Баренберг Александр

Затянувшийся полет - книга вторая(СИ)

Александр Баренберг

Затянувшийся полет - книга вторая

Глава 1.

Андрей проснулся среди ночи от странного ощущения постороннего присутствия. Рефлексивным уже движением пошарил рукой по левой части кровати. Там было пусто. «Ну да, Аня же на ночном дежурстве!» — сразу вспомнил он с облегчением. Подруга честно выполняла свой гражданский долг, дважды в неделю выходя на ночные патрули в подразделениях Гражданской Обороны. Хотя фашистским бомбардировщикам здесь так и не удалось пока еще ни разу прорваться к Москве, но все может случиться, война же…

Однако чувство какого–то дискомфорта не проходило. Андрей с трудом приподнял тяжелые веки и рывком сел на кровати. Ставшая привычной за долгое время проживания в этой квартире спальня была наполнена странным, но одновременно каким–то очень знакомым тусклым светом, хотя за окнами угадывалась глубокая ночь, пугающая усиленной полной светомаскировкой города абсолютной чернотой. А в стоящем у окна кресле вольготно расселся ОН. Андрей узнал его сразу. Все тот же «профессорообразный» вид, ничуть не изменившийся с их последней встречи, произошедшей уже почти полтора года назад. Только выражение лица показалось Андрею скорее грустным, чем нахальным, как в прошлый раз. «Неужели за мной? Вот и конец! Но что же будет с этим миром?» — Воронов настолько прижился здесь, что эта мысль сильно взволновала его. Как бы не больше, чем собственная судьба.

Гость смотрел Андрею прямо в глаза немигающим, как у змеи, взглядом. Если бы не расслабленно похлопывающая по ручке кресла ладонь, можно было бы подумать, что это просто спроецированная неизвестно кем статичная картинка.

- С чем пожаловали на этот раз? — нарушил затянувшееся молчание Воронов, придя немного в себя. — Кстати, тогда вы, вроде бы, обещались, что больше встретиться мы не сможем по, гм.., техническим причинам?

- Мало ли что я там обещал! Я хозяин своему слову — могу дать, а могу и забрать обратно! — сразу же откликнулся все в том же веселом, сильно контрастировавшем с так и оставшимся печальным выражением лица, тоне нежданный гость.

- То есть всю лапшу, которую вы мне вешали на уши в прошлый раз, можно со спокойной совестью забыть?

- Ну почему же сразу лапшу? — возмутился посетитель. — Я, в принципе, верно обрисовал общую ситуацию, в рамках доступного вашему пониманию и за исключением некоторых моментов, в которых действительно пришлось слукавить. Для вашего же блага, между прочим.

- Ну разумеется! — усмехнулся Андрей, подпустив сарказма. — Исключительно ради моего блага вы рекомендовали мне незамедлительно наложить на себя руки!

- Зря усмехаетесь! Я прекрасно знал, что вы этого не сделаете. Зато перестанете бояться и начнете действовать. Как видите — это и произошло, расчет оказался верен.

- А если бы все же сделал? Не вернулся бы назад, как вы гарантировали?

- Увы, нет. Ваша реальность прекратила свое существование в тот момент, когда вы оказались здесь. Боливар не вынесет двоих, в том смысле, что пространственно–временной континуум вашей вселенной не допускает одновременного существования параллельных миров. Ну что вы на меня так смотрите? Да, я обманул, но, опять же, для вашего же блага. Иначе вы бы просто не решились на активные действия!

Андрей молча обхватил голову руками. Получается, сопровождавшая его последние полтора года во всех острых ситуациях подспудная уверенность в наличии «запасного парашюта» гроша ломаного не стоила?!! А ведь она немало помогала! Однако почему же опять появился «профессор»? Чем порадует на этот раз?

- Ну, сподвигли вы меня на действия. Дальше что? — с открытой неприязнью процедил Воронов. — И вообще, чему обязан честью вновь лицезреть вас?

- Действовать–то вы начали, — как будто не замечая неприветливости собеседника ответствовал гость. — И даже довольно активно. Только вот в верном ли направлении?

- То есть? — Андрей недоуменно приподнял бровь. — Каким образом я должен был действовать в верном, с вашей точки зрения, направлении, если вы даже не удосужились мне его указать?

- А у вас что, своей головы на плечах не имеется? Вы получили такой шанс — знание вектора развития на более чем полвека вперед! И что вы с этим знанием сделали?

- Как что? Изменил ход войны! Думаете, это было легко?

- Превосходно! Мои поздравления! Только не кажется ли вам, что если взглянуть на это с высот, так сказать, исторической перспективы, то как–то мелковато выходит? Ну, закончится война немного раньше, погибнут не двадцать с гаком миллионов, а вчетверо меньше. И что? Повлияет ли это кардинальным образом на последующее направление вектора исторического развития?

- Я вот что думаю, — прошипел Воронов, приподнимаясь с кровати. — Если я тебе сейчас дам в глаз — это изменит вектор исторического развития? Кто ты такой, что для тебя жизнь десятков миллионов людей — историческая мелочь?!!

- А, мы уже на ты? Не возражаю, — по–прежнему невозмутимо продолжал посетитель. Видимо, угроза физической расправы на него никак не подействовала. Впрочем, он это тут же и подтвердил:

- Отвечая на твой первый вопрос: нет, не изменит. Просто потому, что я присутствую здесь исключительно в качестве голограммы, наведенной прямо в твой глазной нерв. Так что избить ты можешь только кресло, — он постучал ладонью по

подлокотнику, и Андрей явственно услышал звук хлопка, — которое ни в чем не виновато.

- Очень жаль!

- Андрей, пойми! — проникновенно начал гость, перейдя вдруг на серьезный тон. — Я, с субъективной, человеческой точки зрения, сказал, конечно, ужасную вещь. Но, во–первых, я — не человек, а во–вторых — в этом мире могут произойти вещи и гораздо

более ужасные. И это во многом зависит от твоих действий.

- Да что я уже могу? Я–то ведь всего лишь человек! И так мне удалось на удивление много!

- Моисей тоже был только человек, — меланхолично сообщил «профессор». — И Христос, и Будда. И еще многие, не настолько удачливые…

- Вы хотите сказать… — от крайнего удивления Воронов опять перешел на «вы».

- Да, ты понял правильно! Все они такие же, как ты — «перенесенцы». И многим из них таки удалось совершить кардинальные изменения.

- Так, значит, я попал сюда не случайно?

- Ну, как сказать… Твоя кандидатура, в общем, была выбрана практически случайным образом. А вот сам факт переноса — совсем не случаен. Видишь ли, Система, волей, гм, ну назовем его Создателем… Так вот, Его волей Система устроена так, что регулируется автоматически, стремясь достигнуть поставленных ей целей. И если вектор развития уходит далеко в сторону, то она откатывается до последнего стабильного состояния в недалеком прошлом и все начинается снова с той же точки. Но в таком случае все опять пойдет по накатанной… Необходимо какое–либо изменение исходных данных. Ты же инженер, знаешь, что такое обратная связь? Так вот — ты эта обратная связь и есть! Система всегда обеспечивает утечку данных из неудачной ветки, чтобы избежать ее повторения!

- Так что, теперь от меня требуется создать новую религию? Не хочу! Какой из меня пророк!

- Ну почему обязательно религию? Требуется изменить социально–экономические или другие процессы таким образом, чтобы обеспечить выход из тупика, в котором оказалась предыдущая ветвь. В частности, тупиком, погубившим твою «родную», явилось значительное опережение прироста населения и уровня его потребления над темпом научно–технического и социального прогресса, а также сильная дифференциация среди людей. Система спрогнозировала неизбежную, при таком векторе развития, череду социальных и экологических катастроф мирового масштаба, способных привести к гибели цивилизации, и поставила точку, не дожидаясь этого. Теперь тебе понятно, почему я считаю твои действия недостаточными? Каким образом выигранная с несколько меньшими потерями война критически скажется на решении этих проблем? Шире мыслить надо!

- А какого хрена я вообще должен решать мировые проблемы? — вдруг разозлился Андрей. — Я не вызывался!

- Не должен, — мягко ответил гость. — Просто, если Система в течение некоторого времени не обнаружит кардинальных изменений вектора, то и эта ветвь будет обрублена. И на этот раз ты разделишь ее судьбу, так же, как и ставшие тебе здесь близкими люди. А мне будет просто жаль проделанной работы, ведь я столько вложил в развитие вашей цивилизации. И до сих пор безвыходных тупиков удавалось избежать!

Воронов вскочил с кровати и стал нервно прохаживаться из угла в угол, бросая злобные взгляды на посетителя:

- Так что я должен сделать, по–вашему?!! Убить Сталина и занять его место? Завоевать весь земной шар и основать мировую империю? Выдумать новое учение, которое затмит все религии и марксизм заодно?

- Не знаю, Андрей, — пожал плечами «профессор». — В этом–то и суть саморегуляции Системы, что все пути ее развития рождаются «изнутри». Нам, «снаружи», видны только результаты. Поэтому ничего конкретного я тебе подсказать не могу. Только, разве что, позволю себе заметить, что все люди, повлиявшие на развитие вашей цивилизации, были Фигуры — самостоятельные, инициативные личности. Иначе никакого шанса повлиять у них бы не было. А ты? Прячешься за широкими плечами товарища Сталина и считаешь, что сделал все возможное? Да, твои практические знания привели к некоторым локальным изменениям в этой ветке, но как Фигура ты пока не состоялся. А ведь ни Сталин, ни Берия, ни кто другой, даже владея некоторой отрывочной информацией из тупиковой ветки, не в состоянии сами «прочувствовать» это самое будущее и круто изменить свои взгляды. Потому что они все равно люди другой эпохи и не способны выпрыгнуть за рамки свойственных ей стереотипов мышления. Это можешь только ты. Не потому, что умнее товарища Сталина или господина Рузвельта, а потому, что твое мышление свободно от этих самых стереотипов. Вот и думай!

Андрей неожиданно успокоился, как будто слова гостя сняли давивший на плечи груз:

- Значит, вы хотите сказать, что я абсолютно свободен в своих поступках?

- Это я тебе говорил еще при первой встрече!

- Но если вы не можете мне ничего подсказать, почему вы тогда уже второй раз появляетесь? Разве это не нарушает чистоту Эксперимента, мать его…?

- Какую еще чистоту? — поморщился гость. — Нет такой категории, поэтому я ничего нарушить не могу. А подсказать не могу по совершенно другой причине — я не знаю и не могу знать верного пути. Иначе Эксперимент не имел бы никакого смысла! Зачем огород городить, если успешный алгоритм уже известен?

- Я вот все никак не могу понять, — решился Воронов уточнить картину мира. — Мы тут существуем на самом деле, или все это виртуальная реальность? И в чем все же смысл этого вашего Эксперимента?

- Все относительно, как говаривал старина Эйнштейн. Смотря с какой стороны посмотреть. Для вас — абсолютная реальность. Для нас… А какая тебе разница? Вот буддистам же совсем не мешает жить тот непреложный для них факт, что они существуют лишь во сне Будды? А на второй вопрос постарайся ответить сам. И вообще, хватит вопросов — ты и так уже знаешь более чем достаточно.

- А вот Моисей, например, все время с Богом общался, подсказки получал! — возразил Андрей.

- Это он сам тебе рассказал? — усмехнулся «профессор». — Не надо так буквально Библию воспринимать! Еще раз — Система может эволюционировать только за счет внутренних ресурсов. И найти правильный путь тебе не поможет никто. Достаточно того, что я указал неправильный. На этом, пожалуй, мы и завершим нашу увлекательную беседу. Удачи!

Прежде чем Воронов успел хоть что–то ответить, кресло у окна опустело. Одновременно исчез и тусклый свет, наполнявший комнату. Несколько минут Андрей ссутулившись сидел на кровати, переваривая столь неожиданно свалившуюся на него информацию. Потом, когда за обдумыванием деталей беседы вдруг как–то резко проступил ее основной сногсшибательный смысл, нервно вскочил на ноги и дрожащими руками стал шарить по полке прислонившегося к стене секретера в поисках пачки редко, в последнее время, используемых папирос. Сломав три спички, он, наконец, закурил и, открыв окно, облокотился на подоконник, не обращая внимания на довольно холодный уже октябрьский ветерок.

- Какая банальность, однако! — мрачно рассуждал Воронов. — Я, значит, герой, на плечах которого лежит ответственность за спасение мира! Тьфу, блин! Тоже мне, нашли супермена! Еще и привели в пример библейских пророков! Ага, щас, уже сел сочинять очередной СверхНовый Завет! Да можно ли вообще верить этому «профессору»? В тот раз наплел мне черт знает что, оказалось — это он меня так стимулировал к действию. Какая гарантия, что и в этот раз не провернул нечто подобное?

Андрей достал из секретера бутылку водки, налил стопку. Опрокинул в себя «успокоительное» и, закурив еще одну папиросу, продолжил размышления:

- Кое–что в его упреках, однако, заслуживает внимания. Я действительно ограничился информированием Вождя о предстоящих событиях и технической помощью конструкторам. Дескать, товарищ Сталин умный, сам решит, как мою информацию использовать. И самоустранился от участия в жизни здешнего общества. Если бы Сталин сам пинками не заставил меня лично заниматься внедрением предложенных технических и организационных новшеств, то так бы и сидел у него за пазухой, выезжая только на аэродром на «полетушки». Наверное, из–за того, что не был уверен в реальности этого мира? Может быть. Но теперь–то я знаю, что отсюда мне никуда не деться. Значит, пора принимать активное участие в строительстве будущего. Или хотя бы, как минимум, настоящего! Полтора месяца уже бездельничаю! А война–то идет!

Действительно, с момента его последнего фронтового приключения прошло уже почти полтора месяца, большую часть которых Андрей провел взаперти в бункере Генштаба. Пока Лаврентий Палыч не вычислил и не обезвредил притаившуюся в недрах НКВД группу предателей. Но и после «освобождения» Воронов не вернулся к выполнению своих обязанностей инспектора Ставки, получив от Верховного настоятельную рекомендацию отдохнуть, причем желательно не покидая надолго свою квартиру. Казалось бы — чего еще надо человеку? Историю изменил, дозу фронтового адреналина получил, выбрался из практически гибельной ситуации целым и невредимым — почивай себе на лаврах на полном государственном обеспечении, в компании любимой девушки. Но ведь война! Каждый день уносит тысячи жизней людей, защищающих свою страну от самого страшного противника со времен татаро–монгол! Беспечно валяться в такой момент под теплым одеялом — значит потерять остатки совести. Не говоря уже о том, что просто скучно. А тут еще, оказывается, не все так уж благополучно с каким–то там «вектором развития»! Что именно он может сделать с этим самым вектором, Андрей пока так и не придумал — слишком уж запутанная тема, требующая длительных размышлений, но, в любом случае, вода под лежачий камень не течет. Надо ввязаться в драку, а там видно будет…

«А если меня убьют на фронте?» — внезапно проскочил тревожный вопрос. «Ведь это, оказывается, будет на самом деле!» Воронов решительно махнул рукой, отгоняя трусливые мысли. «Убьют — значит не выйдет из меня нового пророка Мухаммеда! Пусть тогда «профессор» ищет другую кандидатуру в спасители мира!» — неожиданно спокойно поставил он точку в излишних сейчас колебаниях…

Вернувшаяся с ночного дежурства в шесть утра Аня с удивлением обнаружила своего друга, обычно в это время еще мирно спящего богатырским сном, вполне бодрствующим, хотя и с темными от недосыпания кругами под глазами. Еще больше ее взволновало то, что спальня почти не курящего Андрея насквозь провоняла папиросным дымом. Обычно он не позволял себе курить в квартире, тем более ночью.

- Милый, что произошло? — обеспокоенно спросила девушка, привычно устроившись на коленях у пьющего неизвестно какой по счету стакан кофе Воронова.

- Да ничего, Анечка, — он погладил ее волосы и решительно продолжил: — Только хватит мне прохлаждаться в тылу! Завтра пойду к начальству и попрошусь на фронт.

Андрей подсознательно ожидал слез и отговоров, но не учел, что здесь все мыслят не так, как его современники. Аня лишь обреченно кивнула:

- Я чувствовала, что ты домой ненадолго! Обещай, что вернешься!

- Куда же я от тебя денусь! — облегченно усмехнулся он. Только еще семейных сцен после бессонной ночи не хватало!

- Куда вы, мужики, обычно деваетесь? — вздохнула девушка.

- От таких, как ты — никуда!

- Тогда оставь мне частицу себя. На всякий случай, — не приняла шутливого тона Аня.

- Что, прямо сейчас?

- Да! — серьезно ответила подруга, вскакивая на ноги и таща Андрея за рукав в сторону кровати…

Уже засыпая, Воронов, нежно обнимая мирно сопящую девушку, подумал, что нехорошо вот так оставлять подругу во взвешенном состоянии. Не то жена, не то непонятно что… Тем более если действительно будет ребенок. Да и фронтовой аттестат на нее оформить надо будет, на тыловые продовольственные карточки не пожируешь. В общем, этот вопрос нужно решить не откладывая…

- Так, значит, не отдыхается вам спокойно, товарищ Воронов? Опять на подвиги потянуло? — как обычно, на невозмутимом выражении восточного лица Вождя невозможно было прочитать, одобряет ли тот просьбу своего собеседника или, напротив, всемерно осуждает.

- Подвигов–то мне как раз вполне хватило, товарищ Сталин, — Андрей попытался угадать нужный тон разговора. После полутора лет тесной совместной работы это у него обычно получалось. Но не всегда, далеко не всегда — слишком уж непредсказуемой личностью был лидер Советского государства.

- Просто я чувствую: все, что мог сделать в качестве обладающего уникальными знаниями пришельца из будущего — уже сделал. Все новые проекты, к инициированию которых я приложил руку, уже развиваются сами по себе и не требуют моего присутствия — все имевшиеся у меня сведения я так или иначе передал соответствующим специалистам. Сейчас я ощущаю себя рядовым гражданином страны и как таковой считаю своим долгом принять личное участие в отражении вражеской агрессии. В конце концов, я летчик–истребитель, и не из последних. Стыдно продолжать отсиживаться в тылу!

- По вашей логике, товарищ Воронов, — язвительно заметил Вождь, — товарищ Сталин тоже должен взять винтовку в руки и идти лично кормить окопных вшей. Ведь все, что он мог сделать для подготовки страны к обороне — он уже сделал! Так получается?

- Вы, товарищ Сталин, руководите страной, и у вас достаточно работы в Москве!

- А у вас разве нет должности? Или вы уже забыли, что являетесь инспектором Ставки Главного Командования?

- Я как раз и собирался просить освободить меня от этой должности! Ну какой из меня инспектор? У меня же даже базового военного образования нет!

- А претендовать на командование истребительным авиаполком вам, значит, образование позволяет? — тут же подловил его Сталин.

- Готов отправиться на фронт даже рядовым пилотом! — отбарабанил Андрей.

- Кем потребуется, тем и отправитесь, — пробурчал в усы Вождь.

В беседе возникла пауза, во время которой Сталин, прохаживаясь около стола, задумчиво посасывал испускающую ароматные клубы дыма трубку. Через несколько минут он уселся и, глядя прямо в глаза собеседнику, продолжил разговор:

- Андрей, — обратился он к Воронову по имени, что само по себе являлось крайне редким событием. — Ну а если вы попадете в плен? Я же не могу приставить к вам отдельную эскадрилью для охраны! Как это будет выглядеть в глазах окружающих? Да и, как показала практика, даже с охраной вы чудом избежали плена.

- А ничего страшного не произойдет, товарищ Сталин. Даже в крайне маловероятном случае моего активного сотрудничества с противником, фашистской Германии уже ничего не поможет. Они проиграли темп, и вы это прекрасно знаете. Ничего сделать с полученными от меня сведениями они просто не успеют. И, конечно, излишне говорить, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы не попасть в руки противника живым. Вы же знаете, что настоящая гибель мне все равно не грозит! — не моргнув глазом, соврал Андрей.

- Андрей, вы уверены, что не принесете больше пользы, оставаясь в тылу? Все же, как вы правильно заметили, военного образования у вас нет, зато имеется инженерное. Опережающее нынешнее на полсотни лет! Вам не кажется, что в этом качестве вы будете на более правильном месте?

- После войны — очень может быть! Но не сейчас. Я — летчик, имеющий боевой опыт и отлично знающий нашу и вражескую матчасть, в отличие от большинства молодых пилотов, массово пополняющих сейчас несущие потери фронтовые части. Поэтому — мое место там!

- Ну что же.., — произнес Вождь после очередного раздумья. — Тогда вы поступаете в распоряжение товарища Рычагова. Он и решит, куда вас направить. А как же ваша девушка, Андрей? Не страшно оставлять ее одну здесь?

- Об этом я тоже хотел поговорить, товарищ Сталин…

Глава 2.

Свадьбу отметили в узком кругу. Андрей, мыслящий все еще категориями другого века, вообще предполагал просто, без всяких торжеств, оформить бумажку в ЗАГСе, тем более что никаких родственников у него здесь, разумеется, не существовало, а Аня была круглой сиротой. Но у товарища Сталина, человека другой эпохи и других понятий, имелось иное мнение по этому поводу. Как истинный кавказец он полагал, что такое событие заслуживает хотя бы пары тостов.

В ЗАГС явились в сопровождении двух свидетелей — Рычагова и Марка Галлая, недавно отозванного с фронта и вернувшегося к испытательной работе. Быстро покончив со всеми формальностями, выполнение которых было значительно ускорено фактом присутствия в качестве свидетеля целого генерал–лейтенанта, погрузились в большую машину командующего ВВС и, захватив по дороге его жену, известную летчицу, направились на ближнюю сталинскую дачу. Там уже был подготовлен стол. Кроме прикатившей веселой компании и самого Вождя на празднестве присутствовал только Берия, как человек, наиболее плотно сотрудничавший с виновником торжества.

Воронов представил руководству с трудом державшуюся на ногах от сегодняшних событий и задыхающуюся от восторга невесту. Сначала неожиданное предложение Андрея и тут же сразу состоявшаяся свадьба сильно взволновали девушку, а праздничный ужин на сталинской даче и вовсе выбил ее из колеи. До этого Аня никогда не видела Вождя даже издалека, а тут… Тем более что жених решил сделать ей сюрприз, не предупредив, куда именно они направляются праздновать после церемонии бракосочетания.

В общем, отпраздновали весело, но без размаха, по–военному быстро. А уже через три дня после этого, отгуляв положенный каждому военнослужащему после свадьбы отпуск, Воронов предстал перед начальником Главного Управления ВВС.

- Ну и что мне с тобой делать, герой? — Рычагов осуждающе покачал головой. — Ведь на штабную должность, скажем, инструктором по технике воздушного боя, не пойдешь, верно?

- Не пойду, Паша, — охотно подтвердил Андрей. — Только во фронтовую часть, товарищ Сталин разрешил.

- Разрешить–то разрешил, да только ответственность за твое распределение на мне. Не понимаю я тебя, честно говоря, такие перспективы «наверху», а ты… Ну да ладно, хозяин–барин. Только куда же тебя пристроить?

- Да я уже говорил — хоть рядовым пилотом!

- Рядовым не могу — при переводе в мое подчинение товарищ Сталин решил оставить тебя в звании подполковника.

- Незаслуженном! — заметил Воронов, которому это звание было выдано «авансом» при назначении инспектором Ставки.

- Главнокомандующему виднее! — возразил генерал. — Да и не настолько уж незаслуженном — девять сбитых лично, как ни крути. Но командного опыта у тебя действительно нет, поэтому и командиром полка поставить тебя не могу, уж извини.

- Абсолютно с тобой согласен, Паша!

- А пойдешь ты, Андрей, — Рычагов взял со своего стола лист бумаги с отпечатанным текстом, невольно выдавая этим, что все предыдущие якобы «раздумья» являлись лишь игрой, на самом деле решение было принято заранее и наверняка согласовано в более высокой инстанции. — Пойдешь ты заместителем командира в новый, формирующийся сейчас в тылу, на базе одного из авиационных училищ, истребительный авиаполк. Командиром там «теоретик», без боевого опыта, но зато много лет проведший на командных должностях. Вот и скомпенсируете друг друга.

- Подожди, ты сказал — в тылу?

- Да не дергайся ты! На фронте в данный момент все равно делать нечего, затишье. Сам знаешь! На юге — проливные дожди, на севере — снежные бури. Войска по обе стороны фронта стоят в глухой обороне. А к началу зимнего наступления твой полк как раз и должен успеть подготовиться. Вот и озаботься этим! И это уже не дружеский совет, а приказ старшего по званию!

- Есть озаботиться, товарищ генерал–лейтенант! — в тон ему отбарабанил Воронов.

- Вот так–то лучше, товарищ подполковник! — Рычагов усмехнулся. — А то заладил, как попугай — на фронт, на фронт! Думаешь, мне не хочется сесть за штурвал и поймать в прицел фашистскую сволочь? Еще как хочется!

- А вот нечего было так быстро по служебной лестнице карабкаться! — мстительно заявил Андрей. — Глядишь, и командовал бы сейчас истребительной авиадивизией, в соответствии с возрастом, а не в бумажках ковырялся!

- А, не береди старые раны! — генерал устало махнул рукой. — Короче, вот твое предписание, завтра отправляйся на новое место службы. Удачи тебе! И если что… — сразу сообщай мне напрямую, ты знаешь как…

Рычагов молниеносным, многократно, наверное, отработанным движением извлек из сейфа бутылку коньяка и стакан, пододвинул к Воронову второй, стоявший на столе у графина:

- Ну, за победу!

- Девять сбитых лично и четыре в группе… Неплохо! — пробурчал командир полка подполковник Григорий Федоткин, вертя в руках летную книжку Андрея. Впрочем, особой радости от прибытия в качестве своего заместителя пилота с таким количеством побед лицо комполка не выражало. И Воронов, успевший осторожно навести справки в отделе кадров дивизии о личности своего будущего командира, догадывался почему…

Формально сорокалетний Федоткин мог считаться очень опытным летчиком и командиром. Действительно, начав армейскую карьеру еще в конце двадцатых в кавалерии, тот вскоре по комсомольскому призыву попал в летное училище, которое успешно и закончил аж в тридцать втором году. То есть по сроку летной службы принадлежал к десяти процентам самых опытных пилотов Военно–Воздушных Сил, почти половина личного состава которых окончило училище в течение последних полутора лет. Тем не менее, особыми достижениями он похвастаться не мог. В то время как многие пилоты его поколения успели поучаствовать хотя бы в одном из многочисленных локальных конфликтов тридцатых, Федоткина те минули стороной. Ни Испания, ни Китай, ни Монголия с Финляндией так и не дождались его в своем небе. Начало войны с Германией тоже не затронуло заместителя начальника летного училища, на территории которого сейчас и происходило формирование полка. При этом Федоткин взысканий за всю карьеру не имел, летных происшествий — тоже. Звания набегали с выслугой, как и положено. Вот, до подполковника дослужился. В последние пять лет он вообще забыл, как выглядит строевая часть, прочно засев вначале на инструкторских, а потом — и на командных должностях в училище. В общем, привык к спокойной, беззаботной жизни. И тут, как гром среди ясного неба — приказ о формировании на базе училища нового истребительного полка. Часть инструкторов при этом усиливали состоявший, в основном, из вчерашних курсантов личный состав полка, а заместитель начальника, в соответствии с полученной инструкцией, становился его командиром. Молодые инструктора, которые с первых дней войны рвались на фронт, заваливая начальство рапортами, прыгали от восторга, а вот для Федоткина это стало ударом судьбы, ломавшим налаженную жизнь немолодого уже командира. И назначение замом летчика с реальным боевым опытом, да еще в равном с ним звании, настроения ему явно не поднимало. «Как бы у нас с тобой не возникло нехилых трений на этой почве!» — обеспокоенно подумал Воронов. «В боевой обстановке это может закончиться катастрофой!»

- А почему не возвращаешься для продолжения службы в полк Резерва Главного Командования, раз такой крутой вояка? — осведомился Федоткин, возвращая Андрею летную книжку.

- Так решило начальство, — пожал плечами Воронов, не вдаваясь в подробности, знать которые его собеседнику было не положено.

- Ну так и дали бы тебе полк! По нынешним временам, некоторые подполковники уже дивизиями командуют, а тебя — замом в полк! Начальство невзлюбило? — продолжал прояснять сильно, видимо, беспокоивший его момент комполка.

«На себя посмотри!» — вслух Андрей этого, разумеется, не сказал, хотя очень хотелось. Действительно, после сильного количественного разрастания ВВС в последние два года наиболее часто встречающимся званием среди командиров авиаполков стало майорское, а подполковники сдвинулись на более высокие должности. Воронову, по понятным причинам, стесняться тут было нечего, а вот Федоткину как раз да.

- Причем здесь начальство? У меня соответствующего командного опыта нет. Так получилось, что пришлось покомандовать только звеном.

- Ну, ладно. Тогда располагайся, обживайся потихоньку, месяцок на разгон есть — буду тебя постепенно приобщать к ведению отчетности. А то, как я вижу, в бюрократических делах ты не силен.

- Какой еще разгон? Что, полк уже полностью подготовлен?

- А что полк? Личного состава уже процентов девяносто есть, матчастью укомплектован почти на столько же. На днях получим и все остальное, — с каким–то странным безразличием в голосе произнес Федоткин.

- А подготовка? А сколачивание эскадрилий и звеньев? — напористо продолжал Андрей.

- Есть план занятий и тренировок личного состава. Только свежевыпущенного курсанта за месяц асом все равно не сделаешь. А на фронте жить захотят — быстро научатся! — такая равнодушная трактовка ситуации сильно покоробила Воронова, но он решил на первый раз промолчать, пока не посмотрит на состояние полка собственными глазами.

То, что он увидел за первые дни знакомства с полком, оптимизма не прибавило. В ангарах училища стояли По–5 — серийная модификация Поликарповского И–180. Новенькие, еще пахнущие заводской краской машины были последних, «военных» серий, в которых, с одной стороны, были учтены большинство недостатков, выявленных в эксплуатации предыдущих, но с другой — допущены некоторые упрощения в технологии и материалах. Ничего не поделаешь — во время войны качество продукции часто падает в угоду количеству. ВВС срочно требовалось много самолетов для пополнения немалых потерь, понесенных в летней кампании.

Беглый осмотр машин, в присутствии начальника технической службы полка или, как его обычно называли — зампотеха, военинженера второго ранга Солнцева, показал наличие на некоторых из них производственных дефектов. Дефекты, конечно, не критические, иначе военная приемка самолеты бы не пропустила, но в бою и мелкие недостатки могут обернуться трагедией. Вот, например, одна из верхних панелей капота неплотно пригнана к соседней — в неровную щель кое–где пролезает мизинец.

- Сергей Иванович! — уважительно обратился Андрей к седому, с залысинами, довольно пожилому зампотеху, производившему впечатление грамотного и ответственного специалиста. — Какой налет у этой машины?

- Полтора часа, — ответил тот, заглядывая в свои бумаги.

- Вот, всего полтора часа, а весь верх уже залит маслом! А что будет, когда уплотнительные кольца немного поизносятся? Фонарь забрызгает маслом сразу же после взлета! Как вести воздушный бой без нормального обзора? Что, после каждого вылета кольца менять? На моей прошлой машине все было пригнано идеально и то брызги масла долетали! А то, что только эта щель уменьшает максимальную скорость самолета километров на пять–шесть, я уже и не говорю.

- Я докладывал комполка, что в полученных самолетах полно недоработок. Просил переговорить с начальником училища о помощи в их устранении со стороны его ремонтной мастерской. У них тут неплохая база…

- И что Федоткин?

- Сказал, что все самолеты были облетаны и приняты на заводе, поэтому нечего разводить панику и он не собирается срывать план летной подготовки, поставив на прикол вполне исправные машины. Приказал ликвидировать особо мешающие пилотам дефекты своими силами по мере возможности в перерывах между полетами. А у меня–то опытных механиков раз–два и обчелся.

- Да, я вижу, — в большом деревянном ангаре, где располагались самолеты полка, копошилось всего несколько человек в промасленных комбинезонах. — Какой у вас некомплект личного состава?

- Да нету никакого некомплекта! Всех, положенных по штату получил, даже на те машины, которые еще не прибыли. Квалификация у большинства правда…

- А…? — Воронов обвел рукой пустующий ангар.

- А у всех молодых строевая подготовка сейчас! Приказ командира полка — для повышения дисциплины в части. Два часа в день! Вот только старослужащих сумел отмазать! Ну и девушек–оружейниц тоже, конечно.

- Что?!! Строевая отменена в авиаполках еще в прошлом году приказом Рычагова!

- Только для летного состава! Обслуживающего персонала это не касается.

- Ясно! Давайте так сделаем, Сергей Иванович. Вы составите план требуемых работ по всем машинам, включающий перечень необходимых для ремонта материалов и оборудования, и вместе пойдем к Федоткину, попробуем его убедить. Я, с вашей помощью, разработаю скользящий график ремонта, соотнесенный с планом полетов. И еще к меня есть одна идея, не знаю только, выгорит ли…

- Сделаю, товарищ Воронов! — довольно улыбнулся зампотех и немного смущенно осведомился:

- Вы, кажется, неплохо разбираетесь в технике? Откуда?

- Пришлось поработать на испытаниях новой техники. В частности, и этих «птичек», — Воронов решил не рассказывать зампотеху об инженерном образовании. Принимая во внимание его здешний возраст, это могло бы вызвать у собеседника недоумение.

Андрей еще раз прошелся вдоль выстроенных линейкой в ангаре, по случаю нелетной погоды, самолетов. Часть машин вместо штатных пушек оказались вооружены американскими крупнокалиберными пулеметами, полученными по ленд–лизу — сказывался недостаток первых, устанавливаемых преимущественно в более совершенный истребитель По–7, где их было аж три штуки, а также в штурмовики. «Эх, где мой эксклюзивный По–7, с форсированным двигателем и тремя мощными пушками, творивший в небе чудеса! На этих же семь потов сойдет, пока кого–нибудь завалишь!» — с сожалением вспомнил Воронов свой бывший самолет, превращенный в решето на стоянке во время того памятного налета на аэродром. Для получения еще одного такого Андрею, по предложенным им же самим критериям, не хватало шесть сбитых. Можно, конечно, для их обхода воспользоваться близким знакомством с Рычаговым, но это было бы нечестно. По крайней мере, уважения со стороны новых однополчан точно не прибавило бы. Значит, как минимум первых шесть надо будет сбить на том, что есть. И побыстрее!

Воронов отыскал на стоянке самолет с аккуратно выведенным на киле номером «четыре», закрепленный по штатному расписанию за ним. Обошел вокруг, погладил блестящую поверхность крыльев, ласково пнул пневматики шасси. Его машина, слава богу, оказалась пушечной. Залез в кабину, устроился в кресле. Потрогал рукоятки управления, осмотрел приборы, вдохнул запах свежей краски. Все на месте, новенькое, не исцарапанное. «Завтра, дружок, я тебя обкатаю!» — сообщил он самолету, спускаясь на землю.

Из–за широкого тупого носа истребителя вышел пожилой широкоплечий мужик с седой бородкой, державший в руках разводной ключ. Завидев Андрея, тот сразу щеголевато, демонстрируя явно еще дореволюционную закалку, вытянулся в приветствии:

- Здравия желаю, товарищ подполковник! Старшина Потапов, авиамеханик.

- Подполковник Воронов, новый заместитель командира, — представился Андрей. — Знатная у вас выправка! С Первой Мировой еще?

- Так точно, товарищ подполковник! С октября четырнадцатого года — в действующей армии. Всю Империалистическую прошел! И Гражданскую тоже.

- Заметно! — улыбнулся Воронов и, оценив возраст своего собеседника, годившегося для него чуть ли не в дедушки, предложил: — Только мы не в строю, нам с вами тесно общаться придется, поэтому давайте без чинов. Как вас по отчеству?

- Савельич, — чуть разочаровано произнес дед. Видимо, уставное общение будило в нем приятные воспоминания из давно прошедшей молодости. Наверняка ведь добровольцем сейчас пошел в армию, и не в последнюю очередь, вполне может быть, именно по этой причине. Отечество опять, как и двадцать семь лет назад, в опасности, и можно, вновь надев военную форму, лихо стряхнуть с себя груз прожитых годов и встать на его защиту. Все это довольно отчетливо читалось на изборожденном морщинами лице деда.

- Вот и хорошо! А меня, Савельич, зови Андреем! Ты ведь механик моей машины?

- Так точ… Ну да, Андрей. Моя «четверочка»!

- И как она?

- Бывает и хуже! — «обрадовал» летчика старый механик. — Но летать можно!

- А хотелось бы, чтобы было лучше! Что в ней не так?

За пару минут Савельич рассказал и показал Андрею все обнаруженные в самолете недостатки. В том числе и в таких местах, о существовании которых Воронов, считавший, что знает об этой машине все, и не подозревал. Заодно словоохотливый дед рассказал и о себе. Неожиданно оказалось, что он один из старейших советских авиамехаников! Еще в восемнадцатом, вступив в ряды Красной Армии, бывший моторист бронеавтомобильного дивизиона императорской армии был направлен механиком в одну из первых советских авиачастей, как обладавший опытом в работе с двигателями внутреннего сгорания. Конечно, рядный четырехцилиндровый мотор родного броневичка «Руссо–Балт» принципиально отличался от ротативного движка истребителя «Ньюпор–17», доставшегося Рабоче–Крестьянскому Красному Воздушному Флоту в наследство от царской армии, но выбирать было не из кого — не так уж много специалистов оставалось в распоряжении революционных частей. Ничего, Потапов, талантливый механик, прекрасно освоил и ремонт авиационных двигателей!

Через некоторое время после окончания Гражданской демобилизовался и устроился на работу не куда–нибудь, а на испытательную станцию Центрального Аэрогидродинамического института, где успешно и трудился пятнадцать лет. Через его умелые руки прошли практически все советские самолеты предвоенного периода. Так что про самолеты Савельич знал все.

В середине тридцатых по причинам, раскрывать которые в разговоре с малознакомым пока командиром явно битый жизнью дед не стал, пришлось уехать из Москвы в провинциальный городок, где и устроился механиком в аэроклуб ОСОВИАХИМа. Помогал молодежи вспорхнуть в небо. А с началом войны пошел в военкомат по месту жительства, где его уже сняли с учета по причине почтенного возраста, и попросился на фронт. Сначала над ним посмеивались, отсылая обратно, но неожиданно две недели назад, просьбу удовлетворили. «А не просматриваются ли за этим внезапным решением военкома кое–чьи усы?» — невольно задумался Андрей. «Подозрительно большая удача заполучить механиком своего самолета такого квалифицированного специалиста. Но дедуля в любом случае — орел, ничего не скажешь!»

- Савельич, завтра обещают летную погоду, хочу, не откладывая, опробовать машину в воздухе. Хотя бы тяги подтянуть и вот эти щели герметиком залить успеешь?

- Сделаем! И дроссельную заслонку еще подрегулирую.

- Вот и хорошо! И еще, — Воронов несколько замялся. — Звездочку по трафарету на капоте нарисовать сможешь?

- А, сынок, уже намял немцу бока? — обрадовался механик. — Молодец! Звездочку намалевать могу, конечно. Одну?

- Не, девять.

Дед так и застыл с раскрытым ртом:

- Врешь! — вырвалось у него, но он тут же спохватился:

- То есть… Извините, товарищ подполковник! Я… это…

- Ничего! — усмехнулся Андрей, похлопав изумленного механика по плечу. — Так завтра к семи я подойду…

Воронов, попрощавшись, отправился в столовую — наступало обеденное время, и желудок настойчиво напоминал об этом, в соответствии с древним правилом, по которому у солдата всегда,при любых обстоятельствах, присутствуют два желания: пожрать и поспать. И если со вторым пока еще было ничего, то с первым дела обстояли не особо. Хотя летчикам грех жаловаться — их кормили по усиленной норме, а вот обслуживающему персоналу в тылу приходилось туго. Ничего, скоро фронтовой паек начнут получать.

Глава 3.

Следующим утром Андрей, в новеньком — прямо со склада, не обмятом еще кожаном реглане (старый пришел в негодность после известных событий), как и обещал, явился на аэродром ранним утром, до начала плановых полетов. Личный состав полка еще завтракал, и на стоянке было пустынно, но у самолета его уже ожидал Савельич:

- Готова птичка, тащ подполковник! — кивнув головой, доложил тот. — Запускать?

- Я сам, Савельич, спасибо! Стартовые операции тоже тренировать надо, а то на фронте всякие ситуации бывают!

Воронов принял из рук механика парашют, привычно застегнул лямки и легко запрыгнул в кабину. Усевшись на сидение, пристегнулся, отрегулировал ход плечевых ремней так, чтобы и подвижность для обзора обеспечить, и не разбить голову об приборную панель при возможном ударе во время вынужденной посадки. Пренебрежение этой операцией стоило жизни многим замечательным пилотам, включая самого Чкалова. Потом уверенно, не запутавшись в не самом простом порядке операций, запустил двигатель, прокричав перед этим традиционное «от винта!». Мотор, чихнув густым черным выхлопом, ровно затарахтел, большой трехлопастный винт, как бы нехотя, медленно провернулся разок и вдруг исчез, превратившись в почти не различимый на фоне неба прозрачный диск. Стоявший все это время на крыле и внимательно наблюдавший за действиями летчика Савельич удовлетворенно кивнул, словно подтверждая: этому юноше можно доверить машину, не уронит.

Пока прогревался двигатель, Андрей проверил, наблюдая отклонения рулей, исправность органов управления самолета и осмотрел горизонт. Погода, в отличие от вчерашнего, стояла прекрасная, видимость была, как говорят в авиации, «миллион на миллион». Летай — не хочу! Когда температура масла достигла штатного значения, Воронов просмотрел показания тахометра, убедившись в стабильной работе хорошо отрегулированного двигателя — фотографию стрелок прибора, застывших на расчетных оборотах, хоть в инструкцию в качестве иллюстрации вешай! Дед знал свое дело туго.

Двинув рычаг газа, погонял мотор на разных режимах. Нормально, работает как часы — Савельич не подвел! Запросив разрешение на взлет, Андрей осторожно вырулил на полосу. Выдвинул закрылки во взлетное положение и плавно дал полный газ. Бетонные плиты полосы, с пучками пожелтевшей травы, пробивающимися между стыками, быстро побежали назад. Удерживая машину педалями на середине полосы — мощный двигатель создавал сильный разворачивающий момент, Воронов дождался, пока задранный в небо тупой нос самолета встанет горизонтально, и, взглянув для верности на спидометр — ощущения не обманули, скорость взлетная, потянул ручку на себя. Истребитель охотно оторвался от земли и попер вверх. Не так быстро, как более скороподъемный По–7, но вполне резво. Андрей набрал полтора километра, одновременно смещаясь в сторону учебной зоны, хотя больше никого этим ранним утром в воздухе еще не было и он никому не мешал. Но инструкции надо чтить.

Минут двадцать он крутил пилотаж в зоне. Сначала осторожно — все же два месяца не держался за ручку, да и машина еще не облетанная, но потом разошелся и, забыв об опасениях, выложился по полной, до скрипа в изогнутых перегрузкой плоскостях. Там было все: виражи, змейки, бочки, вертикальные маневры, умело вписанные в структуру воображаемого воздушного боя. Взмокший, но довольный, Воронов пошел на посадку.

На земле его ждал небольшой сюрприз. Подруливая к ангару, Андрей обнаружил выстроенную группу людей — весь летный состав полка, вернувшийся с завтрака. «Надо полагать, они успели полюбоваться моими художествами в небе. Тем лучше -

именно так надо начинать знакомство с подчиненными пилотами, а не с прочувственных речей!» — решил он. Заглушив двигатель, Воронов отстегнулся и вылез на крыло. К нему уже спешил со стояночными колодками механик, тайком от остальных показывая ему большой палец.

- Товарищ подполковник! Личный состав полка прибыл для прохождения плановых полетов! Командир первой эскадрильи капитан Мельников! — доложил тем временем один из стоявших перед строем командиров. Андрей еще вчера познакомился с ним и с другими командирами эскадрилий в штабе.

- Вольно! — скомандовал Воронов и задумался: что бы такое подходящее моменту сказать? Надо же произвести первое впечатление на будущих боевых товарищей? Но, как назло, в голову, кроме набивших оскомину стандартных лозунгов, ничего не лезло. Ну и фиг с ними! Он спрыгнул на землю.

- Видели? — Андрей махнул рукой в небо, подразумевая свой полет. — Кто может повторить?

В строю смущенно зашептались. Желающих как–то не находилось. Тем временем хитрый Савельич, невразумительно бормоча что–то, уперся руками в хвостовое оперение и немного развернул припаркованный самолет вправо. Перед стоящими в молчании летчиками открылся левый бок машины со старательно выведенными вчера механиком звездочками под кабиной. Не познакомившиеся еще с биографией своего нового командира пилоты непроизвольно выдохнули.

- Если бы я не умел так крутиться, то сейчас не у меня бы на фюзеляже победы красовались, а у какого–нибудь немецкого аса, — прокомментировал Воронов звездочки. — Значит что? Никто не может повторить? Что ж, тогда буду проверять технику пилотирования каждого лично!

Именно этим Андрей и занимался несколько последующих дней. Федоткин ему не мешал, с плохо скрываемой радостью самоустранившись от решения кадровых проблем. Вообще, комполка появлялся перед личным составом только на ежедневном вечернем построении перед ужином, просиживая все остальное время в штабе, где он занимался мало понятными пока Воронову бумажными делами. А может быть — и не занимался, а просто создавал впечатление. Дверь его кабинета всегда была плотно закрыта и о том, что происходит внутри, можно было только догадываться.

Проверку летной квалификации личного состава полка Андрей проводил с помощью учебной двухместной модификации истребителя По–5, имевшейся в распоряжении училища. На таких машинах курсанты проходили обучение пилотированию настоящей боевой машины после начальной подготовки на заслуженном биплане У–2. Обучение, правда, было предельно кратким — зачет по приборам и оборудованию, взлет–посадка, полет по простому маршруту, стрельба по конусу. Пять часов в воздухе на каждого и все. Насколько такая подготовка была далека от минимально необходимой фронтовому пилоту, Воронову предстояло убедиться сразу же.

Пилотов с фронтовым опытом, кроме самого Андрея, в части имелось четверо. Правда, как сразу же выяснилось, у двоих из них этот опыт являлся чистой формальностью. Сержант Махмудов, мало того, что с трудом изъяснялся по–русски (и как только с таким знанием языка училище смог закончить?), так еще и умудрился в первом же боевом вылете не уследить за температурным режимом двигателя. Отчего тот и заглох еще до пересечения горе–пилотом линии фронта. Вынужденная посадка на прифронтовом поле окончилась, как и следовало ожидать от летчика такой квалификации, скапотировавшим самолетом, множественными ушибами и сломанной рукой. Махмудова подобрали пехотинцы и сразу же отправили в госпиталь. Так что, можно сказать, ему повезло дважды — во–первых, дешево отделался при аварийной посадке и во–вторых — счастливо избежал разбора случившегося со стороны особого отдела, легко способного квалифицировать критический перегрев двигателя как умышленный. Со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями.

Сержант, однако, не унывал, и заявлял сослуживцам: «буду еще резать фашистов, как баранов, понимаешь, да?». Правда, несмотря на похвальное рвение, проверка его техники пилотирования показала, что двухмесячное пребывание в госпитале нисколько не повысило его и так невысокие шансы добраться до столкновения с противником на исправной машине. «И это у нас ведущий пары! Страшно даже проверять его ведомого!»

Второй «фронтовик», младший лейтенант Загодько, в отличие от Махмудова, совершил два боевых вылета и успел даже пострелять по противнику. Не придумав ничего лучше, чем атаковать «Штуку» сзади–сверху, уравняв скорости и тщательно прицеливаясь. Немудрено, что задний стрелок немецкого пикировщика, для которого такое положение противника являлось идеальным, не стал терпеливо ждать развития событий и вволю нашпиговал свинцовыми подарками самолет нахала. Загодько не задело только благодаря широкому носу И–шестнадцатого, прикрывшему кабину. Потом прыжок из горящей машины, лечение ожогов в госпитале и направление в запасной полк. Техника пилотирования у младшего лейтенанта оказалась сносной, а вот над тактикой воздушного боя тому предстояло еще работать и работать.

Так что реальных боевых пилотов в распоряжении Андрея, за исключением его самого, насчитывалось всего двое — командиры эскадрилий капитан Мельников и старший лейтенант с совершенно неавиационной фамилией Пароходов. Первый открыл боевой счет еще в Финскую, зато второй по праву гордился двумя сбитыми этим летом фрицами и, в оправдание своей фамилии, утопленным в мутных водах Дуная румынским катером.

Взвесив все вышеприведенные обстоятельства, Воронов решил построить боевую подготовку следующим образом, разделив ее на две части. Первая, наземная, включала интенсивное освоение материальной части. Пилоты садились в кабины своих штатных истребителей и до изнеможения с утра до вечера нарабатывали навыки оперирования оборудованием машины. Причем, по составленному Вороновым в сотрудничестве с зампотехом полка плану подготовки, вводные, получаемые «курсантами» , постепенно усложнялись. Если вначале они ограничивались взлетно–посадочными операциями, то вскоре к ним присоединились и действия при полете сложного профиля, с резкой сменой высот и скоростей. Контролировали работу пилотов инструкторы, «выбитые» Андреем после жесткого разговора с начальником училища (командир полка при этом скромно помалкивал в сторонке, даже не попытавшись сказать пару слов в поддержку своего зама). Помогали инструкторам наскоро натасканные зампотехом двигателисты, «вооруженные» составленным тем таблицами и графиками режимов работы винтомоторной группы, а также секундомером. Получился своего рода симулятор, в котором пилоты должны были, руководствуясь показаниями «приборов» (роль которых исполняли двигателисты, зычными голосами сообщавшие необходимые «показания», когда пилот тыкал пальцем в соответствующий прибор) правильно регулировать смесь, наддув, обороты и охлаждение двигателя в резко меняющихся условиях полета. Для повышения успеваемости Андрей приказал давать увольнительные в город каждый выходной вне зависимости от очереди десяти процентам самых успешных курсантов. Ну а те кто регулярно «запарывал» двигатель, лишались не только очередного отпуска, но и получали наряд на кухню на выходные. Способ сработал — уже через пару недель кухонный наряд испытывал значительный недобор.

Вторая часть подготовки включала полеты на двухместных машинах с инструкторами, в качестве которых выступали командиры эскадрилий, пара самых способных инструкторов из училища и сам Воронов. Целью полетов была как отработка полученных на «симуляторе» навыков, так и основы тактики воздушного боя. Из–за того, что учебных машин имелось всего четыре, инструкторам приходилось, сменяя друг друга, гонять их от рассвета и до заката без перерыва.

Такая интенсивная подготовка начала быстро приносить плоды. Уже через две недели Андрей принял решение о начале регулярных индивидуальных полетов всего летного состава полка. А еще через некоторое время начались и групповые вылеты для отработки действий в составе звеньев и эскадрилий. Воронов с удовлетворением убедился, что даже самые молодые летчики уже уверенно чувствуют себя в кабинах своих машин, не боятся лишний раз дотрагиваться до органов управления как раньше. Теперь бы только тактику подтянуть…

В один из погожих морозных дней конца ноября Андрей, вместе с еще несколькими пилотами, занял место в салоне пассажирского самолета Ли–2. Предстояло забрать с авиазавода последнюю партию истребителей, завершавшую оснащение полка штатной авиатехникой. Вообще–то Андрей мог бы и не ехать в командировку — с перегонкой самолетов по сравнительно простому и не слишком длинному маршруту прекрасно справились бы и без него, но имелись и дополнительные причины…

Впрочем, сидя, в компании зампотеха Солнцева, которого Воронов взял в поездку, имея на того кое–какие виды, на жестком кресле продуваемого холодными струями воздуха из многочисленных мелких щелей обшивки салона (ну да, о комфортабельности привычных Андрею «Боингов» здешняя пассажирская авиация пока могла только мечтать) он размышлял совсем не о предстоящей работе. Дело в том, что утренняя сводка новостей, которую Воронов с сослуживцами привычно прослушал во время завтрака в аэродромной столовой, взбудоражила всех неожиданной вестью. Своим размеренным басом, так же спокойно, как полминуты назад сообщал московское время, бессменный диктор советского радио Левитан объявил о внезапном нападении японской авиации на базу американского флота на Гавайских островах. Ссылаясь на зарубежную прессу, он сообщил о значительном количестве пострадавших от бомбардировки кораблей.

Новость вызвала горячее обсуждение среди командирского состава, присутствовавшего в столовой. Причем никто особо даже не пытался скрыть радость от такого поворота событий, несмотря на то, что Америка официально считалась ближайшим союзником в текущей войне. Действительно, даже самый тупой боец из состава авиаполка не мог не понимать, что нападение Японии на Штаты автоматически означает резкое снижение угрозы войны на два фронта для СССР. Теперь за Дальний Восток можно не беспокоиться.

Однако никто из присутствующих, кроме Андрея, не подозревал об еще одном обстоятельстве — японский удар был нанесен почти на две недели раньше, чем ранее планировался. Это означало, что успешно сработала многоходовая разведывательная комбинация, подготовленная ведомством Лаврентия Павловича в соответствии с предоставленной Вороновым информацией. Окольными путями, через длинную цепочку двойных агентов, среди которых, кстати, фигурировал небезызвестный во времена Андрея «немецкий» журналист Рихард Зорге, до японского командования были доведены сроки, в которые Перл–Харбор покинут все четыре имеющихся на Тихоокеанском театре американских авианосца. «Тогда» главная цель авианалета успела ускользнуть из гавайской западни всего за несколько дней до подхода эскадры адмирала Нагумо к рубежу, позволявшему произвести вылет ударных самолетов на Перл–Харбор. И тем пришлось ограничиться утоплением пары устаревших линкоров. А «сбежавшие» авианосцы не позволили японцам реализовать свое преимущество на море в первый, самый трудный для Америки, год войны на Тихом Океане. Но теперь все будет по другому — и на вмешательство в европейские дела у Штатов ресурсов не останется. Если, конечно, японские летчики не перепутали стоящие рядом в гавани авианосец «Лексингтон» и линкор «Аризона», или не промазали…

С такими мыслями быстро пролетел путь до авиазавода, который, впрочем, и так располагался не очень далеко от училища. Вполне можно было поехать и на поезде, но Андрей, чтобы не терять лишний день, смог выбить в штабе дивизии Ли–2. Завод встретил гостей привычной суетой сборочных и душным грохотом металлообрабатывающих цехов. По стандартной процедуре, прибывшие из частей пилоты получали облетанные заводским летчиком–испытателем машины, руководитель группы подписывал акт приемки и та отбывала восвояси своим ходом. Военная приемка на предприятии работала, как швейцарские часы, впрочем, как и весь остальной завод, избежавший в этой реальности необходимости эвакуировать производство на восток и вновь разворачивать его на новом месте. Поэтому знакомая Андрею из мемуаров доходившая до драк борьба представителей разных авиачастей за каждый сходящий с конвейера самолет здесь отсутствовала как явление и положенные полку шесть новеньких По–5 уже дожидались своих будущих хозяев на специально отгороженной части аэродромной стоянки.

Быстро осмотрев их, Воронов с зампотехом убедились, что их исполнение ничем не отличается в лучшую сторону от уже полученных. Все та же неаккуратная сборка и небрежная доводка.

- Нет, товарищ майор, мы пока воздержимся от подписания акта, — вернул Андрей бумаги представителю военной приемки и пояснил, в ответ на вопросительно загнувшуюся у того бровь: — У машин наличествуют неприемлемые для нас производственные дефекты!

- Самолеты приняты нашими специалистами в полном соответствии с полученными из Управления инструкциями! — завизжал было потрясенный до глубины души таким нахальством майор, но получив заверения от гостей, что никаких претензий к приемке они предъявлять не собираются, а просто хотят переговорить с директором завода, успокоился и небрежно бросил:

- Как хотите, только вряд ли он с вами будет разговаривать! По крайней мере я за вас просить не собираюсь! И смотрите, как бы самолеты, пока вы тут упираетесь, не ушли в другую часть!

- А вот уж за этим проследить — ваше дело, майор! — не попрощавшись, Воронов развернулся и вышел из кабинета. Терять время на это ходячее приложение к инструкции он более не собирался.

Приемную директора они с несколько побаивавшимся слишком уж резкого развития событий военинженером Солнцевым миновали сходу, преодолев слабое сопротивление не ожидавшего такое энергичное вторжение секретаря. Постучавшись для приличия, Андрей толкнул дверь кабинета.

Директор, пожилой лысый еврей, с одутловатым невыспавшимся лицом, поднял свои большие усталые глаза на непрошенных гостей. Вспыхнувший было в них гнев уступил место узнаванию:

- Позвольте, позвольте, товарищ Воронов, кажется? Какими судьбами? — директор не раз встречался с Андреем, часто посещавшим предприятие год назад, во время внедрения По–пятого в серийное производство. И остался самого хорошего мнения об этом молодом и немного загадочном специалисте. Впрочем, мнение было взаимным.

- Добрый день, Борис Соломонович! Теперь я ваш клиент, вот как все повернулось, видите?

- Да уж! Ну, присаживайтесь! — директор показал на два стула, с трудом уместившихся на ограниченном пространстве небольшого кабинета, рядом со стоявшим у стены старым продавленным топчаном, на котором хозяин кабинета отдыхал, не отходя, так сказать, от рабочего места. Домой он явно возвращался далеко не каждый день.

Попили чайку, выслушали рассказ директора о все увеличивающихся темпах выпуска истребителей и о скором переводе конвейера на производство следующей модификации поликарповской машины. Андрей, в свою очередь, ознакомил того с проблемами качества полученных машин.

- Ну что же вы хотите, голубчик! — Борис Соломонович сочувственно покачал головой. — Темпы производства, и так почти предельные, за последние полгода выросли еще вдвое! А материалы приходят с задержками, некондиционные, производители агрегатов тоже срывают сроки. И самое главное — кадры! Я принял за последние месяцы на работу почти полторы тысячи женщин и подростков, не имевших до этого ни малейшего представления о производстве! Какое же качество вы ожидаете? И так делаем все, что можем!

