствованного по предложениям Аркадия струга и большого, относительно конечно, торгового судна. С двумя мачтами, палубой, трюмом. Насколько понял попаданец, на передней мачте должен был быть латинский парус, на второй, более высокой, три прямых. Как это называется в европейской классификации, он не знал.

Уставший от монотонной, надоедливой работы по сборке ракет, взбунтовался Срачкороб. Сидеть на одном месте и богатеть потихоньку ему было не скучно даже, а непереносимо тоскливо. Неуемная его натура требовала приключений. Посоветовавшись, попаданец и Васюринский предложили подобрать для сборки кого-нибудь из пленников, освобожденных с каторг. Не все оставшиеся на Дону из них рвались в казаки. Васюринский присмотрелся к нескольким и выбрал для дела Осипа Глухого. Потерявший при набеге татар всю семью, оглохший от побоев на каторге, он, тем не менее, не жаждал проливать кровь, пусть вражескую. Крепкий, основательный мужик был на сборке более уместен, чем Срачкороб. В оплату за труд Осип получал часть Срачкоробовой доли.

К счастью попаданца, Мазила и Крутыхвист покидать нарождающуюся военную промышленность Дона не рвались. Продолжали свой труд на страх врагам.

Разработки угольных копей зависли из-за отсутствия рабочих рук. Казачьи руки так даже в шутку называть не стоило, а неказачье население на Дону присутствовало в мизерных пропорциях. Из-за малочисленности проживавших там людей пришлось совету атаманов постановить об использовании для этого пленных черкесов и турок. До получения приличного выкупа за них или продажи в Россию или Персию. Также на добровольной основе решили привлечь к тяжелым работам переселенцев из Малой Руси. С наличием древесины на землях донцов было уже совсем плохо, так сам Бог велел использовать зимой для отопления горючий камень.

Сомнения

Бахчисарай,

30 зуль-ка’да 1046 года хиджры. (25 мая 1637 года от Р.Х.)

Как человек благородный, потомок Чингисхана, Инайет-Гирей в принесенную весть верить не хотел. Но как правитель, от решений которого зависит судьба слишком многих, не прислушаться к ней не мог. Да и… были, ох были у него подозрения на этот счет. Он подобные сомнения как недостойные гнал из головы, вроде бы совсем изгнал прочь, однако стоило прозвучать тем проклятым словам, и… всплыли они из глубин сознания, оказывается, никуда не изгнанные, а всего лишь поглубже спрятавшиеся.

«И ладно бы речь шла только о моей жизни. Чего стоит воин, боящийся смерти? Но речь шла и о постыдной судьбе подопечных, и печальной участи вверенной его опеке страны, а это уже совсем другое дело».

Что бы там ни думал султан Мурад, Инайет считал себя государем природным и ответственным за судьбу вверенного его попечению народа только перед Аллахом. Хоть и был назначен султаном на этот пост после того, как Мураду стало ясно, что бывший до него крымским ханом Джанибек второй раз в Персию не пойдет. А Мураду там очень нужна была именно татарская легкая конница. Он стал целенаправленно разорять западные провинции державы Сефенидов, а лучше татар это сделать никто не мог. Джанибек обещал, клялся, но находил тысячи причин для невыхода в поход. Султану это надоело, и он назначил гордого и храброго Инайет-Гирея, делившего с ним все трудности похода года,[30] крымским ханом.

Однако, когда Инайет, пообещавший халифу всемерно ускорить выход крымско-татарского войска в Персию, прибыл в Крым, он быстро убедился, что нежелание идти в этот поход – не личные трусость или прихоть Джанибека, а твердое мнение подавляющего большинства мурз, беев и простых воинов. Причем не только крымских, в такие походы ходивших очень редко, но и ногайских. Очень уж страшные и печальные воспоминания остались у всех о походе 26-го года.[31] Из пошедших с Джанибеком десяти тысяч вернулись всего две, большинство – в ужасном состоянии. Очень длинный путь, с неимоверными трудностями и многочисленными врагами, отвратительный климат, выкашивавшие не хуже вражеских стрел болезни. Наконец постоянные поражения от умелых полководцев шаха, несравненно лучше знавших ту землю. Татары беспамятством не страдали и подвергаться таким испытаниям еще раз не желали. Это было на редкость единодушное мнение почти всех жителей ханства.

