Сергей Зверев

Гавайская петля

– Вам принести что-нибудь, мистер?

Туманов вздрогнул, оторвался от проспекта. Опять не удалось обрести гармонию с собой и миром. Бывает. Восемь лет не удается. Над ним склонилась сексапильная афроамериканка – черная, как египетская ночь. Каково с такой, интересно – безлунной ночью, на черном постельном белье? Отличный вариант для ценителя экзотики – огромные оленьи глаза с пушистыми ресницами смотрели с дежурной чувственностью, губы – пухлые от природы – слегка приоткрылись. Что же принести ему – убежденному борцу со здоровьем?

– О’кей, мэм, принесите что-нибудь, – вздохнул он. – Виски не затруднит? Минут через десять, хорошо?

– Конечно, мистер. – Стюардесса блеснула белозубой улыбкой и, покачивая бедрами, отправилась дальше. А он углубился в анализ своих крамольных мыслей. Приближение курортного рая сказывается? «Не увлекайся там нашим братом, Пашенька, – грустно напутствовала на прощание Дина Александровна Красилина. – Понимаю, что не имею на тебя законных авторских прав; кто я такая, чтобы ограничивать тебя в удовольствиях? Так, приживалка, бесприданница…» – «Как не стыдно, родная, – с видом оскорбленной добродетели возмутился Туманов. – Я верен тебе, как лебедь, и предан, как собака. А еду не отдыхать, а на свой последний и решительный…» – «Послушай, лебедь, – Дина перебила пламенную речь и приложила палец к его губам, – мы вроде договорились еще в минувшем тысячелетии – когда судьба нас разлучает, случайные сексуальные связи допустимы и даже неизбежны, как посещения, скажем, булочной, поскольку люди мы с тобой живые и активные. Я другое хочу сказать – за страстью к пороку ты можешь пропустить что-то жизненно важное, а мне бы не хотелось стать вдовой в неполные сорок лет («Почему в неполные?» – недоуменно подумал Туманов) – хотя, если вдуматься, я и вдовой-то не стану, поскольку мы с тобой ни разу не были женаты».

«Это безобразие нужно исправлять, – размышлял Павел, провожая взглядом сексуальную стюардессу. – Восемь лет любимая женщина ждет от тебя четырех заветных слов (ну, хотя бы трех), а ты ведешь себя, как сбежавшая невеста. Поклянись – хотя бы себе: вернешься живым – купишь кольцо и сделаешь предложение. Пусть сама решает».

«Боинг» выходил из зоны облачности. Густые продукты конденсации водяного пара делались разреженными, распадались на летучие хлопья, и вот горячее солнце опалило висок. Туманов потянулся через спящего соседа, опустил шторку. Мужчина с парой лишних подбородков беспокойно всхрапнул. Где-то впереди монотонно бубнил ребенок – то ли азбуку осваивал, то ли молитву. Крупная дама с избытком андрогенов, грубым лицом и низким голосом перестала общаться с соседкой на языке Сент-Экзюпери и Мопассана, повернула голову и с интересом уставилась на Туманова. «Могу принять ваши ухаживания, месье», – сообщил красноречивый взгляд. Павел поежился.

Сначала он почувствовал физиологический позыв. Это нормально, ни разу не вставал, можно сходить по сугубо личному делу. Привстав, он обозрел тылы – очередь у туалетов вроде бы рассосалась. Выбрался в проход – мужеподобная дама вскинула так называемые ресницы: как, мужчина, уже уходите? Он вежливо улыбнулся и отправился в хвост салона. «Боинг» шел в эшелоне, время в пути больше двух часов, пассажиров разморило, многие спали. Он автоматически оглядывал их лица, подмечал детали одежды – привычка, возведенная в степень. Словно человек, читающий по диагонали страницу, Туманов мог окинуть взглядом группу людей и загрузить уйму информации в череп, а потом извлекать по мере надобности, отбрасывая лишнее. Вот американец в хороших ботинках, пахнущий дорогим деревом и специями, растянулся в кресле, как солитер в кишечнике, выставил ногу в проход. Вот офисная крыса с бледным лицом, носитель «синдрома менеджера» – жертва невроза и вегето-сосудистой дистонии, – нервно спит, комкая галстук. Вот деловая женщина, не нуждающаяся в самцах, задумчиво почесывая лоснящийся нос, рассматривает диаграммы в лэптопе. Некоторые люди лениво открывали глаза, но смотрели не на Туманова, а куда-то сквозь.

Дойдя до туалета, он почувствовал взгляд. Придирчивый и не праздный. Резко повернулся, окинул взглядом салон. Ни одного лица! Только спинки кресел и отдельные затылки. Да еще филейная часть стюардессы, которая где-то вдали согнулась под прямым углом и выполняла свои прямые обязанности. Человек, пославший недвусмысленную «телепатему», успел отвернуться. Туманов заперся в санузле. Пот катился со лба. В животе все оборвалось, и даже ладони вспотели. Так бывает, когда влюбишься. Но вроде не влюблялся. И здесь его вычислили? Каким образом эти люди появляются там, где их быть не должно? Маячок в организме? Тут уж не до шуток. Пару месяцев назад он на полном серьезе посетил частный рентгенологический кабинет и попросил изумленного специалиста исследовать его тело на предмет инородных добавок. Скрупулезное обследование аномалий не выявило, и Динка долго хихикала, советовала позвонить своему лечащему психиатру. Но почему такое происходит? «Альтернативная» математика – параллельные прямые время от времени пересекаются?

Кто-то хотел войти – дверная ручка судорожно дернулась. Блокировка не позволила открыться. Туманов взмок. Как ребенок, право слово. Чего боимся, Павел Игоревич? Ворвется мужеподобная пассажирка с воплем «Возьми меня, мон шер!», прижмет к унитазу и цинично надругается? Он сделал свое личное дело, вышел из туалета. Под дверью подпрыгивала крохотная филиппиночка с бантом на макушке. Туманов улыбнулся девочке, она прошмыгнула у него под локтем и заперлась в туалете.

Павел проследовал на свое место, сел. Стюардесса принесла виски в граненом бокале. Он любезно поблагодарил, девушка чарующе улыбнулась. Полезен ли алкоголь в жару? Он сделал маленький глоток, закрыл глаза, чтобы странной даме через проход не пришло в голову что-нибудь неожиданное. Из памяти выгружались лица пассажиров, сидящих в хвосте салона. Могло и почудиться. Интуиция работает по собственным правилам. В каждом правиле имеются большие и малые исключения. Слишком много на него свалилось в последнее время. «Мастер подсказок» может ошибаться. Он не глас божий. Туманов просто взвинчен. А если допустить невероятное и за ним действительно пристроился хвост, то вряд ли злоумышленник что-то предпримет в самолете. А лететь до райского местечка еще не меньше трех часов. Он должен заняться медитацией, очистить разум от внешнего мира, уйти в медицинский транс – целебное состояние, в котором человек получает вдвое больше отдыха, чем во время сна…

Закрыл глаза, и сознание завертелось в веселом водовороте. С полезным трансом сегодня явно не ладилось. Возникла картинка на экране монитора. Она преследовала его постоянно, во сне и наяву, мешала жить. Заснятое на камеру лицо убийцы Листового и двух его телохранителей. Эту рожу, небритую, с безжизненными глазами, Туманов частенько лицезрел в зеркале, особенно с похмелья…

Память неслась по событиям четырехмесячной давности. Усилия Ордена не пропали даром. Любимое занятие этих благодетелей человечества – забивать миру баки – на данном историческом этапе завершилось успехом. Борис Семенович Немчинов накануне мартовских выборов в России снял свою кандидатуру на пост президента. Оглушительная сенсация – впрочем, не для всех. Запад замер – обиженный и оплеванный. Немчинов сохранил мину, улыбался перед камерой, говорил, что не готов пока принять на себя такую ответственность, и убедительно просил журналистов не ломать копья и не строить фантастические версии по поводу его решения. Фантазировать и не пришлось. Планы некоторых российских деятелей (все они входили в организацию с названием «Бастион») в отношении промывки мозгов Немчинова стали достоянием мировой общественности. Мир припал к телеэкранам. Разразился невиданный скандал. Указом Верховного бюро Директории были арестованы влиятельные члены «Бастиона» (в прессе, впрочем, слово «Бастион» не упоминалось) Голиков, Поляков, Шейнис. Застрелили при попытке к бегству заместителя директора Государственной службы безопасности Лазурина. Отдельным заговорщикам удалось скрыться, в частности Штраубу – бывшему куратору Туманова. Он просто пропал – искали пожарные, искала милиция… Терял очки второй претендент на высокий пост – генерал Окатышев. В прессу просочились разоблачительные сведения о жестоком обращении с подчиненными, о пренебрежении к жизням местных жителей (в том числе и русских) при проведении войсковых операций. И еще одна сенсация – буквально за две недели как на дрожжах выросла популярность третьего кандидата – Василия Власова, Первого секретаря Временной Директории. Люди с изумлением узнали, что под его чутким руководством страна за два года поднялась с колен и уверенно смотрит в будущее. Пиар был красивым. Вознесение Власова стало настоящим произведением искусства. Образец, как пудрить мозги. Это чем-то напоминало предвыборную кампанию 96-го года, когда уставшая от бардака Россия непонятно с какого перепуга вторично проголосовала за ненавистного президента, а потом понять не могла, какой же бес ее попутал. Законно избранный президент переехал в Кремль. Третья сенсация не замедлила проявиться. Неожиданно для всех был объявлен курс на либерализацию, разоружение и сближение с Западом. Власов согласился на невиданные уступки – сократить армию, предоставить республикам Северного Кавказа расширенную автономию, объявить выборы в Госдуму, сбросить цены на газ, учредить корпорацию «ИНТЕРГАЗ» и привлечь к ее работе на паритетных условиях представителей западного бизнеса (то есть фактически отдать сырьевые запасы на растерзание). Немчинов, сбежавший из России и прятавшийся где-то в Европе, кусал локти и лил крокодиловы слезы – ведь это были его планы! За всеми этими событиями явственно просматривались уши Ордена, который с некоторых пор стал действовать умнее и взвешеннее. Понятно, что никто не зомбировал Власова – он всю дорогу был марионеткой. Власов выполнял приказы, поступающие из Капитула. Программа помощи России, приостановленная месяц назад, потихоньку заработала. Эмиссары МИДа потянулись на Запад и в Америку – молодые, интеллигентные, хорошо одетые и воспитанные, готовые всеми силами растопить лед недоверия. Они искренне предлагали: «Давайте дружить! Давайте работать! Вы – нам, мы – вам!» Знающие люди, и Туманов в том числе, не сомневались – Орден решил всерьез подружиться с Западом. С конкретными политиками и финансистами. А уж как привязать их к себе надежным поводком, Орден знал…

Вопросов о будущем России больше не возникало. Орден поумнел. Разруха на седьмой части света была не тем фактором, с помощью которого достигается мировое господство. Вопросы возникали другие – о будущем остального мира…

Но Туманова эти сложности не волновали. Он отдавал себе отчет – рокировка состоялась не без его участия. Кто швырнул в глаза Немчинову правду-матку? Предателем он себя не считал. А вот обманутым – конечно. Святое дело после такого – восстать против организации, взявшей за моду подсылать к тебе убийц.

Последние события, из которых он с таким трудом выбрался, подстегнули решимость. Хватит. Он выходит из игры. Подлизываться к Ордену, «Бастиону» или Горгулину с Левицем, отколовшимся от «Бастиона» и ведущим собственную игру, он не будет. Земля большая, на ней найдется местечко, где он спрячется с близкими. Случился приступ откровения, он рассказал Динке ВСЕ. К сожалению, не смог продемонстрировать диск, на котором он запечатлен в роли зомби. Сломал его собственными дрожащими руками. Он удивился – Дина не сбежала от него, крича от страха и отвращения. Ласково погладила по лицу, окрасившемуся в цвет «мокрый асфальт». «Не печалься, дорогой, это еще не тотальный апокалипсис. И с головкой твоей все будет в порядке. Ведь не впервые такое с нашей головушкой?» О том, что она имела в виду, он старался не вспоминать. «Ты же не классический зомби, потерявший волю и разум? Над тобой потрудился специалист по изменению сознания. Подобных технологий, насколько я знаю, две. Гипноз и нейролингвистическое программирование. Существуют такие злодеи, использующие свои умения для обращения людей и их последующего контроля. Но я с тобой и в случае чего не дам тебе разбуяниться. Или я не отчаянная домохозяйка? Ну ты как – ощутил небывалый дух товарищества?»

В тот же вечер он бросил клич: кочевники, по коням! Ворчали дети – они только начали привыкать к жизни в Каталонии. «Коней надо купить, – сказала Алиса. – У всяких уважающих себя цыган имеются кони». «Коней надо УКРАСТЬ, – поправил наиболее образованный Антошка. – Уважающие себя цыгане никогда не покупают коней». Туманов спешил. Тело мертвого посланника Ордена, гниющее в олеандрах, могли найти рыбаки, полиция или живые посланники Ордена. Доказывай потом, что ты не убивал. И у Левица с Горгулиным неясные, но далеко идущие намерения. Не стоило сомневаться, что их глаза и уши находятся где-то рядом. «Почему бы в качестве разнообразия не поступить умно?» – размышлял Туманов. Он не знал, по какому критерию действуют те, кто находит его в самых неожиданных местах. Ну хорошо, Левиц и Горгулин следили за посланником Ордена, который вывел их к Туманову. Но за кем следил нашедший Туманова посланник Ордена? На всякий случай воздержались от «тематических» бесед в доме. Говорили о текущем ремонте. Туманов заказал по телефону в строительной компании несколько банок краски и кафель для ванной. В шесть вечера прибыл фургончик с заказанным товаром, встал вплотную к створкам амбара. Грузчики выгрузили товар. Закрыли створки и уехали. Через десять минут фургончик остановился на пустынной сельской дороге между живописными холмами и высадил всю компанию с сумками. Шофер Луис, которого Туманов немного знал, искренне удивлялся – а что, собственно, происходит? Нет, он всячески приветствует щедрое приложение к оплате за работу, но зачем это делает сеньор Дариус? У него неприятности с полицией? Туманов улыбнулся, пообещал, что они еще встретятся, и фургончик строительной компании покатил по своим делам. Сомнений не было – до фургончика ищейки Ордена и «сладкой парочки» непременно доберутся. Может, перестреляют друг друга, если сделают это одновременно? А если нет? Каковы их дальнейшие действия?

Фургончик скрылся из виду.

– Туда, – кивнул Павел на впадину между холмами и закинул за спину сумку.

– Полный Пелопоннес, – проворчал потрясенный Антошка.

– Согласна, сыночка, – вздохнула Дина, которая успела даже накраситься перед прибытием фургона. – Ни кола ни двора, и денег у нас, как всегда…

– Зато мы душевно богаты, тетя Дина, – сказала Алиса. Она всегда принимала сторону Туманова.

– Духовно богаты, – поправила Красилина. – А душевно, девочка, ты будешь БОЛЬНА – причем очень скоро. Мы не успеем объездить даже половину этого крохотного земного шарика.

Наутро Туманов с Алисой добрались на попутках до континентального городка Манреса, а Дина с сыном – до Треопа. А спустя два дня воссоединились на Балеарских островах в городке под названием Сольер.

– Это еще Испания? – крутила головой Алиса, впечатленная красотой побережья и ревом штормового Средиземного моря. На пляжах, растянувшихся вдоль северной части острова, в конце февраля было не очень людно.

– Испания, – ворчал Туманов. – Где ты видела добродушные физиономии пограничников? Да и как бы я волок тебя через таможню? Ты мне кто – жена, дочь, совесть нации? Тебе еще семнадцати нет. Это у Дины Александровны имеются фальшивые бумаги, позволяющие таскать тебя через границу. А у меня таких бумаг нет.

Они встретились тем же вечером, сняли на окраине Сольера половину дома – невысокого, каменного, в глубине кривой булыжной улочки. Мы из Чехии, объяснила Дина пожилой меланхоличной испанке, путая испанские и чешские слова, получаем вид на жительство. А это тянется полгода. Подслеповатую хозяйку не волновали документы постояльцев. Только наличные и порядок в доме. Тишина ее тоже не беспокоила – поскольку помимо подслеповатости хозяйка страдала и глуховатостью. Вариант был почти идеальный. Три комнаты в полном распоряжении. Городок, где никто не станет искать. И документы в дороге они не светили – прибыли в Сольер теплоходом.

– Мне очень жаль, Динка, – сказал Туманов в первую же ночь, – но болтаться по городу не дело. Пусть и дыра, но мало ли. Отсидимся недельку. Вид из амбразуры тоже неплох.

– Не нравится мне здесь, – вздохнула Красилина и с опаской поглядела на старинную ржаво-панцирную кровать, начинающую скрипеть еще до того, как к ней прикасались.

Это было сложное время. Туманова терзали видения, ночные кошмары, он вздрагивал от шорохов, вскакивал по ночам, шлялся сомнамбулой. Динка украдкой плакала. Дети дружно митинговали, а однажды заявили, что если их и дальше будут удерживать в этом захолустье, они демонстративно, по примеру взрослых, станут жить семейной жизнью. Туманов посоветовал им купить стиральную машину.

Прошел месяц – ни единого повода для беспокойства. Прошел еще один. «Поехали в Крым! – осенило однажды Динку. – Опасность миновала. Ты никому не нужен. А если нужен, не станут тебя искать в Малороссии! А у тебя украинский паспорт, киевская прописка. И детям лучше – климат такой же, как здесь, зато вокруг одни русские…»

Он обворчал эту мысль, а потом задумался. Уже апрель. В России, судя по новостям из ящика, ничего экстраординарного не происходит. Кавказ не дымится – протекают какие-то закулисные переговоры. Российские власти подлизываются к Европе и Америке. Орден при деле. «Бастион» разгромлен, а недобитые коллеги вряд ли ищут Туманова, чтобы прикончить. У них своих забот по горло. Есть еще Горгулин с Левицем, но кто сказал, что им в ближайшее время понадобится Туманов? Главное, не совать куда попало кредитные карточки и не увлекаться предъявлением документов в официальных местах.

Мир решительно изменился за последние годы. Но люди в мире остались те же. И зарабатывали как могли. Долгая дорога на автобусе в Мадрид, рейс в Стамбул, а через день он уже шатался по портовым чайханам турецкого Синопа, выискивая парня, который должен был его помнить. Контрабандисты промышляли как ни в чем не бывало. Возили с Украины в Турцию сексуальных рабынь, обратно доставляли одежду, обувь, бытовую технику, наркотики. «Коридоры» менялись, но всегда оставались в наличии. Пограничники и чиновники на обеих сторонах старательно жмурились. Пункты доставки охранялись боевиками мафиозных структур. Рахим, с которым он имел в 2001 году общие дела, грязным промыслом не занимался. Возил тряпки, компьютеры, не брезговал нелегальными пассажирами, по ряду причин не имеющими желания пересекать границу, как все нормальные люди. 20 апреля облезлый катер без опознавательных знаков и с мощным форсированным мотором вынырнул из предрассветного густого тумана и пристал к скалистому берегу где-то в окрестностях Нового Света.

И уже днем они затерялись в ялтинской толпе. Купальный сезон еще не настал, но погода была практически летней, светило мягкое солнышко, зеленели деревья, горели яркими красками цветы, на улицах звучала привычная и «приличная» русская речь. Он радовался как ребенок – хорошела и цвела Динка, поднималось настроение у детей. Они перебрались в Севастополь, сняли ракушечный домик на Северной стороне – с видом на Графскую пристань, Артиллерийскую бухту и курсирующий в центр паром. Все было прекрасно. Четверо русских со странными паспортами никого не интересовали. Антошка устал от безделья, начал подрабатывать в местной автомастерской. Алиса слонялась между домом и Антошкой. Дина вспомнила о своем писательском прошлом, купила с рук ворованный ноутбук и теперь часами, как и раньше, с умным лицом рассматривала чистую «вордовскую» страницу…

А у Туманова продолжался затяжной кризис. Он захватывал всю его сущность. Павел вскакивал по ночам, разбуженный одним и тем же кошмаром. Мог часами цепенело смотреть на свое отражение в зеркале. Утыкался в него почти носом, оттягивал веки, изучал кровавые сеточки в глазных яблоках. Прислушивался к голосам из подсознания. И все не мог понять, что же творится у него в голове. И творится ли там вообще что-то. Это стало тотальной манией. Никогда он не был мнительным, а вот теперь… Картина злополучной ночи стояла перед глазами. Погибли Оксана и Газарян, он бежал по лесу, отрываясь от убийц, посланных Штраубом (эх, Виктор Львович…). Но были в той точке и люди Горгулина с Левицем. По крайней мере один был точно. Его нашли, когда он валялся на поляне без сознания, сделали укол – дабы не проснулся раньше времени. Дорога пролегала всего в тридцати метрах. Дотащили до машины… Являлся в воображении какой-то черный дом, где над ним колдовали люди в черных мантиях. Сильная гипнотическая установка – поскольку череп ему не вскрывали. «Неэтичное» использование психотехники. Погружение в гипнотический транс, работа с подсознанием. Меняется сознание и восприятие мира – на короткий срок, до утра. А потом в компании человека в маске, вооруженного смартфоном, он отправляется убивать Листового. Сопровождающий фиксирует на камеру его действия… Хорошо, он может это перетерпеть. Пускай его разыскивают все внутренние органы, вместе взятые. Листового не жалко, он был мерзавец и отправился в ад. Охранники сами виноваты – нечего спать в рабочее время да по туалетам болтаться. Знали, на что шли, когда подписывались на эту работу. Его волновало другое: что за установку засунули ему в голову?! Когда (или при каких условиях) отключится сознание и заработает вложенная программа? Что это будет? Кого он должен убить? Дину Александровну? Нового российского президента? Директора Международного валютного фонда? Этот страх был хуже страха смерти. Павел не мог объяснить, почему возникает лютый ужас, когда он начинает об этом думать. Он не мог спокойно жить, он изводил своим унылым видом Дину. Становился нервным, раздражительным, временами абсолютно непереносимым.

– Может, хватит, Пашенька? – умоляла Динка. – Ну что ты нервничаешь? Что будет, то и будет. Все в руках Господа…

– Господа? – огрызался он. – Ни хрена себе господь… Да я этому господу уши оторву, мне бы только до него добраться!

– Все прошло, – увещевала Красилина, – не психуй. Два месяца мы живем спокойно, ничего не происходит…

– А на третий я стану тупой машиной, задушу тебя подушкой, а заодно Антошку с Алисой, и поеду выполнять очередное задание! Для окружающих я буду нормальным человеком, буду вести себя обычно… Прояви свою писательскую фантазию, Динка, представь себе мое новое задание, а особенно – как по итогам его выполнения я пускаю себе пулю в лоб…

После этого разговора Дина сделалась тихой, стала посматривать на него как-то странно. Сидела перед компьютером и тупо щелкала мышкой. Несколько раз исчезала на пару часов. Примерно через неделю, перед тем как лечь в постель, долго крутилась перед зеркалом. Одетая в короткую кружевную ночнушку, она подбоченилась, словно на подиуме, распрямила пальцем свой курносый нос. И словно бы успокоилась, решив, что пока сойдет.

– Я не выгляжу, как старая рухлядь? – спросила на всякий случай.

Туманов терпеливо ждал, когда она займет положенное место на кровати.

– Не выглядишь, – покачал он головой. – И перестань через день спрашивать об одном и том же же. Лучше подумай, как будешь смотреться с плеткой и в кожаном бикини.

– Думала уже, – она склонила головку, смерила с ног до головы свое отражение и забралась в постель. – Стоп, Паша, не хватай в охапку мои трусики. Сначала послушай.

Начало было интригующим.

– Не ори, что я лезу не в свое дело, оно уже сделано. В начале 2004 года, когда «Бастион» подрезал крылья Ордену и свалил НПФ, я вернулась в Россию и устроилась на работу в одно из структурных подразделений «Бастиона» в городе Москве. Работала в «китайском» отделе, но это не важно…

– Динка, я твою биографию знаю лучше, чем ты… – начал Павел.

– Цыц, – сказала Дина. – Лежи и впитывай. Я должна разговориться, а потом уж приступать к главному. Долго я там не проработала, но успела обзавестись полезными связями среди приличных людей…

– Каких людей? – не понял он.

– Да твою мать, – разозлилась Дина. – Вот скажи, ты считаешь себя порядочным? Конечно, считаешь. И я себя считаю. Почему ты решил, что мы были единственными порядочными людьми в «Бастионе»? Так что скисни и не возникай. Неделю назад я ездила в Николаевку, где взяла в аренду у одного отдыхающего на пляже сотовый телефон…

– Динка!!!

– Уймись. Я обо всем позаботилась. Он сказал, что у меня отличная фигура, и предложил необременительную интрижку, но я отказалась. Парень в роуминге, мелкий коммерсант из Саратова, засечь звонок невозможно в принципе. Его не подслушивают, и Шандырина Федора Максимовича, с которым я имела беседу, тоже не подслушивают. Кому он нужен – мелкий замруководителя Московского бюро Интерпола?

– Какого руководителя?

– О, даруй мне терпение, боже… Международная организация уголовной полиции существует с 1909 года. Россия в ней – с 14-го. Потом – с 90-го. Потом – с 2004-го. Национальное центральное бюро расположено на Маросейке. Формально – в ведении МВД. Штаб-квартира – в Лионе, в большом современном здании. Что еще ты хочешь знать?

– Динка, я не тупой…

– Правда? Рада за тебя. Федор Максимович Шандырин – нормальный человек. Окончил истфак Московского педагогического института. Ушел из «Бастиона» полтора года назад, когда поймал на афере шефа Куницына. Тому как с гуся вода, а Шандырин едва не уехал за сто первый километр. Год уже сидит в бюро, перебирает бумажки. И плевать ему, кто у власти – Орден, «Бастион», королева Дании. Он выполняет свои обязанности и не более того. Про тебя он знать не знает. Я рассказала ему все, что с тобой случилось. Однажды я прикрыла Федора Максимовича, с тех пор он мой должник. Обещал помочь. Особенных иллюзий я не питала. Но сегодня снова съездила в Николаевку, позвонила с другого телефона. Теперь без интрижки… Шандырин рвет и мечет – сам понимаешь, связь у нас односторонняя. Он подключил к работе своих ребят – Кошкина и Ордынкина. Парни способные, провели… м-м, независимое расследование.

– Бред, – хмыкнул Туманов. – Больно им надо ради тебя проводить независимое расследование. Эти парни со своими-то обязанностями едва справляются ввиду катастрофической лени…

– Данное дело возбудило Шандырина. Он так и сказал – жена, мол, возбуждает меньше, чем это дело, гм… По всему выходило, что на горизонте замаячил именно тот тип, который разыскивается совместно с МИ-6. То есть спецслужбы в этом деле сотрудничают с копами, невзирая на свои многовековые разногласия… Кстати, ты знаешь, что такое МИ-6? Это не вертолет.

– Динка!

– И он не ошибся. Была допрошена администратор мотеля Галина Стоцкая, еще пара местных, дежурная в больнице, а главное – работники небольшого торгового комплекса на пересечении Боровского шоссе и грунтовки к поселку Рабочий. Та самая грунтовка, вблизи которой ты воскрес. Говорили с охранником и парой продавцов. Комплекс круглосуточный, заведение солидное, поскольку принадлежит не кому-нибудь, а местному авторитету Юрику, который очень серьезно относится к своей работе. Мотель «Вест Пойнт», кстати, тоже в ведении Юрика. Примерно в половине ночи со стороны Москвы по шоссе подъехал черный джип марки «Мерседес», свернул на грунтовку. Очевидцы это запомнили, поскольку: а) это была единственная машина в ту ночь в Рабочий; б) в ту сторону вообще никогда «Мерседесы» не ездят. Примерно через тридцать минут машина поехала обратно. Прокатила немного по шоссе, потом вернулась задним ходом, водитель вышел и потопал в ларек за сигаретами. Киоски находятся под видеонаблюдением – Юрик не лох. Кошкин и Ордынкин внимательно проштудировали запись, где прекрасно запечатлелись лик водителя и номерной знак автомобиля…

– Да иди ты… – Туманов позабыл про скептический настрой и жадно потянулся к своей женщине.

– Остальное – дело техники. Злоумышленники допустили прокол – им и в голову не пришло, что кто-то будет проводить расследование. Водитель Григорий Исаев, бывший тренер по рукопашному бою, имелся в базе, поскольку в 95-м проходил по статье за хулиганские действия в отношении витрины магазина и фонарных столбов. Стали копать, подрядили ОМОН, взяли Исаева, потянулась цепочка…

– Давай же, Динка, ускоряйся, – взмолился Туманов.

– Ладно, пролистываем несколько томов уголовного дела. Ты и впрямь проходишь как убийца, кто бы мог подумать? А почему тебе должны делать поблажки? Или это не ты убил? Молчу, Туманов, молчу. Вернее, говорю, но только по существу. Восстановили перемещение «группы лиц». Тебя привезли в старый корпус двенадцатой городской больницы, который в связи с обрушением кровли вывели из эксплуатации. Троих похитивших тебя – а это Исаев и пара таких же джентльменов – поджидали двое граждан. Одного гражданина джентльмены знали, другого нет. Знакомый гражданин – психотерапевт двенадцатой больницы Бондаренко. Мутное светило, вроде того. Как понял Исаев, Бондаренко ассистировал тому, который… был другой. Около часа он ждал за дверью. Потом получил инструкции, принял на руки «пациента», а тот был ни тяти ни мамы, повез его в больницу, где лежал Листовой. К приезду дорогих гостей все уже подготовили. Пациент по ходу движения очнулся, выглядел очень сурово – эдакий крутой дядя, готовый на все…

– К делу, – скрипнул зубами Туманов.

– Суть такова, – перешла к заключительной стадии повествования Динка. – Кодирование проводил некто Отто Вердис. Бондаренко ассистировал, но в процесс не вмешивался. Он знает, к сожалению, мало. Но то, что знает, отчасти успокаивает, а отчасти тревожит. Никому неизвестно, что у тебя в голове. Знает только Вердис. Это тревожит. А успокаивает то, что с бухты-барахты ты не отправишься крушить и убивать. Повлиять на твою волю способен только Вердис. И только при личном контакте. Все элементарно, Пашенька. Живи спокойно и постарайся избегать встреч с людьми, носящими фамилию Вердис. И перестань, наконец, меня изводить… Постой, ты знаком с этим новым «доктором Менгеле»? – Дина забеспокоилась, видя, как меняется лицо Туманова.

– Ассистент некоего профессора Беляева. Способный работник невидимого медицинского фронта. Я видел его тело в замке Хельм – после того, как его хлопнули папкой с документами. В то время Вердис работал на «Бастион», курировал проект под названием «Немчинов». Видимо, при первой же возможности улизнул с острова и нашел себе более подходящих хозяев – Левица и Горгулина. А те лукавили, что им не удалось перетянуть Вердиса на свою сторону. Где он?

– А кто же знает? – вздохнула Дина. – Пропал после памятной ночи. Выжать из Бондаренко что-то более стоящее не удалось. Вердис – мутная, беспринципная и, как он понял, зловещая личность. Талантливый нейрохирург, психотерапевт, большой специалист по моделированию мыслительных и поведенческих стратегий.

– Я видел его в полувоенной форме…

– Последнее официальное место работы – окружной госпиталь Министерства обороны имени Худякова. По званию он, между прочим, подполковник. Это не мешало Вердису в былые годы сотрудничать с немецкими медиками в клинике психических расстройств под Дрезденом, практиковать в ЮАР в подобном заведении, где он ставил опыты над умалишенными, являться автором опубликованных в солидных медицинских журналах работ и научных трактатов по возможностям человеческого мозга.

– Во времена НПФ он, видимо, работал на Орден.

– Но точно мы не знаем. Белых пятен в биографии хватает. Полагаю, он успел на всех поработать. И если выжил, то это о чем-то говорит. Да, имеются основания полагать, что он работал на Орден. Интерпол разыскивает его за преступления, совершенные в 2003 году в отношении нескольких членов британского парламента.

– Минуточку. А разве в уставе Интерпола не сказано, что международная полиция не осуществляет вмешательств в деятельность политиков, военных, не расследует расовые, религиозные преступления, а занимается только уголовщиной?

– Куда уж уголовнее? Темная история с похищением, введением в транс… Этому кренделю не привыкать работать с похищенными. Но с британцами вышла неувязка, полиция сработала оперативно, образовалось несколько трупов, а Вердису удалось уйти. Субъект проворный – мы уже знаем. Коллега Вердиса, прибранный секретной разведслужбой Ее Величества, сдал злодея с потрохами. С той поры, надо полагать, Вердис из России не выезжал. Предложил в 2004-м свои услуги победителям. После истории в замке Хельм, когда он получил по голове, круто поменял мировоззрение. Твои приятели Левиц и Горгулин, вероятно, предложили ему хорошую оплату…

– То есть Интерпол не знает, где сейчас Вердис. А поймать его им хочется… – задумчиво пробормотал Павел. – Почему бы нам не поработать с Интерполом?

– У тебя точно башню рвет, – испугалась Дина. – Не пора ли успокоиться, Пашенька? Интерпол его найдет, экстрадирует в Англию, а уж тамошняя Фемида упрячет Вердиса надолго.

– Хотелось бы не надолго, а навсегда…

– Да Вердис уже не помнит про тебя! – Дина сорвалась на крик: – Не фигура ты для него – фигурка! Опомнись, Павел, ты ведешь себя, как ребенок, которому не купили собаку! Нам уже по сорок лет, когда мы станем жить по-человечески?..

Но идея фикс распаляла Туманова. И Дина это поняла – не будет покоя, пока все не закончится. Павел собирал вещи, чтобы ехать в Москву, а это была уже полная клиника. Разве власти передумали привлекать его за тройное убийство? Помог счастливый случай. Дина была возбуждена, кусала губы и разрывалась между желанием помочь своему любимому и нежеланием отправлять его на эшафот.

– Есть новости, родной мой сумасшедший. Во-первых, Шандырину глубоко плевать, кого и скольких ты убил в Москве, ты проходишь в розыске не по его ведомству. Он охотно верит, что пострадал ты безвинно, поскольку знает, на что способен Вердис. Федор Максимович не возражает, если мы окажем Интерполу посильное содействие. Во-вторых, Вердиса нашли.

Туманов принял боевую стойку, но Динка, не моргнув, добавила:

– Нашли и снова потеряли. Его засекли в Москве выходящим из городской больницы номер двадцать девять. Событие случайное – оперативник из отдела Шандырина привез в больницу свою мать с острым приступом шизофрении. Бросил бедную старушку в коляске у приемного покоя и помчался за злодеем, попутно звоня начальству. Но злодей уехал из-под самого носа. Осталась вероятность, что он не видел оперативника. Сотрудник сел в машину и стал играть в догонялки по столичным улицам. Одновременно другая группа шерстила двадцать девятую больницу. Безрезультатно: весь персонал дружно и слаженно твердил, что не знает никакого Вердиса. И уж тем более – чем он тут занимался. Объект довели до особняка на Волоколамском шоссе, принадлежащего профессору Беляеву, скончавшемуся месяц назад от сердечного приступа. В доме проживала вдова профессора – моложавая и сексапильная особа. Так что неизвестно еще, от какого такого приступа скончался ее муж. Пока подтягивалась группа захвата, Вердис испарился; остался хладный труп вдовы профессора и предположительно любовницы Вердиса. Даме легко и непосредственно перерезали горло. След субъекта отыскался в аэропорту Шереметьево – когда он проходил регистрацию на рейс до Сиднея.