- Я все понимаю, Борис Соломонович! — мягко, чтобы не обидеть ненароком действительно отдающего всего себя работе директора, сказал настырный гость. — Но поймите и вы меня. Нам через пару недель на этом идти в бой! Вчерашним курсантам, которым и так еще не особо уютно в кабине истребителя!

- Но чем же я могу помочь? — с сомнением пробурчал директор.

Воронов поделился с ним своими идеями и вскоре консенсус был найден. В соответствии с договоренностью, директор выделял в распоряжение зампотеха Солнцева небольшую группу высококвалифицированных специалистов из личного «резерва». А Андрей должен был организовать доставку на завод небольшими партиями уже имевшихся в полку машин. Их загонят в цех и, под контролем зампотеха, быстренько доведут до кондиции. А перегонку техники на завод можно совместить с тренировкой личного состава на перелет по сложному маршруту.

Глава 4.

Несмотря на довольно ярко горевшие в начале и конце взлетно–посадочной полосы костры, обозначавшие границы фронтового аэродрома, сесть удалось лишь со второго захода. Спрятанная в заснеженном зимнем лесу расчищенная площадка уже с высоты пары сот метров была совсем незаметна — постаралась аэродромная команда, грамотно замаскировавшая свое немаленькое хозяйство от внимательного взгляда вражеских воздушных разведчиков. Но зато и для своих пилотов обнаружить собственный аэродром теперь становилось нетривиальной задачей — необходимо было найти и хорошо запомнить несколько косвенных ориентиров. А вот впервые прибывшему сюда Андрею сразу выполнить расчет на посадку не помогли даже зажженные, вопреки инструкциям, костры.

«Когда будем перебазировать основной состав полка, придется придумать что–то более основательное. Иначе, как пить дать, половина побьется на посадке!» — озабоченно подумал он, с некоторым трудом удерживая машину от разворота на пробеге по скользкой заснеженной полосе. Достаточно, впрочем, укатанной, чтобы не использовать уродующее чистые аэродинамические формы истребителя и отъедающее два десятка километров от максимальной скорости зимнее лыжное шасси. Хотя, в особенную непогоду, спасти могло только оно. У противника такое шасси не предусмотрено, вот он, чуть снежок посильнее пойдет, и не появляется в воздухе. А мы летаем!

Еще не опала до конца вызванная колесами садящегося самолета небольшая снежная буря, как тот, с выключенным двигателем, был уже надежно укрыт на замаскированной стоянке под развесистым деревом. А Воронов, удовлетворенно потянувшись всем телом после длительного перелета, отправился осматривать будущее место расположения своего полка. Федоткин, под предлогом наличия у своего зама фронтового опыта, отправил того на разведку — готовить перебазирование части на фронт. Личный состав БАО большей частью уже находился здесь, переброшенный несколькими рейсами транспортников Ли–2, благо оборудования с собой тащить почти не приходилось — его унификация позволяла воспользоваться оставшимся от предыдущего полка, хозяйничавшего на аэродроме ранее и отправленного на переформирование. Такая практика позволяла быстро маневрировать воздушными силами, оперативно концентрируя их на нужных участках фронта. Так что теперь оставалось только перевести сюда самолеты с пилотами и можно приступать к несению боевой службы. А приступать придется уже скоро…

…Осенняя передышка в активных боевых действиях на советско–германском фронте, вызванная как неблагоприятными погодными условиями, так и, в гораздо большей степени, истощением сил противоборствующих сторон в летней кампании, явно подходила к концу. Это четко ощущали бывалые бойцы по обе стороны линии фронта, даже лишенные возможности заглянуть хоть одним глазком в карты советского генштаба. И гораздо сильнее чувствовали те, кто такую возможность таки имел. Как, например, Андрей. Нет, он не видел, конечно, подробных, вплоть до батальонного уровня, планов зимнего наступления, но его основные направления вполне представлял. Достаточно, чтобы понять, что полк будет находиться не на самом спокойном участке зимней кампании.

А что же немецкие карты? Какие планы присутствуют на них? А никаких. Если какому–то особо любознательному Штирлицу и удалось в них заглянуть, то он не обнаружил там решительно ничего интересного — Вермахт зимой не наступает. Вот весной — совсем другое дело! Только планы весеннего наступления немцам придется скоро серьезно корректировать. Если не отменять вообще…

Судя по докладам разведки, германская военная промышленность была полностью переведена на военное положение еще в конце лета. И неудивительно! Только танков за первые три месяца войны Вермахт потерял более восьмидесяти процентов от начального количества! С самолетами, артиллерией и боеприпасами дело обстояло немногим лучше. Так что наступательная потенция у немецкой армии на некоторое время оказалась отбита полностью. Но не навсегда! Германская промышленность, пожалуй лучшая в мире, принялась стремительно ее восстанавливать. Две удлиненные смены, отсутствие выходных — теперь немецкому рабочему пришлось попасть в те же условия, в которых его советский коллега трудился уже, почитай, два последних года. Ничего не поделаешь — поход на Восток оказался несколько тяжелее, чем уверяло руководство Рейха. И теперь ударным трудом приходилось исправлять ситуацию.

Красной армии удержание старой границы летом тоже далось не легко. Потери в самолетах превысили немецкие вдвое, а в танках — почти втрое! Сказалась большая разница в качестве техники и подготовке личного состава. И если уничтоженные железки было, в общем, не жаль — оставшиеся на месте в целости и сохранности заводы уже наклепали взамен новые, и даже получше, то людей не вернешь. Каждый погибший являлся уникальной и неповторимой личностью, и еще одного точно такого не «наклепаешь». Увы, но потери — неизбежный спутник любой, даже успешной войны.

Здесь, чуть севернее Минска, напротив зарывшихся в землю в тщетных попытках согреться немецких пехотных дивизий, концентрировались сейчас несколько свежих мехкорпусов и других частей. Еще один бронированный кулак собирался километров на сто пятьдесят северо–восточнее. Вскоре им предстояло рвануть по заснеженным белорусским лесам вперед, соединившись и замкнув кольцо окружения в пока еще ничем не примечательной точке на территории Литвы. Размах операции не дотягивал по размеру до летних контрнаступлений, но все дело было в том, что это только начало! В случае успеха планы предусматривали немедленное продолжение в виде наступления на северо–запад с одновременным ударом еще одной группировки вдоль побережья Балтийского моря. Таким образом, к концу зимы половина Прибалтики может быть освобождена, а северная группировка Вермахта — разгромлена. Но планы планами, а как оно там будет…

Передовой полк, который им предстояло заменить, был вооружен старыми пулеметными И–16 еще десятой серии и в начале войны находился в третьей линии обороны. А точнее — как часть, вооруженная устаревшими машинами, охранял нефтяные месторождения в Азербайджане. Так как в этой реальности было заранее известно, что планируемый британский удар по Баку не состоится, лучшие авиационные соединения переместились на запад еще весной, так что полк патрулировал над Каспийским морем чуть ли не в одиночестве. После окончания летней кампании поменял на передовой истрепанные части первой линии. Особых боев за это время не случилось, но, тем не менее, полк умудрился потерять почти половину машин! Большей частью из–за поломок старой матчасти, из–за неопытности молодых пилотов, бившихся на не оборудованных радиостанциями машинах (на такое старье никто дорогое и дефицитное оборудование ставить не собирался) в ненастную осеннюю пору. Собственно, боевых столкновений случилось всего с десяток.

- А они вдруг сверху как свалятся! — размахивая рукой с зажатым в ней, дымящимся вонючей фронтовой махоркой окурком, бурно делился впечатлениями от единственного боя, в котором удалось принять личное участие, майор Антонов, командир убывающего полка. — Бах, одна очередь, и оба ведомых моего звена в огне! А эти гады горкой на высоту и только их и видели! И, главное, на бомберы, которые мы прикрывали — ноль внимания. Почему?

- Потому что это свободные охотники, так называемые «эксперты», — пояснил Андрей. — Им пофигу важность цели, главное — счет набить. Потому и применяют такую тактику — забраться повыше, обнаружить кого–нибудь, свалиться неожиданно ему на голову. Одна атака — и опять на высоту, пользуясь накопленной в пикировании огромной скоростью. Повторно ту же цель они никогда не атакуют — фактора неожиданности уже нет. Так что неудивительно, что у них куча побед и вся грудь в Железных Крестах. Только, как ты правильно заметил, майор, толку от таких побед мало — твои бомберы же задание выполнили?

- Чего же им это разрешают? У немецкого командования что, мозгов нет? — удивился Антонов.

- Люфтваффе — отдельная империя. Наземным командирам они не подчиняются, поэтому им плевать на их нужды. Не совсем, конечно, но пилоты, достигшие уровня экспертов, получают значительную свободу рук. Вот и результат!

- Тьфу ты, раньше бы кто сказал! — выругался майор.

- И что тогда?

- Ну, осматривались бы тщательнее…

- А так, что, осматриваться в бою не надо? Специальное предупреждение требуется? — возмутился Воронов. — А эшелонированное по высоте построение, рекомендованное в разосланных еще год назад в части инструкциях, вы применяли?

- Да какое эшелонированное! — зло сплюнул Антонов. — Я пока своих соколиков научил в простом пеленге друг друга из виду не терять — семь потов сошло! Радио же у нас нет!

- Да, без связи сложные групповые эволюции в бою не выполнишь! — согласился Андрей. — Ну, ничего, избавишься сейчас от этого старья, получишь новые, оборудованные всем, чем положено машины, и в следующий «заход» на фронт все будет хорошо! Куда ты сдаешь старую матчасть, кстати?

- А? — майор явно оторвался от каких–то своих мыслей. — Самолеты? Да никуда. Предписали здесь оставить, на аэродроме, в качестве ложных целей. А личный состав — на поезд и в тыл.

- Не жалко? Родные же машины!

- Да что там! Всего–то десяток латанных–перелатанных «ишачков» остался. Куда их еще тащить?

«Да, а потом, после войны, даже в музее ни одного образца не останется! А ведь это исторические машины!» — пришла в голову Воронову дикая, наверное, для окружающих мысль. Он с сожалением покачал головой и пообещал себе попытаться спасти хотя бы один самолет, переправив его на базу НИИ ВВС.

Ротация частей произошла на удивление четко, почти без помарок. Обе группы самолетов полка (одна под командованием комполка Федотова, другая — Воронова, вернувшегося из «разведки») благополучно сели на фронтовом аэродроме, не заблудившись и никого не потеряв по пути. Единственным, кто слегка подпортил картину, оказался старый знакомец Андрея сержант Махмудов, в горячности своей восточной души подзабывший, что на укатанном снегу самолет при торможении проскальзывает несколько больше, чем на сухом грунте. В результате пришлось менять разбитый в дребезги винт, которым Махмудов врубился в крыло одного из оставленных прошлыми хозяевами аэродрома И–16, стоявшего на краю стоянки. Но это все мелочи, на фоне удачного перебазирования «отличившегося» сержанта никто даже не подумал наказывать…

…Воронов пристально вглядывался в белоснежную, перемежающуюся изредка ледяным блеском замерзших ручьев и речек или темноватыми лентами дорог, поверхность густого белорусского леса. Ничего не выдавало сосредоточенных где–то внизу для наступления частей Красной Армии. А ведь они там были! Это Андрей знал точно, прямо из уст командующего авиацией фронта, выдававшего сегодня утром по телефону первое боевое задание новоприбывшему полку. Оно как раз и состояло в попытке обнаружения изготовившихся к рывку мехкорпусов. Но ни сам Воронов, ни его ведомый, лейтенант Гроховский, ни остальные двенадцать летчиков взятой заместителем комполка на задание первой эскадрильи, за двадцать минут барражирования над заданным районом ничего подозрительного усмотреть не сумели. Хорошо замаскировались танкисты! Значит, изредка появляющиеся над линией фронта немецкие разведчики (далеко в глубину советской территории они соваться уже остерегались) тоже ничего не заметят и оперативная неожиданность наступления будет достигнута.

А оно начнется уже скоро. Андрей не знал точной даты начала, но мог судить по косвенным признакам. Например — события в оккупированной Югославии. Там уже вторую неделю ширилось неожиданное (для непосвященных), масштабное наступление объединенных сил сопротивления на оккупационные войска, отряды усташей и прочих коллаборационистов. /* усташи — хорватское фашистское движение, являвшееся союзником Германии */ Причем как отряды коммунистического подполья, под руководством Иосипа Броз Тито, так и подразделения четников, возглавляемые полковником Драголюбом Михайловичем, полноценно сотрудничали и четко координировали свои действия, в отличие от того, что происходило в родной Андрею реальности. /* четники — югославская монархистская партизанская организация, боровшаяся с оккупантами */ Достигнуто это было недвусмысленными указаниями, прозвучавшими из Кремля по адресу югославского тезки Вождя и предписывающими достигнуть соглашения с Михайловичем любой ценой, обещая тому все, что угодно. Тито послушался. Пока послушался. Воронов, в свое время, не скрыл от Сталина послевоенную ссору с югославским руководителем, но видимой реакции на это знание пока не последовало. Тито оставался главой Народно–освободительной армии Югославии. Как именно и когда Вождь собирался нейтрализовать его влияние и собирался ли вообще, Андрей не знал. И интересоваться не планировал — существовал ряд вопросов, которые даже ему лучше было не поднимать. Воронов по опыту плотной работы со Сталиным научился очень четко такие вопросы определять.

Но главное, все же, не в этом. А в том, что за предыдущий год, до немецкого вторжения в Югославию, туда были переправлены горы оружия и боеприпасов и множество подготовленных подпольщиков. На эту задачу были направлены особые усилия как НКВД, так и военной разведки. Устроенные специалистами склады в горных и малодоступных районах страны обнаружить непосвященному не представлялось возможным. А уж снаряжения там могло хватить на полноценную многомесячную операцию фронтового масштаба. То есть, по приказу из Москвы, югославские товарищи должны были открыть на некоторое время, по сути, второй фронт. Так оно и было в истории Воронова, сразу после двадцать второго июня, но в гораздо меньшем масштабе. Значительных сил Вермахта с восточного фронта там оттянуть не получилось.

Здесь же советское руководство попридержало после немецкого нападения югославский козырь в рукаве. Не было острой необходимости, фронт удержали и без этого. Нет, какие–то боевые действия югославское сопротивление вело, но в четверть имеющегося потенциала. Зато перед планируемым наступлением грех было не использовать такую возможность ослабить противника. Тем более, что ввиду погодных условий в зимнее время, самыми эффективными средствами для борьбы с повстанцами являлись авиация и артиллерия. Их–то немцам и придется взять с Востока. Тем более, что никакого наступления зимой в Берлине не ожидали. Так что отсутствие в пекле боев даже одной–двух эскадр Люфтваффе могло существенно облегчить действия еще не вполне уверенно чувствующей себя в небе советской авиации.

Пакет доставил посыльный из штаба фронта в десять вечера. Комполка Федоткин вызвал Андрея, успевшего уже прикорнуть в жарко натопленной комнатушке, выделенной ему в личное пользование. Остальные летчики полка располагались по трое–четверо в других домах расположенной в паре километров от аэродрома деревушки. Хозяева, простые белорусские крестьяне, принимали гостей очень радушно, несмотря на то, что пришлось сильно «уплотниться», освобождая место для военных. Зато их детям перепадало кое–что из щедрого фронтового довольствия, в основном — шоколад. А летчикам, конечно, спать в человеческих условиях было гораздо приятнее, чем ютиться в промерзающих насквозь землянках.

- Задача ясна? — осведомился комполка, закончив ознакомление своего заместителя с содержанием пакета.

- Так точно! Можно идти отдыхать? — подавляя желание зевнуть — спал же уже! — отчеканил Андрей. Наконец–то начинается! Тем более, стоит хорошо выспаться — в первые дни наступления может потребоваться предельное количество вылетов.

- Как отдыхать?!! А подготовиться? — судя по слегка дрожащим рукам Федоткина, сообщение о предстоящем завтра боевом вылете за линию фронта сильно выбивало того из колеи. Тот момент, которого он так долго опасался, наконец наступил. И немолодой подполковник явно не мог справиться с волнением.

- Чего готовиться? — сонно переспросил Воронов. — Это же один из тех вариантов, к которым мы и готовились последние дни. Цель известна, маршрут проложен, задачи распределены. Первая эскадрилья — непосредственное прикрытие бомбардировщиков, вторая — расчистка пространства над целью, третья — отсечка преследования на отходе. Вы ведете первую, я — вторую…

- Выпьем, может, по сто? — Федоткин вдруг достал откуда–то бутылку, явно еще из тыловых запасов. — За начало боевого пути?

Андрей отрицательно покачал головой:

- Перед боем не пью. А завтра заработаем — вечером наркомовские нальют!

- Н–ну ладно, это я так, для поддержания разговора, — комполка с заметным разочарованием убрал бутылку, но не в глубину чемодана, откуда только что извлек ее, а просто поставил под стол. Что наводило его собеседника на некоторые мысли. — Я тут подумал: что, если мы немного переиграем боевое расписание — я останусь на аэродроме с третьей эскадрильей? Тут вся связь и я хочу быть в курсе происходящего — вдруг что–то пойдет не так? Ну а надо будет — взлечу на подмогу с третьей…

- Григорий Степанович! — от возмущения Воронов перешел на неофициальный тон. — Кто–то из нас обязан быть с первой эскадрильей. Ведь именно она выполняет основную задачу — прикрытие! Я не могу бросить вторую — ей предстоит полет сложного профиля, со скоординированными по времени маневрами. Ребята еще недостаточно натренированы, чтобы справиться самим. Нужен непосредственный контроль! А насчет того, что что–то пойдет не так — это обязательно! Поэтому лучше быть в центре событий, а не принимать отрывочные сообщения по радио! В конце–концов, для управления и существует передовой командный пункт дивизии. Завтра там наверняка сам комдив будет сидеть!

- Ладно, ладно, убедил! Это я просто размышлял вслух, — Федоткин зло затушил окурок в самодельной пепельнице. — Иди отдыхай, завтра встаем рано…

Встали действительно рано. В полшестого утра. Тьма долгой зимней ночи еще и не думала уступать позиции утренней заре, когда поднятый по боевой тревоге личный состав полка собрался в здании сельсовета, временно превращенном в столовую. Комполка кратко поставил боевую задачу, после чего все уселись завтракать. Через полчаса три имевшихся в полку грузовичка отвезли пилотов на аэродром. Дорога много времени не отняла, минут пять–семь.

Аэродром встретил их шумом прогреваемых двигателей — дежурный по части поднял мотористов на час раньше. Летчики, получив дополнительный инструктаж от командиров эскадрилий, расселись по кабинам, куда им сразу же подвезли горячий кофе в специальных закрывающихся металлических стаканах. Время еще позволяло, а усилившийся к утру мороз просто требовал обеспечить неподвижно сидящих на своих местах пилотов дополнительным «прогревом». Воронов еще раз напомнил дежурящей на аэродроме здоровенной тетке из БАО, ответственной за питание, подать через сорок минут вторую порцию кофе летчикам третьей эскадрильи. Им предстояло сидеть на морозе еще долго.

- Здорово, Савельич! — приветствовал Андрей своего механика, усаживаясь в кабину и принимая свою чашку с горячим напитком.

- Ну, сокол, передавай тама от меня фрицам привет! И погорячее! — перекрикивая шум двигателя, напутствовал его «дед».

- Передам, не беспокойся!

В семь десять начинавший алеть восток затмил яркий свет зеленой сигнальной ракеты. Воронов махнул Савельичу, чтобы тот убрал колодки из под колес и плавно двинул вперед сектор газа. Он с ведомым и вторая эскадрилья взлетали первыми.

Сделав два круга над полосой, Андрей, поднимаясь по спирали, оказался на высоте три километра, где присоединился к трем десяткам пикировщиков Ар–2, взлетевших с соседнего аэродрома и ожидавших истребительного прикрытия. Накренив самолет, посмотрел вниз. Поблескивая на рассветном солнце плексигласом фонарей кабин, поднимались по спирали истребители второй эскадрильи. А на земле черные точки бежали по полосе, оставляя за собой шикарный густой и вихрящийся белый хвост, которому позавидовала бы любая комета — это пошли на взлет самолеты первой. Да, и на войне случается — выпадает минутка полюбоваться окружающими красотами.

Первая эскадрилья, возглавляемая Федоткиным, заняв эшелон, пристроилась к вставшим на курс бомберам и, используя избыток скорости, начала ходить над ними змейкой. Значит, время любоваться истекло и надо начинать работать. Воронов покачал крыльями — до появления над целью радиообмен был категорически запрещен — и прибавив газу, вырвался вперед. За ним потянулась вторая эскадрилья. Андрей перевел машину в набор высоты. Оглянулся — как и условились, за ним, кроме ведомого, последовало только первое звено, а два других, прекратив набор на высоте четыре километра, разошлись широкой змейкой, чтобы вскоре сойтись на пересекающихся курсах. За всеми этими эволюциями незаметно пересекли небольшую речушку, являвшуюся на данном участке линией фронта. Впрочем, картинка внизу от этого никак не изменилась — все тот же заснеженный лес. Только на краю сознания слабо забилась паническая мысль — внизу ведь враги! Летом Воронову категорически запрещали летать над занятой противником территорией, поэтому такое ощущение было для него внове.

Но времени на рефлексии не оставалось. Загнав посторонние мысли куда поглубже, Андрей энергично завертел головой, пытаясь держать под контролем обстановку и отслеживать местоположение своих подчиненных. Это было сложно. Одно из «нижних» звеньев он прочно потерял из виду и, как не пытался, обнаружить его не мог. Оставалось надеяться, что ребята не сильно отклонились от маршрута.

На пяти с половиной километрах группа Воронова прекратила набор. Достаточно, чтобы обнаружить возможно висящих над целью свободных охотников. И уклониться от атаки. Главное — чтобы те не свалились на бомберов, помешав выполнению задания.

Вскоре показалась цель — небольшой городок. Скорее, даже, поселок. В немногочисленных сохранившихся в нем зданиях располагался штаб прикрывавшей этот участок фронта немецкой пехотной дивизии и ее же склады. Все это и необходимо было уничтожить.

Проходя на высоте над поселком, Андрей с удовлетворением убедился, что ребята не ошиблись на маршруте — оба «нижних» звена на скорости сошлись прямо над целью и опять разошлись. Небо чистое, противника не наблюдается и уже через минуту на голову сонным немцам обрушатся «гостинцы». А немцы действительно сонные — даже зенитного огня не открыли. Хотя нет, вон протянулась первая неуверенная пульсирующая полоска — заработала мелкокалиберная зенитная артиллерия. Ну, на такой высоте она нам не сильно страшна, так же, как и подходящим уже на боевом курсе пикировщикам. А группа Воронова, тем временем, ушла вперед — предотвратить прорыв истребителей противника из немецкого тыла.

Ожило радио:

- Я Тюлень, начинаю атаку! Маленькие, спасибо за проводку! — это командир бомбардировщиков. /* маленькие — кодовое обозначение истребителей */

- Странник, тут Дрозд, как обстановка? — а это уже Федоткин запрашивал Андрея. Позывной «Странник» Воронов выбрал себе, разумеется, не без задней мысли, но догадаться о его подноготной тут, конечно, не мог никто, даже сам товарищ Сталин.

- Чисто! — ответил он. — Продолжаю патрулирование!

Прошло несколько минут. Пикировщики, выполнив два захода, построились и легли на обратный курс. Комполка со своей эскадрильей продолжил их сопровождать. А Андрей и его группа задержались — проконтролировать результаты налета и отсечь возможное преследование. Внезапно эфир снова ожил:

- Я Тюлень, атакован противником! Маленькие, прикройте!

- Я Дрозд, противника не наблюдаю! — раздался, после некоторой задержки голос Федоткина.

Следующие несколько минут эфир был занят руганью, к концу состоявшей уже из сплошных матов. Андрей дав полный газ в попытке догнать ушедшую уже почти к линии фронта группу, лихорадочно пытался по обрывкам переговоров восстановить картину происходящего. Получалось, что истребители противника появились с перпендикулярного направления и атаковали сходу, пользуясь преимуществом в скорости. Но сколькими группами он действовал и атаковал ли повторно, оставалось непонятным.

- Странник, где ты?!! Нужна помощь немедленно! — в искаженном радио голосе Федоткина, тем не менее легко читались истерические нотки. Видимо, тот так и не смог овладеть ситуацией.

- Соловей, почему я тебя до сих пор не вижу? — продолжал надрываться в эфире комполка. Теперь уже по адресу командира третьей эскадрильи, взлетевшей навстречу.

Андрей, на самом деле, тоже несколько растерялся. Все же контролировать действия такой большой группы самолетов ему еще не приходилось. И почему врагу удалось прорваться к бомбардировщикам, несмотря на, вроде бы, продуманный до мелочей план, он пока не понимал. Тем временем, ругань в эфире понемногу стихла. Видимо, немцы, удовлетворившись достигнутым, вышли из боя, да и бомберы были уже над нашей территорией. Вздохнув, Воронов повел группу курсом на аэродром. Уже привычно крутя головой в поиске угроз в небе, он краем глаза заметил, как белая заснеженная поверхность земли начала вспухать красивыми фонтанами. Это заговорила наша артиллерия.

Глава 5.

- Странник, я Дрозд, немедленно займите эшелон 15! — прохрипел, шипя помехами, шлемофон.

«Вот достал, урод! Тебе позывным не Дрозд надо было выбрать, а Дятел!» — Андрей чуть было не выжал тангетку радиопередатчика, собираясь высказать все, что он думает о личности собеседника и его дурацких указаниях, но в последний момент сдержался. «Сделаем вид, что нет связи, пусть поорет пока! Хрена с два я ему сейчас спущусь до полутора тысяч!» — решил он, продолжая набор высоты. Только через минуты полторы, набрав четыре тысячи метров и развернувшись, сообщил, наконец, надрывавшемуся в эфире респонденту:

- Здесь Странник, выполняю снижение в направлении заданного квадрата!

После чего прибрал немного газ и машина заскользила вниз, постепенно набирая скорость в пологом пикировании. Чтобы не переохладить двигатель, прикрыл створки радиатора. За Вороновым потянулся его ведомый Паша Гроховский и сопровождающее звено. Специальной команды им не требовалось, действия были многократно отработаны на совместных занятиях. И, в соответствии с принципом «высота — скорость — маневр», разработанным в другом мире малоизвестным пока здесь асом Александром Покрышкиным, появился прямо над головами советских пехотинцев, штурмующих вражескую линию обороны, которых и требовалось обезопасить от действий немецкой авиации. Причем на скорости, превышающей максимальную в горизонтальном полете.

Никакой угрозы для наших войск в воздухе не оказалось и Андрей, не тратя накопленную энергию на ненужное сейчас маневрирование, потянул ручку на себя, одновременно прибавляя обороты. Его звено взмыло вверх, опять разменивая скорость на высоту. Именно такие «качели», обеспечивавшие преимущество в энергии над встретившимся в любой точке размашистого синусоидального маршрута противником, и являлись «изюминкой» метода Покрышкина. При этом второе звено сейчас уже подбиралось к вершине «горки», а третье — развернувшись на высоте, начало пикирование к обороняемому квадрату, готовясь «заступить на дежурство» над ним. Таким образом каждое звено выполняло «качели» в своей фазе и над нашими войсками в любой момент находилась обладающая скоростью, а значит — преимуществом четверка истребителей. И еще две в минутной досягаемости. Что было гораздо эффективнее, чем если бы вся эскадрилья одновременно толклась бы на малой высоте над заданной точкой. Чего так яростно требовал по радио сидящий на полковом КП Федоткин…

…Командир полка сидел на КП не случайно. Тот памятный первый вылет на прикрытие бомбардировщиков неделю назад стал для него на данный момент и последним. Едва Андрей после приземления выпрыгнул из кабины, как подвергся яростной атаке Федоткина, несвязно обвинявшего его во всех грехах. Позже, когда немного подуспокоившийся командир провел, вместе с командирами эскадрилий, нормальный разбор вылета, от прямых претензий к Воронову все же воздержался. Так как и ежу было понятно, что находившаяся с противоположной стороны группа Андрея никак обнаружить и перехватить скрытно подобравшегося, наверняка с помощью наведения с наземного командного пункта, противника никак не могла. Как показал разбор, вражеские истребители шли на высоте вдоль линии фронта, перпендикулярно курсу отходящих от цели советских бомбардировщиков. Опытные воздушные волки точно знали, что делают — на отходе от успешно разбомбленной цели экипажи наших самолетов несколько расслабились, к тому же встававшее на востоке солнце било им прямо в глаза, серьезно ухудшая обзор. Идеальный момент для атаки, гораздо лучше, чем при подходе бомбардировщиков к цели. Ну а то, что те уже успели сбросить свой смертоносный груз на головы солдатам Вермахта, экспертов Люфтваффе интересовало намного меньше, чем возможность с максимальной безопасностью для себя, любимых, записать еще несколько побед на собственный счет. Тем более, что, кроме морального удовлетворения, это приносило еще и немалые материальные выгоды — давний знакомец Андрея рейхсмаршал Геринг денег для поощрения своих питомцев не жалел.

В итоге шестерка или восьмерка (точно уставить не удалось — необкатанные еще фронтом и ослепленные солнцем летчики полка вообще с трудом успели заметить молниеносно атаковавшего противника) мессеров по очереди парами «упала» на шедшие четверками пикировщики, стреляя в упор и сразу же уходя на высоту. Атаку они, заметив истребительное сопровождение, не повторили, удовлетворившись пятью «сбитыми». Сбиты они, правда, были лишь на кадрах установленных на «Мессершмиттах» фотопулеметов, зафиксировавших многочисленные попадания по советским бомбардировщикам. На самом деле в конце–концов упал только один, а остальные четыре поврежденных с трудом, но дотянули до своего аэродрома. Зато потом немецкие асы будут хвастаться длиннейшим списком побед…

Но дело было не в том, что пикировщики, по сути, дешево отделались, а в неспособности истребителей сопровождения оказать отпор. Формально, конечно, виновата была эскадрилья, непосредственно сопровождавшая бомберы, но обвинять их никто не стал. Во–первых, потому что вел ее сам командир полка, а во–вторых — все прекрасно понимали, что при той ситуации сделать пилоты эскадрильи ничего ровным счетом не могли, даже если бы вовремя заметили врага. У противника было тактическое превосходство и он умело использовал его.

В результате Федоткин заявил, что, находясь в воздухе, нормально командовать боем он не мог. Вот если бы он находился на КП, то смог бы вовремя поднять в воздух третью эскадрилью, которая перехватила бы врага. Воронов решил тогда не возражать, хотя ему–то было ясно, что нахождение комполка на КП в данном случае помогло бы как мертвому припарки. Налицо имелся серьезный тактический просчет и впредь следовало подходить к планированию вылетов тщательнее, учитывая все возможные варианты. Ведь он почему–то считал, что на отходе противник может только преследовать бомбардировщики. Тут бы третья эскадрилья действительно могла бы помочь. А о возможности засады на обратном пути не догадался.

Зато Федоткин с тех пор участвовать в вылетах, под предлогом необходимости присутствия на командном пункте, перестал…

…Новый голос в наушниках шлемофона оторвал Андрея от невеселых воспоминаний. Доносившийся оттуда хриплый бас принадлежал не изрядно поднадоевшему своими неуместными указаниями командиру полка, а наблюдателю с передового поста управления, располагавшемуся практически в атакующих порядках советских войск и, поэтому, гораздо более информированному:

- Странник, внимание, курсом 230 подходит большая группа самолетов!

Воронов внимательно посмотрел в указанном направлении, то есть на юго–запад. На расстоянии километров в десять–двенадцать действительно обнаружилось множество черных точек. Определить типы самолетов с такого расстояния не представлялось возможным, но, судя по построению, в центре шла плотная группа из двух–трех десятков бомбардировщиков, вокруг которых увивалось примерно такое же количество истребителей. Черт, а ведь где–то в том направлении, в глубине территории противника, должна была патрулировать эскадрилья из соседнего истребительного полка, именно с задачей заранее обнаружить подкрадывающегося противника! Просмотрели! И, как назло, единственная на этом участке фронта радиолокационная станция, которая и так с трудом покрывала чуть более половины воздушного пространства, находящегося в зоне ответственности истребительной авиадивизии, была позавчера уничтожена спецрейдом ночных бомбардировщиков противника. Немцы, наконец, осознали всю серьезность угрозы от РЛС и принимали огромные усилия для их нейтрализации. А у нас таких станций до сих пор было раз, два и обчелся, и другой, вместо уничтоженной, просто не имелось в наличии. Пока выделят из резерва Ставки (если они там вообще есть), пока привезут и установят… Как минимум месяц можно не беспокоиться. Так что обнаруживать противника опять приходилось «дедовскими» методами. А ведь за прошедшие с начала наступления две недели противодействие немецкой авиации сильно повысилось. Из–за переброски сюда дополнительных сил, в том числе за счет значительного ослабления ПВО Рейха, в небе которого немногочисленные еще соединения английских и американских «летающих крепостей» теперь могли вздохнуть свободнее. Да и не баловавшие в начале наступления метеоусловия в последнюю неделю сильно улучшились. Установившаяся ясная безветренная погода позволила авиаторам резвиться на полную катушку.

Андрей быстро прикинул расклад. Получалось не очень весело. При обычной для бомберов скорости те будут над нашими войсками минуты через полторы–две. Перехватить можно, но атаковать придется только один раз. Больше не успеть. Хотя, если идти бомбовозам прямо в лоб, возможно удастся и дважды. Но дадут ли развернуться после атаки немецкие истребители прикрытия? Они далеко не лопухи…

- Странник, эскадрилья усиления уже взлетела, — раздался в шлемофоне вместо прежнего баса на этот раз уже сочный баритон. «Это еще кто на мою голову?» — промелькнула на краю сознания мысль и исчезла, так как внимание Воронова было уже полностью поглощено выполнением маневра сближения.

- Но она не успеет, — продолжал, тем временем, спокойно вещать баритон. — Поэтому вся надежда на тебя!

- Уже атакую! — ответил загадочному респонденту Андрей и добавил, теперь для своей эскадрильи:

- Всем атаковать бомбардировщики в лоб! Разомкнуть звенья и атаковать по отдельности! Бить по ведущим звеньев! После этого действовать по обстановке!

Вот так. Тактическая заготовка рассчитывалась на противодействие маленьким группам самолетов противника, незаметно пробравшимся к цели. Большие группы должны были засечь издалека и вызвать в подкрепление дежурящую на земле в полной готовности эскадрилью. Но не засекли. Поэтому теперь может сработать только простой, как топор, метод — лобовая атака. Еще по мемуарам Андрей помнил, что если запугать пилота, а лучше — сбить самолет ведущего, то вся группа побросает бомбы и попытается выйти из боя. Или, по меньшей мере, рассеется и сойдет с боевого курса, что даст дополнительный резерв времени на ее уничтожение. Да вот шансов дожить до повторной атаки в данных условиях не очень много…

Запасенная на «качелях» энергия позволила рвануть навстречу противнику сразу на максимальной скорости. За считанные секунды (а за каждую из них расстояние до врага уменьшалось на три сотни метров) стали ясно различимы характерные силуэты восемьдесят восьмых «Юнкерсов», идущих тройками. Всего таких звеньев было восемь. А справа и слева от выстроенного клином бомбардировочного штаффеля вертелись по шесть пар истребителей. Однако их силуэты на привычных «худых» никак не походили. Широкий нос, более округлые формы… Андрей, в попытке вспомнить, кому принадлежит явно знакомый силуэт чуть было не оторвал руки от управления, чтобы почесать в затылке, но вовремя опомнился. «Итальянцы, что–ли? Да нет, у тех фюзеляж характерной изогнутой формы. Не спутать… Тьфу, черт, это же «Фоке–Вульф — 190»! Но что он здесь делает?» Насколько знал Воронов, единственное опытное подразделение, оснащенное этим новым немецким истребителем, на данный момент должно было заниматься защитой небесного пространства над Рейхом. Значит, дело у них настолько плохо, что пришлось и этих сюда перебросить? Вот так встреча! Только, ребята, извините, с вами поздороваемся во вторую очередь. Сначала бомберы!

Время как бы размазалось, потекло неспешным, но неумолимым потоком. Вот три пары «Фок» с правого фланга, прибавив газу, обогнали свои бомбардировщики — заметили угрозу, гады! Нет, мы не свернем, нельзя! Страшно, но нельзя! Атаковать на встречно–пересекающемся курсе им будет непросто — трудно попасть. Ну а попадут — значит не судьба…

Вот уже, немного слева, быстро выросшие в размерах носы немецких истребителей вспыхивают двумя яркими цветками пулеметных очередей, им вторят еще более мощные в корнях крыльев — пушечные. Вражеские пилоты открыли огонь из всех стрелковых точек одновременно, чтобы за считанную долю секунды обрушить на стремительно проносящегося мимо противника залп максимальной мощности. Дымные трассы проходят в притирку к машине Андрея, немного выше и сзади. Промазали! Силуэты «Фоке–Вульфов» моментально исчезают из поля зрения, оказавшись далеко позади, за бронеспинкой. Что с ведомым? Ему тоже повезло, или…? Узнаем после атаки, сейчас нельзя отвлекаться даже на миг!

Блистер переднего «Юнкерса» — ведущего всей вражеской группы, прочно утвердился в центре прицельной сетки. Сбить этого гада — сделать две трети всего дела. Но враг не собирался спокойно ждать решения своей участи — передний стрелок немецкого бомбардировщика, уже смутно различимый за отблесками стекол кабины, открыл огонь из пулемета. Близко, но мимо! Ответить хочется, но нельзя — собьется прицел, а еще далеко. Нет, надо бить наверняка! Еще полсекунды — удар бешено бьющегося загнанным зверем в груди сердца — вот теперь пора! Пальцы выжимают гашетку. Блистер занимающего уже весь прицел, смертельно близкого — метров двести — «Юнкерса», буквально взрывается облаком из мелких осколков стекла и кусков тел членов экипажа, красноватым от их же крови. Это Андрей скорее домыслил, чем увидел — времени на любование делом рук своих не было. Совсем. До столкновения со стремительно несущимся навстречу фюзеляжем пораженного противника меньше секунды. Руки Воронова изо всех сил тянут на себя вязко упирающуюся ручку управления, пересиливая воздушный поток и буквально ставя самолет на дыбы. Горящая, уже окутанная черным дымом, туша бомбардировщика в самый последний момент уходит куда–то вниз. Треск справа! От перегрузки чернеет в глазах так, что приходится отпустить ручку. Неужели столкновения избежать не удалось? Андрей оглянулся по сторонам. В правом крыле — небольшая рваная дыра. Видимо, напоролся на какой–то оторвавшийся элемент конструкции кабины поверженного врага. А остальное, вроде бы, в порядке. Других повреждений не наблюдается, самолет устойчиво набирает высоту в крутой горке.

Воронов осторожно тронул немного дрожащими от пережитого руками органы управления. Машина охотно подчинилась своему хозяину, легко перейдя от почти вертикального подъема к выполнению петли. Только немного клонило вправо. Ну, это ерунда, скомпенсируем! Когда самолет лег на спину в верхней части петли, Андрей огляделся по сторонам. Это, конечно, следовало сделать раньше, сразу после выхода из атаки, но летчик был не в состоянии четко соображать. Что же, лучше поздно, чем никогда!

К радости Андрея, его ведомый Паша оказался цел и находился почти там, где ему и положено — за хвостом своего ведущего. Выяснение подробностей произошедшего с ним Воронов отложил на потом, а пока взглянул вниз. Там решался исход боя. Обезглавленный штаффель тем не менее продолжал еще идти боевым курсом, хотя его стройный порядок изрядно нарушился. Цель близка, пожалуй они справятся и без ведущего. Но уже подходили разрозненными парами, как и приказал Андрей, приотставшие истребители остальных звеньев. Все случилось за считанные секунды, пока самолет Воронова лениво переваливал через верхнюю точку петли. Две пары первого звена почти одновременно прорвались к бомбардировщикам. Ведущий одной поймал очередь от выскочившего вперед «Фоке–Вульфа» и его дымящийся силуэт ушел по параболе вниз. Но его ведомый продолжил атаку. Попал — головной «Юнкерс» одной из троек вспыхнул и, перевернувшись, «посыпался» к земле.

В тот же момент еще один советский истребитель атаковал соседнюю тройку. Не успел отвернуть либо был убит ответным огнем — и на месте столкновения обеих машин возник огромный огненный шар. Идущий сзади немецкий бомбардировщик испуганно шарахнулся в сторону и задел крыло своего соседа. Обе машины, вращаясь, рухнули вниз.

Прибывающие истребители бесстрашно атаковали врага один за другим. Никто не уклонился в сторону. К тому моменту, когда самолет Андрея, повернувшись носом к земле, начал пикировать, первая атака завершилась. Ценой потери четырех наших истребителей строй бомбардировщиков оказался рассеян. Часть сбиты, остальные, оставшись без руководства, панически избавляясь от бомб над своими же войсками, пытались развернуться на обратный курс. Но одна, крайняя тройка, не пострадав от атаки, упорно продолжала лететь вперед. Вряд ли она сможет бомбить прицельно — курс наверняка сбит, но на передовой сейчас такая плотность наших войск, что промахнуться невозможно. На кого–нибудь да упадет.

Воронов решительно направил свой самолет вдогонку. Но тут очухались пребывавшие в некотором шоке от самоубийственной и смертоносной атаки русских «Фоке–Вульфы» сопровождения. Пусть бомбардировщики им защитить не удалось, но профессиональная гордость требовала расправиться с нахальным противником. Тем более, что он пребывал в явном меньшинстве.

- Андрей, «Мессер» заходит на тебя! — раздался голос ведомого.

- Это не «Мессер», Паша. Отсеки его, пока я атакую!

Воронов продолжал догонять уцелевшую тройку «Юнкерсов», краем глаза увидев в зеркале заднего обзора, как перед широким носом появившейся в нем «Фоки» пронеслась трасса, выпущенная Гроховским. «Фока» сразу же отвернула, поняв намек. Но ее напарник открыл огонь по подставившемуся под удар истребителю противника.

- Андрей, у меня двигатель поврежден! Трясет и дымит! — сообщил взволнованным голосом Гроховский.

- Паша, выходи из боя и тяни к нашим! Это приказ!

«Юнкерсы» уже близко. Обстановка не располагала ко всякому хитрому маневрированию, поэтому Андрей шел напрямик, лишь слегка «виляя» по курсу с помощью скольжения, чтобы затруднить прицеливание кормовым стрелкам бомбардировщиков, поливавшим его очередями уже не на шутку. Несмотря на это и огромную скорость, развитую самолетом Воронова на пикировании, несколько пуль с противным чмоканьем, все же попали в его «По–5». Но ничего критического не задели.

На этот раз Андрей открыл огонь издалека, сосредоточив его только на ведущем. И вскоре правый двигатель того, загоревшись, почти сразу оторвался от разрушенных снарядами креплений и, плюясь струями горящего бензина, сгинул в пространстве. Самолет Воронова пронесся мимо и больше за дальнейшей судьбой своего врага наблюдать времени не осталось — в зеркале заднего вида опять появились тупые носы преследователей и сейчас отогнать их было некому. Андрей потянул ручку на себя и дал максимальные обороты, пытаясь уйти горкой. Но «Фоки» как привязанные сидели на хвосте и отставать явно не собирались. Более того, расстояние медленно, но верно стало сокращаться. «Черт знает что!» — выругался Воронов. «Насколько помнится, по табличным данным у моего «По–5» скороподъемность при такой высоте процентов на десять должна быть выше. А получается — наоборот! Как так???» На самом деле, причин могло быть множество. От качества заводского изготовления серийной машины, значительно уступавшего эталону, с которого и снимались табличные характеристики, и до влияния полученных в бою повреждений. Но факт оставался фактом — на вертикали от противника не оторваться. На горизонтали тем более — в максимальной скорости «Фоке–Вульф–190» и по таблице намного превосходил своего оппонента. Значит, что? Ведь и так у противника значительное численное преимущество — двадцать четыре против восьми оставшихся наших. По три на каждого! И, судя, по доносившимся в эфире торопливым докладам, избиение уже началось. Причем советские пилоты даже не поняли, что имеют дело с новым типом немецкого истребителя! Андрей принял решение:

- Всем! Это не «Мессеры»! На скорости от них не оторваться! Уходим энергичными виражами и оттягиваемся к фронту!

Действительно, уж по удельной–то нагрузке на крыло — основному фактору, влияющему на радиус виража, По–5 точно превосходил «Фоку». И повлиять на это качество заводской сборки никак не могло. Поэтому — сбивать прицел врагу резкими виражами в разные стороны и потихоньку смещаться к линии фронта. Иначе догонят и собьют — хоть в пикировании, хоть в кабрировании. Ну, пора применять собственный совет на практике — «Фоки» уже почти на дистанции открытия огня.

Андрей начал энергичное маневрирование. Трассы выстрелов ложились то правее, то левее. Пару раз замешкавшийся противник оказывался в передней полусфере и Воронов, почти не целясь, стрелял. Кажется, даже разок попал. Радио доносило шум яростного боя. Кто–то орал: «Горю!», кто–то: «Прыгаю!», и лишь изредка слышалось: «Падает, сволочь!». Потом вдруг все резко кончилось. Истребители противника внезапно куда–то исчезли. На Андрея моментально навалилась смертельная усталость. Чуть отдышавшись, он прислушался к эфиру. Оказалось, что подоспела дежурная эскадрилья и немцы не стали связываться, выйдя из боя.

С помощью радио Воронов собрал остаток своей эскадрильи — пять машин. Ни одна не осталась неповрежденной. А двое, увы, были сбиты в смертельном танце с немецкими истребителями. Может быть кто–то успел выпрыгнуть, проследить за этим в суматохе боя не имелось ни малейшей возможности… С трудом заставляя себя двигать дрожащими после гигантской нагрузки руками, Андрей привел группу на свой аэродром. После посадки не смог самостоятельно выбраться из кабины, пришлось это сделать Савельичу, призвавшему на помощь кого–то из механиков.

- Сынок, ты, часом, не ранен? — озабоченно спросил он.

- Да нет, в порядке. Только устал как собака. Кстати, — вдруг вспомнил о напарнике Андрей. — Паша Гроховский вернулся?

- Вернуться–то вернулся, — крякнул Савельич. — Да только товарищ комполка его сразу арестовал!

- Что?!! — Воронов, превозмогая усталость, вскочил на ноги и направился в штаб…

Федоткин угрюмо выслушал доклад:

- Почему не выполнили мое распоряжение? Если бы вся эскадрилья находилась в одном месте, результат мог бы быть иным!

- Вот именно! — еще не остывший после боя Воронов с трудом себя сдерживал. — Без резерва скорости все бы там и остались, а бомбардировщиков не остановили! И, кстати, почему вы арестовали моего ведомого?

- Как это почему? Самовольный выход из боя!

- Это я ему приказал! Он получил повреждение, прикрывая меня!

- Вот мы сначала выясним, что за повреждение такое он получил, а пока пусть посидит…

Андрей уже набрал в рот побольше воздуха, собираясь высказать все, что он думает об этом решении командира, но тут дверь штаба внезапно с грохотом распахнулась и в помещение уверенным шагом вошел высокий молодой полковник. Андрею он был незнаком. а Федоткин сразу вытянулся:

- Здравия желаю, товарищ Савицкий!

- Здоров! — отозвался полковник знакомым Воронову баритоном. «Так вот кто выходил на связь во время боя — сам комдив!»

Тот не замедлил подтвердить догадку Андрея:

- Я прямо с передового командного пункта. Видел бой своими глазами! Это ты — «Странник»? — ткнул пальцем в Андрея.

- Я… Подполковник Воронов! — чуть замешкавшись, представился он.

Командир дивизии порывисто обнял так и не снявшего после вылета пропотевший комбинезон Андрея и сильно хлопнул ладонью по спине:

- Молодец! Сегодня же выпишу представление на орден!

- Но он потерял половину эскадрильи! — вдруг возразил примолкший было Федоткин. — И не выполнял мои приказы!

- Приказы? — удивился Савицкий. — А как ты мог командовать боем отсюда, не видя обстановки? И почему ты сам не повел на помощь дежурную эскадрилью?

Комполка моментально стушевался:

- Я не очень хорошо себя чувствовал с утра.., — промямлил он.

- Ну так и не надо было лезть со своими приказами! — отрезал комдив. — Этот парень и без них прекрасно справился! Разогнал превосходящую группу вражеских бомбардировщиков, не допустив ни одного к нашим войскам!

Он повернулся к Андрею:

- Как ты их ведущего срезал! Прямо как в кино! Завидую такому бою. Я только недавно с Дальнего Востока, не успел еще в фронтовом небе побывать. Но завтра же полечу сам. Вот с тобой и полечу! Ты парень не промах — прикроешь комдива в первом боевом вылете?

- С радостью, товарищ полковник! — В мире Андрея Савицкий стал маршалом авиации и отцом второй советской женщины–космонавта. Здесь же насчет полета дочери комдива в космос пока ничего определенного сказать было нельзя, но вот до маршала полковник, судя по своей решительности, дослужиться явно намеревался.

Глава 6.

Савицкий сдержал обещание и уже назавтра, ранним утром, еще до начала полетов, появился в сопровождении своего ведомого над аэродромом полка. Заложив над едва освещенной просыпающимся солнцем полосой лихой вираж, оба По–пятых сели прямо с разворота, по «гусарски», без лишнего прицеливания. Любого другого пилота, отчебучившего подобный «номер», ожидали бы немалые неприятности, но командир дивизии на аэродроме подчиненного ему полка мог себе такое позволить. Справедливости ради надо заметить, что риска никакого не было — квалификация Савицкого, пожалуй, превосходила совокупный летный опыт всего личного состава авиаполка, включая и Андрея с Федоткиным. Несмотря на относительную молодость комдива — ему исполнился всего тридцать один год, тот уже освоил более десятка типов самолетов и налетал не одну тысячу часов. Причем значительную их часть — инструктором в училище, тренируя курсантов. Так что уж взлетов–посадок у него точно имелось за десять тысяч…

Приземлившись и загнав самолет на стоянку, высокий гость затребовал транспорт. Получив требуемое, прибыл на аэродромной полуторке в штаб полка, расположенный в деревне, в которой был расквартирован летный состав части.

Появление Савицкого в штабе, где комполка как раз ставил боевую задачу командирам эскадрилий, вызвало некоторый переполох. Но полковник только поднял руку и произнес: «Товарищи командиры, продолжайте, пожалуйста, как будто меня здесь нет!» Тихо примостился в углу на грубо сбитой крестьянской лавочке, возле коптилки из сплюснутой снарядной гильзы, едва разгонявшей рассветный полумрак, стараясь не мешать. Федоткин, озабоченно косясь на неожиданного гостя, продолжил:

- Итак, задача — расчистка воздушного пространства над переправой через Западную Двину. Ее, вернее ледовое покрытие, служащее для переправы, должны будут уничтожить пикировщики, чтобы предотвратить отход немецких войск из намечающегося котла через развилку дорог у бывшего моста. В других местах западный берег реки слишком крутой и обрывистый — техника не пройдет, поэтому данная переправа является основной для отступления противника и командование, — тут комполка опять покосился на сидящего с отсутствующим видом командира дивизии, — считает ее уничтожение важнейшим делом. В операции задействованы крупные силы из состава нашей воздушной армии. Сначала новейшие скоростные штурмовики Ил–2 нейтрализуют 88–миллиметровые зенитки, позиции которых вскрыты нашей воздушной разведкой, подойдя на бреющем, чтобы уменьшить вероятность поражения от малокалиберной зенитной артиллерии. После чего новейшие же пикировщики Ту–2 нанесут точные удары тяжелыми бомбами по ледовому покрытию у развилки.

Он отпил глоток горячего чая из металлической кружки и перешел к более конкретным вещам, непосредственно касающимся предстоящей работы:

- По данным разведки, переправа постоянно прикрыта сверху двумя восьмерками истребителей противника, патрулирующими ее окрестности на высоте три–четыре километра. Что указывает на особую важность, которую придает ей немецкое командование. Поэтому, выдвинувшись первыми, мы должны связать эти силы врага боем, позволив, таким образом, штурмовикам и бомбардировщикам спокойно выполнить свою задачу. Приказом командира дивизии полк вылетает на задание в полном составе, за исключением дежурного звена, остающегося на аэродроме в готовности к немедленному взлету. Ударную группу из пяти звеньев возглавит заместитель командира подполковник Воронов. Приказываю группе подойти к переправе курсом двести девяносто на высоте четыре километра на максимальной скорости и обрушиться всеми силами на противника. Я возглавлю дежурное звено, оставаясь на связи.

Решение комполка Андрея не удивило. Чего–то подобного он и ожидал, вполне в привычном уже стиле Федоткина. А вот план атаки ему категорически не понравился. Атаковать сразу всеми силами в непроясненной до конца обстановке — не лучшее решение. Тем более, что у Воронова имелись сильные подозрения о присутствии в районе переправы над дежурными восьмерками еще и группы пресловутых «экспертов». Зачем свободным охотникам искать свои жертвы неизвестно где, когда и ежу понятно, что советские самолеты наверняка будут прорываться к переправе. Вот на отбившихся от строя и можно поохотиться! Поэтому так глупо подставляться под возможный удар не стоит. И так уже в полку осталось чуть более двух десятков боеспособных машин! Часть неисправны, а часть — потеряны в тяжелых боях. Пополнения ни техникой, ни людьми пока не ожидалось. И надо их беречь, особенно людей. Хоть и случились пару раз в полку фронтовые чудеса, когда через несколько дней в часть возвращался сбитый летчик, родным которого уже отправили похоронку, но шестеро пилотов не вернутся, увы, никогда…

Пока Андрей формировал в голове возражения против плана комполка, со своего места поднялся Савицкий:

- Товарищи командиры! Я очень рад, что свой первый боевой вылет на фронте мне предстоит совершить в компании таких опытных воздушных бойцов, как вы, выполняя важнейшее задание. Поэтому считаю необходимым внести коррективы в план товарища Федоткина. Прежде всего, ударную группу возглавлю я сам. Во–вторых, считаю, что командир полка должен быть вместе с большей частью подчиненных ему сил, а не оставаться на земле с одной резервной четверкой!

Федоткин под внимательным взглядом комдива заметно поскучнел. Конечно, неприятно, когда тебя буквально силой выпихивают в неприветливое фронтовое небо, если ты уже привык командовать боем, спокойно сидя в теплом и безопасном штабе. Командир полка молчал и Андрей решил, что пришло время высказаться и ему:

- Товарищ полковник, разрешите… Считаю слишком неосмотрительным одновременную атаку всеми силами сразу. Кроме патрульных звеньев, противник может оставить на более высоком эшелоне засаду из «свободных охотников». Были прецеденты… Предлагаю разделить ударную группу на три: две атакующие и одну прикрытия. Подход к цели выполнить на высоте не четыре километра, а на два–три выше. Вместе с истребителями командира дивизии и его ведомого в нашем распоряжении имеется двадцать машин, не считая остающейся на земле дежурной четверки. Поэтому каждая атакующая группа будет состоять из шести истребителей, а прикрытие — из восьми. Остающееся на высоте прикрытие обеспечит спокойную работу ударных групп и, в случае необходимости, придет на помощь.

- Согласен! — поддержал его Савицкий. — Товарищ Воронов со своим ведомым и еще одно звено составят вместе со мной группу прикрытия, а атакующие возглавит подполковник Федоткин. Кто–то еще хочет высказаться?

Желающих не нашлось. Молчал и командир полка. Теперь, когда ему самому предстояло лезть в пекло, возражать против изменения плана он, видимо, счел излишним.

День обещал быть ясным и солнечным. Летчики переминались с ноги на ногу, поскрипывая утрамбованным возле стоянок снегом, в терпеливом ожидании команды на запуск. Наконец, раздалось долгожданное: «По самолетам!», и толстые, в зимнем обмундировании, фигурки пилотов неуклюже но споро, пользуясь помощью техников, начали залезать в кабины. Машины уходили в небо одна за одной, как бы «выпрыгивая» из бушевавшего на полосе снежного вихря, поднятого мощным потоком воздуха от винтов истребителей. Вслед за парой Савицкого взлетел и Андрей, качнув аэродрому на прощание спешно залатанным после вчерашнего крылом (опять Савельич ночь не спал!). В сопровождении своего верного ведомого Гроховского, без лишних разговоров выпущенного Федоткиным из–под ареста сразу после вчерашнего визита комдива. Так как даже особист части, вначале заинтересовавшийся было делом, разобравшись, сразу же охладел к этому, явно бесперспективному, начинанию командира полка.

Переправа встретила их обманчивой тишиной и спокойствием. С высоты почти семи километров не было видно никакого движения отступающих немецких войск. Дышалось на такой высоте с трудом, поэтому выше не полезли, хотя «эксперты» противника наверняка «сидят» километрах на восьми, не меньше. Раньше спускались и ниже, однако напоровшись пару раз на эшелонированное по высоте построение советских истребителей, быстро прекратили такую практику. Но кислородного оборудования в полку не имелось, а без него в преддверие стратосферы не поднимешься. Ничего, мы их не на высоте ловить будем, тем более, что там у «худого» некоторое преимущество из–за большей высотности мотора.