У проведшего всю жизнь вне Крыма Инайета на родине предков очень быстро сменились приоритеты. Входить в историю своего народа как губитель его армии он не хотел. Свойственное многим Гиреям, выросшим на Родосе или в Черкессии, рыцарство (людоловство тогда во всем мире считалось способом разбогатеть и осуждалось в принципе единицами) у него было выражено особенно ярко, и приказы из Стамбула шли вразрез с его мироощущением и коренными интересами подавляющего большинства жителей полуострова.

Осознав это, он написал невиданное по храбрости письмо советнику султана Яхья-эфенди о несправедливости смещения двух своих предшественников. Ведь и гражданская война в Крыму в 20-х годах XVII века вспыхнула после требования о новом походе в Персию. В этом же письме он заклеймил позором своего личного врага Араслан-оглу Кантемира, главу могущественной группировки Мансуров буджакской орды и силистрийского бейлербея, назвав его прислужником османов и интриганом против Гиреев. Поступок, весьма характерный для феодальной Европы, но самоубийственный в халифате. Впрочем, сам не чуждый рыцарства, на весьма своеобразный манер естественно, Мурад оставил письмо без последствий.

Однако эпистолярным жанром в проявлении непокорства Инайет не ограничился. Вместо похода в Персию он затеял войну с Кантемиром. Именно не усмирение непокорного подданного – как мурза буджакских татар Араслан-оглу обязан был подчиняться крымскому хану, – а полномасштабную, почти на два года, войну. Главной опорой хана стал многочисленный и экономически мощный клан Ширинов. Основой богатств этого клана были торговля и ремесла. Очень вовремя он вспомнил о заключенном одним из предшественников, Мухаммадом, союзе с запорожцами и запросил военной поддержки у Сечи.

Прецедент был. В борьбе с непопулярным после персидского похода Джанибеком и поддерживавшими его османами Мухаммаду III и его калге и брату Шагин-Гирею удалось несколько лет самовластно править в Крыму именно благодаря союзу с запорожцами, совершая при этом даже набеги на османские города. Основываясь на этом договоре,[32] и призвал хан казаков.

Павлюк, копивший силы для противостояния Польше, охотно откликнулся на призыв Инайета. Запорожцы пришли большим табором в несколько тысяч человек. В основном пехотинцы, зато с большим количеством огнестрельного оружия. Однако легкой войнушки не получилось. Кантемир, не будучи идиотом, в поход на Персию также не пошел. Он не хуже Инайета мог представить, что ждет его всадников в таком мероприятии, и губить собственное войско не собирался. Зато он, использовав все ресурсы данного ему в управление вилайета, мощнейшей в Крыму группировки Мансуров, буджакской ногайской орды, собрал большое войско. Да и талант военачальника у него оказался на высоком уровне. Если бы не наличие в армии Инайета – Павлюка большого количества высокопрофессиональной пехоты и легкой артиллерии (мортирок и гаковниц), то крымскому хану пришлось бы туго. Даже при активной поддержке сечевиков одержать победу удалось только после почти двухлетней войны.

Лишившийся своей лучшей легкой конницы – курды, босняки и арабы ее заменяли не всегда удачно, халиф был в ярости. Победа в продолжавшейся всю его жизнь войне с Персией стала для него идеей фикс. Игнорирование вассалами своих прямых обязанностей не могло остаться без реакции метрополии. Паша Кафы прислал крымскому хану письмо с прямыми угрозами. Взбешенный этим Инайет ворвался в город со своей гвардией и приказал казнить пашу и поддержавшего его кадия (судью).[33] Самое смешное, что даже после этого хан надеялся быть понятым в Стамбуле. Ведь его действия были совершенно созвучны его понятиям о чести (что с нашими понятиями они совпадали далеко не во всем, это как раз нормально), да и повелитель в частных беседах во многом с ним соглашался.

Пришедшему человеку хан верил, но поначалу услышанное его возмутило. Хотел было прервать беседу, но немалым усилием воли дослушал все до конца, пообещал обдумать полученную информацию и дать ответ позже. Не думать над полученными сведениями он и не смог бы. Уж очень они жглись… и походили на правду.