– До… куда? – сглотнул Туманов.

– Это Австралия, родной. Почаще заглядывай в карту мира. Кенгуру, тушканчики и австралийские индейцы. Объявить его в розыск не успели, работникам аэропорта предъявили фото. Работники подтвердили: этот человек улетел в Австралию – к кенгуру и тушканчикам. Это было несколько часов назад.

– Меня не пустят в Австралию, – проворчал Павел.

– И правильно сделают. Хорошая страна, дружелюбные жители, еще не хватало, чтобы ты ее разнес, как четыре месяца назад Норвегию. Но не спеши с Австралией. Арестовать его там не могут. Нет с Австралией таких соглашений, чтобы экстрадировать подозреваемых в совершении преступлений на территории России. А если дело завертится через Интерпол, то с тамошней бюрократией все это удовольствие растянется на трое суток. Но местный Интерпол согласился помочь – последить за Вердисом, не нарушая его гражданских прав. Идиотизм, правда? И выяснили, что он не собирается уходить из аэропорта Сиднея. Несколько раз воспользовался телефоном, нервничал, изъяснялся в трубку отнюдь не стихами. А потом купил билет на Гавайи и в данный момент терпеливо ожидает рейса. О том, что находится под наблюдением, он не знает. Ждать ему еще, – Дина посмотрела на часы, – несколько часов. В Австралии этого типа уже не перехватить. Только на Гавайских островах…

– А это где? – Туманов, в принципе, знал, но сегодня с мозгами была сущая беда.

– Ох уж ты мой географ… Гавайские острова расположены в Тихом океане. Это пятидесятый американский штат. Острова растянуты в пространстве на две с половиной тысячи верст. Самое отдаленное обитаемое место на Земле. Четыре тысячи от Калифорнии, шесть от Японии, восемь от Китая. Повсюду океан – акулы, медузы и прочие иглобрюхи. Шандырин высылает на перехват своих людей, у меня имеются их телефоны. Это Кошкин и Ордынкин. Командировка безумно дорогая, но фирма, как говорится, платит. Брать Вердиса не будут, пока не подтянутся английские коллеги. Для начала нужно выяснить, что за авантюру он затевает и на кого теперь работает.

– В дорогу, – Туманов забегал по комнате. – Уж с Америкой в моем загранпаспорте разногласий нет.

– В моем, кстати, тоже, – обескуражила Динка. – Я еду с тобой. Дети взрослые – смогут прокормиться.

– А вот этому не бывать, – встал в несокрушимую позу Туманов. – Рано нам с тобой обзаводиться внуками. Сиди в Севастополе, пачкай компьютер, вяжи шарфики.

– Ну конечно, – всплеснула руками Дина. – В Тулу со своим самоваром не ездят. Боишься, что заблудимся, поругаемся? Ах да, я же забыла, нам не привыкать в одиночку расправляться с тоннами злодеев…

Павел устроил оглушительный скандал, довел любимую до слез, пообещал, что будет звонить, и бросился в аэропорт, дрожа от нетерпения. С боем вырвал билет до Киева и уже в воздухе принял входящий звонок. С одного из номеров, которые продиктовала ему Красилина.

– Здравствуйте, – прорезался через эфир молодой мужской голос, – Кошкин моя фамилия. Василий Кошкин.

– Отлично, Василий, – отозвался Туманов. – Будем знакомы.

– Как прикажете вас величать… Павел Игоревич или Виталий… как вас там?

– Давай без шпионских штучек, Вася. Зови, как вздумается. Переживу.

– Отлично, – обрадовался абонент. – Несколько минут назад ваша Дина Александровна звонила нашему шефу Федору Максимовичу, а шеф мгновенно переключился на нас. Прекрасная штука – сотовая связь. Кабы еще деньги не капали…

– Наплюй на деньги, – влез на линию второй абонент, – демократический мир платит. Ордынкин моя фамилия, Павел Игоревич. Сергей Ордынкин. Мы тут с Василием сидим в одном самолете…

– Понятно, – сообразил Туманов, – и проводим переговоры в режиме конференц-связи. Будем считать, что познакомились, парни. Дальше что?

– От Дины Александровны вы благополучно сбежали, – без комплексов заявил Кошкин. – Женщина в нашем деле – хуже чем баба на корабле, простите, Павел Игоревич. Мы не против, если вы окажете содействие. Скажем больше, почтем за честь. Но хотелось бы вам напомнить – силами Интерпола проводится официальная операция, к которой, собственно говоря, вы имеете какое-то странное отношение…

– Нам не нужен труп господина Вердиса, – перехватил эстафету Ордынкин. – К господину Вердису должен быть прикреплен надежный хвост. Нам следует узнать, что он затеял – а он определенно что-то затеял, и выяснить, с кем работает. Задерживать Вердиса будет специальная группа.

– Ребята, я не вчера родился, – поморщился Туманов. – Не собираюсь вмешиваться в вашу операцию. Почему бы нам хорошенько не отдохнуть на Гавайях? Местечко – вроде не Исландия, нет? Оттянемся, пивка попьем.

– А я-то думаю, почему он без Дины Александровны… – ухмыльнулся Кошкин. – Мы сработаемся, Павел Игоревич.

– Отчаянно верю в это. Скажите, парни, Вердис путешествует под своим именем?

– В том-то и дело, что да, Павел Игоревич. Он, похоже, из бесстрашных парней. Проходил регистрацию на все рейсы под своим именем: Вердис Отто Карлович. Паспорт белорусский. Имеем козырь, Павел Игоревич: Вердис, кажется, не знает, что Интерпол висит на хвосте.

– Где вы, парни?

– А разве мы не сказали? – удивился Кошкин.

– Мы не сказали, – подтвердил Ордынкин. – В данный момент под крылом нашего аэробуса, если верить показаниям стюардессы, простирается широкое Саргассово море – единственное море на всем белом свете, не имеющее берегов. А под крылом самолета, на котором перемещается Вердис, проплывает остров Норфолк, расположенный примерно в тысяче километров к востоку от Сиднея. Лететь ему еще тысяч семь. Если по дороге он не выбросится с парашютом, то примерно через восемь часов приземлится в Гонолулу. А нам лететь часов семь – с учетом быстрой пересадки в аэропорту Сан-Франциско. С разных концов земного шарика подлетаем, Павел Игоревич. В общем, если все пойдет по плану, то в аэропорту Гонолулу мы встретим Вердиса и упадем ему на хвост. Подтягивайтесь. Пивка попьем.

– Как это пошло – пивка, – манерно заметил Кошкин, – пиво можно и в Сибири попить. А на Гавайях заняться, конечно, больше нечем. Это место, где для счастья есть все. Вы бы видели, Павел Игоревич, как прыгал Ордынкин, когда Шандырин запнул его на Гавайи.

– Ты тоже не рвал на себе волосы, – огрызнулся Ордынкин. – Кстати, Павел Игоревич, с подачи Дины Александровны вам забронирован билет на самолет, следующий по маршруту Киев – Лос-Анджелес. Дозаправка в Филадельфии. Отправление – в 18–00 по киевскому времени из Борисполя. О деньгах не беспокойтесь – Дина Александровна уже перевела услугой «Вест Трафик» на счет авиакомпании требуемую сумму. Вам останется лишь получить билет в кассе. «Боинг» быстроногий, так что у вас есть шансы слегка перенестись в прошлое. А из Лос-Анджелеса на Гавайи самолеты летают пачками – разберетесь. Постарайтесь не опаздывать.

– Без меня не начинайте, – буркнул Туманов.

Ребята, похоже, те еще, отметил он, отключая связь. Удар по семейному бюджету был, конечно, колоссальный. Деньги, которые он несколько лет откладывал по укромным уголкам, летели со страшной силой. «Последний раз иду на авантюру, – подумал Туманов, закрывая глаза. – Останемся в Севастополе – буду зарабатывать, как все нормальные люди. То есть крохи. Не в деньгах счастье».

В Соединенных Штатах он еще ни разу не был.

– Прошу прощения, мистер, – вежливо сказал темнокожий таможенник в аэропорту Лос-Анджелеса, – американской визе в вашем паспорте скоро год. Вы получили визу и не поехали в нашу страну?

За качество подделки можно было ручаться.

– Так уж вышло, мистер, – практически без ошибок ответил на английском Туманов. – Дела не отпустили. Мечтал посетить вашу прекрасную страну и не смог, увы. Но я уже здесь, разве не так?

– Срок вашей визы кончается через восемь суток, – с сомнением посмотрел на него чернокожий.

– Мне хватит, – уверил его Павел. – Не волнуйтесь, я не претендую на звание нелегального эмигранта.

– Цель приезда? – таможенник занес печать, чтобы проштамповать визу.

– Отдых, безусловно, – решительно сказал Туманов.

Пять часов в полете – и снова утро. Здравствуй, прошлое. Шасси коснулось полосы международного аэропорта Гонолулу, самого загруженного аэропорта Соединенных Штатов. И что он имел к этому моменту? Вялую голову и скверное предчувствие, что за ним наблюдают. Павел не спешил покидать самолет. Смотрел, как пассажиры тянутся на трап в головной части судна. Мужеобразная дама, изысканно пахнущий господин в рубашке от Валентино, жертва офисной болезни; малолетняя филиппинка, которой снова приспичило в туалет, она подпрыгивала, дергала за руку тумбовидную маму и уморительно корчилась. Он не думал, что будет впечатлен здешними красотами. Но сразу почувствовал, что воздух здесь другой – влажный, ласковый, приятный. Небо ослепительно голубое, украшенное стайкой белоснежных облачков, ветерок приятно освежал кожу. Термометр на здании аэровокзала показывал двадцать восемь по Цельсию. В зале прилета вместо стандартного интерьера – длинные галереи с тропическими цветами, целые сады, пестрящие красками и формами.

– Поздравляю, Павел Игоревич, – сказал в трубку Кошкин, – вы уже в раю. Рады вас приветствовать на Сандвичевых островах – это, кстати, второе название Гавайев. Их так назвал знаменитый Джеймс Кук. Но не потому, что местные полинезийцы обожали бутерброды, а в честь графа Сандвича, первого лорда адмиралтейства. Не подумайте, что мы такие умные, просто в полете делать было нечего, знакомились с проспектами. Здесь даже разговорник есть: англо-местный. Запомните, Павел Игоревич: аоле – нет, ае – да, ху-ху – сердитый, махало – спасибо, махи-махи – вкусная рыба…

– Кстати, на Гавайях аборигены и съели Кука, – подал голос Ордынкин. – И нынешним гавайцам за поступок древних очень стыдно. Но это был честный поединок – Кук сражался с вождем. Проиграл, был расчленен, приготовлен и с аппетитом потреблен. Дикари наивно верили, что сила такого крутого парня после поедания непременно перейдет к ним.

– А теперь уходите из главного терминала, – сказал Кошкин, – сядьте на автобус «Вики-Вики», что в переводе означает «быстрый», и езжайте до терминала внутриостровных линий. Терминал обслуживает рейсы между островами Гавайев. Компания Aloha Airlines. Вы знаете, что такое «алоха»?

– Ну откуда мне знать, Вася?

– «Алоха» – это все, Павел Игоревич. И «здравствуй», и «до свидания», и «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Универсальное местное словцо – квинтэссенция позитивных эмоций. Кстати, вы знаете, что находитесь на острове Оаху? Здесь два основных острова. В Оаху Гонолулу – самый дорогой город в США – и сумасшедший курорт Вайкики Бич, а остров Гавайи – самый крупный. Ни тот ни другой нас ни капельки не интересуют…

– Ребята, вам нечем заняться? – начал раздражаться Туманов.

– Какой вы у нас «ху-ху», – сказал Кошкин.

– В точку, Павел Игоревич, – засмеялся Ордынкин. – Мы сидим в самолете Embraer 170, осуществляющем рейс на остров Хава, и в данный момент наблюдаем за затылком господина Вердиса, который сидит через три ряда от нас. Остров Хава – это примерно полтораста миль к юго-западу от основной островной гряды. Главный остров небольшого архипелага с очень легким названием Кеараколау. Если верить карте и путеводителю, юрисдикция там вполне американская, острова вулканические, временами из кратеров выбрасывается дым, вытекает лава, добавляя живописности. Архипелаг – это несколько относительно крупных островов и куча мелких, среди которых имеются даже необитаемые.

– Привыкайте к местным названиям, – сказал Кошкин. – В гавайском языке всего двенадцать букв, но они составляют такие хитроумные комбинации…

– Не пугайтесь, – сказал Ордынкин, – официальный язык – английский, а на гавайском болтают лишь два процента населения.

– На Хаве есть город, – сказал Кошкин, – называется Барабоа. Даже не город, а так – двухэтажный поселок городского типа. Отели, пляжи, все как у людей, но уровнем ниже, чем в Гонолулу и прочих гавайских жемчужинах. Акулы, пираты… но это фольклор. Пираты в наше время содержат рестораны, а белым акулам в здешних водах совершенно не по вкусу двуногая еда. Ума не можем приложить, что там надо Вердису. Сразу по прибытии в Гонолулу он взял билет на Хаву и не покидал аэропорт, пока не пришло время отлета. Попутно заказал такси до Барабоа. Берите билет на Хаву, Павел Игоревич. Рейсы – через каждые три часа. В аэропорту арендуйте машину – с этим без проблем. К обеду встретимся.

– Не упустите Вердиса, – напутствовал Туманов.

– Вот это нас и беспокоит, – вздохнул Ордынкин. – Здесь такая живопись – просто глаза разбегаются. Полная алоха…

Очередной потомок африканских рабов в мундире таможенника придирчиво обозрел туриста, осведомился о цели визита, предупредил, что на острова нельзя ввозить продукты, больше литра спиртных напитков, и если у уважаемого туриста при себе больше десяти тысяч долларов, он должен заполнить декларацию. Павел приветливо улыбнулся, продемонстрировал полупустую сумку и сказал, что с удовольствием бы заполнил декларацию, но – увы. Местные авиалинии отличались тем же комфортом. Приглушенно работали моторы, он сидел в удобном кресле, смотрел, как сочная зелень острова сменяется черными скалами, черные скалы – ослепительной лазурью, огромные бирюзовые волны взбивают белоснежную пену, блестит и переливается на солнце берег золотистым песком, снуют в лазури мелкие белые точки – яхты и катера…

Слежки он уже не чувствовал. Но старался запомнить всех людей, покидающих самолет. Туристов было немного – не те края, куда они рвутся обезумевшими стадами. Несколько белых мужчин, парочка дородных испаноязычных дам, корейцы, японцы, филиппинцы. Двое местных – чем-то похожих на индейцев, чем-то на азиатов, в пестрых гавайских рубахах, с длинными волосами, заплетенными в косички. Воздух действовал расслабляюще, солнце, перевалившее зенит, жарило немилосердно. Но это было другое солнце – не такое, как в Испании или в Крыму. Он вышел из здания аэровокзала в тень баньяновой аллеи – как в другой мир. Прилегающая к аэропорту территория пестрела красками. Дорожка, окруженная баньянами, была фрагментом какого-то фэнтези. Мощные стволы деревьев состояли из множества мелких, причудливо закрученных, они плелись по решеткам, переплетались над головой, вязались какими-то сложными узлами.

– Аренда машины – двадцать пять долларов в день, – писклявым голосом объявил работник проката со смуглым лицом, изучив водительское удостоверение туриста. – Вам уже есть двадцать один год, сэр?

Туманов чуть не поперхнулся, кивнул, извлек полторы сотни. Работник с сомнением покосился на наличность.

– Прошу прощения, сэр, но мы предпочитаем кредитные карты…

Туманов задумался. Если рассуждать логически, он уже попал под наблюдение. А если показалось… В мире все меняется стремительно. Четыре месяца назад одна организация хотела его убить, другая – завербовать. «Братья-разбойники» Горгулин и Левиц вообще непонятно чего хотели. Как-то маловероятно, что масса народа сидит и отслеживает потоки электронных денег в ожидании, когда же мелькнет фамилия Дариус. Он все равно засветился с авиабилетами, общается с какими-то смутными парнями Кошкиным и Ордынкиным…

– Да, конечно, уважаемый, я как-то не подумал… – Павел сунул работнику проката карточку «Виза».

– И двести долларов, – радушно заулыбался абориген, – возвратный депозит. Можно наличными. У нас имеется для вас замечательный «Вранглер» – именно та машина, что потребуется вам для путешествия по нашему замечательному острову. Возьмите, пожалуйста, карту острова. Вам объяснить, как добраться до отеля?

Туманов ехал по безумно красивым местам – мимо зеленых джунглей, полян, усыпанных невиданными цветами, мимо причудливых скал – островков лунного пейзажа, как-то странно сочетающихся с буйством окружающей зелени. На востоке осталась покатая гора – местная достопримечательность – потухший вулкан, в недрах которого, если верить путеводителю, временами раздавалось утробное урчание. Качество дороги было вполне приемлемым, но он предпочитал ехать ближе к разделительной полосе – асфальт на обочине представлял волнистую линию, опасно съезжающую в водосток.

Павел остановился на въезде в цветущую долину, проследил за мангустом, перебежавшим дорогу. Зверек прошуршал брюхом по асфальту и юркнул за камень. Туманов обернулся. Попутных машин было немного. С ревом пронеслась старинная каракатица со значком вездесущей «Тойоты». «Замечательный» «Вранглер», который ему подсунули в прокате, оказался не лучшим транспортным средством. Двигатель иногда чихал, разражался приступами кашля, педали акселератора и тормоза имели мертвый ход, старые сиденья неприятно скрипели. Но брутальный бампер и открытый верх машины гасили все эти мелкие неприятности. Он развернул потрепанную карту. Остров Хава был не таким уж маленьким. Очертаниями походил на яйцо, но с изрезанной береговой линией. Городок Барабоа располагался в северной части острова. Аэропорт – в северо-восточной. Хаву окружало множество островков и даже два атолла. Архипелаг Кеараколау. Помимо Барабоа на карте имелось еще несколько населенных пунктов. Он вынул телефон – хорошо, успел подзарядить, пока ждал самолет на Хаву.

– Слушаю, – отозвался Кошкин. Он что-то жевал.

– Приятного аппетита, – пожелал Туманов.

– Принимается, – добродушно отозвался «международный полицейский». – Впервые в жизни ем суп с трепангами и каракатицей и запиваю его безалкогольным эг-ногом – это какая-то жуткая соковая смесь. Если помру от разрыва пищевода, вы знаете, кого винить.

– Вы уверены, что Вердис направляется в Барабоа?

– Да, Павел Игоревич, это единственное, в чем я уверен, поскольку он уже здесь. И мы с Ордынкиным тоже. Долго вам еще трюхать?

– Не знаю… минут двадцать.

– Отлично. Заблудиться не сможете, всюду указатели. Язык не проглотите, когда увидите эту красоту. Ситуация такова, Павел Игоревич. Городок Барабоа состоит из трех улочек, протянувшихся вдоль побережья, и всяких мелких переулков. Первая – Грини-Грин-стрит… по-нашему, что-то вроде «Зеленая-презеленая». За ней Калауа и Ориндж-драйв. Береговая полоса называется «Каваки Бич». Примерно два часа назад объект остановился у отеля «Ахаба» – это на Грини-Грин. Не проедете – аллейку к отелю украшает огромное авокадовое дерево. Снял номер на втором этаже и отправился спать. Я сижу в кафе напротив, ставлю фигуранту мысленный заслон. Здесь уйма всяких заведений, магазинчиков, каких-то эзотерических лавочек, повсюду зелень, люди, так что бельмом в глазу мы не выглядим…

– Он не может удрать через задний ход?

– Исключается. Мы с Серегой уже пошатались по округе. Здание небольшое, всего два этажа. Пожарный выход есть, но с тыла – ограда, увитая плющом, и чтобы оттуда выбраться, нужно обойти здание и по-любому оказаться на аллее, которая у меня перед глазами. А напротив еще один отельчик – называется «Вулкано», думаю, мы с Ордынкиным там и заночуем. Серега проводит разведку местности, скоро должен нарисоваться. Если хотите, можете тоже остановиться в «Вулкано». Или вам по вкусу больше резорты или, скажем, кондоминиумы? Резорты – это большие отели. С бассейнами, парковками и шведскими столами. Один я, кажется, видел на Каваки Бич…

– Разберемся, – сказал Туманов и бросил трубку на сиденье.

Он обещал себе не отвлекаться на пейзажи, сделать вид, что все это старо, серо, скучно, набило оскомину. Но не глазеть на это чудо было невозможно. Подлинный рай, где тепло зимой и летом, где пейзажи меняются с фантастической быстротой, где нет ни змей, ни крокодилов, ни хищных зверей… Он проехал пышную манговую рощу, ананасовую плантацию с фигурками копошащихся людей, зацепил дождевой тропический лес с плантацией гибискусов – огромных желтых цветов, национального символа Гавайев. Остановился на краю леса, заглушил мотор. Невероятно. В воздухе – ощущение неги. Не замечаешь, как впадаешь в нирвану – состояние освобождения от страданий и забот. Лианы свисали до земли, плотным ковром простирались причудливые папоротники, пестрели невиданные цветы и ягоды. В полной тишине над опушкой леса кружили гигантские пестрые бабочки и крохотные птицы. Он закрыл глаза, выбираясь из плена ложного покоя, хрустнул трансмиссией…

Заголубела изрытая волнами поверхность океана. Показалась череда скал и черный пляж под скалами. Павел подъехал ближе. Песок действительно был черным. А почвы в пустотах между скалами – красными. По океану катились длинные ленивые волны с мелкими барашками. И вдруг пропали скалы, берег превращался в тропический сад с пальмами и орхидеями. Волны беззвучно накатывались на отлогий пляж, а песок здесь был уже не черный, а практически белый. Шевелили метелками пальмы, склоняясь к воде. Показались причалы со стройными рядами пришвартованных яхт, разноцветные крыши, утопающие в тропической зелени.

Он ехал по засаженной цветами Грини-Грин, зачарованно вертел головой. Неприхотливые дома из базальтового камня чередовались зажиточными белокаменными особняками. Идеальная чистота, ни соринки. Буйство красок, улыбки прохожих. Машины еле ползли – водители в этом раю никуда не спешили. В стороне, возможно, на Калауа или Ориндж-драйв, просматривались относительно высокие здания из стекла и бетона – очевидно, местный деловой центр. Не заметить авокадовое дерево было трудно. Под ним фотографировалась стайка японцев. Туманов припарковался у следующего здания в колониальном стиле, табличка на котором извещала, что в XIX веке здесь размещался миссионерский дом, а позднее – протестантская миссионерская школа. Перешел дорогу, цепляя на нос черные очки, двадцать шагов по тротуару и наверх – по истертым деревянным ступеням. Заведение «решетчато-деревянного» типа. Ресторан «Lava Java» – извещала очередная вывеска. Обыкновенные деревянные столики, плетеные кресла. Двое парней в гавайских рубахах с любопытством смотрели на его восхождение. Помимо данных обладателей славянских физиономий здесь было только двое клиентов – престарелых и разморенных, клюющих носами в одинаковые газеты «Sandwich Island Gazette».

– Ну что, ребята, примерно такими я вас и представлял.

– Разгильдяями? – подмигнул худой черноволосый Кошкин – с носом типа «кнопка» и смеющимися глазами. Парень был резок в движениях – вскочил, сунул руку для приветствия. Второй был плотнее, степеннее, русоволос. Он отставил чашку с кофе, вытер руку о салфетку и тоже протянул.

– Соблюли приветственный ритуал, – ухмыльнулся Ордынкин. – Я вас тоже представлял примерно таким. Присаживайтесь, Павел Игоревич. Рады знакомству.

– Кофе пьем? – покосился на чашку Туманов. – Командировочные проматываем?

– А мы есть уже не можем, – рассмеялся Кошкин. – Усиленно рекомендуем, Павел Игоревич. Волшебный напиток. Хорошо восстанавливает цвет лица, а то вы у нас сегодня какой-то зеленый. Кофе кона – местная знаменитость. «Эндемик» своего рода. Родом с острова Мауи, рецепт неизвестен, но чувствуется вкус грецкого ореха. Сами заказывайте – дорогое удовольствие.

– Успею еще. – Туманов сел в плетеное кресло, с наслаждением вытянул ноги, покосился на щебеночную аллею через дорогу, ведущую к помпезному крыльцу двухэтажного особняка, при строительстве которого явно использовали «архитектурные излишества». – Новостей нет?

Работники Интерпола – а им обоим было едва за тридцать – внимательно его рассматривали. Павел снял очки.

– Так лучше?

– Прекрасно, – кивнул Кошкин. – Не забудьте позвонить Дине Александровне – она волнуется. Или позвонили уже? Ладно, не наше дело. Прививку против желтой лихорадки сделали? Нет? Мы тоже. Итак, давайте к делу. Признаемся честно, нам несколько непонятна ваша роль в этом деле, но Федор Максимович намекнул, что мы обязаны вас потерпеть. А еще намекнул, что у вас большой опыт, и если ситуация станет критической, мы можем рассчитывать на ваши услуги. В «Вулкано» был единственный свободный номер, так что, увы, Павел Игоревич, вам придется искать другое убежище.

– Не беда, – пожал плечами Туманов, – найду другое.

– В городке всего три гостиницы, – сказал Ордынкин. – К Вердису в «Ахабу» вы не пойдете. Остается «Черепаха» на Килауа. Есть еще резорт и кондоминиум на Каваки Бич, но это как-то… примитивно, что ли. Там вы будете у всех на виду. И цены в резорте выше. Двести долларов в сутки вас обрадуют? А в городских гостиницах – по сто пятьдесят…

– Разберусь, – повторил Туманов.

– Небольшая справка для чайников, – сказал Кошкин. – Ценники в магазинах не включают налог на добавленную стоимость. Придется доплачивать восемь процентов от стоимости товара. Будьте к этому готовы, а то попадете в стыдливую историю.

– А вы неплохо подготовились, – заметил Туманов.

– А мы не такие уж разгильдяи, – ответил Ордынкин. – Во-первых, мы недавно освоили азбуку и всю дорогу, пока летели, знакомились со здешним Эдемом. Во-вторых, мы уже три часа тут бананы околачиваем…

– И не сказать, что совсем уж безрезультатно, – вступил в разговор Кошкин. – Вердис снял номер на трое суток и пускаться в бега, похоже, не намерен. Мы уверены на сто процентов, что слежку он не чувствует. Ему и в голову не придет, что кто-то потащится за ним на край земли. Потеряем – не повод для паники. Вернется. Убраться с архипелага Кеараколау он сможет только самолетом, а местные ребята, связанные с Интерполом, об этом сообщат. К сожалению, привлечь полицию мы не можем. По слухам, архипелаг контролируется некоей мафиозной структурой, и здешние полицейские могут совмещать служение закону со служением еще кому-то. А связан ли «еще кто-то» с нашим приятелем Вердисом, нам неизвестно. Ваши планы, Павел Игоревич?

– Вердиса следует изолировать от общества. Навсегда, – проворчал Туманов. – Как вы этого добьетесь, меня не колышет. Но если вам улыбнется неудача, я его просто убью.

– Он вам что-то сделал? – помедлив, спросил Кошкин.

– Вы не знаете?

Интерполовцы переглянулись и дружно пожали плечами.

– А должны?

– Вот и прекрасно. Считайте, что имею к Вердису личный счет. Ладно, парни, – Туманов посмотрел на часы, – тащите службу, а я пойду искать прибежище. Всегда на связи.

Он очнулся в пять часов по местному времени, вывалился из кровати, начал с ужасом представлять, мимо чего со стуком и лязгом пронеслась жизнь. Вроде все в порядке, два часа проспал. Тихо гудел кондиционер, в окно царапалось ветвистое тропическое дерево с иглообразными листьями. Лужайку под отелем нарядно обрамляли геликоновые заросли – листва кустарника была похожа на разросшийся цветник. На корточках перед кустарником возился с ножницами какой-то парень с пышными черными волосами. Туманов недоверчиво осмотрелся. Номер далеко не президентский, но уютно. Три часа назад он загнал арендованный джип на парковку перед «Черепахой» и, к вящей радости, узнал, что со свободными номерами все в порядке. Словосочетания «все включено» в этой части света не знали. Номер стоил сто семьдесят в сутки, и проходящий мимо постоялец, сделав заговорщицкое лицо, прошептал с прибалтийским акцентом, что это невероятно дешево. С этим парнем он позже встретился в суши-баре через дорогу. Заведение принадлежало престарелому японцу, и, видно, в знак протеста против поражения во Второй мировой войне меню не было переведено на английский.

– Там картинки есть, – подсказал уроженец Балтии. Он сидел с блондинкой за соседним столиком и отдавал должное разноцветным роллам. – Нарисованы весьма специфично, с претензией на абстракционизм, но это лучше, чем решать иероглифы. Только не советую мано. Это стейк из акулы. Блюдо, в принципе, съедобно, но обладает аммиачным привкусом, который нравится не всем. Вы же не хотите провести свой отпуск в туалете? А вот филе рыбы-меч вполне даже пикантно и вкусно. Мы вчера ели.

Они разговорились. Туманов представился гендиректором небольшой киевской фирмы, вырвавшимся в законный отпуск и отчаянно ищущим спасения от суеты популярных курортов.

– О, это то, что вам надо, – обрадовался новый знакомый, представившийся Айваром (а когда представлялся, со смехом сообщил, что он тоже гендиректор небольшой фирмы, только не киевской, а рижской). – В Барабоа вы найдете все удовольствия и не озвереете от толкотни, что творится на Оаху и Большом острове.

– Не все удовольствия, – фыркнула блондинка, – казино тут нет.

– А их нигде на Гавайях нет, – парировал Айвар. – Азартные заведения – это в Вегасе, дорогая. Или в Атланте. Если хочешь, в августе съездим. А на Кеараколау ловят жемчуг, добывают кораллы, здесь отличные места для дайвинга и снорклинга. Вы знаете, Виталий, что такое снорклинг? Это когда берете напрокат маску, ложитесь на воду задницей вверх, плаваете и смотрите в море, как в телевизор. А там такое показывают… Главное не переусердствовать, а то спина сгорит. И не забудьте купить рифовые тапочки и специальные перчатки. Время пролетит незаметно, уверяю вас. А вечером приятно пройтись по Каваки Бич. Там множество сувенирных магазинов, ресторанчиков, аборигены исполняют свою знаменитую хулу – забавный полинезийский танец. Местные дарования распевают под укулеле – это такая крохотная гитарка, которую почти не видно… Мы с Вией тут уже неделю, и то всего не видели.

– Неделю? – удивился Туманов, украдкой посматривая на мучнистое лицо блондинки.

– Не обращайте внимания, – отмахнулась дама. – Кожа такая. Пигмента не хватает – вот ультрафиолет и не впитывается. Но долго лежать на солнце не могу – тошнит, голова кружится, в общем, похоже на непорочное зачатие.

Простились, как старые приятели. Айвар не преминул похвастаться – постучал ногтем по кроссовке и сообщил, что купил обувку в Гонолулу, в ее подошву вмонтированы шагомер и кардиодатчик. Всего шестьсот долларов. Сыто срыгивая, латыши побрели в сторону набережной, а Туманов вернулся в гостиницу. Внимание привлекла занятная сценка. Странная парочка поднималась по лестнице. Статный юноша лет восемнадцати, с большими глазами, шелковистыми черными прядями – явно из местных – держал под локоток белую даму глубоко за сорок – с помятым лицом и впалыми щеками. Остатки сексапильности дама еще не растеряла. Она смотрела на юношу влюбленными глазами и костлявыми пальчиками поглаживала его утянутое джинсами мягкое место. А тот что-то говорил в превосходной степени (очевидно, пел оду ее немеркнущей красоте) – его английский был неплох, но несколько небрежен. Туманов пропустил «влюбленных», стал медленно взбираться следом. Парочка остановилась под дверью в глубине коридора. Юноша забрался партнерше в «зону бикини», дама разомлела, парочка слилась в страстном поцелуе. Юноша толкнул дверь. Женщина скользнула затуманенным взором по Туманову, и вдруг в ее глазах мелькнуло что-то осмысленное. Она втолкнула юношу в номер, внимательно всмотрелась в незнакомца и вдруг подмигнула. «О нет», – подумал Туманов. Женщина скрылась в номере.

– Сеньора Лучана, «пума» хренова, – прозвучало за спиной на безупречном русском. Туманов вздрогнул. Мимо прошла, виляя бедрами, худая девица в короткой юбке, в очках и с какими-то «взбитыми сливками» на голове.

– Не знаете, кто такие «пумы»? – она скользнула по нему глазами. – Это тетки за сорок, которые жаждут секса с мальчиками. Платят им большие деньги, а те их жучат во все доступные места и восхищаются, что ничего красивее в жизни не жучили. Тьфу. Эта старая табуретка и на вас, кстати, глаз положила, заметили? – Девица хихикнула и отправилась дальше, виляя бедрами так, что едва не касалась ими противоположных стен.

Туманов с недоверчивым видом помотал головой – чего, мол, не услышишь. Пихнул дверь коленом и вошел в номер. Очнулся через два часа…

Позвонить любимой женщине он так и не удосужился. Был разморен, ленив, когда без стука в номер вторглась та самая девица в «профессорских» очках и сказала:

– Кстати.

– Ничего и не кстати, – проворчал Павел. Он слышал про такое понятие: русские Гавайи. Но чтобы так прямолинейно…

– Моя территория, красавчик, – без обиняков заявила девица и угрожающей походкой направилась к кровати, где Туманов отдыхал после праведных трудов, – отель «Черепаха», ночное заведение «Мокаку» в конце Килауа, клуб «Розетт» – но там полиция зверствует… Ты откуда такой красивый взялся?

– Слушай, давай позднее? – взмолился Туманов. – Безумно счастлив встретить на Гавайях русскоязычную труженицу эротического фронта, но дай, пожалуйста, отдохнуть.

– Ты считаешь меня проституткой? – нахмурилась девица.

И сделала такое лицо, словно собралась выхватить «кольт» из подвязки и изрешетить хама.

– Считаю, – проворчал Туманов. – Посмотри на себя в зеркало. Напомнить, что такое проституция? Секс за деньги с неинтересными мужчинами…

– А если с интересными? – Девица села на краешек кровати, забросила ногу на ногу и беззлобно щелкнула его по носу. – Могу сделать скидку. У твоей покорной служанки, между прочим, гибкая система скидок для тех, кому за… – девица задумалась, – за тридцать. Не волнуйся, я тебя не ограблю. Не могу же я гадить в собственном… скажем так, офисе. Презерватив имеется?