Ужасный, удесятеренный огромной высотой мороз больно колол тело мириадами иголок, пробираясь и сквозь плексиглас закрытой кабины, и сквозь зимний комбинезон, надетый поверх привычного реглана, и сквозь меховые перчатки. Немного спасало тепло от двигателя, расположенного у летчика буквально между ног, но для обогрева всего тела его не хватало. Хоть форсаж врубай, чтобы повысить мощность «печки»! Но для форсажа еще рано, хотя Андрей подозревал, что через пару минут станет жарко и без него. И не ошибся…

Обе дежурные восьмерки фрицев обнаружились почти одновременно. Да они почти и не скрывались, барражируя на высоте около четырех километров и попеременно проходя над переправой. Находившиеся значительно выше советские самолеты, да еще и подошедшие со стороны солнца, те наверняка пока не заметили. Согласно плана, обе сформированные еще на земле ударные группы, по три пары каждая, склонив книзу широкие носы своих машин, «посыпались» на противника, с каждой секундой набирая скорость. Звено Савицкого и вторая «засадная» четверка остались пока на высоте. Учитывая неожиданность нападения и известную нелюбовь фашистских «орлов» к игре не по собственным правилам, двенадцати наших истребителей должно было хватить для разгона шестнадцати неприятельских. Если все пойдет по плану…

По плану, естественно, пошло не все. Обе группы атаковали одновременно. Пары, для большей эффективности, действовали автономно. Несколько «Мессеров» задымили, два или три сразу пошли к земле, остальные прыснули в стороны, причем не сразу — сказалось отсутствие нормального обзора назад в кабине «Мессершмитта». Андрей уже не в первый раз наблюдал, как опытные, вроде бы, немецкие пилоты в упор не замечают, что их рядом летящий товарищ только что был сбит!

Все пары атаковавших резко пошли вверх, чтобы сохранить превосходство в энергии для следующей атаки. Все, кроме одной. Она пошла по широкому радиусу куда–то вправо–вверх, выполняя что–то вроде косого неправильного виража. Андрей злорадно ухмыльнулся — не надо было видеть номер самолета ведущего, чтобы понять, чья это пара. Только комполка регулярно уклонялся от совместных тренировок и вообще от полетов. Поэтому о причине произошедшего догадаться было нетрудно — отвыкший от подобных нагрузок Федоткин, в результате резкой смены давления из–за стремительного пикирования с высоты семи до четырех километров, маневрируя на выходе из атаки, банально, как желторотый курсант, потерял ориентацию в пространстве. Хорошо еще вниз, к немецким зениткам не ушел!

Ухмылка, однако, быстро сползла с лица Воронова — ведь за комполка обязан был следовать ведомый, который в раздолбайстве своего ведущего виноват не был ни в малейшей степени. А «эксперты», если они здесь, стопроцентно атакуют именно отколовшуюся от основной группы пару. Но не успел Андрей предупредить командира об опасности, как в эфире раздался уверенный баритон командира дивизии, отреагировавшего быстрее:

- Дрозд, твою мать! Здесь Дракон! Немедленно уходи вверх!

/* Дракон — исторический позывной Евгения Яковлевича Савицкого*/

То ли подействовал командирский голос Савицкого, который, как помнил Воронов из мемуаров, тот долго отрабатывал на специальных тренировках, то ли Федоткин уже сам оклемался, но его пара вдруг резко изменила направление движения, рванувшись вверх. Однако запаса скорости, потраченного в злополучном вираже, на набор высоты уже не хватало и комполка перешел в горизонтальный полет. А в высоте, в разрывах редких полупрозрачных облаков, уже блеснули силуэты пикирующих «Мессеров». «Эксперты» действительно оказались тут как тут. Две пары стервятников стремительно падали на ничего пока не подозревающую жертву.

- Дрозд, над вами «худые», приготовьтесь резко отвернуть! — подсказал нерастерявшийся командир дивизии, опять опередив Воронова.

Потекли томительные секунды. Помочь попавшей в переплет паре незамедлительно не представлялось возможным. Смогут ли наши пилоты увернуться? Впрочем, ожидание совсем не было бездеятельным. Савицкий дал газ и, полого пикируя в направлении машины Федоткина, набирал скорость. Его сопровождающие последовали за ним, хотя Андрей и разорвал змейкой дистанцию для лучшего обзора. Теперь его пара двигалась более чем в километре за парой комдива. Но все эти действия совершались автоматически, а внимание было полностью обращено на пару Федоткина. Тот занимался бестолковым перекладыванием самолета с крыла на крыло, видимо в попытках обнаружить угрозу, о которой только что предупредил комдив.

- Дрозд, резко вправо! — в точно рассчитанный момент, ни мгновением раньше, ни мгновением позже, раздался в эфире спокойный голос Савицкого.

Федоткин выполнил приказ на удивление резво. Наверное, жить хотелось. Его ведомый, повторявший маневры командира, слегка замешкался и очередь прошла в опасной близости от его крыла. Четверка «охотников» незамедлительно ушла вверх после промаха. Андрей представлял, какое разочарование царит сейчас в их кокпитах! Практически верная жертва в последний момент извернулась! А ведь они так долго терпеливо ждали в засаде. Но гораздо большее разочарование ожидало немецких асов в ближайшие секунды. Ведь их готовился покусать сам «Дракон»!

Двигатели поршневых самолетов недостаточно мощны, чтобы компенсировать все потери энергии на трение об воздух при больших скоростях полета. Поэтому немцы вышли из горки километра на полтора ниже, чем были в начале атаки. Прямо на той высоте, на которой подходил со стороны солнца разогнавшийся Савицкий. Атака «Дракона» была стремительна — поднырнув сзади под горизонтально летящую и не ожидающую подвоха четверку «худых» тот короткой, но смертельно точной очередью развалил на куски передний «Мессершмитт» и ушел вверх. Шокированные немцы, потерявшие, видимо, своего командира, даже не попытались начать преследование нахала.

Андрей решил тоже поучаствовать в избиении зазевавшихся «экспертов», благо у него имелся необходимый избыток скорости. Но, по привычке, сначала осмотрелся. И ахнул! На пару комдива стремительно заходили еще два «Мессера», оставленные предусмотрительными охотниками на высоте. Воронов решительно двинулся им наперерез.

- Дракон, опасность сзади–слева! — заорал он в эфир. — Пытаюсь отсечь!

Сразу отсечь не вышло — слишком велико оказалось расстояние до вражеских самолетов. Но предупрежденный комдив резко сманеврировал и первая атака противника сорвалась. Обладая избытком скорости, разъяренные немцы выполнили энергичный боевой разворот, заходя в атаку повторно. И тут–то и встретились на пересекающихся курсах с парой Воронова, спрямившей путь. Для пилотов «худых» это стало неожиданностью и довернуть они не успели, а вот у Андрея было время рассчитать упреждение. И результат оказался соответствующим — со стороны было видно, как быстро сблизились четыре силуэта, сверкнула вспышка выстрела, и разошлись только три. Один, со свастикой на киле, горя, направился прямиком к земле.

А ниже, тем временем, события шли своим чередом. Дежурные восьмерки немцев, прореженные после первой атаки, немного посопротивлялись для приличия, но, обнаружив отсутствие решительного преимущества на своей стороне, предпочли ретироваться, оставив переправу без прикрытия. И вовремя! Внизу протянулись яркие дымные полосы — подошедшие в заранее оговоренный момент штурмовики атаковали эрэсами позиции тяжелых зениток. В ответ к ним протянулись густые трассы двадцатимиллиметровых мобильных «Флаков», которым легче было работать по низколетящим целям. Но попасть по скоростным машинам, умело выполняющим противозенитный маневр, не так–то легко! Тем более, что «Илы» не оставляли без внимания и сами грузовики с установленными в них малокалиберными зенитными установками. А с востока приближались со своими тяжелыми гостинцами четверки пикировщиков Ту–2. Праздник только начинался, но время вышло, бензин израсходован наполовину — пора домой. Уже появились «сменщики» из соседнего истребительного полка, взявшие под контроль воздушное пространство над переправой.

Звено, сопровождавшее комдива, задержалось на несколько минут над полем боя — Савицкий хотел понаблюдать за действиями «смежников», также подчиненных ему. Да и просто за ходом интересного боя. Поэтому на аэродром они вернулись буквально на последних каплях бензина, когда все остальные машины полка уже давно сели. Еще на пробеге Андрей заметил, что не все сели удачно — один из истребителей валялся на краю полосы с отломанной законцовкой крыла и погнутыми лопастями винта. За ним тянулся след из разрыхленного снега, как будто какой–то великан провел гигантскими граблями по утрамбованной поверхности аэродрома. Впечатление было такое, что кто–то не очень чисто выполнил посадку на брюхо. «С чего бы это?» — удивился Воронов. «Вроде бы никто в бою повреждений на получал! Или по пути домой нарвались?»

Еще больше он удивился, когда, сдав парашют верному Савельичу, привычно козырнувшему на стоянке вернувшемуся из боя командиру, подошел поближе к месту аварии. Судя по номеру на киле, разбившаяся машина принадлежала не какому–нибудь вчерашнему курсанту, а самому Федоткину. Методом опроса возившихся возле самолета механиков выяснилось, что командир полка жив, получил при посадке несколько ушибов и царапин и находится в лазарете. О причинах аварии они толком ничего сказать не могли — видели только, как истребитель криво зашел на посадку с убранным шасси, проигнорировав знаки прыгавшего у посадочного «Т» аэродромного сигнальщика, пытавшегося флажками просигнализировать ему об этом. Елозя брюхом по снегу и раскачиваясь из стороны в сторону, самолет с диким скрипом выскочил за пределы полосы и задел концом правого крыла за какой–то плохо сровненный бугорок. Слава богу, скорость в этот момент была уже сравнительно низкая.

Андрей со всех ног бросился в лазарет. За ним последовал и сильно удивленный комдив, собиравшийся было направиться в штаб на разбор выполненного вылета, пока его машину обслуживают на стоянке. В лазарете выяснилось, что ничего страшного не произошло. Бледно–зеленый Федоткин, лежа на кушетке с перевязанной головой, рассказал слабым голосом, что, приближаясь к аэродрому, внезапно почувствовал резкую боль в животе и сильное головокружение. Зрение также было смазано. Кое–как, на грани потери сознания, смог плюхнуть самолет на полосу, отделавшись парой ушибов. Сам Федоткин считал, что от переживаний у него опять открылась давно, вроде бы, залеченная язва желудка. Полковой врач после беглого осмотра согласился с таким диагнозом и настаивал на эвакуации подполковника в тыловой госпиталь, ссылаясь на свою недостаточную компетенцию в лечении таких вот заболеваний. Вот переломы или ушибы — совсем другое дело!

Андрей, переглянувшись с комдивом, отдал необходимые указания. Командира полка со всем тщанием погрузили в кузов грузовичка и, в сопровождении фельдшера, отправили в тыл. Нельзя сказать, что Андрей до конца поверил в историю про язву, но Федоткин ему до чертиков надоел и Воронов был рад избавиться от него на время хоть бы и таким способом. Конечно, можно было проявить бдительность и проверить все тщательнейшим образом на предмет уклонения от выполнения воинского долга, но Андрей все же сформировался как личность совсем в другом мире и такая мысль у него даже и не появилась. Баба с возу — кобыле легче! Впрочем, Савицкий, даром что являлся «местным» жителем, был, как оказалось, точно такого же мнения:

- Вот что Андрей! — заявил тот, когда они вышли из лазарета. — Давай–ка принимай полк. Этого пусть после выздоровления в другую часть направляют, я позабочусь…

Глава 7.

Андрей закончил разбираться с кипой накопившихся документов далеко заполночь. И то только с теми, откладывать решения по которым не имелось ни малейшей возможности. Все же у Федоткина, с его–то опытом административной деятельности, текущая полковая бюрократия занимала гораздо меньше времени. А учитывая еще, что Воронов, заняв его должность, летать продолжал ничуть не меньше, чем когда пребывал в заместителях, то короткого зимнего дня для решения всех дел не могло хватить и в принципе. Хоть объявление вешай: «Срочно требуется опытный армейский бюрократ на должность зама!»

Мысли новоиспеченного комполка вновь вернулись к событиям истекшего дня. Второй за последние дни налет вражеской авиации на аэродром подталкивал к ускорению и так уже назревшего перебазирования полка на новый. Линия фронта сместилась далеко вперед, а местонахождение этого давно уже засечено появляющимися время от времени над нашей стороной вражескими разведывательными самолетами. С вполне ожидаемыми последствиями. Хотя за месяц с небольшим с начала наступления советская авиация с трудом, но завоевала локальное господство в воздухе, немцы все же продолжали летать. Теперь, правда, они сосредоточили свои поредевшие истребительные силы не на сопровождении ударных машин, которых, собственно, почти здесь и не осталось, а на попытках нанести противнику как можно больше потерь в самолетах. В том числе и с помощью ударов по его аэродромам. Благо, большая часть «Мессершмиттов» имела возможность подвесить при необходимости мелкие бомбы.

Стоянки истребителей на аэродроме были рассредоточены в соответствии с инструкциями и хорошо замаскированы, так же, как и полковые склады ГСМ и боеприпасов. Поэтому обошлось без особых потерь, хотя на нервы налеты все равно действовали. Надо бы найти новую площадку, да и нанести ответный «визит вежливости» на вражеский аэродром не помешает. Для профилактики… Правда, его местонахождение еще требовалось уточнить — в связи с отступлением немцы тоже меняли места базирования и предыдущие разведданные уже успели устареть.

Утро встретило полк малоблагоприятной для полетов погодой — нижняя кромка густых, полных снега облаков нависала до горизонта почти над самой поверхностью земли, чуть ли не касаясь вершин деревьев. Андрей затребовал метеорологический прогноз, но ничего утешительного не нашел — до завтра улучшения погодных условий не обещали. Заданий из штаба фронта не поступало — там тоже, наверное, уже получили сводку от метеорологов. Да и простого взгляда в окно было достаточно, чтобы сделать вывод о невозможности боевых вылетов на сегодня. Так что Воронов, оставив в полной готовности лишь дежурное звено, со спокойной совестью объявил личному составу полка выходной. Летчики могли отдыхать, отсыпаться и заниматься личными делами, а механикам и бойцам БАО предстояло готовить технику к перебазированию. Вопрос, только, куда? Андрей еще позавчера справлялся в штабе дивизии, но внятного ответа пока не получил. Недавно захваченный немецкий аэродром оказался заминирован по самое нехочу, и работы по разминированию еще даже и не начинались, поэтому этот вариант пока отпадал. Придется искать самим.

Воронов еще раз взглянул в небо. Хоть облачность и низкая, но ветра почти нет. На легком самолете, пожалуй, возможно рискнуть пробраться по узкому промежутку между лесом и белоснежным «потолком». Да и сесть поставленный на лыжное шасси биплан способен куда угодно. Идеальный вариант для поиска подходящей площадки под аэродром!

Андрей еще раз позвонил в штаб авиадивизии. Там ему сообщили примерное местонахождение перспективных площадок, замеченных с воздуха и координаты линии боевого соприкосновения, уточненные на сегодняшнее утро. А то залетишь еще… Но вот на стоянке его ждал облом. Единственный имевшийся в полку легкий учебно–транспортный биплан У–2 стоял с разобранным двигателем — на сегодня зампотехом была запланирована, оказывается, полная переборка мотора. А то он уже еле тянул и сильно плевался маслом.

Воронов, почесав в затылке, вздохнул и неохотно побрел на противоположный конец аэродрома. Там уже неделю, как расположились соседи — эскадрилья легких ночных бомбардировщиков, действовавшая отдельно от своего полка. Мало того, что пришлось сильно потесниться на не особо большом аэродроме, так еще и полк оказался женским. С соответствующими последствиями для уровня дисциплины в среде молодых горячих пилотов. Не то, чтобы Андрей был так уж против романтических отношений своих подчиненных, совсем даже нет, но это, к сожалению, постоянно сопровождалось нарушениями режима. А ведь им с раннего утра летать! Так что командиру полка такое соседство приносило только головную боль. И ко всему тому, при каждой встрече с командиром «соседок» Натальей Семеновой, довольно симпатичной, кстати, голубоглазой двадцатитрехлетней летчицей, Воронов отчетливо ощущал скрытую заинтересованность к своей персоне с ее стороны. Причем, явно не просто профессиональный интерес. Ну да, молодой симпатичный подполковник, с четырнадцатью звездами на борту самолета. Все понятно, и осуждать девушку за не выходящий, впрочем, за рамки приличий, интерес было нельзя, но только недавно женившийся Андрей не имел никакого желания заводить военно–полевой роман. Хоть серьезный, хоть мимолетный. Поэтому встречи с Семеновой его смущали и он старался сократить их до возможного минимума. Однако сейчас выбора не было и приходилось идти к голубоглазой «соседке» на поклон…

Полк ночных бомбардировщиков имел на вооружении самолеты По–2 — модернизированный вариант заслуженного учебного биплана конструкции Поликарпова У–2. На специально разработанную для военного применения модификацию установили два курсовых ШКАСа и пилоны для подвески реактивных снарядов или небольших бомб. /*ШКАС — скорострельный авиационный пулемет конструкции Шпитального и Комарицкого */ В задней кабине развернули сидение назад и снабдили второго члена экипажа еще одним, оборонительным, пулеметом. Также добавили предназначенные для ночных полетов приборы в кабину. В остальном это оставался все тот же простой и надежный биплан, способный примоститься на любом пятачке. Что Воронову сейчас и требовалось.

Капитан Семенова встретила его радушно и предложила чаю с блинами — кто–то из девушек с утра постарался. Надо же, достали где–то белую муку и сахар, сладкоежки! С благодарностью приняв предложение, Андрей уселся за заменявшим здесь стол ящиком от, судя по маркировке, двадцатипятикилограммовых осколочно–фугасных авиабомб, и вкратце изложил коллеге свою просьбу. Как и ожидалось, просьба встретила полное понимание. И не только. Семенова предложила составить Воронову компанию в поисках нового аэродрома, сославшись на насущность этого вопроса и для ее части. Действительно, «ночным охотницам» лететь на ту сторону отсюда далековато, особенно учитывая маленькую скорость их машин. Деваться Андрею стало некуда и пришлось, растянув губы в вымученной улыбке, согласиться на совместные поиски.

Капитан отдала соответствующие распоряжения и они отправились на стоянку. Воронову только оставалось надеяться, что окружающие не замечают необычный блеск в глазах его спутницы и блуждающую в уголках ее губ улыбку. Еще не хватало соответствующих слухов! В закрытой и скученной среде фронтовых коллективов такие новости разносятся с необычайной скоростью!

Наталья настаивала на том, чтобы лететь на одной машине, предлагая себя в качестве «водителя». Андрей же, по понятной причине, предпочитал лететь на двух, по отдельности. Обсуждая этот вопрос, они подошли к самолету Семеновой, одиноко, в стороне от других машин полка, примостившемуся под мощными ветвями раскидистого дуба на самом краю стоянки. Еще за несколько метров, когда Наталья чуть приотстала, отводя в сторону маскировочный полог, Воронов явственно расслышал абсолютно неуместный здесь чмокающий звук. Что это еще такое? В самолете явно кто–то был. На всякий случай Андрей громко кашлянул. И тут же машина качнулась, с перкалевой обшивки крыльев посыпался на землю выпавший под утро снег, а над задней кабиной синхронно показались две головы.

Одна, черноволосая, принадлежала стрелку–радисту машины Семеновой Ольге и выражала крайнюю степень смущения, а вот вторая… Воронов с негодованием опознал наглую широкую морду собственного ведомого Паши Гроховского! «Вот кобель!» — выругался про себя Андрей. «Так неудобно перед Натальей!» Нет, если бы не присутствие Семеновой, он бы прошел мимо, сделав вид, что ничего не заметил, но сейчас…

Воронов сделал страшное лицо и довольная улыбка на Пашиной морде быстро увяла. Тот увидел, наконец, в компании кого появился его командир и понял, что могут последовать и оргвыводы. Малоприятные для него и его подруги.

-Т–товарищ подполковник! — выдохнул Гроховский. — Я, мы… тут…

- Ты–то мне и нужен! — поспешил перехватить инициативу Андрей, косясь на свою хлопающую лестницами при виде неожиданного зрелища спутницу. Пока та сама не начала «раздачу слонов».

- Полетишь со мной стрелком на этом драндулете! — продолжил он, не обращая внимания на возмущенные взгляды бомбардировщиц, обиженных за такое неуважительное мнение о их боевом «коне». Воронов сделал это, разумеется, специально, чтобы отвлечь внимание от неприятного инцидента. — Полетим искать новое стойло для нас и наших соседок. Справишься?

- Конечно, товарищ командир! Вот, как раз Ольга знакомила меня с устройством пулемета УБТ…

- Мы заметили, — сухо сообщил ему Андрей.

Сборы много времени не заняли и вскоре два По–вторых легко вспорхнули в серое зимнее небо. Тяжелые, плотные облака действительно стелились очень низко и, несмотря на то, что верхушки деревьев мелькали в каком–то десятке метров под нижним крылом, летящий справа самолет Семеновой то и дело скрывался из виду в мутной серой пелене. Поэтому Воронов, на всякий случай, увеличил дистанцию до пары сот метров. К вящему неудовольствию Гроховского, обменивавшегося какими–то знаками с сидящей в задней кабине соседнего самолета Ольгой. Что тот и не замедлил высказать по внутренней связи. В ответ Андрей в достаточно категоричной форме посоветовал своему ведомому попридержать язык, равно, как и все остальные органы, если не хочется заработать крупные неприятности.

Минут через двадцать добрались до первой из запланированных к посещению площадок. Облетели вокруг. Ни населенных пунктов, ни, хотя бы, нормальных дорог в окрестностях не наблюдалось. Полная глушь, даже речки нет, только угадывался сверху небольшой ручей невдалеке. С одной стороны — хорошо для маскировки, но с другой — ни человеческого жилья, ни нормального снабжения не будет. Зато просека большая и ровная.

Воронов заметил внизу какое–то движение и пошел на посадку. Он и Гроховский легко спрыгнули на землю, сразу же увязнув по колено в снегу. Через несколько минут они, захватив своих спутниц, тоже приземлившихся неподалеку, уже разговаривали с хмурым пожилым мужиком, оказавшимся представителем соседней, штурмовой авиадивизии, прибывшим сюда с той же самой целью. Только не на самолете, а на запряженных хилой на вид лошадкой санях. Конкурент, короче. Оказывается, штурмовики еще пару дней назад присмотрели с воздуха это место и мужик приехал его застолбить. Успели на пару часов раньше, горбатые!

Андрей осмотрел площадку. В принципе, туг спокойно хватило бы места и для всех трех полков. И еще бы осталось. Но штурмовики явно будут против идеи совместного «проживания». Воронов тоже был бы против, если бы первым занял площадку. Разве что ругаться с ними на уровне командиров дивизий…

Выход неожиданно подсказал сам «конкурент»:

- Вчера вот наши соколы вылетали утром на штурмовку штаба немецкой дивизии. Вечером его наши танки заняли. Так там рядом небольшое ровное поле. Туда часто связные самолеты, которые пакеты в штаб везли, садились. Для нас полоса маловата, а вот вам — в самый раз!

Андрей достал планшет и нанес на карту указанные собеседником координаты. В соответствии с полученным утром положением линии фронта действительно выходило, что это уже на нашей территории. Однако Воронов засомневался:

- Точно эта площадка в наших руках?

- Да точно, товарищ подполковник, третий день в том направлении танки наступают. Вчера вечером наши на последнюю штурмовку вылетали уже километров на десять западнее.

- Хорошее место! — поддержала идею Наталья. — На острие наступления — цели рядом. Полетели?

Перелет в указанную точку занял минут десять. Покружили, осматриваясь. Еще слегка дымились развалины зданий штаба. Заметны были следы вчерашнего боя — поле вокруг пестрело воронками от разрывов бомб и снарядов. Тут и там приткнулись обгоревшие останки нашей и вражеской бронетехники. Слепо смотрели черными дулами в небо уничтоженные артиллерийские орудия. Картина разгрома была несколько сглажена слоем свежевыпавшего снега.

Искомое поле находилось немного в стороне от развалин штаба и, на первый взгляд, не пострадало от военных действий. На второй, когда Воронов пронесся над ним на бреющем, оставляя за собой вихрящийся снежный след — тоже. Воронок от разрывов снарядов на поле не обнаружилось. Зато обнаружились два самолета, притулившиеся на его краю. Приблизившись, Андрей с удивлением узнал истребитель Як–1 и такой же, как и у него, У–2 на лыжах. Целехонькие. Невдалеке от них валялся с отбитым крылом немецкий связной «Шторьх», оставшийся, видимо, от прежних хозяев этого места. «Неужели и здесь конкуренты опередили?» — с разочарованием подумал Воронов. Яки стояли на вооружении двух других полков дивизии Савицкого. Вроде как свои, но аэродромом тоже вряд ли поделятся!

На земле не было видно ни души. Семенова сблизилась с его самолетом и показала затянутую в кожаную перчатку ладонь с направленным вниз пальцем. Он просигнализировал согласие и начал разворот. Действительно, раз уж прилетели, почему бы не сесть и не выяснить подробности. Может быть «конкурентам» по каким–то причинам это поле не подходит? Хотя, для тяжело груженных штурмовиков полоса на самом деле коротковата, а легким Якам как раз вполне подходит. Как и нашим По–пятым.

Первой села Семенова. Ее По–2 пробежался по полю, погасил скорость и отвернул в сторону стоявших с краю самолетов. Заходивший на посадку следом Воронов отчетливо видел, как летчица, искусно подогнав машину к ним, остановилась и выключила двигатель. Менее умелый в пилотировании этого самолета Андрей не смог точно рассчитать заход на посадку, затянул немного выравнивание и, поэтому, проскочил дальше на добрую сотню метров. Попытался было сманеврировать, разворачиваясь обратно, но стоявший на лыжах самолет реагировал непривычно и Воронов, плюнув на непокорный аппарат, выключил двигатель. Ножками дойдем, вернее будет!

Он и его спутник выпрыгнули из кабины и направились к ожидавшим их у своего самолета девушкам. На полдороге вспомнилось, что забыл в кабине планшет и, чертыхнувшись, повернул обратно. Гроховский продолжил движение в прежнем направлении, явно предпочитая поскорее присоединиться к женской компании, а не сопровождать своего забывчивого командира. Залезая обратно в кабину, увидел, как тот по–шутовски раскланивается с дамами. Вроде даже послышались отголоски громкого женского смеха.

А в следующее мгновение все изменилось. Царившую до этого тишину нарушил резкий перестук двигателя внутреннего сгорания. В полусотне метров от самолета Андрея раздвинулись припорошенные белым густые кусты и на поле, натужно пыхтя черным дымком из выхлопной трубы и погромыхивая траками, выполз немецкий легкий танк Panzer I. На его броне сидело несколько автоматчиков. Танк хищно повел из стороны в сторону установленными в башенке пулеметами и резво направился в сторону Воронова. Когда он поравнялся с По–2, один из сидевших на его крыше автоматчиков спрыгнул вниз. Танк, сбросив десантника, не останавливаясь, прибавил газ и рванул к самолету Семеновой, который был вдвое дальше. Видимо, командир вражеского отряда опасался упустить часть добычи.

«Ловушка!» — сразу же понял, едва увидел бронированную машину. «Сволочи!» — от досады на собственную глупость и непредусмотрительность хотелось выть волком. Что же теперь — плен? А девушки? Что сделают враги, поймав живыми ненавистных им «ночных ведьм», ставших причиной многих бессонных ночей солдат Вермахта? Наверняка им захочется осуществить на практике все те бессильные угрозы, которые они бросали вслед растворившимся в сумраке ночным бомбардировщикам, нагло нарушивших положенный им законный отдых после тяжелых дневных боев.

Пока в голове проносились эти мрачные мысли и картины расправы над летчицами, одна ужаснее другой, вставали перед глазами, другая часть сознания Воронова лихорадочно искала выход из этого, казалось бы безнадежного положения. Быстро перевалиться в заднюю кабину и полоснуть по вражеской машине из крупнокалиберного УБТ? Под прицелом врага? Нет, это самоубийство, причем абсолютно бессмысленное — он даже не успеет повернуть в сторону противника тяжелый ствол пулемета. Передние ШКАСы, смотрящие в небо в стоящем с задранным носом биплане, тем более бесполезны. Ими сейчас можно только птичек распугивать. Что же тогда?

Тренированное подсознание летчика–истребителя само, за считанные секунды, выбрало оптимальный вариант действий. Когда спрыгнувший с танка автоматчик начал, утопая в снегу, но уверенно держа Воронова в прицеле своего оружия, приближаться к кабине, руки Андрея уже работали. Одна пыталась достать из неудобно висящей на зимнем комбинезоне кобуры личный ТТ, другая лихорадочно дергала ручку заливного насоса, подающего первую порцию топливной смеси в двигатель. Потом бензин будет поступать самотеком из расположенного выше мотора бака, но это потом. А для запуска необходимо протолкнуть его в цилиндры вручную.

Немец, тем временем, приблизившись уже на расстояние нескольких метров от передней части самолета, заметил подозрительные телодвижения сидящего в кабине пилота и заорал на ломанном русском:

- Рус, виходи! Стрелять буду!

- Сейчас, господин! Не стреляйте! Сейчас вылезу, нога в ремне запуталась! — заставил процедить себя сквозь зубы Воронов, продолжая качать насос. Теплый двигатель на По–2 можно было запустить, подав искру на свечи от магнето, тогда как холодный запускался только с помощью прокрутки винта техником. Техника в распоряжении Андрея не имелось и ему оставалось надеяться, что за те несколько минут, которые прошли после посадки, двигатель слишком сильно остыть не успел. Иначе — не стоит и трепыхаться. А на дворе–то — мороз!

Тут левая рука летчика расстегнула, наконец, неподатливую застежку кобуры и ухватилась за рукоятку верного ТТ. Сейчас прострелить уроду голову, запустить двигатель и…

И тут Андрей отчетливо вспомнил, что пистолет не заряжен! Да, он не пехотный командир, и вообще не «настоящий» военный, поэтому в отношении к личному оружию и проявлялась безалаберность. Впрочем, нередкая среди летчиков. За что, видимо, теперь ему придется поплатиться жизнью. И не только ему… Ведь вражеский автоматчик явно не сопляк какой, а профессиональный диверсант, он зорко следит за противником и шанса передернуть затвор не даст. Как глупо погибать из–за такой мелочи!

Упомянутый диверсант, как бы подтверждая мнение Воронова о своем профессионализме, опять заорал:

- Рус, где твой пистолет? Бросай сюда! Шнель! — и навел дуло автомата прямо в лоб советскому пилоту.

И тут Воронова осенило:

- Держи! — он привстал на сидении и как можно точнее бросил ставший вдруг вроде бы бесполезным ТТ к ногам немца, но стараясь попасть немного правее. Так, чтобы он упал в плоскости вращения воздушного винта. Опытный диверсант до этого инстинктивно держался подальше от опасного соседства, но, увидев брошенное оружие, автоматически потянулся к нему, забыв на секунду о существовании пропеллера. Впрочем, не выпуская Андрея из прицела. Но это ему уже не помогло.

С замиранием сердца, выжал кнопки обоих магнето. Боги, видимо, были сегодня на его стороне — раздался хлопок и винт начал вращаться, превращаясь за доли секунды в невидимый диск. Еще успел заметить, что на обветренном лице врага застыло выражение крайнего удивления. Которое тут же исчезло вместе с самим лицом, снесенным лопастью бешено вращающегося винта. Не успела опуститься на землю образовавшаяся в результате происшедшего кровавая взвесь, как Андрей, дав максимальные обороты, пошел на взлет прямо как стоял — поперек поля. Ему пытались помешать стрельбой из легкого оружия, но безуспешно. Воронов все со страхом ожидал, что в спину вонзятся пули из пулеметов танка, оставшегося сзади, но их не последовало. Повернув голову после взлета, он понял почему. Танкисты были заняты самолетом Семеновой, который тоже пошел на взлет. У Натальи имелось чуть больше времени на действия и она его не теряла, запустив двигатель. Гроховский пристроился на крыле и машина начала разгон. Вот уже приподнялся хвост и тут морозный воздух прорезали трассы обоих танковых пулеметов, упершись концами в нос По–2. Тот, как будто споткнувшись, завилял и, сломав одну лыжу, замер, уткнувшись крылом в землю.

Андрей изо всех сил сжал ручку управления. Неужели его товарищи погибли? На минимальной скорости, рискуя сорваться в штопор, он завершил разворот и взял в прицел злополучный танк. Выжал гашетку и… ничего. Пулеметы не стреляли. После секундного замешательства Воронов дернул ручки перезарядки оружия и вновь нажал на гашетку. Легкий самолетик затрясся от отдачи и к танку протянулись огненные нити. Видимого результата не наблюдалось — калибр ШКАСов был маловат для пробития брони Панцера. Который по советским меркам был даже не танком, а танкеткой, но тем не менее. Если бы Андрей мог воспользоваться установленным сзади крупнокалиберным УБТ…

Он взглянул на подбитый самолет Семеновой, над которым как раз пролетал и обрадованно увидел Пашу, наводящего задний пулемет на врага. Жив ведомый! Может быть и девушки — тоже? Воронов вошел в очередной разворот и с удовольствием пронаблюдал, как крупнокалиберные пули вонзались в танк противника. Тот остановился как бы в раздумье, а потом вдруг вспыхнул. Есть! Главная опасность ликвидирована! Теперь надо почистить окрестности.

Минут десять Андрей гонялся за остатками диверсионного отряда немцев, поливая любое подозрительное место на земле огнем из своих ШКАСов. Убедившись, что внизу уже ничего не шевелится, пошел на посадку. Гроховский продолжал сидеть за пулеметом, зорко следя за окружающим пространством. А возле самолета на снегу, окрашенном красным, лежала Наталья. Всхлипывающая Ольга, стоя на коленях пыталась сделать ей перевязку.

Воронов подбежал к ним. Склонился над раненой летчицей. Та безучастно смотрела в небо, не замечая ничего вокруг. Он взял ее за руку. Семенова перевела взгляд на него.

- Андрей, ты…, — попыталась она что–то сказать, но струйка крови потекла изо рта. Наталья дернулась и ее взгляд остановился. Наступившую тишину разорвал громкий всхлип Ольги…

На полянке в лесу, невдалеке от аэродрома, личный состав обеих расквартированных там частей собрался на похороны командира эскадрильи «ночных охотниц». Присутствовал, конечно, и Андрей, но молча стоял в стороне. Он смутно помнил происходившее после боя: как они погрузили тело Натальи в заднюю кабину, а Ольга и Паша встали на крылья вокруг нее. Как он взлетел и как долетел до аэродрома базирования. Все происходило как будто в каком–то тумане. Вот и сейчас комиссар полка толкал какую–то пламенную речь, но в голове у Воронова лишь крутились все время строчки из песни любимого рок–музыканта молодости:

Война — дело молодых

Лекарство против морщин!

Глава 8.

Боевая работа, несмотря ни на что, продолжалась. После того трагического случая Андрей несколько замкнулся в себе, что, впрочем, не мешало ему выполнять обязанности командира полка в полном объеме. Просто он стал меньше общаться с сослуживцами, чему способствовало и случившееся, наконец, перебазирование на новый аэродром. Тут не имелось рядом расположенной деревни или иного населенного пункта, поэтому жить и работать приходилось в наспех отрытых силами личного состава части землянках. Маленькие, вечно сырые, с трудом протапливаемые до приемлемой температуры самодельными, сделанными из железных бочек «буржуйками» норы, крытые неошкуренными бревнами, вкупе с усилившимися к началу февраля морозами, вовсе не стимулировали совместные посиделки бойцов. После вылетов все разбегались греться по своим землянкам, теснясь на укрепленных у стен узких нарах.

Воронов большую часть времени проводил в штабной, один угол которой служил ему и спальней. Во втором же углу имелась заменяющая письменный (он же и обеденный) стол доска и, рядом с ней, рация с постоянно дежурящим около радистом. Паша Гроховский также располагался здесь. На него гибель Натальи тоже подействовала очень угнетающе. Этот потомок древнего казацкого рода вообще оказался для боевого пилота на удивление чувствительным к превратностям судьбы. После случившегося он впал в угнетенное состояние, резко усилившееся после того, как извилистые фронтовые пути разлучили его и с Ольгой — ее часть перебазировалась на другой аэродром. Паша, подобно своему командиру, замкнулся в себе, но, в силу менее устойчивой психики — гораздо сильнее. Тем более, что всю последнюю неделю погода практически не позволяла летать. И состояние ведомого начало серьезно беспокоить Воронова — ведь, помимо всего прочего, тот прикрывал ему спину. Надо было срочно принимать меры и, самое лучшее, что можно придумать для поднятия настроения у воздушного бойца — добрый боевой вылет. Тем более, что и сам Андрей чувствовал, что засиделся на земле.

Так как заданий из штаба фронта, по причине плохой погоды, по прежнему не поступало, комполка вернулся к своей прежней идее нанести ответный «визит вежливости» на аэродром противника. Для этого было бы достаточно часового «окна» в сильных снегопадах, досаждавших в последние дни. Такие «окна» время от времени случались, но загвоздка состояла в том, что точное местоположение вражеского аэродрома не было известно.

Однажды после обеда он распинал привычно прилегшего было отдохнуть Гроховского:

- Вставай, орел, расправляй крылышки. Сейчас полетим!

- Куда? Да еще и в такую погоду? — слегка оживился тот.

- На разведку! Надо бы найти вражеское гнездо.

- Кто полетит?

- Вдвоем и полетим! Кто еще имеет опыт полетов в облачности? Зачем рисковать недостаточно подготовленными пилотами?

Облачность стояла не сплошная, а с небольшими разрывами. Этим и решил воспользоваться Андрей — в такую погоду все равно никто не летает, ни наши, ни немцы, но попробовать пробраться к линии фронта в промежутках между густыми белыми кучами, заполонившими небо — можно. Для тех, кто умеет, в случае необходимости, пилотировать по приборам. Сдавших, еще до войны, зачет по «слепому» полету в полку насчитывалось трое, включая Гроховского. Поэтому, садясь в кабину, Воронов был спокоен за своего ведомого.

Линию фронта пересекли скрытно, пользуясь известным приемом — летя по самой кромке нижней границы облачности и изредка ныряя на пару десятков метров ниже, чтобы свериться с наземными ориентирами. При этом друг друга они могли видеть в еще не совсем плотной приграничной дымке, несмотря на то, что пришлось несколько увеличить дистанцию между самолетами из–за сильной болтанки. Так что вражеские зенитчики на их пролет никак не отреагировали.

Пользуясь в качестве ориентиров сначала небольшой речкой, а потом — железнодорожной веткой, вышли в район предполагаемого местонахождения вражеского аэродрома. Теперь предстояло как–нибудь его обнаружить. Задача непростая — маскироваться немцы умели и любили, а то, что аэродром был не стационарный — еще больше ее усложняло. Поэтому Андрей, осмотревшись и выбрав наиболее подозрительные участки леса, имевшие неподалеку характерные просеки, вынырнул из облачности и пошел змейкой над самыми верхушками деревьев, пытаясь высмотреть замаскированную технику. Его ведомый, по предварительной договоренности, остался в облаках, наблюдая за происходящим. Если бы нервы у немецких зенитчиков, прикрывающих аэродром, не выдержали и те стали обстреливать машину командира полка, нагло реющего над охраняемым объектом, то Паша мог точно засечь их местоположение.

Шли минуты, но результата не было. Ничего обнаружить не получалось и нервы у вражеских зенитчиков тоже оказались в полном порядке — ни одного выстрела с земли не прозвучало. Андрей спускался к самой поверхности, но без толку. Потом они поменялись с Гроховским и тот, в свою очередь, минут пять бороздил весь подозрительный район на бреющем. С таким же успехом. Стрелка топливометра неумолимо ползла влево и резерв времени истекал. Еще немного — и нужно лететь домой, иначе не хватит бензина на обратный путь.

Они вновь поменялись ролями. Паша ушел в облако, а Андрей решительно направил нос самолета на опушку одной из полянок, которую он сам бы выбрал в качестве аэродрома. «Придется блефовать!» — зло бросил он в рацию, наплевав на ненужный уже режим радиомолчания. Прицелился в подозрительный кустик и открыл огонь из пушек. Около деревьев заплясали снежные фонтанчики попаданий. Самолет вышел из пике, но никакой реакции с земли не последовало. «Неужели здесь действительно пусто?» — разочарованно подумал Воронов, заходя, тем не менее, в повторную атаку. Очередь. Выход из пике и внезапно лес оживает: к самолету потянулись разноцветные трассеры. Есть! Немцы купились, решив, что русский разведчик действительно что–то разглядел на земле. И теперь нельзя дать ему уйти к себе с ценной информацией.

Надо сказать, что вражеские зенитчики едва не достигли цели. Снаряды их мелкокалиберных пушек проносились в опасной близости от самолета. Летчику пришлось, собрав все силы, пару десятков секунд крутить энергичный противозенитный маневр — размашистую вертикальную змейку. Наводчики зениток не успевали сопровождать стволами своих орудий стремительно мечущийся вверх–вниз силуэт противника. Когда Воронов, наконец, удалился достаточно, чтобы спустившись к самой земле, выйти из сектора обстрела вражеских зениток, из его белья модно было выжать, пожалуй, пару литров пота — уклонение от десятков смертоносных трасс потребовало приложения огромных усилий.

- Ну, хоть не зря я сейчас метался, как угорелый? — осведомился он у своего ведомого, немного отдышавшись.

- Не зря, командир! Я отметил положение всех огневых точек, теперь можно прикинуть, где у них там стоянки и все остальное…

Откладывать в долгий ящик налет на аэродром не стоило, поэтому после посадки Воронов, справившись у метеорологов, собрал в штабе командиров эскадрилий на краткое совещание. Погода по–прежнему была на грани летной, да и дело уже шло к вечеру, так что о вылете всеми силами полка речи даже не шло. Решили выделить от каждой эскадрильи по две–три опытные и слетанные пары, чтобы уменьшить риск.

И вновь закружились белые вихри за взлетающими самолетами, уходившими в сумрачное зимнее небо. Всего, вместе с комполка и его воспрянувшим духом после удачной разведки ведомым, в ударной группе набралось двенадцать машин. Группу прикрытия решили на этот раз не выделять — погодные условия исключали присутствие противника в воздухе. Так что все самолеты несли на подкрыльевых держателях по две пятидесятикилограммовые осколочные бомбы. Из–за низкой облачности бросать их предстояло с бреющего, поэтому, чтобы не подорваться на собственной же бомбе, установили замедлители взрывателей на четыре секунды. Этой задержки вполне достаточно для удаления на безопасное расстояние.

На универсальные пилоны, разработанные перед войной по инициативе Андрея, можно было подвесить и реактивные снаряды вместо бомб, но летчики, посовещавшись, отказались от этой идеи. Штурмовать предстояло замаскированную цель — точно не прицелиться, а у бомб радиус поражения осколками значительно больше, чем у ЭрЭсов. Не обязательно попадать прямо в стоящий на стоянке самолет, можно и рядом.

В расчетное время вышли к цели. Каждый пилот имел в планшете копию схемы вражеского аэродрома, расчерченную Гроховским и Вороновым на основании местоположения обнаруженных зениток. Приверженность немцев инструкциям играла сейчас против них же — расположение всех объектов вокруг летного поля, включая позиции противовоздушной обороны, являлось стандартным. И почти в точности повторялось на большинстве аэродромов.

Первой на цель зашла пара командира полка. Она атаковала известные по прошлому вылету позиции зениток. Сбросив бомбы с высоты всего метров пятнадцати, самолеты резко ушли вверх, в облака. Земля вспухла четырьмя снежными фонтанами, а над деревьями, точно выдержав дистанцию, показалась уже следующая атакующая пара. Она и еще одна тоже нанесли удары по позициям аэродромной ПВО, а остальные машины бомбили уже стоянку.

Андрей развернулся в облаках и вновь вынырнул над аэродромом. В нескольких местах на земле уже что–то горело, попыхивая густым маслянисто–черным дымом. Не иначе, как в склад горюче–смазочных материалов попали! Удачно! Нестройными очередями била пара уцелевших после первой атаки зениток. Это они зря, одним заходом «гости» ограничиваться не собирались, поэтому придется давить. Воронов направил свой истребитель к ближайшей, хорошо различимой на фоне снега, легким движением ручки увернувшись от встречного трассера. Короткий залп из пушек и зенитка заткнулась. Одновременно Гроховский проделал то же самое и со второй. В ставшем безопасным небе остальные самолеты полка спокойно заходили в повторную атаку.

Внезапно наблюдавший чуть в стороне за ходом штурмовки Андрей заметил краем глаза легкие завихрения снега на окраине просеки. «Дежурные истребители? И не боятся взлетать? Ну–ну…» Следовавший за ним Паша тоже подтвердил, что командиру не померещилось:

- Странник, двое «худых» пошли на взлет!

- Вижу! — Воронов, прибрав газ, начал плавный разворот со снижением. Спешить было некуда — все козыри у него на руках. Не уйдут. «Ух ты, да это же не «мессера»! Вот как раз и расплатимся за старое!» — узнал он толстые носы «Фокке–Вульфов».

- Смотри–ка, старые знакомцы! — сообщил Андрей ведомому. Шлемофон донес в ответ характерное Пашино хмыканье, не сулившее противнику ничего хорошего. Непонятно — на что рассчитывали немецкие пилоты? На превосходство своих новых машин? На низкое мастерство оппонентов? В таком случае их ждет жестокое разочарование! Воронов взял в прицел кабину переднего самолета врага, уже оторвавшегося от полосы и выжал гашетку, несмотря на большую дистанцию. Спугнуть противника при промахе он не боялся — куда тот денется без скорости–то? Попал, но не в центр фюзеляжа, как планировал, а в самый кончик правого крыла. Оставшийся без крайней четверти плоскости истребитель, полсекунды «подумав», начал самопроизвольно выполнять правую «бочку». Но успел завершить только половину фигуры, так как, перевернувшись кабиной вниз, встретился с только несколько секунд как покинутой им поверхностью земли. Судьба пилота при таком исходе не оставляла места для сомнений. Огненный шар исчез под капотом обогнавшей его машины Андрея, а в эфире донеслась ругань Гроховского.

- Что, промазал по второму? — поинтересовался ее причиной командир.

- Да нет, я даже не успел стрельнуть! Он тебя испугался, резко вильнул — и в землю! Так что его тоже себе запишешь!

- Запишем на всех, как групповую победу, — возразил Воронов. — Ладно, пора тут заканчивать — время!

Наконец закончились надоевшие уже метели, и установившаяся относительно тихая морозная погода позволила возобновить регулярную боевую деятельность. Да и на земле приостановившееся было из–за погоды наступление получило как будто второе дыхание. Стремительным ударом южная группировка советских войск опрокинула закрепившиеся восточнее Риги на втором рубеже обороны пехотные дивизии Вермахта и соединилась с северным крылом, наступавшим вдоль побережья. В образовавшемся «котле» оказалось не менее двенадцати немецких дивизий — около двухсот тысяч солдат и офицеров. В этой реальности не было московского контрнаступления, поэтому окружение явилось первым крупным с начала войны. И противник пытался сделать все возможное для спасения своих попавших в капкан войск. Одновременно с попытками деблокировать окруженные части с помощью контрударов было организовано и снабжение их боеприпасами и горючим по воздуху. Благодаря этому окруженцы продолжали сохранять организованность и боеспособность и медленно отходили по немногим имевшимся лесным дорогам на запад, навстречу прорывающимся к ним на помощь частям. Несмотря на значительное численное превосходство советских войск, создалась реальная угроза выхода части сил противника из окружения. Все–таки на тактическом уровне враг пока был сильнее и быстрее. Советское командование не всегда еще успевало вовремя отреагировать на «вводные», получаемые от командиров немецких частей.

После бурного обсуждения ситуации в Ставке решили отказаться пока от следующего запланированного этапа наступления в направлении Кенигсберга, сосредоточившись на добивании окруженных войск. Хотя некоторые горячие головы в генштабе и считали, что противник уже сломлен и его надо теперь преследовать не останавливаясь, но более опытные их коллеги и, прежде всего, Сталин, имевший «дополнительную» информацию, оценили обстановку трезво, не без оснований предполагая, что у врага в запасе еще немало неприятных сюрпризов.

Полк Андрея в последние дни делил время между прикрытием бомбардировщиков и штурмовками отступающих колонн врага. Причем ко второму типу заданий он привлекался все больше и больше — немецкие истребители практически исчезли из прибалтийского неба, и работы по основной специальности у дивизии Савицкого становилось все меньше и меньше. После тяжелого противоборства локальное господство в воздухе прочно перешло к советской авиации. Люфтваффе то ли не имел более резервов, то ли не считал возможным дополнительную перегруппировку сил с других участков фронта. Поэтому Воронов, открывая только что доставленный из штаба пакет, ожидал увидеть там координаты очередных наземных целей. К его удивлению, задача стояла совсем иная…

…Опять эта чертовски надоевшая за последние дни серо–белая пелена, изредка пронзаемая прорвавшимися в случайные разрывы в сплошной облачности яркими солнечными лучами. Она занимает все пространство в полосе высот от полутора–двух километров и до четырех–пяти. Внутри — только сумрак, бьющие в плексиглас кабины снежные хлопья, вызывающая тошноту даже у тренированных пилотов болтанка и… прорывающиеся к окруженным немецким дивизиям транспортные самолеты Ю–52. Везущие так необходимые тем боеприпасы, еду и бензин. Люфтваффе задействовал для выполнения этой задачи более двух сотен таких машин. Пользуясь выгодными для них погодными условиями, опытнейшие немецкие пилоты–транспортники поодиночке пробирались сквозь сплошную облачность в советский тыл. Слепой полет для них затруднений не представлял. Чего не скажешь о тех, кто их должен был перехватить. И попробуй поймать! Это даже не найти иголку в стоге сена, это гораздо хуже…

Казавшееся поначалу интересным и легким задание быстро превратилось в занудно–мучительное. За три дня полк сбил один транспортник и повредил еще два, вынудив их повернуть обратно. То есть, в глазах вышестоящих штабов, результаты деятельности части мало отличались от нулевых. И это уже чувствовалось по участившимся нервным звонкам «сверху». А главное — как изменить ситуацию, Воронов не представлял. Уже после первых вылетов перестали летать эскадрильями, а затем даже и звеньями. Это оказалось малоэффективно. Перешли на поиск отдельными парами — так можно было контролировать одновременно большее пространство. Но и это к успеху не привело. Примерно половина личного состава полка летать в сплошной облачности была абсолютно не готова. Желание присутствовало, да, но после первой же аварии Андрей категорически это запретил всем, кроме нескольких опытных пар. Теперь они, сменяясь, производили поиск у линии фронта, а остальные — патрулировали внутри кольца окружения под нижней кромкой облачности, пытаясь подловить транспортники на предпосадочном снижении. Но места посадок противник менял ежедневно, поэтому и здесь наших истребителей ждал облом. Ничего не оставалось, как смириться и с философским спокойствием бороздить небо в ожидании случайной встречи с врагом и очередного нагоняя «сверху». Чем сейчас и занимался Воронов в компании своего бессменного ведомого.

- Пойдем наверх, что ли? — вопросил он по рации своего подчиненного.

- Давай, — без особого энтузиазма поддержал решение начальника тот.

Андрей вздохнул и потянул ручку на себя, одновременно увеличивая обороты двигателя. Предстояло пробивать вверх почти три километра облачности, если метеорологи не обманули. Он уставился в приборы, так как за бортом смотреть было решительно не на что. Только до чертиков надоевшая серая пелена. Внезапно за плексигласом кабины посветлело. Летчик оторвал взгляд от приборной доски, и перед ним предстала достойная кисти художника картина: между двумя слоями облачности образовался пустой «коридор» длиной километров пять и высотой шестьдесят–семьдесят метров. Клубящиеся разнообразными фантастическими изгибами стены «коридора» были подсвечены уютным мягко–розовым светом от пробивающихся сквозь сотни метров водяного пара солнечных лучей. Хотелось бросить все и только любоваться этим замечательным творением природы. Но какое–то темное пятно вверху немного портило всю композицию. Присмотревшись, Андрей с удивлением обнаружил под «потолком» непринужденно рассекающий по любезно предоставленному природой «туннелю» Ю–пятьдесят второй. Черная свастика отчетливо виднелась на подрагивающем от болтанки киле. «Нет, этому тут не место!» — решил Воронов, подправляя прицел так, что перекрестие оказалось направлено чуть спереди от носового мотора транспортника. Сильно подправлять не пришлось — случай вынес истребителей прямо на ничего не подозревающего противника. Очередь — и объятый пламенем враг, беспорядочно вращаясь, очистил «пещеру» от своего присутствия, устремившись на встречу с землей.

- Абалдеть! — выдохнул в эфир Гроховский, только сейчас заметивший, что они здесь были не одни.

- И так бывает, — прокомментировал пролет вниз горящего противника Андрей и после небольшой паузы добавил: — Пятнадцатый, однако!

Окончательно проблему немецких транспортников решили резко улучшившаяся к концу недели погода и установка подвезенного, наконец, из тыла резервного радара. Потерявшие невидимость в ясном до горизонта небе и в проникающих и за непреодолимую для глаза легкую дымку лучах радиолокатора, прежде почти неуловимые Ю–52 посыпались на землю пачками. Ввиду неприемлемого уровня потерь Люфтваффе был вынужден свернуть операцию и теперь штурмовка вновь стала основным занятием истребителей.

И опять под крылом самолета узкая лесная дорога, утрамбованный снег на которой исполосован многочисленными следами колес, гусениц и полозьев. И снова в перекрестье прицела хвост черной змеи — колонны пытающихся выйти из окружения немецких войск. Грузовики, сани, бронетранспортеры. Иногда, совсем редко — танки и штабные машины. А еще — люди. В серой форме, голодные, обмороженные, устало бредущие на запад. Но жалости нет — сюда их никто не приглашал.

Палец привычно выжал гашетку, и с подкрыльевых пилонов сорвались две стрелы с огненными хвостами, через пару секунд ткнувшиеся в судорожно пытающийся вывернуть на обочину «Опель». Двойной взрыв, и объятый огнем грузовик заваливается набок. Андрей тянет ручку на себя и входит в очередной разворот. Ну и что, что ракеты закончились? Есть еще пушки, не везти же боезапас назад на аэродром? Теперь в прицеле сани, груженные какими–то коробками. Фонтанчики разрывов пляшут вокруг них. Вот и попадание! Коробки и куски саней летят в одну сторону, неестественно выгнувшийся конь, опутанный остатками упряжи — в другую. Кого таки жалко — так это лошадей. Они–то уж точно ни в чем не виноваты!

Но военная фортуна — вещь переменчивая. На выходе из атаки Воронов краем глаза заметил тянущуюся с земли к его машине разноцветную ленту трассеров. Грохот, треск разрываемой снарядами обшивки и резкая боль в ноге. Треснувший в нескольких местах плексиглас фонаря кабины весь забрызган вырвавшимся из разбитого двигателя маслом. Так, что с трудом можно что–либо различить снаружи. Через пару секунд оправившийся от первоначального шока пилот попытался оценить полученный ущерб. Левая нога болела, но пока действовала. На рули самолет реагировал нормально. И двигатель пока работал, хоть и с непривычным грохотом. Видимо, пробиты один или два цилиндра. Само по себе это не страшно — мотор воздушного охлаждения мог работать и в таком состоянии, но в дополнение еще явно перебит и маслопровод. А вот без масла движок схватит клина уже через несколько минут.

- Командир, за тобой черный шлейф! — донесся из наушников взволнованный голос ведомого.

- Знаю! Я ранен, тяну к аэродрому!

- Буду сопровождать! — самолет Гроховского пристроился рядом.

Насчет аэродрома Андрей сказал только для успокоения ведомого. С такими повреждениями шансов долететь до него — ни малейших. Дотянуть бы пять–семь километров до линии фронта… Мотор начал сбоить. Воронов выжал тангетку рации:

- Паша, где мы? Не вижу ни хрена, и движок, кажется, подыхает!

- Уже почти долетели до линии фронта. Еще с километр, вон за той речкой. Тяни, командир!

И тут мотор издал жуткий скрежет и заглох. Наступившую тишину нарушал лишь свист встречного потока. Андрей перевел машину в пологое планирование и перекрыл кран бензопровода. Двигателю бензин уже не нужен, а при вынужденной может и вспыхнуть. От прыжка с парашютом Воронов отказался сразу — высоты маловато, да и силы потихоньку его оставляли. Наверное, сказывалась сильная кровопотеря. На секунду мозг пронзила паническая мысль — все, сейчас он потеряет сознание и… Усилием воли прогнав страх, Андрей начал готовиться к посадке. Проверил ремни, попытался заранее открыть фонарь… А вот и хрен — колпак фонаря заклинило! Рычаг аварийного сброса тоже не подействовал. Но разбираться с этим было уже некогда — земля, вот она!

Быстро, пользуясь помощью кружившего рядом Гроховского, выбрал более–менее ровную площадку. Закрылки выпустить, а вот шасси — не надо. Попадет колесо в какую–то случайно подвернувшуюся и не видную сверху ямку — самолет скапотирует и привет… Так, плавно выравниваем… Удар! Еще один! В глазах потемнело, об днище машины заскрежетали какие–то камни. Самолет почти остановился, когда внизу что–то противно хрустнуло, истребитель дернулся и левое крыло отвалилось. Машину развернуло, и она, наконец, замерла.

Андрей дрожащими руками расстегнул привязные ремни. В кабине резко завоняло бензином, а из разбитого двигателя явственно несло гарью. «Бли–ин! Сгорю же заживо!» — опять навалился панический страх. Воронов нервно задергал рычаг сброса фонаря. Потом изо всех сил ткнул в него кулаком. Без толку! «Спокойно, безвыходных ситуаций не бывает», — с трудом взял он себя в руки и достал пистолет, теперь всегда с полной обоймой после известных событий. Выстрел — и долбаный замок фонаря разблокировался! Летчик из последних сил выбрался из кабины и отполз по замаранному черными брызгами масла снегу на десяток метров в сторону. Сзади раздался несильный хлопок, и из самолета показались первые, невысокие пока языки пламени. Воронов перевернулся на спину и уставился в ясное синее небо. Идиллию нарушала какая–то мечущаяся по нему и противно жужжащая точка. «Да это же Гроховский!» — промелькнула вялая мысль.

- Эй, летун, ты это, жив–то вообще? — донесся откуда–то сбоку хриплый голос.

- А хрен его знает! Я еще не решил, — сообщил неведомому собеседнику Андрей и потерял сознание.