Через сутки не спавший ни единого мгновения за это время Инайет был готов повторить вслед за предшественником, ханом Мухаммедом II Жирным: «Я – падишах, господин хутбы и монеты – кто может смещать и назначать меня!» И подкрепить такое заявление самыми решительными антиосманскими действиями. Посылать отряды на помощь Азаку он решил запретить и ногайцам из Причерноморских степей.

Посланник от донских казаков выполнил свою очень хорошо оплаченную работу, настроив и без того оппозиционного Инайета на конфронтацию с османами. Конечно, не будь между ними и так серьезнейших противоречий, ничего бы у него не получилось. Однако недовольство немалой части крымской элиты своим подчиненным положением существовало давно и только нарастало со временем. Это уже не раз прорывалось открытым противостоянием, в котором главными союзниками султанов выступали мурзы и беи ногайцев, крайне заинтересованные в продолжении людоловства, ориентированного на сбыт живого товара на юг, в султанат.

Важнейший союзник халифата на севере стал поворачивать на путь к независимости. Хан не услышал от посланника казаков дальнейших их планов, которые еще больше изменят судьбу его подданных, но тот их и не знал. Эти намерения хранились пока только в головах попаданца и нескольких характерников.

Инайет же стал обдумывать способы захвата городов побережья, которые все, кроме Гезлева (Евпатории), находились под контролем осман, как и запиравшие Крымский перешеек с суши крепости Ор-Капу. Как он ни прикидывал, но без нового призыва запорожцев, умевших брать укрепления куда лучше татар, было не обойтись. Следовало все хорошенько обдумать. Прийти-то казаки придут, но не бесплатно. А ханская казна после тяжелейшей войны пуста, платить им нечем. Значит, надо найти средства, причем немалые.

«Поднять налоги? Так меня мои же сторонники не поймут. Занять? Так кто же мне даст такие деньги? Потрясти еврейских ростовщиков? Обязательно потрясем, но нельзя резать барана, с которого стрижешь золотую шерсть. Они и так на только что закончившуюся войну немало золота выделили, второй военный налог на них слишком большим быть не может. Пожалуй… кроме как у врагов, дополнительно денег взять негде. Пусть Мансуры, затеявшие междоусобицу, и расплачиваются за нее».

Примечания

1

Империя – Священная Римская империя германской нации, других в то время еще не было. Очень странное образование, где императоров выбирали; правда, вот уже сотни лет «выбор» падал на Габсбургов. Столица – Вена.

2

Вам не померещилось, и я не сошел с ума. Римский папа тех лет, Урбан VIII, действительно не скрывал своих симпатий к яростному гонителю католиков Густаву-Адольфу, что не помешало ему шведа предать. Уж очень опасался понтифик дальнейшего усиления Габсбургов.

3

Сикст V имел неосторожность угрожать иезуитам, после чего вдруг скоропостижно умер. Хотя никаких жалоб на здоровье до этого не выказывал. Умному достаточно.

4

Юзбаши – офицерский чин.

5

Аккюлахлы – сопровождающие.

6

Капуджи – стражник.

7

Валиде-ханум – мать султана.

8

Азап – воин-пехотинец, нанятый на время боевых действий.

9

Привалов – герой знаменитых произведений братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о тройке».

10

Не случайно ВСЕ кочевники носят штаны; ерзанье по конской шкуре голой кожей в сочетании с воздействием конского пота привело к образованию на ноге язвы приличных размеров.

11

Уже потом Аркадий узнал, что запорожцы пропитывали свою одежду какой-то гадостью на рыбьем жиру, для защиты от насекомых.

12

Роман «Своя гавань», третий в цикле о приключениях Галки среди карибских пиратов.

13

Среди казаков было много горячих людей, на ежегодных выборах начальства популярность кандидатов определялась по шуму, поднятому их сторонниками. Если возникало сомнение, его разрешали кулаками, подкрепляя иногда, для весомости, подобные аргументы кистенями. Действовать саблей или огнестрелом в подобных случаях считалось «не по понятиям». Да и всех убийц своих товарищей казнили лютой смертью – закапывали живьем под гробом убитого.

14

Черкасск в реале стал столицей донцов позже.

15

Черкесы ежегодно продавали татарам сотни тысяч стрел собственного изготовления.

16

Начальник местного гарнизона.

17

Автор знает, что крекингом обычно именуют процесс разделения нефти (и не только) на фракции, но у бедолаги попаданца в голове в этот момент была жуткая каша. Вот он и попутал.