– Нет, – обрадовался Туманов.

– Ничего, все свое ношу с собой, – девица взгромоздила на колени увесистую дамскую сумочку и стала в ней рыться. Потом сняла очки, ловко вынула невидимую шпильку из волос, и они рассыпались по плечам. Сердце екнуло. Ее глаза колыхались в непосредственной близости – огромные, влажные, насмешливые. Умелые пальчики заскользили по местам, прикосновение к которым не оставляет большинство мужчин равнодушными. Пришлось признать, что путана относится с душой к своему не столь оригинальному ремеслу. А впоследствии признать, что и с фантазией. Ласки стали смелее, экономный топик, прикрывающий второй размер, куда-то испарился… и покатилась буйная головушка. Поначалу он помнил, что они вытворяли – вернее, что девица с ним вытворяла. Попутно она рассказывала о себе, что зовут ее звучно и эротично – Виктория, что много-много лет назад (а точнее, четыре года) скромная выпускница минского факультета журналистики приехала отдыхать на Гавайи. Встретила парня умопомрачительной красоты, от которого залетела, но брак и беременность не задались, жених послал ее на панель, и покатилась Вика по наклонной. Сколько слов в рассказе было истиной, а сколько ложью, Туманов предпочел не уточнять. Бизнес у Виктории вполне стабильный, «зона ответственности» не такая уж обширная, рабочий день не в тягость, остается время для себя любимой, поскольку сутенер у нее не фанат работы и, как все полинезийцы, страшно ленив. Когда Павел прошептал, что больше не может, девица заявила, что это поправимо, порылась в своей волшебной сумочке и извлекла небольшую плоскую емкость. Отхлебнула (или сделала вид, что отхлебнула), поднесла горлышко к губам партнера. На резонный вопрос, что за гадость, девица объяснила, что это эликсир любви и хуже не будет. Туманов поплыл по сложным галлюцинациям. Отношение к жизни и собственной безопасности становилось пофигистическим. Он смутно помнил, что они опять занимались любовью, «разыграли угловой» на вместительном кресле в углу под окном. Хватило сил слабым голосом поинтересоваться, что это было.

– О, это гвоздь программы. Здесь все такое пьют, – непринужденно отозвалась Вика. – Полинезийский национальный напиток кава. Дурманящее зелье из корня дикого перца.

– Как мило, – прошептал Туманов твердеющими губами. – В России проститутки практикуют клофелин, на Гавайях – каву…

Он очнулся на закате – как на том свете. Голова не просто болела – она рвалась и теряла кусочки. В горле царила конюшня. Остатки видений, как обрывки красного знамени, летали перед глазами. Суставы скрипели. Проститутка пропала – это они умеют. Первым делом он проверил наличность в карманах брюк. Исчезли ровно сто долларов – какая потрясающая честность. Павел с ужасом уставился на пять использованных презервативов, которые проститутка, не лишенная чувства юмора, сложила под кроватью в виде озорного «смайлика». Застонал, полез под душ. Настала ремиссия – но не такая, чтобы возрадоваться жизни. Он намыливал пеной заросшие щеки, когда задергался мобильник. Пришлось бежать в номер, путаться в полотенцах, танцевать в натекшей луже.

– «Ах, маменька!» – вскричала графиня и упала без чувств, – с выражением продекламировала Дина. – Туманов, ты безобразно пьян!

– Зато жив, моя сладкоголосая сирена, – с безупречной логикой прохрипел Павел. – Прости, родная, до последнего момента собирался тебе позвонить…

– Не могу поверить! – стенала Дина. – Сколько баянов на эту тему порвали! Ты каким грехам там предаешься, горе мое луковое?

– В данный момент я предаюсь греху бритья, – не покривил душой Туманов. – А вообще я залегаю на глубине – как платина. Осматриваюсь помаленьку, занимаюсь организацией быта…

– И наконец-то у тебя это стало получаться, – отрубила Красилина. – Твой голос – лакмусовая бумажка, родной. Мне кажется, твои грехи гораздо тяжелее, чем пытаешься представить. Знаешь, Туманов, когда-нибудь я тебя прибью, и будет очень неловко. Ладно, выкладывай свою версию событий. И не забывай, что нас подслушивает половина земного шара.

Павел выдавил, что над Гавайями безоблачное небо, операция продолжается и он всегда рад слышать ее голос. Беседа с родным человеком полностью выбила из колеи. Он куда-то пошел, но вместо ванной оказался в коридоре и потрясенно уставился на «дикую пуму» сеньору Лучану, которая в обтягивающих лосинах проходила мимо его двери. «О нет!» – Павел схватился за сползающее с талии полотенце. Глаза бальзаковской дамы вдохновенно заблестели. Она вздохнула – глубоко. И с шумом выпустила воздух.

– Виноват, исправлюсь, сеньора, – просипел Туманов и захлопнул дверь. Приложил к ней ухо. Дама за дверью постояла немного, как бы раздумывая, имеет ли смысл постучать, затем продолжила движение.

– Ну полный пипец, – прошептал Туманов.

Забился телефон, Павел все же поскользнулся в собственной луже и сломал стул.

– Отдыхаете? – деловито осведомился Кошкин.

– По крайней мере пытаюсь, – честно признался Туманов.

– Голосок у вас какой-то… – засомневался Ордынкин. – Докладываем, Павел Игоревич. Вердис заказал по телефону в номер шампанское и бабу. Несколько минут назад заказ доставлен. На двери висит табличка «Не беспокоить». Так что можете отдыхать – думаю, до утра.

– Да, с голосом у вас непорядок, – согласился Кошкин. – Простудились на морозе?

– Спал я…

– Счастливый вы. А у нас Шандырин с телефона не слезает, не дает поспать на работе. Требует форсировать слежку, доложить о связях Вердиса и не тянуть с его задержанием. Группа сотрудников МИ-6, которой доверена высокая миссия зачитать подозреваемому его права, уже сидит на чемоданах в Хитроу и ждет отмашки. А тут, блин, шампанское, романтическое свидание…

– Какая она из себя? – спросил Туманов. – Худая, высокая, в очках?

– Ни слова не угадали, – хихикнул Ордынкин, – полная и никаких диоптрий. И такая, проше пана, маленькая – что проще перепрыгнуть, чем обойти. У Вердиса сильные представления о женской красоте. А почему вы спрашиваете?

– Понятия не имею…

– А вы неплохо проводите время, – обнаружил Кошкин. – Эх, нам бы так. А то с нашими командировочными, которые хорошо видны в ультрафиолете… Сейчас бы на боковую, девушку под мышку, а утром на пляж – да чтобы никакой работы.

– Ага, и рояль в гостиную, – хмыкнул Ордынкин. – Кстати, будьте осторожны, Павел Игоревич. Если будут предлагать попробовать некую каву, ни за что не соглашайтесь – какие бы яркие впечатления ни обещали. Дерзкое зелье. Об этом подробно было написано в памятке для туристов, отъезжающих на Гавайи…

Побочные последствия применения «традиционного полинезийского напитка» были непонятными – проснулся зверский голод. С наступлением темноты Туманов забрался в уютный ресторанчик национальной кухни в тридцати шагах от гостиницы и начал заказывать все подряд. Салат из авокадо с повышенным содержанием майонеза и кетчупа, суп-лапшу с кальмарами, свинину, запеченную на пару с душевным названием лау-лау. В качестве десерта выбрал гавайский фруктовый пудинг и ананасы в пивном кляре. На заверения официанта, что посетителю надо непременно попробовать «фирменные» жареные бананы и ананасовые оладьи с мороженым, ответил вежливым отказом. Остаток вечера прошел в чинном спокойствии. Он ел и не мог остановиться.

Никто не обращал на него внимания. Люди мирно ужинали, общались между собой. Плечистый белый мужчина с обветренным лицом повествовал своей спутнице о нелегкой профессии краболова на Аляске – одна отрада: раз в году вырваться в заслуженный отпуск. Две дамы – некрасивые, но не старые – проводили сравнительный анализ мужских достоинств. Сошлись во мнении, что самые горячие любовники на планете – испанцы и, конечно же, бразильцы. А самые отвратительные – шведы, немцы и англичане. Русские, украинцы и братья меньшие белорусы в списках почему-то не значились. Мнительная старушка в ситцевом платье досаждала болтовней официанту, который, на свою беду, понимал по-английски. Старушку волновал прогноз погоды на ближайшие дни. Она от кого-то услышала, что приближаются тайфуны, ураганы, смерчи, и очень хотела знать, обойдет ли это несчастье Гавайи. Ведь явно повышается температура, а стало быть, возрастает риск урагана. Она подробно объясняла терпеливому официанту, как тропические штормы зарождаются у берегов Мексики – большей частью у полуострова Калифорния – и неудержимо рвутся на запад. С ураганами шутки плохи, уверяла старушка. Уж она-то знает – у нее муж погиб от торнадо, сестра захлебнулась в цунами, и двух детей чувствительно, но не смертельно потрепало тайфуном с ласковым женским именем…

Большинство посетителей ресторана проживали в «Черепахе». Кормиться в суши-баре пожилого японца желающих, видимо, не было – ввиду отсутствия меню на английском.

Ночью Павел очнулся. Кто-то прошел мимо его комнаты. Потом вернулся и встал под дверью. Взыграли подзабытые страхи. Нервы натянулись. Он надел что-то из одежды, кинулся к двери. Человек в коридоре размеренно дышал. Отправился дальше, шоркая босыми ногами. Туманов высунулся в темный коридор, разглядел удаляющуюся женскую фигуру. Дама шла каким-то странным образом – неуверенно, будто бы вслепую. Неприятные воспоминания шевельнулись в душе. Он выбрался в коридор, на цыпочках отправился за дамой. Туманов настиг ее в холле второго этажа, когда она плутала между бадьями с тропическими цветами и была отлично освещена лунным светом из большого окна. Сеньора Лучана. Совершенно нагая и не смущающаяся своей наготы. Она бродила, спотыкаясь о горшки и вазы, подошла к окну и замерла. Туманов подкрался поближе. В лунном свете вырисовывались очертания бедер, обвисшая грудь, напряженный профиль. Она смотрела за окно пустыми глазами, смотрела в точку. Сомнамбула, догадался Павел. И нечего тут фантазировать насчет зомбированных голых убийц, подосланных Орденом или «Бастионом».

Она могла так простоять до утра. Поведение лунатиков не подчиняется закономерностям. Но женщина вдруг плавно шевельнулась – мягкая волна прошла по телу. Подалась вперед и начала довольно ловко карабкаться на подоконник. Туманов затаил дыхание – успеет броситься. Но сомнамбулы не склонны к самоубийствам – сеньора Лучана встала на подоконник, не свалив при этом ни цветочка, застыла в позе кошки, увидевшей птичку. Это выглядело глупо и нереально. Потом спина ее распрямилась, женщина спустилась на пол, попятилась и зацепила бедром стоящую на высокой подставке бадью с цветами. Избежать катастрофы было невозможно. Бадья рухнула, покатилась подставка. Пространство огласилось страшным грохотом.

Туманов заметался и застыл, замороженный ядовитым лунным светом…

Захлопали двери, вспыхнул свет. Раздались шаги, и за спиной Туманова возник давешний краболов. Распахнулась дверь, высунулись двое – Айвар и Вия. Отворилась соседняя дверь, объявился испуганный потный толстяк в трусах и майке шиворот-навыворот. Оттеснив его бедром, в проеме возникла путана Виктория. Потерла заспанные глазенки, удивленно посмотрела на сеньору Лучану, уставилась на Туманова, стоящего в позе захваченного врасплох багдадского вора. Павел сделал сложное выражение лица и развел руками – такой вот, дескать, пассаж.

Было страшно неудобно. Но самое поразительное заключалось в том, что сеньора Лучана не проснулась! Она стояла лицом к окну, размеренно покачивалась, спала с открытыми глазами. Охая и причитая, прибежал мускулистый паренек в плавках, обернул женщину простыней, увел в номер. Она шла с высоко поднятой головой, и только у двери ноги внезапно подкосились, переплелись.

– Ты уж следи за своей красоткой, – посоветовал аборигену Айвар. Тот сделал виноватое лицо, втащил «нудистку» в номер.

– Ночной стриптиз, – фыркнула Вия. – Полный пакет удовольствий.

– Ага, она еще и лунатичка, – добавил Айвар и посмотрел на Туманова. – А вы здесь что делали? Подсматривали за несчастной женщиной?

– Какой вы у нас озабоченный, – покачала симпатичной головкой Виктория и, склонив ее набок, с интересом стала разглядывать Павла. Ирония в глазах просто бурлила.

– Не страдаю озабоченностью, – проворчал Туманов. – Пани Лучана настойчиво терлась в мою дверь. Я должен был посмотреть, кто это.

Краболов зевнул и пошел досыпать.

– Что такое? Что случилось? – высунулась из своей двери старушка, страдающая ураганобоязнью. Пиратская повязка вместо традиционного чепчика для сна смотрелась весьма пикантно. Все засмеялись.

– Спокойной ночи, господа, – сказал Айвар, обнимая свою партнершу. – И да исполнится она тишиной и покоем.

Поспать спокойно в эту ночь не дали. Посреди ночи появилась Виктория и воцарилась над душой в легкомысленном наряде – трусиках, экономном бюстгальтере. Остальную одежду, включая сумку и туфельки со шпильками, способными пронзить насквозь, держала под мышкой. Зачем одеваться, чтобы пройти десять метров?

– Ты ненастоящая, Виктория… – простонал Туманов. – Зачем я тебе, ведь ты обзавелась таким симпатичным толстячком?

– Этим бисексуалом, что ли? – фыркнула девушка, забираясь к нему под одеяло.

– Почему бисексуалом? – не понял Павел.

– А потому что секс у него два раза в жизни был. Эту медузу зовут мистер Пикокк. Он впервые в жизни вырвался из Далласа, где трудится бухгалтером на фабрике фосфатных удобрений. Пикокк – представляешь? «Кокк» – это вообще-то бактерия круглой формы. Очень похоже. Нет, не хочу я с ним – он бы трахался, как храпит. Да не волнуйся ты, засоня. Рабочий день уже закончился, считай, мы с тобой просто отдыхаем.

От такого отдыха потом неделю в санатории лечиться! Какое-то время Павел честно пытался заснуть. Но у этой неподражаемой дивы имелось свойство заставить прыгать даже лежачий камень. Он не помнил, как провел остаток ночи. Единственное, что осталось в голове, – это лунные огоньки, пляшущие на гребнях волн. Это было чертовски красиво – колышущийся океан, залитый лунным светом… Какого черта? Состояние, как после недельного запоя. Часы показывали одиннадцать утра. Он лежал «о-натюрель» на просоленной от пота кровати, а под мышкой посапывала женщина. Павел боязливо перегнулся через край – какую картинку сложила? Облажался, Туманов, – только мятый коврик?

– Дорогой, кончай возиться, дай поспать… – пробормотала Виктория.

– Что, опять кава? – вымолвил он убитым голосом, разглядывая свежую вмятину на потолке.

– О боже, он совсем ничего не помнит… Мы провели прекрасную ночь, дорогой. Мы гуляли по Каваки Бич, пока не упали… Ты пил ликер и говорил, что это хороший питательный крем. Потом нас выставили из кафе, мы вернулись в номер, и ты застрелил потолок пробкой от шампанского…

Потрясенный Туманов молчал. Вот они – неисчерпаемые запасы организма.

– Я рассказывал что-нибудь о себе?

– Ты был очаровательно пьян, но о себе не сказал ни слова. Единственное, что ты сказал – что живешь в Киеве и работаешь гендиректором фирмы, разводящей молочных поросят… Нет, телят. Впрочем, потом ты позабыл про своих телят и что-то говорил про сувенирную фабрику… Вот черт, с тобой не поспишь. – Виктория проснулась и принялась его ощупывать.

– Виктория, исчезни, а? – взмолился Туманов.

Она исчезла. Когда он проснулся через час, в номере было пусто, а в открытое Викой окно поступал приятный свежий воздух. Трудности в работе подкрадывались, откуда не ждали. Он дал себе зарок гнать чертовку метлой и начал приводить себя в порядок.

Аппетит был волчий. Работники ресторана «национального питания» с умилением смотрели, как безымянный турист сметает все подряд: цыпленка по-гавайски в кокосовом молоке, аппетитные кусочки запеченной в земляной яме свинины. Недоверчиво уставился на преподнесенный официантом (в подарок от заведения) коктейль с феерическим названием «Гавайский фейерверк», поинтересовался составом этого «компота».

– О, не извольте беспокоиться, все натуральное, – затараторил официант. – Немного рома, ликера, ананасовый сок.

– Давайте лучше пиво.

Официант пожал плечами и принес запотевшую бутылку итальянского Birra Maretti.

В ресторане Павел и принял входящий звонок от Кошкина.

– Вот вы и с нами, – обрадовался сотрудник Интерпола. – Между прочим, вам звонили несколько раз. Нам бы так спать.

– Я пропустил что-то важное? – заволновался Туманов.

– Вердис пока на острове. Продолжаем играть в охоту на оленя. Два часа назад он выпроводил из номера даму, в данный момент нежится на пляже в двух шагах от синего моря и увлеченно говорит по телефону. Подойти и подслушать не представляется возможным – он косится по сторонам и волком смотрит на всех проходящих. Все, закончил разговор. Готовится к принятию морской ванны.

– Где вы?

– Каваки Бич, западная сторона. Эта часть побережья называется Маутау. Очень живописный пляж. Эдакая смесь черного и белого песка. В окрестностях Барабоа, кстати, три разновидности пляжей: такой, как в Маутау, черные пески и традиционные – с золотистым отливом. Пойдете направо от Маутау – будет золотистый, еще дальше – за городской чертой – уже черный…

– Ты сегодня один стараешься? – заметил Туманов. – А где твой брат-акробат?

– Да здесь он, – хмыкнул Кошкин, – эсэ-мэску стучит. Даже не слышит, что о нем говорят. У Сереги с дамой роман в письмах, видите ли. В общем, решайте, Павел Игоревич, вы с нами или нет. Мы, конечно, не можем надавить на вашу революционную сознательность…

Туманов появился на желтом пляже полчаса спустя – чувствуя себя полным кретином. Черные очки в пол-лица, желтая рубашка (любимый цвет сумасшедших), шлепал полосатыми вьетнамками, помахивал семицветной пляжной сумкой, да еще и пузо выставил – что, должно быть, помогало загадочно выглядеть в глазах девочек. Перед спуском на набережную произошел инцидент, оставивший неприятный осадок. Он шел по пальмовой аллее, когда мимо проехал открытый джип, остановился, и через вырезы, заменяющие двери, выгрузились двое упитанных европеоидов в полицейской форме. Сердце рухнуло в пятки, но Павел продолжал идти. Полицейские скрестили руки на груди и уставились не куда-нибудь, а точно на него. Он шел, а они смотрели. Туманов гадал – отвернуться, поздороваться? Не сильно ли он вчера набедокурил с Викторией? Что было? Он не должен буйствовать в пьяном виде. Но до этого он никогда не пил шампанское после ликера, а ликер – после кавы… Проходя мимо, Павел состроил подобие улыбки. Полицейские не менялись в лице, провожали его глазами. И стояли, как болванчики, пока он не скатился по лестнице.

Вскоре Туманов позабыл этот странный эпизод. Занял участок поверхности земли – песка здесь было вдоволь, развалился в плавках на полотенце. Принимал горячую песочную ванну. Волны несли через отмель пенящиеся гребни. Бегали детишки в полосе прибоя. Людей на пляже было с избытком. И китайцев хватало, и корейцев, и белого брата, и даже чернокожих, которые и так загорелые, зачем им посещать пляж? Над головой шумела набережная, гремела музыка, гомонил народ, работали мелкие закусочные, сувенирные лавочки, мастерские, фруктовые ряды. Продавались одноразовые фотоаппараты для подводной съемки. В отдалении возвышалась глыба кондоминиума – основного поставщика пляжной публики. На волнах покачивались серфингисты, сновали катера и яхты. Павел лениво удивлялся – если на дальнем архипелаге такая толчея, то что творится на Оаху в окрестностях Гонолулу? Не зря тамошний международный аэропорт – самый загруженный в мире. Он нырнул в чистую, как стекло, воду, сплавал вразмашку до буйка, вернулся. Побрел по пляжу к веренице черных скал. Количество отдыхающих уменьшалось, местность была изрезана во всех плоскостях. Бухточки, утесы, нагромождения камней, сползающие в воду. В этих краях промышляли любители снорклинга. Несколько минут Туманов наблюдал за занятной сценкой. Толстый мальчишка лет семнадцати бросал в воду горсти собачьего корма из большой «экономной» упаковки. Прикармливал рыбу. Потом натягивал маску, заходил в море и лежал спиной вверх, всасывая воздух из трубки. Затем, весьма довольный, плыл обратно, снова разбрасывал корм, натягивал маску…

Туманов удалился в какую-то глушь. Мощные утесы, похожие на идолов с острова Пасхи, нависали над головой. В бухточке, защищенной от моря коралловым рифом, было тихо. Громадные камни загромождали пляж. Он бросил сумку на один из камней… и схватил ее, стал отряхивать. Весь камень был усеян мелкими быстроногими существами, похожими на привидения. Они носились, сталкивались, разбегались. Павел всмотрелся. По форме обыкновенные крабы, но такие крохотные и бегают с сумасшедшей скоростью. Он расположился на черном песке, натянул маску, купленную в пляжной лавочке, вошел в воду. Дно уплыло из-под ног.

Это было круче любого телевизора. Он нигде не видел подобной красоты. Вода была такой прозрачной, словно ее и не было. Юркие рыбки необычных расцветок шныряли стаями и поодиночке. Щетинились кораллы, покачивали метелками водоросли. Он медленно отплывал от берега и вдруг увидел под собой крутой обрыв. Он всматривался в черноту, но отмечал лишь смазанные тени, подрагивала рябь. Разобрало любопытство. Ну что ж, решил Туманов, заодно и потренируюсь, как долго смогу без воздуха. Он швырнул маску на берег, набрал воздуха и нырнул на дно…

Это было зрелище неописуемой красоты. Коралловый обрыв крутыми уступами опускался на дно. Кораллы покрывали актинии ярких расцветок, морские ежи. В физиономию уперлась крупная рыба, таращила гляделки, шевелила жабрами – не рыба, а козел какой-то с глазами. Извивалось что-то любопытное и непонятное. Проплыла зеленая черепаха, лениво перебирая лапками. Павел коснулся ее рукой. Черепахе не понравилось. Она как будто передернула плечами, сменила направление, отправилась в другую сторону. Проплыло что-то полосатое – похожее на жезл гаишника. Вдалеке зашевелился скат – огромный, плоский, как камбала, с плавниками, похожими на крылья…

Туманов вынырнул, хлебнул воздуха и опять ушел на дно. Сменил точку наблюдения. И снова онемел от изумления. Подводный пейзаж сменился полностью. Все вокруг было желтым, рябило, мельтешило. Подошла огромная стая мелких желтых рыбешек. Они плавали вниз головой, и это выглядело как-то сюрреалистично. Туманов продирался через них, как через плотный туман. Проплыло белое брюхо – он дернулся, видно, страх перед акулами генетическим образом сидит в человеке, но усмирил панику. Акулам в этих водах еды хватает, за много лет никого еще не съели, и вряд ли Туманов станет исключением. Зашевелилось что-то на дне – большое, белое, в черную крапинку. Мурена – один из редких тутошних хищников?

Он вынырнул, рассчитывая погрузиться еще раз. Но услышал телефонную трель и вразмашку поплыл к берегу.

– Вы становитесь каким-то недоступным, – упрекнул Кошкин. – Забыли, зачем сюда приехали? Ну что ж, мы не возражаем, можем и сами справиться. Вы где?

– На черном пляже.

– В вашу сторону идет Вердис. Он в синих шортах и канареечной рубахе, через плечо полосатая сумка. Сейчас он проходит желтые пески. Если вы уверены, что он вас знает, советуем напрячься. А если нет…

Ветер засвистел в голове. Павел швырнул телефон в сумку, натянул рубаху, очки. Размашистым шагом зашагал обратно – в людные места. Закончились черные пески, выросла баррикада из гладких окатышей, вылизанных зимними штормами. Он протиснулся между камнями и спустя минуту уже лавировал прогулочным шагом между голыми телами. Все, довольно испытывать судьбу. Забрался под обрыв, стащил рубаху, обмотал ею голову и принял расслабленную позу.

Новая составляющая пляжного пейзажа образовалась минуты через две. Субъект неторопливо шел по пляжу. Поначалу Туманов запаниковал – этот человек не был похож на Вердиса! Зачем он тащился сюда через весь земной шар?! Он видел Вердиса лишь однажды. Силуэт на фоне окна в замке Хельм. А потом сидел над его распростертым телом. Тот Вердис был смертельно бледен, с закрытыми глазами… Но быстро успокоился – определенное сходство все же просматривалось. За четыре месяца человек раздобрел, отпустил волосы, усы, щеки уплотнились, военная выправка пропала, а из расстегнутой рубахи выглядывало формирующееся брюшко. В «отчетный период» господина Вердиса хорошо кормили и избавляли от излишних волнений. «Зря вы так, Отто Карлович, – подумал Туманов, – толстый живот ведет к слабоумию».

Но глаза у светила «нейролингвистических» наук оставались настороженными. Он ощупывал короткими взглядами купальщиков и загорающих, в позе отмечалась напряженность. Почувствовав скользящий взгляд, Туманов широко зевнул, закрыл рот ладонью. Угрюмо посмотрел в спину уходящему человеку. Затем поднялся, побрел параллельным курсом, сделав знак мелькнувшему на горизонте Ордынкину.

Вердис протащился метров сто, посмотрел по сторонам, достал телефон. Почувствовал слежку? Или натура подозрительная? Разговор был коротким. Он бросил телефон в бездонный карман свисающих до икр шортов, вразвалку направился к тропе, взбирающейся на обрыв.

На дороге, петляющей между скалами и обрывом, состоялась встреча объекта с водителем припаркованного у обочины серебристого «Ниссана». Прочесть номер на таком расстоянии Туманов не мог (зрение на пятом десятке стало садиться), а подойти поближе побоялся. Стоял за пальмой, наблюдал. Встреча была короткой. Маленький гаваец с волосами до плеч выбрался из-за руля и что-то в течение минуты говорил. Вердис нахмурился, переспросил. Собеседник ответил. Кивнули друг дружке, расстались. Джип поехал в сторону аэропорта, а Вердис, не оглядываясь, зашагал по обочине в Барабоа. Возвращаться на пляж он, кажется, не собирался. Пикнул телефон в кармане.

– Он не заметил вас, Павел Игоревич? – Кошкин заметно волновался.

– Не трусь, – пробормотал Туманов. – Вопрос на засыпку, господа ищейки: вы уверены, что Вердис один? Не окажется напарника, идущего следом и проверяющего, нет ли за Вердисом слежки?

– Только теоретически, Павел Игоревич, – неуверенно ответил Кошкин. – Но вроде нет у него никаких напарников.

Эх, молодежь…

– Физиономия водителя?

– Впервые видим. Но номер мы списали, у нас тут, гм, монокуляр в рюкзачке…

– Ладно, ребята, я прогуляюсь за ним, а вы дублируйте. Заодно и проверим, не растерял ли я былую хватку…

Вердис возвращался в город. Настроение у объекта, похоже, поднялось. Он шел прогулочной походкой, помахивая рукой, ни разу не обернулся. Была отличная возможность покончить разом со всем – догнать, подсечкой отправить в кусты под обрывом, придушить… и спокойно наслаждаться отдыхом на Гавайях. А потом вернуться к Динке с чистой совестью и легкой душой. И плевать на то, что хочет Интерпол. Несколько раз он ускорял шаг. Но что-то тормозило, заставляло сбросить ход. А потом опять потянулась набережная, сновали люди…

Вердис двигался мимо торговых палаток, глядел по сторонам. Остановился у фруктового ларька, стал перебирать экзотические рамбутаны, личи, гуаву, папайю. Бросил в кулек несколько фруктов, сунул продавцу мятую купюру, двинулся дальше. Давка уплотнялась, Вердис лавировал в потоке, а Туманову, чтобы не потерять его из виду, пришлось пристроиться поближе. Торговля кипела. Местные «предприниматели» предлагали туристам сувениры из лавы вулканов, диковинные поделки вроде светильников из бамбука, фигурок из сушеных фруктов. Атрибуты национальной одежды – гирлянды из цветов. Из искусственных, из живых (первые – навсегда, вторые – до вечера). Гирлянды на голову – хоку, гирлянды на шею – леи. Симпатичная туземка, звонко смеясь, примеривала на голову Вердиса венок из ярко-алых гибискусов. Поднесла зеркало к физиономии. Вердис задумался: папуас, римский патриций? В этот момент Туманов и почувствовал легкое защемление в мышцах под лопаткой.

Симптом, никогда не подводящий. Он резко обернулся. Кто же это, кто? Человеческие лица мелькали перед глазами. Беззаботные, праздные, смеющиеся. Раскосые, смуглые, большеглазые… Мелькнула недоуменная физиономия Ордынкина, отметившего сдвиги в поведении Туманова. Интерпол не отставал, держал под наблюдением обоих. «На хрена нам эта обуза?» – читалось на физиономии Ордынкина. Есть! Какой-то тип слишком быстро отвернулся. А в следующий миг скосил глаза, бросил взгляд украдкой. Так вот кто это такой! Один из пассажиров в самолете островных авиалиний! Неприятная физиономия, близко посаженные шныряющие глазки. Ростом не задался, средней комплекции, розовая рубаха с серыми слонами – такую в толпе и не заметишь. Зато приметная родинка на левой щеке, похожая очертаниями на остров Цейлон. Тип заметно заволновался, начал затравленно озираться, попятился. А Туманов уже начинал движение, разгребая локтями толпу. Возмущенно запищала белокожая туристка с цыплячьей шейкой. Павел отдавил ей ногу. Пардон, мадам, фрау, донна или как вас там… Тип с родинкой повернулся и тоже начал движение поперек «течения». Туманов сделал знак моргающему Ордынкину: держи Вердиса, а у меня свои дела.

Тип с родинкой был проворен, лавировал между отдыхающими, а Туманов был сущий слон в посудной лавке. Двинул локтем низкорослого китайца, тот возмущенно потребовал объяснений. Какие тут объяснения? Он схватит этого типа! Вердис далеко позади, может, и не поймет, в чем дело. Павел почти бежал и чуть не задохнулся от злости, когда субъект каким-то ловким образом вывалился из толпы и юркнул в просвет между палатками. Туманову было не до кошачьей грации. Он зацепил лоток и даже не посмотрел, что там с него посыпалось. Буркнул «сорри», побежал. В спину летели экзотические ругательства, кто-то швырнул в него фруктом. Фрукт был мелкий, не авокадо, не папайя, урона не нанес. Павел мысленно отмечал, что ведет себя глупо, неразумно, становится центром внимания. Но злость гнала вперед. Он бросился в просвет между палатками, оттолкнул смуглого юнца, который тащил поддон с мохнатыми рамбутанами. Юнец не устоял, выронил ношу, а сам повалился на палатку, которая не выдержала – затрещала ткань, подломились распорки. Туманов был уже далеко. Перепрыгнул через ползучий кустарник, вылетел на тенистую аллейку, обрамленную пальмами, завертелся. Рубаха со слонами удалялась в гущу городской жизни. Ее обладатель озирался, а увидев, что его опять засекли, прибавил шагу.

Туманов припустил за ним, выбежал на проезжую часть, где не было прохожих и прочих тормозящих элементов. Подрезал велосипедиста, тот резко затормозил, успел отбросить ногу, чтобы не свалиться вместе с транспортом. Сплошные «факи». И где хваленое местное радушие? Павел смастерил умоляющий жест «вай» – дескать, весь раскаяние. Бросился дальше… и все, закончил движение. Полицейский джип плавно обошел по кривой и встал под углом к тротуару. Выгрузился полицейский в элегантной шляпе, выжидающе уставился на странного «прохожего». Второй остался за рулем, забросил локоть за спинку сиденья и с любопытством смотрел. Те самые! – чертыхнулся Туманов. Ну все, теперь привяжутся. Так и вышло. Тип с родинкой перебежал улицу, скрылся за углом, увитым вьющимися цветами. Страж закона приподнял в приветствии головной убор.

– Мистер, у вас все в порядке?

– Прошу прощения, сэр, – пришлось остановиться и изобразить крайнюю степень возмущения. – У меня такое чувство, что господин, за которым я шел, украл у меня портмоне.

– Вы за кем-то шли? – полицейский посмотрел в ту сторону, где пропал тип с родинкой. Второй тоже повернул голову. – Простите, мистер, но вы не шли, вы бежали.

– Сэр, он тоже бежал…

– Но вы не уверены, что он украл у вас портмоне?

– Нет, я не уверен, но кто-то ведь это сделал…

– Вы только не волнуйтесь, мистер, ваше портмоне обязательно найдется. Успокойтесь, отдышитесь…

Абсурд расцветал махровым цветом. Стражей закона меньше всего волновало пропавшее портмоне. Их удивляло, почему мистер куда-то бежал, почему не обратился за помощью в полицию. Местная полиция – очень эффективная структура, благодаря ее действиям преступность на архипелаге Кеараколау изведена почти полностью. Скорее всего, мистер просто ошибся, забыл свое портмоне на пляже или еще где-то. А ведь они не случайно здесь оказались, прозрел Туманов. Они почти открыто издевались. Прикрывают этого типа? Он дрожал от злости. Но заставил себя успокоиться, не лезть на рожон. Павел даже улыбнулся и составил ответную речь в том духе, что никогда не сомневался в торжестве американской законности и неуклонном снижении преступности на американском континенте, а в особенности в пятидесятом штате. С мыслью догнать неприятного типа он уже простился, теперь следовало уберечь себя от прочих неприятностей. Он показал свой паспорт гражданина Украины, сообщил, что это государство – лучший друг Североатлантического альянса, куда по-прежнему входят Соединенные Штаты…

– Украина? – задумчиво покарябал шляпу полицейский, – никогда не слышал. Это карликовое государство в Европе?

– Не совсем, – признался Туманов. – На нашей территории стоят ракеты, нацеленные на Россию.

– О-о, – зауважал Украину коп и вернул документ.

– Я слышал про такую страну, – сказал второй полицейский. – Не знаю где, но там очень холодно.

На улице образовался небольшой затор. Водители старательно объезжали стоящую поперек дороги полицейскую машину. Никто не возмущался. Видно, правило для полицейских «где встал, там и парковка» работало и на Гавайях. Его помучили несколько минут. Полицейский объяснил Туманову, что поведение подобного рода в Барабоа не приветствуется («Они еще не знают, что я натворил на набережной», – подумал Павел), и по всем вопросам, связанным с утерей личных вещей, следует обращаться в полицию и только в полицию. Если господин с Украины хочет написать заявление о пропаже имущества, то можно подбросить его до участка. Мистер не хочет? Он уже не уверен, что у него пропала личная собственность? Всего вам доброго, мистер. Приятного отдыха.