Глава 9.

- Здравствуйте, товарищ Сталин!

- Разве так советский офицер должен приветствовать Верховного Главнокомандующего? — в устах Вождя свежевведенный в оборот термин «офицер» звучал почти как оскорбление. Все же два десятка лет только в таком смысле и употреблялся.

- Э.., так вы же без формы! — после секундной заминки нашелся Воронов. За несколько месяцев, проведенных на фронте он несколько отвык от специфического сталинского юмора.

Хозяин кабинета улыбнулся в усы и гостеприимно указал рукой на стул:

- Ну, садись Андрей, рассказывай! Как самочувствие?

- Прекрасное! За месяц в госпитале можно было бы вылечить и гораздо более тяжелое ранение. Так что чувствую себя вполне готовым вернуться на фронт. Но товарищ Рычагов заставляет взять месяц отпуска! — пожаловался гость на своего непосредственного начальника.

- И правильно делает! Вы все время куда–то спешите, товарищ Воронов! Вам что, скучно в Москве? У вас дома, между прочим, жена беременная! — по хитрому выражению лица Вождя можно было догадаться откуда у главкома ВВС появилась идея отправить Андрея в длительный отпуск.

- Ну так война же! А жена меня в госпитале и так каждый день навещала!

Действительно, сначала раненого летчика доставили в фронтовой госпиталь, но уже на следующий день, к удивлению врачей и прибывшего навестить своего подчиненного командира дивизии Савицкого, специально за ним пришел самолет из Москвы. Так что большая часть лечения протекала в столице и Аня проводила в палате с мужем почти весь день.

- Вам товарищ Воронов, не хватало фронтового опыта — теперь он у вас имеется. Поэтому мы подумаем, где вас сейчас лучше использовать. А пока отдыхайте. Неужели вам нечем заняться в Москве? — По тону своего собеседника Андрей понял, что спорить не надо.

- Найдется, конечно! — пробурчал он.

- Вот и хорошо! А теперь я все–таки хочу услышать о ваших фронтовых впечатлениях…

Первые дни отпуска Андрей проводил исключительно с Аней. Соскучившаяся, после четырех месяцев тревожной разлуки жена не отпускала его от себя ни на минуту. Они вместе гуляли по весенней столице, тем более, что Аня действительно была на пятом месяце и ежедневные прогулки ей рекомендовал врач. Будущая мать уже в мыслях вся была в мире пеленок, распашонок и прочих сосок и, попривыкнув к присутствию мужа рядом, болтала почти исключительно об этом. Андрей, чтобы не нервировать понапрасну беременную жену, не рассказывал трагических подробностей о фронтовой действительности, ограничиваясь лишь смешными историями, происходившими в полку. Тем более, что обстановка на улицах Москвы почти ничем не напоминала о продолжающейся войне. Разве что более часто встречающимися военными патрулями и заколоченными аттракционами в парке. А так — магазины, кинотеатры и другие учреждения работали как обычно, люди деловито сновали по тротуарам, автобусы неторопливо ходили по привычным маршрутам. Как будто в менее чем тысяче километров отсюда не гибнут каждую минуту сотни людей! Значит — армия справилась со своей задачей, если в не так уж и сильно удаленной от западной границы столице страны тишь и благодать!

Вскоре Воронов устал сидеть дома и стал посещать места, в которых привык бывать до войны. Первым делом он отправился на аэродром Летно–Испытательного института, на котором провел, в свое время немало увлекательных часов. Работа там кипела — на взлетных полосах, ежеминутно сменяя друг–друга, стартовали в небо и возвращались обратно исследуемые самолеты. Вернувшиеся из испытательного полета заруливали на стоянку и на них сразу же — еще винт не успевал остановиться — набрасывались толпы техников и инженеров института, вооруженные инструментами и измерительными приборами. Война требовала постоянной доработки и улучшения поставляемых промышленностью на фронт самолетов и сотрудники испытательного центра ЦАГИ работали над этим не покладая рук. Воронову даже стало немного стыдно за свое вынужденное безделье. Задача удержания паритета в фронтовом небе уже не стояла настолько остро, как прошлым летом, поэтому все летчики–испытатели, мобилизованные в ВВС в начале войны давно уже были отозваны с фронта и вернулись в выполнению своей основной работы. Тем более, что ее все прибывало и прибывало. Разработка многих новых приборов и образцов вооружения, начатая незадолго до немецкого нападения, только сейчас добралась до стадии внедрения и требовала многочисленных испытаний. А вот новых самолетов было мало, в основном только модификации уже выпускающихся.

Вот зарулил на стоянку один из них — По–7Ф, с форсированным и оснащенным серийной, наконец, системой непосредственного впрыска топлива двигателем М–82. На подобном, но «ручной» сборки самолете Андрей летал в прошлом году. А теперь вот готовится их серийный выпуск.

Ожидавшие на земле техники ловко подсунули стояночные колодки под колеса только секунду, как замершего самолета. Открылся фонарь кабины и на землю спустился, разминая затекшее от длительного сидения в одной позе тело долговязый летчик.

- Здорово, Марк! Как жизнь?

- Андрей! — удивленно поднял глаза старый друг, инструктор, а затем и ведомый Марк Галлай. — Какими судьбами? Я слышал, ты командуешь полком на фронте?

Они обнялись и обменялись крепким рукопожатием.

- Уже нет. Достала, наконец, вражеская зенитка. Месяцок лечился, а теперь вот в отпуске, до нового назначения. Бездельничаю, короче!

- Хорошо тебе бездельничать! — ухмыльнулся Галлай. — А мы вот пашем от рассвета и до заката, хуже чем перед войной! Видал машинку? — он показал на только что покинутый им истребитель.

- Угу. Ну и как она тебе? Скорее бы начали получать такие истребители на фронте. А то уже «Фокке–Вульфы» новые у немца появились, да и следующая модификация «Мессершмитта» явно не за горами!

- Ух ты! — удивился Марк. — Ты что, уже встречал в небе ФВ–190?

- И встречал, и даже сбивал. Но противник сильный! Так что, все–таки, с новым По–седьмым?

- Пока дела так себе, — уныло заявил испытатель. — Качество изготовления системы впрыска оставляет желать лучшего, да и греется очень сильно. Скажем так — за линию фронта я на нем лететь пока поостерегся бы. Можно назад и не вернуться даже без встречи с противником…

Он подошел к стоявшему неподалеку ящику и вытащил из него закопченную железяку с рваными краями:

- Во, видал? В предыдущем моторе порвало один цилиндр прямо в полете. На форсаже, правда… Я как чувствовал — перед выполнением «площадки» на максимальную скорость развернулся носом к полосе. Так и пропланировал до посадочного знака с заклинившим движком, даже доворачивать не пришлось.

- Ясно! — Воронов с удовольствием выслушивал подробности об испытательской работе. — Ну а скорость, маневренность и вооружение?

- С этим хорошо! Порвет любого! Ну, кроме, разве что, наших с тобой прошлогодних «конфеток». Так то же индивидуальный заказ был…

Галлай закатил глаза, явно вспоминая подробности своей фронтовой командировки. Андрей прервал его мечтания:

- Слушай, а мне покататься можно? Раз я все равно здесь. Может и чего дельного посоветую. С высоты, так сказать, военного опыта…

- Да мне что, жалко? Лети себе! Только я же здесь не распоряжаюсь. Иди к начальству…

Пользуясь старыми связями, Андрей быстро «выбил» разрешение на полет и уже через час сидел в кабине попахивающего свежей краской По–7Ф. Приборная доска и органы управления практически не отличались от таковых у однотипного самолета, на котором он летал в начале войны. Поэтому, быстро освоившись, взлетел и направился в полетную зону. Покрутил фигуры пилотажа, погонял на разных режимах двигатель. Тот, как будто чувствуя, что в кабине сидит не привычный испытатель, а простой летчик, работал как часы. Только, действительно, грелся очень.

Довольный первым после долгого перерыва полетом, Андрей тепло распрощался с испытателями и покинул аэродром.

Пользуясь наличием свободного времени, Воронов решил ознакомиться с положением дел в атомном и ракетном проектах, к инициации которых имел когда–то самое непосредственное отношение. Информация по ним проходила по разряду совершенно секретной, и, будучи на фронте, он, естественно, о прогрессе в этих направлениях не имел ни малейшего представления.

К сожалению, бумажки, позволявшей открывать ногой двери любого учреждения в Советском Союзе, у него более не имелось. С тех самых пор, как Андрей сменил серый пиджак сотрудника секретариата Сталина на военный мундир, пропуск у него отобрали. Так что для посещения занимавшихся ядерной проблемой заведений необходимо было отрывать от работы вечно занятого Берию — просить организовать поездку, еще и мотивируя это чем–то. Да и большинство из них находились вне Москвы. Поэтому Воронов решил обойтись пока без этого, тем более что кроме удовлетворения праздного любопытства ему там делать было решительно нечего — все, что знал по теме, он давно уже изложил на бумаге. Другое дело — созданный для Королева научно–исследовательский институт ракетной техники под «счастливым» номером тринадцать — преемник ликвидированного еще в прошлом году за полной бесполезностью НИИ номер три (ранее называемый еще РНИИ). Там можно подискутировать и, чем черт не шутит, подсказать более оптимальное решение какой–либо проблемы. Все–таки это почти его специальность. Короче — интересно и с пользой для всех провести время. А главное — НИИ–13, в отличие от предшественника, ютившегося под крылышком Совета Народных Комиссаров, формально относился к Наркомату авиапромышленности, поэтому для его посещения достаточно было подписи генерал–лейтенанта Рычагова, имевшего право инспектирования всех объектов упомянутого наркомата.

Старый друг Паша оказался настолько любезен, что снабдил Андрея не только пропуском, но и машиной, на которой тот и добрался до небольшого подмосковного городка, где располагался институт. Преодолев без лишних задержек проходную, он направился на поиски кабинета главного конструктора. Небольшое, но новое здание, где размещались конструкторское бюро и помещения администрации института, отличалось рациональной планировкой, поэтому искомый кабинет Воронов нашел быстро. Но тот оказался запертым. Кабинет его заместителя, двигателиста Валентина Глушко — тоже. Наличия секретарши у Королева не наблюдалось — не завел еще, видать. Потыкавшись немного по довольно пустынному коридору — здание было выделено новоиспеченному КБ на «вырост», выловил, наконец, кого–то из сотрудников. Удерживая за лацкан пиджака пытавшегося с удивительным упорством продолжить прежний путь и явно находившегося мысленно совсем в другом месте очкарика, удалось выяснить, что Главный с заместителем только что убыли на испытательный аэродром НИИ ВВС. Что они там забыли, узнать не получилось. Вроде бы, авиационной тематики в первоначальном плане работ НИИ–13 не намечалось? Чтобы не разбрасываться силами. Правда, за прошедший год, пока Воронов шлялся по фронтам, потеряв всякий контроль над ракетным проектом, все могло измениться. Почесав в затылке, он пришел к единственно возможному в данной ситуации решению — поехать туда же и посмотреть своими глазами.

Ехать было недалеко, и вскоре Андрей стоял в ангаре НИИ ВВС. Вокруг одного из находившихся там аппаратов тусовалась довольно большая и громко орущая компания, среди которой он быстро опознал и искомых Королева с Глушко. А сам аппарат, насколько Воронов мог его различить сквозь толпу мечущихся на первый взгляд хаотично работников, показался ему чем–то знакомым. Он еще раз взглянул на маленький самолетик без привычного носового винта и ахнул: это был опытный ракетный перехватчик Би–1! Ничем не отличающийся, вроде бы, от того, чьи изображения запомнились из «прошлого» мира. Которого в этой реальности никаким образом быть не должно! Во–первых, потому что жидкостный ракетный двигатель конструкции Душкина, работавший на азотной кислоте и керосине, появление которого стало толчком для создания этого самолета «у нас», здесь не был создан. По причине перевода конструктора на работу в новое НИИ под руководством Люльки, занимавшееся перспективными воздушно–реактивными двигателями. А во–вторых — Воронов еще полтора года назад «спустил» в ЦАГИ документ, якобы добытый разведкой в одной из западных лабораторий, где подробно описывались эффекты, возникающие на околозвуковых скоростях, вроде затягивания в пикирование. И предполагаемые методы борьбы с ними. Но, судя по толстому профилю прямого крыла стоящего перед ним самолета, никаких выводов из этого сделано не было. Ну и в–третьих — такой перехватчик ВВС был совершенно не нужен. Разве что как летающая лаборатория…

Растолкав продолжающих яростно спорить о чем–то специалистов, Андрей пробрался к Королеву и потащил его за рукав прочь из толпы:

- Здравствуйте, Сергей Павлович! — прокричал он ничего не понявшему конструктору, инстинктивно пытавшемуся вырваться из тащивших его куда–то рук.

- Товарищ Воронов? — узнал тот, наконец. — А вы здесь откуда? И куда вы вообще пропали, столько вопросов у меня за это время возникло!

Конец фразы Королев произнес тихо — куда мог внезапно деться человек, он и сам прекрасно знал на собственном горьком опыте. Но гость поспешил развеять его сомнения:

- Воевал, Сергей Павлович, почти с первого дня. Не до интересных бесед было, — конструктор только сейчас обратил внимание на новенькие погоны подполковника и ряд наград на груди своего собеседника. Последнюю из которых — Орден Ленина, тому вручил неделю назад, как и положено, сам «всесоюзный староста» Калинин в Кремле.

- Вижу, что успешно! — кивнул головой на награды Королев.

- Ага! Сейчас в отпуске после ранения, вот, решил выяснить, как у вас дела идут. А оказалось — вы на аэродроме! Не просветите — какой двигатель стоит на этом странном аппарате?

Из дальнейшей беседы выяснилось, что еще прошлым летом в НИИ–13 обратился инженер Березняк, работавший в КБ одного из подмосковных заводов, и поинтересовался наличием работающего ракетного двигателя. Конструктор поделился идеей создания скоростного ракетного перехватчика. Двигатель у Королева был. Конструкции его заместителя Глушко. Правда, кислородно–керосиновый и испытанный пока только на стенде. Но обеспечивавший тягу около тысячи килограмм. Березняк решил использовать его, несмотря на проблемы с жидким кислородом — криогенная техника находилась пока на зачаточном уровне. А его предложение разработать вариант двигателя на высококипящих компонентах Королев отверг, как противоречащее генеральной линии его КБ.

Дальнейшее развитие событий происходило почти как и в нашей реальности. Созданный в кратчайшие сроки планер самолета испытали без мотора, пока тот доводил до ума Глушко, внося необходимые изменения в конструкцию. Вскоре установили в самолет, провели успешные наземные испытания и, две недели назад — летные. Потом еще несколько Ныне бурлящая у машины «дискуссия» была вызвана спором о ресурсе двигателя. Конструкторы машины требовали заменить его на новый, а Глушко, после осмотра, клялся, что еще один, как минимум, полет этот выдержит. Нового двигателя у него просто еще не было.

- Сергей Павлович, а почему конструктор применил для самолета классическую схему? Ведь ему предстоит летать на очень высоких скоростях, а там совсем другая аэродинамика?

- Понятия не имею, у меня своих проблем хватает!

- Не познакомите меня с Березняком?

- Пожалуйста! — Королев кивнул, и они направились в сторону молодого, но уже с залысинами, инженера.

Что там шепнул на ухо конструктору Сергей Павлович, слышно не было, но, судя по тому, как быстро тот обрезал спор, который до того с жаром вел, и быстренько стал выбираться из толпы по направлению к Воронову — что–то весомое. Познакомились. Александр Березняк оказался разговорчивым общительным человеком и они быстро нашли общий язык. Как оказалось, материалы «из–за границы» по околозвуковой аэродинамике конструктор и в глаза не видел, хотя бывал в ЦАГИ регулярно. Видимо там положили их на дальнюю полку и забыли, ввиду невозможности практической проверки — соответствующая околозвуковая аэродинамическая труба находилась только на первых стадиях постройки. Вот Березняк по привычке и применил прямое толстое крыло, обрекая на почти гарантированную гибель летчика–испытателя, как только тот доберется до полетов на максимальную скорость. Как и случилось в «той» реальности.

- Так что же — мне прекращать испытания? — чуть ли не со слезами на глазах воскликнул Березняк. — Ведь так нужно дать нашей авиации скоростной перехватчик!

- Да не так уж нужно, на самом деле, — сообщил ему Андрей. — Профиль полета малоперспективный. Разогнался, атаковал — и нет топлива! Даже на повторную атаку. Сейчас почти все важные объекты прикрыты радиолокационными станциями, поэтому не проблема поднять перехватчики заранее. Зато проблем с ракетным двигателем и криогенным топливом к нему — выше крыши!

Конструктор совсем пригорюнился. Ведь это, собственно говоря, позиция заказчика, озвученная летчиком с боевым опытом, близким, как уверял Королев, к принимающим решения кругам. То есть — практически приговор для и так не особо финансируемого проекта.

- Значит, все зря! — произнес он с потерянным видом. — Больше года работы — насмарку!

- Ну что вы, Александр Яковлевич! Раз машина уже построена — грех не использовать ее для экспериментов! Другой такой скоростной машины у нас пока нет. Тут можно и геометрию крыльев подобрать для будущих реактивных самолетов. Их появление не за горами. Да и для испытаний двигателя ваших смежников, — Андрей кивнул на Королева с Глушко, — самая подходящая платформа. Так что считаю — проект должен быть продолжен!

- Спасибо! — Березняк сразу повеселел. — Только вот как быть с безопасностью полетов? Теоретической базы для расчетов у меня нет, как я определю скорость, которую превышать в ходе экспериментов нельзя?

«А ведь действительно!» — почесал в затылке Воронов. Он изучающе посмотрел на молодого, неизвестного ему летчика–испытателя, выделенного для проведения полетов в НИИ ВВС. Все его коллеги поопытнее занимались более срочными проектами. «А ведь гробанется, как пить дать! Не могу же я в подробностях объяснить ему, чего надо ждать? Как залегендировать такую информацию?» Поразмыслив еще, он решился:

- Знаете что, Александр Яковлевич? А слетаю–ка я на нем сам!

Начальник НИИ ВВС, несмотря на знакомство, наотрез отказался взять на себя ответственность и выпустить постороннего пилота в полет на уникальной машине, учитывая даже не слишком смелую поддержку конструктора. Пришлось прямо из его кабинета звонить Рычагову. Тот поначалу тоже слышать ничего не хотел:

- Андрей, ну какого тебе лично лететь? Объясни штатному испытателю чего тебе надо и пусть летит! — орал тот в трубку так громко, что было слышно окружающим.

Его собеседник, воровато оглянувшись на присутствующих — не сболтнуть бы лишнего при непосвященных, заорал в ответ:

- Не могу, товарищ генерал–лейтенант! Только я ЗНАЮ! — выделил он последнее слово.

Рычагов помялся, но видимо понял скрытый смысл и буркнул:

- Ладно! Давай сюда начальника НИИ…

Кабина ракетоплана оказалась на удивление бедна приборами. Ну да, ЖРД гораздо проще двигателя внутреннего сгорания, потому циферблатов на приборной доске и меньше. Валерий, как звали штатного испытателя, быстренько ввел Андрея в курс дела. Ничего особо сложного в управлении машиной не оказалось. Самолет заправили и отбуксировали на старт.

Андрей поудобнее устроился в кресле, еще раз проверил крепление пристяжных ремней. В «прошлый» раз летчик–испытатель Григорий Бахчиванджи потерял сознание от удара во время остановки двигателя именно из–за немного ослабленных ремней и не смог вывести машину из пикирования. Будь он в сознании — имел бы хоть небольшой, но шанс.

Самолет стоял полностью готовый к старту, попыхивая стравливаемыми через специальный клапан белыми клубами испаряющегося жидкого кислорода. Постоишь так часок — и останешься без окислителя… Сигнальщик на старте махнул флажком и летчик нажал на кнопку запуска, отпуская одновременно тормоз. Сзади раздался мощный свербящий гул и как–будто рука великана с силой толкнула самолет вперед. Непривычно быстрый разбег — и машина в воздухе, круто, под невозможным для поршневого истребителя углом, набирает высоту. Красота! Андрей и глазом моргнуть не успел, как оказался на запланированной для эксперимента высоте в два с половиной километра. Только уши заложило от стремительного подъема.

Перевел самолет в горизонтальный полет и начал разгон. При этом левую руку держал на кнопке выключения двигателя. Если при первых же признаках затягивания в пикирование не отключить его — гарантированный конец. На этом «спалились» несколько опытнейших немецких летчиков–испытателей, на какую–то секунду промедливших с этим действием при испытаниях первых реактивных самолетов.

Стрелка указателя скорости резво бежит вправо. Восемьсот, восемьсот двадцать, восемьсот сорок, восемьсот пятьдесят… Самолет начинает ощутимо подрагивать, кабрирующий момент, увеличивавшийся до сих пор, исчезает. Восемьсот шестьдесят — усилие на ручке управления скачкообразно вырастает, машина явно хочет «клюнуть» носом. Больше ждать нельзя! Андрей вырубает двигатель и обеими руками вцепляется в ручку управления. Несколько секунд проходят в тяжелой борьбе с самолетом, на полном серьезе уже собравшемся спикировать, но вот скорость опускается ниже восьмисот пятидесяти и усилие на ручке заметно спадает. Ф–фу! Летчик вытирает пот со лба. Исследовательская аппаратура, установленная на экспериментальном самолете, должна была точно записать параметры входа в опасное состояние. Теперь только спланировать на аэродром…

Андрей вылез из кабины и спустился на землю. Техники начали буксировать самолет на стоянку, а он направился к с нетерпением ожидающим его конструкторам:

- Машина начинает «клевать» примерно на восьмистах пятидесяти, Александр Яковлевич, — устало обратился он к Березняку. — Точнее узнаем после расшифровки данных аппаратуры…

Глава 10.

Столица готовилась к первомайскому параду. Улицы перед праздником украшались, вывешивались красные флаги, хотя, по мнению Андрея, их и в обычные дни был перебор. Война войной, но первомайская демонстрация — дело святое. По крайней мере, тут еще не забыли, что именно демонстрируют, в отличие от смутных детских воспоминаний Воронова от таких же шествий из середины восьмидесятых.

Единственное, что немного отравляло радостную предпраздничную атмосферу — это невнятные сводки Совинформбюро за последние два дня. Вместо привычного за последнее время: «…Войска Северо–Западного фронта продолжают вести успешное наступление, громя бегущего противника… Войска Западного, Юго–Западного и Южного фронтов ведут активную оборону на прежних позициях…» мощный бас Левитана сообщал, что: «…Войска Западного и Юго–Западного фронтов ведут тяжелые оборонительные бои…». Как и любой более–менее понимающий человек — а таких к концу первого года войны среди населения СССР было уже немало — Андрей ясно сознавал, что случилось что–то непредвиденное. Причем «наверху» еще не совсем владеют обстановкой, отсюда и туман в информационных сообщениях. Что могло случиться, Воронов, в принципе, представлял — аналитики генштаба ожидали весеннего немецкого наступления на юге. И готовились к нему. Значит — не так и не там.

На третий день он не выдержал — да и сколько можно отдыхать, в самом деле, месяц уже истек — и позвонил Рычагову. На месте того не оказалось, а разговаривавший с Андреем сотрудник Управления какие–либо подробности сообщать отказался. А под вечер главком ВВС позвонил сам. Он был краток:

- Приезжай. Сейчас.

В здании Главного Управления ВВС, несмотря на позднее время, царила сугубо рабочая атмосфера. Из кабинета в кабинет метались офицеры с какими–то толстенными папками в руках, из приоткрытых дверей доносились обрывки многочисленных телефонных разговоров. Кабинет Рычагова тоже напоминал проходной двор. Пришлось обождать с полчаса, пока главком не разделался со всеми срочными делами и не очистил свой кабинет от лишних ушей.

- Садись, — устало указал он Андрею на стул.

Пару минут генерал сидел молча, потирая виски. После чего, чуть передохнув, стал вводить своего гостя в курс дела. Как тот и подозревал, началось крупное немецкое наступление. По данным разведки, оно должно было произойти опять на южном направлении. Но противник снова смог обыграть наших аналитиков и ударить в центре, чуть южнее припятских болот. Классически, по двум сходящимся направлениям, на стыке Западного и Юго–Западного фронтов. Полностью подготовка от разведки не укрылась, но более–менее точно место вражеского удара стало известно всего за сутки до начала, поэтому сделать практически уже ничего не удалось. Имевшие полгода на подготовку «домашнего задания» и точно знавшие, в отличие от лета сорок первого, какие укрепления придется штурмовать, снабженные всем необходимым немецкие подразделения за несколько часов проломили советскую оборону и устремились на восток. Не так уж быстро устремились — советские войска отступали организованно и активно обороняясь, и авиация тоже не бездействовала, беспрестанно штурмуя передовые части противника. Но все же отступали. Резервов для ликвидации прорыва в распоряжении Ставки имелось предостаточно, но находились они далеко. Чтобы перебросить необходимые силы потребуется три–четыре недели, а за это время немцы могут натворить дел…

- Короче, фрицы собрали там мощную авиационную группировку. Румынские и итальянские части, а также кучу своих. Причем на новых, еще не встречавшихся нам самолетах. Их промышленность тоже не спит! Черт, за три дня мы потеряли около пятисот машин — пятую часть авиационной группировки обоих задействованных фронтов! — Рычагов шарахнул своим тяжелым кулаком по столу.

- Потеряли не зря, — продолжил он, чуть успокоившись. — Продвижение противника замедлено. Но ключ к темпам его наступления — снабжение через понтонные переправы, переброшенные через все крупные реки в районе наступления. Ставкой поставлена задача — прервать, по возможности, грузопоток через них. Поставлена и диверсионным подразделениям, и нам. Короче — мы создаем две авиадивизии особого назначения для этой цели — одну Западному фронту, вторую Юго–Западному. Для них будут выделены лучшие пилоты и лучшие самолеты. В каждой — один истребительный полк на По–7 и два на пикирующих бомбардировщиках Ту–2. Истребители должны обеспечить спокойную работу пикировщиков по переправам.

Нервно шагавший по кабинету генерал вытер пот со лба и закончил:

- В общем, товарищ Сталин предложил тебя на должность командира истребительного полка, предназначенного для Западного фронта. Вот список опытных летчиков с минимум пятью победами, подготовленный отделом кадров, выбирай кого хочешь. Техника уже подготовлена на заводе, только забрать. Сроки на все — трое суток! Через семьдесят два часа должны быть на месте и начать работать. С любыми проблемами — ко мне, в любое время суток. Все понятно?

Андрей вышел в приемную, рассматривая на ходу врученные Рычаговым бумаги и сразу же делая пометки в них. Терять времени нельзя — объем работы огромный. Выбрать и собрать личный состав, распределить по эскадрильям и звеньям, принять технику. А потом перелететь со всем этим в район боевых действий и совершить хотя бы один тренировочный вылет для сколачивания коллектива перед началом работы… «Успеть бы заехать домой, попрощаться с Аней. И, кстати, Гроховского отозвать — привык к нему!» Несмотря на количество внезапно свалившихся на него дел, Воронов почувствовал как будто прилив сил — настолько соскучился, видать, за время отпуска по настоящей работе.

Осмотревшись напоследок, командир новоиспеченного «элитного» полка пошел на посадку последним. Все остальные уже сели. Пока соседи–пикировщики, которых нужно было прикрывать, заканчивали сосредоточение на выделенных особой авиадивизии аэродромах, он успел организовать не один, а целых три тренировочных вылета. В результате можно было с достаточной степенью уверенности утверждать, что в первом же боевом вылете пары и звенья не перепутаются и смогут организовать нормальное взаимодействие. Хотя личный состав полка и состоял только из опытных пилотов, имеющих не менее нескольких побед каждый, но способность «чувствовать» напарника в бою — главный элемент, несущий победу в нынешних, групповых по сути воздушных боях, вырабатывается не сразу. И личное умение летчика тут играет не главную роль.

Когда Воронов просматривал предоставленные ему списки кандидатов, то встретил как знаменитые в «прошлой» истории фамилии, так и совершенно неизвестные там. Ничего удивительного — тут развитие событий шло по–другому, кто–то, погибший «там», тут выжил в первой атаке, набрался опыта и преуспел, а кто–то — наоборот. Впрочем, таких было намного меньше — в списке имелось достаточно известных Андрею фамилий. Вспоминая то, что про них знал, он выбрал некоторых. От других же отказался. Например, Покрышкин — умелый пилот и еще более умелый командир, но в этом–то и загвоздка! Обязательно возникнет конкуренция между командирами — а в данных обстоятельствах позволить этого нельзя, на пользу делу не пойдет. Как ни хотелось Воронову летать в окружении знакомых с детства фамилий, пришлось урезать аппетит.

За сутки, уже проведенные здесь, Андрей успел не только разместить и потренировать полк, но и ознакомиться с обстановкой. Та не сильно радовала. Вернее, не радовала вовсе. Немецкий удар застал войска фронта вообще и его авиацию в частности врасплох. Удары по советским аэродромам отражались недостаточно эффективно, и некоторые части понесли ощутимые потери еще на земле. Причем удары наносились не только немецкой авиацией, но и дальнобойной артиллерией. А уж расположение аэродромов было противнику прекрасно известно. Потом лихорадочная штурмовка, в попытках любой ценой притормозить прорвавшиеся вражеские войска, резко увеличившееся в условиях неразберихи количество аварий. Ну и концентрация немецкой авиации… Короче говоря, увидев все своими глазами, Воронов стал подозревать, что доложенные Рычагову цифры наших потерь, скорее всего, занижены. И инициатива в воздухе пока принадлежит противнику, несмотря на то, что численно, даже с учетом потерь, советская авиационная группировка не меньше немецкой. Впрочем, особая авиадивизия резерва Ставки прибыла сюда с вполне конкретной целью, поэтому за общее состояние дел голова пусть болит у начальника авиации фронта. Нам бы свою задачу выполнить…

Первый же боевой вылет принес неприятные сюрпризы и горечь потерь. Летать пришлось почти на полный радиус — ближние переправы атаковала штурмовая авиация фронтового подчинения, а им достались дальние, и Андрей даже подумывал применять подвесные баки. Но пока решил оставить их на потом — баков было мало, сбрасывать после выработки топлива жаба душила. Когда еще другие подвезут? А с баками скорость сильно падала — не покрутишься.

Понтонные переправы оказались сильно прикрыты. Как зенитками, так и авиацией. Еще на подлете к цели их атаковала целая туча «Мессеров», прочно связав боем. Причем, покрутившись с ними, Андрей с удивлением понял, что это машины следующей модификации — «Густав». Более скоростные, маневренные и лучше вооруженные, чем уже привычные «Фридрихи». На По–пятом в поединке с ними пришлось бы несладко, но «семерки», к счастью, практически ничем БФ–109Г не уступали. Однако в кабинах «Густавов» сидели явно не практиканты, и бой шел на равных. Тем более что советские истребители, ведя бой, старались держаться невдалеке от прикрываемых ими пикировщиков, и это сильно сужало свободу маневра.

Как оказалось, за «тушки» беспокоились не зря — вскоре на них попыталась упасть группа «Фокке–Вульфов». Но оставленное именно на такой случай на высоте звено сумело сорвать им атаку. При подходе к цели немецкие зенитки открыли убийственный огонь, и вражеские истребители сразу же отвалили в сторону, чтобы не пострадать от дружественного огня. С тем, чтобы наброситься на беззащитные при выходе из атаки, а то и поврежденные плотным зенитным огнем бомбардировщики.

Все это привело к тому, что после возвращения из вылета на аэродроме не досчитались девяти бомбардировщиков и четырех истребителей. Хотя поставленная задача была выполнена и переправа уничтожена, но с такими темпами потерь авиадивизия закончится за семь–восемь вылетов. Нет, никто не питал иллюзий — их прислали сюда, чтобы разменять на замедление темпов немецкого наступления, и это личный состав полков воспринимал с пониманием, но жаль было бы погибнуть, не до конца выполнив задание. Надо продержаться хотя бы две недели, совершая два–три вылета в день. Поэтому руководство дивизии после первого же вылета собралось вместе, чтобы выработать необходимую для этого тактику. Конечно, такую встречу необходимо было провести до начала работы, но обстановка не позволила.

Андрей предложил не делить цели между двумя полками пикировщиков, дробя силы истребительного прикрытия, а атаковать каждую переправу всем составом. Общее количество вылетов придется увеличить за счет более продуманного и эффективного наземного обслуживания. А в полете вместо поэскадрильного построения бомбардировщиков использовать плотную «коробку», позволяющую лучше прикрывать друг друга оборонительным пулеметным огнем. И истребителям легче защищать такую компактную группу. Конечно, такое построение требовало значительных усилий от пилотов «тушек», но здесь же не новички собрались. Придется поднапрячься. После долгого обсуждения план Воронова, с учетом внесенных другими командирами поправок и дополнений, приняли к исполнению.

С удаления примерно в три километра строй пикировщиков походил на клин перелетных птиц. Летит себе такая мирная стая, понимаешь, поблескивая лучами рассветного солнца на консолях. Только внутри каждой «птички» — две тонны фугасных подарков. Таких, от которых у понтонных переправ сминаются в хлам их тонкие борта, а ехавшие по ним грузовики плюхаются в воду в десятках метров от бывшего моста. А самих «птичек» много — полсотни. И приближаться к стае с недобрыми намерениями не стоит — нахала ждет сосредоточенный огонь десятков стволов. Строй структурирован как по горизонтали, так и по вертикали таким образом, что, несмотря на плотное построение, машины почти не мешают друг другу вести заградительный огонь. «Там» такое же построение в конце войны использовали американские «летающие крепости» при налетах на Германию. Здесь об этом, разумеется, не подозревали, считая удачной тактической находкой молодого перспективного командира истребительного полка.

Несмотря на ранний час, это был уже второй вылет за сегодня. Благодаря продуманной и самоотверженной работе наземного персонала перерыв между вылетами сократился до получаса с небольшим и, при таком темпе, запланированные для дивизии на сегодня шесть целей вполне укладывались в световой день. Да еще и с запасом, а также с перерывом на обед. Утренний вылет сразу же доказал на практике преимущества нового построения, хотя пилоты бомберов поначалу и затруднялись его выдерживать. При разворотах ближний фланг уходил вперед, а дальний — наоборот, отставал и строй разрывался. Но вскоре опытные летчики приспособились вовремя давать или, соответственно положению в строю, прибирать газ во время маневров, и во втором вылете порядок движения уже был близок к идеальному.

Линия фронта давно пройдена, до цели — полтора десятка километров. Спереди–слева появились быстро увеличивавшиеся в размерах черные точки. Вот и теплая встреча нарисовалась! Наперерез противнику бросилась специально выделенная группа истребителей — теперь, когда полк вылетал на прикрытие в полном составе, можно было позволить себе разделиться на группы с узкой «специализацией». Засверкали вспышки выстрелов, еле различимые силуэты истребителей — тонкие «Мессеров» и более «пухлые» По–седьмых, завертелись в смертельной схватке. Но, независимо от ее исхода, главную задачу группа прикрытия уже выполнила — «Мессершмитты» полностью отвлеклись на бой с ними, оставшись позади строя бомбардировщиков, и более опасности для них не представляют. Противник ожидал этого, но рассчитывал, что все истребительное прикрытие русских будет занято боем с довольно мощной группой стодевятых и оставит бомберы на растерзание тут же появившейся еще одной группе перехватчиков. Судя по «тучности» приближающихся силуэтов, на этот раз встретились тяжелые двухмоторные истребители Ме–110. Хоть и не такие маневренные, как их одномоторные братья стодевятые, но зато с целой орудийной батареей в свободном от двигателя носу, короткой очереди которой вполне хватит, чтобы развалить на куски такой далеко не маленький самолет, как Ту–2. «Их с ПВО промышленных районов Рейха сняли, что ли? Тут и без них целый зоопарк собрался: стодевятые всех модификаций, «Фокке–Вульфы» и даже итальянские «Макки». И это только истребители!» — невесело подумал Воронов.

Благодаря новой тактике, расчет противника не оправдался — большая часть нашего истребительного прикрытия осталась возле своих «подшефных» бомберов. Одно звено, во главе с Андреем, торчало на высоте для управления и на всякий случай, а остальные, спрятавшись внутри строя пикировщиков, ожидали команды. Получив ее, ринулись к заходившим в атаку по плавной дуге двухмоторникам. Те, не ожидавшие такого подвоха, на несколько мгновений растерялись, и этого советским пилотам хватило, чтобы сходу сбить парочку самых зазевавшихся. Остальные опомнились и завертелись в попытке выйти из–под неожиданной атаки. Но неповоротливые, по сравнению с «семерками», туши стодесятых от метких очередей своих оппонентов уйти не могли. И, тем более, не могли атаковать пикировщиков, резво шедших по направлению к цели. Андрей, как командир, с удовольствием понаблюдал за избиением немецких перехватчиков. А как летчик–истребитель с неудовольствием отметил, что лично ему работы не осталось. Со слабой надеждой еще раз оглядел воздушное пространство, пытаясь обнаружить какой–либо «потерявшийся» истребитель противника, но таковых не нашлось. Пикировщики тем временем уже подошли к переправе и, растянув строй, чтобы не облегчать работы немецким зенитчикам, встали на боевой курс. С него их теперь не вынудить свернуть никому, а вот истребителям лезть в пекло объектовой противовоздушной обороны ни к чему — помочь бомберам они там все равно ничем не могут, а огрести веер осколков от близкого разрыва зенитного снаряда — запросто. Поэтому Воронов собрал своих «орлов», прикрикнув по связи на особо увлекшихся преследованием противника, в ожидаемой точке выхода пикировщиков из атаки. Немецких истребителей в воздухе уже не было. И после встречи с выполнившими задание бомбардировщиками, и во время пути домой те так больше и не появились…

За почти две недели тяжелейших ежедневных боев полк потерял около трети от первоначального состава. У пикировщиков потери были еще выше. Но, тем не менее, переправы продолжали регулярно уничтожаться. Впрочем, как и восстанавливаться. На первый взгляд могло показаться, что пилотам особой авиадивизии поручен сизифов труд, но при взгляде на общую картину результаты были очень даже заметны: обеим наступающим группировкам противника встретиться, замкнув кольцо окружения, все еще не удалось. И вряд ли уже удастся — подтянувшиеся советские резервы начали вступать в бой. В этом была и некоторая толика заслуг летчиков особой авиадивизии.

Но эта самая глобальная картина наблюдалась пока только с высоты штаба фронта или еще выше, а на аэродроме истребители полка готовились уйти в следующий рядовой боевой вылет. Задание стандартное — штурм очередной переправы. Координаты целей исправно поставляла разведывательная авиация, вооруженная специальной модификацией бомбардировщика Ту–2, и Андрей не раз похвалил себя за то, что настоял в свое время на как можно более быстрой ее разработке. Машины одна за одной уходили в небо. Последним сегодня взлетел сам командир полка — техники еле успели закончить профилактическую переборку движка. А то тот стал что–то плохо тянуть в последние дни. Обычного мандража перед боем сегодня почему–то не было — то ли сказывалась накопившаяся за две недели непрерывных вылетов усталость, то ли подсознание так отреагировало на резко снизившуюся за вчерашний и позавчерашний день активность немецких перехватчиков. Они тоже понесли потери, и немаленькие.

Однако на подходе к цели вдруг обнаружилась группа истребителей противника. Не успела охранявшая левый фланг построения эскадрилья По–седьмых парировать угрозу, как справа появилась еще одна. Воронов, паривший в километре над общей группой в компании своего ведомого (целое звено в резерв из–за потерь выделить уже не получалось), вовремя направил к ней вторую эскадрилью. Такое отклонение от стандартной немецкой тактики казалось подозрительным, и он внимательно осмотрелся вокруг. Интуиция не подвела: справа–сверху стремительно подходила не замеченная никем четверка двухмоторных истребителей. Они уверенно направились в сторону ведущего наших пикировщиков. Если его собьют, то строй потеряет управление и рассеется, сбившись с боевого курса. Этого допустить нельзя!

Андрей «нырнул» вниз, разгоняясь, потом выровнялся, забирая вправо и выходя в лоб стодесятым. За счет большей скорости он вырвался далеко вперед от пикировщиков и вполне мог успеть помешать атаке противника. Еще на снижении он заметил, что четверка тяжелых перехватчиков разделилась — вторая пара сильно отстала от передней, километра на два. Что осложняло задачу, но думать об этом было уже некогда…

Вот они несутся лоб в лоб. Враг и не думает сворачивать — видимо, и для него выполнение поставленной задачи превыше всего. Не очень характерное поведение для немцев, но тем не менее… Краем глаза Воронов успевает заметить, что ведомый противника змейкой пытается встать на немного пересекающийся курс, чтобы попасть в Андрея. В это время ведущий немцев все–таки не выдерживает и рвет свою тяжелую машину вверх. Его ведомый и Воронов открывают огонь одновременно. И оба попадают! Советский пилот удачнее — немец сразу взрывается. Но и у самого вся кабина в дыму и заклинил руль высоты. Однако мотор продолжал работать. Андрей попытался было открыть фонарь, чтобы проветрить кабину — не получилось. Тогда он рванул за ручку аварийного сброса — и кусок плексигласа улетел в пространство. Воздух в кабине сразу очистился. Ничего, даже в таком состоянии до линии фронта дотянуть можно. Прыгать же над территорией, занятой противником, Воронову крайне не хотелось, по понятным причинам.

И тут, прямо перед носом, он заметил вторую пару стодесятых, про которую уже успел подзабыть. Она неслась прежним курсом, явно собираясь закончить дело своего, уже несколько секунд как покойного, командира. Педалями чуть качнув прицельную линию влево, Андрей нажал на гашетку, не особо надеясь попасть. Но как будто кто–то сегодня направлял его руку — с расстояния метров в шестьсот было ясно видно, как очередь двадцатимиллиметровых пушек «семерки» уперлась точно в кабину вражеского истребителя. За оставшиеся секунды полторы Воронов успел отчетливо понять, что самолеты несутся в одну и ту же точку, что вражеский летчик наверняка убит и отвернуть не сможет и что, наконец, у него самого руль высоты заклинен…

Последним, что увидел пилот, был дымящийся силуэт стодесятого, стремительно заполнивший собой всю переднюю полусферу…

Глава 11.

В лицо бил поток холодного воздуха, и он заставил Андрея открыть глаза. В первые мгновения его охватил животный страх — как мутное еще после потери сознания зрение, так и все остальные чувства кричали о том, что он находится в свободном падении. Только через пару секунд Воронов вспомнил обстоятельства, предшествовавшие его появлению в таком «интересном» положении. Он столкнулся со сбитым им же самим самолетом противника! Судя по последней сохранившейся в памяти картинке, столкновение все же не было строго лобовым. Машины двигались в разных плоскостях, и удар пришелся в основном на крыло. Что и дало, по–видимому, шанс выйти из такой малоприятной ситуации живым. Привязные ремни не выдержали удара, и на фоне общего разрушения конструкции самолета пилота просто вышвырнуло из кабины. Хорошо еще, что он перед столкновением аварийно сбросил фонарь кабины — пробитие головой плексигласовой пластины сантиметровой толщины вряд ли положительно сказалось бы на самочувствии. Которое и так не особо…

Пронесшееся в голове воспоминание о происшедшем вновь уступило место липкому страху. Дальше–то что? Рука метнулась к заветному месту, где должно располагаться раскрывающее парашют кольцо. На месте, слава богу! Андрей радостно рванул его, в последнее мгновение сообразив, что наличие кольца не всегда означает наличие самого парашюта. Но нет, тросик вытянулся с правильным усилием. Резкий рывок, боль в ноге, хлопок наполнившегося купола. «Да что за день сегодня такой — то нереальная пруха, то наоборот!» — чуть не закричал новоявленный парашютист, вися вниз головой. Видимо, парашют все же был не совсем на месте — при раскрытии часть строп обвилась вокруг правой ступни летчика. Кроме весьма неудобного, мягко говоря, положения для приземления, это привело еще и к неполному раскрытию купола. Часть его беспомощно трепыхалась в набегающем потоке воздуха, и земля, и так не очень уже далекая, приближалась гораздо быстрее, чем положено. Воронов, превозмогая слабость и боль во всем теле, начал лихорадочно распутываться, остро жалея, что не имеет положенного каждому уважающему себя парашютисту стропореза.

Несколько секунд тяжелой борьбы с непокорными стропами — и Андрей вернулся в нормальное положение. Купол почти полностью наполнился, и вовремя — вот она, поверхность, в нескольких десятках метров. Приземление прошло гладко, как по инструкции, но Воронова это уже не сильно обрадовало: он помнил, что сегодня у него удача и неудача идут друг за другом в шахматном порядке. Значит, после удачного приземления его наверняка ожидает какая–нибудь неприятность. Да тут и гадать особо нечего — чего хорошего можно ожидать, находясь в глубоком тылу у противника — километров шестьдесят от линии фронта.

Погасив купол парашюта, сбитый летчик отстегнул лямки и прилег на пару минут на землю. Перевел дух и «протестировал» состояние своего организма. Оно оказалось далеко не таким печальным, как следовало, по идее, ожидать после такого приключения. Руки–ноги действовали, переломов не наблюдалось. Ушибов, конечно, хватало, побаливали растянутые при нештатном раскрытии парашюта мышцы правой ноги, ну и, возможно, имелось легкое сотрясение мозга. А может, и не имелось, будет известно в дальнейшем. Кстати, о дальнейшем…

Воронов вскочил на ноги и стал осматриваться. Это, конечно, надо было сделать сразу, но он плохо соображал после непростого приземления. Так и есть — неприятности в виде парочки немецких солдат, явно прочесывающих местность в поисках спустившегося с небес пилота, не замедлили появиться. До них было метров сто пятьдесят, и они пока его не видели, направляясь к парашюту, отнесенному ветром немного в сторону и застрявшему в ветвях подвернувшегося по дороге куста. Вдалеке Андрей заметил еще несколько пар, тоже занимавшихся поиском. Он упал на землю и стал отползать по небольшой расщелине к опушке близкого — метров сто, леса. Может быть, лесом и удастся уйти. Если у немцев нет собак, разумеется. Иначе — на поясе ТТ с двумя обоймами, последний патрон — себе, свои «наземные» способности Воронов оценивал весьма трезво. А в плен попадать ему явно не стоит — невпопад вспомнилась фраза из давно, казалось бы, забытого фильма: «Он слишком много знал!»

Предаваясь таким невеселым мыслям, он бодро, но осторожно полз к лесу. И осторожность его спасла — уже у самой опушки, выползая из высокой травы, он заметил чьи–то стоящие на небольшом бугорке сапоги. А потом и их хозяина — здоровенного немца, одного из давешней пары. Тот внимательно оглядывал окрестности, а его напарник тоже находился рядом. Оба стояли спиной к Андрею, и какие–то неуловимые штрихи в их облике свидетельствовали о принадлежности этих бойцов к тыловой части. Опытные фронтовики так не выглядят. А значит — есть шанс, до леса всего ничего. Только бы других немцев рядом не оказалось!

Андрей поднял давно готовый к бою ТТ. Не надо быть крутым спецназовцем, чтобы с трех метров попасть в неподвижного противника. Грохнули, один за другим, два выстрела, и не успели тела убитых (а может быть — и раненых, проверять Воронов не собирался) врагов упасть на землю, как он со всех ног рванулся к лесу. Минут пять бежал изо всех сил, перепрыгивая через коряги, пока совсем не выдохся. Как ни странно, но преследования, похоже, не было.

Он перешел на шаг. Осторожно проследовал какой–то балкой, продрался сквозь чащобу, стараясь держать направление на восток, и неожиданно вывалился на утоптанную лесную дорогу. Неудачно — прямо на него выехала из–за поворота телега с сидящими на ней двумя мужиками. Свои? Враги? Сейчас разберемся!

Недобро ухмыльнувшись, Андрей поднял пистолет.

- Эй, это ты сбитый летчик? Давай сюда, вывезем тебя подальше! А то облава вокруг! — внезапно заявил один из мужиков, постарше, сидевший на козлах.

- А вы кто такие? — подозрительно поинтересовался летчик.

- Мы тут из деревни, Семеновки. Немцам продукты отвозили, на батарею. А те как раз тебя ловить отправились. Давай залезай быстрее, они тут недалече!

Воронов, все еще подозревая засаду, осторожно приблизился к телеге:

- А что за батарея, зенитная?

- Ага, — второй мужик подал ему руку, помогая влезть наверх. В тот же момент Андрей получил откуда–то сильный удар в затылок и по руке, державшей пистолет.

Его ткнули мордой в плохо обструганные доски, составлявшие днище телеги и скрутили руки за спиной. Скрежеща зубами от осознания своей глупости, он расслышал, как возница обратился к своему спутнику:

- Арвидас, поосторожнее там, господин оберст не любит, когда пленные плохо выглядят. Эстет он у нас, понимаешь ли!

Из щелей между досками в стене барака немного поддувала холодная струя воздуха, но в остальном условия содержания были вполне на уровне. Да и отношение тоже — не били, не орали, кормили сносной пищей и оказали всю необходимую медицинскую помощь. За сутки, прошедшие с тех пор, как его, связанного, доставили в расположение контрразведки переодетые, как оказалось, полицаи, большинство из которых были наемниками из Прибалтики и Западной Украины — какая–то сборная солянка, но с особой подготовкой, самочувствие Андрея улучшилось, силы вернулись. А вот настроение… Надо же было так лохануться! Еще его беспокоило, почему до сих пор не вызывали на допрос. Странно это…

Как будто в ответ на его мысли заскрипел засов на двери барака и та открылась. Воронова вывели из узилища, провели под плотной охраной метров сто по улочке поселка, в котором квартировала немецкая часть, и завели в небольшой, но солидный каменный дом. Кажется, единственный такой в небогато выглядящей деревне. Андрея усадили на стул, двое конвоиров вышли за дверь, но двое остались. Причем они абсолютно не производили впечатления лохов — крепкие, ладные парни с арийской внешностью и цепким колючим взглядом профессионалов. Не забалуешь, однако! Воронов вспомнил свой первый допрос после попадания в эту реальность. Да, сравнение явно в пользу немцев.

За столом вяло перелистывал какие–то бумаги моложавый человек со знаками различия полковника, исподволь разглядывавший гостя. Андрей молча ждал, в свою очередь рассматривая врага. Наконец тот счел, видимо, паузу исчерпавшей себя и поднял на пленника большие добрые глаза:

- Добрый вечер, подполковник Воронов! — сразу же ошарашил он неожиданным заявлением, приветливо улыбнувшись. Говорил полковник на чистом русском языке, но чувствовался, на грани восприятия, небольшой акцент.

- Откуда..?!! — вырвалось у Андрея. Действительно, документов же у него с собой не было! Как они выяснили его личность?

Немецкий офицер рассмеялся:

- Ну, мы же не зря свой хлеб едим! Есть у нас источники на вашей стороне. Так что нам про вас все известно — и имя, и звание, и должность. Надеюсь, вы не собираетесь отрицать?

- Ну, чего уж там, — пробурчал не ожидавший такого быстрого разоблачения пленник, уже заготовивший было легенду для допроса. Зря готовил, оказывается!

- И чего вы теперь хотите?

- Искреннего сотрудничества! Именно поэтому я решил провести нашу первую встречу без протокола, чтобы вы сгоряча не наговорили глупостей, которые помешают дальнейшей работе. Вы ведь молодой, очень перспективный офицер, командир не простого, а особого полка из резерва Ставки! (Все знают, сволочи!). Поэтому я уверен, что на службе Рейху у вас откроются совершенно замечательные перспективы! Сколько можно служить тирану?..

Полковник еще долго распинался, расписывая преимущества активного сотрудничества и завуалированно, намеками, угрожая большими неприятностями в случае отказа. Андрей помалкивал, внимательно слушая речь собеседника, надеясь выудить из нее интересные подробности. Но опытный немец прямо ничего не говорил.

- Короче говоря, хорошенько обдумайте все до завтра. Спокойной ночи, господин Воронов! — закруглил, наконец, контрразведчик свою проникновенную речь.

Пленника вывели. И по дороге в барак, и ночью, крутясь без сна на жестковатых нарах, тот напряженно размышлял о своей незавидной судьбе. Главный вопрос — знают ли они о подлинной личности Андрея или пока считают его просто одним из обычных командиров авиаполков. В центральном отделе Абвера наверняка хранится вся доставшаяся фашистской военной разведке в прошлом году информация о нем и его связях с высшим советским руководством, вопрос — доступна ли она рядовому фронтовому контрразведчику, каковым, несомненно, господин оберст и являлся, несмотря на весь свой выпендреж.

Но в любом случае тот запрос в Центр должен послать. Так что личность Андрея рано или поздно раскроется полностью — в Абвере не дебилы сидят. И сообщат ли об этом самому полковнику либо пришлют представителя из штаба — вещь второстепенная, мало что меняющая в судьбе пленника. Но пока контрразведчик, видимо, знает лишь то, что ему сообщила фронтовая агентура. По крайней мере, в его многословной речи никаких намеков на большую информированность не

проскальзывало. Только это ничего не меняет! Ждать полного разоблачения — нельзя! Значит — напасть на конвой? Или изобразить попытку к бегству? Но охрана может быть предупреждена не применять оружие, а недостатком подготовки она явно не страдает. И, кроме того, надежда умирает последней… Так и не придя к окончательному решению, Андрей заснул.

Проснулся он от скрипа отворяющейся двери — принесли завтрак. Перекусив, пленник стал ждать дальнейшего развития событий. Но на допрос его опять не спешили вызывать. Наоборот, странности все продолжались! Неожиданно зашли охранники в сопровождении незнакомца, оказавшегося парикмахером. Тот постриг и побрил Воронова, приведя его внешность в полный порядок, даже лучше, чем было перед попаданием в плен. Потом принесли чистую, прекрасно выглаженную советскую офицерскую форму с новенькими погонами подполковника и заставили переодеться, так как его собственная после всех приключений выглядела не лучшим образом. «К показательному расстрелу готовят, что ли?» — недоумевал Андрей.

Наконец его вывели из барака. На улице присутствовал вчерашний полковник, с явно недовольным выражением, пропечатавшимся на холеной морде. Он стоял возле раскрытой двери легкового автомобиля и курил. Обернувшись на звук открываемой двери, пристально оглядел выряженного с иголочки пленника и сообщил:

- К сожалению, господин подполковник, наша запланированная на сегодня беседа несколько откладывается. Мой давний знакомый, ваш, так сказать, коллега, командир пятьдесят третьей истребительной эскадры Люфтваффе оберст–лейтенант Гюнтер фон Мальтцан, узнав о том, кто попал к нам в плен, возжелал с вами немедленно пообщаться. И я не мог отказать своему старому другу. Так что сейчас вы быстренько прокатитесь к нему на аэродром, это недалеко, а после обеда, надеюсь, мы возобновим наш интересный разговор.

Ехать было действительно недалеко, уже минут через сорок их «опель» тормознули на КПП полевого аэродрома. Дотошно, с хваленой немецкой педантичностью, проверили документы у сопровождающих и пропустили внутрь. Воронова высадили у небольшой халупы, заменявшей здесь, видимо, штаб. Охранники со своим подконвойным и выделенным полковником переводчиком (сам тот не поехал, видать, не горел желанием повидаться со своим «старым другом») проследовали внутрь. Там гостя ждал просто роскошный по фронтовым меркам прием. Большой письменный стол был уставлен всевозможными яствами и напитками. Рядовой советский летчик, наверное, впал бы от такого разнообразия закусок в прострацию. Андрея, разумеется, едой удивить было трудно, зато он сразу заподозрил хитромудрого контрразведчика в особо извращенном способе демонстрации преимуществ перехода на сторону противника. Правда, пообщавшись с торжественно представившимся оберст–лейтенантом Гюнтером, стройным брюнетом лет тридцати — тридцати пяти, изменил свое мнение. Такая насквозь аристократическая, в энном поколении, рожа ни за что не позволит использовать себя для дешевой провокации. Сознательно, по крайней мере.

Тем временем «коллега» вел себя с гостем в высшей степени любезно. Предложил выпить, извинившись, что не может составить компанию — скоро в полет. Андрей опрокинул стопочку, решив пока ограничиться этим. Попробовал несколько деликатесов с барского стола — а что, вряд ли ему в этой жизни еще предстоят гастрономические удовольствия. Как и все остальные…

Вскоре, неожиданно для самого пленника, бывшего настороже, завязался непринужденный разговор, через переводчика, разумеется. Хотя аристократическая морда наверняка свободно владела английским, Андрей факт знания этого языка предпочел скрыть. Говорили об авиации, естественно. Фон Мальтцан высказал восхищение работой прикрывавших пикировщики советских истребителей, о том, что его эскадра неожиданно встретила в лице подчиненного Андрею полка достойного противника. Пленник решил для разнообразия тоже побыть вежливым и промямлил какой–то комплимент о высоком уровне подготовки немецких пилотов. Потом разговор перешел на самолеты. Воронов поинтересовался, доволен ли господин оберст–лейтенант новой модификацией «Мессершмитта».

- Как, вам уже известны подробности о новой модификации? — удивился немец. — И как вам она?

- Ничего. Сбивается не хуже предыдущей!

- Но, тем не менее, вы сейчас сидите передо мной, а не наоборот! — возмутился таким безапелляционным суждением несколько обиженный оберст–лейтенант.

- Капризы военной фортуны! — отмахнулся Андрей.

После этого беседа как–то увяла. Фон Мальтцан попросил пленника на прощанье сфотографироваться с ним на фоне его боевой машины.

- Почему бы и нет, — кивнул тот.