18

Наказного атамана Матьяша и в реале избили палками и утопили именно за нежелание помогать донцам и требования идти в Персию.

19

Бостанджи – садовники. Элитное янычарское соединение, выполнявшее несколько важных функций. Среди прочего – внешнюю охрану повелителя правоверных, ликвидацию ставших неугодными ему чиновников халифата. Однако молодежь этого подразделения, в числе прочего, следила за состоянием парков при дворцах султана. Откуда, собственно, и произошло их название.

20

«Диоген» – элитный лондонский клуб, в котором не принято было говорить вообще, клуб молчальников.

21

Руиной принято на Украине называть годы после смерти Хмельницкого. Атаманы принялись драться за власть, а на земли Украины кинулись людоловы. Рабы в Стамбуле подешевели невероятно, а население здесь сократилось вдвое.

22

Так было и в реале. Затея по взятию Азова стоила донцам и запорожцам огромных потерь и многочисленных поражений, а город они вынуждены были потом оставить.

23

Здесь надо отметить, что гостей мусульмане встречали с не меньшим гостеприимством, чем казаки. Просто для казачки они были врагами, а значит, носителями всех и всяческих пороков.

24

«Храбрецы, на нос!». Случалось мне видеть и другие переводы. На носу собиралась абордажная команда, следовательно, имевшимся на корабле мирным людям стоило отойти на корму.

25

Доска, опускающаяся в воду. Служит для увеличения остойчивости или маневренности судна. В те времена применялась голландцами при строительстве их знаменитых шхун.

26

Кадирга – средняя по величине боевая галера османского флота. Имела 25 гребных банок, по четыре гребца на весло, пять пушек по носу, несколько фальконетов по бортам. Длина корабля около 40 метров, ширина – около пяти.

27

Крымский хан Инайет-Гирей и глава буджакских татар, силистрийский паша Кантемир Араслан-оглу друг друга ненавидели до такой степени, что осмелились помимо игнорирования приказа султана Мурада о походе в Персию затеять ожесточенную войну между собой. В реале им обоим это стоило жизни.

28

Никакого инфразвука Аркадий там получить не мог в принципе, потом он и сам это сообразил.

29

Секбаны – наемники, конные пехотинцы с огнестрелом. Янычар было слишком мало, чтобы заткнуть ими все дыры на границах огромной империи.

30

По исламскому календарю. По григорианскому – 1635.

31

По исламскому календарю. По григорианскому – 1617.

32

24 декабря 1624 года в урочище Карайтебен между Крымским ханством и запорожскими казаками был заключен союзный договор.

33

Все это было и в реале. В нашем мире хан поехал в Стамбул по вызову султана в надежде убедить его в правомерности и правильности своего поведения. Но был повешен. И торжественно похоронен после этого. Как знатный рыцарь.

Content

Анатолий Спесивцев
«Черный археолог» из будущего
Дикое Поле

Авторское вступление

Пролог

Империя и император

Глава 1

Об опасности несанкционированных земляных работ (докопался)

О пользе вегетарианства

О неудобствах, проистекающих от акселерации и технического прогресса

Ночь коротка Но ее еще надо пережить

О необходимом количестве мудрости

Глава 2

О новый, дивный мир

Если уж не везет…

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью?

Технический прогресс в действии

Опять утро

Шатер походного гетмана

Глава 3

Разборки на высоком уровне

Вельтполитик, или Сумасшедшая ночь и не лучшее утро

Даже добрые советы, не говоря уж о делах, оборачиваются…

Назвался груздем – полезай в кузов

Начало изменений

Приступ лени с положительным итогом

Тяжела ты, булава гетманская…

Кошмары тоже сны

Неприятный сон

Глава 4

О делах таинных

Судьбы мира

Трепещи, Архимед!

Труба зовет в поход (хоть трубами казаки не пользовались)

Романсы еще не пишут, но…

Не боги горшки обжигают

Утро добрым не бывает, дубль… черт знает какой

Глава 5

Благородные разбойники на морской дороге

Политика, она и в XVII веке…

Дела прогрессорские

Все дороги открыты, да не все проходимы

Дурные вести летят на крыльях…

Города крепки не стенами

Христиан в городе хотели видеть? Извините, что без цепей

Путем реформ

Коварство и интриги

Сомнения

Примечания