Некоторое время Туманов плутал по узким переулкам не самого зажиточного района Барабоа, потом позвонил оперативникам Интерпола.

– Чего это вы такое отчудили, Павел Игоревич? – осторожно осведомился Кошкин. – Скучно жить стало? Решили побуянить, чтобы веселее было? Знаете, мы очень переживали, что вы можете стать источником беспокойства, и, кажется, наши переживания…

– Не умничай, – буркнул Туманов. – За мной следили.

– О, мать святая… – Кошкин расстроился. – Вы уверены?

– Я знаю. Только не уверен, что приставший ко мне парень связан с Вердисом. Возможно, это другая организация.

– Дай-то бог… Черт, Павел Игоревич, из-за вас нам теперь придется форсировать операцию. А так хотелось покопаться в связях Вердиса…

– Как он там?

– Две минуты назад Вердис направлялся в свою «Ахабу». Ордынкин его пасет. Тарарам, что вы учинили, почти не произвел на Вердиса впечатления. Он даже не посмотрел, что там сзади происходит, лишь спросил у торговца, часто ли здесь ловят карманных воришек. Потом он выбрался с набережной, заглянул в одно из заведений на Грини-Грин. Но, видимо, не понравилось, вышел и кому-то позвонил…

– Сам позвонил или ему позвонили?

– Сам позвонил. Разговаривал спокойно, кивал – то есть обсуждал дела, в которых не видится проблем. Ордынкин пошел убедиться, что он в номере. А я стою на улице… Знаете, Павел Игоревич, вам лучше держаться от Вердиса подальше. Мало ли что. Мы свяжемся с Шандыриным, пусть решает, как поступать. Группа захвата уже газует в Хитроу…

– А поближе никого не нашлось?

– Не будем рассуждать о не нами писанных бюрократических правилах. Шли бы вы куда, Павел Игоревич, пока еще какая дурь в голове не поселилась. Посидите где-нибудь, съешьте бутыльброд… – Шутка Кошкину понравилась, он засмеялся. – В общем, не мешайте работать. Только без обид, договорились?

Пристыженный, Туманов побрел к себе в отель. Обогнул тропический садик, разбитый у входа, сел на лавочку в тени азалии, стал ждать. Субъект с родинкой не появлялся. Видно, поумнел. Просидев полчаса, Туманов чертыхнулся, зашагал в номер.

В этот день Кошкин звонил еще дважды. Отчитался о нагоняе от Шандырина, о принятом решении форсировать операцию по задержанию Вердиса. С этим делом имеются определенные сложности. Вердис нужен Интерполу и спецслужбам живым, и придется волей-неволей информировать местную полицию. Этим займутся английские товарищи, они же и решат, как доставить Вердиса в Лондон, а задача московских товарищей – держать Вердиса под наблюдением до прибытия группы, сдать в заботливые руки и спокойно отбыть домой.

– Ага, уедешь тут спокойно, – проворчал Ордынкин, – такая жизнь кипит в раю, а нам – опять в заснеженную Россию, где вообще никакой жизни нет?

– Сейчас в России нет снега, – возразил Туманов.

– Зато серо, скучно и негигиенично, – отрубил Ордынкин. – Пошло оно все к той-то бабушке. Я бы еще поработал. В палатке турагентства, между прочим, записывали желающих взобраться на вулкан Мауна-Кеа – это на Большом острове. Неужели не побываем в жерле вулкана?

Ближе к вечеру они опять связались с Тумановым. Он сидел в заведении национальной кухни, которому начинал симпатизировать, доедал курицу с рисом и ананасами, поджидал бифштекс с бананами и потягивал мелкими глотками «пиратский» пунш – украшенную долькой лимона подозрительную смесь вина и рома.

– Группа МИ-6 уже в пути, – сообщил Кошкин. – Летят через Сан-Франциско. Их четверо. Командует отрядом суровых английских чекистов некто сэр Мильтон – известный человек на Воксхолл-Кросс, 85. Будут к ночи. Местную полицию должны известить. Копы не обрадуются, но съедят. Операцию решено проводить на рассвете – если не изменятся обстоятельства, – Кошкин хихикнул. – Задержанный, как видно, имеет право на сон. Ох уж эти абсурдные решения… Вселить эту братву придется к вам в «Черепаху» – в других отелях просто нет свободных номеров. Ордынкин забронировал номер. Один на всех, гм… Постарайтесь к ночи никуда не пропадать. Шандырин транслировал странную вещь – сэр Мильтон хочет с вами поговорить.

– Со мной? – уточнил Туманов.

– С вами… глубокоуважаемый сэр. Вы у нас законспирированный специалист по шпионажу и контрразведке?

– А что Вердис?

– А вот с этим типом мы чуть не опростоволосились, – Кошкин оживился. – Все нормально было, девочек и выпивку Вердис не заказывал, чинно провел сиесту. Потом куда-то намылился. Вылетел из гостиницы – я едва за пальму успел спрятаться. Кинулся на дорогу, стал ловить такси. Мы уж хотели предложить ему подвезти… но тут такси шныряют, как мухи. Прыгнул в машину, мы за ним – у нас «Чероки» арендованный. Он давай петлять по переулкам – и на причал. Такси бросил, зашагал к яхтам – а их там тьма-тьмущая. А есть такие посудины, которые можно нанять и поплыть, куда надо. Вроде такси. Он уже договорился с одним из местных мореходов, уже на борт шагнул. Мы думаем – все, труба. Возьмем такое же «такси» – он точно в море хвост учует. И тут у него телефон зазвенел. Ответил – вроде успокоился. Потом спросил по-английски: «Вы точно уверены, что он не испортит наши планы и мое присутствие потребуется только завтра?» Выслушал, спросил: «И сразу на Патикай – все в силе?» Кивнул, убрал телефон, извинился перед мореходом и потопал обратно с причала. Я за ним, а Ордынкин с мореходом перекинулся парой слов. Вердис просил доставить его на остров Манаун – это один из мелких островов тутошнего архипелага. Сорок минут езды. Кемпинги, маленькие гостиницы семейного класса. Много туристов.

– А что у нас на Патикае?

– А я знаю? – резонно отозвался Кошкин. – Про Патикай информации нет, кроме того, что это крупный остров архипелага Кеараколау. Нет там туристических удовольствий. Ладно, обошлось. Вердис в гостинице…

Неясное беспокойство не давало Павлу покоя. «Вы точно уверены, что мое присутствие потребуется только завтра?» Он не стал налегать на спиртное – допил «пиратский» пунш и воздержался от добавки, предложенной официантом. Чувство такта не позволило сразу уйти – нарисовались Айвар с Вией, устроились за соседним столиком и начали перелистывать стопку путеводителей.

– А вы знаете, Виталий, что из Барабоа курсируют экскурсионные яхты на Большой остров? – осведомился Айвар. – Одна из экскурсий предполагает восхождение на вулкан Мауна-Кеа, отдых на застывшей лавовой реке, а позднее – знакомство с заповедным лесом, где произрастают деревья охиа, мамане… – Айвар подглядывал одним глазом в текст, – редкая акация коа и древовидные папоротники.

– Да, я кое-что об этом слышал, – наморщил лоб Туманов.

– Как вы считаете, четыреста долларов с носа за такую трехдневную экскурсию – это не слишком дорого?

– Я считаю, что это зависит от уровня вашего благосостояния, – засмеялся Туманов. – Я знаю парочку людей, для которых и два доллара – это дорого.

– Правда? – изумилась Вия. – Я так и думала. Наверное, это дорого, Айвар. Куда-то тащиться, болеть морской болезнью, сидеть голой попой на камнях… А вдруг вулкан очнется? На нашем острове, между прочим, тоже есть вулкан. И леса какие-то есть… Может, лучше на пляж с утра?

– Эх, эти женщины, – расстроился Айвар. – Отпуск кончается через неделю, а мы эти Гавайи даже толком не видели… В следующий раз поеду один, а Вию отправлю в Юрмалу к тетушке Магде.

Парочка стала препираться, а Туманов, воспользовавшись моментом, смылся. У стойки портье, вяло переругиваясь с пожилым администратором, мялась проститутка Виктория. Она обрадовалась.

– Ах, дорогой, представляю, как ты соскучился… – она засеменила к Павлу.

– Стоп, – испугался он. – Сегодня мне нельзя, Виктория. Не подходи.

– Я слышала, у тебя неприятности с полицией?

Он выкатил на девушку изумленные глаза.

– Ну скажи, откуда ты об этом можешь знать?

– А кто об этом должен знать, как не я? – она всплеснула руками. – Ладно, дорогой, иди к себе, я скоро буду.

Избавиться от этой девицы было невозможно. Она пристала как пиявка. Павел ловил себя на мысли, что начинает привыкать к ее взбалмошности и помимо возмущения, когда она врывается к нему в номер, чувствует еще что-то, никак не связанное с возмущением. Она пришла какая-то недоуменная, пожимающая плечами, запрыгнула на кровать и поманила Туманова пальчиком.

– Пятьдесят долларов, дорогой, – охренительная скидка, согласись. До вечера далеко, клиентов в жару не найти, а ты уже здесь. Что-то назревает, ты не в курсе? Портье сказал, что ночью прибывает важная делегация и чтобы духу моего тут не было. Экая дискриминация по профессиональному признаку… Странно, да? Если прибывает делегация, то все порядочные путаны в округе должны находиться в боевой готовности и по первому приказу партии и правительства выступить на ублажение высоких гостей…

Туманов поморщился. Такой убийственной «секретности» он не ожидал. Если рядовой портье знает о прибытии «делегации», то что сказать о людях, которым эта делегация как ком в горле? Он избавился от гостьи через час – ворча под нос, что обязательно обратится с жалобой в профсоюз, Виктория собрала вещички, кое-как оделась, ушла. Павел принял душ – какое удовольствие смыть с себя все эти слои пота…

В районе полуночи неприметная легковая машина высадила у «Черепахи» четырех мужчин с дорожными сумками. Под покровом темноты они проникли в здание. Туманов слышал шаги по коридору. Сотрудники секретной разведслужбы (другое название SIS – Secret Intelligent Service) расположились в двухкомнатном номере напротив его двери – он слышал, как сотрудники скрипели половицами и вполголоса переговаривались. «А действительно ли эти типы из МИ-6?» – посетила абсурдная мысль.

Оказалось, что они действительно из прославленной британской спецслужбы (существование которой признали только в 94-м году). Зазвонил телефон.

– Павел Игоревич, вы не спите? – осведомился Ордынкин. – Зайдите, пожалуйста, в номер напротив, с вами хотят поговорить.

Он шел к двери, как по минному полю, отчетливо представляя свою уязвимость и беззащитность. «А вдруг засада?» – бился маячок в голове. Все предшествующие события – театральное представление с целью заманить его в ловушку. «А не много ли чести для тебя, Туманов? – возражал голос разума. – Ты ходишь без охраны второй день, за тобой следят, но никому не приходит в голову выкрутить тебе руки или тупо прикончить. Твой труп – всего лишь труп, он не изменит обстановки в мире и не прибавит счастья «благодетелям» человечества. А вот попытаться тебя использовать…»

Четверо флегматичных мужчин смотрели на него, как на пустой чемодан. Трое молодых, четвертый постарше – с седыми висками и внушительным носом, свидетельствующим о здоровой породистости. Особенно породисто смотрелась бородавка вместо бороды.

– Вы – Туманов? – проговорил четвертый, сильно коверкая фамилию собеседника. Павел, поколебавшись, кивнул. Не доказывать же этим серьезным парням, что ты Виталий Дариус и вообще не понимаешь, что здесь происходит.

– Моя фамилия Мильтон. Генри Мильтон, – представился старший группы и показал документы, удостоверяющие полномочия «подателя сего». Тактичность в данном случае была неуместна. Туманов внимательно прочитал документ. Еще давно, в разведшколе под Лабытнанги, его учили, как по ряду мелких признаков отличить настоящие документы от фальшивых. Разумеется, не всякие фальшивые, а только те, при изготовлении которых не включали мастерство и душу. В данном случае это было лишним. Документы англичан были подлинными.

– Позвольте поговорить с вами наедине? – вежливо осведомился англосакс и кивнул на вторую комнату. Присутствующий при встрече Ордынкин (его напарник нес боевое дежурство) украдкой кивнул Туманову. Тот не стал возражать, последовал за британцем.

– Я буду немногословен, мистер Туманов, – пониженным голосом проговорил сэр Генри. – В некоторых кругах бытует мнение, что господин Вердис работает на некую секретную организацию, которую у вас в России называют… – Мильтон слегка напрягся и произнес почти по-русски: – Орррден. Я вижу недоверие в вашем лице. Оно понятно. Но можете не сомневаться – я и мои люди именно те, за кого себя выдают. А двое молодых людей из Москвы действительно работают в Интерполе и очень нам помогают. Их босс в Москве, господин… м-м… Шан… Шан… о мой бог, упомянул, что вам знакома данная организация.

– Простите, мистер Мильтон, я не уверен, что Вердис работает на упомянутую организацию, – учтиво отозвался Туманов. – Да и вам не стоит забивать себе голову. В ваши обязанности входит его задержание, не так ли? А уж спецслужбы разберутся.

– Возможно, – согласился англичанин. – Но дело в том, что я – это и есть спецслужба. И мне хотелось бы знать, что конкретно вам известно о Вердисе. Вы ведь с ним встречались, не так ли?

– Хорошо, я расскажу, – пожал плечами Туманов. – Но позвольте вопрос, мистер Мильтон. Вердис у себя в номере. Вы – на месте. Что мешает пойти туда немедленно и положить конец затянувшейся операции? Только не говорите мне про бюрократию.

– Мы ждем дополнительных указаний от сэра Джона Скарлетта, директора нашей службы, – признался, поморщившись, британец. Вероятно, он тоже не получал удовольствия от происходящего. – Сэр Джон уже в курсе, что мы на месте, и в данный момент консультируется с заинтересованными членами парламента.

– Есть вероятность, что Вердиса оставят в покое? – забеспокоился Туманов.

– О, не думаю, – покачал головой Мильтон. – Это уже похоже на предательство. Не все еще в курсе. Вы же знаете, какая у нас бюрократия – масса согласований, разрешений, а если какого-то лорда не поставить в известность, он обидится и может не так проголосовать…

– Хорошо, – Туманов вздохнул. – Мне не жалко информации о Вердисе, но не думаю, что она удовлетворит ваши аппетиты…

Едва он начал проваливаться в сон, как зазвенел телефон. Какие неугомонные, право слово.

– В данный момент мы не можем подойти. Оставьте свое сообщение… – начал он сонным голосом.

– Не надо преувеличивать, Павел Игоревич, – хихикнул Ордынкин. – Простите, что разбудил. Хотел лишний раз удостовериться, что у вас все в порядке. Мильтон остался доволен разговором, звонил кому-то в Лондон. Вердис спит. По крайней мере свет у фигуранта не горит. Если произойдет что-то незапланированное и он решит улизнуть, придется форсировать задержание. Кошкин весь обзевался. Нормально все будет, Павел Игоревич. Какое-то время, – он хихикнул, прежде чем отключить связь.

И все, сон приветливо помахал ручкой. Павел вертелся, клял последними словами любителей ночных звонков. Только-только начал дремать… Он не видел, как под покровом ночи у тротуара остановилась машина и из нее выскользнули четыре тени. Как, озираясь, вереницей побежали в дом… Он подскочил от звука пистолетного выстрела. Кто же не знает старушку «беретту»? Где стреляли? Явно в помещении. Парни из МИ-6 были вооружены «береттами», он точно помнил. На хрена стрелять? Выпили, делать нечего – стрельнем, друзья? Бред. И в следующее мгновение – душераздирающий крик, а затем и предсмертный стон огласили отель. Туманов скатился с кровати – а ведь дано ему было предчувствие, давно уже подметил. Счетчик отмерял последние мгновения, он подлетел к окну, распахнул его, помчался обратно и кубарем вкатился под кровать, благо пространство позволяло. От сокрушительного пинка распахнулась дверь, кто-то влетел – почти бесшумно, в мягкой обувке. Зажег свет. Ругнулся на местном «нежном» для уха языке (без переводчика никак, зато интонация…), подбежал к окну. Туманов видел ноги в полосатых кроссовках и клетчатых носках (пижон какой-то). Перегнулся через подоконник, опять ругнулся, побежал к двери и выметнулся в коридор. Миг тишины, затем хлопнула дверь, и по коридору пробежали несколько человек. Что это было – очередная национальная забава?

Павел выкатился из-под кровати, кинулся в коридор. Рванул дверь напротив… и застыл со спазмом в горле. Впору кино снимать «Слишком много трупов». Попятился, уперся спиной в свою дверь. Нет, он должен это выдержать, все осмотреть, пока не понаехали бездарные копы. Шагнул вперед.

Он никогда не видел такого количества крови на квадратный метр. Кровь была везде – на стенах, на потолке, на предметах мебели. Валялись тела. У двоих было перерезано горло, у третьего вспорот живот, а сэру Генри Мильтону нанесли множество ранений в грудную клетку, превратив грудь в какое-то рваное решето. Никто не выжил. Нападающие не хотели поднимать шум, просочились в гостиницу, высадили дверь, навалились с ножами на англичан, уже готовых начать операцию (все одеты, в ботинках, а главное, все на тесном пятачке). Работали ловко, но один из англичан оказался ловчее – возле тела валялась «беретта». Успел пальнуть, прежде чем горло вскрыли от уха до уха. И пальнул не в молоко – привалившись к стене, рядом с дверью сидел один из нападавших и таращился в пространство через прорезь черной маски. Кровь стекала на живот. Туманов отогнул маску – парень, то ли филиппинец, то ли местный. Прыщавый, еще не бреется (уже и не будет), одет в кроссовки, рваные джинсы, грязную майку. Непрезентабельные какие-то убийцы. Павел нагнулся, чтобы забрать пистолет, но подумал, что это чревато нехорошими последствиями, попятился, перескочил коридор. Отель помалкивал. В связи с выстрелом желающих покидать свое убежище пока не было.

Он гнал от себя мысль, почему, убив англичан, кто-то из убийц ворвался к нему в номер. Это было неспроста, не поздороваться забежал…

А потом был форменный бардак. Прибывшая полиция обнаружила в холле еще один труп – пожилого гавайца, и тут же началась имитация кипучей деятельности. Полицейские наводнили «Черепаху». Никто не видел, как Туманов заходил в номер к покойникам, и он стоял на том, что этого не делал. Его никто и не обвинял – было ясно, что массовое убийство совершила одна из местных банд. Орала, картинно прижимая венозные руки к груди, сеньора Лучана. Сидели в своем номере бледные, как привидения, Айвар с Вией. Дрожала и алчно облизывала губы мнительная старушка – миссис Бенджи: ей хотелось все знать, она рвалась посмотреть кровавое кино, а полиция ее оттаскивала. Многие хватали вещи – в том числе бесстрашный краболов, толстый мистер Пикокк, – собирались бежать из гостиницы, но полиция никого не отпускала – разворачивала на крыльце. «Куда же вы собрались, олухи? – нервно хохотала Вия. – Ни в одном из отелей нет свободных номеров. И в кондоминиуме тоже нет. На пляже ночевать будете?» Сквозь кордоны дюжих копов в «Черепаху» хотела прокрасться Виктория, но, получив скупую информацию об инциденте, как-то передумала.

Допросы были жесткими – искали очевидцев или хотя бы тех, кто что-то видел.

– Я все знаю, я все знаю, – скрипела старушка Бенджи. – Эти парни точно из мафии – да-да, те самые, которых убили. А кто же еще? Посмотрите на них – здоровые, морды наглые…

Свидетелей, разумеется, не было. В тот момент, когда убийцы проникли в «Черепаху», отель крепко спал. Внести определенность мог бы портье, но его, как уже сказано, убили. Слышали одинокий выстрел – а после него предсмертный хрип, а после хрипа – топот убегающих ног. Все испугались, в окно не смотрели, так что ни количества убийц, ни марку машины никто не запомнил. Позднее выяснилась еще одна любопытная деталь. Тот факт, что перед «отбоем» Туманов заходил в номер к убиенным, также остался незамеченным. Зато краболов уверенно заявлял, что видел постороннего мужчину, который точно заходил в злополучный номер. Он поздно прибыл из питейного заведения на Каоки-лейн, пьяным не был – так, слегка поддатым, и мог поклясться, что видел, как молодой мужчина входил в номер. И старательно описал приметы Ордынкина. Ага, отметил Туманов, значит, связаться с полицией британцы не успели. Или это была какая-то другая полиция?

– Опять вы? – ухмыльнулся давешний нелюбитель искать похищенные портмоне, вторгаясь в номер к Туманову. Развалился в кресле, открыл блокнот. – Ну что ж, придется еще раз посмотреть ваши документы, мистер.

– Полагаете, в них появилось что-то новое? – проворчал Павел, предъявляя паспорт. – Меня в чем-то обвиняют, офицер?

– Будем знакомы. Рональд Мури, – представился коп. И задумался – не отвезти ли «подозреваемого» в участок и не допросить ли с применением тяжелой кувалды? Еще раз внимательно изучил графу «гражданство», решил ограничиться беседой. Он допрашивал Туманова минут сорок. В дверях возник еще один коп, скрестил руки на груди и до самого конца «выполнял свои служебные обязанности». Как провел господин Дариус день? С кем общался, хорошо ли провел время? Помнит ли тот момент, когда четверка постояльцев вселилась в «Черепаху»? Где он сам находился в это время? Что видел, что слышал? Не знаком ли с человеком, чьи приметы любезно описал мистер Стэттон (краболов)? Все ответы скрупулезно фиксировались в блокноте.

– Почему открыли окно? – выстрелил коп карандашом в распростертые фрамуги.

– Душно, – объяснил Туманов.

– А кондишн включить не пробовали?

– Включен, – пожал плечами Павел. – Все равно душно. Я с Украины, офицер. А там круглый год царят сибирские морозы, поэтому организм к жаре привыкает крайне медленно.

– Странно, – сказал Мури. – При убитых найдены документы сотрудников британской спецслужбы. Нам никто не сообщил, что в город прибывают эти парни. А поставить в известность были обязаны. Ведь должны существовать какие-то нормы, процедуры? Элементарный порядок, в конце концов?

– Не успели? – предположил Туманов.

Коп покосился на него. Видимо, вопрос задавался не для того, чтобы получить ответ.

– Или на отдых приехали, – высказал вторую версию Павел.

Коп вздохнул.

– Конечно. Это все объясняет. Ведь Британия – дружественная нам страна, нет? – Рональд Мури наморщил лоб.

– Украина – тоже, – подсказал Туманов. – Я думаю, офицер, все тайное в итоге станет явным. Все разъяснится – почему эти люди прибыли в Барабоа, как какие-то нелегальные эмигранты, почему у них при себе было оружие. Полагаю, расследование преступления не будет тянуться вечность. У вас ведь есть труп одного из убийц, не так ли? Установить личность несложно. Этот парень, держу пари, при жизни не отличался законопослушанием. И вовсе необязательно, что человек, которого видел мистер Стэттон, имеет отношение к убийцам. Он мог прийти сюда… скажем, по работе, разве не так?

Полицейский надулся и стал исподлобья рассматривать Туманова.

– Вы не полицейский, мистер? В этой вашей… Урине?

– В Украине, – сдержанно поправил Туманов. – Что вы, сэр. У меня лишь маленькая ферма по разведению молочных телят. Но подобные мысли должны прийти в любую голову, или я ошибаюсь?

Полицейский посмотрел на него очень даже неодобрительно, переглянулся с коллегой, закрыл блокнот.

– Ладно, мистер. Полагаю, мы еще встретимся. Просим вас не удаляться далеко от отеля и не чинить препятствий следствию.

Павел остался один. Утер подушкой взопревший лоб, задернул шторы. Успокоившись, сделал вылазку из номера. Постояльцы попрятались по своим номерам. Вряд ли кто-то из них, пережив случившееся, бросится искать другое жилье. Какое ни есть, а приключение. Что может быть приятнее, сделав небрежную мину, повествовать друзьям и знакомым, как отдыхал на Гавайях, как стал свидетелем чудовищного преступления, оказал неоценимую услугу полиции… Картину преступления уже зафиксировали. Специально обученные люди упаковывали трупы в мешки, уносили на носилках. Возможно, утром прибудут люди из специальной фирмы, отмоют кровь, наведут порядок, проветрят помещение, а через день-другой можно и дальше сдавать номер. Он дождался, пока унесут последнее тело. Спустился в вестибюль, напоенный ароматами равнодушной к солнцу флоры. Царила заупокойная тишина. В проеме маячил чернокожий полицейский, баловался с телефоном. Снимать этот пост, похоже, не собирались. «А убегать отсюда надо», – подумал Туманов. Он вернулся в номер, заперся, позвонил Кошкину.

Номер оперативника оказался недоступен. Сердце предупреждающе екнуло. Павел набрал Ордынкина. Оперативник отозвался – глуховато, отрывисто.

– Вы уже знаете?

– Знаем… что? – выдержав паузу, спросил Ордынкин.

Туманов рассказал в четырех словах.

– Твою мать… – прошептал оперативник. Судя по голосу, он был полностью раздавлен. – Павел Игоревич, у нас тоже неприятности… Вердис пропал. Кошкин получил по голове. У него дыра в башке – глубокая, как Марсианская впадина…

– Марианская, – машинально поправил Туманов. И почувствовал, как холодный страх сковывает тело. Случилось то, чего он боялся больше всего…

– С ним порядок, Павел Игоревич… – шептал Ордынкин. – Только больно Василию, стонет, я ему голову перевязал… Мы сейчас у себя, в «Вулкано»…

– Ладно, потом расскажете. Нужно встретиться. Мы с вами уже под колпаком. Или вот-вот будем. С полицией лучше не связываться. Нужно встретиться. Машина на ходу?

– Наверное, Павел Игоревич…

– Садитесь и катите по дороге в аэропорт. Там, где пляжи кончаются и дорога отворачивает от моря, есть скала, похожая на индейца. Рядом водопад. Будьте в этой точке через час. Все. И поосторожнее там.

– Вот и показали вам, ребята, чьи в лесу шишки… – прошептал Туманов, откидываясь на подушку.

Интерес полиции к твоей персоне явно не случаен (про интерес убийц пока не думаем). Случись нужда – посадят и в Америке. Был бы человек, а дело всегда заведут. Глянул на часы – почти три. Светать скоро начнет. Павел выключил свет – номер погрузился в темноту. Страх не отпускал – он только брался за свое дело, холодил спину. Поднимался от поясницы к горлу. Мертвели внутренности, конечности. Былая идея фикс принимала отвратительные очертания: физиономия Вердиса становилась ликом дьявола, злорадно скалилась, подъезжала вплотную… Он не мог ничего поделать со своим страхом – уговоры и бичевание не помогали. Человек, прошедший и испытавший все, что можно испытать и через что пройти, ощущал малодушный ужас, едва лишь вспоминал про «червячка» в голове, которому спать, похоже, оставалось недолго…

Больше всего на свете Туманов боялся оказаться снаружи. Уже мерещились черные тени, окружающие отель. На что способен толстозадый полицейский? Упасть с пулей в организме?

Дальнейшие действия Туманова подчинялись неуловимой для постороннего логике. Не хотел он держать на теле самое ценное. Если навалятся, то гуртом, не отобьется. Он обследовал номер, отогнул перочинным ножиком панель в паркете в углу за телевизором, сунул в полость загранпаспорт, билет до Сан-Франциско с открытой датой, четыре тысячи долларов. Вставил панель на место и придавил колонкой от музыкального центра. В свете тусклого торшера пересчитал оставшуюся наличность – чуть меньше двух тысяч. На цыпочках подошел к двери. Форменный фильм ужасов – неизвестно, есть ли кто-то за дверью, а волосы уже дыбом и трескучий мороз сковывает кости…

Состоянию не было объяснения. Что-то было не так – за дверью. Миазмы разгуливали по отелю, веяли враждебные вихри. Разбираться, что такое паранойя, не было времени. Павел чувствовал, что остается самый минимум. Полиция ушла из отеля, и что-то тут начинает оживляться. Зловещий шепот, поскрипывание половиц, заскорузлые руки, тянущиеся к дверной ручке… Он перешел темную комнату, отогнул штору. Темнота – хоть удавись. Но есть еще одно окно – в туалете с душевой. Оно обращено не к садику на задворках, оно с торца здания. Туманов отправился в санузел, несколько минут стоял у окна, вглядывался, слушал. Поднял раму, перевалился через подоконник, сполз, схватился руками за короткий выступ и разжал руки. Он упал в запланированную точку – рядом с кустами. Не такая уж сложная операция. Юркнул за угол. Зарылся в душистый кустарник – боже, какой пьянящий аромат…

Короткими перебежками он осилил аллейку. Стоял за пальмой, высматривая «Вранглер» на парковке. Машинально хлопнул по нагрудному кармашку – права на месте плюс документы, выданные прокатной фирмой. На парковке было несколько машин. «Вранглер» – с краю. Вход в отель отсюда не просматривался, полицейский тоже. Павел подкрался, бесшумно забрался в салон, вставил в замок зажигания ключ. Вздохнул с облегчением, когда мотор завелся. Начал выезжать задним ходом, машина дернулась, раздался неприятный звук – металл соприкоснулся с камнем…

Цепенея от предчувствий, он вывалился наружу. Оба задних колеса были проколоты! Он перебежал гусиным шагом за ближайшую клумбу, сел на колено. «Черепаха» полностью погрузилась в темноту. Только на улице за паутиной листвы фонарь освещал проезжую часть. Туча крылатых насекомых вилась вокруг фонаря – отдельные были такие крупные, что напоминали птиц. Звенели цикады. Воздух насыщал душистый аромат. Он где-то слышал, что существуют такие цветы, которые благоухают именно ночью…

У отеля не было ни одной живой души. Его давно бы уже подстрелили. А вот в отеле затаился кто-то недобрый – в этом он почти не сомневался. Скоро поймут, что он снаружи. Павел начал пробираться к выходу с аллейки, присел за частоколом стриженой акации, набрался смелости, вышел на дорогу.

– О мой бог… – сказали по-английски. – Как вы меня испугали…

Чуть не ударил сгоряча. Не знает он, как пройти в библиотеку! Хрупкая фигурка, идущая по кромке тротуара, отпрыгнула – словно в классики играла. Выпала сумочка.

– Виктория? – Павел схватил девушку за плечи. – Ты чего тут скачешь?

– Иду я, не трогаю никого… – Девушка машинально перешла на русский. – Кто это? – Она вытянула мордашку: – Мать честная, Виталик…

Он так и не привык к своему фальшивому имени. Сжал ее плечи – она задергалась, стала извиваться.

– Отпусти, сумасшедший, больно же…

Павел опомнился, оставил девушку в покое. Она не уходила, всматривалась в его лицо и, кажется, колебалась.

– Ты куда собрался?

– Надо мне…

– Слушай, Виталик, – зачастила путана, – я знаю, что там случилось в отеле, коп сказал, что вырезали целую компанию, вселившуюся после полуночи… Это одна из местных банд, точно тебе говорю. Здесь все местные работают на них, и мой сутенер отстегивает им каждый месяц по сорок процентов. Но обычно их не видно, стараются не напрягать туристов, и с полицией у них полюбовные договоренности… Ты же видел меня сегодня – я хотела войти, а коп не пустил… Слушай, – осенило ее, – а ты чего тут крадешься, как вор? Провинился в чем?

– Заткнись, Виктория, – буркнул Туманов. – В местную банду пока не вхожу и с другими бандами стараюсь не любезничать. Долго объяснять, но удрать мне отсюда надо. Машина есть?

– Машина… – девица стушевалась, – ну, есть у меня машина, «Витц» у меня, пузотерка такая игрушечная… А куда тебе?

– Недалеко.

– Слушай, Виталик, – голос проститутки начал срываться от волнения, – не знаю, в какое дерьмо ты влип, рада бы помочь, но жертвовать собой и машиной… Ты думаешь, я много получаю?

– Виктория, помоги. – Он привлек ее к себе, быстро, но с чувством поцеловал в губы. – Тут езды пятнадцать минут. Получишь, как за ночь секса. Поработай, в качестве разнообразия, таксистом – не век же тебе в койке с нашим братом отдуваться.

– Ладно, Виталик, умеешь убеждать…

– Где твоя пузотерка?

– Где всегда. На парковке у клуба «Мокаку». Это в конце Килауа. Тут пять минут, если быстро. Обычно по своим точкам я пешком хожу, но иногда…

– Ладно, не объясняй. Пошли.

– Пошли. – Она пожала плечами и вдруг засомневалась: – Дело твое, конечно, но там парковка освещена, а у клуба постоянно хиппари тусуются. Пойми меня правильно, если ты во что-то влип, а потом люди будут говорить, что видели меня с тобой…

– Да уж, проблема, – Павел скрипнул зубами. – Хорошо, беги одна, подожду. Да ворóн не считай, подруга.

– Ну ладно, как скажешь, друг… – она стала пятиться. Он нагнулся, поднял сумку.

– А это не возьмешь? Ключи от машины на шее носишь?

– О господи, я с тобой совсем свихнусь, – девушка схватила сумку, прижала к груди. Зашагала прочь, постоянно озираясь, и юркнула в соседний переулок.

Туманов перевел дыхание, прислонился к пальме. Хорошие здесь пальмы, толщиной почти с дуб.

Он и расслабился-то всего на минутку. Уловил прочерк боковым зрением, подобрался. Или показалось, что с крыльца «Черепахи» кто-то спрыгнул? Туманов всматривался в темноту до боли в глазах – так и косоглазие недолго заработать. Шевельнулось что-то за кустом, затем ближе, еще ближе… Нет, не резон ему тут околачиваться. Пока еще подтянется Виктория на своей развалюхе; да и подставлять девчонку не хотелось. Или бой принять? Нет, рановато вспоминать про древнейшие методики убийства. Он оторвался от пальмы и, гадая, кто же эта сука в отеле, перебежал дорогу. Демоны, похоже, скапливались. Метрах в сорока от него тоже кто-то перебежал. Но тот бы не успел. Значит, другой? Павел промчался мимо закрытого на ночь суши-бара, влетел в переулок, побежал, ускоряясь, в темноту.

Размышляя на темы «Значение капканов в жизни Туманова» и «Одинок ли он во Вселенной», Павел выбрался из перехлестов улочек на западной окраине, в районе Ориндж-драйв, зашагал к выплывающему из темноты местному «деловому центру» – единственному зданию в Барабоа выше пяти этажей. На верхних этажах кое-где горел свет, в кафе напротив самозабвенно бренчали гитаристы. На парковке стояли в ряд три машины с шашечками – одна другой «колоритнее». Он выбрал «Тойоту» лохматых семидесятых годов, договорился с водителем, которому не было принципиальной разницы, куда ехать. Расслабился на заднем сиденье, закрыл глаза. Временами приоткрывал, смотрел на отражающегося в зеркале шофера, который даже глаз не косил в его сторону.