Они вышли из штаба и на машинах направились к самолетной стоянке. Выгрузились, и Андрей в сопровождении охраны и Гюнтера, направился к стоявшему там чистенькому «Густаву». От самолета отделилась фигура механика, доложившего командиру, насколько смог понять Воронов, что машина готова к полету. Тот нетерпеливо махнул рукой, и механик моментально исчез с глаз. Возле самолета больше никого не осталось. Примчался фельдфебель с фотоаппаратом. Оберст–лейтенант в позе хозяина картинно устроился на крыле своего «Мессершмитта» и призывно махнул рукой Андрею. Тот пошел к самолету, а вот его конвой остановился в метрах пяти, чтобы не попасть ненароком в кадр. «Сейчас!» — вдруг пронзительно понял он. Сейчас наступил момент, когда можно попробовать что–то изменить. Или погибнуть…

Сделали несколько снимков. Немец сначала сидел на крыле, потом встал в кабине, по–хозяйски облокотившись о сдвинутый фонарь. После этого пленник попросил разрешение осмотреть кабину. Фон Мальтцан, довольный собой, как слон, беспечно разрешил и начал вылазить из кабины. Андрей, стоявший на крыле, наоборот, стал залазить. В какой–то момент они оказались вплотную друг к другу, причем руками немец держался за высокий гаргрот истребителя. Воронов быстро рванул оказавшуюся у него прямо перед носом висевшую на поясе оберст–лейтенанта кобуру, порвав закрывающий ее кожаный ремешок, вытащил пистолет и, передернув затвор, приставил его абсолютно не ожидавшему от пленника такой резвости врагу к затылку, спрятавшись за его фигурой от толпившейся слева от самолета охраны. Фашистский ас, пребывая в шоке от произошедшего, смог только проклекотать что–то невразумительное.

- Не дергайся и останешься жив! — вот тут и пригодился Андрею английский язык! По поведению немца было ясно, что тот все понял. — Скажи своим, чтобы держались подальше. И учти — я по–немецки не говорю, но все понимаю! — соврал он на всякий случай.

Фон Мальтцан повел себя правильно. Особого страха не выказал, но и дергаться не стал. Пролаял что–то охране. Его подчиненные сразу отошли подальше, а вот конвой пленного стал артачиться. Но немец заорал на них что–то совсем ругательное, и те нехотя подчинились приказу. Андрей, придерживая несчастного Гюнтера за шиворот, медленно опустился в кабину и сел в кресло пилота:

- Заводи, а я посмотрю! — ткнул он стволом пистолета тому под ребро.

- Зря. Разобьешься! — заявил немецкий пилот, поняв намерения Воронова.

- Не переживай — не твое дело! Доедем до старта, и там я тебя отпущу, если все сделаешь правильно. Слово офицера!

- Самолет жалко! — пожал плечами оберст–лейтенант и завел мотор. Андрей мог бы и сам — на предыдущей модификации «Мессершмитта» он летал, но руки были заняты.

Немного прогрев двигатель, немец по командам советского летчика довез истребитель до начала взлетной полосы.

- Ладно! Я обещал — ты свободен! — резко столкнул того с крыла Воронов и дал полный газ.

Самолет быстро побежал по полосе, норовя с нее соскочить. Пилот с трудом удерживал машину от опрокидывания, кляня конструкторов этого чуда техники за слишком узкое шасси. Сбоку кто–то открыл огонь из автоматического оружия, и даже вроде бы попали, но времени сейчас обращать на это внимание не было. Истребитель взвился в небо, и по нему ударили аэродромные зенитки. Не успел Воронов среагировать, как они сами и заткнулись. Убрав шасси и закрылки, тот осмотрелся и понял причину: вслед за ним взлетела дежурная пара. Ну ладно! Андрей развернулся и, вновь выпуская закрылки, успел довернуть на только оторвавшуюся от полосы пару. Благодаря малой скорости имелась возможность качественно прицелиться, и Андрей ее не упустил: с одного захода поразил обоих.

Первый смог благополучно сесть на вынужденную рядом с полосой, а вот второй упал с большим креном и взорвался. «Вот так вот!» — торжествующе заорал Воронов, убирая закрылки. «Жаль только, в победы не запишут!» Пока зенитки не опомнились, он поспешил скрыться за лесом на бреющем.

Карты у угонщика, естественно, не имелось, и он летел по памяти, находя ориентиры на земле и пользуясь компасом. Линию фронта удалось пересечь по–тихому. Ни немецкое, ни советское ПВО, к счастью, не проявили достаточно бдительности. Но Андрея беспокоил повышенный расход бензина. Видимо, бак пробили еще во время разбега. Он хоть и протектированный, но пока пробоина затягивалась, вылилось немало топлива. А дырка была явно не одна. Родной аэродром находился гораздо севернее, и у Воронова закралось сомнение, что до него хватит бензина. И, кроме того, был немаленький шанс нарваться–таки на внимательных зенитчиков. Андрей решил не рисковать и сесть на расположенном невдалеке аэродроме штурмовой авиадивизии.

Расчет на посадку пришлось делать в темпе, пока не проснулась аэродромная противовоздушная оборона. «Мессершмитт» лихо прокатился по полосе и сходу завернул на стоянку, затормозив возле стоявших в линейку «Илов». Там его уже ждали. Взглянув на недобрые рожи приближающихся к самолету с карабинами в руках бойцов местного БАО, он забеспокоился: не получить бы сгоряча в рыло от своих же, как в известном фильме. Предупреждая такое развитие событий, Андрей привстал в кабине и заорал:

- Эй, там! Я подполковник Воронов, командира полка немедленно ко мне!

Неизвестно, что произвело большее впечатление: наглое поведение незнакомца, его командный голос или подполковничьи погоны на форме, но бойцы притормозили, хоть и не опустив карабинов. Кто–то побежал докладывать, а Андрей утомленно присел на крыло…

Глава 12.

- Так, значит, что? На аэродром вас привезли просто поговорить? Сами подвели к заправленному самолету и чуть ли не под руки усадили в кабину? Ну–ну.., — смутно различимое из–за направленной прямо в глаза Андрею лампы лицо майора из контрразведки выражало явное презрение к сочинительскому таланту допрашиваемого. — Может быть, придумаете версию посолиднее, товарищ подполковник? Или уже не товарищ?

Воронов с трудом сдержал позыв заехать доставшему уже до чертиков майору в откормленное тыловое рыло. Третий день продолжалась эта канитель! Сначала комполка штурмовиков, переговорив с неожиданным гостем, вызвал машину из части Андрея. И уже через два часа тот принимал на грудь сто грамм в компании обрадованных сослуживцев, особенно своего ведомого Гроховского. А утром за ним приехали…

Отвезли в штаб фронта и сразу начали допрашивать. В первый день довольно вежливо выслушали его рассказ, записали, уточнили детали. Попросили за ночь вспомнить дополнительные подробности и уложили спать на весьма приличный диван. Личное оружие, разумеется, отобрали, но такой порядок, ничего необычного. А вот на второй день… Вчерашних доброжелательных следователей сменили два злобных майора, которые по очереди допрашивали его весь день, до поздней ночи. Причем сразу же попытались выбить признание в сотрудничестве с врагом, постепенно усиливая давление. Андрей держался, понимая, что скоро дело дойдет «наверх» и надо просто переждать. Хотя это становилось все труднее и труднее…

- Я уже двадцать раз все рассказал. Достаточно!

- Встать! — заорал вдруг майор. Подошел нарочито медленным шагом к вставшему со стула Воронову, прильнул ртом почти к самому его уху и зашипел:

- Будешь рассказывать столько раз, сколько я скажу! Всю ночь, до самого утра! И стоя! — особист резким ударом ноги отправил в угол ни в чем не повинный стул. Потом вернулся на свое место за столом, вальяжно развалился в кресле и закурил.

- Ну как, у вас появилась новая версия? — спокойным голосом, как ни в чем не бывало, осведомился он.

- Нет!

- Ладно! До утра времени еще много! — безразличным тоном заявил майор и погрузился в изучение каких–то бумаг.

Ситуация была безрадостной. Андрей простоял так уже часа четыре, и ноги ощутимо гудели. Что же будет к утру? Около полуночи первого майора сменил второй, но на положении подследственного это никак не сказалось. Мучитель то прохаживался по кабинету, то, развалившись в кресле, попивал чаек, в явно демонстративных целях смачно жуя аппетитный бутерброд с колбасой, то задавал Воронову вопросы нудным голосом. Андрей отмалчивался, изо всех сил пытаясь не сорваться. Около половины второго ночи вдруг раздался резкий в ночной тишине телефонный звонок. Следователь, оторвавшись от очередного бутерброда, поднял трубку:

- Слушаю! — пробормотал он с набитым ртом. — Да, это я. Кто это? Кто–о???

Майор с перекошенным лицом вскочил со своего места, выплевывая остатки пищи.

- Извините, товарищ Сталин! Да, он здесь! Слушаюсь! — особист дрожащими руками протянул трубку Воронову: — Э–это вас!

Андрей на негнущихся ногах доковылял до стола майора и, отпихнув того плечом, с блаженством упал в его кресло. Секунду сидел зажмурившись, затем все же заставил себя вернуться в реальность и взять трубку.

- Воронов у аппарата, товарищ Сталин! Как самочувствие? До вчерашнего дня было прекрасное…

Они с Аней сидели за столиком одного из кафе на Арбате. Изрядно пополневшая ко второй половине беременности жена усердно поглощала пирожные из большой корзинки, предусмотрительно заказанной Андреем. В Москве, несмотря на войну, такие изделия продавались свободно. Хотя цена… Впрочем, получившему денежное довольствие сразу за два месяца и премию лично от главкома ВВС за доставленный в целости новейший истребитель противника Воронову на цену пирожных было глубоко наплевать. А ежемесячная выплата в пятьдесят рублей за только что полученную Золотую Звезду Героя тоже немного пополняла семейный бюджет. Так что финансовые проблемы Андрея не беспокоили. Зато появились другие…

- Подполковник Воронов? Андрей Николаевич? — подскочил к нему кургузый мужичок в полосатом пиджаке.

- Да, а что?

- Очень рад встрече с таким замечательным героем! Очень рад! — зачастил мужичок. — А я Щербаков Антон Семенович, из парткома завода имени Сталина.

- Очень приятно! — промямлил Воронов.

- Кстати, не согласитесь ли вы встретится с рабочими и инженерами нашего завода? Рассказать о своем боевом пути, так сказать… Они очень обрадуются, уверяю вас! Я все организую, не беспокойтесь! Мы…

- Прекрасная идея, Антон э.. Семенович! Оставьте мне номер своего телефона, и я непременно вам сообщу, когда смогу освободить время, — оборвал назойливого парткомовца Андрей, лишь бы побыстрее от него отделаться. Тот быстренько накарябал карандашом на клочке бумажки номер и, к облегчению своего собеседника, сразу же отвалил.

«М–да, нелегка шапка Мономаха!» — вздохнул про себя Воронов, улыбаясь недоуменно оторвавшейся от своих пирожных Ане. После возвращения с фронта на посланном по распоряжению Вождя специально за ним самолете жизнь летчика сильно изменилась. Дальнейших разбирательств, которых он опасался, как раз почти и не последовало — у Сталина, видимо, уже имелось достаточно независимой информации о его похождениях за линией фронта, от разведгрупп и агентуры. Зато Вождь счел, что Воронов достоин высокой награды — звания Героя Советского Союза за захват немецкого самолета, и Рычагов быстренько выписал представление.

На церемонии награждения, на которую, против обыкновения, явился и сам Сталин, присутствовала куча корреспондентов. И вскоре статьи о герое, сопровождаемые фотографиями, где ему пожимает руку сам Вождь, а также на фоне трофейного самолета, уже перегнанного в Москву, заполонили страницы центральных и не очень газет, о нем рассказывали по радио и показывали в хронике. Почему Сталин решил так его разрекламировать, Андрей не знал, и его это несколько беспокоило. Но делать уже нечего… Как из рога изобилия, вдруг посыпались предложения о встречах и участии в торжественных церемониях от различных организаций. Его стали узнавать на улицах, и случались вот такие вот «инциденты».

Впрочем, Воронов на подобные встречи и собрания ходил с удовольствием, хотя, не будучи до того публичным человеком, поначалу несколько смущался. Но приходивший слушать его народ искренне интересовался любыми подробностями о войне. Эти люди отдавали фронту все и были вправе услышать отчет от одного из тех, кто превращал идущие на запад нескончаемым потоком материальные ценности в победы над врагом. Так как особую авиадивизию Ставки (вернее, то, что от нее осталось) уже с фронта отозвали — наступление врага исчерпалось и сейчас превосходящие советские силы медленно выдавливали его на исходные позиции, то он получил длительный отпуск для восстановления сил, и делать все равно было особо нечего.

И кроме того Андрей вдруг вспомнил, что у него в этом мире имеются еще задачи. За фронтовыми буднями он об этом слегка подзабыл. А пора бы и вспомнить, время–то идет! И как раз одним из пунктов еще неоформившегося толком плана и было стать известной и авторитетной личностью. Вот и первый шаг к этому…

Взяв под руку неуклюжую из–за живота жену, он расплатился и счастливая пара направилась на прогулку по Арбату…

В первых числах июля уже вошедшего во вкус нового образа жизни Воронова неожиданно затребовали в Кремль. Что вызвало у него некоторое недоумение — только два дня назад Рычагов передал ему очередной отказ в просьбе о направлении на фронт. «Там сказали — пусть пока отдыхает!» — указывая глазами наверх, заявил главком ВВС. Так что же может быть причиной вызова?

- Походите, товарищ Воронов! — Вождь в кабинете был один.

- Вы, наконец, решили отправить меня на фронт? — поинтересовался посетитель, присаживаясь.

- Неймется вам! — отмахнулся тот. — Нет, сегодня речь не о вас. Вы новости слушаете?

- Конечно! А что?

- И вы не заметили ничего странного?

- Вроде нет. Что конкретно?

- Конкретно, — Сталин поднял голову. — Конкретно — ситуация на Ближнем Востоке.

Андрей задумался, вспоминая. Зарубежными новостями он не сильно интересовался и, видимо, зря.

- И что там не так? Англичане в Египте отступают, сопротивляясь, и вскоре должны остановить немцев.

- Не должны, — вдруг перебил его Вождь. — Может быть, из сообщений в прессе не так хорошо понятно, но у меня есть разведсводки и официальный доклад из английского посольства. Англичане проиграли битву при Эль–Аламейне и беспорядочно отступают к Александрии. Скорее всего, уже через пару недель Роммель оседлает Суэцкий канал!

Андрей чуть не присвистнул, но вовремя сдержался. Вот это дела! Чего–то они со Сталиным не учли во внешней политике! Просто случайностью это быть не могло — ну не было у Роммеля серьезных шансов в Египте. Значит — что–то изменилось? Но что?

- Что, по вашему мнению, могла привести в такому изменению по сравнению с вашей историей? — задал вслух тот же вопрос Сталин.

- Ну, рассуждая логически, повлиять могли две вещи: события у нас и на Дальнем Востоке. Возможно, немцы перебросили какие–то дополнительные силы с советского фронта Роммелю — ведь особо крупных действий они тут не предпринимают. А англичане, наоборот, могли оттянуть часть сил на Дальний Восток из–за более серьезных, чем у «меня», успехов японцев.

- Ваши выводы совпадают с моими, — кивнул головой внимательно слушавший Вождь. — Я хотел удостовериться в верности своих рассуждений. Это подтверждается и имеющейся у меня развединформацией. Спасибо, товарищ Воронов. Теперь будем думать, как исправлять свои ошибки. Захват немцами Ближнего Востока абсолютно неприемлем для нас. Это создает смертельную угрозу нашему южному флангу! И думать надо быстро — Черчилль официально попросил о помощи…

После той встречи в Кремле Андрей стал с удвоенным вниманием следить за новостями. Но передачи Совинформбюро дел на Ближнем Востоке касались лишь вскользь, а советские газеты… Ну, в общем, это были советские газеты. Поэтому Воронов стал регулярно по вечерам наведываться в штаб Главного управления ВВС, где имелись радиоприемники, способные принять передачи лондонского радио, и слушал новости по Би–Би–Си на языке оригинала. Однажды за этим занятием его застал проходивший мимо Рычагов:

- Лондон слушаешь? Чего это вдруг? — генерал подозрительно покосился на Андрея, стащившего с головы жесткие старомодные наушники. — Вот и товарищ Сталин в последние дни что–то все время Египет стал упоминать. А ну–ка пошли ко мне в кабинет!

Плотно закрыв дверь, Рычагов устроил ему настоящий допрос. Пришлось рассказать об опасениях, вызванных немецкими успехами на юге. Главком покачал головой:

- Да, наверху приказали отслеживать ситуацию. А как я ее должен отслеживать? Только по ежедневным сводкам ГРУ — своих–то специалистов у меня нет. Или есть? — он изучающе уставился на своего гостя и торжествующе тыкнул в него перстом. — Вот ты и будешь ответственным за отслеживание. Можешь считать свой отпуск оконченным с сегодняшнего дня. А первый доклад об обстановке я готов выслушать прямо сейчас!

Андрей ничего не имел против такой дополнительной «нагрузки» и стал подробно рассказывать последние новости с Ближнего Востока. А они были невеселыми… События пошли по самому пессимистическому сценарию. Насколько можно было понять из сообщений Би–Би–Си, а также английской службы Берлинского радио, которое Воронов тоже слушал для полноты картины, при Эль–Аламейне Роммелю удалось прорвать британскую оборону в центре, в результате чего весь левый фланг англичан попал в окружение, а остатки правого, бросив тяжелую технику, отступили под непрерывными немецкими бомбежками вдоль железной дороги в Александрию. Преследовавшие их немецко–итальянские силы отрезали город со всех сторон, и англам, понимавшим бессмысленность попыток удержаться в блокированной Александрии, пришлось срочно ретироваться на кораблях под прикрытием флота. Впрочем, до города добралось не так уж много частей — разгром под Эль–Аламейном, судя по всему, был жуткий. Особенно если верить Берлинскому радио. Хотя сильно доверять сообщениям этих выкормышей Геббельса не стоило — врали они просто феерически. Но, в любом случае, за Суэцкий канал эвакуировалось, морем или сушей, менее трети от стопятидесятитысячной британской африканской группировки.

На Дальний Восток, где, после разгрома американской авианосной группировки в Перл–Харборе, почти безвозбранно злобствовала японская военщина, недавно, по сводкам ГРУ, было переброшено более пятисот боевых самолетов из британской ближневосточной авиационной группировки. Естественно, оставшиеся силы на равных с усиленной в последние месяцы итало–немецкой бороться не могли и почти полностью погибли в тяжелых боях. Так что на данный момент в небе Ближнего Востока хозяйничала авиация стран Оси.

В таких «тепличных» условиях африканская группировка Вермахта, увлекая за собой вечно пытавшиеся увильнуть от активных действий итальянские части, быстро добралась до Канала. В связи с потерей оперативной базы в Александрии британцам пришлось прекратить большую часть флотских операций на Средиземном море, так что знаменитые английские линкоры задержать немецкое наступление никак не могли. И, тем более, среди британских адмиралов не нашлось идиотов, готовых загнать боевые корабли в Канал для его обороны. Это означало бы для последних верную гибель от бомб вражеских пикировщиков в узком, лишенном возможности для маневра месте. Поэтому Роммель, выждав на западном берегу Суэцкого канала пару дней, пока подтянутся специально доставленные итальянские понтоны, форсировал его сразу в четырех местах. Наспех организованная английская оборона треснула, как скорлупа ореха под кованым солдатским сапогом, и разрозненные британские части отступили к следующей линии обороны на севере Синайского полуострова. Те, которые успели. Остальные пали жертвой стремительных моторизованных подразделений Вермахта и вездесущих самолетов Люфтваффе.

Развернув карту Ближнего Востока, Рычагов с Вороновым стали пристально ее изучать. Даже таким неспециалистам по сухопутным операциям, как они, было очевидно, что у британцев, грубо говоря, осталось два шанса остановить Роммеля: на нынешней, спешно укрепляемой линии обороны у Эль–Ариша, на севере Синая, либо на следующей, разворачиваемой вдоль рек Литани, Иордан и Голанского плато. Если не удержат на этих двух рубежах — катастрофа неизбежна. Линия боевого соприкосновения далее резко расширяется с десятков до многих сотен, а потом и тысяч километров, и «поймать» на таком широком фронте подвижные немецкие части можно и не мечтать. Даже учитывая неизбежные проблемы со снабжением у противника.

Долго проработать штатным специалистом Главного Управления ВВС по прослушиванию передач Би–Би–Си Андрею не довелось. Уже через день Рычагова вызвали на срочное совещание на сталинскую дачу. Хотя тот, уезжая, и не поделился причиной вызова, но Воронов чувствовал, что там должны быть приняты важные решения, и предпочел дождаться возвращения генерала в Управление. Вернулся тот поздно, в первом часу ночи. Обрадовался, что Андрей еще на месте:

- Хорошо, что ты тут. Есть новости!

Они прошли в кабинет главкома и заперли дверь.

- Короче! Политическое руководство страны приняло решение оказать немедленную военную помощь нашему союзнику. Иначе через несколько месяцев мы заимеем еще один фронт на юге.

- Да это понятно… Только какую уже там помощь мы можем оказать? Ресурсов на одну войну с трудом хватает! А сил быстрого реагирования у нас, по сути, вообще нет.

- Отставить панику, товарищ нытик! Не знаю, как там у вас было, а у нас партия сказала «надо» — отвечай «есть» и иди работать! — Рычагов никак не отреагировал на явно незнакомый термин из будущего, хотя наверняка понял его смысл. — Для начала, помощь придет не только от нас, но и от Штатов. Их президент уже сообщил об этом специальной телеграммой. Кроме того, помогать можно не обязательно в Египте — Ставка приняла решение начать несколько отвлекающих наступательных операций местного значения. И приблизить сроки начала запланированного на осень крупномасштабного наступления. Это позволит если не оттянуть немецкие силы с Ближнего Востока, то, по меньшей мере, не допустить перевода туда подкреплений с советско–германского фронта. Ну и наконец, наша группировка в Иране возьмет под контроль и южную, британскую часть страны, высвободив их войска, размещенные там. Кстати, на случай прорыва Роммеля в глубь Азии, в Иран будут переброшены наши последние резервы с Дальнего Востока. А если в это время таки японцы решатся ударить? Черт, совсем по тонкой нитке ходим!

Тут генерал–лейтенант, озабоченно меривший шагами кабинет от стенки к стенке во время рассказа, остановился и повернулся к Андрею:

- А теперь самое интересное, касающееся непосредственно тебя. В течении двух недель мы должны сформировать и отправить к англичанам экспедиционный корпус. Кстати, насчет э.., как ты их там назвал? Силы быстрого реагирования? Ты неправ, они у нас есть. Помнишь, мы в начале войны оставили в немецком тылу специально подготовленные части из состава десантных корпусов? Многие из них погибли, некоторые превратились в постоянно действующие партизанские отряды, а другие — хорошенько пошуршав во вражеском тылу несколько месяцев, вышли к нам. Так вот, их подлечили, откормили и переформировали в три полноценные десантные дивизии. Эти дивизии, сплошь состоящие из опытнейших бойцов, Ставка держала в резерве как раз на случай чего–то экстраординарного. Вот оно и случилось! Теперь мне срочно требуется организовать воздушный конвейер, который доставит их вместе со всем снаряжением в район боевых действий. Для того, чтобы справиться с таким потоком грузов придется собрать не только всю транспортную авиацию, но и часть дальнебомбардировочной! Даже сотню «старичков» ТБ–3 задействуем!

- Я могу как–то участвовать в этой операции? — восхищенный грандиозностью задачи спросил Воронов.

- Можешь, но не будешь! У тебя другая задача. Параллельно, для оказания воздушной поддержки формируется Особый авиакорпус в составе одной бомбардировочной, одной штурмовой и двух истребительных бригад. Всего около четырехсот боевых машин. Командиром корпуса назначен твой старый знакомец — генерал–майор Савицкий. А его заместителем — ты! Английский ты знаешь, опыт организации авиачастей особого назначения — имеешь. Я твою кандидатуру сразу предложил. Товарищ Сталин не возражал.

- Ну, Паша, вот удружил! — обрадовался Андрей, потирая руки в предвкушении интересной работы. — Спасибо!

- Вот! Совсем другое дело! А то ныл, как девка — ресурсы, ресурсы… Давай, подумай, как будем все это проворачивать, и завтра — ко мне с предложениями…

На следующий день Воронов встретился в здании Управления ВВС со спешно отозванным с фронта своим бывшим командиром Евгением Савицким, недавно, как раз, получившим следующее воинское звание. Они не виделись с зимы и крепко обнялись:

- Поздравляю с очередным званием, товарищ генерал–майор авиации! — приветствовал того Андрей. — Растете над собой!

- Да ты сам тоже время не терял! — парировал Савицкий, кивая на Звезду Героя на груди у Андрея. — Наслышан о твоих похождениях, наслышан! Молодец!

Пока они ожидали приема у Рычагова, Воронов ввел будущего командующего советской авиационной группировкой на Ближнем Востоке в курс дела. От осознания сложности задачи тот впал в задумчивость. Посидели несколько минут молча, обмозговывая нюансы порученного дела. Тут их позвали, наконец, в кабинет.

- Так, предложения по формированию авиакорпуса потом, сейчас у нас будет важная встреча, — не здороваясь сказал главком. Круги под глазами и угрюмое выражение лица свидетельствовали о том, что тот сегодня, скорее всего, вообще не спал.

Буквально через минуту в кабинет вошел сухощавый подтянутый мужчина со знакомым, вроде бы лицом. Андрей вспомнил его — это был представитель Королевских ВВС при британской военной миссии в Москве.

- Майор Торолд, — представил гостя Рычагов. — Он даст нам подробную информацию о соотношении сил в воздухе и имеющейся в районе боев авиационной инфраструктуре.

Беседа затянулась надолго. Доклад майора не радовал — примерно тысяче с небольшим немецких и итальянских боевых самолетов противостояли на данный момент на театре менее трехсот английских. Негусто… Склонившись над картой, собеседники знакомились с местонахождением немногочисленных британских аэродромов, способных принять советскую группировку…

Глава 13.

Андрей плавно двинул левую руку до упора, и под колеса быстро побежали ровные, плотно подогнанные плиты новенькой бетонной полосы передового британского аэродрома, расположенного около древнего города Лода. Города, повидавшего за свою более чем четырехтысячелетнюю историю, пожалуй, вещи и поинтереснее, чем истребитель По–7Ф с красными звездами на крыльях. Кстати, говорят, там, в одной из церквей, похоронен сам Георгий Победоносец, собственной персоной! Было бы время — подъехал бы, посмотрел на могилу. Но времени нет и не предвидится. Разве что политработнику подкинуть идею, чтобы провел митинг с личным составом на тему преемственности традиций. Мол, тот не побоялся вступить в схватку со Змием — и мы не сдрейфим перед лицом фашисткой гадины! Сейчас стало модно вспоминать старое — даже сам товарищ Сталин в своих речах то на Суворова сошлется, то Александра Невского в пример приведет. «Так поднимем же, братие, наши мечи, яко Святый Георгий…» Не, это уже перебор! Несмотря на новые веяния, на такое религиозное мракобесие не решится сослаться в своем выступлении даже молодой и энергичный начальник политотдела советского Экспедиционного корпуса бригадный комиссар Леонид Брежнев. Кстати, с бровастым комиссаром Воронов быстро нашел общий язык — тот оказался весьма компанейским и доброжелательным мужиком. Хотя так и подмывало поделиться с ним парой–тройкой анекдотов о нем самом же. Жаль, не поймет. Как не понимал, почему Андрей в беседах с ним называет нынешнее место их пребывания исключительно Малой Землей. Ну, небольшая, да, шириной от реки Иордан до моря всего километров восемьдесят, но зачем же это все время так настойчиво подчеркивать–то?

Под крылом легко вспорхнувшего в яркое безоблачное средиземноморское небо и набиравшего высоту по спирали истребителя медленно проплывал треугольник, образованный взлетными полосами английского аэродрома — одной длинной бетонной, с которой Воронов только что взлетел, и примыкавших к ней двух грунтовых, покороче. По одной из них сейчас в сопровождении большого желто–коричневого вихря вездесущей местной пыли бежал, уже оторвав от земли хвост, истребитель союзников. Судя по овальным в плане крыльям — «Спитфайр». «Пятерка». Андрей уже опробовал такой после прибытия сюда, воспользовавшись любезностью хозяев. Не понравилось. Нет, истребитель хороший, качественный. Но большой вес секундного залпа четырех двадцатимиллиметровых «дудок» компенсировался их же дурацким расположением в крыльях, что позволяло точно прицеливаться только на определенной, жестко заданной заранее дистанции. И то, только если техник на земле правильно выставил сведение стволов. Высокая степень автоматизации управления, продуманный дизайн кабины пилота — и вялая реакция на канале крена, вызванная большой площадью крыла. Хорошая горизонтальная маневренность и низкие разгонные характеристики. И так во всем. Просто средоточие противоречий! Нет, «Мессеру» эта машина по совокупности характеристик, пожалуй, не уступала, но с По–7Ф и сравнивать нечего. Хотя, как всегда, главным фактором, решавшим исход боя, оставалась «прокладка» между сидением и рычагами управления…

А вот бетонная полоса хороша! На совесть строили. И до этого находившийся тут ранее гражданский аэродром считался неплохим, а после модернизации планировалось разместить здесь эскадрилью дальних бомбардировщиков Королевских ВВС. Но, пока завершили строительство, Лод неожиданно оказался прифронтовым городом. Как бы не пришлось вскоре новенькую полосу минировать, чтобы не досталась врагу!

Сейчас здесь разместилась одна из двух советских истребительных бригад. Вторая базировалась севернее и прикрывала переброску остальных советских частей на тыловые аэродромы. Большая часть личного состава десантных дивизий уже прибыла, а вот их снаряжение еще, в основном, нет. Поэтому развертывание еще займет некоторое время. Бомбардировочная бригада, вооруженная пикировщиками Ту–2, заканчивала сосредоточение на аэродроме около Дамаска и скоро начнет действовать, а вот штурмовая подзадержалась. Возникли проблемы и с формированием, и с перегонкой. Вот почему Савицкий пока еще сидел в Москве, занимаясь решением связанных с этим вопросов, а Воронов уже почти неделю хозяйничал здесь. Пока осматривался и следил за переброской и вводом в боевую работу истребителей, налаживал контакты с союзниками, летать особо времени не имелось, но вот сегодня он вырвался, наконец, на облет переднего края…

А вообще–то Андрей на этом самом месте уже бывал. Если возможно, конечно, применить слово «уже» к тому, что должно было произойти спустя почти семьдесят лет. После окончания института Воронов съездил в короткий отпуск, взяв дешевую пятидневную автобусную экскурсию по Израилю. «Тогда» тут располагался международный аэропорт имени Бен–Гуриона. Сейчас на месте огромного терминала из стекла и бетона, пропускавшего ежечасно через себя многие тысячи туристов, стояло несколько дощатых бараков, служивших казармой для обслуживающего персонала аэродрома.

Зато, не далее как вчера, Андрей встречался с самим Бен–Гурионом. Глава Еврейского агентства, управлявшего жизнью еврейского населения Палестины. прибыл на встречу с командованием союзников, где ему сообщили последние неутешительные новости — противник прорвал британскую оборону на севере Синайского полуострова и продвигается вдоль моря по направлению к Тель–Авиву. В ответ лидер еврейской общины, обычно энергичный и целеустремленный, немного дрогнувшим голосом объявил о решении руководства иешува начать осуществление плана «Кармель». /*иешув — «поселение», название совокупности еврейских поселений в Палестине до провозглашения государства Израиль */

Британцам, видимо, о содержании данного плана уже было известно, а Воронов, хоть и смутно припоминал что–то подобное, услышанное во время давешней (или, все–таки, будущей?) экскурсии, вынужден был обратиться за разъяснениями к выделенному ему для сопровождения английскому офицеру. Выяснилось, что этот план, разработанный командованием еврейских отрядов самообороны «Хагана» уже давно, как раз на такой случай, предусматривал эвакуацию всего четырехсоттысячного населения иешува на территорию вокруг горы Кармель, расположенной в юго–восточной оконечности Хайфы и далее на восток. Это и так труднодоступное место было дополнительно укреплено, превратившись в настоящую крепость. На вершинах окрестных гор сосредоточили припасы и вырыли укрытия для десятков тысяч людей. Имелись госпиталь, источники воды и даже полевой аэродром на побережье. Там предполагалось обороняться в ожидании контрнаступления союзников. Разумеется, запасов могло хватить только на очень ограниченный срок осады, но руководство иешува, зная об отношении нацистов к евреям, не видело другого выхода и было настроено сражаться до конца. Имея перед глазами исторический пример обороны крепости «Масада». /*Масада — крепость возле Мертвого моря, где, по свидетельству Иосифа Флавия, во время Иудейской войны остатки еврейских повстанцев три года держали оборону против римлян. Когда сопротивляться стало невозможно, все защитники крепости покончили с собой. */

Дававший пояснения британский офицер, судя по всему, не считал, что данный план увенчается успехом. Но выразил удовлетворение тем фактом, что «долбаные наци» спокойно мимо такого скопища евреев пройти не смогут, обязательно пойдут на штурм, позволив, таким образом, англичанам выиграть время на перегруппировку и организацию обороны в Ливане и Сирии. Территории которых так вовремя попали под контроль Британии после прошлогодней кампании против засевших там вишистов.

Перед тем как покинуть здание штаба, Бен–Гурион вдруг подошел к Андрею, и взяв его под локоть, увлек в сторонку:

- Товарищ подполковник! — на чистом русском языке, почти без акцента, обратился тот к Воронову. Их уже представили друг другу, поэтому руководитель Еврейского агентства знал должность и звание собеседника. — Мы крайне рады, что части доблестной Красной Армии пришли к нам на помощь! Это дает реальные надежды продержаться в укрепленном районе до изгнания нацистов отсюда. Вы же понимаете, что нас ждет в случае неудачи!

- Прекрасно понимаю! — подтвердил Андрей, добавив про себя: «И гораздо лучше тебя понимаю! Ты–то только догадываешься о том, что происходит в немецких концлагерях, а я точно знаю».

- Так вот, — глава самоуправления понизил голос, оглядываясь. — Вы военный, не политик и, возможно, не знаете, но у нас в последние годы отношения с британцами складывались не очень… Не буду сейчас вдаваться в подробности, но мы им не доверяем. Боюсь, англичанам, в свете их собственных проблем, на нас наплевать! Они наш план одобрили и обещали содействовать в обороне и снабжении, но не очень–то верится. Поэтому я бы хотел попросить вас как представителя командования советской авиацией, оказывать нам поддержку с воздуха безотносительно к позиции британцев! Лучше всего наладить прямую связь с нашим военным руководством, чтобы мы могли вовремя передавать запросы о помощи.

- Я сделаю все возможное! Советское правительство не оставит вас без поддержки! — заверил того Воронов, как раз имевший распоряжения от Сталина укрепить связи с еврейским населением Палестины. Несмотря на срочные дела, связанные с отправкой частей, Андрею пришлось дважды ездить в Кремль для консультаций. Вождь хотел заранее продумать будущее политическое устройство Ближнего Востока. — Более того, я постараюсь организовать и воздушный мост для снабжения вас необходимыми припасами.

- Очень прошу вас! Я, знаете ли, убежденный социалист и атеист, но в последние дни что–то часто стал поминать Господа…

Набрав километра три высоты, Андрей качнул крылом, сообщая о начале выполнения обговоренного еще на земле маршрута сопровождавшему его бессменному ведомому Гроховскому, которого он и сюда притащил за собой. Все–таки привычный ведомый, понимающий все намерения своего командира так сказать, с пол–оборота крыла — большое дело. Да и летное мастерство Паши за последние полгода выросло неимоверно. Двенадцать сбитых лично, как–никак. Так что, имея его за спиной, Воронов мог чувствовать себя спокойно. И неважно, что под крылом коричневатая полупустыня, затянутая покровом выгоревшей уже к середине лета травы, а не привычный зеленый ковер леса. Враг–то все тот же!

Вначале пара советских истребителей направилась на запад, в сторону моря, примерно вдоль шоссе Иерусалим — Тель–Авив. Последний был хорошо виден с высоты. Еще не успевший разрастись в мегаполис город нес на себе хорошо различимые следы приближающейся войны. Многие дома чернели следами бомбардировок, которым город подвергала итало–немецкая авиация в последние недели. Над административным центром, где располагались органы британского колониального управления, висели несколько аэростатов заграждения. А выходившая из северной части Тель–Авива дорога на Хайфу была забита многочисленными транспортными средствами — от автобусов и грузовиков до запряженных ослами повозок. Это жители города эвакуировались в соответствии с планом «Кармель».

Андрей еще успел подумать, что эта ничем не защищенная живая лента представляет собой прекрасную мишень для вражеской авиации, как далеко в море взвились вверх разноцветные трассера малокалиберных зениток. Это открыл огонь патрулировавший побережье английский корабль — эсминец или просто сторожевик, с такого расстояния не разобрать. Впрочем, судя по тому, что корабль садил по врагу одновременно из пяти–шести стволов — скорее всего, эсминец. Присмотревшись, летчик обнаружил и его цель — пару темно–желтых черточек, быстро огибавших судно по огромной дуге. Точно сказать на такой дистанции было нельзя, но, видимо, истребители. Очень уж динамично маневрировали.

Как и подозревал Воронов, атаковать корабль немцы и не собирались — без бомб большого вреда ему не причинишь, а огрызался тот своими средствами ПВО неслабо. Вместо такого рискованного занятия они, разумеется, предпочли проштурмовать беззащитное шоссе. Причем подальше от окраин города, где могли бы располагаться зенитные батареи англичан. Поэтому вражеская пара, обогнув сильно к северу эсминец, чтобы невзначай не подставиться под его огонь, не снижая скорости, спустилась пониже, одновременно разворачиваясь, и с бреющего открыла пулеметно–пушечный огонь по колонне беженцев. Судя по вспыхивающим на земле огонькам, присутствующие на шоссе патрули «Хаганы» или англичан пытались отстреливаться из автоматического оружия, но это выглядело смешно. Зато то, что творилось в подвергнувшейся атаке колонне, вряд ли было смешным. Андрей не мог, конечно, с такого расстояния видеть подробности, но идущие плотным строем транспортные средства беженцев, не имеющих, видимо, ни малейшего представления о поведении под авианалетом, а, может быть, просто от неожиданности, даже не попытались свернуть на обочину и рассредоточиться. Результат предугадать было нетрудно — наверняка каждая пуля и каждый снаряд фашистских стервятников нашли свою цель…

Пока Воронов колебался, решая, как лучше атаковать противника, внизу, чуть ближе к месту действия, на полосе расположенного у моря небольшого аэродрома Сдей–Дов, возникли четко различимые пылевые буруны. Это пошло на взлет дежурное звено находившейся там эскадрильи «Спитфайров», контролировавшей побережье у Тель–Авива. Им до цели было ближе, поэтому Андрей решил не снижаться, а уйти вперед, к морю, чтобы отрезать вражеской паре путь к отступлению. О чем и сообщил по рации неудержимо рвавшемуся уже в первый в нынешней «командировке» бой ведомому.

Немцы, по–видимому, тоже просекли старт перехватчиков, потому что после штурма колонны не стали разворачиваться для повторной атаки, а, по пологой дуге ушли в сторону моря. «Спиты» их явно не догоняли, но настойчивые английские пилоты продолжали упорно преследовать врага. Воронов оценил свою дистанцию до пары «Мессеров» и понял, что тоже не очень–то успевает. Поэтому перевел машину в пологое пикирование, разгоняясь до максимальной скорости. Теперь врагу наверняка не уйти!

Внезапно прямо по курсу воздух пронзили дымные следы трассеров. Андрей автоматически, на забитых уже предыдущим военным опытом в подсознание рефлексах, рванул машину в сторону, чтобы уйти с линии огня. Лихорадочно метнул взгляд в стороны, в попытке обнаружить источник столь неожиданной помехи. А обнаружив — выматерился. Им оказался уже забытый Вороновым английский эсминец. Обнаружив незнакомый силуэт появившихся невдалеке самолетов, зенитчики корабля, долго не раздумывая, открыли огонь. Ну да, видимо, Королевские ВВС забыли поделиться с Королевским же ВМФ подготовленной специально еще в Москве брошюркой, содержавшей силуэты и опознавательные знаки прибывших на помощь самолетов союзника. Вот козлы напыщенные! И так, за первые три дня пребывания здесь Андрей потратил кучу нервов в попытках заставить местное авиационное начальство распространить эту брошюрку среди подчиненных им авиационных и зенитных частей и проконтролировать ее изучение личным составом. Инертность начальственных бюрократов, в конце концов, удалось преодолеть путем угрозы запретить полеты советских самолетов вообще, но о том, что тут действует еще и британский флот, замотанный делами Воронов как–то подзабыл. И, как оказалось, зря!

Так как путь к противнику проходил прямо над злополучным эсминцем, то пришлось, скрепя сердце, заложить энергичный правый вираж. И теперь, благодаря вмешательству доблестного английского флота, шансов догнать самолеты противника почти не осталось. Тем более что те, заметив новых преследователей, увеличили скорость. Андрей мысленно сплюнул и, продолжив разворот вправо, бросил Гроховскому: «Возвращаемся на маршрут!» Совершив почти полный разворот, они пошли курсом на юг, в сторону наступавших по побережью передовых частей Роммеля.

После маневра советские самолеты оказались на пересекающихся курсах с набравшими уже почти такую же высоту «Спитфайрами». Те продолжали двигаться все в том же направлении, сближаясь. Сначала Воронов подумал было, что британские пилоты решили, все же, продолжить преследование противника, но вскоре засомневался. Слишком уж целеустремленно «Спитфайры» шли на сближение именно с ним! На всякий случай он несколько раз покачал крыльями. Никакой реакции не последовало, английские истребители продолжали лететь прежним курсом. Терзаемый смутными подозрениями Андрей прибавил газ. И очень вовремя! Впереди идущий англичанин вдруг открыл огонь. Трассы прошли далеко впереди, расходясь в стороны — следствие установленного на «Спите» близкого сведения пушек. С такой дистанции попасть шансов он и не имел, но явно рассчитывал заставить противника маневрировать, теряя скорость. А сам тем временем резким виражом попытался «сесть» на хвост.

Воронов маневрировать не стал, а полез вверх, пользуясь более высокой скороподъемностью своей машины. Да, насчет качества изучения пилотами Королевских ВВС силуэтов самолетов союзника он явно пребывал в заблуждении! Оно определенно хромало на обе ноги. Андрей, мстительно улыбаясь, уже образно представил, как и в каких именно выражениях он будет высказывать свое мнение представителям английского командования по этому поводу, но тут же вспомнил, что на землю надо еще попасть. Причем, желательно, целым и невредимым,

А британские пилоты упорно сидели у них с Гроховским на хвосте. Пока они отставали, но, с высоты километров пять приспособленные для высотных полетов моторы «Спитфайров» сведут на нет преимущество советских истребителей в скороподъемности. Горячившийся, как застоявшийся в стойле боевой конь, Паша, понимая это, предложил, пока не поздно, выполнить боевой разворот и показать этим тупым бриттам, где раки зимуют. С трудом удалось удержать его от такого необдуманного шага.

Воронов стремительно стал крутить верньер настройки радиостанции, пытаясь выйти на сообщенную ему перед вылетом частоту переговоров англичан. На волну истребителей ему так настроиться не удалось, но, по прошествии минуты, получилось связаться с наземной станцией управления. Несколько заполненных руганью на английском минут, и союзные самолеты, получив, видимо, соответствующий приказ с земли, отвернули на обратный курс. Андрей перевел, наконец, дух и сделал очередную зарубку в памяти — надо срочно что–то решать со связью. Иначе взаимодействие с союзниками все время будет выглядеть как сегодня. Среди советских летчиков английским, правда, владели единицы, но несколько десятков ключевых для авиационного радиообмена фраз были напечатаны в специальном пособии, и Воронов, для лучшего усвоения, добавил в этот список пару английских выражений, которые переводчики вставить постеснялись. А зря — ругательства всегда запоминаются лучше всего! Потом он лично принял экзамен у командиров эскадрилий. А те, в свою очередь, у остальных пилотов. Так что на минимальный уровень взаимопонимания можно было рассчитывать.

Пока продолжался весь этот бардак, они, двигаясь курсом на юг, практически достигли линии боевого соприкосновения. Вернее, линии–то никакой и не было. Просто по прибрежным холмам, цепляясь за единственную имевшуюся дорогу, организованно отступали, то и дело огрызаясь огнем и прикрывая друг друга, британские части. А немецкие, соответственно, наступали. Их моторизованные подразделения пытались просочиться между дюнами, чтобы отсечь от основной массы часть отступающих английских. Но британцы грамотно подготовили заранее огневые позиции на вершинах ключевых холмов, пресекавшие эти попытки. Немцы давили укрепленные точки противника своей авиацией, хозяйничавшей в небе. Нет, английские истребители тоже присутствовали, но их малочисленную группу связали боем «Мессеры» прикрытия. Вон они, крутятся над морем. Иногда из огрызающегося огнем клубка вырывается полыхающая точка и, отчаянно дымя, устремляется вниз. А пикировщики тем временем наносили удары по обороняющимся. И не только по ним — судя по количеству дымящихся на обочине дороги останков машин, отступавшим колоннам тоже доставалось немало.

Воронов решил в пекло не лезть — там наверняка патрулируют незаметные отсюда истребители противника. Зачем бессмысленный риск? Все, что нужно, он разглядел и отсюда. Поэтому он заложил левый разворот, направившись точно на восток. Менее десяти минут полета — и они достигли шоссе, ведущего в городок Беер–Шеву. По нему наступала вторая немецкая группировка. Вернее, просто продвигалась вперед, не встречая сопротивления. Немногочисленные на этом направлении английские части отступили заранее на оборонительный рубеж у города. Так как шоссе с обеих сторон окружала почти непроходимая, полностью безводная летом каменистая пустыня, то обойти оборону британцев у немецких частей не получится — в данном случае место встречи, как говорится, изменить нельзя.

В воздухе на этом направлении было чисто, и Андрей не стал задерживаться, развернувшись на север, домой, в сторону аэродрома Лод. Не долетев до него километров двадцать, он заметил на земле клубы разрывов. Как оказалось, тройка «Штук» бомбит английскую военную базу в Црифине, как подсказывала карта. А вот истребителей сопровождения не имелось! Совсем оборзели немцы! Надо бы разъяснить им ошибку! Он решительно направил машину вниз, на тройку, нет, уже на пару пикировщиков — британские зенитчики тоже не зря ели свой хлеб, и одна «Штука», коптя, низенько уходила на юг. В прицеле стремительно рос до боли знакомый силуэт фашистского пикировщика, разве только что в непривычном тропическом камуфляже. Короткая очередь из трех стволов — и Ю–87, полыхнув, почти сразу взорвался. Его пилот, видимо, так и не понял, откуда пришла вдруг неожиданная смерть.

Гроховский тоже не промазал, и они пошли на посадку, довольные выполненным вылетом. Теперь надо быстренько решить выявленные проблемы — и опять в бой!

Глава 14.

Воронов, взмыленный после только что завершившегося жаркого вылета, забежал в здание штаба, сдернул с головы шлемофон и вытер струившийся водопадом пот. Чертова августовская жара! Она и под Москвой бывает невыносимой, а уж здесь–то…

- Товарищ генерал–майор, вызывали?

- Присядь, Андрей, на, выпей холодненькой водички, — Савицкий тоже сильно страдал от непривычной жары. — Слушай, тут такое дело… Пришла срочная шифровка из Москвы. Тебе и бригадному комиссару предписывается немедленно прибыть на аэродром Дамаска для встречи спецрейса из столицы. Именно тебе и именно Брежневу. Кто бы это мог прилететь, не знаешь? Неужели Сам?

- Нет, не может быть, — покачал головой Воронов. — Он самолетами не летает. Да и чего вдруг? А так да, интригующая новость!

- В общем, допивай газировку, бери под мышку комиссара — я его уже сюда вызвал, и двигай. Мало времени осталось. Да, и кстати: поздравляю с присвоением очередного воинского звания! Сиди, сиди, потом официально звездочку прицепим — сейчас некогда…

В компании недоумевающего Брежнева Андрей добрался до отдельно стоящего на площадке за зданием штаба трофейного французского связного самолетика «С630» фирмы «Кодрон», захваченного союзниками на сирийском аэродроме и любезно предоставленного ими в пользование советским товарищам по оружию. Андрей иногда пользовался этим простым и удобным в управлении (французы, все же, всегда были сильны в дизайне) аппаратом, легко освоив его пилотирование. Зато «дорогой Леонид Ильич» выглядел обеспокоенным:

- Это не опасно? Может быть, лучше на автомобиле? — загнув свои шикарные брови, поинтересовался тот. Непонятно было, чего именно тот опасается — немецких истребителей или ненадежности самого самолета.

- Не дрейфь, Леня, прорвемся! На машине не успеем! — не стал выяснять точную причину опасений своего спутника Воронов. После нескольких услуг, оказанных им последнему при разрешении конфликтных ситуаций с английским командованием, и следовавшего за каждым таким случаем совместного дегустирования полученных в подарок от союзников бутылок с известным шотландским напитком, Андрей позволял себе панибратское обращение к стоящему, вроде бы, выше по служебному положению комиссару. В отсутствие свидетелей, разумеется. Тот вряд ли был доволен таким отношением со стороны какого–то там подполковника, но внешне этого не проявлял.

Трусом Брежнев все же не был, поэтому, ничего не ответив, молча полез в самолет. Запросив разрешение в диспетчерской, они взлетели. Ставший передовым после отступления из приморской долины аэродром возле городка Рош–Пина, с которого сейчас действовали основные силы Особого авиакорпуса, располагался в гористой местности, поэтому подходы к нему всегда были забиты взлетающими и заходящими на посадку машинами. Андрей на своем тихоходном самолетике осторожно перевалил на бреющем через пару окаймлявших аэродром с востока холмов и оказался над побережьем углубленного в ландшафт, наподобие ванны, Галилейского моря. Заранее подготовившийся к маневру летчик сразу же отдал штурвал от себя, резко спуская машину на четыре сотни метров прямо к поверхности моря, которое, на самом деле, было никаким не морем, а вполне себе пресноводным озером. Желудок от такого фокуса сразу ухнул куда–то вниз. С усмешкой краем глаза заметил, как вцепился в поручни кресла не ожидавший такой подставы пассажир. Как бы его не вырвало с перепуга! Нет, нормально вроде, хоть и позеленел немного. Сидит, завороженно пялясь в лобовое стекло. Ну да, есть на что посмотреть — вид открылся действительно завораживающий! Воронов повел машину низко над водой к противоположному берегу озера, с расчетом обогнуть с востока плато Голан. А там уже и до Дамаска рукой подать…

За прошедший с начала его командировки месяц с небольшим обстановка сильно изменилась. Причем несколько раз. Сначала, пока перебрасываемые в Палестину советские и английские (высвобожденные в Иране) войска еще не были готовы вступить в бой, немцы с итальянцами продолжали активное наступление. Двигавшаяся вдоль побережья Средиземного моря группировка без особого труда овладела покинутым населением Тель–Авивом, а в его арабском пригороде Яффо была тепло, с огромной радостью встречена местным населением. В течение пары следующих дней Роммель, практически не встречая сопротивления, добрался до Хайфы — английские войска с этого направления заранее отошли на следующую оборонительную линию, в сотне километров северо–восточнее, уже в Галилее и Ливане.

Неожиданно упершись в еврейский укрепрайон на горе Кармель, немцы обошли его с востока и полностью блокировали. В ответ на требование капитулировать Роммель, естественно, был послан осажденными по известному адресу. Оставив заслоны для продолжения осады, тот собрался основными силами продолжить наступление дальше на север, но узнавший о происходящем Гитлер категорически потребовал немедленно штурмовать «еврейское логово» и не оставить от него камня на камне. Укрепрайон обороняли около сорока тысяч кое–как, в массе своей, подготовленных бойцов «Хаганы» и еще несколько десятков тысяч никак не подготовленных ополченцев. А с оружием дело было вообще швах — пресловутая «одна винтовка на троих». И это несмотря на то, что отступавшие англичане передали «Хагане», после долгих уговоров, некоторое количество стрелкового оружия и боеприпасов. Но Андрей не зря давал обещания Бен–Гуриону. Буквально в последние дни перед началом осады удалось доставить в укрепрайон несколько сот тонн военного снаряжения, срочно переправленного по воздуху из запасов советской группировки в Иране. Для этой цели даже отвлекли на сутки большую часть транспортной авиации, перебрасывавшей экспедиционный корпус. Странно было видеть десятки ТБ–3 и Ли–2, садящихся и взлетающих друг за другом на узкую полоску прибрежного аэродрома! Что–то заподозрившие немцы пытались помешать, но Особый авиакорпус всеми своими истребительными силами плотно прикрыл воздушное пространство над Хайфой. Руководивший операцией только что прибывший, наконец, на место Савицкий с удовлетворением отметил потом, что ни один транспортник не пострадал. И в последующие дни снабжение укрепрайона по воздуху продолжалось.

Противник начал штурм с попытки массированной бомбардировки укреплений. Союзное командование использовало это для втягивания воздушных сил врага в противостояние, целью которого было добиться перелома в соотношении сил, путем нанесения ему максимально возможного ущерба. При этом основная роль отводилась советским истребительным бригадам, как наиболее сильным и многочисленным. В том, что советские машины достаточно мощные, хоть и заправляются чуть ли не автомобильным, по английским меркам, бензином, а советские пилоты достаточно опытные, британцы уже успели убедиться.

Втянуть противника в массированную драку удалось. Начавшаяся как налеты отдельных групп пикировщиков операция в течение суток превратилась в грандиозное воздушное сражение, столкнувшее в смертельной схватке сотни самолетов одновременно. Союзные аэродромы находились ближе к месту действия, поэтому, несмотря на некоторое количественное превосходство итало–немецкой авиации, союзная могла совершать больше вылетов. В эти двое суток — в самый разгар битвы, Андрей поднимался в небо двенадцать раз! А ведь у него еще и на земле дела имелись, так что среди советских летчиков это был не рекорд.

В результате ВВС противника с задачей не справились, а понесенные потери поставили под сомнение их доминирование на театре. Союзники тоже потеряли немало самолетов, но уже разворачивалась прибывшая, наконец, после долгого пути через половину шарика американская экспедиционная авиационная группировка, имевшая в своем составе до двухсот пятидесяти боевых машин. Кое–какие подкрепления приходили из СССР, да и британцы перебросили несколько эскадрилий из метрополии. А вот немцам подкрепление не светило. Неоткуда, все силы заняты на Восточном фронте, где сильно активизировались советские войска.

Роммель тем временем, видя неспособность авиации оказать серьезное давление на обороняющихся, бросил на штурм укреплений силы недавно сформированного Арабского легиона. В его состав входили, судя по просмотренному Вороновым отчету британской войсковой разведки (которая, надо признать, работала как часы, зная о любом вздохе противника) и такие известные ему по «прошлой» жизни люди, как, например, молодые египетские офицеры Гамаль Абдель Насер и Анвар Садат, близко принявшие к своим горячим сердцам идеи нацизма. Ну, как говорится, силой никто не заставлял, так что пусть потом не жалуются.

Подготовка Арабского легиона оставляла, конечно, желать, но хитрого немецкого генерала это не беспокоило. Арабы нужны ему были исключительно как пушечное мясо, а за ними следовали профессиональные штурмовые роты Вермахта. Но и тут его ждало сильное разочарование! После первых попыток штурма, наткнувшись на ожесточенное сопротивление защитников и понеся сильные потери, энтузиазм арабских борцов с сионизмом как–то резко увял, и дальше продолжать самоубийственные атаки те отказались. Роммель, наверное, был в ярости, но сделать ничего не мог — даже немецкие части получили достойный отпор. Оценив мощность укреплений и непреодолимое упорство обороняющихся, активно поддерживаемых союзнической авиацией, он решился нарушить приказ фюрера и временно прекратил штурм. Оставлять в тылу такую массу войск противника тоже было бы неразумно, поэтому наступление в направлении Ливана пришлось приостановить.

Роммель сосредоточился на действиях на втором направлении. Там его войска легко взяли Беер–Шеву и вышли на подступы к Иерусалиму. Но стоявший на горе город, хотя и имел сравнительно малочисленный гарнизон, был трудным орешком. С ходу взять его не получалось, и тогда немецкий командующий приказал основным силам, прежде всего танковой дивизии, наступать на север Галилеи, заодно отрезав, таким образом, и защитников Иерусалима от основных сил. Но там немцев уже ждали закрепившиеся союзные войска, и прежде всего, развернувшиеся и подготовившиеся к обороне советские дивизии. Танков у них, разумеется, не было, зато противотанковыми средствами их снабдили в избытке. А в воздухе уже действовала советская штурмовая авиация на Ил–2. Неотразимое впечатление эти плюющиеся огнем бронированные драконы произвели на неокрепшую психику арабских союзничков немцев. Особенно, после того, как однажды, израсходовав боеприпасы, спустились до бреющего над конным отрядом арабов и, пугая тех заходами на низкой высоте, увлеклись и случайно порубили своими металлическими винтами в кровавую капусту несколько всадников. В рассказах «очевидцев» это число потом выросло до сотен. Англичане тоже выставили свой штурмовик — модификацию устаревшего истребителя «Хариккейн», оснащенную сорокамилимметровой пушкой. Несмотря на ее хорошую эффективность по бронированным целям, сам самолет сильно уступал по защищенности и живучести нашему «Илу».