Бессонная ночь подходила к концу. На востоке начинало светлеть. Еще минут сорок – и алый шар солнца возродится из глубин океана, вскарабкается на низенькую горную гряду… Туманов вынул телефон, с сомнением повертел, подумал и спрятал.

– Послушайте, мистер, в моем телефоне села батарейка, не могли бы вы одолжить мне свой? А плату за звонок приплюсуете к оплате за проезд.

Водитель попался не из жадных – сунул мобильник через плечо.

– Вот спасибо, мистер, вы так любезны…

– Странно, что ты звонишь в такое время, – совершенно справедливо заметила Дина.

– А что в этом странного? – не понял Павел. – На Гавайях ночь, значит, у тебя день. Тебе бы очень понравилось, если бы я позвонил тебе днем?

– Дело не в этом. У меня перед глазами лежит таблица перевода украинского времени во время гавайское. Не поленилась, сделала. Согласно этому документу, на Сандвичевых островах в данный момент чуть более четырех часов ночи. Если ты не спишь в такое время, стало быть, у тебя крупные неприятности.

Он натянуто засмеялся:

– Ох уж эти путаные дебри женской логики. Просто душно, Динка, не могу уснуть…

– И по этому случаю под тобой гудит машина.

Туманов приложил старания, чтобы смех звучал непринужденно.

– В машине не могу уснуть. Душно. Следим за одним парнем, который ведет себя очень странно. Кстати, Кошкин и Ордынкин передают тебе и Шандырину горячий привет. Серьезно, Динка, я в порядке. Затем и звоню, чтобы сообщить тебе эту радостную новость. Голос твой хотел услышать.

– Знаешь, дорогой, если было бы все в порядке, ты бы говорил другими словами.

– Ну что еще не то в моем голосе?

– В голосе – то, а вот слова… Из чужого лексикона, Пашенька.

– Не глупи, Динка. Скоро и в дыхании будешь находить настораживающие звуки?

– Кстати, дыхание у тебя сегодня…

Туманов оборвал разговор, отключил трубку. С любимой женщиной как всегда – то ли плакать, то ли смеяться.

– Тормози, приятель, – спохватился он, провожая взглядом скалу. – Держи телефон, я здесь выйду. Как там по-вашему – «махало»?

Уже рассвело, и струйки водопада, спадающие с многоступенчатой скалы, радостно серебрились в лучах восходящего солнца. В лесу на все лады гомонили птицы. За скалами пролегала дорога, но в этом закутке ее гул почти не прослушивался. В рядах выживших царило полное уныние. Ордынкин с подавленным видом сидел на капоте «ранее обкатанного» «Чероки» и рвал на кусочки сигаретную пачку. Кошкин с наспех перевязанной головой теснился в расщелине между камнями и корчил из себя великомученика.

Туманов закончил рассказ. Не забыл упомянуть, что полиции известны приметы Ордынкина. А еще про то, что вторжение в его номер одного из членов шайки, очевидно, не было случайностью.

– Твою мать… – потрясенно бормотал Ордынкин. Он повторил это экспрессивное «двоесловие» уже раз сорок.

– Рассказывай, Василий, – вздохнул Туманов. – Как тебя угораздило?

– Так ведь ничто не предвещало несчастья, Павел Игоревич! – воскликнул Кошкин и застонал, схватившись за голову. – Я просто в шоке…

Из путаного бормотания картина вырисовывалась следующая. В «Черепаху» убийцы ворвались, плюс-минус, в половине второго ночи. Примерно в это же время в отеле «Ахаба» царила мертвая тишина. Кошкин сменил Ордынкина и, мысленно подгоняя светящиеся стрелки на часах, скучал в холле. Ночному портье это не нравилось, пришлось предъявить удостоверение, в котором помимо русских были и латинские буквы. Особого риска в этом не было – дышать воздухом свободы Вердису оставалось несколько часов. Портье занервничал еще больше, сделал попытку вызвать полицию, на что Кошкин пригрозил его отелю закрытием и сносом, и тот успокоился. Кошкин поднялся в бельэтаж, поскучал у двери фигуранта. Ему послышалось, что за дверью сработал сотовый телефон, он принял позу боевой готовности, но больше ничего не услышал. Василий не был уверен, что телефон звонил именно у Вердиса. Спустился вниз, вышел во двор, покурил, пошел обратно в отель и на входе получил по голове от подкравшегося сзади субъекта. Он заметил только тень, почувствовал дикую боль – и все. Очнулся – рядом охал портье, и снова этот недалекий абориген собирался звонить в полицию. Они тут что, других слов не знают? «Поли́с, поли́с…» Кошкин пресек попытку, вызвал Ордынкина – тот и сделал историческое открытие, что Вердис пропал. Трясли портье, а что с того взять? Дремал в своем закутке, ну, прошел кто-то мимо. Пока переваривали неприятность, перевязывали Кошкина, переворачивали вверх дном номер Вердиса, прошла куча времени. Затем позвонил Туманов.

– Твою мать! – твердил, как заевшая пластинка, Ордынкин. – Всех до одного перерезали. Нас же Шандырин без соли съест! Это же будет международный скандал для особо посвященных…

– Вы сообщили начальству?

– Конечно, в первые же мгновения. – Кошкин сделал лицо умирающего. – А когда вы сообщили о резне в «Черепахе» – и о ней тоже. Шандырин просто в трансе, приказал сидеть и ждать дальнейших указаний. Он сам, похоже, не знает, что делать.

– Вердиса искать, – проворчал Ордынкин, – а пока не найдем, так и будем обретаться в этой дыре.

При слове «дыра» Кошкин поднял голову и задумчиво уставился на изумительной красоты водопад, журчание которого было подобно игре на флейте. Вздохнул и как-то пристыженно глянул на Туманова.

– Вы же не думаете, Павел Игоревич, что мы к этому делу как-то причастны?

– Твою мать! – всплеснул руками Ордынкин.

– Да успокойтесь, – поморщился Туманов. – Вы еще исповедуйтесь передо мной. Кто я вам такой? Помолчите, – он сделал знак, предупреждая взрыв негодования. – Давайте прикинем, что мы имеем. Группа захвата пала смертью храбрых. Такую жуткую резню впору отметить даже в Голливуде…

– «Кокнутые парни», – побледнев, промямлил Кошкин.

– И эти бойцы незримого фронта навсегда останутся в памяти подданных Ее Величества. Но мы пока живы. Не знаю, что вам скажет начальство – с позором возвращаться на родину или искать Вердиса с последующим его уничтожением… я бы выбрал последнее. Сомневаюсь, что МИ-6 пошлет вторую группу. Да и Вердис уже далеко. В связи с последним ваше физическое устранение выглядит нерационально. Вреда от вас больше нет, понимаете? Вам достаточно предъявить свои документы в полиции и намекнуть на кару от Интерпола. Ваша связь с группой сэра Мильтона объясняется элементарно. А то, что живы остались, – ну повезло. Со мной история сложнее.

– Не грузитесь, Павел Игоревич, – махнул рукой Ордынкин. – Улетать вам отсюда надо – и чем скорее, тем лучше. Если вас хотели прикончить попутно с людьми Мильтона, то дело труба. Хватайте вещички – и на крыло. Мы подбросим вас до отеля. Можем подстраховать – до взлетной полосы доставить и дорожку расстелить. Чешите отсюда к чертовой матери и никогда не возвращайтесь. А нам, делать нечего, судьба такая – Вердиса искать. Не мог же он бесследно пропасть? Имеется зацепка насчет островов Манаун и Патикай. Выясним, что за остров такой, какая сволочь на нем обитает…

– Крупных поселений, помимо Барабоа, здесь точно нет. А уж тем более на острове, – поддакнул Кошкин. – Справимся.

Туманов колебался. Проигрывать не в новинку. Но одно дело проиграть и уехать домой, и совсем другое – оставить на душе пудовый груз. Хотя, возможно, ребята правы. Оставаясь на Гавайях, он подвергает себя опасности. Вердис непредсказуем, он что-то знает, он опасен, он не новичок в закулисных играх. Оставаясь на острове, Павел подвергает опасности не только себя, но и родных людей в Севастополе.

– Хорошо. – Туманов сделал над собой усилие, родил тяжелое решение: – Подбросьте меня до гостиницы, нужно забрать кое-что, а потом уж в аэропорт.

Запищал телефон в кармане. Павел вздрогнул, переглянулся с оперативниками. Ордынкин облизнул губы, смотрел на Туманова, как студент на экзамене, позабывший ответ. Кошкин напрягся – такое впечатление, что собрался уползти за камень. Динка звонить не могла – наговорились уже…

Номер абонента не высвечивался. Ничего удивительного. Павел колебался – стоит ли того.

– Не хотите ответить? – прошептал Ордынкин. – Это ведь не сложно.

– Здравствуйте, Павел Игоревич, – произнес абонент. Голос был знакомым. Впрочем, он не стал бы ручаться – он никогда не слышал голос этого человека в телефонной трубке. – Давайте обойдемся без имен. Вы меня узнали. Это дружеский звонок, Павел Игоревич. Мы не собираемся причинять вам зла, напротив, будем рады, если вы останетесь живы и здоровы. Имеется разговор. Никаких угроз, никакого нажима. Вы получите с этого свою выгоду… Вы слышите меня, Павел Игоревич? Намекните уж как-нибудь, что я общаюсь не с пустотой.

Туманов негромко кашлянул.

– Можно и так. – Абонент невесело засмеялся. – Между Грини-Грин и Килауа есть проезд Дони-лэйн. Там имеется заведение… название абсолютно непроизносимое, но на вывеске красуется зубастое мистическое чудовище. Заведение, собственно, не для туристов, поскольку готовят там блюда национальной кухни, не вполне адаптированные к желудку среднестатистического приезжего. Поэтому там будет спокойно. Предлагаю встретиться в заведении ровно в полдень. Всего лишь поговорим, Павел Игоревич…

Туманов спрятал телефон, уставился в задумчивости на водопад. Солнце приподнялось, лучики света в воде искрились ярче, веселее, жизнерадостнее.

– Горячие новости, Павел Игоревич? – робко поинтересовался Кошкин. – Вы так многозначительно молчали и поигрывали желваками… Кто это был?

– Рояль в кустах, – лаконично отозвался Туманов. – Интуиция подсказывает, что стрелять пока не будут. Имеет смысл послушать. Подстрахуете?

– Конечно, – пожал плечами Кошкин. – Как не подстраховать хорошего человека?

Слежку обнаружили уже в городе. Неприметная серая машина приклеилась за развилкой и тащилась за ними по Килауа. Слишком поздно ее заметили – внимание было приковано к «Черепахе». Удивительное дело – возле отеля не было даже завалящей полицейской машины! Тихо, спокойно, прогуливались отдыхающие. Мерцали головы посетителей суши-бара, и в ресторане национальной кухни было людно. Вероятно, власти решили не рекламировать события прошлой ночи. С точки зрения привлекательности городка для туристов это было правильно. Хотя возможно, что властям просто тихо порекомендовали проявлять спокойствие. Проехали мимо отеля. Туманов обернулся – не пропустил ли чего-то важного? Тут и подметил, что серая иномарка, которую они обогнали за развилкой (она тащилась, как недодавленная гусеница), держит дистанцию и не намерена ни обгонять, ни отставать.

– За нами хвост, – скупо сообщил Туманов.

– Сейчас нас поимеют, – обреченно вымолвил Ордынкин и вцепился в баранку.

Кошкин изучил иномарку в зеркало и сообщил полезную информацию:

– За рулем один человек.

– Давай налево, – сказал Туманов.

Фанатичным почитателем ПДД Ордынкин не был. Процедив что-то вроде «Поберегись, граждане отдыхающие», резко вывернул руль под запрещающий знак и успел проскочить под носом у разогнавшегося фургончика. С визгом разлетелись две девчушки в коротких юбочках, спокойно переходящие по «зебре». «Чероки» кое-как втиснулся в узкую улочку, проехал до конца квартала. Хвост проделал тот же маневр (тоже не фанат ПДД) и пристроился в зад. Улочка петляла, как серпантин, она была настолько узкой, что между зеркалами заднего вида и стенами домов с трудом протиснулся бы боком человек.

– Это грубая ошибка, Павел Игоревич, – возвестил Ордынкин, когда впереди возмущенно загудела встречная машина. – Знак висел не зря. Улица с односторонним движением. Что делать будем?

Туманов выжидал. Тип, висящий на хвосте, поздно сообразил, что попал в ловушку. До него оставалось метров тридцать, когда Туманов приоткрыл дверцу и боком выбрался из машины.

– Медленно сдавай назад, – бросил он Ордынкину. – Хватит мастерства не ободрать бока?

Он шел навстречу серой иномарке, которая на поверку оказалась пожилой «Короллой», – без оружия, но решительный и злой. «Чероки» откатывался, едва не наезжая ему на пятки, – Ордынкину пришлось привстать, чтобы контролировать хотя бы часть дороги. За рулем «Короллы» сидел тип с родинкой. До чего неприятная физиономия! Было видно, как он побледнел, задергал рычагом. Оружия нет, догадался Туманов. Или соответствующего приказа. «Королла» судорожно дернулась, прыгнула назад, встала. Туманов продолжал идти, сверля водителя взглядом. Тот снова начал откатываться. Но для движения задним ходом в извилистом переулке нужно обладать сноровкой. Спецом по маневрированию этот гусь не был. Шаркнул боком о стену, лихорадочно завертел рулем. Туманов треснул кулаком по капоту. Водитель смотрел на него со страхом – пот катился со лба, выжал газ. Машина проделала еще один скачок, неуклюже вписалась в тесный поворот. А за спиной сигналили несколько автомобилей, «Чероки» наступал на пятки. Туманов сделал попытку обогнуть капот, добраться до водителя, но тесный контакт был тому ни к чему. Он предпочел пожертвовать машиной – правое крыло противно заскрипело, а Туманов едва сохранил ноги. Бусинки пота блестели на лбу у водителя, узкие глаза трансформировались в злобные щелки. Туманов поднял камень, отколовшийся от фасадного выступа, занес над головой! Тип с родинкой резко выжал газ – Туманов отшатнулся, сплющиться в лепешку между машинами как-то не светило. Водитель переключился на задний ход и вылетел на улицу, едва не смяв какой-то навороченный «Крузер». Теперь уже гудели со всех сторон. Камень, пущенный дрогнувшей рукой, не долетел до стекла, шмякнулся о капот и оставил вмятину в металле. «Короллу» носило из стороны в сторону. Водитель справился с управлением, помчался по дороге.

– Ну, Павел Игоревич, вы, в натуре, раб, сбрасывающий оковы, – уважительно заметил Ордынкин, когда Туманов ввалился в салон. – Уважа-аю… Как он задергался-то. Это что за кекс?

– Он следил за мной на пляже, – проворчал Павел.

– И каждая ваша встреча вносит разрушения и сумятицу в городскую жизнь, – хихикнул Кошкин.

Преследовать «Короллу» было глупо. Где она?

– Сбежал, подонок… – разочарованно пыхтел Ордынкин, подавшись за руль и всматриваясь в примыкающие переулки. – Что делать будем, Павел Игоревич? Это серьезно, как вы считаете?

– Во всяком случае, неприятно, – бросил Туманов. – Придется поплутать. Ничего, времени у нас вагон.

До полудня оставалось больше часа. Они крутились по залитым солнцем проездам, дважды объехали вокруг городского парка, в центре которого, словно небоскребы в даун-тауне, высилась кучка молодых эвкалиптов. Они медленно проехали мимо упомянутого заведения – название действительно было непроизносимым и нечитаемым, а мифическое существо на вывеске – вполне подходящим, чтобы отпугивать клиентов. Туманов сполз с сиденья, а соучастники внимательно осмотрелись и вынесли суждение, что не видят ничего подозрительного. Сделали виток по близлежащим улочкам, встали метрах в семидесяти от заведения – за углом.

– Благословляем, Павел Игоревич, – напутствовал Ордынкин. – Вы, кстати, в курсе, что сильно рискуете?

– Это просто беседа, – проворчал Туманов, выходя из машины. – А будет кипеж – подстрахуете. Встаньте напротив ресторана – только не маячьте – и хорошенько глазейте по сторонам. Почувствуете недоброе – сразу звоните.

– Да мы и прибежать успеем, – сказал Кошкин. – Поддержим морально, поскольку оружия у нас – полный хрен. Как мне надоела эта обвязанная голова, – чертыхаясь, он начал сматывать с головы повязку, – ничего, похожу с дыркой – уж лучше, чем когда все на тебя пялятся…

До оговоренного срока оставалось тридцать минут. Павел хотел осмотреться. Прошел по тротуару – в этой части города он был далеко не безупречен. Покосился на заборы, испещренные надписями и картинками эротического содержания, на компанию местных подростков, группирующихся у древнего «Ситроена» и азартно гогочущих. Ресторанчик полуоткрытого типа – в принципе, он располагался на улице, но имел навес из плотно подогнанных стволов бамбука, а функцию стен выполняли решетчатые конструкции, увитые цветущими лианами. Круглые деревянные столики, уютные сиденья. Кухня находилась рядом, в закрытом строении, примыкающем к обеденному залу.

Туманов расположился за угловым столиком. С позиции хорошо просматривался вход. Закурил в качестве эксперимента. Никто не возражал. Напротив – подкатился официант в белом каратистском одеянии и красном переднике и предложил стилизованную под ящерицу пепельницу. Не желает ли мистер заказать себе еду? Пожалуй, попозже, у мистера назначена встреча, он просто посидит, если служащие заведения не возражают. Да боже упаси, мистер может сидеть, сколько ему заблагорассудится…

Оставалось двадцать четыре минуты. Павел отогнул веточку лианы, щекочущую нос, отыскал взглядом «Чероки». Машина стояла у обочины в тени цветущей азалии. Ордынкин что-то говорил, посмеиваясь, а Кошкин ощупывал свою многострадальную голову и огрызался. Настроение у ребят, похоже, возвращалось в норму. Начальство далеко, а солнышко рядом, и запахи, что кружат голову, влияют так позитивно…

Разлаженно завелась машина, закашляла, задребезжала. Туманов отогнул вторую веточку. «Ситроен», набитый местными хулиганами, отъезжал от тротуара. Двое не поместились, отправились пешим ходом. У одного на плече покачивалась доисторическая хрипящая магнитола.

Посетителей было немного. Три женщины, одетые по-европейски, с некрасивыми личиками коренных обитателей Полинезии, сидели кружком, пощипывали пучеглазых морских «тараканов» и энергично общались. Они жестикулировали, корчили мордашки, каждая стремилась переговорить товарок, но все вместе выходило на удивление тихо и как-то камерно. Местный язык, сохранившийся в быту – один из полинезийских диалектов, – звучал мягко, мелодично, как-то по-детски. Ближе к кухне расположилась парочка аборигенов – мужчина в распашной рубахе и женщина в «цыганской» юбке. Обоим за сорок. Аппетитно жевали, почти не разговаривали. Мужчина прикладывался к пивной бутылке, чмокал, некультурно рыгал, рукавом вытирал рот. Был еще один посетитель – определенно турист, любитель острой экзотической кухни. Безразмерно толстый, потный, с носом-картошкой, в чудаковатом пробковом шлеме – он сидел на двух приставленных стульях и жадно насыщался, ловко манипулируя баночками и тюбиками с соусами и приправами. Человек получал от еды немыслимое удовольствие – он облизывался, блаженно закатывал глаза, улыбался самому себе.

Вошли еще трое – двое мужчин и дама. И у этих оголодавших настроение было праздничным. Весело смеясь, они расположились за центральным столиком, подозвали официанта.

Время в кулинарном раю никуда не спешило. Лениво перемещалась секундная стрелка, а минутная вросла в циферблат. Оставалось двадцать минут. Посетители ресторана ели с таким аппетитом, что Туманов начал нервничать. Просыпался «легкий» зверский голод. Он начал перелистывать меню. Мгновенно появился официант и в ожидании застыл с улыбочкой.

– Вот это, – ткнул Туманов в картинку. – И вот это. И что-нибудь… – он тяжело вздохнул, – безалкогольное.

– О’кей, сэр, – бодро возвестил работник заведения и испарился, как джинн Абдурахман ибн Хаттаб.

Такой оперативности он не ожидал. Не прошло и пяти минут, как перед посетителем выросло блюдо с таинственным «ломиломи», салат из овощей и фруктов и запотевшая бутылка фанты с водруженным на горлышко разовым стаканчиком. До рандеву оставалось девять минут.

В принципе Туманов успел поесть. Салат оказался непривычным, но съедобным, фанта и на Гавайях фанта, но вот проклятое «ломиломи»… Его никто не предупредил, что красиво оформленное блюдо – рубленая сырая рыба, сдобренная таким количеством приправ, что захлебнулся бы и Змей Горыныч! Приправа была коварная, действовала избирательно, но свою жертву в итоге нашла. Он проглотил, в сущности, вкусное блюдо, запил фантой. В первые мгновения ничего не происходило. Толстяк, расправившийся с горкой глазастых морских неудачников, тепло ему улыбнулся, показал большой палец и, подозвав официанта, стал что-то спрашивать, тыкая пальцем в меню. И тут желудок, никогда не принимавший ничего подобного, буквально взорвался! Стало нечем дышать, живот скрутило. Глаза поползли из орбит. Туманов буквально слышал, как желудок разрывается на части! Вот это попал. «Махи-махи» – вкусная рыба?! Кое-как поднялся, успел даже глянуть на часы – без трех минут двенадцать, – куда-то заковылял, придерживая живот, хватая за рукав официанта.

– Клозет, мистер…

«Клозет» по-английски – что-то вроде шкафчика. Но официант понял – видно, частенько случались забавные инциденты. Показал на дверь в закрытую кухонную пристройку, выразительно загнул ладонь – дескать, прямо и туда. Туманов кинулся сломя голову. Ну надо же так опозориться! Пробежал коридор с витавшими в нем кулинарными запахами, влетел в сортир, похожий на бесплатный общественный туалет какого-нибудь провинциального российского вокзала, отшвырнул покосившуюся дверь, забрался на обглоданный унитаз. Хорошо хоть не дырка в полу. Кряхтя, дотянулся до рулона не самой нежной в мире туалетной бумаги. Успел…

Через минуту он обрел способность воспринимать еще что-то. Через две – вернулось чувство юмора. Но слезать с унитаза пока не хотелось. Подождет его таинственный незнакомец, который, судя по голосу, не такой уж таинственный…

Окно в сортире было открыто. Машина въехала во внутренний двор, послышались приглушенные голоса. Взревел мобильник (неплохой рингтон для побудки), прозвучал командный окрик. Кто-то побежал. Раздались испуганные крики… А потом он свалился с унитаза – буквально за стенкой разразилась отчаянная автоматная стрельба! Строчили в несколько стволов, кричали люди. Первая мысль – бежать! – но Павел опомнился. Застегнул штаны срывающимися пальцами. Боялся, что оглохнет. Стрельба не смолкала, покатилось что-то тяжелое по кухне, взвизгнула ошпаренная женщина. Так продолжалось секунд двадцать. Потом все смолкло. Топот на улице. Стрелки́ побежали из кухни во внутренний двор. Стремительная сила выбросила Туманова из кабинки, он врезался в неработающий ржавый рукомойник, увидел в зеркале свою перекошенную физиономию, кинулся к окну. Очень высокое и очень маленькое. Он заметался, схватил пластиковое ведро с использованной туалетной бумагой, перевернул, взгромоздился на него.

Посреди захламленного двора, обнесенного бетонным забором, стояла широченная «Камри» – уже не «девочка», годов восьмидесятых. К машине подбежали четверо в масках. Водитель распахнул багажник – все четверо побросали туда компактные «Узи» и, оживленно переговариваясь, рассаживались. Работали быстро, без суеты. Снова местные? Драные джинсы, футболки необъятных размеров, сальные головы. Один из парней, прежде чем усесться, стащил маску. Мелькнуло возбужденное потное лицо, волосы, слипшиеся от пота, он отбросил их назад, оскалился, бросив что-то лаконичное водителю. Туманов действовал рефлекторно – как сотовый оказался в руке, он даже не понял. Плавный щелчок – сработала камера. Отшатнулся от окна. Парень, прежде чем забраться в салон, обозрел цепким взором заднюю стену заведения. Зацепился взглядом за окно, нахмурился. Возможно, что-то заметил. Но тут заголосили его подельники, он сплюнул и прыгнул в машину. «Камри» с места взяла в карьер – понеслась на улицу…

Туманов знал, что в ресторане будет плохо. Но чтобы так плохо… Он мог убраться подобру-поздорову – вылезти в окно и на улицу, но решил, что должен на это посмотреть. Павел побежал по коридору, перехватил затравленный взгляд какой-то маленькой поварихи – она загородилась от неприятностей сковородкой. От обеденного зала ничего не осталось. Решетчатые стены вдребезги, стулья перевернуты. Повсюду кровь, тела. Он смотрел на это, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Толстяк не успел подняться – куда уж с такой комплекцией, – лежал лицом в объедках, и под физиономией расплывалась лужа крови. Хоть поел перед смертью. Женщин, ведущих оживленную беседу, разбросало в разные стороны – они валялись в живописных позах среди поваленных стульев. Официант стонал, он пытался привстать, держался за живот – изо рта вытекала рвотная масса, смешанная с кровью. Любитель пива лежал среди осколков стекла – руки скрючены, выставлены перед собой, защищался от пуль. Его спутница, подволакивая перебитую ногу, тоскливо воя, выползала из-под стола, тянула руки к Туманову. Из троицы, что пришла позже всех, двое, кажется, выжили, но были тяжело ранены – стонали, истекали кровью.

Имелось еще одно тело. Человек в белой клетчатой рубахе появился после того, как Туманов умчался в туалет. Он лежал в углу, выгнув голову, а стул, с которым он рухнул, так и остался под ним. Стреляли в упор, на груди не осталось живого места, но лицо не пострадало и даже очки-«хамелеоны» держались на носу. Туманов нагнулся, стащил с покойника очки. Сердце екнуло, хотя с чего бы? Именно это и рассчитывал увидеть. В глазах покойника застыл панический ужас. За прошедшие месяцы он отрастил немного волос, отпустил элегантные усики, но не узнать его было невозможно. Горгулин Игорь Матвеевич. Бывший влиятельный член «Бастиона». И бывший же заместитель командующего Московским военным округом. Чудный денек, Игорь Матвеевич…

Туманов попятился, запнулся о перевернутый стул. Окрестности ресторана застыли в тревожном ожидании. Народ не спешил высовываться. Только раненые жалобно стонали, да из кухонного проема таращилась прикрытая сковородкой моргающая физиономия. Голова работала. Слежки за ними не было. А вот за Горгулиным… Какой приказ получили убийцы? Вариант без вариантов. Довести объект до места встречи, а едва войдет, уничтожить его и собеседника. Следили за Горгулиным не эти мясники. Следил другой, а мясники прибыли на все готовое. Сигнал («пора вставать!») – и группа убийц несется «работать». Парни простые – не знали, с кем встречается Горгулин (а он присел за столик, не увидев в зале Туманова), и положили всех, кто был в ресторане. Ворвались, ударили плотным огнем, не оставляя публике шанса спастись. Туманов содрогнулся. «Ломиломи» – отличное блюдо, где бы ты был сейчас, кабы не оно?

Завыла сирена в соседнем квартале, и все вокруг будто взорвалось. Кричали люди – внутри, снаружи. Выскакивали работники заведения, носились по залу, хватаясь за головы, заламывали руки. Затормозила машина, в ресторан вбежали какие-то мужчины. Кто-то бросился к раненым, кто-то хватался за телефон. Но полиция подъезжала. Сирена орала уже в этом квартале. Туманов словно оцепенел. Его хватали за рукав, что-то спрашивали. Он машинально качал головой, бормотал, как заведенный: «I don’t know… I don’t know…» Спохватился, попятился к выходу, а в спину уже пихали. Он развернулся, начал проталкиваться сквозь толпу. Откуда столько людей? Никого же не было! Ступил на тротуар, когда подъехала полицейская машина, и трое суровых служителей закона, придерживая рации и дубинки, устремились в заваленное телами заведение. Павел, спотыкаясь, побрел по тротуару, не замечая, что творится вокруг. Он даже не видел, как развернулся «Чероки» и медленно покатил за ним.

– Павел Игоревич! – прошипел Ордынкин. – Да вашу маму, Павел Игоревич, совсем оглохли? Быстро в машину!

Потрясение было выдающимся. Туманов пребывал в отрешенном состоянии, а когда очнулся, джип стоял между бамбуковыми сараюшками, и два типа с переднего сиденья с беспокойством на него посматривали.

– Ну как консилиум? – проворчал он.

Вздохнули с облегчением.

– Мы уж решили, что у вас крышак поехал, – простодушно поведал Кошкин.

– У нас самих чуть не поехал, когда пальба началась, – признался Ордынкин. – Мы уж думали, хана вам, Павел Игоревич. А потом смотрим, вы живой пятитесь… Счастливый вы парень.

– Не счастливый, а везучий, – поправил Туманов, начиная шевелиться. – Тоже мне, нашли счастливого.

– Серьезно, лажовина какая-то, – сказал Кошкин. – Мы вам и позвонить не успели. А как тут успеешь? Ну въехала во двор забегаловки битая «Камри», что с того? Тут постоянно кто-то ездит. А как въехала, минут через пять стрельба разгорелась. А до этого – ровно, кстати, в полдень – мужик в клетчатой рубахе в ресторан вошел. Ага, думаем, он и есть. Вроде без вещей, карманы не оттопыриваются. И несколько секунд спустя – как загрохочет все! В натуре, Павел Игоревич, даже мимо нас пули летали! Мы под панель спрятались – страшно же… ну, все, простились с вами, а вы тут как тут, как ни в чем не бывало из ресторана задом наперед выбираетесь…

Туманов изложил свою историю. О личности Горгулина распространяться не стал. Оперативники и не настаивали.

– Может, довольно уже, Павел Игоревич? – взмолился Кошкин. – Подурковали, и будет. Бог троицу любит – а в третий раз нас точно по клочкам разнесет. Давайте в отель, собирайте вещички – и на крыло. А мы уйдем в подполье, разберемся, что тут к чему.

– Да кто бы возражал, – пробормотал Туманов. – Но днем в отель не пойду, и не просите. Глаза слипаются, парни. Ночью почти не спал, да еще эти события… забраться бы до ночи в какой-нибудь укромный уголок…

Оперативники задумались.

– А чего мы, в самом деле, киснем? – встрепенулся Ордынкин. – Мы живы, это прекрасно. А в том, что случилось ночью в отеле и днем в ресторане, нет нашей вины. Может, порадуемся жизни? Мы же голодные, как волки, в отличие… гм, от Павла Игоревича. И посмотрите, какая красота вокруг…

– Намекаешь, что затеряться лучше всего в море? – Кошкин задумчиво почесал нос. – А в этом что-то есть… Интересно, я своими полосатыми трусами не нанесу удар по местной нравственности?

– О боже, – пробормотал Туманов.

Он проспал как сурок семь часов на заднем сиденье «Чероки». Очнулся, приподнял голову, уставился дурным глазом на пустеющий пляж, раскинувшийся под живописным обрывом. Заходящее солнце разбрызгивало по воде золотые искры. Волны с легким шуршанием набегали на берег. Пляж в этой местности, окруженный угрюмыми скалами, был не слишком окультурен. Валялся мусор, волны выбрасывали на песок какие-то мочала, черные водоросли, фрагменты корабельного такелажа. Голая пацанва с воплями носилась по отмели.

– И самое удивительное, что за весь день ничего страшного не случилось, – заявил, подходя, красный как рак Кошкин.

– Ты на кого похож? – испугался Туманов.

– Уснул на солнце, – небрежно отмахнулся Василий, – ничего страшного. Главное, голову прикрыл. Вот только ночью спать придется стоя. Вы дрыхли как сурок, Павел Игоревич. Мы успели дважды поесть, заняться дайвингом, накупались на всю оставшуюся жизнь, а Ордынкин в олеандрах еще кого-то и трахнул. Он всех барышень тут поразил – возник, как Афродита из морской пены…

– А ты не трахнул? – Туманов потянулся.

– А у меня жена, – скорбно поведал Кошкин.

– Не понимаю, как одно сочетается с другим. – В машину влетела маска для ныряния. Ордынкин тяжело дышал, с мускулистого торса стекала соленая вода. – У меня, может быть, тоже жена, но я же не ору об этом на всю Хаву. Это был всего лишь легкий флирт – у дамы из Испании муж и двое бывших мужей, и уже завтра она улетает в свою Севилью, где работает мелким менеджером на фабрике по производству краски. Все в порядке, Павел Игоревич. Не знаю, как вы, а мы уже забыли про полуденный тарарам и готовы радоваться жизни. Но в городке, надо признаться, чувствуется напряженность. Из уст в уста передаются страшные слухи: объявилась банда отмороженных филиппинцев, которые собираются заняться «ресторанным бизнесом» и начали с того, что разнесли в щепки целый ресторан с посетителями. Полиция не понимает, что происходит, инцидент замалчивается, чтобы не пострадала туристическая репутация Барабоа. Но активность наблюдается. Люди, прибывающие на пляж, отмечают, что в Барабоа слишком много полицейских. Шерстили кондоминиум на Каваки Бич. Патрули приезжали на пляж. Копы шатались прямо по телам, но никого конкретно вроде не искали. Во всяком случае, пройдя мимо вас – а вы в машине спали, – ничего не сделали. Мы с Кошкиным как раз из воды выходили, еще поспорили: пройдут – не пройдут… Простите, Павел Игоревич. Проиграл я Васе десять баксов.

– И вместе их проели, – подтвердил Кошкин. – И ни поноса, ни запора. От говяжьих отбивных и индюшечьих грудок отравиться можно, но трудно. Выспались, Павел Игоревич? Поедем в отель?

Туманов с сомнением посмотрел на часы. В городке кипит вечерняя жизнь. А еще патрули и эти парни с автоматами, которым патрули по барабану. Он уже проклял все на свете за то, что оставил в номере документы, билет и деньги. Хотя, с одной стороны, понятно, что бегать с этим хозяйством по наводненному странными личностями городку…

– Подождем еще часа три? – предложил он.

– Спите, шут с вами, – заулыбался Ордынкин. – Пойдем-ка мы с Василием еще разок перекусим.

– А я не против, – встрепенулся Кошкин. – Дело, как говорится, благонравное и Отечеству зело потребное.

Они подъехали к «Черепахе» в одиннадцать вечера. Заглушили мотор. Пробуждались загнанные в угол страхи. Казалось, что тени снуют по саду. Цветы источали пронзительные запахи – как будто защищались, гнали прочь своим ароматом. В двух или трех окнах горел свет.

– И мертвые с косами… – зловещим шепотом возвестил Ордынкин. – Полиции в отеле точно нет. Не такие в ней парни, чтобы припрятать машину где-нибудь за квартал, а потом тащиться пешком. На парковке бы поставили или у обочины – чтобы все видели. Так что полиции, Павел Игоревич, можете не опасаться. А с остальными мы справимся. Даже без оружия.

– Подставим плечо, – поддержал Кошкин. – Входим в отель и топаем до номера. Вы вещички собираете, а мы сторожим и никого не пускаем. И сразу назад. И вперед – небо ждет.

– Договорились, – Туманов поборол сомнения и распахнул дверцу.

– Павел Игоревич? – глухо произнесла человеческая тень, отделяясь от кустов. – Слава богу, вы приехали, безумно рад вас видеть в добром здравии…

– Спокойствие, парни. – Туманов сделал знак оперативникам, достал телефон и осветил лицо незнакомца. А почему, собственно, незнакомца? Уже по голосу сообразил, кто это такой.

Человек был взволнован и подавлен. Он действительно был взволнован и подавлен – а не работал на доверчивую публику. Губы дрожали, землистые пятна цвели на лице, глаза опутали морщины, оплели мешки. Он пытался улыбнуться, поправил очки, сползающие на нос. Что и говорить, появлению Туманова он дико обрадовался.

– Приятного вечерка, Александр Моисеевич, – вежливо приветствовал Туманов. – А вы конкретно в заднице, раз ищете со мной встреч. Вы не забыли, что в рейтинге лиц, чьей физической смерти я желаю прежде всего, вы занимаете вторую, от силы третью позицию?

– Я прекрасно помню, Павел Игоревич, – пролепетал Александр Моисеевич Левиц, бывший председатель комитета Директории по оборонной политике. – Мы превратили вашу жизнь в ад, признаю. И все же умоляю вас меня выслушать. Хотя бы потому, что мой рассказ будет абсолютно правдивым. Это, наверное, первый раз в моей карьере, когда я собираюсь рассказать абсолютную правду… – Он еще находил в себе силы шутить. – Впрочем, о политической карьере стоит забыть, под вопросом физическое существование…

– Павел Игоревич, вы уверены, что стоит слушать этого мямлю? – проворчал Кошкин. – Мы находимся в таком подходящем месте для светских бесед…

– А у меня такое ощущение, что я его где-то видел, – задумался Ордынкин.

– В телевизоре, – подсказал Туманов, – в увлекательной передачке «Директория истины». Ребята правы, Александр Моисеевич, желание вас выслушивать у меня почему-то отсутствует. Пусть даже вы скажете всю правду мира.

– Павел Игоревич, прошу вас, – взмолился Левиц. – Я с открытой душой, со мной никого нет, всех людей мы уже потеряли. Поверьте, я сейчас не работаю ни на какую зловещую организацию, и то, что привело меня на Гавайи, никак не связано…

– Минуточку, – перебил Туманов. – Повременим со словоблудием. Как случилось, Александр Моисеевич, что Горгулин погиб, а вы остались живы?

– Да что же в этом непонятного? – вплеснул руками Левиц. – Игорь Матвеевич звонил вам, он пошел на встречу. Мы поставили машину на соседней улочке, у продуктового супермаркета. Предполагалось, что в ресторане вы не задержитесь, придете к машине. И мы куда-нибудь поедем. Мы понятия не имели, что нас ведут! Эти сволочи везде, они весь город держат под контролем… Я слышал выстрелы, подошел минут через пять – там была толпа зевак, я смешался с толпой, видел, как пакуют тела. Ваше тело, Павел Игоревич, слава богу, не паковали…

– Вот тут я с вами солидарен, – пробормотал Туманов. – Слава богу. Что вы хотите?

– Просто выслушайте, Павел Игоревич. Но не здесь, давайте уберемся куда-нибудь. Моя машина на парковке перед вашим отелем – ее отсюда видно. Если хотите, ваши ребята могут поехать с нами. Но ради бога, беседа должна состояться один на один. Слишком высоки ставки, Павел Игоревич…

– Запахло шпионской мелодрамой, – фыркнул Кошкин.

– Мелодрамой? – удивился Ордынкин. – А кого трахнут в конце?

– Можете, если не терпится, пристрелить меня, Павел Игоревич…

– Нечем.

– Можете в морду дать.

– Позднее.

– Хорошо. – Левиц откинул голову на подголовник. Его лихорадило. И как сумел подхватить простуду?

В «Судзуки» было чисто и уютно. За бортом завывал соленый ветер, рокотал прибой. Натиск океана разбивался о скалы и рифы. Метрах в сорока на краю обрыва выделялся силуэт «Чероки». Две тени расхаживали взад-вперед. Стали чем-то заниматься – похоже, устроили соревнование, кто дальше бросит камень. Приборная панель испускала мерцающее свечение, бледные полосы бегали по напряженному профилю собеседника.

– С чего начать, Павел Игоревич, даже не знаю… Засада, в общем, полная. Как видите, перед вами не прежний самоуверенный функционер «Бастиона». «Бастион» мы предали, и правильно сделали. Да, мы предатели. Но и там – сплошные проходимцы и прохвосты. Все, что сделали с вами, было сделано для дела, ничего, как говорится, личного. Вас хотели посадить на крючок, использовать. Назовите это как угодно: контроль сознания, промывание мозгов, управление разумом… Игорь Матвеевич даже предлагал стереть вам память о прошлом и заменить ее новой памятью. Ну, это как бы… – Левиц замялся.

– Манкурт, – усмехнулся Туманов. – Раб, что не помнит прошлой жизни и полностью подчинен нынешнему хозяину.

– Да, наверное. До конкретного воплощения все равно не дошло… извините. Позднее вы бесследно испарились. Вас засекли на Балеарских островах, но когда пришел человек, чтобы выразить почтение, вас там уже не было. Не знаю, где сейчас находится Дина Александровна с двумя молодыми людьми – ей-богу, не знаю. Да и знать не хочу. Пришла пора, Павел Игоревич, позаботиться о собственной шкуре. А все эти интриги, тайные операции, шпионские страсти – это, извините, такая пена. Перед вечностью, имею в виду. Вас не сильно удивит, если я скажу, что в последний месяц мы с Горгулиным работали на Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов? Ну, не в штатном расписании, конечно, а, скажем так, на договорной основе?

– Мне все равно, – пожал плечами Туманов.

– Честно говоря, нам было тоже, – невесело рассмеялся Левиц. – Предложили проект, по которому мы имели информацию и кое-какие возможности. На безрыбье, как говорится. Вы, конечно, не считаете нас образцами порядочности, и правильно делаете. Но некий внутренний кодекс, как бы вы ни возражали, нам не чужд. В отличие от Отто Вердиса. Это Мерзавец с большой буквы. В смутное время он работал на Орден, курировал парочку проектов, связанных с прикладным манипулированием сознания. Потом переметнулся в «Бастион» – уж такого ценного работника проигнорировать Шейнис и Штрауб не могли. Несколько месяцев он жил на том самом острове в замке Хельм, разрабатывал ряд программ – довольно интересных как в плане прикладном, так и для будущего науки. Несколько раз мы с ним общались, сложились доверительные отношения. Он сделал копию со стенограммы того исторического заседания «Бастиона», где приняли решение по обработке Немчинова. Выразил согласие работать на нас с Горгулиным, поскольку не сложились у него отношения с Лазуриным – тогдашним замом по национальной безопасности. Лазурин справедливо полагал, что пригреть у себя под боком такого Франкенштейна – вершина безрассудства. То, что он проделал с вами, Павел Игоревич, было своеобразным экзаменом… Ну дайте мне в морду, я стерплю. Червячок у вас в голове, насколько знаю, специфический – он реагирует на фразу, которую знает только Вердис. Так что спокойной жизни вам, Павел Игоревич, не дождаться, пока этот фрукт шляется по планете. Он просто скажет вам ее в глаза, и вы станете шелковым. В принципе, любой может вам ее сказать, но, кроме Вердиса, никто ее не знает. Я хочу предложить вам шанс раз и навсегда избавиться от этого мерзавца.

– И соблюсти свои интересы. Осмелюсь догадаться, Вердис вас, как и положено, прокатил?

– Отто Карлович всегда работал на Орден… – по салону прошелестел смешок, похожий на шорох листьев. – И когда работал на «Бастион», и когда работал на нас. Изворотливый оказался тип. А теперь и нас с Горгулиным заманил в ловушку.

– Не хочется умирать? – покосился на собеседника Туманов.

– Страшно не хочется, – признался Левиц. – Ума не приложу, как буду выбираться с этого острова. Их люди – везде.

– Люди Ордена? – уточнил Туманов.

– Люди Ордена… Нет у меня вашей молодости, вашей подготовки и вашей удачливости. До последнего момента считалось, что Вердис согласен сотрудничать с американской разведкой. Ему уже предложили лабораторию в Оклахоме, уютный домик на девять комнат, разовую премию, как у топ-менеджера «Голден-Траст», триста тысяч в год с дальнейшим повышением. А главное, возможность беспрепятственно заниматься любимым делом. А у нас как всегда – если беспрепятственно, то уже неинтересно.

– Стало быть, ЦРУ подтерлось.

– И «Бастион», и мы с Горгулиным… Сомнений больше нет – Вердис всегда был убежденным сторонником Ордена и выполнял работу там, куда его делегировали мудрилы из Капитула.

– Может, к сути, Александр Моисеевич?

– Архипелаг Кеараколау – это множество мелких островов, среди которых самый крупный – это Хава. Здесь мы и находимся. Остров Патикай – второй по величине, на расстоянии примерно двадцати миль, за грядой Роджерса, на нем нет значимых населенных пунктов, помимо поместья сенатора от Гавайских островов Мартина Стэнхилла – члена, кстати, Демократической партии, – а также резиденции авторитетного на архипелаге джентльмена по имени Бруно Крэйг. Двое упомянутых господ считаются близкими приятелями. Первый – известный и популярный в своих кругах политик, председатель комиссии сената по работе с Россией. Второй – прожженный мафиозо, контролирующий архипелаг, а также часть увеселительных заведений острова Маури. Полиция Хавы у Крэйга в кармане. Можно не сомневаться, что вчерашняя резня в «Черепахе» и сегодняшняя в ресторане «Наелоумики» – творчество его отмороженных парней.

– Но с такой демонстративностью и жестокостью…

– Крэйг непредсказуем. Он может выглядеть пушистым и покладистым, но если его разозлить – становится тупым кабаном. Возможно, его разозлили.

– И вы хотите меня убедить, что Крэйг и его дружок сенатор Стэнхилл сотрудничают с Орденом?

– Намного тоньше, Павел Игоревич. Да, Крэйга купили эмиссары Ордена, в этом я не сомневаюсь. А что касается сенатора Стэнхилла – то он обычный сенатор, принципиальный – не больше прочих, продажный – такой же, как все. Но он – ЧЕЛОВЕК, СПОСОБНЫЙ ПРОДВИНУТЬ НУЖНОЕ РЕШЕНИЕ, улавливаете мою мысль? А вот теперь – интрига. Четыре дня назад сенатор Мартин Стэнхилл прибыл на свою виллу на острове Патикай, где проведет еще четыре дня. На это время у него запланированы рабочие встречи, работа с бумагами, а также кратковременный отдых. Завтра в поместье состоится пафосная вечеринка с гостями, танцами и фейерверком. Повода, честно говоря, не знаю. Да и нужен ли повод, чтобы повеселиться? Предполагается, что человек Ордена, личность которого нам неизвестна, а также специалист по нейролингвистическому программированию, в роли которого нам видится только Вердис, сделают попытку отработать сенатора в камерной обстановке…

– Цель?

– Неужели непонятно, Павел Игоревич? У Стэнхилла прямая тропа до президента О’Барры, его администрации, выход на правительство, на многие рыла в сенате и палате представителей. К мнению сенатора прислушиваются. Это человек, способный убедительно аргументировать ЛЮБОЙ свой поступок. Эксперты ЦРУ считают, что цель обработки Стэнхилла – предоставление России долгосрочного и практически беспроцентного кредита на сорок миллиардов долларов, а также на льготы компании «Росгаз», которая снабжает голубым топливом половину Европы, но не может заключить выгодные контракты с рядом фирм из-за жестких санкций, наложенных еще в 2000 году. Последняя цель – даже более важная, чем кредит. Если «Росгаз» разгуляется – России станет тесно от наплыва нефтедолларов. Орден у власти – вы понимаете, что это такое? Уже не то мракобесие, что было раньше, но цель у них не меняется – весь мир в кармане… Я ответил на ваш вопрос?

– Более-менее.

– Как будет происходить обработка – неизвестно. Человеком Ордена может оказаться любой. Разумеется, он приглашен на вечеринку. Возможно, он хороший знакомый сенатора. Не сомневаюсь – он сварганит Вердису приглашение. И, главное, остановить эту машину невозможно. Выхода на сенатора нет. ЦРУ он ненавидит всеми фибрами своей «неподкупной» души и никогда не будет общаться с его сотрудниками. Эта миссия возлагалась на нас с Горгулиным – как якобы представителей крупного российского бизнеса. Но все пошло прахом. Проглотили обманку. Вердис сдал компанию с потрохами! Сенатору доложили о нашем двурушничестве. Крэйг с санкции Стэнхилла начал на нас охоту, четверых сотрудников принесли в жертву Посейдону – их катер взорвался в открытом море, тела не нашли. Убили Горгулина. Говорить о таком деле приличными словами просто невозможно… Мне тоже не выбраться. А если не сдержу свои обязательства перед ЦРУ, опасности подвергнется моя семья, временно живущая в Иллинойсе под охраной спецагентов. Ее просто выдворят из страны, а у меня две дочери – четырнадцати и шестнадцати лет.

«Вот с этого бы и начинал», – подумал Туманов.

– Контакт человека Ордена с сенатором Стэнхиллом – вернее, тот контакт, который мы имеем в виду, – может произойти только на Патикае. Сделать на континенте это нереально – служба безопасности работает на шесть с плюсом. А на вилле часть функций охраны возлагается на людей Крэйга, которого купил Орден. Да и обстановка располагает – много гостей, шампанское, снижение контроля. А если человек Ордена пользуется расположением сенатора, то и вовсе несложно.

– Вы сказали, что Крэйг – дружок Стэнхилла?

– Да. И останется. Товарищу популярно объяснили, что с его приятелем Мартином ровным счетом ничего не случится. Маленькое вмешательство – никаких побочных явлений. Это будет тот же самый человек. Волнуют Крэйга договоренности Америки с Россией? Да он Россию на карте не найдет. А четыре миллиона, которые предложили ему только за то, чтобы его люди чуть-чуть закрыли глаза, и вовсе сделали его покладистым. Информация, повторяю, из источников ЦРУ – на основе анализа, показаний тайных сотрудников, – но церэушники не знают, кто из приглашенных работает на Орден.

– От меня-то вы что хотите?

– Павел Игоревич, я не смогу проникнуть на виллу. А если и получится, меня все равно не подпустят к сенатору – в саду и закопают. Вам нужен труп Вердиса? Поезжайте туда и сделайте так, чтобы Вердис сдох. Вы специалист – вы сможете. Человека Ордена можете вычислить, можете не вычислять – без Вердиса он ноль. Для вас это будет единственной возможностью добраться до Вердиса. Второй возможности не дождетесь. Так и будете до конца дней просыпаться в холодном поту. А заодно сделаете благое дело для общества – нельзя допустить, чтобы Орден обработал сенатора.

Туманов засмеялся.

– Лично я не против, если Россия получит выгодный кредит. И пусть «Росгаз» победно шествует по миру – кто бы возражал? Вы тоже не стали бы возражать, не имей определенных обязательств перед вершителями судеб мира. Это первое. Второе – Вердис знает меня.

Левиц замотал головой:

– Он видел вас один раз. Прошло четыре месяца. Смените внешность, в конце концов.

– И каким же образом я попаду на остров?

– Главное – принципиальное согласие, Павел Игоревич, а технические детали мы обсудим позднее.

– Когда? – усмехнулся Туманов.

Левиц посмотрел на часы:

– Минут через пять…

– Давайте уточним. Итак, завтра вечером на вилле сенатора большая вечеринка с уймой приглашенных и неизвестным поводом. Вероятно, у могущественного сенатора на острове частный аэропорт.

– Это так. Плюс вертолетная площадка и хорошо оборудованный причал.

– Охрана – официальная плюс головорезы Крэйга. В числе приглашенных – Вердис. Некая таинственная фигура, назовем ее человек Ордена, сделает попытку уединиться с сенатором, при этом будет присутствовать Вердис, а громилы Крэйга на минутку закроют глаза.

– Да.

– Вы предлагаете пресечь эту попытку, а чтобы я не расхохотался вам в лицо, кидаете наживку – вычеркнуть из жизни Вердиса.

– Да.

– Благодарю за откровенность. Вердис информирован, не находите? С чего бы погибла в полном составе группа сотрудников МИ-6?

– Возможно. Но он не знает в лицо ваших ребят из Интерпола – я уверен, – Левиц кивнул на лобовое стекло, – и не имеет понятия, что все это время рядом с ним присутствовали вы. Проще говоря, Вердис не в курсе, что вы на Гавайях.

«Хотелось бы верить», – подумал Туманов.

– Информацию о британцах он получил по своим каналам. Обратился к связникам, те транслировали Крэйгу, а бандитам безразлично, кого резать.

«Неувязка, – подумал Туманов. – А ко мне зачем врываться?»

– Итак, полиция Барабоа содержится на деньги Крэйга. Отсюда вытекает, что расследование двух массовых убийств спустят на тормозах, в крайнем случае посадят непричастных.

– Да.

– Что вам известно про остров Манаун?

– Манаун?.. Ничего.

– Можно ли узнать, кто из приглашенных на вечеринку в данный момент находится на Манауне?

– Господи… да как?

– Какие еще артисты участвуют в концерте?

– Вы о чем?.. А-а, понимаю. Не могу ответить определенно, Павел Игоревич, а врать не хочется. ЦРУ желает, чтобы со Стэнхиллом ничего не случилось, чтобы через четыре дня он живой и невредимый сидел в своем рабочем кабинете и принимал никак не навязанные решения. Ордену нужно добиться своего любой ценой. «Бастион», сидящий в подполье и вставляющий палки в колеса, с удовольствием прикончил бы и сенатора, и Вердиса, чтобы подставить Орден, но он уже полутруп. Наша бывшая организация ослабла, у нее нет былого влияния и возможностей…

– Как относится сенатор Стэнхилл к предоставлению России льготного кредита и снятию санкций с «Росгаза»?

– Прохладно. Как и любой патриотично настроенный американец. Нет, он, в принципе, не возражает, но имеет особый взгляд на условия кредитования и настороженно относится к расширению деятельности нефте– и газодобывающих предприятий. Он не ястреб, если вы это имеете в виду. Но человек разумный.

– Как вы меня нашли?

– Вы сами нашлись, Павел Игоревич. Вы пользовались кредитными картами, вы покупали билеты в кассах авиакомпаний. Никто вас не отслеживал, программа, настроенная на вашу локализацию, сама дала сигнал. Вердис – на Гавайях, заварушка намечается на Гавайях, Интерпол копает под Вердиса, а тут еще и вы в тесном контакте с Интерполом – и тоже на Гавайях.

– Поня-ятно, – протянул Туманов. – Выходит, тип с неприятным лицом и большой родинкой на левой щеке – это ваши глаза и уши. Он таскается за мной уже два дня.

– Что? – Левиц повернулся, глаза недоуменно заблестели. – Не понимаю, о чем вы. Среди моих сотрудников не было человека с родинкой на щеке. Никто за вами не таскался. Моих людей взорвали в открытом море. Игорь Матвеевич погиб почти на ваших глазах. Других нет. Не было у нас ни времени, ни возможности за вами таскаться…

Туманов скрипнул зубами. Как обычно – после общения с информированными людьми все еще сильнее запутывается.

– Посмотрите на этого человека, – он достал телефон, нашел в списке фотографий последнее фото, увеличил его до предела и сунул под нос Левицу. – Знакомое лицо? Колоритный тип, правда? За полминуты до съемки данный «натурщик» стрелял по невинным посетителям ресторана и вашему приятелю Горгулину.

Левиц усмехнулся.

– Вам бы папарацци работать, Павел Игоревич… – Он взял телефон и всмотрелся в снимок. – О боже… Знакомое лицо. Эта рожа была в досье, с которыми нас знакомил мистер Хайдинг из аналитического отдела ЦРУ… Ну конечно. Персонажа зовут Олеха – ближайший подручный Крэйга. Он из маори, коренных жителей Новой Зеландии, их здесь хватает. Готов стрелять и резать любого, на кого укажет босс. Ну что ж, нисколько не удивляюсь…

– Очаровательно. – Туманов отобрал свое средство связи и сунул подальше в карман. – А теперь давайте, Александр Моисеевич, посмеемся. Расскажите, как, по вашему мнению, я попаду на охраняемый остров, смешаюсь с толпой и с блеском выполню задание ЦРУ.

– Не надо иронии, Павел Игоревич. – Левиц откинул голову и долго молчал, собираясь с мыслями. При этом шевелил дрожащими губами – как будто каялся оптом во всех своих грехах. – Есть зацепка. Не знаю всех приглашенных на вечеринку, контингент, как вы сами догадываетесь, разношерстный. Будут политики, бизнесмены, банкиры, возможно, парочка рыл из не вполне законопослушных организаций. И что характерно, не все они американцы. Вы знакомы с издательским бизнесом?

– Хм, только и делаю…

– А придется, Павел Игоревич. Из России имеется только один приглашенный. Предприниматель Темницкий Артур Кириллович – глава крупного холдинга. Широкой публике не известен, пошел в гору еще в начале девяностых. Молодой, энергичный, изворотливый. На тусовках не светился и правильно делал. Вопросы решал вдумчиво, на рожон не лез, соглашался на разумные компромиссы – оттого и выжил в сложные девяностые. В 2000-м эмигрировал в Австрию, да, собственно, там и живет, хотя и считается российским коммерсантом. Абсолютно закрытая личность. Год назад перекупил газету «Известия», и с тех пор, как ни странно, ее можно читать. Поддерживает любезные отношения с властями. Делает реверансы в сторону Америки – то есть для янки фигура полезная, не скованная моральными обязательствами. Водит знакомства в нужных кругах. На Гавайи прибыл по дружескому приглашению некоего Вильяма Макгилберга – депутата конгресса, который хочет свести его с сенатором Стэнхиллом, у которого имеются кое-какие мысли по развитию российских медиа. Четвертая власть как-никак, отличное средство для промывки мозгов населению…

– Достаточно, – кивнул Туманов. – Считайте, рассмешили. Будь эта личность хоть трижды закрытой, но выдавать себя за Темницкого, которого знают половина приглашенных…

– Не половина, – усмехнулся Левиц, – два-три человека. Но вы правы, из ума мы пока не выжили. Темницкого знают. Но – внимание, Павел Игоревич, – не знают лиц, его сопровождающих. Кому они интересны, эти лица?

– Подробнее.

– Консультант по юридическим вопросам холдинга – некто Сбруев Алексей Михайлович. Господину сорок лет, приятная, располагающая внешность. В курсе основных проблем бизнеса. Наденете очки – будете вылитый Сбруев. И двое молодых телохранителей… – Левиц замолчал и выразительно посмотрел в лобовое стекло. – Готов поручиться, Павел Игоревич, что Сбруев – это темная, никому не известная лошадка. А теперь к конкретным вещам. Темницкий с тремя сопровождающими прибыл на Хаву позавчера. Барабоа его не устроил в силу своей шумности, и прямо из аэропорта он покатил в Каяки – это симпатичное поселение на востоке острова. Сорок минут езды, шоссейная дорога из Барабоа. Городок не так чтобы курортный, но многие небедные личности находят там покой и уединение. О нем мало знают. Оркидз-роуд, 22. В Каяки имеется пристань, яхт-клуб, а на завтрашний вечер, можете не сомневаться, Темницкий уже арендовал себе плавсредство на Патикай…

– Имеется компромат на Темницкого?

– Уважаю, Павел Игоревич, – одобрил Левиц. – Вы задали уместный вопрос. К сожалению, Темницкий не педофил, не маньяк, не извращенец и не гей. У него даже жены нет – семья отвлекает от любимого бизнеса, знаете ли. Ценит женское общество, но это не преступление. Однако имеется пара пунктиков на данного господина в секретной папке ЦРУ. Во-первых, интрижка с женой депутата Макгилберга Этель. Это произошло в Париже пять месяцев назад. Темницкий заключал сделку с корпорацией «Лекокс» – крупным производителем издательского оборудования, а Макгилберг, имеющий тесные связи с АНБ, учил своего дружка тонкостям ведения бизнеса в условиях приближающихся президентских выборов. Ну, сами понимаете, Париж, случайный взгляд, и служба безопасности куда-то отвернулась. В общем, им обоим было стыдно, но дело сделано. И в волшебной папочке ЦРУ появилось художественное фото, запечатлевшее страстный поцелуй на набережной Сены с видом на собор такой-то богоматери. Можно представить, какие чувства переживет господин Макгилберг, если показать ему это фото. Второй же пунктик банален, как ведро с опилками, – неуплата налогов с прибыли концерна «Мульти-пресс». Восемнадцать миллионов пухлых европейских денег. В случае обнаружения этого факта Темницкий может загреметь в тюрьму и лишиться прекрасного замкового ансамбля в окрестностях Вены. Стоит лишь намекнуть на хитрую комбинацию с главным юристом концерна господином Краузевицем – а подробнее, на доверительную беседу в ресторане «Бальзатико».

– Неплохо, – признал Туманов. – Не могу избавиться от ощущения, Александр Моисеевич, что вы меня давно готовите.

– Не вас, – вздохнул Левиц.

– Выжившие будут?

– Перестаньте, Павел Игоревич…

– И последний вопрос. Вы уверены, что человек из Ордена, который будет на вечеринке, – это не Темницкий Артур Кириллович? А то какая-то странная может образоваться комбинация…

– Ну вы даете, Павел Игоревич! – Левиц сделал тяжелое глотательное движение, словно палач уже затягивал удавку на его шее.

– Ладно, шучу, понимаю, что вопрос имеет непосредственное отношение к вашей профессиональной пригодности.

– Сделайте это, Павел Игоревич, заклинаю вас! – Левиц подался к Туманову, а он похолодел, ощутив волну страха, исходящую от изгоя. Иногда он контролировал свой страх, держался, пытался шутить, а сейчас его опять захлестнуло. – Умоляю, Павел Игоревич, сделайте, ведь этим вы и себе поможете… Не знаю, удастся ли мне выжить, но если удастся, я это никогда не забуду. Все, что вам сказал, – это чистая правда…

– Что вы собираетесь делать, Александр Моисеевич?

– Понятия не имею. – А ведь он не врал, этот старый интриган, его прижали к стенке, и он почти смирился с судьбой. Он пытался обезопасить свою семью – по крайней мере, хоть это вызывало толику уважения. – В аэропорт мне ход закрыт… Перекантуюсь где-нибудь ночь, попробую договориться с каким-нибудь «яхтсменом» – может, отвезет меня в Гонолулу. Хотя и там… – Левиц в отчаянии махнул рукой. – Ладно, справлюсь, не впервой. У каждого человека имеется минимальный запас оптимизма. Если хотите, запомните мой номер…

– Чего он вам наболтал, Павел Игоревич? – накинулись на Туманова оперативники, когда он сел в машину.

– Помолчите, – буркнул он. – Василий, погаси фары.

Темнота окутала берег моря. Шевелились космы травы на обрыве – словно щупальца горгоны Медузы. Утробно рокотал прибой. «Судзуки» Левица постоял на месте несколько минут – видно, водитель решал, в какую сторону податься. Потом завелся, мигнули габаритники, вспыхнули фары. Он развернулся по широкой дуге и, покачиваясь на пересеченной местности, медленно пополз в сторону дороги. Взобрался на насыпь, притормозил – Туманов кожей чувствовал, как Левица терзают противоречия – повернул направо, к Барабоа.

– Давай за ним, – приказал Туманов. – Да не светись, Вася. Делаем все молчком.

– Павел Игоревич, может, все же расскажете… – заныл нетерпеливый Ордынкин.

– Молчком, я сказал. Потом, ребята, потом…

Дорога в ночной час не была абсолютно пустынной, и это было удобно. Проехал дребезжащий фургончик, догнал Левица – тот шарахнулся от него, как от проказы, – покатил дальше. «Чероки» выбрался на шоссе, Кошкин переключился на автоматическую трансмиссию.

– Ты бы хоть габариты включил, – посоветовал Ордынкин. – Какая-то хрень за нами едет – сейчас как даст по заднице.

– Включай фары, не бойся, – сказал Туманов. – И топай за этим смутным деятелем. Повисим. Посмотрим, куда он поедет.

А направлялся Александр Моисеевич, по всем приметам, в Барабоа. Он ехал медленно, неуверенно, дважды его обгоняли машины, издавая предупреждающие сигналы.

– И чего он тащится? – чертыхался Кошкин – любитель быстрой езды по ровной дороге.

– Кризис у человека, дай ему подумать. – Туманов обернулся – дорога за спиной была пуста. А впереди уже мелькали редкие огоньки Барабоа. Проехали развилку, за ней потянулись иллюминирующие световые опоры, рассредоточенные между пальмами. Дорога сделалась шире, углубилась водосточная канава, справа потянулись погруженные в темноту особняки, а слева пока еще простиралась саванна, заросшая высокой травой. Показалась еще одна развилка. Направо – дорога в город, налево – вроде бы объездная вокруг Барабоа – и долгая дорога на западное побережье острова. Не доезжая до развилки, Левиц включил правый указатель поворота (машинальное действие, не зависимое от наличия попутных машин), но когда до поворота осталось совсем немного, сбросил скорость, почти остановился – тащился медленнее пешехода.

– Ну, точно тормоз, – посетовал Кошкин, плавно замедляя ход.

– Остановись, Вася, – сказал Туманов. – Пусть человек решит.

Кошкин прижался к обочине. Думал Левиц недолго. Ехать в город он, видимо, передумал. Бог весть, что творилось в его голове. Замигал левый указатель поворота, «Судзуки» сместился влево, выехал на кольцо, покатил к объездной.

– Ну, блин, семь пятниц на неделе, – заворчал Кошкин, хватаясь за рычаг передачи. – У вашего приятеля, Павел Игоревич, похоже, прогрессирующее раздвоение ли…

И не договорил. Душераздирающий хруст ломающегося металла, как ножом по горлу!.. Откуда взялся этот мощный джип? Пронесся как стрела наперерез и долбанул стальным кенгурятником в правый борт «Судзуки». Машина смялась, как картонка, а джип, не сбавляя хода, протащил ее пару метров и сбросил в глубокий водосток. Никто не верил своим глазам. Затаив дыхание, все смотрели, как переворачивается смятая в лепешку машина, как отрывается задняя рессора, сплющивается салон. Джип, застывший на краю обрыва, злобно рычал, подрагивал. Свет фар озарял искореженный автомобиль. Сначала вспыхнуло что-то в двигателе, потянулся сизый дымок. Затем огонь разгорелся, охватил содержимое капота, перекинулся на салон. Две неясные тени соскочили с подножек внедорожника, вразвалку подошли к обочине, встали на краю. Пламя охватило всю машину, озарился клочок саванны, две неподвижные фигуры.

– Твою-то бабушку… – зачарованно пробормотал Кошкин. – Ну ни хрена себе! И что предпримем, Павел Игоревич?

– Ничего, – прошептал Туманов. – Уж поверьте, ребята, не происходит ничего необычного. К тому и шло, и Александр Моисеевич обо всем лучшим образом был осведомлен.

– Ага, тогда нам лучше не высовываться, – пробормотал Кошкин, гася фары.

Пламя жадно облизывало останки машины. И вдруг зашевелилось что-то в изувеченном салоне, затрещала, отвалилась дверца, висящая на честном слове. Из машины выполз человек. Он еще не горел, но одежда тлела, дымилась. Он полз, подтягиваясь на руках – ноги были переломаны. Вцеплялся пальцами в землю, тянулся. Двое на краю молча переглянулись. Покачали головами – ну и ну. Тот, что повыше, спрыгнул в канаву, пустился в обход горящей машины, вытаскивая что-то из-за пояса. Туманов решил, что это пистолет. Но оказалось – нож. Несколько мгновений человек просто стоял над ползущим. А тот продолжал ползти – упрямо, тупо. Человек подошел поближе, присел на корточки. Несчастный уже дополз до него, поднял голову – словно специально подставил шею. Убийца произвел выверенное движение, послышался хрип. Встал, отряхнулся, пошел обратно. Тело осталось лежать. «Не вышел Александр Моисеевич обновленным из очищающего пламени», – подумал Туманов.

– Убил… – зачарованно прошептал Кошкин.

– Ага. По чистой случайности, – поддакнул Ордынкин.

Выдержке убийц можно было позавидовать. Как будто знали, что на дороге никто не появится. А появится, да и хрен с ним. Второй протянул руку, помог первому взобраться на косогор. Закурили, перекинулись парой слов. Неторопливо потянулись к джипу. Расселись, завелись, поехали – так медленно, словно не хотели уезжать. Вскоре красные отблески габаритных огней растаяли в сумраке.

– Ну и дела… – выдохнул Ордынкин. – И что, Павел Игоревич, как у нас с антикризисной стратегией?

– Хреново, – признался Туманов.

– Дух захватывает от местного «гуманизма», – признался Кошкин. – Интересно, они нас видели или нет?

– Боюсь, им безразлично, – сказал Туманов. – Выполнили то, что приказали. Убивать еще кого-то приказа не было.

Он быстро посмотрел назад. Дорога была пуста. Со стороны города тоже никто не ехал.

– Вася, заберись в кусты, я скоро вернусь.

Павел выбрался из машины и, зачем-то пригибаясь, побежал к месту катастрофы. Он должен был убедиться. Имеется обыкновение у некоторых слоев населения – умирать по нескольку раз. А Левиц уже как-то умирал – опыт есть.

Но только не сегодня. Машина догорала, пламя подсело, но темнота еще не подкралась. Левиц был такой же мертвый, как его коллега Горгулин. Не позавидуешь такой смерти – что у первого, что у второго. Агония прошла, он лежал неподвижно. Из разрезанного горла вытекала кровь. Туманов перевернул его на спину, стараясь не запачкаться. Глаза Левица были открыты – ни страха в них не отражалось, ни отчаяния, ни боли. Спокойные глаза. Смирился с концом и, возможно, за секунду до смерти даже лучше себя почувствовал.

– Удачного путешествия в ад, Александр Моисеевич, – прошептал Туманов, отползая от мертвеца.

– Павел Игоревич! – взвизгнул из кустов Кошкин. – Машина едет!

Вот черт. Он покатился в высокую траву. Вжался в землю, застыл. С востока приближался автомобиль. Блики света прыгали по откосу. Не доезжая до места аварии, он начал тормозить – характерно шуршали шины. Но окончательно не встал. Проехал мимо пепелища, прибавил скорость, усвистел в темень. Туманов облегченно вздохнул, побежал на дорогу.

– Заводись, Вася, – он вскарабкался на заднее сиденье.

– Готов ваш приятель? – повернулся Ордынкин.