В результате двухнедельных ожесточенных боев, в которых, по сути, и решилась судьба всей кампании, удалось остановить и измотать вражеские части. А самое главное — переломить в свою пользу ситуацию в воздухе!Теперь этот ключ к победе находился в руках союзников. И Андрею было приятно сознавать, что советские пилоты внесли в это основную лепту. Так что угроза прорыва противника на оперативный простор, можно сказать, ликвидирована. И скоро начнется контрнаступление. У и так понесшего немалые потери в боях врага стала в полной мере сказываться проблема со снабжением. Железная дорога на Синае была сильно разрушена британцами при отступлении, а автотранспортом по единственной автодороге через сотни километров пустыни много не натаскаешь. Кораблями тоже не получалось — немцам так и не удалось выгнать в море основные силы итальянского флота. Видимо, это было выше человеческих сил — у итальянских адмиралов находилась отмазка на любой случай. Поэтому морские пути, несмотря на снизившуюся после потери базы в Александрии активность, все еще контролировал британский флот. И проблема длинного транспортного плеча встала перед Роммелем в полный рост. На затяжные бои в таких условиях он не рассчитывал…

До аэропорта Дамаска они добрались без проблем. Времени действительно было в обрез, они чуть не опоздали — Ли–2 из Москвы приземлился буквально через двадцать минут после них. Андрей с Брежневым подошли вплотную к зарулившему на стоянку и еще даже не заглушившему двигатели самолету. Открылся люк, техник спустил лестницу. В проеме показался человек со знакомым жестким выражением лица. Брежнева при виде его аж перекосило:

- Товарищ армейский комиссар первого ранга, с прибытием! — возопил тот, вытянувшись в струнку, так, что его обычно хорошо различимый уже животик непостижимым образом куда–то улетучился. Человек спустился на землю, кивнул застывшему, как статуя, Брежневу, но повернулся сразу к Андрею:

- Здравствуйте, товарищ Воронов, — тепло, без армейского официоза, поприветствовал его. — Рад вновь с вами работать, хоть и в непривычной обстановке!

- И вам здравствовать, товарищ Мехлис! Как долетели, Лев Захарович? — ответил в том же тоне Андрей, не обращая внимания на медленно выпадающего в осадок Брежнева. А что такого? До войны Мехлис работал наркомом Народного Контроля, и Воронову, разруливавшему многочисленные производственные проблемы, приходилось, с подачи Сталина, не раз обращаться к нему за помощью. С тех времен у Льва Захаровича остались хорошие впечатления о молодом специалисте, а главное — он знал, что Воронову всецело доверяет Сам, и это для него было важнее любой другой рекомендации.

После длительной беседы выяснилось, что Мехлис прибыл сюда не просто так, а как глава Советской военной миссии в Палестине — нового органа, чье создание было недавно согласовано с союзниками. Как оказалось, все это время продолжались переговоры, а точнее — откровенная торговля между советским и британским правительствами относительно нынешнего и будущего устройства Ближнего Востока. Не зря тогда Сталин измучил Андрея вопросами! В итоге к безоговорочно советской зоне влияния отходил весь Иран, а в Палестине СССР требовал прекратить действие британского мандата, который, по мнению Кремля, себя давно исчерпал. Причем советские дипломаты парадоксальным образом опирались на выводы самих же англичан: еще в тридцать седьмом специально назначенная Королевская комиссия пришла к выводу, что необходимо создать чисто еврейское государство к западу от реки Иордан, а арабское — к востоку, поделив, таким образом, Палестину. Но по политическим причинам отчет комиссии был положен под сукно. Теперь же СССР требовал немедленно, сразу после выдворения итало–немецких войск отсюда — что, как все уже понимали, дело ближайших пары месяцев как максимум, осуществить это.

Британцы поначалу упирались всеми конечностями, но они находились сейчас не в лучшем положении, поэтому постепенно им пришлось уступить. Не до конца. Предложение отложить решение вопроса на после войны Сталин сразу же безоговорочно отверг, прекрасно понимая, что потом от хитрых бриттов фиг чего добьешься. Тогда Черчилль предложил создать совместную советско–британскую военную администрацию, которая временно, до конца войны, будет управлять этой территорией. Кремль согласился, с условием, что административное управление будет передано Еврейскому агентству во главе с Бен–Гурионом прямо сейчас. Уже после заключения договора СССР потребовал немедленно выселить с территории будущего еврейского государства все арабское население, тем более что оно, в большей своей части было сильно прогерманским. А некоторые арабские банды вели, по сути, партизанскую войну в тылу союзников. Англичане, прямо не отказываясь — вообще–то идея трансфера населения им и принадлежала, начали увиливать, ссылаясь на нехватку войск, трудности с организацией и так далее. И, в конце концов, предложили сделать это силами советских войск. После разгрома Роммеля, разумеется.

Подноготная отказа была ясна — Британия не хотела такими действиями портить свою репутацию среди населения остальных арабских стран, входивших в Содружество. Но Сталин с Молотовым тоже не вчера родились и на замаскированную английскую провокацию не поддались — зачем СССР наживать врагов на арабском Востоке? Поэтому выполнение этой задачи предложили возложить на бойцов «Хаганы». Заодно Сталин получал прекрасный повод их вооружить до зубов, превратив в серьезный противовес английским колониальным войскам — что позволяло СССР не держать здесь значительные силы, которых и на германском фронте не хватало! Загнанные в дипломатическую ловушку по причине собственной же излишней хитрости англичане вынуждены были согласиться с этим планом.

Так что уже этим самолетом, вместе с главой военной миссии, прибыло несколько опытных военных экспертов. Их надо переправить «на гору» — так называли среди союзников укрепрайон «Кармель», к руководству «Хаганы». Там, на месте, они изучат вопрос досконально и сообщат, какие и сколько инструкторов и вооружений требуется для приведения еврейских отрядов самообороны к состоянию полноценной армии.

В общем, Мехлис был назначен кем–то вроде военного коменданта Палестины, и на этого беспредельно преданного лично ему, чрезвычайно жесткого, но предельно честного человека Сталин и возложил обязанность проконтролировать, а если надо — то и помочь неопытным еще еврейским товарищам в таком деликатном и сложном деле. Андрей не мог не восхититься выбором Вождя — этот человек действительно выполнит все его указания до последней буквы. Одновременно можно было посочувствовать Бен–Гуриону — тяжело ему придется в общении с этим «контролером»! Зато за будущее государства Израиль можно не переживать — товарищ Мехлис строго проследит, чтобы еврейское руководство не проявило случайно излишнего либерализма, который может потом горько аукнуться через десятки лет. Сталин, вследствие, видимо, рассказов Воронова, с начала войны держал Льва Захаровича при себе, начальником политуправления РККА, и на фронт не выпускал. Во избежание… А теперь вот нашел ему подходящее дело!

Тем временем Мехлис устроил допрос с пристрастием бригадному комиссару. Бедный Брежнев, и так ввергнутый в шок неожиданным приездом своего самого высокого начальства, с трудом что–то смог доложить о проделанной работе. Судя по недовольному выражению лица Льва Захаровича, эта самая работа тянула, как минимум, на десять лет без права переписки, хотя Андрей прекрасно знал, что никаких уж страшных ляпов Брежнев тут не допустил. Но такой человек этот Мехлис! Потом пришлось сопроводить гостя на встречу с британской администрацией, готовить почву для сотрудничества, так сказать. После чего Мехлис потребовал отвезти его на передовую. Воронов с Брежневым наперебой пытались отговорить его от этого опасного шага, но гость был непреклонен. Он–де тут не только на дипломатических приемах штаны просиживать приехал, поэтому должен владеть обстановкой. Пришлось подчиниться. Андрей только надеялся, что Сталин снабдил своего представителя твердым указанием не вмешиваться в командование боевыми действиями. Это было бы абсолютно лишним…

Усадили Мехлиса с двумя его сопровождающими в свой самолетик и отправились в обратный путь. В полете тот не сидел мешком, а активно изучал окружающую местность путем визуального осмотра и сравнения с картой, постоянно отвлекая пилота уточняющими вопросами. А при подлете к Рош–Пине вообще потребовал подняться повыше — ему, видите ли, нужно осмотреться получше! Тут Воронов уже не выдержал и вежливо, но твердо отказал. Не хватало еще нарваться на какой–нибудь залетный «Мессер»! У тихоходного самолетика, не имеющего ни одного, хоть самого завалящего оборонительного пулемета, в таком случае не будет ни малейшего шанса.

Приземлившись, Андрей проводил несколько проблематичного гостя к командованию группировкой советских войск, заранее им сочувствуя. Тепло попрощался, пообещав помочь, если будет нужна консультация по местным вопросам или участие в переговорах с союзниками. После чего с облегчением вернулся к своим непосредственным обязанностям. А гостя дальше по позициям пусть «сухопутчики» таскают…

Глава 15.

Выдавливание Роммеля из Палестины затянулось дольше, чем предполагали союзники. Все же генерал–фельдмаршал (звание присвоил ему особым приказом Гитлер после победы под Эль–Аламейном) не зря считался военным гением. Даже в условиях острой нехватки снаряжения и боеприпасов он умудрился продержаться на прежних позициях еще больше месяца, при этом проведя несколько опасных контратак. Другой причиной являлся недостаток наступательных вооружений у союзников, прежде всего танков. Хотя численно англо–советская группировка уже превосходила противника раза в полтора, а если не учитывать большую часть арабских и итальянских соединений, от которых толку было чуть, то и в три. Но без бронированного кулака пробить немецкую оборону было нелегко.

Однако чудеса долго продолжаться не могут. Постепенно положение вражеской группировки становилось все хуже и хуже. Снабжение не улучшалось, подкрепления из Рейха почти не посылались. Зато союзники тем временем наращивали свою мощь. Прибыли несколько английских танковых батальонов и, что важнее, два советских танковых полка на новеньких «тридцатьчетверках». Доставка их через пол Азии была нелегкой задачей!

В середине сентября из–за угрозы окружения немцам пришлось снять осаду укрепрайона на горе «Кармель» и отступить южнее. Но уже через неделю союзники, после череды активных атак с разных направлений выбили их и оттуда. После чего Роммель, трезво оценив обстановку и соотношение сил, быстро и организованно отступил за Суэцкий канал, закрепившись на нем. Это решение, хоть и вызвало истерику у фюрера, тем не менее являлось единственным, способным предотвратить полный разгром Африканской группировки. У союзников пока не хватало сил и средств для надежного подавления вражеской обороны и форсирования канала, поэтому к началу октября на театре боевых действий возникла оперативная пауза.

В Особом авиакорпусе к этому моменту в боеспособном состоянии осталось около половины самолетов от первоначального количества. Часть были сбиты, часть — повреждены и ремонту в полевых условиях не подлежали, а часть — просто имели неустранимые технические дефекты, не позволявшие продолжать нормальную эксплуатацию. Но господство в воздухе к этому времени уже прочно принадлежало союзной авиации, поэтому и такого количества было достаточно. Из Москвы пришел приказ о переформировании Особого корпуса в Особую авиадивизию с сокращением количества полков в ее составе вдвое. Зато полки получались полнокровные. Лишние, «безлошадные» пилоты и технический персонал отзывались домой. К удивлению Андрея, это касалось и его с Савицким. Командиром новосформированной дивизии назначался один из бывших командиров бригад, а они получили предписание вернуться в Москву!

Пришлось попрощаться с боевыми товарищами, с которыми плечо к плечу провели немало жарких воздушных боев, а также с союзниками, с которыми уже давно наладилось прекрасное боевое взаимодействие. Андрей заехал перед отбытием и к по–хозяйски расположившемуся в Иерусалиме Мехлису, уже засучившему рукава и плотно взявшемуся за работу. Очень хотелось посмотреть, как Лев Захарович будет строить Еврейское государство, но делать нечего, пора возвращаться.

За передачей дел и прощаниями они с Савицким задержались на несколько лишних дней, и весь возвращавшийся в Союз персонал уже улетел на специально пригнанных для его перевозки транспортных самолетах. Но это их не пугало, так как союзники подарили на прощание трофейный немецкий двухместный истребитель «Мессершмитт» Ме–110 одной из последних модификаций, захваченный со сломанным шасси на одном из аэродромов. Шасси починили, кресты на плоскостях быстренько закрасили, намалевав вместо них красные звезды. Продумав маршрут и договорившись меняться за штурвалом после каждой «станции», отправились, наконец, в путь.

Первым пилотировал Савицкий, а Андрей прохлаждался на месте заднего стрелка. Поглядывая, впрочем, по сторонам. Хотя они и находились в глубоком тылу, но береженого бог бережет — фронтовые инстинкты никуда не делись. Мало ли что… Еще живы были воспоминания о «приеме» который оказали ему союзнички в первом вылете на Ближнем Востоке. Найдется тут скучающий без дела на тыловом аэродроме и не очень внимательный пилот британского ПВО — и привет! Хотя и

предупредили о пролете, и маршрут согласовали заранее, но все же…

После первой дозаправки на английском аэродроме в Ираке поменялись местами и направились дальше. В принципе, можно было срезать путь, но их попросили передать пакет с важными документами в штаб советской военной группировки в Иране, и поэтому пришлось сделать небольшой крюк. Так что теперь трофейный истребитель рассекал над воздушным пространством Персии. Посадку выполнили на центральном аэродроме Тегерана. Регулярных воздушных рейсов сюда, конечно, не было, а самолеты единственной советской истребительной эскадрильи, прикрывавшей тегеранское небо от гипотетической атаки и вооруженной, страшно сказать — древними И–16, располагались внутри большого ангара. Поэтому аэродром был почти совершенно пуст и производил весьма печальное впечатление после бурлящих жизнью фронтовых. Лишь на стоянке у ангара стоял в гордом одиночестве самолетик неизвестной Воронову конструкции, типа учебного или связного. Около него копошились люди и Андрей зарулил свой трофейный драндулет поближе к ним, ибо опасался больше нигде в этом запущенном месте не встретить живых людей.

Засидевшиеся после более чем двухчасового перелета летчики с удовольствием вылезли наружу. Их, а вернее — их вместе с аэропланом, с интересом рассматривал высокий, стройный парень в британском летном комбинезоне, но в странной шапочке на черноволосой голове. Его молодое, явно восточное лицо настолько естественно отдавало неким брезгливым спокойствием привыкшего беспрекословно повелевать человека, что Воронов сразу догадался — перед ним один из представителей высшей персидской аристократии. Может быть даже — родственник самого шаха. Это подтверждали и суетившиеся вокруг люди — типичные «шестерки», сопровождающие важное лицо.

- Рад приветствовать вас на древней персидской земле, колонель! — обратился тот вдруг к Андрею. Савицкий слез с другой стороны самолета и пока обходил вокруг машины, был не виден отсюда. Говорил местный аристократ по английски и, судя по ухмылке, не слишком рассчитывал на ответ — видимо, имея опыт общения с советскими офицерами, был в курсе их уровня владения иностранными языками.

- Полковник Воронов! С кем имею честь? — приятно удивил его Андрей.

- Мохаммед Реза Пехлеви, шах, — спокойно, как само собой разумеющееся, произнес его собеседник.

Воронов непроизвольно принял стойку «смирно», захлопывая отвисшую было челюсть. Потом вспомнил классическое «очень приятно, царь!» и, скрывая чуть было не выскочившую усмешку, расслабился.

- Рад знакомству, м.., Ваше Величество!

- Да ладно! Хоть не обратились ко мне «гражданин шах», как, к сожалению, позволяют себе некоторые ваши коллеги, — печально усмехнулся тот. — Называйте меня по имени!

Тут появился закончивший обход самолета Савицкий:

- А это что еще за чудак? — спросил он, заметив странного незнакомца.

- Э, ну как вам сказать, Евгений Яковлевич? Это, типа, местный шах! Надеюсь, он не понимает по–русски, а то очень неудобно получится.

- Черт! Кто меня за язык–то тянул! — засмущался Савицкий. — Я, пожалуй, в штаб съезжу, документы передать. Все равно я по–английски ни гу–гу. А ты пока тут пообщайся…

Проводив удивленным взглядом странного генерала, убежавшего, даже не поздоровавшись, шах вновь обратился к Андрею:

- Если мне не изменяет зрение, вы прилетели на германском Ме–110. И часто советские летчики летают на самолетах противника? Или это чисто генеральская привилегия?

- Ну, вроде того! — рассмеялся Воронов. — Эта трофейная машина все равно никому была не нужна, вот мы и решили на ней прокатиться до Москвы. Все же веселее, чем лететь транспортником!

- Понятно. Ну, если генералы позволяют себе, то может быть и шаху тоже можно попробовать? — обратился тот с неожиданной просьбой.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что шах — опытный летчик–любитель, освоивший более десятка типов самолетов разных классов, и сейчас он приехал на аэродром как раз, чтобы полетать на личном аэроплане. Увидел необычный самолет и ему приспичило попробовать, видите ли… «Попросить, что ли, взамен попробовать одну из обитательниц твоего гарема? Может, мне тоже приспичило?» — подумал захваченный врасплох необычной просьбой Воронов. Вообще–то, этот вопрос явно выходил из компетенции залетного полковника и срочно требовалось проконсультироваться с местным начальством.

- Очень может быть, только мне сначала надо забежать в диспетчерскую, — извинился он и пошел искать коменданта аэродрома.

Исполняющий эту обязанность худощавый пожилой подполковник, которому Андрей изложил странную просьбу своего нового знакомого, ничуть не удивился и лишь вяло махнул рукой:

- Пусть летит куда хочет, хоть к чертям собачьим! Все равно ведь не отстанет! Достал он уже всех. Недавно нам И–16 чуть не разбил! Только пусть вот это подпишет вначале, — он протянул бланк, где было сформулировано признание ответственности за последствия своих действий.

Судя по всему, шаха здесь не уважали. И вряд ли это была местная инициатива — наверняка ветер дул из Москвы. То есть на нем уже официально поставили крест. Ничего удивительного — в реальности Воронова молодой шах, наследовавший своему метавшемуся между Берлином, Лондоном и Москвой отцу, запутавшемуся в связях с нацистами и поэтому вынужденному передать власть сыну, усидел на троне только благодаря глубоким противоречиям между Англией и СССР. Обе страны устроил нейтральный правитель Ирана. Тут же, где в результате последних событий весь Иран попал в советскую зону влияния, он явно становился совершенно лишней фигурой. Образно говоря, дело идет к тому, что скоро шаху поставят полный и окончательный мат. Пока, видимо, не сильно торопятся, чтобы не обострять отношений с союзниками. А может, в Москве надеются, что тот сам додумается по–хорошему полностью передать власть меджлису и свалить куда подальше. А уж кто будет составлять большинство в этом меджлисе, как водится, решат в Кремле. Ну и правильно! У нас эти шахи довели иранский народ до полной нищеты и бросили в объятия радикального ислама. А тут этого уже, видимо, не случится!

Андрей вернулся к шаху, быстро, пока заправляли машину, провел инструктаж — тот оказался способным учеником, схватывал все на лету — и выпустил в полет. Дождался, пока тот вдоволь порезвится и, наконец, отдаст игрушку обратно. Они уже прощались, когда шах вдруг сказал:

- Вы, русские, мне очень нравитесь, только всегда было непонятно — почему вы своего царя убили?

Воронов внимательно посмотрел на собеседника — намекнуть или не надо? — и, чуть помолчав, ответил:

- Николай II был, говорят, незлым человеком и хорошим семьянином. Но оказался не в то время и не на своём месте. Лучшее, что он мог бы сделать — это вовремя освободить трон и, например, уехать в эмиграцию. Но он промедлил…

Шах, криво улыбнувшись, хотел было что–то сказать, но, ничего так и не ответив, развернулся и пошел прочь…

Вот и остались позади тысячи километров бесконечных азиатских пространств, под крылом трофейного «Мессершмитта» — родной и привычный подмосковный лес вместо угрюмо–желтых пустынь и серых горных массивов. Столица встретила их осенним дождливым сумраком и низкой облачностью. Тем не менее, аэродром НИИ ВВС, где они собирались оставить свой трофей для изучения, посадку разрешил. Прямо с аэродрома позвонили начальству, доложили о прибытии. Рычагов дал каждому три дня отпуска, после чего надлежало прибыть в управление ВВС с докладом.

И Андрей, после почти трехмесячного отсутствия, со всех ног помчался домой. Там за это время произошли значительные перемены. И самая главная — их с Аней молодая семья стала больше ровно на одного человека. Родившегося в августе мальчика назвали Сережей в честь покойного Аниного отца и гордая мать радостно продемонстрировала пополнение вернувшемуся из далеких краев отцу, который не замедлил его одобрить. Ребенок, родившийся на удивление крупным и крепким, удивленно лупал глазами при виде нового незнакомого лица, но не боялся, даже когда чувствовавший себя несколько не в своей тарелке папаша взял его на руки.

Сама Аня чувствовала себя прекрасно и уже строила планы на будущее. На следующий год она собралась поступать в институт текстильной промышленности. Муж горячо поддержал ее начинание, хотя и усомнился, что та успеет и учиться и ребенком заниматься:

- Может быть, после войны? Кто тебе будет помогать — я на фронте, а родственников у нас нет? Ну, нанять няню, наверное, можно, но все равно…

Но оказалось, что Аня уже все продумала. Она собралась поступать не в одиночку, а с несколькими подружками, своими бывшими соученицами по фабричному училищу, некоторые из которых тоже уже молодые мамы. Так что как–нибудь будут крутиться, помогать друг дружке.

Три дня дома пролетели мгновенно, и с утра в понедельник оба вернувшихся с Ближнего Востока командира предстали перед главкомом. Рычагов принял их тепло, обнял каждого, поздравил с успешным выполнением задания и пообещал представить к наградам. Потом долго расспрашивал о подробностях боевых действий, особо интересуясь новыми тактическими элементами воздушного боя, появившимися как у противника, так и у союзников. Все же у вернувшихся из командировки офицеров имелся уникальный для советских пилотов опыт совместных действий с британскими, а в последний месяц — и с американскими летчиками. Много полезных вещей удалось подсмотреть у союзников и Рычагов потребовал представить письменный доклад, освещающий наиболее важные из них. Доклад будет рассмотрен на ближайшей конференции боевых летчиков. На таких конференциях лучшие пилоты регулярно обменивались фронтовым опытом и делились новыми приемами воздушного боя.

В конце концов главком вручил летчикам направления на новые должности. Савицкий получил под командование одну из воздушных армий Западного фронта, а Воронов стал инспектором Главного Управления ВВС. Он не стал скрывать разочарования:

- А почему не на фронт? Мне кажется, что для перебирания бумажек в штабе можно подобрать и другую кандидатуру!

- Есть мнение, — многозначительно протянул Рычагов, не уточняя, впрочем, чье в точности это мнение, — что должность инспектора как раз именно тебе очень подходит. И кто тебе сказал, что ты будешь сидеть в штабе? Совсем даже нет!

Андрей решил не выяснять подробности о принятии этого решения в присутствии Савицкого, поэтому пока промолчал. Главком дал им еще неделю отпуска перед вступлением в новую должность и, наконец, отпустил.

Полностью провести с семьей эту неделю ему; конечно, не дали. Уже через два дня вызвали в Кремль. Сталин долго выяснял все, даже второстепенные подробности поездки, интересовался личными впечатлениями от встреч с Бен–Гурионом, британскими генералами. Требовал составить мнение о перспективах развития событий на Ближнем Востоке, как они видятся с позиции Воронова. С некоторым удивлением выслушал рассказ о случайном знакомстве с иранским шахом.

- Без того, чтобы не влезть не в свое дело, ты, конечно, не можешь! — прокомментировал Вождь последний эпизод. — Но, в данном случае, политический момент ты понял правильно!

Потом речь зашла о новом назначении Андрея. Тот выразил недовольство тем, что его не направили в фронтовую часть:

- Теперь, когда у меня, наконец, появился недостающий командный опыт, меня опять назначают на тыловую должность! — пожаловался он.

- Почему тыловую? — удивился Сталин и пояснил: — Должность инспектора как раз и заключается, в основном, в регулярных командировках в фронтовые части с целью обучения личного состава новым тактическим приемам и проверки их владением новой техникой. Если для этого требуется принять участие в боях — значит, будешь принимать, никто не запрещает. И, кроме того, в связи с изменением международной обстановки мне в ближайшее время могут потребоваться срочные консультации, поэтому я хочу, чтобы можно было тебя вызвать в короткий срок.

- Какие изменения обстановки? — заинтересовался Андрей.

- Ты там, в своих палестинах, совсем от цивилизации отбился? Новостей не слушаешь? — усмехнулся Сталин и, попросив принести чай, удобно устроился за столом и кратко обрисовал последние события. С подробностями, не всегда упоминавшимися в передачах Совинформбюро.

О крупном советском наступлении на юге Воронов, конечно, слышал в новостях. Но тут он получил более подробную информацию. В конце августа две мощнейшие ударные группировки, сконцентрированные на Южном и Юго–Западном фронтах нанесли неожиданный удар, прорвали оборону противника и устремились вперед по сходящимся направлениям. Более подвижные немецкие части, сохранив управляемость, в большинстве своем успели выйти из намечавшегося окружения, бросив, правда, тяжелые вооружения, в то время как румынские и итальянские дивизии почти все погибли или сдались. За месяц боев была освобождена большая часть территории Молдавии и Западной Украины. В некоторых местах наши войска приблизились к государственной границе на расстояние выстрела дивизионной гаубицы.

Для советских частей это было самое крупномасштабное наступление с начала войны, поэтому без накладок не обошлось. Возникли проблемы со снабжением, обслуживанием техники. Взаимодействие родов войск, особенно авиации с «сухопутчиками» все еще оставляло желать лучшего. В результате, после завершения первого этапа операции было решено перенос боевых действий на территорию Румынии отложить, как ни хотелось этого по политическим мотивам и для поднятия духа населения. Ничего, никуда не денется эта Румыния! Вместо удара на запад ограничились пока более скромным наступлением с достигнутых на юге в августе–сентябре позиций в направлении Львова, ставящим, тем не менее, под угрозу правый фланг немецкой группировки, противостоящей нашему Западному фронту. В этих условиях, по данным разведки, немцы сами начали организованный отвод войск группы армий «Центр» на более западные позиции, почти у бывшей госграницы. Хотя Гитлер вначале был категорически против, генералам удалось его убедить, использовав придуманный ими же на ходу термин «плановое сокращение линии боевого соприкосновения», которое, якобы, позволит сосредоточить ресурсы на важных направлениях. Локальные наступательные бои велись и в Прибалтике. В общем, немцев постепенно, но уверенно отжимали к исходной точке начала войны — государственной границе СССР. Сомнений в том, что теперь игра пойдет только в одни ворота уже практически ни у кого не осталось. Трудностей, конечно, еще немало, но поворотная точка уже пройдена…

Что происходило на Африканском театре, Воронов и сам прекрасно знал, а вот о последних событиях на Дальнем Востоке слышал только краем уха. После долгих колебаний и еще более долгой подготовки японский Императорский флот наконец–то сподобился высадить десант на Гаваях. Переброшенные из Атлантики вместо разгромленной Тихоокеанской эскадры американские силы почему–то искали японский флот где угодно, но только не на подступах к Гаваям. Почему–то в США были уверены, что после захвата Филлипин японцы сразу полезут в Австралию. Там их и ждали. Если бы успели перехватить у Гаваев, то еще неизвестно, чья бы взяла, а так японцы, не веря своему счастью, с ходу овладели самым крупным островом архипелага вместе с единственной на многие тысячи километров вокруг базой флота. Теперь американцы лишились хоть сколько–нибудь реальной возможности контролировать центральные и северные районы Тихого океана. Становилось ясно, что выдавливание самураев с занятых ими позиций потребует гигантских усилий.

- Так что, — попыхивая трубкой, завершил обзор Сталин, — на фоне сомнительных успехов англичан в Африке и явной неудачи американцев на Тихом океане, наши действия выглядят гораздо солиднее. В Лондоне и Вашингтоне начинают понимать, что мы скоро войдем в Европу, а они вряд ли смогут присоединиться. И это их пугает. Поэтому могут последовать приглашения к переговорам, чтобы уже сейчас обозначить границы нашего будущего влияния в Европе. Вот тут и важно не прогадать…

Глава 16.

Из распахнутого окна перекошенной бревенчатой хаты, служившей здесь штабом авиаполка, открывался хороший вид на полосу, куда сейчас садились возвращавшиеся из боя истребители. Сворачивая на замаскированную в лесу стоянку, они поднимали целое облако брызг грязи. Дурацкая распутица! Середина ноября уже почти, а морозы все никак не ударят! Если бы не положенная на грунтовую полосу полевого аэродрома металлическая сетка — оказавшееся очень полезным нововведение — то летать было бы вообще невозможно.

- А вон и Петрович! — указал пальцем на выполняющий последний разворот перед посадкой Як с хорошо различимым на киле номером «11» сидевший рядом пожилой штабной писарь. В его компании Андрей коротал время в ожидании возвращения командира полка с боевого задания. А «одиннадцатый» — это как раз он и есть.

Судя по переговорам по рации, вылет был не особо удачным. Нарвались на неожиданно атаковавших с превышения «Фоккеров», в завязавшейся схватке потеряли несколько летчиков, в том числе командира первой эскадрильи. Да и сам комполка, кажется, тоже получил пару попаданий — по крайней мере, ругался тот по связи крепко! Ну а сбили, вроде бы, только одного врага. Бывает! Хотя этому полку в последние дни не особо везет: вчера, вот, два «Мессера» подстерегли на заходе на посадку начштаба с ведомым. Ведомый сразу погиб, а начальнику штаба «повезло» — отправили в госпиталь с многочисленными переломами и ожогами. Воронов приехал проинспектировать освоение личным составом полка новой модификации легкого истребителя Яковлева — Як–3, недавно начавшей поступать в войска, а тут вот такие дела…

В окно было хорошо видно, как самолет командира полка, зайдя точно в створ полосы, стал уверенно снижаться. Опытный пилот садился сходу, по–фронтовому. Вот он выпустил шасси, теперь пошли закрылки… Внезапно самолет резко накренился вправо и, перевернувшись на спину, в таком положении и рухнул на полосу. Сразу же прозвучавший взрыв не оставил надежды на спасение пилота. Вся катастрофа, от начала и до ужасного конца, заняла всего секунды четыре. Андрей тупо продолжал смотреть на полыхающий на полосе пожар, не в силах оторвать взгляд. Только под ухом жалобно скулил писарь: «Как же так, Петрович, ведь с первого же дня войны — и ни царапины… А тут…».

- Он же поврежден был. Вот один закрылок и вышел, а второй — нет. Нельзя было их выпускать у самой земли, после того, как в тебя попали!! Особенно на Яке — самолет–то легкий, переворачивается на раз! Э–эх, да что теперь–то уже! Вечная память, как говорится, — прокомментировал, наконец, увиденное Воронов.

Через некоторое время в штабе собрались оставшиеся в полку командиры. Андрей посмотрел на это печальное зрелище: после всех событий из летного состава самым старшим остался недавно назначенный командиром второй эскадрильи старший лейтенант Косоворотов. Меньше года, как из училища. Воздушный боец, правда, вроде неплохой, но взять в свои руки весь полк… Маловато опыта. В штаб дивизии, конечно, уже сообщили. Но, пока кого–нибудь пришлют… Завтра, как минимум. А воевать надо и сегодня! Вот, только что пришел приказ из штаба фронта — прикрыть переправу через Западный Буг. Историческое, можно сказать, событие — впервые с начала войны наши войска переходят на ту сторону государственной границы, перенося боевые действия на территорию противника, а полк остался без командования! Андрей вздохнул и нарушил, наконец, затянувшееся молчание:

- В связи с происшедшим, временно, до назначения нового командира, беру на себя командование полком! Вопросы есть?

Вопросов не последовало, наоборот, все облегченно вздохнули. Теперь можно и обсудить предстоящий вылет…

В назначенный «сверху» час самолеты полка пошли на взлет. Истребительных полков на этом участке хватало, и начальство решило организовать их попеременное дежурство над переправой. Андрей, на своем личном По–7Ф, на котором он и перемещался между инспектируемыми частями, поднялся в воздух первым. Аэродром–то размещался уже далековато от стремительно ушедших вперед войск (не мешало бы, кстати, и пододвинуть его поближе, но сейчас не до этого), так что имевший большую дальность полета истребитель Поликарпова позволял самозваному командиру полка находиться в воздухе дольше всех и все контролировать лично.

Минут через двадцать подошли к переправе. Приветственно покачали крыльями самолетам сменяемого полка и заняли позиции в соответствии с заранее составленным планом — все восемь звеньев устроили «качели». То есть по очереди, набирая высоту в стороне, на скорости спускались к охраняемой переправе. Долго ждать не пришлось — уже через пару минут ожила рация:

- С радарной станции докладывают о крупной группе самолетов в сорока километрах западнее. Идут к переправе! — проинформировали с передового пункта управления.

Не успел Андрей отдать приказ перестроиться, как последовало новое сообщение:

- Северо–западнее переправы группа расчистки воздушного пространства натолкнулась на большое количество истребителей противника! Связали боем, но часть, возможно, смогла прорваться!

Воронов, во главе своего звена, бросился в указанном направлении, перегруппировав остальные. Нужно встретить опасность с обоих направлений! Через некоторое время тщательно осматривавшийся летчик заметил стремительные

тени, несущиеся навстречу над самой землей. «Фокке–Вульфы–190»! И, видимо, в бомбардировочной модификации. Резкий переворот через крыло и, выполнивший полупетлю вниз самолет с превышением скорости заходит в хвост заднему фашисту. Быстрое сближение не помешало опытному пилоту точно прицелиться. Короткая полусекундная очередь из всех трех стволов — и враг валится вниз, исчезая под густыми кронами деревьев.

Теперь вверх, и сразу ручку вправо, чуть добавить педалью… Пока истребитель, выполняя косую петлю, позволяющую вновь зайти в хвост самолетам противника без потери скорости, переворачивается на спину, можно попытаться увидеть, каких успехов достигли остальные летчики звена. Увы, успехи оказались настолько незначительные, что рассмотреть их без микроскопа не получится. Вооружение у Яка слабовато — два пулемета винтовочного калибра и одна пушка. Отсутствие более мощного двигателя с водяным охлаждением не позволяет его нарастить, и конструктор Яковлев при модернизации машины пошел по пути увеличения скорости и скороподъемности за счет улучшения и облегчения конструкции. Но если против «Мессерштитта» прежней мощности вооружения хватало, то для гораздо более крепкого и частично бронированного «Фокке–Вульфа» с надежным и устойчивым к повреждениям двигателем воздушного охлаждения его явно недостаточно. Это и продемонстрировали все три летчика звена: несмотря на неожиданность и выгодное положение для атаки, сбить ни одного самолета противника они не смогли. Тут им, правда, оказали «помощь» отсутствие имевшегося у Андрея опыта и болтанка возле земли, осложнявшая прицеливание, но все же можно было ожидать лучших результатов. Яки ушли вверх, а пятерка «Фокеров» продолжала, как ни в чем не бывало, продвигаться к цели. Только один, вроде бы, слегка дымил.

Воронов тем временем, завершив петлю, снова оказался за крайним немцем. Минус два! Опять ушел вверх, повторяя маневр. «Фоккеры» упрямо продолжали идти тем же курсом, рассчитывая, видимо, на прочность и скорость своих самолетов, а также — на криворукость советских пилотов. Три Яка пошли во вторую атаку. Андрей, понимая, что в таких условиях толку от атаки на пролете опять будет мало, приказал тем сбросить скорость и прочно сесть на хвост противнику, чтобы иметь возможность качественно прицелиться. Других вражеских истребителей в округе вроде бы не наблюдается, и можно рискнуть. Тем более, что переправа уже близка и затягивать нельзя.

Увы, даже этот приказ помог не сильно. Пилоты Яков садили длинными очередями по как–то лениво даже уворачивающимися от них «Фоккерам», но видимых результатов пока не было заметно. Хотя нет, вот один фашист зачадил и, сопровождаемый шикарным черным хвостом, отвернул на обратный курс. Хорошо, но только повредивший его Як потратил на это не меньше половины боезапаса! Таким макаром на всех не хватит!

Тут Андрей прервал наблюдение за действиями своих подчиненных, потому что, тоже сбросив немного скорость, «прицепился» к летевшему справа немцу, до того еще не атакованному никем. Тот, однако, оказался опытным бойцом и сразу заметил преследование. Когда Воронов начал сокращать дистанцию, готовясь к стрельбе, то вдруг заметил, как от «Фоккера» отделилась черная точка и упала в лес. Он тут же инстинктивно увел машину с курса. Знаем мы эти штучки! На взрывателе бомбы смонтирован замедлитель, установленный на две–три секунды, чтобы сбросивший ее самолет не подорвался на ней же. Следуй Андрей прежним курсом, то бомба сработала бы аккурат во время его пролета. Хитрый немец на это, видимо, и рассчитывал. Но сейчас взрыв прогремел далеко слева от Воронова, и фашист, убедившись в неудаче своего замысла, тут же заложил крутой вираж, вступая в маневренный бой. Его облегченная от бомбовой нагрузки машина имела некоторые шансы, которые, однако, Андрей оставлять противнику не собирался. Да и куда там «Фоккеру» до «семерки» с форсированным двигателем! Небольшой доворот вправо — и огненный шар рухнул на землю. Минус три!

Он развернулся и увеличил скорость, догоняя группу. Та состояла из четырех самолетов — трех наших и одного немца. Но должен быть еще один! Ага, слева чернеет столб дыма — значит, одного все же сбили. А сейчас Яки висели на хвосте последнего противника, но огонь не вели. Наверно, уже истратили весь боезапас, поливая врага длинными очередями! Эх, молодежь!

- А ну, разойдись! — бросил он в эфир.

Яки прыснули в стороны, освобождая ему место. Андрей аккуратно прицелился, сознавая, что за его действиями сейчас наблюдают три пары внимательных глаз. Не опозориться бы! Короткое нажатие на гашетку — и из двигателя «Фоккера» повалили клубы дыма. Самолет накренился влево, и по пологой нисходящей дуге направился на встречу с поверхностью земли. Когда полыхнула вспышка взрыва, Воронов не удержался и выжал тангетку рации:

- Вот так надо! Уяснили, соколы?

Пока они преследовали «Фоккеров», уже почти долетели обратно до переправы. Воронов вышел на связь с другими звеньями. Они занимались подходившей с запада группой пикировщиков Ю–87. Эти давно устаревшие тихоходные самолеты с неубирающимся шасси и слабым оборонительным вооружением все еще встречались, однако, в больших количествах в фронтовом небе. Хотя их производство немцы собирались прекратить еще в прошлом году, но большие потери вынудили их, наоборот, увеличить выпуск этих простых и эффективных, в общем–то, при отсутствии сильного противодействия машин. Тем более, что производство уже давно было отлажено, а сам самолет обходился значительно дешевле своих более современных собратьев.

Истребительное прикрытие пикировщиков связали боем самолеты соседнего полка, а подчиненные Андрею Яки пытались заставить бомберы свернуть с боевого курса. С переменным успехом. Пикировщики держали строй, сбившись в плотную стаю и эффективно прикрывая друг друга огнем задних стрелков. Хотя пару–тройку машин Яки сбили, а еще десяток повредили, но самого главного — завалить ведущего, без которого строй рассыпется — сделать не смогли! А немцы были настроены решительно и просто так отказываться от выполнения боевого задания не собирались. Тем более увидев, что на этот раз имеют дело с не особо опытными пилотами советских истребителей.

Воронов форсировал двигатель до максимума, пытаясь поскорее набрать высоту в два с половиной километра, на которой шли «Штуки» — с меньшей они пикировать не могут. Вот не повезло — над аэродромом пасмурно, а над переправой — ни облачка. Бомби — не хочу! Одновременно отдавал команды по рации, пытаясь направить в нужное русло действия вертящихся вокруг вражеских самолетов Яков. Но это привело лишь к тому, что один из них не рассчитал и выскочил в сотне метров перед строем «лаптежников». Те не замедлили воспользоваться его ошибкой, щедро полив того очередями из курсовых пулеметов. Пока пылающий истребитель несся вниз, Андрей мог только беспомощно скрипеть зубами от злости на себя. Ведь это из–за его приказа молодой пилот так глупо подставился!. Надо было понимать, что тот недостаточно опытен для такого маневра!

Но высота, наконец, набрана. Воронов направил истребитель наперерез строю Ю–восемьдесят седьмых, разгоняясь. На дистанции открытия огня стрелками «Штук» поднырнул под строй, оказавшись вне сектора обстрела и, влупив очередь по ведущему, переворотом ушел вниз, чтобы не подставиться, как давешний Як. В зеркало заднего обзора с удовлетворением успел увидеть огненный хвост, стелившийся за головным бомбардировщиком. Чтобы не столкнуться с ним, соседние стали отворачивать в стороны, ломая строй. Чего мы и добивались.

Пока Андрей разворачивался и опять набирал высоту, на нарушивших нормальное взаимодействие немцев набросились Яки. Не все — часть, видимо, уже растратила весь боезапас. Воронов прикинул, сколько должно было остаться у него. Выходило, что еще не меньше трети. Теоретически, хватит на шесть–восемь очередей. А практически — сейчас проверим!

Он ринулся в самый центр образовавшейся свалки. Вот, один пикировщик, сбросив куда–попало бомбы, разворачивается на обратный курс. Нет, конечно, прежде всего надо валить тех, которые все еще пытаются бомбить прицельно, но этот сам влез в перекрестие. Расстояние настолько мало, что Андрей успевает увидеть, как его снаряды взрывают кучей осколков фонарь кабины фашистского стервятника. Вражеский самолет исчезает из виду под капотом истребителя, но с его судьбой уже все ясно. Следующий! Вот и он! Несущаяся почти вдвое быстрее ползущих как черепахи «Штук» «семерка» стремительно настигает очередную жертву. Та еще не успела избавиться от бомбовой нагрузки. И уже не успеет!

От близкого взрыва вражеской машины истребитель сильно тряхнуло. По лобовому бронестеклу с грохотом проехался отлетевший от пораженного немца кусочек обшивки. Воронов выдернул машину вверх из кучи беспорядочно мечущихся самолетов, поднялся метров на пятьсот над боем, вытер стекающий из под шлемофона пот и огляделся. Собственно, боя как такового уже не было. Несколько Яков еще наседали на сбросившие над своей территорией бомбы и намылившиеся улизнуть пикировщики. И все. Остальные враги или уже сбежали, или догорали на земле. Нет, не все. Андрей проводил взглядом свою последнюю, все еще падающую по плавной нисходящей спирали и весело полыхающую жертву. Седьмой, однако! «Чего это меня угораздило!» — вдруг осознал он этот факт. «Никогда больше трех за один бой сбивать не получалось! А тут как будто сами в прицел лезли!»

На следующий день временный командир полка встал, как и весь остальной личный состав полка, ранним утром, в полшестого. Летом вставали еще раньше, но в ноябре вскакивать в четыре утра не было никакого смысла — восток понемногу начинал алеть только в начале седьмого. И то — в хорошую погоду. А сегодня та была так себе. В утреннем сумраке добрались до столовой, позавтракали и попили кофе. После насыщенного событиями вчерашнего дня среди пилотов чувствовалась некоторая психологическая усталость. Гибель командира, потом тяжелейший и ответственнейший бой над переправой, возвращение на свой аэродром на последних каплях бензина — далеко он, все же, от линии фронта — не могли не сказаться на состоянии молодых еще, в массе, воздушных бойцов. На самом деле, потрепанному в последних боях личному составу полка сильно не помешал бы выходной. Что там с обстановкой, интересно?

Быстренько проглотив остатки кофе, Воронов направился в штаб и связался с руководством дивизии. Оттуда, неожиданно, сообщили об отсутствии на сегодня боевых заданий — погода над передним краем не баловала. Опытные пилоты могли бы летать, но массовые действия авиации противника при такой погоде исключены. Поэтому в штабе предпочли дать передышку самым потрепанным из авиаполков. Приказали провести профилактический ремонт техники и дожидаться нового командования.

Новое командование не замедлило явиться. Около девяти часов утра из серой дымки, стелившейся над окружавшим аэродром лесом, вынырнул биплан У–2 и несколько раз прошелся на бреющем, убеждаясь, видимо, что не ошибся адресом. После посадки тот подрулил прямо к избушке штаба. Два прибывших летчика и оказались присланными из штаба дивизии командирами.

После короткого знакомства Андрей поводил нового командира полка, подполковника Сергея Алексеева, по расположению, показал, что знал. Потом стал прощаться:

- Ну, Сергей, дальше ты сам. А я двину, пожалуй. Тут мне уже делать нечего!

- Погоди, Андрей! Мне же тут еще во всем разбираться, а в штабе приказали сегодня же подготовиться к перебазированию. Надо бы слетать на новую площадку, осмотреться. Помоги, а?

Воронов задумчиво потер старательно выбритый по случаю выходного подбородок. С поиском новых площадок у него были связаны не самые приятные воспоминания, но не подводить коллегу же!

- Ладно, слетаю! Только дай кого–нибудь из своих пилотов ведомым.

Рекомендованная штабом дивизии площадка оказалась бывшим польским, а затем немецким аэродромом и располагалась, соответственно, уже за государственной границей, на захваченном и сильно расширенном в последние дни плацдарме за Западным Бугом. То есть — летим за рубеж! Разве что, предъявить загранпаспорта вряд ли кто–нибудь потребует.

Андрей садиться, хорошо помня свой предыдущий опыт, не спешил. Покружил над площадкой, слетал к ближайшей деревеньке, внимательно рассмотрев расположившиеся там на отдых войска. Нет, «тридцатьчетверки» ни с чем не спутать! А сама деревенька выглядит ничего, почти целая. Даже шпиль местного костела белеет, как ни в чем не бывало! И местное населения довольно бодро тусуется вокруг наших солдат. Контраст с тем, что Воронов наблюдал с воздуха на нашей стороне границы, был разительным. Там, отступая, немцы не оставляли ничего целого. На месте населенных пунктов чернели только остовы сгоревших зданий. Фашисты не жалели ничего, даже церкви. Не говоря уже про население… Массовые казни гражданских те начали практиковать еще задолго до советского наступления, с целью прекратить поддержку партизанского движения. А при отступлении убивали вообще всех, кто под руку попадется. Хорошо еще, что многие заранее уходили в лес целыми семьями. Ничего, скоро фашисты за все ответят! Как эсэсовцы, так и не сильно уступавшие тем во многих случаях в бессмысленной жестокости армейцы. Недолго еще гулять осталось…

Еще раз связавшись, на всякий случай, с командным пунктом, Воронов, наконец, пошел на посадку, приказав своему ведомому покружить над аэродромом, пока Андрей с земли не даст зеленую ракету. Никто на севший самолет нападать не спешил. Не доверявший уже ничему летчик, взяв наизготовку пистолет, вылез из кабины. Но все приготовления оказались излишними. Кроме нескольких представителей штаба дивизии, гонявших по аэродрому саперный взвод в поисках заложенных немцами мин, никого там не было. Воронов, с облегчением вздохнув, дал ракету.

После проверки состояния аэродрома связался с Алексеевым и дал добро на начало перебазирования. Дивизия выделила два транспортника для перевозки техников и части самого необходимого оборудования. Остальное доберется за пару дней по земле.

- Ты только пока не улетай никуда, — предупредил его Алексеев. — Тут к тебе гости прибыли! Отправляю их с одним из транспортников.

- Какие еще гости? — на понял Андрей.

- Сюрприз!

Загадочные гости явились через час. Когда по спущенному из люка Ли–2 трапу первыми полезли одетые в гражданское личности с фотоаппаратами и записными книжками наперевес, Воронов все понял. Судя по по завершавшей процессию парочке с громоздкой кинокамерой в руках — это была сборная солянка репортеров как минимум фронтового масштаба. Так и оказалось. Подробности вчерашнего боя были широко разрекламированы штабом дивизии, а личный результат Андрея, вскоре подтвержденный наземными войсками, вызвал фурор. Такого счета в единственном бою редко кто достигает! Поэтому оперативно организовалась журналистская группа и отправилась на поиски виновника переполоха.

Пришлось потратить пару часов на интервью «по горячим следам» и фотосессию. Фотограф очень сетовал на то, что Воронов не взял с собой всех наград, особенно звезду Героя. Смотрелось бы гораздо круче…

Назавтра в штабе фронта Андрей уже читал в фронтовой газете первое интервью:

«Символично, что прикрывшего нашу переправу через пограничную реку героя мы нашли на первом же захваченном на территории противника аэродроме. Где же ему еще быть, как не в первых рядах воинов, загоняющих фашистского зверя обратно в его логово…» Ну что же, излишне напыщенно, на его вкус, но для провинциального журналиста неплохо.

Уже через несколько дней Воронов понял, как сильно он ошибался. После возвращения в Москву на него набросились уже столичные журналистские «зубры». И к удивлению, качество их текстов оказалось ничем не лучше фронтового корреспондента. Причем некоторые особо разленившиеся акулы пера просто переписали ту, самую первую статью, своими словами. На просьбу прекратить поток интервьюеров Рычагов резонно ответил: «Сам сбил — сам и отвечай!». Так что теперь фотографии Андрея, на этот раз уже с полным иконостасом на груди, украсили страницы центральных газет.

Глава 17.

Андрей открыл фонарь и сразу же чуть не задохнулся от проникшего, казалось бы, до самых глубин желудка потока морозного воздуха. В новом, тысяча девятьсот сорок третьем году, февраль выдался на удивление холодным. По крайней мере, сорокаградусные морозы случались в Москве чуть ли не через день. В других условиях Воронов бы никуда сегодня не полетел, но на далеком фронтовом аэродроме его вдруг настиг срочный вызов из Кремля. Пришлось вылезать из теплой, хорошо протопленной землянки и топать к самолету. Сначала он даже немного беспокоился, так как они в штабе с утра слегка отметили с командиром дивизии нелетную погоду парой стаканов «беленькой», но, пока продрался через царивший в поле мороз до стоянки, алкогольные пары улетучились без остатка.

И вот, после тяжелого многочасового перелета, с несколькими посадками для дозаправки, он, наконец, в столице. На Центральном аэродроме его уже ждала машина, и вскоре Воронов, как был — в не особо чистом летном комбинезоне, входил в столь знакомый ему кремлевский кабинет. Тут ничего особо с последнего посещения не изменилось. Разве что подробные карты, развешанные на стенах и испещренные красными стрелками, отображали гораздо более западные районы, чем несколько месяцев назад.

- Заходите, товарищ Воронов, садитесь, — Сталин был, вроде бы, в неплохом настроении. — Где вас разыскали — в Польше или в Румынии?

- В Румынии! Хотя и почти на границе с Югославией. Скоро уже и туда войдем!

- Вот именно! И это сильно беспокоит наших союзничков! — сразу перешел к делу Вождь. — Они уже несколько недель настойчиво предлагают организовать личную встречу руководителей стран. Черчилль, вон даже готов немедленно примчаться в Москву. Но Рузвельт настаивал на другом месте. Короче говоря, остановились, как и у вас там, на Тегеране.

- Чего это вдруг? Шах уже оттуда сбежал, английских войск в Иране больше нет. Не страшно? — удивился Андрей.

- Дело не в этом. Просто на территории СССР Рузвельту не подходило по политическим причинам, а других альтернатив не имелось. Так что через месяц едем туда. Вы тоже.

- Зачем и в качестве кого? — поинтересовался заинтригованный гость.

- В качестве представителя Главного Управления ВВС. А зачем — разве не понятно? Могут возникнуть вопросы, требующие немедленного решения. Я предпочитаю в таких случаях сначала посоветоваться. И кстати, Рычагов представил вас к следующему званию. Заслужили, в общем–то, да и генерал–майор звучит более солидно, чем полковник…

Сталин, как и ожидалось, отправился до Баку на поезде. Ну не доверял он самолетам! Поэтому лететь согласился только на конечном участке маршрута, где других вариантов просто не было. Его сопровождала основная часть советской делегации, но некоторые отправились к месту действия заранее, подготовить почву, так сказать. В основном эксперты и сотрудники контрразведки. Сталин, конечно, знал, что в прошлом варианте истории германские спецслужбы пытались организовать успешно сорванное советскими покушение на впервые собравшихся вместе глав стран антигитлеровской коалиции, в прямом смысле слова убив одним выстрелом даже не двух а сразу трех «зайцев», и проследил за тем, чтобы ведомство товарища Берии и на этот раз подготовилось не хуже. Хотя тут немцы работали в более сложных условиях — весь Иран был в руках Красной Армии и вычистка многочисленной вражеской агентуры велась успешнее. Кроме того, многие состоятельные европейцы из оккупированных фашистами стран, сбежавшие из придавленной нацистским сапогом Европы, проживали в Тегеране, где им покровительствовал молодой шах, получивший западное образование. Но англичанам из Ирана пришлось уйти, а вскоре сбежал и сам, не «сработавшийся» с советскими товарищами шах, и многие из «дорогих» гостей тоже стали оттягиваться в более «теплые» страны. А ведь именно к этой группе временного населения Тегерана принадлежало большинство нацистских агентов.

Андрей тоже отправился в столицу Ирана своим ходом. Вначале вообще собирался взять истребитель и сигануть по–быстрому, тем более, что маршрут–то знакомый, полгода назад по нему летел, правда — в обратную сторону. Но, буквально за пару дней до предполагаемого вылета его вдруг вызвал Сталин и приказал:

- Полетишь на Ли–2. Пилотировать его умеешь? Вот и хорошо! Отвезешь группу офицеров, направляющихся туда же с особо секретным заданием. Особо секретным! — с выражением подчеркнул Вождь. — Поэтому тебя и выбрал, чтобы лишних людей не подключать. Даже Рычагову об этой группе ничего не известно!

На подмосковном аэродроме, проходившем по ведомству Лаврентия Павловича, его действительно ждал новенький, прямо с завода Ли–2. Внимательно осмотрел самолет, заглянул в документацию. Мало ли что, вдруг дефекты какие? Но нет, облетали машину на заводе качественно, сколько положено. Все проверки выполнены по инструкции. Воронов, с помощью техников, завел движки, погонял на разных режимах. Нормально!

Познакомился с остальными членами экипажа. Сборная солянка! Видимо из–за секретности. Второй пилот, хоть и не признавался, имел вполне явную ведомственную принадлежность. Опыта зарубежных перелетов у него не было, зато район Колымы и других «зон» знал как свои пять пальцев. Что нисколько не удивляло.

Штурман, наоборот, только за рубеж, в основном, и летал. Обслуживал поставки американского снаряжения, и, в основном, как раз, через Иран. Так что предстоящий маршрут был ему более чем знаком. Ну а бортмеханика вообще прислали из полярной авиации. Вот такой получился странный экипаж! Оставалось только дождаться пассажиров и можно лететь.

Пассажиры прибыли после завтрака, подзадержавшись по какой–то причине. По плану должны были уже вылететь, но теперь можно и не успеть до темноты добраться до промежуточного аэродрома. Но, как бы там ни было, погрузили привезенные пассажирами с собой ящики с каким–то оборудованием и полетели. Андрей, проходя по салону по пути к кабине, обратил внимание на одного, совсем молодого человека, молча устроившегося возле одного из ящиков. Чем–то его лицо показалось Воронову знакомым. Он долго пытался вспомнить, но только, когда самолет уже медленно выруливал на взлетную полосу, он, наконец, понял, кто этот молодо человек. Это был Серго Берия, сын наркома. Теперь зато Андрею было понятно, что это за секретная группа такая и с какой целью она летит в Тегеран. Подслушивать с помощью спецаппаратуры личные разговоры Рузвельта! Ведь тот, по договоренности, остановится в здании советского посольства. Об этой подслушке Воронов прочитал в свое время в мемуарах самого Серго, но сейчас делиться своим открытием он, разумеется, ни с кем не собирался.

В Баку садились все же уже в темноте. Андрей, опасаясь близких гор, зашел на посадку со стороны моря. Но обошлось, полосу, несмотря на военное время, подсветили и сесть удалось с первой же попытки. Их встретили и на поданных прямо к самолету машинах повезли на какую–то принадлежавшую НКВД базу, по узкому шоссе мимо слабо различимых в темноте нефтяных вышек. По прибытию их накормили плотным ужином и отправили спать. Рано утром отправились обратно на аэродром и продолжили путь. Вначале двигались вдоль побережья Каспийского моря, потом над бурыми холмами северного Ирана. К полудню добрались до цели. Как только вышли из самолета на жаркий Тегеранский воздух, так пассажиров с их загадочными ящиками тут же погрузили в подъехавшие машины и увезли в неизвестном направлении. А Андрея подобрал на своем «Виллисе» военный атташе в Тегеране.

В посольстве Андрею выделили помещение и в этот день больше не беспокоили. А следующим утром он присутствовал на инструктаже, где узнал о задержании группы немецких агентов, планировавших покушение на глав союзных государств. Информация об этой группе была получена заранее от советской агентуры в Рейхе, и ее задержание воспринималось абсолютно естественно, как само собой разумеющееся. Как могло быть иначе? Поэтому предупреждения полковника из НКВД, проводившего инструктаж, о том, что необходимо продолжать проявлять максимальную бдительность, Воронов не воспринял серьезно. Ведь в той истории, в гораздо более сложных условиях, советская контрразведка предотвратила покушение, чего же здесь беспокоиться?

А сразу после обеда поехали на аэродром встречать советскую официальную делегацию. Она состояла только из Сталина, Молотова и Ворошилова. Андрею было известно, что вместе с ними прибыли и Берия с Василевским, но об этом мало кто знал. В переговорах их участие не предусматривалось. Поэтому, несмотря на то, что Лаврентий Павлович летел в одном самолете со Сталиным, вышел он только, когда встречающие, среди которых были и послы Великобритании с США, вместе с делегацией покинули аэропорт.

Поздно вечером Андрея вызвали в выделенный Сталину в здании посольства кабинет. К его удивлению, тот был не один. Рядом, в кресле, сидел Берия и попивал чай из большого стакана.

- Здравствуйте, Лаврентий Павлович! — они не виделись почти полтора года, и Воронову показалось, что тот заметно осунулся. Ничего удивительного, с началом войны у и так занятого по горло наркома дел значительно прибавилось.

- Добрый вечер, Андрей! — кивнул тот.

Сталин тоже выглядел уставшим. Видимо, вынужденное путешествие по воздуху далось ему нелегко. Впрочем, он этого и не скрывал:

- И как вам, летчикам, на этих самолетах фигуры разные наворачивать не страшно? Мне и от полета по прямой нехорошо!

- Так, товарищ Сталин, когда сам держишься за рычаги — не страшно! А пассажиром лететь мне тоже неприятно!

- Рекомендуете освоить пилотирование самолета? — кисло улыбнулся Вождь, но сразу же его лицо приняло серьезное выражение. — Ладно, приступим к делу!