– Да. Исчез с лица земли. Он мне не приятель – с такими, блин, приятелями можно и о врагах не заботиться.

– Признайтесь, Павел Игоревич, – утробно вымолвил Ордынкин, – наступает полный… ну, вы понимаете?

– Он самый, Серега, – не кривя душой, признался Туманов. – Давайте-ка отъедем куда-нибудь в безопасное место и потрещим по душам. Имеется свежая тема.

– Нет, нет и еще раз нет! – с истерическим надрывом рубил Кошкин, прыгая, словно заяц, по высокой траве. – Вы не маленький, Павел Игоревич, должны понимать – не всегда хорошо там, где нас нет! Вы спятили, а мы тут при чем?

– Воистину, Павел Игоревич, – вторил напарнику Ордынкин. – Мы вам что тут, фильм снимаем – «Крутые парни-3», блин? Двенадцать подвигов Геракла? Да мы же не выйдем оттуда живыми! Хуже того – мы не попадем туда живыми. Сами подумайте – местные гангстеры, а они маму родную пришьют, официальная охрана сенатора – а там те еще бультерьеры, плюс эти ваши козлы из «закрытой» конторы! И все в одном котле. А мы вам кто, Шварценеггеры стальные? Только не говорите, что наше ремесло входит в список самых мужественных профессий!

Туманов рассматривал их с добрым ленинским прищуром. Оперативники выдохлись, замолчали.

– Хорошо, – сказал Павел. – Давайте заново. Вашему руководству нужен Вердис. Желательно живой, но этого как раз не обещаю. И для Шандырина, и для его попутчиков из британской разведки лучше получить Вердиса мертвым, чем не получить никакого. Множество голов полетит, если выяснится, что Вердис ушел. И ваши головы в том числе. А уж доказательства того, что он мертв, мы вашему руководству предоставим. Я замолвлю словечко перед Шандыриным – вас не только не накажут, но и поощрят.

– Вот она – идеальная схема мотивации персонала! – взвыл Кошкин. – Не верю своим ушам! Получим премию – двадцать тысяч рублей! Да их моей вдове даже на перекладину для надгробного креста не хватит! Павел Игоревич, вы просто не отдаете себе отчет, что собираетесь забраться в царство Аида, из которого нет выхода!

– Выход будет, – возразил Туманов. – Обещаю. Не все так сложно, как кажется. Свяжитесь с Шандыриным, пусть поразмыслит, пока есть время. Даст добро – тогда вперед. Не даст – не буду до вас домогаться.

– Вот черт, – скис Ордынкин. – Не понимаю, Павел Игоревич, откуда у вас такая патологическая страсть к Вердису. Что он вам сделал?

– Рассказать? – разозлился Туманов.

И рассказал. Не все и не так, но в целом сюжетную канву сохранил.

– Охренеть, – ахнул Кошкин. – Да вы у нас запрограммированный киборг!

– Восставший киборг, – поправил Ордынкин. – Ох и пугаете вы нас, Павел Игоревич. Хлебнем мы с вами, боже мой, мне уже заранее себя жалко…

– Да нормальный я, – отрубил Туманов. – Звоните Шандырину. Скажите, образовалась уникальная возможность, все такое. А свои документы, что вы работаете в Интерполе, можете не брать. Другими обеспечим. Да поймите вы, парни, – он начал окончательно терять терпение, – только так вы сможете реабилитироваться в глазах спецслужб всего мира. А вычислят нас – сенатор не даст нас закопать. Зачем ему ссориться с Интерполом? Объясним, что прибыли на вечеринку не по его душу, а ровным счетом наоборот – спасти. Неужели не найдем общий язык? Америкосы тупые, кто бы спорил, но ведь не может быть сенатор США совершенно безмозглым? А куда вам еще идти? В гостиницу? Да вас оттуда быстро извлекут – полиция, парни Крэйга, кто там еще?

– Вот попали, – схватился за голову Кошкин.

– Звоните Шандырину, – заключил Туманов, забрался в машину и начал рыться в поисках аптечки. Если не найдется анальгин, он просто подохнет в этом чистом тропическом поле.

– Глухомань какая, – прошептал Ордынкин, поводя носом. – Мужики, может, я в машине посижу, пока не началось? И то хоть меньше дадут.

– Не будь клизмой, – зашипел на него Кошкин. – Раз уж взялись за этот гуж… Самого ломает знаешь как?

Туманов втихомолку посмеивался. Он был спокоен, как удав. Все сомнения положил на лопатки, дух авантюризма играл в нем. Они пересекли мощенную гравием аллейку, присели в кустах. Луна в эту ночь была какая-то нереальная, громадная, лимонно-желтая, светила, как ненормальный прожектор. В лунном свете мерцали огромные пальмы, заросли тропической акации, азалии, роскошные кусты олеандров. И снова этот приторный цветочный запах – он был повсюду, от него можно было спрятаться только в противогазе. Царила мертвая тишина. Ни людей, ни собак. Даже пение цикад было каким-то приглушенным – казалось, что слушаешь его, сидя в банке. Фигурными горками возвышались крыши соседствующих особняков – островерхие, круглые, одна была даже вогнутая. Улочка Оркидз-роуд в крохотном морском Каяки мирно спала. Злоумышленники пролезли через кустарник, припали к ограде, набранной из вертикальных прутьев. Кусты с внутренней стороны росли беспросветной стеной, разглядеть что-то было невозможно.

– Ненавижу это делать, – пожаловался Ордынкин. – До дрожи в коленках ненавижу.

– А я уже начал вживаться, – глухо отозвался Кошкин. – Глядишь, и разогреемся. Вот только, Павел Игоревич, давайте договоримся – без мокрых дел, хорошо? Мы вроде как официальные лица, лицензиями на убийство по младости лет не владеем.

– Вы можете помолчать хоть минутку? – не выдержал Туманов. – Ну базарные бабы, ей-богу. Что у нас с оградой?

– Да разве это ограда? – фыркнул Кошкин. – Не сталь, не чугун, а легкий сплав, диаметр меньше сантиметра. Серега, давай, нажми с того конца, а я с этого…

Раздвинуть прутья оказалось несложно. Ночные гости пролезли на территорию особняка, Туманов стянул прутья обратно – хватило и одной «лошадиной силы». Три фигуры на цыпочках пробежали по дорожке, мимо душистого сада, мимо бассейна, дно которого было выстлано мозаичной плиткой и в лунном свете красиво переливалось. Временное жилье российского предпринимателя на первый взгляд выглядело так себе – типичная латиноамериканская гасиенда из старого мыльного сериала. Одноэтажное непретенциозное строение с плоской горизонтальной крышей и узким проходом во внутренний двор. Фундамент заслоняли цветочные клумбы, окна изнутри закрыты на ставни. Стены и прямоугольные пилястры украшали вьющиеся растения. Наружное крыльцо – длинное, с навесом, опирающимся на столбы, – переходило в гравийную дорожку с мирно спящим «Лексусом». За лобовым стеклом периодически загоралась голубоватая диодная лампочка.

Особо не фантазировали, Туманов пнул по колесу, взвыла сигнализация. Успели досчитать до десяти, вспыхнул свет на веранде, хлопнула дверь, раздался решительный топот, и с крыльца спрыгнул подтянутый мужчина в брюках, расстегнутой рубахе. Грудную клетку обвивала сбруя кобуры. Привычным движением он выхватил стильный австрийский «Глок-17», внимательно осмотрелся. Выключил при помощи брелка сигнализацию, обошел вокруг машины, забрался внутрь, осмотрел салон. А когда распрямился, перед ним уже стоял Туманов. Ударил в солнечное сплетение – без преамбул, особо не размышляя на общечеловеческие темы. Телохранитель захлебнулся, выронил пистолет. Кошкин затопал по крыльцу – расширять захваченный плацдарм. Ордынкин уже отирался у двери, услужливо распахнул ее перед коллегой, согнулся в шутовском поклоне:

– Прошу вас, сэр.

– Спасибо, вы так предупредительны…

Туманов ударил еще раз – в глаз. Подхватил под мышки обмякшее тело и, пятясь, выворачивая голову почти на сто восемьдесят градусов, потащил пострадавшего в дом. Пристроил под входную дверь на коврике, заперся на засов.

У второго телохранителя отлично работал оборонительный инстинкт. Он вылетел из бокового ответвления, прыжком принял стойку, выпучил глаза, направил на Туманова пистолет. Мог и пальнуть, не похлопай его Кошкин по плечу. Тот резко обернулся, пистолет сменил владельца, и бодигард взвыл, когда его рука чуть не вывернулась из сустава. Ордынкин толкнул его на Туманова, тот принял в свои заботливые объятия, врезал в глаз, подхватил под мышки…

На шум объявился еще один мужчина – среднего роста, в очках, по пояс обнаженный, с гладко выбритой головой. Оружия у него не было, и Туманов как-то постеснялся распускать руки. Мужчина был страшно бледен, он чуть не задыхался от страха.

– Доброй ночи, – вежливо поздоровался Туманов. – Всячески извиняемся за беспокойство. Артур Кириллович?

– Нет, – резко дернул головой обитатель фазенды, – Алексей Михайлович…

– Надо же, – удивился Туманов. – Оказывается, вы – это я… А где же у нас изволит почивать Артур Кириллович?

– Там, – сбитый с толку мужчина показал на дверь в глубине коридора, – он не спит… В спортзале…

– Ночью? – на всякий случай уточнил Туманов.

– Уже утро… Артур Кириллович рано встает…

Действительно утро – Туманов посмотрел на часы. Практически четыре утра. Надо же, попали в компанию чудаков…

– Да ладно вам лясы точить, успеете еще наболтаться, – проворчал входящий во вкус Ордынкин и смачно врезал Сбруеву под дых. Туманов подхватил под мышки обмякшее тело…

В спортзале была хорошая звукоизоляция. Неудивительно, что находящийся там человек не слышал шума в доме. Он сидел в расписном китайском халате в позе лотоса на полу между тренажерами и усиленно медитировал – избавлялся от негативной энергии. Туманов подошел на цыпочках, хотел отвесить затрещину, но постеснялся, покосился на застывших в проеме соучастников с вытянутыми от изумления физиономиями, обошел человека и сел на корточки.

Тот поднял голову и спокойно посмотрел ему в глаза. Потом вздохнул, и на лице мелькнул оттенок раздражения. Действительно, выдавать себя за такого субъекта было бы верхом наглости. Вокруг Темницкого буквально витал ореол аристократической чистокровности. Высокий, выше Туманова, вероятно, на полголовы, с ухоженными руками, холеным загорелым лицом, пронзительными голубыми глазами. «Римский бог какой-то, – недовольно подумал Туманов. – Могли бы и попроще что-нибудь придумать. Можно представить, сколько в этом экземпляре апломба, высокомерия и спеси». Предприниматель не менялся ни в позе, ни в лице.

– Здравствуйте, Артур Кириллович, – дружелюбно поздоровался Туманов. – Ведете здоровый образ жизни? Это правильно – не будете в старости внуков развлекать приступами маразма. Вообще-то мы не с миром. Но и не сказать, что собираемся вам всеми силами навредить.

– Кто вы? – раздраженно скривил губы Темницкий. У него и голос был бархатистый, аристократический.

– Мы все объясним, – улыбнулся Туманов. – Но, может быть, не здесь? Выбирайтесь, Артур Кириллович, из своего лотоса и давайте пройдем в гостиную. Только не надо совершать физических упражнений, хорошо? Так не хочется портить ваш классический римский облик…

Телохранителей от греха подальше связали, заткнули рты кляпами, а поверх для надежности обмотали скотчем и отправили в подвал. Там стояла нормальная комнатная температура, и ничто не мешало поразмыслить над совершенствованием своего профессионального мастерства. Действующих лиц стало меньше. В гостиной было уютно, почти по-домашнему. Атмосфера умеренной роскоши создавала расслабляющий настрой. Стены, окрашенные в бежевую пастель, неплохо гармонировали с матово-зеркальным потолком. Коричневая кожаная мебель – с гигантским плазменным телевизором, столиками из закаленного стекла. Алексея Михайловича Сбруева привели в чувство, посадили на диван, приковали на всякий случай тонким наручником к ножке журнального столика и посоветовали перейти в режим энергосбережения. То есть сидеть и не рыпаться. Темницкого посадили в кресло, не применяя грубых физических мер, и обращались согласно статусу. Кошкин с Ордынкиным держали в поле зрения окна и двери, перебирали документы охранников, проверяли состояние личного стрелкового оружия – массивных короткоствольных «Глоков» с уменьшенной рикошетирующей способностью и мощным останавливающим действием.

– Добрые штуки, – вынес вердикт Кошкин. – Охренеть можно – ребят впустили в страну с оружием. Можно подумать, премьер-министра сопровождают.

– Тяжеловат. – Ордынкин подбросил «Глок» на руке. – И дальность стрельбы – метров сорок. Да и ладно. Любопытный факт, коллеги: девяносто процентов использования огнестрельного оружия – это стрельба на дистанции от трех до четырех метров.

– Господа, у вас, похоже, кончились деньги, – начал проявлять признаки нетерпения Темницкий.

– Кончились, – хохотнул Ордынкин. – Запор у нас – в области финансовых чакр.

– Ага, и возвращаемся к истинным ценностям, – поддакнул Кошкин. – К разбоям, грабежам… Кстати, хороший домик, Артур Кириллович. Разумеется, все куплено на свои, кровные, обильно политые трудовым потом?

– Этот дом арендован, – поморщился Темницкий. – Послушайте, берите, что хотите, и проваливайте.

– Как насчет парочки инвестиционных банков? – подмигнул Кошкин.

– Сольемся и поглотимся, господин бизнесмен? – хихикнул Ордынкин.

Разгулялись что-то ребята, с неодобрением отметил Туманов. Так бывает. Поначалу страшно – потом головокружение от успехов, адреналин бурлит и становится весело.

– Ну хватит, – сказал он. – Повеселились, пора и честь знать. Объясняю ситуацию, Артур Кириллович. Вы пережили несколько неприятных минут; обещаю, что такого не повторится. На вашу жизнь и вашу собственность никто не покушается. От вас нам ничего не надо. От ваших спутников – тоже. Предстоящий день вы проведете на фазенде под присмотром моих людей, телохранители посидят в подвале. Алексею Михайловичу мы также обещаем неприкосновенность. Вечером вы едете, как и было запланировано, на Патикай. Но, увы, в роли вашего помощника и юриста выступит ваш покорный слуга, а в роли телохранителей Петрова и Мыльника – мои люди.

Юрист, пребывающий в «режиме энергосбережения», открыл глаза и недоверчиво уставился на говорящего.

– Вы сошли с ума… – прошептал он. – С какой, собственно, стати?

– А с той, собственно, стати, что нам так нужно, – отрезал Туманов. – Будем считать, что проводится спецоперация.

– На кого вы работаете? – нахмурился Темницкий.

– А я не сказал? Интерпол, Артур Кириллович. Документы мои люди вам предъявят. Вы беспокойно шевельнулись? Успокойтесь, ваши грешки для другого ведомства. Вас не должно волновать, что мы собираемся делать на вилле сенатора Стэнхилла. Но если все пройдет благополучно – благодаря в том числе вашему невмешательству в наши дела, – мы все вернемся на «базу» и будем жить долго и счастливо. Не в этой жизни, так в следующей, – Павел обезоруживающе улыбнулся.

– Бред какой-то, – покрутил головой Темницкий. – У меня назначены деловые встречи. Депутат палаты представителей Вильям Макгилберг должен представить меня сенатору, с которым я собираюсь обсудить ряд вопросов…

– Даже задумываться не хочу, какие вопросы вы собираетесь обсудить с сенатором, – одернул собеседника Туманов. – Вслушайтесь в интонации моего голоса и всмотритесь в глаза, Артур Кириллович. Операция Интерпола не подразумевает физического устранения сенатора Стэнхилла, нанесения вреда его телу или его репутации. Я бы даже сказал, наоборот. Операция проводится в интересах американского сенатора и с ведома ЦРУ. Итак, будет вот что. Вы не дергаетесь, провозите нас на остров и занимаетесь своими делами, стараясь не думать о том, что мы можем доставить вам неприятности. Если вы видите, что мы на грани конфуза, вы должны нас выручить. Вы ведете себя естественно и непринужденно. Вы можете даже забыть о нашем существовании. Вы не пробуете связаться со службой безопасности сенатора или с бандитами Крэйга. В противном случае немедленно всплывает информация о парижской интрижке с супругой Вильяма Макгилберга. Не уверяйте меня, что ничего в Париже не было. Как это так – в Париже, да не было? ЦРУ вело вас от начала до конца и разве что под подушкой не лежало. Хотя, допускаю, что лежало.

Дрогнуло холеное лицо. Физиономия помощника Сбруева стала тихо зеленеть. Он перевел исполненные ужаса глаза с Туманова на шефа.

– Право слово, Артур Кириллович, зря вы так. Ведь это бомба… Если об этом узнают в окружении Макгилберга…

– Тогда вам покажется манной небесной ордер на арест, выданный австрийскими властями за неуплату налогов с прибыли концерна «Мульти-пресс». Строгим выговором с занесением не отделаетесь, Артур Кириллович. Восемнадцать миллионов евро – это вам не козу спрятать.

– Это чушь, – фыркнул Темницкий. – Слова, не подкрепленные даже намеком на доказательства.

– Возможно, – улыбнулся Туманов. – Схема уклонения от налогов была проста, как все гениальное. Но имеется запись, сделанная в ресторане «Бальзатико», на которой запечатлена ваша содержательная беседа с главным специалистом юридического отдела концерна господином Краузевицем…

– Ведь умолял я вас, Артур Кириллович, не связываться с этим скользким типом, – заныл Сбруев.

– Заткнись, Алексей, – процедил Темницкий. Было забавно наблюдать его бледную физиономию, хорошо оттеняющую розовеющие уши.

– Клянусь здоровьем своей бабушки, ничто из этого не вскроется, – пообещал Туманов. – Если сами не попросите, конечно. Не вижу никаких проблем, Артур Кириллович.

– Проблема в том, что вы, – он скрипнул зубами и резко кивнул на Сбруева, – это не он.

Помощник подумал и, соглашаясь, кивнул.

– Не я, да.

– Перестаньте, – поморщился Туманов. – Держу пари, что никто из компании, ожидающейся на вечеринке у Стэнхилла, не знает в лицо вашего помощника. Не тот уровень, знаете ли. Страшно далеки они от народа, гм… А Алексей Михайлович, – Туманов иронично посмотрел на закованного в кандалы юриста, – вы же не публичная личность, верно? Вы просто специалист, а не дублер своего шефа.

Судя по тому, как долго думал Сбруев, прежде чем пожать плечами, Туманов сильно не ошибся.

– Во-первых, – проворчал Темницкий, – я не могу гарантировать, что его никто не знает. Во-вторых, вы, хоть тресни, – все равно не он! Посмотрите на себя и посмотрите на него.

– Святая правда, босс, – подтвердил Кошкин. – Вот смотрю я на вас обоих и еле смех сдерживаю. Может, вам наголо постричься? Тогда еще туда-сюда. Роста вы примерно одинакового, по комплекции – худо-бедно…

– А вот я всегда удивляюсь, – как-то не в строку сказал Ордынкин, – ну что такого в человеческой физиономии? Лепешка и пять дырок. А ведь не встретишь двух более-менее схожих физиономий. Шесть миллиардов живущих, хренова туча померших, а замаешься искать две подобные рожи. Почему так природа распорядилась?

– Ну с нами-то еще терпимо, – сказал Кошкин. – Вот я, например, вполне сойду за Мыльника… – он критически повертел перед носом удостоверение, – если всматриваться, конечно, не будут. А мой коллега – за его коллегу Петрова. Ну если совсем не будут всматриваться.

– Не внешность красит человека, – усмехнулся Туманов. – С этими неприятностями мы разберемся.

– Но вы ведь не оканчивали юридический факультет Московского государственного университета? – ядовито спросил у Туманова Темницкий. – Не работали много лет юристом в российских и зарубежных компаниях? Не способны полчаса кряду рассуждать про либертатно-юридическую концепцию? Не догадываетесь, чем холдинг «Медиа-масс» отличается от концерна «Мульти-пресс», а оба они – от издательства «Известия»?

– А вот сарказм в ваших устах неуместен, Артур Кириллович. С некоторых пор мы с вами в одной лодке, и в ваших же интересах сделать так, чтобы я не опозорился в присутственном месте. Почту за честь, если Алексей Михайлович завтра утром подтянет меня по некоторым предметам. Вдруг получится, Артур Кириллович? Вдруг я принесу многомиллионную прибыль вашему бизнесу?

– За грамотного проканать хотите? – удивился Кошкин.

Улыбнулся даже Темницкий. Впрочем, быстро опомнился, свел в кучку густые породистые брови. Один лишь Сбруев не въезжал в комизм ситуации, потрясенно качал головой и затравленно косился на наручник, сроднивший его с громоздким журнальным столиком.

– Будем считать, что первый акт балета мы отплясали, – объявил Туманов. – Можете отдыхать или заниматься своими служебными обязанностями. Коллега, освободите, пожалуйста, Алексея Михайловича. Он человек неглупый, понимает, что необдуманные поступки могут принести его боссу больше вреда, чем пользы. Телохранители Петров и Мыльник останутся в подвале. Их развяжут, накормят и объяснят, чем чреват мятеж. Остальные могут беспрепятственно перемещаться по территории гасиенды. Но, увы, под присмотром моих людей. Сотовые телефоны, компьютеры и прочие средства коммуникации господ Темницкого и Сбруева могут быть использованы только с нашей санкции. Благослови нас Бог, господа?

Было утро, и был день. Это был единственный день за всю вакханалию на Гавайях, когда Туманов чувствовал себя человеком, по-настоящему отдыхающим.

– Спасибо, Алексей Михайлович, за подробную консультацию, вы можете идти… Ах, оставьте, сейчас вы снова возьметесь за прежнее нытье, я это слышал уже тысячу раз. Идите же…

Он задумчиво смотрел в спину уходящему «специалисту». Тот шел, сутулясь, вздыхал, ворчал себе под нос. У Туманова сложилось стойкое мнение, что особо важных тайн своего ремесла этот прощелыга-юрист не выдал. Умирать будет – не выдаст. Кошкин великодушно придержал дверь, подождал, пока юрист пройдет, отправился за ним. Павел закрыл глаза, вытянул ноги, расслабился.

Солнце начало припекать. Он беспокойно заерзал, передвинул полосатый зонт на подставке, чтобы закрыться от солнечных лучей. Двор гасиенды утопал в полуденном зное. Солнечные искры тонули в неподвижной воде бассейна, играли на глубине. Туманов лежал в шезлонге у самой кромки воды, отдыхал, гнал из головы неудобные мысли. Временами брался за бутылку кока-колы, в которую вставил соломинку, потягивал теплеющую жидкость. На «вверенной» ему территории особых происшествий не зафиксировали. Гостей не было, звонки не поступали. Охранников развязали и покормили. Одного из них пришлось отмутузить – парень, в отличие от второго, не внял доводам и бросился в бой. Связали, объяснили и снова развязали. Желания поквитаться телохранитель не потерял, но на лице, украшенном свежим фонарем, отразились некоторые приметы умственной деятельности. Кошкин таскался за Сбруевым, Ордынкин – за Темницким, и оба начинали роптать, недовольные тем, что Туманов праздно прожигает свою жизнь.

– Я присяду, не возражаете? – проворчал Темницкий. Затрещал соседний шезлонг – масса у верзилы была явно за сотню. Темницкий уже избавился от своего халата, облачился в парусиновые штаны, легкую рубашку (из тех, что в скомканном виде пролезут в игольное ушко). Он сидел с брезгливо поджатыми губами.

– Присели уже, – хмыкнул Туманов. – Пришли поговорить с врагом своим?

– Не хотелось бы видеть в вас своего врага, но, видимо, придется, – как-то вычурно загнул коммерсант. – Что бы вы там ни говорили, а малину вы мне подпортите. Понимаете… черт, как мне вас называть?

– Вы еще не поняли? Алексеем Михайловичем.

– Не похожи вы что-то на Алексея Михайловича. Но ладно. Слишком большие надежды я питаю на встречу с сенатором.

– Не вы один, Артур Кириллович.

– Что вы хотите сказать?

– Есть еще по крайней мере один человек, питающий надежды на встречу с сенатором. Долго объяснять. Коротко примерно так – если этот человек встретится с сенатором раньше вас, то результаты вашей встречи будут непредсказуемы.

– Вы сами поняли, что сказали?

– С трудом, – Павел засмеялся. – Сенатору готовят западню. Какого рода западня, вас не касается. Интерпол и ЦРУ героически противостоят этим козням, но что из этого выйдет, зависит в том числе и от вас.

– Не верю я вам, гм, Алексей Михайлович… Вы отдаете себе отчет, что ваши действия смахивают на действия террориста?

– Неужели? – Туманов почувствовал злость. – Несколько дней назад, Артур Кириллович, в открытом море взорвался катер с гражданами России. Не выжил никто. Позапрошлой ночью в одном из отелей Барабоа банда местных жителей прирезала четверых приезжих – подданных другого государства. На следующий день аналогичная банда, если не та же самая, расстреляла ресторан в центре Барабоа, в результате чего погибли и получили ранения не меньше десяти человек. Следующей ночью был убит еще один гражданин России – его машину столкнули в водосток, а самому перерезали горло. Действует местная мафия, которую возглавляет некто Бруно Крэйг, провозглашающий себя другом сенатора Стэнхилла. Против самого сенатора зреет провокация. И после этого вы считаете, что мои тактичные и в общем-то мягкие действия похожи на действия террориста?

Предприниматель слегка побледнел:

– Типун вам на язык. Впервые слышу об этом… Что вы собираетесь делать с Алексеем Михайловичем… с настоящим Алексеем Михайловичем и моими пацанами?

«Неужели его и впрямь тревожит судьба его людей?» – мысленно усмехнулся Туманов.

– К стенке не поставлю, не волнуйтесь. Посидят в подвале. Вернетесь – торжественно выпустите их на свободу.

– А если не вернусь?

– Ну, я не знаю, – Туманова начал разбирать смех. – Оставьте им лопату, что ли. Сколько нужно дней, чтобы сделать подкоп? Обеспечьте их продуктами – скажем, на месяц. Памперсами или чем там…

Где-то в кустах зазвенел телефон. Темницкий вздрогнул – узнал свою мелодию. Объявился Ордынкин с модным коммуникатором в протянутой руке. Темницкий сглотнул, уставился на свой связующий с миром элемент как на бомбу, которая вот-вот рванет.

– Включите громкую связь, – сказал Туманов, – и ответьте, ради бога. Сами же наводите на себя подозрения.

Голос в трубке принадлежал типичному американцу. Только янки так глотают и половинят слова, и без того не столь уж выразительные. Звонил конгрессмен Макгилберг – он называл Темницкого Артуром, а Темницкий называл его Вильямом. «А как бы называл его Макгилберг после предъявления романтического фото с видом на собор такой-то богоматери?» – подумал Туманов. Конгрессмен был в приподнятом настроении. Его рокочущий глас разносился по всему Каяки. О, он безумно рад слышать своего друга Артура, как дела в России, там по-прежнему снег, там по-прежнему белые медведи терроризируют русских алкоголиков в ушанках, бродящих по деревням с хлебом-солью и балалайками? Как здорово, что есть возможность встретиться, они с Этель ждут не дождутся (уж Этель-то точно все гляделки проглядела). Они уже на Патикае, к сожалению, губернатор штата не сможет приехать, срочные дела, но зато ожидаются банкир Вассенберг и сам прославленный генерал Хьюго Кларк, с треском проваливший прошлогоднюю операцию в Сирии, но – тсс, об этом никто не знает и знать не должен. Похоже, конгрессмен принял на грудь. Спрашивал, когда же наконец Артур подъедет. Туманов лихорадочно жестикулировал: рассмейтесь же, бизнесмен, обрадуйтесь, чего вы такой зажатый? Темницкий промычал несколько слов – на предмет того, что радость Вильяма – ничто по сравнению с его радостью. Что он с нетерпением ожидает встречи, что наконец-то они смогут обсудить свои животрепещущие проблемы, что он безумно рад познакомиться с известным сенатором, что катер будет в пять часов, что он с огромным удовольствием представит публике своего высокоодаренного специалиста по разруливанию сложных юридических казусов.

– Непосредственнее, Артур Кириллович, непосредственнее, – проворчал Туманов, когда вконец побледневший Темницкий отключил телефон. – Неужели мне придется краснеть из-за вас?

– Как бы мне из-за вас не пришлось, – огрызнулся Темницкий. – Ума не приложу, как представлю вас этому гламурному обществу. Подставите вы меня, сердцем чую, подставите…

Павел помылся, надел все чистое, что нашлось в гардеробе Сбруева – словно на смерть собрался. Неприязненно разглядывал себя в зеркале ванной комнаты. Разделся, побрился. Все равно чего-то не хватало в отражении. Он смотрел на себя и так и эдак. Не убеждало отражение. Не верю, сказал бы Станиславский и был бы прав. Новая идея давалась с трудом, он должен был ее выносить, взлелеять, свыкнуться, смириться. Но времени на все эти действия не было. Обреченно вздохнув, Туманов забрался в зеркальный ящик, нашел там ножницы, затаил дыхание и быстро, чтобы не было времени передумать, отстриг себе половину чуба. Получился уродец – к тому же мрачный, всем недовольный и склонный к пьянству. Дальше было веселее. Он кромсал себя ножницами и что-то напевал. Когда кромсать стало нечего и череп превратился в заросшую островками моха кочку, намылил голову, взял станок и принялся освобождать свою голову от остатков растительности. Смыл пену, недоверчиво ощупал голый череп. Как и всякий человек, он представлял свою голову ровной геометрической формы и страшно удивлялся, находя какие-то бугры, впадины, угловатости, в корне противоречащие представлению о мужественности и сексуальной привлекательности.

– Уродец вы, Алексей Михайлович, – сказал он своему отражению, натянул одежду, черные очки, чтобы было не так стыдно, и вышел из ванной.

– Что, Алексей Михайлович, вас уже без конвоя выпускают? – буркнул, мимоходом покосившись на него, Темницкий. Он шел в гостиную под присмотром Ордынкина. Туманов снял очки – Темницкий отшатнулся.

– Вы?.. Вот же черт попутал… – с усилием улыбнулся Артур Кириллович. – Принесли себя в жертву? Поздравляю. Думаете, это вас спасет?

Ордынкин заржал и показал большой палец, одновременно постучав другой рукой по лбу – дескать, совсем вы на головку долбанулись, Павел Игоревич.

Морское «такси» прибыло ровно в пять. Небольшая белоснежная яхта пришвартовалась к причалу в тот момент, когда четверо мужчин, все в темных очках, в хороших костюмах, выгрузились из джипа. Кошкин бросил ключи от машины светловолосому пареньку в униформе местной парковки. Тот кивнул и отогнал машину на стоянку.

– Когда вернетесь? – деловито спросил паренек, отмечая что-то в блокноте.

– Завтра к вечеру, – процедил сквозь зубы Темницкий.

«Если вернемся», – подумал Туманов.

Экипажу яхты, состоящему из двух матросов, было безразлично, кого и куда везти. Двигатель работал почти бесшумно, острый киль разрезал волны, яхта уносилась на восток. Еще не поздно было вернуться. Еще не прошли пресловутую точку невозврата. В море буйствовал сильный ветер, соленые брызги попадали в лицо. На корме возвышалась долговязая фигура Темницкого. Он стоял у края, держась за поручень, смотрел сквозь очки на солнце, уходящее на закат. А по курсу показалась цепочка островов. Топорщились пальмовые кроны. Между островами сновали суденышки не очень респектабельные – видимо, рыболовные посудины. Матрос в рубке начал плавно менять курс – яхта повернула на юго-восток. Цепочка островов осталась слева. Проплыл причал на сваях, у которого были пришвартованы два баркаса, коралловый риф, испещренный промоинами. Судно уносилось в открытое море.

Яхту подбросило на высокой волне. Палубу окатило брызгами. Темницкий оторвался от леера, побрел к трапу – внизу имелась каюта. Туманов отыскал глазами Кошкина, кивнул – давай, мол, не спи. Тот сделал страшные глаза, шутливо козырнул, засеменил за фигурантом. Туманов перехватил безразличный взгляд матроса…

Патикай выплывал из воздушной дымки. Сначала какой-то прозрачный – то ли земля, то ли мираж. Очертился конус небольшого (хотелось верить, потухшего) вулкана, еще какие-то возвышенности по сторонам от конуса. Затем все это стало насыщаться цветом. Обрисовались джунгли – густые, сочные. Островерхие скалы среди джунглей – поодиночке, грядами. Остров был немаленький – только с видимой стороны береговая линия тянулась миль на шесть. Берег был сильно изрезан, скалы в береговой полосе громоздились беспорядочными кучами. Яхта легла на правый борт и принялась обходить остров с юга. По левому борту проплывала зубчатая лента коралловых рифов. Там стояло небольшое судно, было видно, как маленькие человечки карабкаются по уступам, кто-то ныряет.

Рифы остались за спиной, и распахнулась озаренная заходящим солнцем южная сторона острова. Картина впечатляющая. Сплошная зелень – всех оттенков и степеней насыщенности. Джунгли карабкались по холмам. Большие деревья – высотой с российские корабельные сосны, но раскидистые, с изогнутыми стволами, утонувшие в листве, в мочалах лиан. И вдруг джунгли как бы отъехали, и распахнулась голубая лагуна, защищенная с одной стороны вдающимся в море мысом, с другой – искусственным волноломом. Прямо по курсу виднелся причал, какие-то домики, у причала покачивалась компактная желтая яхточка.

– Смотрите, – потянул Туманова за рукав Ордынкин.

Павел проследил за его взглядом. Вертолет летел с запада и сначала был невидим на фоне солнца. Потом возник – небольшой, почти игрушечный, красно-белый, со сверкающими на солнце хромированными полозьями. Он шел низко, можно было рассмотреть головы пилота и пассажиров. Но за сотню метров до джунглей начал набирать высоту, пролетел, почти касаясь макушек деревьев, пропал за холмом.

– Мне снова все это не нравится, Павел Игоревич, – пожаловался Ордынкин. – Вроде в раж вошли, увлеклись, а сейчас опять хреново на душе. И куда мы, черт возьми, ломимся?

– Ты неправ, Серега, – пробормотал Туманов обветренными губами. – Ожидается большая вечеринка. Видишь, гости уже собираются.