Как оказалось, Берия присутствовал тут не случайно, а в двух ипостасях: как глава стратегической разведки и как руководитель ядерного проекта. Буквально перед самым отъездом из Москвы советским агентам в Рейхе стало известно о тайных контактах спецслужб союзников и представителей германского генералитета. О чем велись переговоры, разведка не знала, но догадаться было нетрудно. Идея о заключении сепаратного мира уже начала бродить в головах самых дальновидных и наименее идеологически зашоренных немецких генералов. Как бы они своего фюрера не того… В таком духе Андрей и высказался. Мол, стоит как–то предупредить Гитлера, сообщив имена ненадежных генералов, если есть каналы для этого, конечно.

- Каналы, может быть, и найдутся, — не стал вдаваться в подробности Берия. — Но поверит ли Гитлер? Скорее, сочтет провокацией!

- А я считаю, что этого делать нельзя в любом случае! — заявил вдруг Сталин, пристально рассматривая присутствующих и пояснил: — Если об этом когда–либо станет известно — не отмоемся!

Вождь встал и прошелся по комнате:

- Меня больше интересует вопрос о том, каким образом мы можем надавить на союзников, чтобы они сами отказались от этой идеи. Имеет ли смысл в открытую известить президента Рузвельта о том, что нам известны подробности их Манхэттенского проекта, и что наш аналогичный проект находится примерно на таком же этапе развития?

- А он находится? — перебил Воронов. — Извините, я тут по фронтам шлялся и немного выпал из курса дел.

Сталин недовольный, что приходится отвлекаться, кивнул Берии, и тот кратко информировал Андрея о состоянии атомного проекта. Оказалось, что первый исследовательский реактор запущен еще прошлой осенью, всего с полугодовым отставанием от американцев. Зато второй уже достраивается, что даст возможность удвоенной, по сравнению с конкурентами, выработки оружейного плутония. Предприятие по добыче и предварительному обогащению урана тоже уже построено. Исследования идут полным ходом, и есть основания надеяться, что первая Бомба будет готова в начале сорок пятого года, одновременно с американской. Причем мы сразу ориентируемся только на плутониевые бомбы, которые меньше и легче урановых и поэтому не потребуют сверхмощного носителя. Стратегический бомбардировщик типа американского Б–29 мы только начали разрабатывать, но тактический спецбоеприпас сможет нести и Ту–2. Или ракета класса Фау–2, активно строящаяся сейчас в НИИ–13.

Лаврентий Павлович закончил обзор. В конце, возвращаясь к вопросу Сталина, сказал, что по его мнению, ничего сообщать американцам нельзя. Они выделят дополнительные средства на проект, а нам ответить будет нечем — и так вложились по максимуму. Вождь посмотрел на Андрея. Тот, закончив переваривать информацию, поинтересовался:

- А почему вы считаете, что это знание остановит союзников от продолжения контактов с немцами?

- Потому что одностороннее заключение мира с Германией автоматически превратит нас из союзников в противников. А злить державу, уже практически имеющую ядерное оружие, чревато многими неприятностями. Например, мы можем передать такое оружие Японии.

- Мне кажется, Рузвельт и его советники не до конца еще оценивают смертоносный потенциал ядерного оружия. Для них это пока всего лишь очень большая бомба, не более того. Они не впечатлятся.

Тут Андрей заметил слишком пристальный удивленный взгляд Берии и заткнулся, чтобы не сболтнуть лишнего. Сталин, видимо, тоже понял это, потому что поблагодарил обоих за высказанные мнения и пожелал спокойной ночи. Более к этому разговору за все время пребывания в Тегеране он не возвращался.

На следующий день прибыли английский и американский руководители, и конференция началась. Председательствующий на первом заседании Рузвельт произнес прочувственную и, по большому счету, почти искреннюю речь, восхвалявшую союз трех великих держав, призванный спасти мир от нацистско–милитаристской чумы. Ясное дело, при таком положении на фронтах, без союза никак. Что тот, в общем–то, и подтвердил в своем обзоре военного положения США. Даже сгладив некоторые углы, ему пришлось признать, что положение на Тихоокеанском театре пока патовое. Американский флот потерял возможность оперировать в северной части океана, в то время как японский так и не смог полностью завоевать господство на театре. В связи с этим его возможности поддержать десант в Австралию ограничены, а количество сконцентрированных на этом континенте американских, австралийских и новозеландских дивизий делает вероятность высадки японцев маловероятной. При этом, как особенно подчеркнул американский президент, темп производства боевых кораблей в США уже впятеро (по тоннажу) превышает японский, и это неизбежно приведет к перелому в войне на море. Правда, рассчитывать на это ранее следующего года не стоит.

Затем слово взял английский премьер Черчилль. Он красочно описал, как доблестные английские войска, вместе с колониальными частями, противостоят японскому милитаризму на Дальнем Востоке. Несмотря на потерю Бирмы и почти всей территории Китая, шансов на успешное вторжение в Индию у Японии практически нет. У союзных войск там накоплено достаточно сил для оказания отпора врагу. На Ближнем Востоке же Британия намерена уже в самом ближайшем будущем форсировать Суэцкий канал и вытеснить, наконец, Роммеля из Египта.

Последним выступил Сталин. Он говорил негромким голосом, но в зале установилась такая тишина, что было отчетливо слышно каждое его слово. Советский руководитель кратко рассказал об успехах Красной Армии, и выразил надежду, что нацистская Германия будет повержена в течении года. При этом выразил сожаление, что обстановка на других фронтах не позволяет союзникам осуществить высадку в Европе, ускорив победу. Легкий шум пробежал по залу. Все поняли, что это означает: послевоенная судьба Европы будет решаться в Москве!

Андрей досидел до конца заседания, хотя дальше уже было не так интересно. Все же не каждый день удается увидеть трех руководителей ведущих стран мира. Учитывая, что Гитлера он уже видел, для полной коллекции осталось повстречать Муссолини и японского микадо. Впрочем, вполне можно обойтись и без этого — есть более важные занятия в жизни.

Поздно вечером его опять вызвал Сталин. На этот раз он был один.

- Завтра у меня встреча с Рузвельтом и Черчиллем с глазу на глаз. Будем торговаться насчет послевоенного устройства Европы, — сразу перешел тот к делу. Заметно было, насколько он устал за сегодняшний день. — После обеда англичанин с американцем о чем–то беседовали наедине в резиденции Рузвельта.

- И о чем же? — невинно осведомился Воронов.

Вождь посмотрел на него странным взглядом и Андрей счел необходимым сразу же объясниться:

- Я знаю, какое задание было у той группы, которую я сюда доставил. Нет–нет, никто не проболтался! — предупредил он следующий вопрос уже начавшего было хмурить брови Сталина. — Просто я узнал сына Берии — мы же встречались на вашей даче два года назад — и вспомнил его мемуары!

Хозяин кабинета только покачал головой и продолжил с предыдущей точки:

- Об этом они и говорили. Вернее, тоже торговались. Американцы хотят разрушить британскую империю, оторвать от нее колонии и превратить их в свои рынки сбыта. Черчилль, как ни странно, против, — Вождь усмехнулся в прокуренные усы. — Это нам на руку. Ты не изменил свое мнение по поводу послевоенного устройства с нашей последней беседы на эту тему?

- Нет.

- Ну и ладно! Тогда пошли отдыхать, завтра решающий день…

Андрей припомнил их беседы в последний месяц на тему послевоенного устройства. Воронов упирал на необходимость предотвратить послевоенную конфронтацию с бывшими союзниками, не допустить начала Холодной войны. Ключом к этому считал идею многополярного мира, где ни у одного блока не может быть решающего преимущества. Тогда, для решения мировых проблем, всем придется идти на компромиссы. Сталин, поначалу настроенный к этой идее крайне негативно, после некоторого обдумывания вдруг поменял позицию, и даже пошел дальше, чем предполагал Андрей. Он решил полностью отказаться от советизации даже части освобождаемых от фашистского владычества европейских стран в пользу создания полностью независимого Европейского союза. Конечно, многие партии там будут сильно зависимы от СССР, уж об этом позаботятся, но главное — не допустить туда США в виде всяких планов Маршалла. Только на паритетной основе! А в качестве платы за такую уступку Сталин собирался требовать отмены колониальной системы в соответствии с советским взглядом на проблему. Тут он и рассчитывал на поддержку Рузвельта, играя на противоречиях между США и Британией. Такова была, в общих чертах, позиция, с которой Сталин шел на завтрашнюю встречу.

На следующий день руководители государств уединились для разруливания мировых проблем, а Воронову делать было решительно нечего. Он вспомнил, что обещал Ане привезти какой–нибудь сувенир, да и просто были вещи, которые в СССР отсутствовали как явление. Поэтому решил использовать свалившееся на него свободное время и посетить тегеранский рынок. Это был настоящий восточный базар. Он состоял из нескольких огромных залов со сводчатыми потолками, соединенных проходами. По сути, это был почти отдельный город, в котором имелись даже собственные мечети и бани. Непривычный человек, да еще и не владеющий местным языком, тут вполне мог серьезно заблудиться, и Андрей решил сразу сильно не углубляться в недра этого чудища.

Он медленно двигался вдоль многочисленных лавок, торгующих, казалось, любыми товарами, которые вообще существуют в мире. Сделал несколько покупок. Внезапно развитая фронтовая интуиция пилота буквально закричала об опасности. Такое же ощущение возникало, когда в небе на его хвост пытался сесть «Мессер»! Он с трудом сдержался, чтобы не начать лихорадочно оглядываться по сторонам. Вместо этого Воронов, делая вид, что внимательно разглядывает товары, постепенно «просканировал» окружающее пространство. Да, вот этот грузный восточный мужчина в поношенной одежде явно следует за ним! И вот этот, помоложе. А если присмотреться, то молодой вовсе и не восточный, хотя и пытается себя за такового выдать. Неопытный человек не заметил бы, но Андрей уже достаточно времени провел на Востоке.

Что же делать? Он решил постепенно смещаться в сторону выхода, где располагался советский военный пост. Продолжая делать вид, что ищет какой–то определенный товар, Воронов уверенно продвигался к цели. Но чувство опасности усиливалось. Тогда он незаметно, прикрываясь сумкой, извлек пистолет из кобуры, передернул затвор и вместе с рукой спрятал в той же сумке. Теперь преследуемый был готов открыть огонь в любую секунду. Это его и спасло.

Все началось, когда Андрей проходил мимо узкого прохода между двумя лавками. Везший на тележке гору пустых деревянных ящиков из под фруктов замызганный парнишка вдруг поскользнулся и будто бы случайно опрокинул содержимое тележки на советского офицера. Тому не осталось ничего другого, как отпрыгнуть в проход. Но, будучи наготове, сразу же развернулся обратно. И увидел, как оба преследователя тоже заскочили туда, причем в руке молодого уже сверкал нож. Два выстрела и Воронов, не теряя ни секунды, повернулся теперь в сумрак прохода. Вовремя! Оттуда к нему уже тянул руки с нехорошей улыбкой на толстых губах какой–то местный мужичок. Увидев пистолет, тот отпрянул, но Андрей схватил его за шиворот и приставив оружие к затылку, прошипел на ухо по–английски: «Веди к выходу, если жить хочешь!» Неизвестно, понимал ли мужичок на этом языке, но жить хотел точно. Поэтому быстро повел настороженно озиравшегося Воронова по узким запутанным проходам и за минуту вывел прямо к советскому посту.

Через двадцать минут он был уже в посольстве. Контрразведчики быстренько выпотрошили приведенного им «языка» и буквально за пару часов повязали остальных членов группы. Это действительно оказались несколько сотрудников абвера со своими местными агентами — группа, дублировавшая уже задержанную ранее. Не найдя никаких выходов на конференцию, те от отчаяния решили убить одного из советских офицеров, имевших доступ в посольство и воспользоваться его пропуском. Но не срослось.

Сталин тут же, на всякий случай, запретил Андрею до окончания конференции покидать советское посольство и вообще контактировать с иностранцами. Но не тут–то было! Оказалось, что какой–то шустрый английский корреспондент случайно оказался у советского поста в тот момент, когда туда вышел Воронов с пленником и пистолетом в руках. И не растерялся, а успел сделать шикарный кадр! В суматохе этого никто не заметил. Зато на следующий день, несмотря на ограничения, наложенные на работу средств массовой информации на время конференции, все британские газеты опубликовали сообщение о попытке покушения на руководителей стран–союзников, предотвращенной советским офицером. Статью, разумеется, сопровождала фотография. Пришлось Андрею надевать парадную форму со всеми наградами и идти «сдаваться» требующим немедленного интервью иностранным корреспондентам.

Глава 18.

Воронов всегда мечтал побывать в Венеции. В той жизни не срослось. А в этой — как ни странно, да! Правда, гораздо приятнее это было бы делать вместе с женой, любуясь прекрасными пейзажами северной Италии. Но увы — жена за тысячи километров отсюда, а он сам отнюдь не турист. А, прямо скажем — оккупант. Об этом ему со всей своей провинциальной непосредственностью заявила хозяйка домика, где его поселили. Правда, кормила она его при этом, можно сказать, на убой! Традиционной жирной итальянской пищей. Наверное, чтобы ненавистный оккупант побыстрее помер от ожирения. Весь штаб воздушной армии, заместителем командира которой и был Андрей, квартировал в небольшой деревеньке километрах в сорока севернее Венеции. Но сегодня он с полным на то основанием может возразить этой толстой зануде, что он с этого дня больше никакой не оккупант, а совсем даже союзник!

В этой «просвещенной Европе», оказывается, во всей деревне нет даже одного радиоприемника. Так что новости дойдут сюда еще не скоро. А они есть — сегодня Муссолини был убит во время военного переворота, устроенного группой генералов, не забывших славную традицию, начатую еще известным заговорщиком Брутом. Генералов, вообще–то, науськивала британская разведка, имевшая в Италии традиционно сильные позиции, но, так как ближайшие английские войска находились по ту сторону Средиземного моря, то пришедшей к власти военной хунте пришлось бежать на поклон к советскому руководству. Благо, что именно советские войска, при поддержке Югославской национально–освободительной армии, блокировали в Греции итальянскую группировку, не говоря уже о том, что армии Балканского фронта уже две недели, как вторглись в пределы собственно Италии и заняли район Венеции. В город, кстати, пару дней назад, организовали ознакомительную поездку для высших офицеров фронта. Так Воронов исполнил свою детскую мечту.

В общем, взявшие в Риме власть генералы с адмиралами сориентировались быстро и в тот же день объявили войну Германии и вишистской Франции. Но если они думали, что это чистая формальность, которая нужна лишь, чтобы сгладить слишком усердное участие некоторых из них в неприглядных делах прежнего режима, то сильно ошибались. Во–первых, в Рим немедленно вылетела советская военная администрация, с одним британским «свадебным» генералом в придачу. Это следовало из трехсторонних договоренностей, достигнутых в Тегеране, и Рим даже не спросили о согласии. Так что власть военной хунты сразу была взята союзниками под жесткий контроль. А во–вторых, обязали новое правительство выводимые из Греции итальянские части сразу же перебросить на французское направление, в помощь советским войскам бывшего Балканского, а с этого дня — уже Альпийского фронта. Особого толку от них, конечно, никто не ожидал, но для массовки — сойдет.

Да, война в Европе все скорее и скорее приближается к вполне предсказуемому концу. Хотя противник еще очень силен, но… Всего полгода назад Андрей приземлился на первом аэродроме, занятом нашими войсками за пределами территории СССР. За прошедшее с тех пор время многое изменилось! Немцы готовили весной мощный контрудар в Польше, но советские войска упредили их внезапным мартовским наступлением в Румынии. В течении трех недель Германия не только лишилась румынской нефти и одного из союзников, но и получила угрозу с фланга начавшемуся все же контрнаступлению. Поэтому немцам в Польше опять пришлось перейти к обороне. Они успели создать вдоль реки Висла мощную оборонительную линию и отвели войска за нее. Но в Москве приняли решение не штурмовать эту сильнейшую группировку в лоб, а обойти с юга. В результате чего, за следующие три месяца советские войска в ходе стремительных наступательных действий заняли Болгарию, часть Венгрии и Чехословакии и соединились с частями Югославской народно–освободительной армии, партизанившей до того на Балканах. Правда, буквально за неделю до этого знаменательного события с лидером югославских партизан, Йосипом Броз Тито случилась небольшая неприятность — он трагически погиб при нападении группы боснийских мусульман на его автомобиль. Воронов в такие совпадения не верил. Явно Сталину не понравилось поведение товарища Тито в прошлой реальности, и он решил не предоставлять тому таких шансов еще и в этой. Андрей не был уверен, что это правильное решение, но его никто не спрашивал.

Как бы то ни было, лишенные румынской нефти немцы испытывали острую нехватку топлива — заводы по производству синтетического работали еще далеко не на полную мощность — поэтому особо крупных наступательных операций проводить не могли. А мелкие парировались намного превосходящими количественно, да и качественно советскими войсками. Сейчас, к середине сорок третьего года разница с предыдущей реальностью проявилась особенно ярко — оставшаяся на месте промышленность, усиленная дополнительно построенной за это время, развила такой темп производства вооружений, что количество техники в Красной Армии, несмотря на ежедневные потери, превысило даже довоенное. При этом сама техника была нового поколения, доработанная с учетом боевого опыта. А отсутствие ужасных потерь личного состава в начальный период войны позволяло снабдить всю эту технику сравнительно подготовленными экипажами.

В связи с изменением обстановки в Ставке быстро подкорректировали планы. Теперь фронт, вместо планировавшегося продвижения в центральную Италию, должен был, при поддержке войск новоявленного союзника, вторгнуться в южную Францию и разгромить вишистские войска, создав таким образом угрозу Германии с другой стороны. Союзники все равно не в состоянии открыть второй фронт, так почему бы этого не сделать нам самим? Нет, через Альпийские перевалы, по примеру Суворова, генштаб лезть войскам фронта не приказывал. Предполагалось пройти вдоль полоски средиземноморского побережья. Местность там совсем не равнинная, но существующие дороги вполне проходимы для любой техники. Пропускная способность дорожной сети, правда, оставляла желать лучшего, так что придется хорошо прикрывать продвижение войск с воздуха. Для отвлечения внимания противника была одновременно организована высадка десанта на Ривьеру с помощью конфискованных в Генуе итальянских военных и торговых кораблей, а также присланных желавшими тоже хоть немного поучаствовать англичанами десантных судов с несколькими батальонами десанта.

Такого быстрого темпа наступления Андрей не припоминал. Еще вчера были возле Венеции, а сегодня воздушная армия уже начала по хозяйски осваиваться на аэродромах Лигурии, западнее Генуи, в четырехстах километрах от предыдущего места базирования. Ладно бы только авиация — для нее такие размашистые маневры не внове, но так и сухопутные войска не отставали! Воспользовались развитой шоссейной и железнодорожной сетью севера Италии. Бывший противник, в отличие от немцев, отступая, не озаботился разрушением дорог и мостов, а став внезапно союзником, начал наоборот, всемерно содействовать продвижению дружественных войск.

Пока авиадивизии воздушной армии размещались на новых аэродромах и налаживали быт, Воронов решил слетать на ознакомление с театром предстоящих военных действий. Надо же отвлечься от нудной штабной работы! Летел, понятное дело, не один — генерал–майоры над территорией противника в одиночку не летают, даже если сами хотят. Андрей и не хотел — это было бы глупо. Поэтому взял в сопровождение звено истребителей. Одна пара прикрывала непосредственно его, неотрывно вися сзади, а вторая патрулировала вокруг.

По известным ему данным разведки, в Берлине довольно быстро вышли из шока, вызванного гибелью дуче и внезапным выходом из войны основного союзника. Немецких войск в Италии практически не было, кроме нескольких авиационных частей, поэтому оказать непосредственное влияние на события там не могли. Но угрозу своему последнему, по сути, союзнику — режиму Виши, восприняли крайне серьезно и начали переброску ему в поддержку войск с севера Франции. Хотя, чтобы перекрыть приморские шоссе, у французов войск вполне хватало, но, видимо, руководство Рейха, наученное примером Италии, уже не было уверено в их желании сражаться. Так что предотвращение прорыва советских войск во Францию Вермахт взял на себя. Если его сухопутные подразделения еще большей частью в дороге, то авиационные уже наверняка прибыли и поэтому надо быть настороже.

После взлета набрав небольшую — для того, чтобы хорошо рассмотреть наземные объекты — высоту, широкой змейкой, километров по двадцать в каждом «вираже», направились в сторону французской границы. Слева до горизонта сверкало ласковое южное море, маня к себе. И не зря — ведь сейчас конец июня, самый разгар сезона на знаменитых средиземноморских курортах, расположенных как раз тут неподалеку. Справа зеленели своими прекрасными лесами и лугами предгорья Альп. Идиллия! Так и подмывало сбросить отделяющий его от сказки грубый плексиглас фонаря кабины и прыгнуть с парашютом в объятия этого чудесного уголка земли. Видимо, какой–то бог, случайно проходивший мимо, услышал невысказанное желание Андрея и, по доброте душевной, решил подсобить. Правда, немного странным способом.

- Слева–сверху..у, бл..ть! — донесся вдруг из шлемофона истошный выкрик одного из летчиков пары прикрытия.

В воздушном бою рассуждать иногда крайне вредно для здоровья. Поэтому подсознание Воронова, даже не пытаясь получить разрешение от его же сознания, бросило машину в крутой вираж. И лишь после этого передало последнему контроль над действиями пилота. Инстинкты не подвели и на этот раз. Буквально впритирку к крылу прошли трассы пушечных очередей, и тут же, сопровождаемое жутким шумом, слышимым даже сквозь грохот двигателя собственного самолета, мимо пронеслось стремительное зеленое чудище. Андрей от созерцания невиданного зрелища на секунду даже раскрыл рот. Чудище резво ушло в высоту, сопровождаемое двумя тянущимися за ним дымными хвостами. Причем непохоже, чтобы оно горело.

Наконец–то придавленный случившимся Воронов опознал чуть было не убившее его загадочное существо: новейший реактивный истребитель «Мессершмитт» Ме–262. Он даже не подозревал, что этот самолет уже покинул испытательный аэродром и принят на вооружение Люфтваффе. Видимо, в этой реальности немцы подсуетились и довели его до кондиции быстрее. В принципе, в этом не было ничего невозможного, вопрос, скорее, финансирования. Основные технические проблемы решены еще в прошлом году. Если здесь Вилли Мессершмитт получил достаточно ресурсов, то это чудо техники вполне может быть уже и в серии!

- Что это за …? — вышел из ступора кто–то из звена сопровождения.

- Так, не нервничать! — поспешил успокоить взбудораженных явлением невиданного дракона пилотов командир. — Это реактивный истребитель! Бояться его не надо, птичка быстрая, но неповоротливая. Главное — не щелкать клювом! Видишь, что заходит на тебя — уходи резким виражом, как я!

Самолеты звена, разомкнув дистанцию, чтобы не мешать друг другу маневрировать, пристально вглядывались в высоту. Но немецкий пилот не появлялся. Наверное, решил не испытывать более судьбу. А может, возникли технические проблемы — двигатель–то еще экзотический…

Как и предполагалось, противник яростно противодействовал советскому наступлению. Особенно досаждали удары с воздуха по продвигающимся по узкой приморской долине войсковым колоннам. Из–за вынужденной плотности движения любой прорвавшийся к ним вражеский самолет наносил огромные потери. Но быстро удалось так нарастить количество ближнего и дальнего истребительного прикрытия, что прорваться к нашим войскам стало практически невозможно. Бок о бок с советскими летчиками сражались французские, из воздушной бригады легиона «Свободная Франция» под командованием генерала Де Голля. А на земле свою родину шли освобождать три французские дивизии из состава того же легиона, вооруженные советским оружием. Сам генерал уже несколько месяцев как сменил свою резиденцию в Лондоне на новую в Москве. После того, как понял, что освобождать его родину будут отнюдь не британцы. Конечно, сначала ему пришлось прийти к взаимопониманию с советским руководством по поводу послевоенного устройства французского общества. Но, судя по быстрому достижению согласия, ничего сверхъестественного от него не потребовали.

Хотя, вроде бы, и удалось решить проблему авиационного прикрытия наступающих войск, но Воронова не оставляло ощущение, что серьезные проблемы еще будут. И оно подтвердилось в ближайшие же дни! Стали поступать сообщения о появлении у противника скоростных истребителей–бомбардировщиков, которые, просто не обращая внимания на наше прикрытие, прорываются к цели и наносят удары бомбами и ракетами. Их высокая скорость также сильно затрудняет работу наземного ПВО: зенитчики просто не успевают ловить их в прицел. Описания не оставляли сомнений: это работают «коллеги» недавнего знакомца — реактивного «Мессершмитта». Значит, не случайно они его тогда встретили! Вскоре на территории, занятой советскими войсками, действительно упали несколько Ме–262. Как удалось установить, наши доблестные ВВС и ПВО к этому не имели ни малейшего отношения — все самолеты упали из–за отказов не доведенных еще до приемлемого уровня надежности двигателей ЮМО–004. Что подтвердил и один, спасшийся на парашюте летчик.

Но, тем не менее, «Мессершмитты» продолжали летать и проблему надо было решать. Андрей вылетел пару раз, но ему не везло — двести шестьдесят вторые прилетали в другое время. Тогда он попытался составить инструкцию по ловле реактивных гостей, но в ней имелось пока слишком много белых пятен — параметры следовало уточнить опытным путем. Пока никому завалить «зверя» еще не удалось. Воронов продолжал ежедневно вылетать на «охоту». Наконец, через несколько дней ему повезло. Его самолет находился на высоте около пяти километров, когда спереди–снизу летчик отчетливо разглядел серую полосу, стремительно приближающуюся к позициям наших войск. Вот и долгожданный «Мессер»!

Фашист шел на высоте около километра. Насколько Андрей знал, наземные цели тот атакует на скорости около восьмисот километров в час. Много! Его По–7Ф столько может не выдержать, даже если разгонится до такого сумасшедшего для поршневого самолета значения. Конечно, лучше перехватывать реактивного монстра после атаки — тот пойдет вверх, теряя скорость, и тогда… Но ведь важнее не допустить самой атаки! Эх, была не была! Рассчитав момент, Воронов переворотом ушел в пикирование. Немца при этом он потерял из виду, но отсчитывал его траекторию в голове. Будем надеяться, что, полагаясь на свою гигантскую скорость, тот идет по прямой. «Семерка» неслась в отвесном пике, стремительно набирая скорость и еще стремительнее теряя высоту. Шестьсот пятьдесят, шестьсот семьдесят, семьсот. Пора! Иначе продолжающий набор скорости самолет просто развалится на части под напором набегающего потока воздуха. Андрей потянул ручку направления на себя. Та сопротивлялась, не желая слушаться пилота. Слишком уж сильно давила на руль высоты масса проносящегося мимо воздушного потока. Летчик вцепился в упрямую ручку обеими руками. Нос самолета начал медленно подниматься. А скорость продолжает расти! Уже семьсот сорок! Что произойдет быстрее — самолет примет горизонтальное положение, прекратив разгон, или разрушится от скоростного напора? Семьсот семьдесят! Машина нехорошо вибрирует, жутко поскрипывая какими–то элементами конструкции. Но линия горизонта уже уходит под капот. Где же фашист? По расчету, тот должен был оказаться перед выходящей из пике «семеркой». Однако передняя полусфера пуста! Неужели он ошибся и выскочил впереди «Мессершмитта»? Тогда Андрей у того в прицеле! На новейший реактивный истребитель немцы явно неопытного лоха не посадят, поэтому… Отогнав вдруг заполонившую голову очень реалистичную, благодаря буйной фантазии, картинку своего прошиваемого тридцатимиллиметровыми вражескими снарядами истребителя, он дал небольшой крен, осматриваясь по сторонам.

Ну, слава богу! Противник обнаружился слева и чуть ниже. Видимо, уже начал заход на свою наземную цель, поэтому они слегка и разминулись. «Двести шестьдесят второй» двигался чуть быстрее самолета Воронова, поэтому для попытки атаки оставались считанные секунды. Иначе вражина уйдет слишком далеко, а у «семерки» больше разгонного потенциала не оставалось. Андрей чуть добавил крена и дал левую педаль. Самолет нехотя пошел влево–вниз. Несмотря на грохочущий на максимальных оборотах двигатель, скорость падала — тяги винта для преодоления огромного сопротивления воздуха сильно не хватало. Только что было семьсот восемьдесят, а теперь уже семьсот сорок. Но если расчет на этот раз верный, то, несмотря на падение скорости, траектории обоих самолетов должны встретиться в одной точке.

Истребитель неумолимо к этой самой точке и приближался. Воронов, ощущая, как бешено стучит от огромного нервного и физического напряжения сердце, откинул колпачок предохранителя и положил большой палец на гашетку. Будет только единственный шанс и его нужно использовать. Слева, увеличиваясь и быстро смещаясь в сторону прицела, появился «Мессершмитт». Разница в скорости между ними приближалась уже, пожалуй, к сотне километров в час. Когда противник начал «въезжать» в прицел, до него было около ста пятидесяти метров. Много! С такой дистанции и при одинаковой–то скорости попасть трудно. Но выбора не было. Выгадав нужное упреждение, Андрей нажал на гашетку. Три трассы устремились к стремительно удаляющемуся самолету противника. Первую секунду было неясно, попал ли Воронов, потом вся машина противника как–то одновременно окуталась облаком белесого дыма и тут же взорвалась.

На земле его долго поздравляли с первой победой над реактивным самолетом фашистов. Андрей подробно описал свои действия в инструкции, и уже через два дня один из летчиков воздушной армии сумел повторить атаку примерно в такой же ситуации, сбив еще один «Мессершмитт». А на следующий день — погиб молодой пилот, не сумевший рассчитать момент вывода машины из пикирования. После чего пришлось запретить охоту на «двести шестьдесят вторых» всем летчикам–истребителям, у которых имеется менее сотни боевых вылетов. Да и немцы стали осторожнее, узнав на практике, что их новейшие реактивные истребители отнюдь не неуязвимы, и перестали по–глупому подставляться.

Поэтому, отправляясь в Москву на очередную плановую конференцию ведущих пилотов ВВС, от доклада на которой отвертеться, несмотря на пребывание на другом конце континента не удалось, Воронов, глядя из иллюминатора транспортника на прекрасные южно–европейские пейзажи, мучительно размышлял над тактикой противодействия новой угрозе. Как ни крути, получалось, что если немецкие пилоты захотят уклониться от боя, то сделают это легко. А они не дураки лезть в маневренную схватку с заведомо более вертким противником!

Внезапно ему пришла в голову мысль проверить, как обстоят дела с нашими реактивными разработками. Хотя в последние полгода он почти не бывал в Москве, тем не менее знал, что конструкторское бюро Люльки еще в конце сорок второго провело успешные стендовые испытания первого полноценного турбореактивного двигателя с осевым компрессором, готового к установке в самолет. И конструкторские бюро Поликарпова и Яковлева еще осенью получили задания на разработку истребителей с этим движком, несмотря на его малый ресурс. Ресурс–то потихоньку увеличат, зато к тому времени можно отработать и всю остальную конструкцию реактивного самолета. Интересно, как продвигаются дела в этом направлении?

Быстренько закончив дела на конференции, он зашел в гости к Рычагову. Поговорив о фронтовых делах, рассказав о встречах с реактивным «Мессершмиттом» Андрей поинтересовался прогрессом в наших разработках. Главком охотно поделился новостями. Выяснилось, что Поликарпов задумал совершенно новую конструкцию, предельно оптимизированную под возникающие при использовании турбореактивного двигателя возможности. По описанию Рычагова выходило что–то среднее между имевшимися в прежней реальности машинами Миг–9 и Миг–15. Два двигателя, стреловидное крыло, мощное вооружение… Это будет настоящий зверь! Но сложность и новизна конструкции привели к тому, что пока КБ Поликарпова дальше макета не продвинулось.

Другое дело Яковлев. Он не стал гнаться за новизной, а просто взял и установил новый двигатель на свой Як–3. С минимальными переделками конструкции. В результате на испытательном аэродроме НИИ ВВС уже активно летало восемь таких машин. И хорошо летало! Один, правда, разбился из–за отказа двигателя, но летчик успел покинуть машину. Воронов, конечно, загорелся опробовать лично…

Уже следующим утром он был на месте, снабженный всеми необходимыми разрешениями. Получил подробный инструктаж от летчика–испытателя. Управление оказалось крайне легким, и если и отличалось от такового у своего поршневого «папы», то лишь в сторону упрощения. Ресурс двигателя, конечно, не радовал — десять часов. Много не налетаешь. Но двигателей было выпущено в достатке, так что испытательные полеты следовали один за другим.

Андрей легко поднял машину в воздух. Выполнил базовые маневры. Самолет слушался прекрасно, даже лучше, чем поршневой аналог. Да, устаревшая, хоть и усиленная конструкция с прямым крылом более тонкого профиля не позволяла разгоняться выше восьмисот двадцати километров в час, но на данный момент этого было достаточно. На опытном истребителе уже стояло вооружение — две двадцатитрехмиллиметровые пушки.

После посадки Воронов поделился впечатлениями с волнением ожидавшим его на земле конструктором:

- А как вы считаете — можно ли уже провести фронтовые испытания вашей машины? — неожиданно спросил еще взбудораженный непривычным полетом пилот.

- Считаю — можно! — с некоторой заминкой ответил Яковлев. Оно и понятно — с одной стороны — самые лучшие испытания, которые только можно пожелать боевому самолету. С другой — новая конструкция может таить в себе неизвестные еще дефекты, смертельно опасные в бою. Да и надежность двигателей Люльки, несмотря на все старания, была еще далека от требований к серийной машине.

Утряска вопроса во всех причастных к делу бюрократических инстанциях занял дня три. Никто не хотел брать на себя такую ответственность, даже Рычагова не удалось полностью убедить. Пришлось обратиться напрямую к Сталину, благо и Андрей, и Яковлев имели прямые выходы на Вождя. Тот позвонил Рычагову и бюрократическое колесо, наконец, завертелось.

Основным препятствием был вопрос перегонки самолета на такое расстояние. С имеющимся ресурсом о самостоятельном перелете можно было забыть сразу. Разбирать и перевозить по частям? Долго и сложно. Воронов предложил более приемлемый вариант — буксировку за бомбардировщиком на тросе, как планера, без включения собственного двигателя. На том и порешили. Як–11, как назвали новую машину, прицепили к Ту–2. Андрей сел в кабину Яка. Их сопровождал Ли–2 с запчастями и специалистами.

В южную Францию добирались относительно долго, но без приключений. Фронт к этому времени уже сдвинулся почти до Марселя, и в распоряжении наших войск имелось несколько захваченных аэродромов с достаточно длинной полосой. На одном из них и разместили все хозяйство. Первый полет пришлось прервать почти сразу после взлета — отказал движок. Слава богу, успел развернуться и сесть. Двигатель быстро заменили на запасной. Этот отправили в Москву — пусть Люлька разбирается. Еще пришлось поменять покрышки колес — высокая посадочная скорость буквально «съедала» резину. Срочно нужна более устойчивая…

И вот, наконец, он в фронтовом небе! Конечно, ему в сопровождение выделили целую эскадрилью, но та безнадежно отстала. Андрей не обращал внимания на сердитое бормотание ее командира в эфире, полностью захваченный новыми ощущениями. Превосходный обзор из кабины, непривычно большая скорость и скороподъемность… Мелкие недостатки, вроде сильного кабрирования при резкой даче газа, впечатления не портили. Будет жаль, если он не встретит в небе достойного противника!

Но боги смилостивились и на горизонте появилось две точки, сопровождаемые дымным следом. Гм, даже несколько больше, чем хотелось, но где наша не пропадала? Воронов пошел на сближение. Вражеские летчики, видимо, не поняли, что имеют дело с равным противником, поэтому просто прибавили скорость, как делали обычно, если хотели избежать боя. Одинокий истребитель противника их не интересовал, наверное, имелись цели поважнее.

Поэтому Андрей спокойно, как на учениях, развернулся следом за самоуверенно проследовавшим мимо врагом, прибавил газу и легко догнал ничего не подозревающего противника. Очередь — и один из двух двигателей заднего «Мессершмитта», загоревшись, отвалился от крыла и полетел вниз. Через секунду за ним отправился и сам потерявший устойчивость истребитель.

Второй, будучи, видимо, опытным пилотом, сразу сообразил, в чем дело и начал маневрировать. Но «двести шестьдесят второй» особой маневренностью не отличался, и оторваться от легкого верткого Яка не смог. Тогда фашистский пилот решил рискнуть — ушел переворотом в отвесное пикирование, резко набирая скорость. Воронов с трудом удержался, чтобы в азарте боя не последовать за ним — конструкция Яка была рассчитана на гораздо меньшую допустимую скорость. Поэтому он, дав сильный крен, следил за противником с высоты. Тот, набрав скорость, начал выходить из пикирования, но вдруг уже почти выровнявшийся самолет клюнул носом и устремился к земле. Через пять–шесть секунд все было кончено: только столб черного дыма в месте падения напоминал о «Мессершмитте». Андрей усмехнулся — о затягивании на околозвуковой скорости в пикирование немцам еще явно было известно недостаточно.

Довольный, он привел машину на аэродром. Вот и первая победа новой, перспективной машины. Начало положено!

Глава 19.

Не помогло Рейху ни новейшее оружие, ни яростное сопротивление, ни мобилизация всех, способных носить оружие. После освобождения Франции Германия оказалась зажата с обеих сторон. Ни сырья, ни людских ресурсов больше из оккупированной Европы не поступало. Теперь с запада немцам угрожал почти такой же мощный фронт, как и с Востока. Помимо советских армий там сражались и войска новой Франции под руководством Де Голля, и двадцать итальянских дивизий, и, даже, две английские и три американские, высадившиеся таки в Нормандии, когда воздушная армия под командованием старых друзей — генерал–лейтенанта Савицкого и его заместителя, генерал–майора Воронова уже действовала с аэродрома Ле Бурже под Парижем. Конечно, такое количество союзных войск намного отличалось от того, которое те высадили в реальности Андрея, но тут важен сам факт, хоть и их участие в боевых действиях носило практически формальный характер.

Ввиду угрозы с запада Германия вынуждена была начать переброску значительного количества войск с Восточного фронта для ее парирования, ослабив этим оборону там. Поэтому на Висле началась готовившаяся более полугода мощнейшая наступательная операция. Дополнительные удары наносились через Чехословакию и Австрию. Яростно сопротивлявшиеся фашистские войска вынуждены были отступать, а те, кто не успевал — попадали в окружение. В результате тяжелых многомесячных боев, к концу ноября сорок третьего года от Рейха остался лишь небольшой кусочек вокруг Берлина. Который, тем не менее, фашистские недобитки собирались оборонять до конца. Для чего весь город с пригородами был превращен в один сверхмощный укрепрайон. Вообще, о происходившем в столице Рейха в последние месяцы достоверной информации почти не было. Ходили слухи о нескольких попытках покушения на фюрера, но неудачных. Видимо, кому суждено отравиться, не будет застрелен.

Как бы то ни было, советским войскам осталось сыграть заключительный аккорд в этой надоевшей всем мелодии, и откладывать последний штурм никто не собирался. Правда, и особой спешки не наблюдалось — здесь союзники опередить никак не могли, поэтому операция готовилась основательнейшим образом. Вначале почти месяц действовала почти только одна авиация. Прежде всего была практически поставлена точка на существовании Люфтваффе. Все известные аэродромы вокруг Берлина уничтожены, самолеты сожжены на стоянках, а самые настырные — сбиты в воздухе. Правда, ходили упорные слухи о секретном подземном аэродроме, где собрались самые лучшие асы покойного Люфтваффе, чтобы нанести последний сокрушительный удар. Либо, в другом варианте — прикрыть бегство руководителей Рейха, что больше походило на правду. Якобы, наша диверсионная группа видела вылетающие прямо из–под земли вражеские реактивные самолеты. Воронов не сильно доверял этим слухам, но у этих изобретательных немцев все может быть…

Внизу, в четырех километрах под крылом истребителя, чернели развалины берлинских кварталов. Здесь не было массовых бомбардировок немецких городов стратегической авиацией союзников, поэтому и сами города, и их население пострадали намного меньше. Однако Берлин был исключением из этого правила. Серьезным исключением. Превращенный нацистским режимом в последнюю крепость Рейха, он и получил соответствующее отношение к себе. Месяц авиационной и артиллерийской подготовки к штурму оставил на месте города лишь груду развалин. А что делать, если практически каждое здание было превращено в укрепленную огневую точку?

Вчера, десятого декабря, начался одновременный наземный штурм пригородов германской столицы. Офицеры союзников, прикомандированные к нашим штабам, даже начали делать ставки: успеют русские до Рождества снять с Гитлера скальп или нет? Причем все почему–то были твердо уверены, что живым тот в плен точно не попадет. Андрей этим тотализатором не интересовался. Хотя в последние дни стало скучновато. Самолеты противника исчезли из берлинского неба и делать летчикам–истребителям было решительно нечего. Даже на штурмовки их не посылали, так как вокруг Берлина было сосредоточено такое количество штурмовых и бомбардировочных полков, что те сами конкурировали друг с другом за получение боевого задания. Нет, истребители тоже летали — формально положено патрулировать воздушное пространство, но эти вылеты больше напоминали прогулки. Разве что, изредка, какая–нибудь чудом уцелевшая немецкая зенитка обстреляет, напоминая, что война еще не закончилась.

Последнего «Мессера» Воронов сбил две недели назад. С тех пор он больше противника в небе не видел. Поэтому к чувству радости от такого близкого уже конца войны примешивалось еще и небольшое разочарование. «Соседи» , вот, работают в поте лица, а он — уже, по сути, турист. Да и давешний «Мессер» стал сорок девятой по счету подтвержденной личной победой Андрея. Одного, блин, до круглого числа не хватило! Он, в который раз, без особой надежды осмотрел воздушное пространство над почти поверженной нацистской твердыней. Но в нем, как и следовало ожидать, ничего не обнаружилось, кроме сотен чадящих и загрязняющих вонючей гарью весь воздух на километры вверх развалин. Только где–то в самом низу копошились стайки наших штурмовиков, поливающих огнем очаги сопротивления.

Тогда страдающий от бессмысленности своего существования пилот решил тоже снизиться до бреющего. Там хоть как–то веселее. При удаче можно пальнуть из пушек по группе отбегающих на новую позицию немцев. Все равно конкретного задания у него не имелось, патрульное звено летало само по себе, а Воронов с ведомым вылетел просто на «свободную охоту». Он повел свою проверенную десятками боев «семерку» вниз. Реактивный Як–11 давно отправился обратно в Москву, после того, как ресурс взятых с собой сменных двигателей закончился. Впрочем, после первых восторгов и побед Андрей и сам опасался вступать в бой на этом сильно не доведенном еще до ума самолете, особенно после того, как в одном из полетов у него загорелся двигатель. К счастью, удалось его потушить и спланировать обратно на аэродром. Так что заканчивал войну опять на «старом» верном По–7Ф.

Как оказалось, слишком низко лететь невозможно — дым от пожаров стелился у земли почти непроницаемой пеленой, сквозь которую даже очертания домов с трудом различались. С высоты этого не было заметно. Поднялся повыше, на пару сот метров. Прямо по курсу вдруг обозначилось здание Рейхстага. Еще с фашистским орлом на фронтоне, но уже довольно сильно разрушенное бомбежками. Не удержался, снизился и дал неприцельную очередь по нацистскому логову. Бессмысленно, зато как приятно!

Развернулся и нашел здание Рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе. Ровно три года назад он гостил в нем в составе советской делегации. Еще тогда сказал ехавшему с ним в одном купе Василевскому, что они сюда еще вернутся, но встречать их будут отнюдь не цветами. Что же, и они тоже прибыли не в дипломатических костюмах… Василевский, вон, под конец войны выпросился у Сталина на фронт и, покинув теплое место начальника генштаба, командует сейчас штурмом Берлина. Ну а Андрей… Здание Рейхсканцелярии тоже не осталось без отметины от снарядов Воронова, что вызвало усмешку ведомого, ехидно поинтересовавшегося: на каких еще исторических достопримечательностях собирается оставить свою подпись командир и не лучше ли было согласовать туристический маршрут перед вылетом?

Андрей не ответил, потому что, выполняя пологий вираж над городом, вдруг стал свидетелем невиданного зрелища: из чего–то похожего на железнодорожный туннель (из него выходили хорошо различимые полоски рельс) вылетел сноп огня и резво попер вверх. Моргнув от неожиданности, Воронов различил, что сноп огня существует не сам по себе, а вырывается из конца темного кургузого предмета. Ракета? Еще пару секунд у летчика заняло опознать этот предмет, а, вернее — догадаться, видно было плохо. Перед ним был ракетный перехватчик «Мессершмитт» Ме–163, еще одно творение старины Вилли! Так вот откуда слухи о подземном аэродроме! Теперь все понятно. Особенностью конструкции Ме–163 была необычная схема взлета–посадки: взлетал он не на своем шасси, которое заменяла ему выдвигаемая посадочная лыжа, а с помощью специальной сбрасываемой тележки. Вот ее то хитрые немцы и поставили, видимо, на рельсовое шасси, превратив участок туннеля в аэродром. Сесть туда, правда, невозможно, но скорее всего, это и не требовалось. Ракетный самолетик, выработав топливо, превращался в планер и мог приземлиться своей прочной лыжей на любой ровный участок земли. Вопрос только — для чего это понадобилось немцам? Неожиданно кого–либо сбить? Вряд ли. Или так решил слинять кто–то из нацистских бонз? А что — красивый план. Никто не догонит, а топлива хватит, чтобы улететь на полторы сотни километров. А если потом с набранной высоты пропланировать — то и на две с половиной. То есть — надежно вырваться из кольца окружения. На это есть шансы: декабрьский день короток, уже вечереет, через двадцать минут будет совсем темно. Как раз тогда пилот «Мессершмитта» может выпрыгнуть с парашютом в двухстах пятидесяти километрах отсюда. И ищи его свищи! А ведь многие деятели из фашистского руководства владеют пилотированием самолета !

Последняя мысль вывела его из несвоевременных раздумий. Потом будем анализировать! Сейчас надо использовать представившийся шанс обломать хитроумного фашиста и, заодно, округлить счет. Немец все рассчитал правильно, кроме одного: даже ракетный самолет не набирает максимальную скорость мгновенно. Да, он быстро разгоняется, но у Андрея в момент старта противника уже было преимущество в четыреста километров в час и пятьсот метров высоты. Этот запас делает немца уязвимым еще секунд двадцать. Выражаясь сухим языком докладов (Ох уж эти конференции, из за них Воронов уже и в разговорах начал изъясняться академическим языком. Не то, чтобы это всегда было плохо, но часто вызывало удивленные взгляды собеседников.), пока совокупная энергия истребителя Андрея превышает таковую у противника, задача перехвата на данной дистанции имеет теоретическое решение. И он был полон решимости перевести его в практическое.

На самом деле, все заняло меньше десяти секунд. Добавив газу, Воронов довернул в предполагаемую точку, где вражеский самолет должен оказаться к моменту их встречи. Огромный опыт не подвел — «Мессершмитт» в расчетный момент оказался в перекрестии прицела. Андрей от души, не скупясь, как обычно, выпустил в того длиннющую очередь. Палец еще не успел отпустить гашетку, как немец взорвался, оставив вместо себя ярчайшую вспышку. Полторы тонны ракетного топлива — страшная вещь! Истребитель тряхнуло так, что летчик чуть не выпустил управление из рук. Был бы на полсотни метров ближе — погиб бы вместе с неизвестным пилотом «сто шестьдесят третьего». Спасла интуиция, не позволившая слишком приблизиться к противнику. Который, кстати, так, видимо, и останется неизвестным — опознать тело после такого взрыва вряд ли возможно. Да и осталось ли вообще, это тело?

После посадки Андрей подрулил к своему обычному месту на стоянке. Ориентиром служил захваченный при неожиданном штурме аэродрома немецкий реактивный двухмоторный бомбардировщик «Арадо» Ар–234. Гитлеровцы, ошеломленные стремительным прорывом «тридцатьчетверок», не успели уничтожить уникальную опытную машину, а у танкистов хватило ума не раздавить на радостях ценный трофей бронированной тушей, что иногда, при «отходняке» после горячки боя с ними случалось. Поэтому после перелета на этот аэродром, первое, что сделал Воронов — связался с Управлением ВВС в Москве и потребовал срочно выслать трофейную команду для перевозки объекта в НИИ ВВС. Хотя его так и подмывало лично опробовать в воздухе совершенно исправный «Арадо», тем более, что вся команда техников, обслуживавшая машину, попала в плен вместе с ней, но слишком уж ценный самолет…

Еще вылезая из кабины, Андрей заметил толпящихся возле трофейной машины солдат, которым отдавал распоряжения полноватый офицер. «Ага, вот и «трофейщики» прибыли!» — догадался он и решительно двинулся к последним. Хрен его знает, кого там набирают в эти трофейные команды, может понимающих людей, а может и нет. Воронов в последние пару месяцев встречал всяких. Поломают там еще чего–нибудь…

Приближаясь к месту действия, он еще издалека расслышал визжащий, чуть хриплый на морозе, голос стоящего к нему спиной толстого офицера, распекающего одного из своих подчиненных. Тот, видимо инженер, пытался доказать, что достаточно лишь отстыковать крылья от фюзеляжа и в таком виде упаковать. Иначе можно невзначай повредить что–либо. Офицер же орал в ответ, что у него нет под рукой таких больших контейнеров, значит, их надо где–то доставать. Это время, а начальство приказало доставить объект в кратчайшие сроки. Андрей решил вмешаться:

- Что здесь происходит? — строго осведомился он, подходя.

- А вам какое, — начал было офицер своим визжащим голосом, поворачиваясь к новой помехе, но вдруг осекся.

- Андрей! — воскликнул он, хлопая глазами, но тут его взгляд упал на погоны собеседника и он тут же поправился: — Простите, товарищ генерал–майор!

- Федоткин! Глазам своим не верю! — Воронов оказался удивлен не меньше своего бывшего командира. — Смотри–ка, полковником стал! Это где же?

- Дык, с летной работы меня списали по состоянию здоровья, товарищ генерал–майор… Вот, в трофейной службе Главного Управления ВВС пристроили. Важная работа, нужная.

- Да, это твое! В точку! Вон, раздобрел как! — усмехнулся Андрей, кивая на выпирающий животик полковника и, резко меняя тон, добавил: — Приказываю: при разборке трофейного самолета ограничиться отсоединением крыльев! Ясно?

- Так точно! — слушавший с изумлением их беседу инженер убежал выполнять, а Воронов придвинулся ближе к выпучившему глаза Федоткину и, понизив голос, прошипел:

- Только попробуй не довезти мне эту машину в целости и сохранности! Сам будешь ее ремонтировать! Каждый потерянный винтик лично на станке вытачивать! И плевать мне на твои сроки!

В штабе его ждал Савицкий:

- Ну, поздравляю с пятидесятым! Уже подтвердили с земли. А соседи оперативненько «положили» в выход этого туннеля пару пятисоткилограммовых, чтобы больше никто оттуда не выпорхнул невзначай.

- Зря! — расстроился Воронов. — Там же разнесло, наверное, все и всех. Теперь мы точно не узнаем, кто это был!

Командующий воздушной армией только пожал плечами:

- Тебе не угодишь! Ну ладно, зато вон хорошие новости из Испании. На, почитай! — протянул он несколько скрепленных листов.

Новости действительно были хорошие. После недолгих, но трудных переговоров с генералом Франко, протекавших на фоне демонстративно концентрирующихся возле франко–испанской границы двух советских ударных армий, последний, вместе с несколькими сотнями ближайших приспешников, погрузился на пароход и отбыл в одну из стран Латинской Америки. Передав власть временному правительству в обмен на гарантию отказа от судебного преследования. Судя по секретной сводке, советские войска уже маршировали, не встречая сопротивления, по древним кастильским дорогам, а срочно вылетевшее в Мадрид временное правительство пока состояло лишь из маршала Конева и еще пары советских генералов. Видимо, Франко сломался так быстро, что в Москве даже не успели выбрать подходящие кандидатуры из числа многочисленных испанских эмигрантов, обретающихся в советской столице со времен окончания местной Гражданской войны.

«Интересно, как товарищ Сталин будет объяснять этот финт союзникам?» — размышлял про себя Андрей. Действительно, на тегеранской встрече речь об Испании не шла. То есть, согласно договоренностям, в отличие от всех остальных освобождаемых европейских стран, где власть сначала должна была быть передана совместной военной администрации союзников, а затем — избранному правительству, здесь Сталин мог делать все, что хотел. И, судя по всему, так и собирался поступать.

А время шло вперед. Почти ежедневно Воронов поднимался в берлинское небо, но безрезультатно. Видимо, придется остановиться на цифре пятьдесят. Ну и ладно, лишь бы поскорее кончилось. С воздуха было хорошо заметно, как с каждым днем кольцо дыма, выдававшее передовые порядки наших войск, штурмующих последнюю нацистскую цитадель, сокращалось в размере. Двадцатое декабря выдалось ясным морозным днем. Около полудня Андрей, в сопровождении только ведомого — сильное прикрытие сейчас было ни к чему, вылетел на очередную «прогулку», как он называл все последние полеты. Дыма над Берлином стало явно меньше, чем в предыдущие дни. Признак ослабевшего сопротивления противника? Возможно, кольцо окружения уже сжалось до размеров нескольких кварталов вокруг административного центра. Ну и осталось еще несколько отдельных очагов сопротивления в других районах германской столицы.

Вот и Рейхстаг. Еще стоит, как ни странно. А что это там над куполом? Он снизился до бреющего и отчетливо разглядел красный флаг, поднятый над главным зданием Рейха.

- Ты видел? — возбужденно заорал Андрей в микрофон.

- Видел! — так же, захлебываясь от восторга, ответил ему ведомый.

Вернувшись на аэродром, он побежал в штаб и доложил об увиденном Савицкому. Тот взялся за трубку телефона. Долго не мог дозвониться до вышестоящих штабов, наконец, ему ответили. Генерал молча слушал доносившийся из трубки торопливый говор, потом медленно положил ее и повернулся к Воронову:

- Через час объявят прекращение огня! Немецкая делегация прибыла для переговоров о капитуляции. Сообщили, что Гитлер покончил с собой! — сообщил он каким–то неестественным голосом и вдруг, как ребенок, подпрыгнул чуть ли не до потолка и изо всех сил обнял Андрея, заорав: — Ты представляешь! Это же конец войне!

Празднование Победы плавно перетекло в празднование Нового Года. Впрочем, этот праздник был еще мало популярен, а тем более на фоне ТАКОГО события вообще отошел в тень. Ну а после, в начале января нового, тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда уже все запасы казенной водки и припрятанного трофейного шнапса подошли к концу, пришел приказ о перебазировании на Дальний Восток. Опытные командиры понимали, что, скорее всего, придется еще повоевать и там.

Поглощенный делами Воронов неожиданно получил указание сдать дела и вылететь в Москву. С сожалением попрощавшись с Савицким — когда еще придется встретиться — собрал вещи и отбыл. Как оказалось, чтобы вскоре вернуться в составе советской делегации на победную конференцию с руководством союзников. Вместо полностью разрушенного Берлина встречу решено было провести в Мюнхене — городе, где в тридцать восьмом Англия и Франция, по сути, развязали Гитлеру руки для войны. По мнению Сталина, это было символично. Англичане свое мнение держали при себе. На этот раз Вождь открыто назначил Андрея своим советником по авиации и, соответственно, тот почти все время переговоров находился рядом с ним.

На конференции союзники по антигитлеровской коалиции окончательно подтвердили новый статус Европы, как единого сообщества. Пока, под контролем союзной администрации, разрушенные войной страны должны были начать восстановление своей экономики, причем СССР разработал программу оказания способствующей этому помощи, предвосхитив подобные шаги союзников. Штатам, пока длилась война с Японией, не хватало ресурсов на оказание экономической помощи, а Британская Империя сама являлась банкротом. Так как через год в странах освобожденной Европы должны будут состояться парламентские выборы, советская помощь могла оказаться весомым фактором, повлияющим на их результаты. Тем более, что одновременно пройдут выборы в Общеевропейский парламент.

Еще на конференции договорились о подготовке процесса против нацистских преступников, а также о количестве репараций, которые будут наложены на побежденную Германию. Сильно потратившаяся на войну Англия, устами своего премьера Черчилля, требовала огромных сумм, после выплаты которых немцы наверняка вымерли бы от голода. Американские требования были скромней, а СССР настоял на том, чтобы ограничиться минимальными репарациями. Имея ввиду долгосрочную перспективу.

Наконец, третьим вопросом, обсуждавшимся в Мюнхене, стало предполагаемое вступление Советского Союза в войну с Японией. Сталин, не отказываясь от союзнических обязательств, предупредил Рузвельта, что переброска необходимого для решительных действий количества войск на Дальний Восток займет не менее полугода, особенно учитывая зимнее время. Это не сильно устраивало американцев, но выбора у них не было.

Через пару недель после возвращения в Москву Сталин вызвал Андрея в Кремль. Тот надеялся получить новое назначение в действующую армию, ведь война с Японией уже не за горами. Хотя, конечно, отдыхать дома, с семьей, в уже полностью приобретшей мирный вид столице тоже было неплохо. Однако, как оказалось, вызвали его не за этим.

- Как ты знаешь, в Мюнхене мы удержали союзников от подписания совместной декларации по Японии, с предъявлением ей конкретных требований по капитуляции, — начал Вождь. — Отделались объяснением, что пока не готовы составить наши требования к Японии. Но через два месяца будет новая встреча, и придется уже что–то подписывать. И обратной дороги уже не будет. Ты помнишь, мы с тобой обсуждали, что нам невыгодно вступать в эту войну? Так вот, мы тут на Политбюро решили, что необходимо попытаться уговорить японцев капитулировать на приемлемых для союзников условиях. Пока положение американцев на Тихом океане трудное, они не будут требовать слишком многого. Но когда мы вступим в войну… Проблема только — как уговорить японцев? После разрыва отношений мы даже не можем послать туда официальную делегацию…

Еще на Мюнхенской конференции СССР был вынужден объявить о выходе из Пакта о ненападении с Японией и разрыве дипотношений. Так что дипломатические возможности сужены до минимума. Воронов почесал в затылке:

- Как их уговоришь, товарищ Сталин? Это же самураи, блин! Таких не запугаешь! Хотя.., — ему в голову вдруг пришла интересная идея…

На аэродроме в Токио его встречал только какой–то японский майор, говоривший по–русски, в сопровождении легковушки довольно потрепанного вида. Хотя визит, конечно, сугубо неофициальный, но эти гонористые япошки не упустили и здесь случая продемонстрировать свое мнение о советских «предателях». Вообще, после разрыва отношений, удивительно, что удалось договориться о встрече советского представителя, коим и являлся Воронов, с премьер–министром Японии Хидэки Тодзио.

Долго ехали по мокрым от первых весенних дождей улицам пасмурного Токио, потом, вырвавшись, наконец, из объятий тесных кварталов, направились в загородную резиденцию правительства, где и должна была состояться встреча. По прибытии Андрея промурыжили в приемной еще почти час, впрочем, угостив небольшим ланчем или чем–то вроде этого. Наконец, провели в кабинет премьера.

Тот восседал за массивным письменным столом явно европейского типа, одетый в парадную генеральскую форму. Вся грудь Хидэки Тодзио была увешана разными цацками, так что Воронову даже нечего было и думать конкурировать со своим несчастным десятком наград. Зря Сталин настоял, чтобы он ехал сюда при полном параде! Лучше было одеть гражданский костюм. Хотя, быть может, слово военного будет значить больше…

- Присаживайтесь, господин генерал–майор! — на довольно корявом английском предложил Тодзио. — У меня мало времени, какое предложение советского правительства вы уполномочены передать?

- Господин премьер! Для вас, наверняка, не секрет, что СССР, согласно своим союзным обязательствам, должен объявить Японии войну. Я думаю, вы понимаете, что после этого стратегическое положение вашей страны станет безнадежным. Ресурсов у вас катастрофически не хватает, поэтому, не далее, чем через два–три года вы эту войну с треском проиграете. В связи с этим советское правительство предлагает Японии капитулировать, чтобы предотвратить миллионы ненужных жертв и полное разрушение вашей прекрасной страны. При этом мы постараемся обеспечить наиболее мягкие из возможных условий капитуляции.

Хидэки Тодзио молчал, насупив брови. Потом встал со стула и отрывисто произнес:

- Наш ответ — нет! Вы, видимо, забыли, что такое честь, если предлагаете нам сейчас капитуляцию! Еще не все потеряно! Мы будем сражаться до конца! Я верю в победу! Если это все, что вы имели мне сообщить, прошу покинуть мой кабинет! — он театральным жестом указал на дверь.

- Нет, не все, — спокойно продолжил Андрей, продолжая, в нарушение всяческих этикетов, сидеть. — Мы предполагали такой ответ. Ради этого не стоило лететь через полмира.

- А ради чего стоило? — поинтересовался премьер, присаживаясь обратно.

- Ради спасения японской нации, которой грозит смертельная опасность! — зловещим голосом заявил Воронов, наклоняясь к собеседнику и глядя прямо в его узкие черные глаза. — В СССР и США вышли на завершающий этап работы по созданию оружия на совершенно новом принципе действия — атомной бомбы. Наверняка ваши ученые тоже работают над чем–то подобным. Но они безнадежно отстали, а в наших странах бомба появится менее, чем через год. И, несомненно, немедленно будет применена. По крайней мере, американскими войсками точно. Нам в подробностях известны их планы ядерной бомбардировки ваших городов. Специальный бомбардировщик для этого, Б–29, пошел в серийное производство в прошлом году.

- Ну и что? — стараясь сохранять безразличный вид, произнес Тодзио, хотя было заметно, что о таком оружии ему уже слышать приходилось. — Всего лишь мощная бомба. Это печально, но нас не сломит!

- Это вас уничтожит! — с нажимом сказал Андрей. — Во–первых, вы сильно недооцениваете мощь этого оружия. Вот рассчитанная нашими специалистами на основании экспериментов карта последствий применения всего одной такой бомбы по Токио!

Он протянул премьеру расчерченную расходящимися из центра города разноцветными кругами карту японской столицы. Тот начал ее рассматривать, закусив губу. Воронов давал пояснения:

- В первом круге, радиусом два километра от эпицентра, не останется ни одного целого здания и ни одного живого человека. В следующем, до расстояния в четыре километра, устоят только самые прочные каменные здания. Большая часть находящихся в этом круге людей тоже погибнет на месте, немногие выжившие скончаются чуть позже от сильных ожогов. Далее, до радиуса в семь километров, загорятся все деревянные дома, которых в вашем городе большинство. Короче, до миллиона человек погибнут немедленно, и еще два–три — в следующие дни. Всего от одной бомбы!

Андрей не стал рассказывать, что такие последствия произойдут от подрыва как минимум тридцатикилотонного заряда, до которого пока далеко. Первые бомбы будут иметь мощность в десять–пятнадцать килотонн. Хидэки Тодзио сидел, впившись к карту взглядом, но пока еще сохранял самообладание.

- Вы, может быть, скажете: людей нарожаем новых, город отстроим? Тут–то и скрыто самое страшное из того, что я хотел вам рассказать. Наши ученые провели глубокое исследование долговременных последствий воздействия возникающего при взрыве радиационного излучения. Результаты неутешительны. При взрыве возникнет облако зараженных радиацией частиц, которое разнесется ветром на десятки километров от эпицентра. Частицы попадут в легкие миллионов людей и у этих несчастных никогда больше не будет нормального потомства! Вот, взгляните на результаты экспериментов наших ученых.

Премьер немного дрожащими руками взял протянутую Андреем пачку фотографий. Фотографии были подлинные, содержавшие изображения различных мутантов, полученные в изучавших влияние радиации на живой организм советских лабораториях. Эта тема являлась первой, работы по которой начались после инициации ядерного проекта, благодаря влиянию Воронова, отмечавшего в якобы доставляемых из–за рубежа разведматериалах особую опасность радиации. Конечно, для этой поездки были отобраны самые жуткие снимки.

Хидэки Тодзио долго молчал, потом поднял глаза и испытывающе посмотрел на собеседника. Андрей взгляд не отвел.

- Почему–то я уверен, господин генерал–майор, что ваши слова — правда, — хриплым голосом начал премьер, вставая. — Нам нужно обсудить ваши материалы. Вас сопроводят в гостиницу.

- Да, конечно. Я готов ждать, сколько нужно! — тоже встал Воронов. Уже на пути к двери его вдруг остановил вопрос хозяина кабинета:

- Скажите, господин Воронов, — тихо произнес Хидэки Тодзио. — Как вы считаете, союзники согласятся сохранить в Японии императорскую власть?

- Думаю, да. Также, как и территориальную целостность страны, и, возможно, небольшие вооруженные силы. Очищенные, однако, от военных преступников, как и правительство! — последнюю фразу Андрей произнес, глядя в глаза собеседнику, с намеком.

- Я это понимаю, — спокойно ответил тот.

Глава 20.

Из кабинета Главного, несмотря на плотно закрытую дверь, доносились душераздирающие крики. Кто–то опять прогневил Самого. Впрочем, это случалось ежедневно — характер у Королева был далеко не мягкий.

- Здравствуйте, Светлана Семеновна! — поздоровался Андрей с секретаршей, суровой, но грамотной теткой лет сорока пяти, обеспечивавшей Главному связь с окружающей действительностью. А то тот, без напоминания, мог и не заметить, что уже поздняя ночь и пора домой. — Кого это он так?

- Как кого, Андрей Григорьевич? Фона опять пропесочивает!

- А.., — Воронов только сейчас обратил внимание на тихо примостившегося в углу приемной здоровяка в штатском костюме — личного охранника Вернера фон Брауна, отрабатывавшего причитавшийся тому, как военному преступнику срок в качестве ведущего конструктора второй ступени в королевской фирме. Несмотря на прошедшие с окончания войны четыре года, немецкий инженер по–прежнему передвигался только под конвоем.

Андрей вспомнил, как впервые встретил фон Брауна. В ноябре сорок третьего, перед самым штурмом Берлина, его неожиданно, по приказу из Москвы, откомандировали в только что захваченный немецкий ракетный центр в Пенемюнде, присматривать за эвакуацией в Союз документации и оборудования. Воронов даже боялся пропустить из–за этого взятие Берлина, но, в конце–концов, успел вернуться. В Пенемюнде, под охраной спецчасти НКВД, и обнаружился главный немецкий ракетчик, вместе с почти всем своим конструкторским бюро. Андрей провел с ним беседу, напомнив об использовании труда заключенных на ракетном полигоне, и об обстреле ракетами мирных английских городов. Потом обрисовал открывающиеся в связи с этими фактами перед фон Брауном перспективы, большая часть которых оканчивалась петлей на шее по приговору международного трибунала либо длительным сроком заключения. После чего тот с радостью пошел на сотрудничество на предложенных советской стороной условиях и сразу же начал консультировать вывозящих оборудование специалистов.

Крики в кабинете, тем временем, не умолкали. Воронову надоело ждать:

- Пойду–ка, разниму их, — сообщил он секретарше и решительно открыл дверь. Оравший на собеседника Королев и, не менее резко отвечавший на ломаном русском фон Браун его появления не заметили, а попытку поздороваться — проигнорировали.

- Кажется, опять придется товарища Берию вызывать для разрешения накопившихся противоречий! — как бы сам с собой заговорил Андрей.

Имя заместителя Председателя Совета Министров произвело магическое действие — в кабинете немедленно наступила напряженная тишина. Оба спорщика, тяжело дыша, уставились на новое действующее лицо. Потом Вернер фон Браун бросил:

- Как хотите, Сергей Павлович, но я остаюсь при своем мнении! — и резко вышел за дверь. Гнев Главного теперь обратился на посетителя, который, кстати, являлся его заместителем по летным испытаниям, то есть — подчиненным:

- Явился, …? — прорычал еще не отошедший от предыдущего разговора хозяин кабинета. — Где тебя опять носило две недели?

- Вы же на Байконуре были, поэтому я сообщил Глушко, что меня срочно вызвали. Он что, вам не передал?

- Валя из цеха не вылазит. Все у него никак этот дурацкий клапан не срабатывает! — продолжал горячиться Королев.

- Я в Белграде был. В составе официальной делегации. Распоряжение Самого, отвертеться не получилось…

Упоминание руководителя государства несколько охладило пыл начальника:

- Заранее нельзя было предупредить? — уже без прежнего запала пробурчал тот. — Успешно, хоть? А то я даже новостей в последние дни не слушал.

- Сам узнал в последний момент. А так, да, удачно, — Андрей вкратце рассказал о поездке. В Белграде, вместо привычного Воронову Нью–Йорка, размещались центральные офисы созданной после окончания войны Организации Объединенных Наций. Так как у СССР тут было гораздо больше влияния, то в Москве сочли, что югославская столица подходит лучше. Да и сама Организация имела другое устройство. Ее структуру составляли две палаты: совещательная и исполнительная. В состав совещательной входили представители всех двухсот с лишком образованных после окончания войны и отмены колониальной системы государств (включая пятнадцать советских республик по отдельности). Они могли обсуждать любые вопросы, и, по результатам голосования, вносить их на рассмотрение исполнительной палаты. Которая состояла только из представителей десяти крупных государственных объединений. А именно: СССР, США, Европейского Союза, Китая, Восточно–Азиатского Блока, Британского Союза, Латиноамериканского Сообщества, Индии, Центрально–Азиатского Блока и Африканского Союза. А также стоявшей особняком Японии, с которой, с одной стороны, оккупированные ей ранее страны наотрез отказались объединяться, а с другой — таким подарком ей немного подсластили условия капитуляции. А Британский Союз, в отличие от эпохи расцвета Империи, включал в себя лишь, собственно Англию, Канаду, Австралию и Новую Зеландию. Такое устройство ООН позволяло решать вопросы, исходя действительно из глобальных интересов, а не в зависимости от того, кто из больших стран бросил больше «конфеток» маленьким. Или их правителям. Воронов мог гордиться (правда, только наедине с собой), что некоторая часть заслуг в проектировании новой, иерархической многополярной мировой структуры принадлежит и ему — Сталин часто обсуждал с пришельцем из будущего глобальные вопросы. Хотя эти беседы носили больше познавательный характер, но все таки некоторые высказанные Андреем идеи Вождь взял на вооружение. А по определенным вопросам консультировался вполне целенаправленно.

В этот раз, первое в новом, тысяча девятьсот сорок восьмом году, заседание совещательной палаты ООН было, по предложению СССР, посвящено запрету на все испытания ядерного оружия, кроме подземных, а также вообще безопасности ядерных исследований. Так как самое масштабное изучение отрицательных для биосферы последствий радиационного загрязнения проводилось пока только в Советском Союзе, то неудивительно, что он и забил тревогу первым. Теперь следовало заставить весь мир осознать пагубные последствия пренебрежения безопасностью в этой области. Сталин, вспомнив об успешной миссии Воронова в Японии, где тот смог убедить японское руководство в смертельной опасности применения по их стране ядерного оружия, решил вдруг присоединить того к официальной делегации. В отличие от выступавшего с докладом Курчатова, он должен был «работать» в кулуарах, убеждая деятелей из разных стран в личных беседах.

В этом, на самом деле, имелся немалый смысл. Во–первых, молодой, хорошо владеющий английским генерал–лейтенант, известный ас прошедшей войны, награжденный орденами и медалями десятка стран, был знаком определенным кругам бывших союзников по антигитлеровской коалиции еще со времен знаменитой Ближневосточной кампании сорок второго года. Во–вторых, он часто сопровождал Сталина как консультант на разные международные встречи и примелькался в последние годы в залах ООН. Ну а в третьих, детали его, вроде бы секретной миссии в Японию давно уже просочились в прессу и это тоже сильно прибавляло Андрею популярности. Хотя, в руках легких на язык, но, как обычно, малокомпетентных в исследуемом вопросе «мастеров пера» японская «история» и успела обрасти многочисленными нереалистическими подробностями, опровергать их было некому. Переговоры Воронов вел исключительно с японским премьером Хидэки Тодзио, которого давно уже повесили как военного преступника по приговору международного трибунала. А сам Андрей эту историю никогда не комментировал, лишь загадочно улыбался в ответ на многочисленные вопросы.

И ему действительно удалось привлечь внимание к проблеме многих влиятельных в мире политиков. Тем более что сейчас в его распоряжении имелась гораздо более широкая «доказательная база», основанная на многочисленных новых экспериментах, в том числе, и на реальных ядерных испытаниях, чего сильно не хватало тогда, в сорок четвертом… Первый взрыв Бомбы осуществили американцы в начале апреля сорок пятого. Доживавший последние дни Рузвельт, посомневавшись немного, решил громогласно объявить об этом на весь мир. Все равно война кончилась, а обладание новым страшным оружием автоматически добавляло Америке политический вес в мире. Которого, на фоне популярности вынесшего основную тяжесть войны с фашизмом СССР ей явно не хватало.

Наши ответили через три недели, приурочив свое испытание к первому мая. И, тем более не стали скрывать. Рузвельт, правда, не дожил до этого события всего пару дней, поэтому взрыв первой советской ядерной бомбы стал неприятным сюрпризом для нового американского президента. С тех пор Штаты пытались как можно скорее нарастить свой ядерный потенциал, рассчитывая на гораздо большую мощь своей промышленности. Хотя, благодаря другим факторам, определявшим мировую политику открытого противостояния по типу Холодной войны пока не было, все еще могло к этому скатиться. И правящие круги США предпочитали прийти к этой точке в лучшем положении, чем потенциальный противник. Пока СССР не имел средств доставки ядерного оружия на территорию Америки, это было реально. Правда, скоро их ждет еще один неприятный сюрприз…

Советский Союз не был заинтересован в гонке ядерных вооружений, поэтому, параллельно с разработкой межконтинентальных средств доставки, развернул серьезную кампанию за ограничение атомного оружия и жесткий контроль вообще над ядерными исследованиями. Январское обсуждение в ООН — только первая ласточка. Еще готовится к опубликованию глубоко проработанная теория «ядерной зимы». Правда, некоторые ее положения недостаточно обоснованы, но опровергнуть их без

серьезных многолетних исследований невозможно. Все это должно было подвести политические круги в США к осознанию бесперспективности ядерного противостояния.

- Короче говоря, американцы пока еще упираются рогом, но скоро их дожмут. В том числе, и нашими скромными делами! — улыбаясь, закончил он рассказ.

- Кстати, о наших скромных делах! — опять оживился внимательно слушавший Королев. — Прогулялся по европам? Теперь ноги в руки, и сегодня же вылетай на полигон! Через месяц первый запуск изделия, а мой заместитель по летным испытаниям пропадает черт знает где! Носитель еще даже не состыкован — неделя отставания от графика!

- Но я же передал дела заму! — попытался отбрехаться Андрей.

- А я его уволил! Вчера утром! — как ни в чем не бывало, заявил Главный. Потом посмотрел на вытянувшееся лицо Воронова и продолжил: — Да не переживай, после обеда принял обратно! Но он все равно не справляется!

Еще раз внимательно осмотрел не успевшего после самолета снять генеральский мундир Андрея с ног до головы и мягко добавил:

- Поди, дома еще не побывал, жену–детей обнять не успел? Ладно, иди домой, завтра полетишь…

Царившее внутри новенького монтажно–испытательного комплекса тепло и спокойствие резко контрастировало с бушующими снаружи холодными, почти ураганной силы ветрами. Все таки казахские степи зимой — не самое приятное на Земле место. Штатам хорошо — у них Флорида есть, а у нас лучшего места, чем Байконур и не найти. По крайней мере, пока надо сохранять высшую степень секретности ведущихся тут работ. А на стапелях красовалась, блестя длинным, выкрашенным в белое корпусом «пятерка» — последнее и самое важное изделие королевской «фирмы» за все время ее существования. Которое, наконец, позволит дотянуться до любой точки на территории потенциального противника, имея дальность полета в двенадцать тысяч километров. А ведь прошло всего семь с небольшим лет с основания НИИ–13…

Первая «настоящая» боевая ракета, разработанная новым институтом, впервые поднялась в воздух в ноябре сорок третьего, когда наши войска уже окружали Берлин. Изделие, которому присвоили индекс Р–1, по характеристикам примерно соответствовало немецкой ФАУ–2, только работало на кислородно–керосиновом топливе. Поначалу почти каждое второе испытание заканчивалось аварией, но примерно за год ракету довели до «кондиции», приобретя бесценный опыт. В это время в коллектив НИИ–13 и смежных с ним предприятий влилась значительная часть немецких специалистов из конструкторского бюро фон Брауна с ним самим во главе, а также из других германских авиационных фирм. В отличие от своего бывшего начальника, прибывшего под конвоем, остальные приехали добровольно, по договору. Благодаря такому подспорью дела пошли значительно быстрее. Уже к концу сорок четвертого полетела модифицированная с использованием трофейных технологий ракета с индексом Р–1М, отличавшаяся гораздо более высокой точностью и надежностью.

К этому времени Андрей, оставив службу в ВВС, уже работал в «фирме». Он участвовал в разработке и принятии к исполнению нового долгосрочного плана работ, который должен был дать комплексное решение всех стоящих перед НИИ задач в кратчайшие сроки. Двигательный отдел под руководством Валентина Глушко разработал первый в мире четырехкамерный двигатель с тягой около девяноста тонн и довольно высоким удельным импульсом. Несмотря на большое количество стендовых испытаний поначалу он работал не очень надежно. Тем не менее, уже в конце сорок шестого года его установили на следующее изделие «фирмы» — «тройку». Ракета Р–3 являлась как самостоятельной системой оружия, так и первым элементом модульной конструкции межконтинентальной «пятерки». «Тройка» имела дальность полета в три тысячи километров, и могла доставить на это расстояние ядерную боеголовку весом около двух тонн. И, на втором десятке испытательных полетов, начала доставлять. Не саму боеголовку, а полнофункциональный макет, разумеется, и не каждый раз точно в цель. Но, за год с небольшим с начала испытаний, ракета залетала довольно уверенно. Так, что ее даже решили принять на вооружение и поставить на боевое дежурство в небольшом количестве.

А вот теперь пришла очередь Р–5. Новая ракета являлась двухступенчатой и была построена по пакетно–последовательной схеме. Первую ступень составляли три Р–3. Две боковые, как и предусматривалось еще при разработке самой «тройки», крепились к центральной, на вершине которой размещалась вторая ступень. Она также работала на кислороде и керосине, но была оснащена новым однокамерным двигателем с высотным профилем камеры сгорания. Такая конструкция ракеты выбиралась в яростных спорах. Да, унификация первой ступени приводила к утяжелению ракеты из–за необходимости дополнительного укрепления конструкции в местах стыков а пакетная схема — к ухудшению аэродинамики носителя. Но зато сильно экономила время, да и удешевляла разработку — ведь, по сути, первая ступень уже была отработана и запущена в серийное производство. Оставались лишь некоторые сомнения в полетной динамике самого пакета, хотя результаты проведенных на уменьшенной модели продувок в аэродинамической трубе обнадеживали.

«Пятерка» сразу создавалась и как баллистическая ракета, и как носитель для космических аппаратов. Поэтому сразу после первых успешных испытаний планировалось запустить спутник. Причем это обязательно надо было сделать до начала июльских переговоров по ядерным проблемам. Р–5 могла поднять на орбиту почти три тонны полезной нагрузки, и эту мощь предполагалось использовать сразу же. В отличие от реальности Воронова, где первый спутник пришлось клепать в спешке, здесь его создание велось заранее, и даже опередило разработку ракеты–носителя. Поэтому спутник весом в две с небольшим тонны уже дожидался своего часа в соседнем ангаре. Такая демонстрация явно покажет заокеанским специалистам, что советские ракеты гарантированно могут доставить мощный ядерный заряд в любую точку на территории США.

Но на этом модификации «тройки» не заканчивались. Вот в чем преимущество модульной конструкции! Присоединить еще два блока к первой ступени, заменить вторую на более мощную, а бывшую вторую поставить сверху, сделав третьей — и получится «семерка» — чисто космический носитель с грузоподъемностью около восьми тонн. Тут уже можно и развернуться — тяжелые разведывательные спутники, высотные ретрансляторы, межпланетные станции… Ну и пилотируемый корабль, разумеется. Работы по всем этим направлениям уже велись — где быстрее, а где медленнее. Сильно сдерживало отставание элементной базы для систем управления и связи — все же в мире Андрея у нее было десять лет форы. Но ничего, сначала сделаем аппараты попроще!

Быстро пролетели последние дни перед запуском, заполненные тяжелой работой. Столько всего надо проверить, обнаруженные дефекты — устранить. Пахали днем и ночью, Андрей даже не каждый день находил время позвонить домой. И вот госкомиссия, наконец, дала разрешение на старт. Степные сумерки разорвал яркий всплеск огня и с универсальной стартовой площадки, предназначенной для всех трех модификаций носителя в небо устремилась странная конструкция, в считанные секунды исчезнув в плотных серых облаках. Только розовое свечение напоминало о только что поглощенной ими ракете. Воронов оторвался от ставшего бесполезным перископа и прислушался к сообщаемым операторами показаниям телеметрии. Пока все шло нормально. За спинами операторов нервно рассекал пространство Королев. Он, как и Андрей, больше всего переживал за момент разделения ступеней. Впервые предстояло расстыковать в полете сложную конструкцию, да еще и с помощью «горячего» разделения, когда двигатель второй ступени запускался во время работы первой. Сработают ли пиропатроны, выдержит ли отсекатель струи, расположенный на стыке ступеней? Да и движок второй, хоть и отработал на стенде сотни часов, летел в первый раз.

Но разделение прошло штатно. Двигатель включился, переходник отстрелился. Ракета уверенно шла по заданной траектории. Еще чуть–чуть… Внезапно раздался торопливый голос одного из операторов:

- Сто семьдесят секунд полета! Передача телеметрии с борта прекратилась! Сигнал отсутствует!

Вот те на! Всего пять секунд оставалось до планового отключения двигателя второй ступени! Но и это при первом старте — большой успех. Что произошло — разберутся когда расшифруют телеметрию, дефект устранят. Главное — «изделие» летает!

Следующие пять месяцев Андрей практически не вылазил с Байконура. Один за другим последовали еще четыре пуска. Два последних — полностью успешно. Обнаруженные при испытательных стартах дефекты устранялись прямо на полигоне на уже готовых носителях. Наконец, государственная комиссия дала добро на запуск спутника.

Утром двадцать седьмого июня все причастные провожали полностью смонтированную ракету на стартовую площадку полигона, который уже вечером, при удаче, с полным на то правом можно будет переименовать в космодром. Первый земной космодром. Носитель установили и заправили. И вот последний отсчет. Старт! Пошли доклады операторов. Все системы работали штатно. Наконец:

- Прошло выключение двигателя второй ступени! — оператор сделал паузу и все затаили дыхание: — Параметры траектории соответствуют расчетным!

Зал бункера управления взорвался восторженными криками…

На состоявшемся через месяц торжественном закрытом приеме в Кремле, после окончания официальной части, Сталин подошел к Королеву и Воронову:

- Молодцы! Видели бы вы морду американского президента, когда, перед открытием переговоров в Белграде, я подарил ему фотографию восточного побережья США, полученную со Спутника!

По мнению разбалованного технологиями двадцать первого века Андрея, в этой мутной фотографии не было абсолютно ничего впечатляющего, но на остальных она на самом деле действовала просто ошеломляюще.

- Ну, и когда планируете послать туда человека? — Вождь ткнул мундштуком трубки в направлении потолка.

- В течение трех лет, думаю, справимся, — ответил Главный.

- А кого? И как будете готовить к полету? — продолжал интересоваться руководитель государства.

- Отберем группу летчиков–испытателей, желательно с инженерным образованием, — пояснил уже Воронов. И неожиданно добавил: — А первым пройду проверки я!

- Чего? Размечтался! — забыв о присутствии Сталина, чуть не заорал Королев. — Чем тогда я хуже? Я мечтал о полете в космос, когда ты еще под стол пешком ходил!

- Не проблема, Сергей Павлович! — спокойно парировал Андрей. — Пройдете медкомиссию — без разговоров уступлю место! Все по–честному!

- Сам сначала пройди! — огрызнулся Главный конструктор, прекрасно, конечно, понимая, что в отличие от своего тридцатилетнего зама, в его сорок два шансов пройти комиссию маловато.

- Может и мне тоже попробовать? — ухмыльнулся в усы слушавший их перепалку Сталин.

Глава 21.

Два с половиной года напряженнейшей работы подошли к столь ожидаемому финалу. Андрей все это время совмещал обязанности, по сути, трех человек: зама Главного по летным испытаниям, ведущего инструктора по пилотированию космических кораблей в первом отряде космонавтов (а кому как не ему — опытному пилоту и, одновременно, разработчику самого корабля и его систем управления) и, наконец, слушателя в этом самом отряде. Конечно, пришлось пройти не только бесконечные медицинские комиссии, но и кучу споров и согласований в инстанциях, преодолевая сопротивление как Королева, так и других ответственных лиц, не желавших, по разным причинам, личного участия Воронова в космических полетах. Особенно трудно было убедить Сталина. Пришлось воспользоваться всем своим авторитетом, заработанным в глазах Вождя за эти годы. И, несмотря на все эти трудности, он не отступал, и в конце концов добился своего. И сегодня, пятнадцатого апреля пятьдесят первого года, перед последним заседанием госкомиссии, ни у кого не возникало сомнений, чью кандидатуру для первого полета в космос она назовет.

Да, к двенадцатому апреля немного не успели, но, кроме Андрея, здесь эта дата никому ничего не говорила. Зато и корабль получился не чета гагаринскому «Востоку»! Сказались большая грузоподъемность ракеты–носителя и долговременное планирование, помноженные на знания Воронова, благодаря которым он незаметно для окружающих, на бесчисленных техсоветах и в личных беседах, направлял решения ведущих конструкторов в правильную сторону. Конический спускаемый аппарат, напоминавший существовавший в мире Андрея американский «Аполлон», обладал некоторым аэродинамическим качеством, позволяющим снизить перегрузки при спуске, повысить точность приземления и вмещал, не смотря на меньшие габариты, до трех космонавтов в скафандрах, обеспечивая их жизнедеятельность в течение недели.

Сзади к нему, по типу советского «Союза», был присоединен приборно–агрегатный отсек с маневровыми двигателями, топливными баками для них, аккумуляторами и местом для пока находившихся в разработке солнечных батарей, а спереди, через универсальный стыковочный узел, могли пристыковываться сменные модули различного назначения. Это мог быть дополнительный обитаемый отсек, или негерметичный модуль с аппаратурой, например — телескопом, или грузовой с внешним стыковочным узлом для полетов к будущей орбитальной станции. Сейчас на его месте торчал угловатый блок с солидным количеством разнообразной контрольно–измерительной аппаратуры — испытательный полет, как–никак!

За последний год провели семь пусков корабля в автоматическом режиме, из них пять — успешно. В космос уже слетали собачки, обезьянки и муляж космонавта, и государственная комиссия дала, наконец, разрешение на первый запуск с человеком на борту. Несмотря на то, что корабль, названный, без особых затей, «Горизонтом», сразу создавался как многоместный, первые полеты, конечно, планировались только с одним испытателем. Зачем рисковать еще кем–то?

И вот, ранним утром двадцатого июня, Андрей, облаченный в белоснежный скафандр, неуклюже попозировав фотографам и кинооператорам у лифта на стартовом столе, помахал им рукой и поднялся наверх, с помощью техников занял место в кабине. Его сопровождал Королев, лично следивший за выполнением всех предстартовых операций. Последние проверки, слова напутствия и люк спускаемого аппарата закрылся. Теперь он откроется только после приземления. Если, конечно, все пройдет успешно. Воронова от этой мысли слегка передернуло. Все же, сидеть верхом на хлипкой, не отработанной еще до полного совершенства (в кто, как не главный и испытатель, знал об этом все?) алюминиевой конструкции, заполненной сотнями тонн высокоэнергетического топлива — не самое спокойное занятие. Несмотря на любую подготовку. Он решительно оттолкнул от себя дурацкие мысли и сосредоточился на выполнении предполетных операций. Так как уровень развития электроники еще оставлял желать лучшего, автоматизированность управления системами корабля была значительно ниже, чем при первых пусках в той реальности, и поэтому работы у космонавта имелось в достатке. Пользуясь удобным пультом, поискам наилучшего дизайна для которого он уделил немало внимания, Андрей прогнал последние предполетные тесты всех систем, проконтролировал давление в основной и резервной гидросистемах, и выполнил еще много других действий.

Наконец, все было готово. По связи он слышал, как в бункере объявили минутную готовность — пошла циклограмма пуска. Воронов положил руку в перчатке возле торчавшего чуть в стороне от остальных тумблера, прикрытого красной крышечкой предохранителя. Это был ручной включатель системы аварийного спасения. Точно такой же имелся на пульте одного из операторов. По настоянию Андрея его продублировали в кабине — а вдруг связь с бункером прервется? После щелчка этим тумблером сработают пиропатроны, соединяющие спускаемый аппарат с агрегатным отсеком, а установленные над головным обтекателем твердотопливные бустеры за секунды унесут его за сотни метров от аварийной ракеты. После чего тот совершит посадку с помощью штатных парашютов. Но гораздо лучше будет, если эта система не понадобится!

Послышались до боли знакомые по десяткам пусков, на которых ему довелось присутствовать, не раз снившиеся по ночам стартовые команды:

- Ключ на старт! — включилась автоматика подготовки запуска.

- Протяжка–1! — пошла запись телеметрии от ракеты–носителя.

- Продувка! — поток азота ворвался в двигатели, выдувая оттуда остатки топливных паров.

- Ключ на дренаж! — закрылись клапана, выпускавшие из баков испаряющийся жидкий кислород и от белой башни носителя отошла заправочная мачта.

- Пуск!

- Протяжка–2! — пошла запись телеметрии и со стартового стола.

- Зажигание! — донеслась последняя команда из наушников и огромное тело «семерки» задрожало, снизу донесся глухой гул. Андрей почувствовал, как спинка ложемента стала толкать его вверх. А ее сейчас толкало пламя, вырывающееся из двадцати сопел вышедших на рабочий режим двигателей первой ступени, общей тягой в четыреста пятьдесят тонн. И это все для того, чтобы отправить в небольшое околоземное путешествие его несчастные семьдесят пять килограмм веса! Ну, не считая обеспечивающей аппаратуры, разумеется.

Надо, однако, сказать что–нибудь эдакое! Плагиатить Гагарина с его «Поехали» Воронов не хотел, но забыл придумать будущую историческую фразу заранее, поэтому произнес первое, что пришло в голову: «К звездам!». Получилось так, что буквально за секунду до этого Королев, скороговоркой вклинившись в сообщения операторов, бросил в микрофон: «Ни пуха, ни пера!». Так что слушавшим переговоры осталось неясно, то ли первый космонавт так оригинально послал Главного конструктора в ответ на стандартное пожелание, то ли обозначил открытие космической эры. Ничего, журналисты потом разберутся и напишут, как оно было на самом деле!

И вот напряженные минуты активного участка траектории завершились! В иллюминаторы кабины после сброса головного обтекателя ворвались веселые и очень яркие — гораздо ярче, чем на поверхности Земли, лучи солнца. А снизу расстилалась огромная сине–зеленая планета окруженная полупрозрачным диском атмосферы! Полюбовавшись на это восхитительное зрелище, не виданное здесь еще ни одним человеком, Андрей с трудом оторвал взгляд — надо было начинать работать…

Он еще на предварительных обсуждениях плана полета категорически настоял, чтобы не ограничиваться только одним витком, а сразу предусмотреть возможность более длительной миссии. После долгих споров остановились на восьми витках, с опциональной возможностью прекращения полета еще на первом, если что–то пойдет не так. В соответствии с этим и были выбраны параметры орбиты. Пока все шло штатно и все еще пребывающий в восторге от новых, незабываемых ощущений космонавт решительно убрал со специального держателя над пультом управления листок с циклограммой аварийного спуска на первом витке — последовательным перечислением действий, необходимых для срочного прекращения полета. Кое–кто на Земле считал, что в непривычных условиях орбитального полета космонавт может забыть вызубренные наизусть и сотни раз отработанные на тренажере операции! Не понадобилось! А теперь — за работу!

Двенадцать часов пролетели как одна минута. Воронов успел выполнить все запланированные на земле эксперименты. Большая часть, особенно связанная с бытом — едой, питьем и прочим, а также поведением различных материалов в невесомости, казалась ему смешной — он–то знал результат заранее! Но, тем не менее, выполнил их очень тщательно, фиксируя на бумаге и пленке все мелочи. Теперь уж специалисты не будут выдвигать всяких диких теорий, связанных с влиянием невесомости на жизнедеятельность. А то Андрей уже устал с ними бороться. Сейчас, наоборот, надо как–то навести на мысль о реальных опасностях длительного пребывания в невесомости. А то первые столкнувшиеся с ними космонавты сильно подорвали свое здоровье…

Самым интересным был эксперимент по отработке ручной ориентации космического корабля в пространстве. Космонавт «сел» в ложемент и зафиксировал себя ремнем. Потом включил пульт и взялся за две рукоятки управления, чем–то отдаленно напоминавшие давно забытый им компьютерный джойстик. Сначала, строго следя за расходом бесценного топлива, несколько раз поменял положение корабля в пространстве на заданное заранее, пользуясь системой астроориентации. Потом развернул его в положение торможения для схода с орбиты, то есть задом наперед, уже используя только резервный способ ориентирования — по линии горизонта.

На четвертом витке, пролетая над европейской частью СССР, он вышел на связь с Центром управления, а через него дал короткое интервью Всесоюзному радио. Сообщение о полете первого космонавта в мировые средства массовой информации передали еще за час до этого, в конце второго витка. И теперь передачу советского радио транслировали все ведущие мировые агентства. Поэтому в конце интервью Андрей, как и было предусмотрено заранее, сказал пару фраз по–английски. Выполнив все задания раньше срока, весь последний виток он занимался фотографированием Земли, сделав сотни цветных снимков ручной камерой с мощным объективом. Будет теперь чем иллюстрировать неизбежные выступления перед разнообразной публикой…

А выступлений действительно оказалось более, чем достаточно. Известие о первом полете человека в космос вызвало колоссальный фурор в мире, даже больший, чем ожидал Воронов, исходя из опыта той реальности. Видимо, сыграла роль разница в десять лет — люди еще не настолько были избалованы научно–технической революцией сороковых–пятидесятых и воспринимали это достижение как что–то совсем уж невозможное и фантастическое. Даже два с половиной года, прошедшие с запуска первого спутника, не сильно смягчили эффект от сообщения о полете космонавта. Подумаешь, какую–то очередную железку в небо пульнули! Другое дело — такой же, как ты, человек.

Еще больше способствовало этому распространение в последние годы научной фантастики «космического» направления, первую скрипку в которой играл давний друг первого космонавта Иван Ефремов. Андрей тогда сдержал обещание и познакомил его с Королевым. С тех пор вдохновленный новыми интересными знакомствами известный палеонтолог начал становиться маститым писателем–фантастом. Вышло немало его книг, посвященных как ближней космической перспективе, так и далекому будущему человечества. Благодаря влиянию постоянно следившего за творчеством своего друга Воронова, книги своевременно были переведены на основные мировые языки и, после предварительной рекламы (а уж как это правильно сделать, пришелец из будущего знал прекрасно), изданы за рубежом. Где, к глубочайшему изумлению самого писателя, далекого от хитростей маркетинга, быстро стали пользоваться весьма серьезной популярностью. Разумеется, западные писатели–фантасты не могли не принять такой вызов, и вскоре полки книжных магазинов заполнились массой качественных произведений на эту тему. И на фоне этого вдруг человек на самом деле летит в космос! Еще вчера прочитанная на страницах популярных фантастических книг сказка за один день стала былью! Конечно, эффект оказался ошеломляющим…

Поначалу даже готовивший себя к чему–то подобному Андрей немного растерялся. Ну, ладно, официальные торжества в Москве, последовавшие за ними встречи со столичной научной элитой, выступление перед коллективами ведущих предприятий. Это вещи, в общем, привычные. Во время и после окончания войны не раз приходилось участвовать в подобных мероприятиях, рассказывая о своем боевом пути.

Но тут началось что–то совсем невообразимое… Со всего мира сыпались тысячи просьб организовать визит первого космонавта, пришло официальное приглашение из ООН. Вскоре его вызвал Сталин и «пожаловался», что к нему напрямую обратились главы нескольких десятков государств с просьбой послать Воронова к ним для выступлений перед общественностью и учеными.

- Короче, готовься к длительной заграничной поездке, месяца так на полтора–два. Начнешь с Белграда, ну и далее по списку, — подвел итог Вождь. — Продумай, что и как будешь говорить…

Готовясь к заграничному вояжу Андрей вдруг осознал, что это и есть тот шанс, которого он так долго ожидал и к которому, видимо, подсознательно и вел дело после крайней встречи со своим странным «визитером». Который, кстати, более не давал о себе знать. Сейчас он может напрямую повлиять на мировое общественное мнение в критических для выживания будущего общества вопросах. И должен это сделать! Есть шанс, что к словам столь популярной личности прислушаются.

И он начал. Уже на первом же выступлении на посвященном первому космическому полету торжественном заседании ООН, Воронов, продемонстрировав восхищенному залу на большом экране десятки прекрасных фотографий Земли, сделанных им в полете, вдруг обрушился на присутствующих представителей и государственных деятелей разных стран с обвинением в недальновидной политике, которая приведет к исчезновению всех этих красот и, в конечном счете — самого человечества. Слова подкреплялись цифрами, фактами и графиками, заранее подготовленные докладчиком. В молчащем от шока зале разносилась критика бессмысленного разбазаривания ограниченных природных ресурсов, никому не нужной гонки вооружений, и еще более убийственной для природы гонки потребления в развитых странах, пренебрежения «чистыми» технологиями ради большей прибыли. Досталось и неразвитым: их обвинили в бесконтрольном приросте населения, намного обгоняющем увеличение производства продовольствия и плодящем толпы голодных и несчастных людей, способных лишь на истребление себе подобных. Зато правящие элиты этих стран и стоящие за ними международные корпорации имеют под рукой неисчерпаемые резервы дешевой рабочей силы.

Выступление транслировалось по радио на весь мир, в развитых странах, в том числе и в СССР — и по телевидению, а на следующий день — появилось в газетах и произвело эффект разорвавшейся бомбы, даже более сильный, чем сам космический полет. Люди впервые осознали насколько маленькая и уязвимая их планета. Во время последующей поездки по миру Андрей постарался закрепить свой успех. Ему помогал сопровождавший его в поездке Ефремов, умело дискутировавший с представителями западной научной элиты. В итоге, результаты его решительных действий поразили самого Воронова — к окончанию вояжа сформировалась независимая инициативная международная организация, куда вошли, прежде всего, представители научных и студенческих кругов со всего мира, а также наиболее дальновидные финансисты, уловившие, куда ветер дует и даже некоторые религиозные деятели. Организация поставила своей целью добиться полного контроля ООН над поднятыми первым космонавтам проблемами. Конечно, ее состав был очень разнородным, понимание целей большинством участников — размытым и во многом наивным, но, самое главное, как выражался один особо болтливый политический деятель в другой реальности — «процесс пошел». Процесс изменения мировосприятия — долгий и непредсказуемый, но ведь, чтобы куда–то дойти, надо, как минимум, отправиться в путь. И это произошло. А самого зачинателя, несмотря на нежелание связывать себя с каким–то конкретным движением, избрали почетным президентом этой организации.

Возвращаясь в Москву, Воронов сильно подозревал, что подобная, не согласованная заранее «самодеятельность» ему наверняка не слабо аукнется. И оказался совершенно прав: уже назавтра его вызвали в Кремль. Немного волнуясь, Андрей в назначенное время прибыл в знакомую до мельчайших деталей приемную. Войдя в кабинет, сразу убедился в правильности своих подозрений: Сталин сидел за столом с совершенно мрачным видом, крутя в руках пустую — уже год, как бросил курить, трубку.

- Андрей! — после длительного молчания Вождь поднял, наконец, глаза на посетителя. — Уже давно я начал полностью доверять тебе! А ты… Как ты мог устроить этот цирк, не посоветовавшись со мной? Что ты себе позволяешь!

Последние слова хозяин кабинета произнес уже стоя, совершенно не типичным для него повышенным тоном. Таким взволнованным Воронов Сталина не видел, пожалуй, никогда! Даже разносы за самые страшные прегрешения тот обычно делал тихим холодным голосом, от которого, тем не менее, бежали мурашки по коже.

- Ты решил начать свою собственную игру? — именно таким голосом продолжил Вождь после небольшой паузы, во время которой пожирал провинившегося таким взглядом, от которого последнему захотелось вдруг превратиться в мелкую невидимую букашку и потихоньку сбежать из кабинета. — Ведь когда–то ты говорил, что у тебя не имеется собственных интересов в этом мире! А что ты несешь на всю планету теперь? Организовал какое–то общество! Снюхался с представителями западной финансовой элиты! Ты мне лгал?

- Н–нет.., то есть да! — запинаясь, нелепо попытался было оправдаться Андрей, но связки отказали ему повиноваться и он сразу же замолк. Под просверливающим до самой глубины подсознания сталинским взглядом инстинктивно прижавшийся к спинке стула Воронов опять почувствовал себя полностью парализованным, как во время их первой встречи почти одиннадцать лет назад. Но тогда он еще совсем не знал Сталина! А теперь–то что?

Внезапно Андрей понял, что сейчас пришло время рассказать ВСЕ. До конца. Увертки более не помогут, да и незачем уже это. Он сейчас не какой–то там непонятный субъект, несущий фантастическую чушь, как тогда, в таком далеком уже августе сорокового, а вполне зарекомендовавший себя делами в глазах Вождя человек, к тому же всемирно известный. Даже если тот не захочет поверить, то будет вынужден считаться с позицией Воронова. Но, все таки, лучше, если поверит. Андрей сделал глубокий вдох и выпрямился на стуле…

- Почему ты не рассказал всю правду с самого начала? — по прошествии получаса, в течение которого во всех подробностях услышал содержание обоих разговоров с «гостем», устало спросил Сталин. Он сидел, уронив руки на стол, и Андрей впервые вдруг обратил внимание на то, как тот постарел за последнее время. Сейчас перед ним находился, по сути, вымотанный многолетней работой на износ пожилой человек с абсолютно несвойственным ему потухшим взглядом. Потрясение оказалось слишком сильным даже для несгибаемого Вождя.

- Вы бы не поверили. Это же мистика какая–то получается, чуть ли не религиозное мракобесие, а не просто неизвестный физический феномен!

- Что ты знаешь про религию? Молодой еще, хоть и пожил в двух мирах! Люди с моим жизненным опытом непробиваемыми материалистами редко бывают, — сделал неожиданное признание Сталин и тотчас сменил тему: — Ты прав, сразу бы не поверил. Но почему не пришел ко мне с таким разговором хотя бы после второго визита этого твоего «профессора»?

- Во–первых, еще не был уверен в вашей реакции. А во–вторых — сам тогда не знал, что с этим делать!

- А теперь, получается, знаешь?

- В общих чертах. Надо изменить мировосприятие людей, привлечь их внимание к проблемам «дальнего прицела». Тогда они заставят свои власти заниматься этим. Да и сами… Пусть американцы поймут, что не обязательно ездить на личном автомобиле, у которого объем двигателя больше, чем у нашего грузовика! И вообще, общественный транспорт лучше… Особую проблему составляют бывшие колониальные страны. Хотя мы тут сделали их переход к независимости более разумно, чем в моем мире, но все равно, бесконтрольный рост населения в них обязательно приведет к голоду, нищете, и в результате — к низкому уровню образования, распространению фундаменталистских религиозных течений и росту социальной напряженности. Ну и весь вектор научно–технического развития надо менять…

- Я так и думал, — кивнул уже почти справившийся с минутной слабостью и вернувшийся к своему обычному состоянию Сталин. — Полный бардак в мыслях! Ты действительно думаешь, что из этих невнятных благих пожеланий получится что–то толковое?

- Не знаю! Только мое дело было вынести проблему на всеобщее рассмотрение, заинтересовать людей. А дальше — решать будет коллективный разум, так сказать. Ни один человек самостоятельно просчитать правильные шаги, конечно, не сможет…

- Коллективный что?!! — удивился Вождь. — А я, глупый, всегда считал, что новые открытия, философские и религиозные течения создаются вполне конкретными людьми! А не аморфным коллективом… Кто будет идеологическим лидером нового движения? И почему нельзя было оставаться на платформе марксизма, наконец?

- Марксизм себя, м.., несколько скомпрометировал. На западе под его флаг массы не пойдут! Надо взять лучшее из марксизма, но подать в новой, более привлекательной и менее резкой, что ли, обертке. Ну и лидеры должны быть из нового поколения, не увязшие в старых идеологических догмах! — выпалил на одном дыхании Воронов.

Сталин встал и, сгорбившись, прошелся по кабинету:

- То есть старшее поколение, в том числе и товарища Сталина, ты уже списал в расход, получается? Теперь понятно, почему ты даже не подумал мне ничего рассказать! Новое поколение, значит… Хотелось бы посмотреть, как вы без товарища Сталина справитесь! — с плохо скрываемой горечью произнес он.

- Ну так и посмотрите, разве нельзя уйти в отставку? — Андрей сам не верил, что он это говорит.

Сталин резко повернулся к нему:

- А кого вместо меня? Не тебя ли, с твоим сумбуром в голове?

- Нет, точно не меня! Я не политик, не умею, да и не хочу! Но вокруг вас достаточно толковых и достойных людей. Сами же их делом проверяли! — выдержал он буравящий взгляд Вождя. — Да и вообще, нужна строгая система выдвижения руководящих работников…

- Ты считаешь, что я не сделал выводов из твоих рассказов? — покачав головой, вздохнул Сталин. — Ты не заметил, что за последние годы Партия почти полностью отодвинута от влияния на административную деятельность? Что внедрена система тестов и требований при приеме на руководящие должности, с самых нижних до самых высоких? И, наконец, что я готовлю на свое место вполне конкретного человека?

Вождь, не дождавшись ответа, еще прошелся по кабинету и, наконец, добавил:

- Да, и я действительно собирался уйти в отставку! Еще не сейчас… Рано еще.., — он встряхнул головой и взглянул на сидящего тихо, как мышь, Воронова и продолжил вдруг совершенно рабочим тоном — Чего это я тут перед тобой отчитываюсь? Давай лучше думать теперь, что мы со всем этим делать будем?

Мало–помалу, жизнь Андрея вновь возвратилась в налаженную колею. Не до конца, конечно. Приходилось регулярно выступать на многочисленных собраниях, семинарах и радиопередачах, как в стране, так и за рубежом, отвечать на многочисленные обращения и писать статьи в журналы, в основном — в новый международный журнал, основанный возникшим общественным движением, взявшим себе название его корабля: «Горизонт». Но, все же, он вернулся, наконец, к работе и, главное, к семье. Ведь почти год первому космонавту очень редко доводилось видеть и общаться с женой и обоими детьми. Второй мальчик родился за полгода до полета и Андрей, сначала полностью погруженный в подготовку к нему, а затем — в общественную деятельность, с ним, по сути, был почти не знаком. И теперь активно исправлял это упущение.

Работа тоже не стояла на месте. Каждые несколько месяцев в небо уходил новый пилотируемый корабль. К концу пятьдесят второго года все шесть космонавтов–испытателей первой группы совершили по полету в космос. Программа испытательных полетов была выполнена полностью, корабль доказал свою надежность и продемонстрировал соответствие заданным характеристикам. Пришло время начинать выполнять долговременную программу пилотируемых космических исследований.

В экипаж первого многоместного полета решили включить врача. Вторая группа космонавтов, включавшая как пилотов, так и инженеров, врачей и других ученых, уже практически завершила подготовку, но госкомиссия предпочла вводить их в «строй» под руководством уже летавших космонавтов. Поэтому командиром нового корабля назначили Воронова — подошла его очередь. Третьего члена в экипаж пока не ввели — сначала пусть попробуют двое.

И вот снова — стартовая площадка! Теперь они поднимались в корабль на лифте вдвоем. Игорь Светлов, второй член экипажа, молодой, но опытный врач, доктор медицинских наук, успел и повоевать в свое время, и поучаствовать в немалом количестве исследований в области авиационно–космической медицины. А теперь готовился к самому захватывающему из них!

Вообще–то пуск был назначен на шестое ноября, к празднику, но по причине плохих погодных условий его перенесли на десятое, к удовлетворению Андрея. Не любил тот запусков «к датам». И, хотя, как начальник службы летных испытаний, постоянно следил за этим, тем не менее «удобные» даты возникали как бы сами собой. Вроде бы, никто конкретно не настаивал, но «так получалось». Воронов уже не знал, что с этим делать…

Программа полета была рассчитана на шесть суток и состояла, в основном, из медицинских экспериментов. Надо было понять, какие изменения в организме космонавтов происходят при длительном пребывании в невесомости. До этого более трех суток люди в космосе не проводили. Андрей мысленно скривился, представляя, сколько раз за предстоящую неделю Игорь будет брать у него кровь и проводить другие медицинские издевательства! Ведь он, по понятным причинам, и был основным объектом исследований врача.

Заняли место в ложементах. после всех проверок и прощаний люк, наконец–то закрылся и они остались наедине с кораблем. Если не считать, конечно, пары телекамер и кучи приборов, ежесекундно замеряющих состояние космонавтов и отсылающих эту информацию к специалистам. А сам корабль практически не изменился с первого полета. Ну, поменяли в кабине некоторые приборы на более продвинутые, скафандры тоже были новой модификации, поудобнее. Пожалуй, самым главным отличием являлся впервые добавленный «наверх» вместо комплекта контрольно–измерительной дополнительный жилой отсек, где, в основном, и размещалось «хозяйство» доктора. Ну и установленные на поверхности агрегатного отсека раскрывающиеся панели солнечных батарей, но их из кабины видно не было.

Последние минуты предстартового отсчета тянулись со скоростью черепахи. Наконец, пошла минутная готовность. Зажигание! Возникшая после этой команды сильная тряска Андрею сразу не понравилась. Неправильная она какая–то, не такая, как в первый раз! Через секунду его подозрения подтвердил возглас оператора:

- Пожар в районе двигателей центрального блока!

Воронов, полагаясь на завопившую во весь голос интуицию, не стал дожидаться, пока среагируют на земле, и решительно откинул защитный колпачок тумблера системы аварийного спасения. Вот и пригодился! Послышался сильный гул и корабль резко рвануло куда–то вверх и вбок. А через пару секунд раздался неприятный треск, корабль сильно тряхнуло и он испытал знакомое чувство невесомости. Аварийные бустеры, завершив свою работу, отстрелились, увлекая с собой обтекатель и дополнительный обитаемый блок. В избавленный от препоны иллюминатор ворвался солнечный свет. Еще один толчок! Видимо, выпустился парашют спускаемого аппарата. Еще секунд семь–восемь и он мягко опустит то, что осталось от корабля на Землю, подальше от аварийной ракеты. Только что–то слишком быстро приближается видимый в иллюминатор покрытый первым снегом кусочек степи…

Эпилог.

Два человека, выйдя из малоизвестного широкой публике прохода под Мавзолеем, не спеша стали прогуливаться вдоль кремлевской стены. За ними, в некотором отдалении, следовала небольшая группа людей, выглядевших как типичные охранники. Каковыми они и являлись. Сейчас, ранним вечером тридцать первого декабря тысяча девятьсот пятьдесят второго года Красная площадь была пустынна — народ готовился отмечать Новый Год, и гуляющим никто не мешал.

Они подошли к преградившему дорогу, резко контрастировавшему с белизной окружающего снега зеленому валу венков и букетов цветов, возложенных к свежей мемориальной доске на кремлевской стене. Вернее — к двум, висящим рядом. Остановились. Старший из них, одетый в простую, но теплую солдатскую шинель обратился к своему более молодому сопровождающему, поблескивающему стеклами смешных круглых очков с тонкими дужками:

- Лаврентий! Почему это случилось именно с ним? — спросил он по–грузински.

- Судьба! — кратко ответил его собеседник, занимавший в числе многих других должностей и должность руководителя советской космической программы. Потом решил пояснить подробнее: — Из–за возникшего при запуске аварийных двигателей небольшого перекоса, не сработали пиропатроны, отсекающие верхний обитаемый отсек. Он остался висеть на спускаемом аппарате. Выпущенный парашют, конечно, запутался в нем… Просто именно с этим типом отсека систему аварийного спасения не отрабатывали. Конструкцию крепления уже изменили, больше проблемы нет…

- Да я не о технических подробностях! — прервал его пожилой. — Понятно, что космическая техника слишком сложна и ненадежна, чтобы все обходилось без аварий. Их, к сожалению, еще будет немало! Просто это должно было случиться с кем угодно, но не с ним! Он еще не закончил своих дел здесь! Это, наверное, глупо, но я был уверен, что пока ему ничего не грозит. Как оказалось — ошибался! Впрочем, кто его знает, что там было на самом деле…

Его спутник удивленно поднял голову, потом вдруг резко выпрямился и решительно спросил:

- Кто это, все же, был в действительности? Этот вопрос не дает мне покоя уже много лет! Я же не слепой…

Старший кивнул головой:

- Да, пришло время тебе узнать! К сожалению, уже пришло… Пойдем в мой кабинет — это долгий разговор…

- Да, это намного превосходит все, что мне приходило в голову до сих пор! — с чувством произнес Лаврентий Берия по прошествии пары часов. — Я, каюсь, все в сторону мистики всякой думал, типа Мессинга, что ли. Но так даже лучше — рациональное объяснение, как–никак.

- Рациональное? Не уверен, — не согласился с ним Сталин. — Впрочем, действительно лучше считать, что рациональное. Спокойней спать будешь!

- Так значит, в тот раз партийцы меня сожрали! Что же, ожидаемо! — продолжал размышлять Берия. — Ну ничего, кто предупрежден — тот вооружен!

- Ты не об этом думай! — прервал его Вождь. — В этом направлении я за тебя постарался, расчистил дорогу. Ты думай, что на дальнюю перспективу делать будешь. Месяц у тебя на размышления!

- Почему месяц? — не понял его собеседник. — Даже если все случится как там, то есть еще два. Но все же изменилось, вот вы курить бросили, так что, я уверен — времени еще много!

- А я не хочу проверять! Да и устал! Короче, это мое окончательное решение — через месяц ты занимаешь должность Председателя Совета Министров. А я уйду на пенсию. Заработал, нет? И сколько уж там осталось — все мое!

Будущий руководитель государства молча сидел, переваривая информацию. Сталин, отхлебнув уже от четвертой за вечер чашки чая, продолжил:

- Я оставляю тебе крепко стоящее на ногах государство, но тебе предстоит решить не менее сложные задачи, чем те, что когда–то стояли передо мной! Во–первых, не допустить того развала, который произошел там, у Андрея. Но это еще сравнительно легко, учитывая имеющийся отрицательный опыт, о котором стало известно от него. Да и ты — не покойный Никитка! Так что тут я спокоен — страну не разбазаришь! А вот справиться с обозначенными Вороновым долгосрочными проблемами будет гораздо сложнее. Тропка–то нехоженая! Да и дело это международное, внутренней политикой не решаемое! Когда я планировал уходить, рассчитывал, что в этом Андрей тебе поможет. А оно вот как получилось… Ну что, справишься? Сможешь отклонить этот пресловутый «вектор развития»?

- А у меня разве есть выбор? — криво улыбнулся Лаврентий Павлович Берия.

Конец.

Content

Баренберг Александр Затянувшийся полет - книга вторая(СИ)

Александр Баренберг Затянувшийся полет - книга вторая

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Эпилог.