Темницкий справился с собой, сумел избавиться от скованности, расслабился. И остальные справились. Когда до берега осталось меньше кабельтова, он уже стоял на носу и улыбался нормальной человеческой улыбкой. Приближалась пристань, пальмы на берегу. Восточный пассат шелестел в метелках пальмовых крон. Показалась парковка, обнесенная красной изгородью, несколько джипов с внушительным клиренсом, какие-то люди в костюмах, штуковина наподобие турникета. Прибывшие на желтой яхте уже прошли процедуру проверки, направлялись к автостоянке. Мужчина с иссиня-черными волосами – не сказать что толстый, но плотный – здоровался за руку со встречающими. Светловолосая женщина, его спутница, одетая в легкое длинное платье, облегающее приличную, но не идеальную фигуру, оглядывалась на подплывающую к причалу яхту. Улыбнулась, помахала рукой. Темницкий тоже улыбнулся, махнул в ответ. Пара прибыла на остров с прислугой – седоватый мужчина невысокого роста, согнувшись в три погибели, тащил огромные чемоданы. Возможно, в другое время он был бы телохранителем. Покатилась по земле круглая коробка – он ухитрялся ее нести в одной руке с чемоданом. Женщина обернулась, ахнула, бросилась поднимать. Работника не упрекнула, сама понесла. Черноволосый мужчина с ухоженным лощеным лицом распахнул перед дамой дверцу джипа.

– Знакомая пара? – спросил Туманов.

– Немного, – пожал плечами Темницкий. – Ничего интересного, уверяю вас. Некто Тоби Эмерсон, работает в законодательном собрании штата. В данный момент, насколько знаю, не имеет серьезного политического веса. Скользкий, неприятный. Сьюзан – его супруга. Тоже, надо признаться, на любителя. Я был уверен, что они развелись. Тоби Эмерсон, как бы это помягче сказать… перековался в гея. Прозрел на старости лет. Была скандальная история с супружеской изменой, но как-то выплыл – быть «сладким мальчиком» в наше время не то чтобы почетно, но можно уже не втягивать голову в плечи. И отчаянно бороться за свои права. Факт измены не доказали, списали на происки газетчиков, но мы-то, как говорится, знаем. А Сьюзан просто жалко – видимо, развод не принесет ей выгоды, а может, у Эмерсона нашлись резоны отговорить ее от скоропалительных решений. Если хотите, присмотритесь к ней, – пошутил Темницкий, – милашка Тоби не станет возражать.

На причале крепкие парни с дежурно-любезными физиономиями попросили представиться, показать документы, приглашения. Туманов искоса поглядывал на своих ребят – только бы не подвели. Парни держались в целом сносно, но с какими-то мучнистыми физиономиями и напрочь забыли даже те основы английского языка, которые им вдолбили в школе, а потом на курсах повышения квалификации сотрудников Интерпола (если такие, конечно, проводятся). Темницкий временами злорадно похмыкивал – хотелось треснуть его хорошенько по лбу и втолковать, что его подвешенное состояние полностью зависит от состояния сопровождающих лиц.

В разгар проверки документов, когда Туманов начал нервничать, а проверяющий задумчиво уставился на фото истинного Сбруева, за турникетом образовалась суета. Подвалил красавец джип – эдакий «тяни-толкай» с несколькими рядами мест, почти автобус, – выгрузился румяный крепыш с симпатичной лысиной между пучками крашеных волос и с распростертыми объятиями кинулся к Темницкому. Встреча с конгрессменом Макгилбергом была чертовски трогательной (Туманов даже засомневался, а не искренняя ли у них радость). Они обнимались, смеялись, хлопали друг дружку по плечам. Потом депутат подкатился к турникету.

– Это твой помощник, Артур? Пропустите его, парни. И ребят пропустите. Только, извиняюсь, оружие им придется сдать. Да ничего страшного, пусть отдыхают. Здесь столько охраны, что сам боюсь…

Он потащил их к «тяни-толкаю», из которого высовывался старательно улыбающийся шофер. Хороший знак, рассудил Туманов. С этого момента он был само обаяние, деликатность и остроумие. Вспоминая себя в тот вечер, не переставлял удивляться, до какой же степени возросло напряжение, что проявило себя с такой неожиданной стороны? «Тяни-толкай» прибыл исключительно по их душу. Кошкин и Ордынкин на заднем сиденье усердно молчали, Макгилберг трещал с Темницким. Этот американский парень весьма непринужденно строил из себя простачка. Он здесь уже два дня – в гостях у сенатора – и поработать успел, и за акулами с гарпуном побегать. Вот такую подстрелил, развел он руки, у Этель чуть сердечный приступ не случился. Как у нее дела (слегка порозовели щеки у Темницкого, это отметил только Туманов)? Дела у Этель о’кей, занимается благотворительностью, учредила какой-то фонд (то ли в защиту обезьян, то ли обездоленных мексикашек), вся в хлопотах, дома почти не бывает. Да и пусть занимается, сколько можно сидеть в четырех стенах? Ведь она еще молодая, хочется активности…

Туманов не вмешивался в беседу. Но когда депутат поинтересовался его мнением о способах налогообложения недвижимости, дал развернутую справку о принципах «коррекции» цифр с больших на малые. Да, он занимался этим вопросом несколько лет, и если Вильяма действительно интересует покупка недвижимости в районе Зальцбурга, он может в свободную минутку дать подробную консультацию. «Отлично, приятель», – хлопнул его по плечу конгрессмен.

От пейзажей за окном было трудно оторваться. Цивилизация сочеталась с дикой природой самым причудливым образом. Отличная автомобильная дорога петляла по махровым джунглям – то падала в низины, то вилась серпантином вдоль скалистых холмов. Джунгли щетинились со всех сторон, но специально прорезанные канавы по краям дороги не давали им заползать на обочины. За дорогой следили неустанно. Опасные участки стерегли стальные барьеры, качество асфальта изумляло. По мере подъема на возвышенность расступались деревья, открывались изумительные виды на море и плывущее по небосклону солнце. Попугаи пестрых расцветок летали через дорогу. Несколько раз Туманов замечал каких-то животных – для обезьян маловаты, для грызунов слишком большие – они лазили по деревьям, качались на лианах, как на качелях, издавали высокие писклявые звуки.

Он ловил на себе испытующие взгляды Темницкого. Предприниматель нервничал, хотя старался казаться спокойным. Туманов был невозмутим, теперь он знал, как себя вести. Он ничему не удивлялся, не показывал своих чувств, делал вид, что все происходящее ему не в новость. Отдельные неудобства доставляли очки, которые он таскал на носу. Диоптрии терпимые, но раздражали, мир через стекла очков представал в искаженном свете. Он терпел – очки и новая «прическа» меняли его внешность кардинально. Все отмечалось чисто автоматически. Вычурная ограда на пол-леса, стриженые лужайки, декоративные кустарники, скульптуры фривольного содержания, дорожки, вымощенные цветной галькой, роскошный белый особняк с колоннами, раскинувший свои крылья на запад и восток. Несколько машин на парковке (средства доставки до особняка), люди суетились на огромной лужайке, круглые столики, расставленные в шахматном порядке, густые ветвистые деревья в сквере на западной стороне, треск вертолетов где-то за сквером…

Депутат унесся по своим организаторским делам, а смуглые личности в белых ливреях и с приклеенными улыбками сопроводили гостей в особняк. Павел потерял из виду Темницкого – «дорогих» гостей селили в бельэтаже, сопровождающим отводили помещения попроще на первом этаже, и опять же согласно статусу: помощникам и прочим референтам – комнаты понаряднее, персоналу и телохранителям – обычные. Меньше всего его волновал интерьер в помещении, где предстояло провести одну ночь. Нечто подсказывало, что ночевать он сюда не придет. Скользнул глазами по предметам интерьера, подошел к окну. В разрывах между стриженой азалией просматривалась лужайка. Мужчины и женщины в белых ливреях застилали столы скатертями. Виднелись небольшая эстрада, наваленные горкой инструменты, ударная установка. Ближе к ограде прогуливались люди из службы безопасности. Уж этих с другими не спутать. По лицам, по взглядам, по комплекции…

В дверь поскреблись. Не успел Туманов рта раскрыть, как в комнату просочились озабоченные помощники.

– Павел Игоревич…

– Да тихо вы! – Он приложил палец к губам. – Давайте в коридор…

Не хватало еще, чтобы их тут подслушивали. Маловероятно, но от свихнувшихся на безопасности янки можно ждать чего угодно. Он вытолкал оперативников в коридор, вышел сам. Сновали люди, все занятые, вряд ли их стал бы кто-то подслушивать.

– Павел Игоревич, – зашептал Кошкин. – Ну хорошо, пока прокатывает. Но что нам делать? Оружие отобрали, дали лачугу, в ней еще двое таких же, правда, по-русски ни хрена не лопочут… Нам и охранять тут нечего, автоматически обязанности телохранителей переходят к службе безопасности; но и к гулянке мы примкнуть не сможем – это вы тут высшая каста, блин, а мы, как всегда, второй сорт…

– Особенно я – каста, – усмехнулся Туманов. – Ребята, держитесь с краю, шныряйте, высматривайте. Засечете Вердиса или что-нибудь интересное – хоть звоните, хоть так говорите. Ведь вам не воспрещается со мной разговаривать – да и с Темницким не воспрещается. Только не лезьте к небожителям – а то почувствует кто-нибудь неладное.

– А вдруг Вердис нас узнает? – Кошкин осторожно потрогал засохшую рану под волосами.

– Да и хрен с ним. Не хотелось бы вспугнуть его раньше времени, да что делать? Ну узнает – и что? Выхватит пистолеты, начнет палить? Хрен он их выхватит. Постарается улизнуть? Не уйдет он далеко в джунгли. А побежит, мы его накроем. Заклинаю, парни, смотрите во все глаза.

Внезапной встречи с Вердисом он не боялся. Не узнать в нынешнем Туманове небритого субъекта четырехмесячной давности, страдающего утомлением и повышенной внушаемостью. А назреет встреча – он найдет по этому случаю уединенное помещение. А уж следствие (или вскрытие) покажет, что убийца, как всегда, дворецкий.

Время сжалось, нервы звенели, и с каждым часом напряжение росло. Давно стемнело, зажглись фонари, а по краям лужайки – огромные факелы в специальных вычурных стойках. Играла банда музыкантов – то что-то нейтральное, то заводное кантри, то классический рок-н-ролл. Лужайку наводнили мужчины в дорогих костюмах и женщины в нарядных платьях. События неслись. Поверхностно отложился в памяти процесс знакомства с сенатором Мартином Стэнхиллом, но отпечатался портрет самого сенатора. Вынырнул из-под земли неугомонный конгрессмен Макгилберг, схватил под локоть блуждающего на лужайке Туманова, подволок к Темницкому. Заодно представил «господину Сбруеву» свою жену Этель (наметанный глаз уловил, как торопливо она отошла от Темницкого) – приятную русоволосую женщину с печальными глазами. Беседа с сенатором – представительным, цветущим, обожающим улыбаться. Вопреки составленному образу, сенатор Стэнхилл оказался не лишенным обаяния, высоким, типичным американцем и не очень старым. Представление «многообещающему российскому предпринимателю, работающему по нашей теме, состоялось чинно, приветливо; сенатор пожал руку и Туманову (ладошка у сенатора была мягкая, но не вялая), взглянул на него с интересом.

– Хм, мистер Темницкий (фамилию бизнесмена сенатор озвучил смешно, но в целом справился) представил вас как ценного работника, владеющего всей информацией по его империи, это так?

– Надеюсь, сенатор, – учтиво сказал Туманов.

– Ну что ж, – сенатор испытующе посмотрел на него. – Я думаю, мы еще встретимся и поговорим подробно. Меня интересуют некоторые аспекты информационного обеспечения населения вашей страны. Особенно юга и Северного Кавказа. Но, разумеется, не сегодня, мистер. Через час мы будем навеселе – в общем, сами понимаете. Отдыхайте, веселитесь, почувствуйте американское гостеприимство. Поговорим с вами завтра, не против?

– Почту за честь, сенатор, – улыбнулся Туманов.

Позднее он видел, как сенатор на заднем дворе в увитой плющом беседке разговаривал с Темницким. Беседа носила конфиденциальный характер. Темницкий увлеченно говорил на безупречном английском, сенатор вдумчиво слушал и кивал. Чуть позднее в той же беседке Стэнхилл общался с упитанным негром. Смокинг на собеседнике топорщился и сочетался с негром примерно так же, как сочетаются молоко и селедка. И эта беседа протекала в интимной атмосфере. Вряд ли стоило беспокоиться – оба входа в беседку контролировали громилы из службы безопасности.

– Гуляем, господа, гуляем! – объявил во всеуслышание сенатор, появляясь на лужайке. – Мы славно поработали, мы славно отдохнем! Иисус свидетель – сколько можно работать?

Его обступали люди, взяла под руку жена Глория. Сенатору всучили микрофон, он поблагодарил гостей, что приехали к нему в такую даль, произнес приветственную речь, о том, как рад он их всех видеть в этом прекраснейшем штате Алоха – и на прекраснейшем же острове… Туманов не слушал приветственную речь, выбрался из толпы, вернулся в дом. Он бродил по этажам огромного здания, обставленного дорогой мебелью, отделанного по последнему слову. Напыщенное барокко – «порочное, распущенное, склонное к излишеству». Огромный холл, венчаемый хрустальной люстрой. Похожая люстра висела в зрительном зале оперного театра в родном Н-ске. Показная роскошь. Потолки, украшенные фресками. Бельэтаж с нарядными галереями, пышные картины – стилизации под Рубенса и Караваджо. Библиотека, бильярдный зал. Два крыла – в одном комнаты для прислуги, кухня, в другом… сам черт ногу сломит. Людей в этот час в доме было мало, гулко отдавались шаги, Павел заглядывал в помещения, где были открыты двери, осваивал широкие лестничные пролеты. Удивленно рассматривал мебель из ореха, вазы с растительными орнаментами. Выбрался на задний двор через черный ход, бродил по темным аллеям. Постоял у двухэтажного флигеля в глубине сквера – все окна были темными, прошелся вдоль ограды. Музыка с лужайки и гомон толпы сюда почти не долетали. Он стоял посреди аллейки в тупом оцепенении. Гадкие мысли копошились под черепной коробкой. Левиц не врал, он чувствовал это кожей и прочими местами. Но Левиц мог ошибаться. Насчет Вердиса, насчет «прикладного» отношения Ордена к персоне сенатора. Насчет того, что контакт Вердиса с сенатором произойдет именно здесь и в эту ночь. Он не видел никого, кто бы отчасти напоминал Вердиса.

Ладно, успокоил себя Туманов, если этого не произойдет, ты ничего не теряешь. Выпьешь пару бокалов (только не больше), проведешь время, утром напоешь сенатору что-нибудь завиральное (только не перегнуть) и спокойно вернешься с Темницким на Хаву. А там уж будешь думать, как удрать домой.

Из глубины аллейки донесся мужской смех. Павел сбросил оцепенение, навострил уши. Говорили на местном наречии – громко, небрежно. И снова дружный хохот. Туманов перешел к ограде. Возникли несколько людей, вооруженных автоматами. Коренные обитатели Гавайев, неаккуратные, с длинными волосами, в каких-то пиратских банданах. Джип с открытым верхом стоял у задних западных ворот и прекрасно освещался фонарем. Парень, сидящий на капоте, запрокинув голову, допил лимонад, бросил пустую банку за спину, в салон. Спрыгнул на дорожку, поправил болтающийся за спиной «М-4» – укороченный «десантный» вариант популярной скорострельной винтовки «М-16». Парень в салоне, неудачно поймавший банку, швырнул ее обратно владельцу. Парень оказался ловким – поймал ее под дружный хохот, отправил в кусты. Сместился в тень, принялся мочиться на ограду. Двое, прохлаждающиеся у ворот, тут же начали над ним балагурить.

Парни вели себя раскованно. Их явно сюда поставили – стеречь задние ворота. Смотрелась эта четверка не ахти, но ничего удивительного в открытии не было. Возможно, Левиц не так уж лукавил насчет смычки «города» и «деревни» – службы безопасности сенатора с местными отморозками Крэйга. Заскрипела калитка в воротах. Туманов насторожился, попятился в тень. Вояки тоже забеспокоились. Объявился еще один представитель древнейшей полинезийской народности – с замашками старшего. Туманов почувствовал, как холодок побежал по спине…

Волосы у субъекта были стянуты на затылке в косичку, но не узнать его было невозможно. Он что-то отрывисто бросил подчиненным, и те мгновенно подобрались, подтянули штаны. Субъект раздраженно скривился, произнес прочувствованную тираду. Подчиненные внимали, стали дружно кивать. Субъект фыркнул и убыл. А он, оказывается, старший. Что-то типа «бригадира» – по российской уголовной фене. Парня звали Олеха – если верить покойному Левицу, а с чего бы ему, собственно, не верить? Под его умелым руководством банда положила Горгулина попутно с кучей непричастных к делу людей. Возможно, это он руководил ликвидацией британских разведчиков. А также самого Левица – ведь было, если вспомнить, в фигуре склонившегося над раненым человека что-то знакомое.

Размышляя на тему, что в мелочах Левиц не лукавил, Туманов вернулся на лужайку. Оркестр исполнял что-то медленное, душещипательное. Он присел на свободную лавочку под сенью олеандра, начал разбираться с местными условиями. Публика оккупировала столики, несколько пар танцевали на импровизированном танцполе. Рекой текло шампанское, между столиками носились надрессированные официанты. Факелы горели по периметру лужайки. Вспыхивали жадным пламенем жаровни – повара в них что-то подливали. Павел нашел сенатора Стэнхилла. Хозяин особняка являлся центральной фигурой вечеринки. Он восседал в центре «банкетного зала» – вместе с супругой, еще с какими-то типами. Сенатор много не пил – гремели тосты, он поднимал фужер с искрящимся напитком, пригубливал и ставил на место. Неустанно улыбалась и смеялась его супруга Глория (и как хватает сил улыбаться и смеяться?) – болезненно худая особа с бескровным лицом. Сенатор общался со многими людьми. Кое с кем – не по разу. Кто к нему тянулся больше других? Туманов старался запомнить лица. Двоих он уже знал – Тоби Эмерсон и его белокурая жена Сьюзан. Слащавый тип, он терпеть не мог таких людей – подобострастных лизоблюдов с фигой в кармане. Тоби вился вокруг сенатора, толкал дурацкие шутки и сам же над ними хихикал. Их столик стоял неподалеку от столика Стэнхилла. Супруга Эмерсона Сьюзан участия в вакханалии не принимала, тянула шампанское, сдержанно улыбалась. Если что-то спрашивали, она отвечала. Не такая уж уродина, как расписал Темницкий. И вечерний наряд, дополненный ожерельем из кораллов, ей очень шел. А вот печальная – это точно. Особенно глаза, большие, круглые, напоенные нездешней меланхолией. В иной обстановке он мог бы и приударить за такой дамой. Павел, кажется, догадывался о причине ее печали. Внимание привлекла еще одна особа – классическая женщина-вамп. Высокая, стройная, черноволосая, со смеющимися глазами – она сидела за столиком по правую руку от сенатора и с трудом себя удерживала, чтобы не коснуться его бедра коленкой. Густые волосы сплетались на макушке в причудливую башню, что отнюдь не портило даму, вечернее платье представляло одно сплошное декольте (особенно сзади). Она заразительно смеялась, запрокинув голову. От внимания не укрылось – супруга сенатора посматривает на нее с нескрываемой неприязнью. И спутник дамы-вамп не составлял конкуренцию сенатору – какой-то маслянистый, постный, со щеточкой усов под носом. Он почти не смотрел на свою спутницу, вертел головой, словно выискивал кого-то в толпе.

Особняком сидели Темницкий, конгрессмен Макгилберг с женой Этель. Наблюдать за ними было сущим удовольствием по Фрейду. Но троица меньше всего волновала Туманова. С этими все понятно. Конгрессмен симпатизировал российскому бизнесмену. Или интересы, простирающиеся на российский бизнес, заставляли изображать симпатию. За своими стараниями он не видел, что происходит у него под носом. Темницкому не чужд был дух авантюризма. Когда конгрессмен отворачивался, мужчина и женщина устремляли друг на дружку такие пронзительные взгляды, что спина покрывалась мурашками. Временами к сенатору подбирался упитанный тип с роскошным чубом и славянской физиономией – энергично что-то говорил, жестикулировал. Сенатор нетерпеливо кивал – мол, позднее. Отметились еще несколько человек – явно не на последних ролях. Уже помянутый чернокожий толстяк в смокинге – вальяжный, едва помещающийся на стуле. Сухарь лет пятидесяти – жилистый, невысокий, с военной выправкой, у него был трубный раскатистый голос, он мог перекричать любую вечеринку, что и делал, когда хотел по какой-либо причине объявить тост. Был еще один тип – довольно плотный, с кошачьей походкой, у него были длинные вьющиеся волосы и очки в золотой оправе. На плейбоя субъект не тянул, но на статус «богатенького буратино» – вполне. Большую часть времени он сидел, развалившись на стуле, вытянув ноги и неторопливо потягивая коктейль.

За кустами объявилась нетрезвая парочка, явно претендующая на скамейку. Сдавленно хихикнула женщина, откашлялся мужчина. Туманов поднялся, чтобы не пускаться в разговоры, смешался с толпой у жаровен. И вдруг почувствовал взгляд. Он начал шарить глазами по толпе. На него смотрела с любопытством, прищурив глаз, женщина-вамп. Павел рассеянно скользнул по ней глазами, сдержанно улыбнулся, скользнул в тень. Почему она так на него смотрела?

– Минуточку, Алексей Михайлович, можно с вами поговорить? – Темницкий схватил его за локоть, оттащил в сторону.

– О, конечно, Артур Кириллович, – Павел улыбнулся, расточая елей, хотя уместнее было бы двинуть бизнесмену в скулу – слишком больно тот сжал ему локоть.

– Послушайте, как вас там… – забурчал Темницкий, склоняясь с высоты своего роста. – Меня не может не волновать сложившаяся ситуация. Вы неплохо повели себя при встрече с сенатором, но что будет завтра, когда состоится ответственный разговор? Одно дело – отделаться общими фразами, когда никому до тебя нет дела, и совсем другое – когда мы начнем подробно разбирать текущие дела. Почему я должен ставить вас в известность о своих делах? Это, между прочим, конфиденциальная информация.

– Успокойтесь, Артур Кириллович, – Туманов украдкой посмотрел по сторонам. – Согласен, о ваших закулисных делишках и попрятанных по шкафам скелетах мне ничего не известно. Ваш помощник умеет хранить язык за зубами. Не нужны мне ваши секреты. От своих не знаю куда избавиться. Придется пойти на конфуз, Артур Кириллович. Прикинусь больным, а вы скажете сенатору – съел чего-то, рвет крупнейшего специалиста вашей компании, просто не в состоянии думать и говорить. Вполне естественно – а стало быть, не безобразно. А я уж прикинусь хворым, не волнуйтесь. Кстати, если хотите, чтобы все выглядело естественно, накормите меня сырой рыбой – эффект, уверяю вас, будет великолепен.

– Черт вас побери, вы мне провалите весь бизнес!

– Уверен, что нет, Артур Кириллович. Через час все гости будут в дым пьяны, а наутро половина из них сляжет. Что вам мешает через день-другой вывести в свет настоящего Алексея Михайловича? Срочная замена – один выбыл, другой влился, и, кстати, тоже информированный и грамотный специалист.

– Вам бы адвокатом работать – доказывать, что убийца – не убийца…

– Уймитесь, Артур Кириллович, развлекайтесь, не думайте о том, что будет завтра. Кстати, дельный совет – ведите себя посдержаннее в отношении Этель. Умерьте, как говорится, похотливые мысли и скабрезные намерения. Конгрессмен, положим, лопух, но остальным все видно.

– Послушайте, это не ваше собачье дело…

– А мне вот кажется, что у вас уши заалели. Не вижу в темноте. Потрясающее российское безрассудство и беготня на поводу у чувств. Лично мне до лампочки. Другим, надеюсь, тоже. Вы как ребенок, Артур Кириллович, – не хотел бы раздавать вам советы, но один, по крайней мере, назрел. Девчонок не хватает в ваших Куршевелях?

– Послушайте, я сейчас вас тресну!

– А я сдачи дам, Артур Кириллович. Симметричный ответ, как говорится. Идите-ка вы к чертовой матери и следите прежде всего за собой.

Туманов приветливо улыбнулся, махнул бизнесмену ладошкой и растворился в темноте. Но темнота не была необитаемой. Две тени выросли перед глазами, и прежде чем он успел среагировать, забормотали, перебивая друг друга:

– Павел Игоревич, мы обошли всю эту хренову территорию… Видели вертолетную площадку на той стороне парка, протопали через весь особняк… Вы уверены, что Вердис будет здесь? Может, он прячется от нас, знает, что мы его ищем?

– Ребята, давайте без паники. И не мерцайте тут, как привидения, вы меня испугали.

– И еще, Павел Игоревич. Тут повсюду парни с автоматами. Их много, они в глаза не бросаются.

– Я знаю, мужики. Это люди Бруно Крэйга – местного авторитета. Стрелять не станут, не волнуйтесь. Я сам не пойму, какого хрена они тут делают. Но нас это не касается, запомните. Они торчат особняком от парней из службы безопасности, но те о них, конечно, знают.

– Дополнительные указания, Павел Игоревич? А то мы тут охране уже все глаза проели.

– Ведите себя как ни в чем не бывало. Естественнее будьте, ребята, естественнее. Только смотрите не пейте. И девчонок не цепляйте, знаю я вас. Взглядами ограничьтесь.

– Павел Игоревич, так это Ордынкин специалист по бабам. А у меня жена. И по лавкам двое. Лично мне эта тутошняя пышность – как бритвой по горлу. По мне так лучше в кирзачах, в навозе по колено.

– И будьте настороже – публика уже накачалась. Возможно, кто-то ждет, пока народ расслабится.

Павел плохо представлял, что должен делать. Как сказал кто-то умный – чтобы знать, что делать, надо знать, чего опасаться. Изображать скучающего джентльмена? Слишком вызывающе. Лезть в толпу? Накроет, съест и выплюнет.

Он вздрогнул – по округе прокатился разбойничий свист. Толпа ахнула. В небе над особняком образовался огромный зеленый шар – и взорвался, разбросав ослепительные брызги. Буквально тут же над крышей выросли еще два – красный, желтый. Не успели распасться, как со свистом взметнулись две новые стрелы – между ними, и завертелась огненная свистопляска. Толпа восторженно завыла. «Огненная потеха» – любимое развлечение всех сословий во всех странах во все времена. Стреляли с крыши особняка. Пара мгновений, и все небо над «дворцово-парковым ансамблем» было охвачено безумным фейерверком. Дым, пальба, феерический хоровод…

Стреляли долго. Туманова вынесло к толпе. А едва закончился салют, барабанщик несколько раз ударил по палочкам, и понеслось заводное кантри – бессмертная музыка белого населения Америки.

Туманов выбрался из толпы немного оглушенный, потерянный, придерживал очки, норовящие сползти с носа. «Почему бы не выпить?» – мелькнула предательская мыслишка. Он начал протискиваться к «полевому» бару, у которого вилась приличная толпа любителей горячительного, но тут почувствовал, как завибрировал телефон на бедре.

– Павел Игоревич, возможно, что-то происходит… – Он с трудом различал в чехарде отрывистые выкрики Кошкина. – Видели того типа – слащавого, очкастого, волосатика? Он и еще кто-то – мы физиономию не разобрали – вытащили сенатора из толпы, вроде как поговорить, и ведут к особняку. Вы сейчас ближе к выходу, мы видели, вы к бару пошли – хитрый, да? Последите, в общем. Мы, конечно, не уверены, что это Вердис…

Сердце застучало. Павел обогнул «походный» бар, быстрым шагом направился к чернеющему кустарнику. Оказавшись в темноте, метнулся в сторону, пролетел между деревьями и зашагал по аллейке, ведущей к парадному крыльцу. Трое стояли на подъездной дорожке тесным кружком и энергично совещались. Туманов повернул на девяносто градусов, пробежал по газону и спрятался за деревом. Он не слышал, о чем беседовала троица. Перебрался поближе.

– Да бросьте вы, – раздраженно говорил сенатор. – Не вижу повода для беспокойства. Госдеп постоянно под кого-то копает, работа у них такая – делать вид, что они работают.

– На этот раз все серьезно, Мартин, – обеспокоенно отозвался собеседник. – Они арестовали несколько счетов в моем банке, проверяют законность финансовых операций. Джим пять минут назад получил сообщение на сотовый. В Вашингтоне уже утро, и офис наводнен следователями…

– Это не шутки, сенатор, – вступил в разговор третий участник «совещания» (видимо, Джим). – У Стоуна рыльце в пушку; если его возьмут за жабры, он сдаст с потрохами всю свою компанию. Вы должны немедленно позвонить его секретарше – пусть удалит из базы все упоминания о компании «Контико»… Сенатор, пожалуйста, не делайте вид, что вы ее не знаете. Это та самая фифа модельного вида, у вас с ней что-то было в отеле «Хилтон», помните? Только вас она послушает, сенатор. Поверьте, мы можем завалить все дело.

– Дьявол, черт знает что, – разорялся сенатор. – Отдохнуть спокойно не дадут. Когда же мы изведем, наконец, эту надоевшую клептократию.

«Ага, – подумал Туманов. – Воруют по мелочам, путаются под ногами и не дают воровать по-крупному».

Сенатор взбежал на крыльцо. Двое кинулись за ним. Туманов напрягся – если эта троица скроется в доме – там хоть в пейнтбол играй. Но сенатору требовалось больше света – крыльцо освещалось фонарями на массивных опорах. Он звонил по мобильному. Двое поднялись повыше, мялись в нерешительности, всматривались в темноту. Одного из них он видел в окружении сенатора – надменный тип с внешностью небрежного банкира. Второго не знал, но уже по росту было понятно, что это не Вердис. Павел терпеливо ждал финала. Закончив свои темные дела, сенатор спустился на аллейку. Проворчал:

– И что бы вы делали без меня, заговорщики, мать вашу… Все в порядке, Стоун сказался больным, оборону держит вице-президент Гаррисон. Уверяет, что следователям не за что зацепиться, а Тильда сама удалила информацию о «Контико», перегнав ее предварительно на защищенный от посторонних диск. Эта баба умнее вас, господа.

Сенатор независимой походкой зашагал по аллее. Двое потащились за ним, приглушенно препираясь.

Туманов выждал пару минут, пошел следом. Не доходя до лужайки, дал отбой своим помощникам.

Градус веселья нарастал. Гремела музыка, звучали здравицы, заразительно хохотали хмелеющие женщины. Сенатор с благодушным видом сидел за своим столом и смеялся над словами упитанного негра. Вежливо улыбалась недокормленная супруга. В компанию бесцеремонно влез сухарь с офицерской выправкой, загремел трубным басом. За столиком, где сидели Темницкий и супруги Макгилберги, было пусто. Торчали пустые фужеры, ваза с недоеденными фруктами, горка морских объедков, к которым устремлялся бдительный официант с нарядным ведерком для мусора. За столиком дамы-вамп тоже было пусто. У Эмерсонов осталась только Сьюзан – женщина печального образа. Ее слегка развезло, она сидела, выпрямив спину, смотрела в толпу блуждающим взором. К женщине подошел плотный господин с чубом и славянской физиономией, склонился – пригласил на танец. Сьюзан удивленно приподняла ресницы, немного подумала, встала – она и впрямь хлебнула лишнего, кавалеру пришлось ее придержать, чтобы не упала. Он повлек ее в гущу танцующих. Заиграло что-то медленное, слезоточивое. В кружке для избранных остался лишь очкастый тип, похожий на банкира. Он хмурился, кривил губы, нервно постукивал пальцами по скатерти. Из толпы выделился еще один здоровяк – рослый, при пузе, с круглой яйцеобразной головой, закрученными усиками, с огромной сигарой в зубах. Он был похож на Эркюля Пуаро в исполнении Дэвида Суше – только выше и толще. Гениальным сыщиком господин, по-видимому, не был. Отсутствовал в глазах титанический интеллект. На левом плече у господина висела и болтала ногами хохочущая блондинка с длинными ногами – этот груз его не беспокоил, он его даже не замечал. Уселся рядом с банкиром, бросил блондинку на соседний стул, что-то спросил. Банкир исторг вымученную улыбку, скупо отозвался. «Эркюль Пуаро» панибратски хлопнул его по плечу, начал что-то быстро говорить, помогая словам жестами. В беседу вступила блондинка – вернее, хотела, но спутник грубо шикнул, и она заткнулась.

«Ты выпить хотел», – напомнил внутренний голос. Он направился к бару, но не дошел. На поляне стартовало праздничное действие. Жадно горели фонари – фырчали, выбрасывали снопы пламени, звенели гавайские гитары, удалец с летающей по ветру косичкой самозабвенно колотил в барабаны. Выделывал номера пожиратель огня – коронное гавайское развлечение. Выплясывал, замирал, задирая голову вверх, словно волк, собравшийся завыть, исторгал слепящий столб пламени, и каждый раз испуганно взвизгивали дамы, подпрыгивали, хлопали в ладошки, одобрительно гудели мужчины. Выбежала целая труппа «укротителей огня», завертелся огненный хоровод. Появились танцоры в пышных юбках из перьев – двое мужчин и одна женщина – и стали выделывать под бой барабана что-то совсем уж несусветное. Мелькали руки, ноги, носились по воздуху гривы волос. Глаза утомились следить за этим сумасшествием. Голова кружилась с непривычки. Павел попятился к бару, возле которого как раз было пусто – весь народ повалил на представление.

– Желаете выпить, мистер? – осведомился бармен, вспотевший белый юноша.

– Налейте, – кивнул Туманов.

– Как насчет пина-колады? Сегодня пользуется прямо-таки обвальной популярностью.

– Смешайте. А что это?

– Как обычно, – работник стойки вежливо улыбнулся. – Ром, кокос, молоко и, конечно же, фрукты. Сбивает с ног после третьего бокала, но вам, мистер, не повредит. У вас ни в одном глазу.

– Каюсь, – вздохнул Туманов, – постараюсь исправиться. Смешайте, юноша.

– А даме закажете? – раздался насмешливый голос.

Рядом с ним стояла женщина-вамп – профессиональная разбивательница мужских сердец – и очень пристально на него смотрела. Она стояла почти вплотную – высокая, с открытой грудью, пахнущая потом и умопомрачительными французскими духами. В ее красивых карих глазах бесились чертенята. От женщины исходил такой невероятный сексуальный заряд, что в первое мгновение Туманов опешил. Обвалилось что-то в груди. Перевел дыхание, щелкнул пальцами, искоса глянув на бармена.

– Конечно, мисс… Или миссис?

– Да какая разница? – женщина замолчала, устремила взгляд на арену, где продолжался танец. Сценку с энергичным хороводом в вихре пламени сменило тягостное «лебединое озеро». Танцовщица красиво выгибалась, а мужчины сидели рядом и смотрели на нее восторженными глазами.

– Эта штука называется «хула», – негромко сообщила женщина, – древний танец гавайских аборигенов. На Гавайях его можно увидеть повсюду. Но все исполняют по-своему. Посмотрите на эту женщину. Каждое ее движение в танце исполнено особого смысла. Она не просто танцует – она рассказывает свою жизнь. Как рано вышла замуж, как работала, не покладая рук, не видя ни богатства, ни счастья, как мужа убили на охоте, и она пожизненно осталась вдовой – без права на дальнейшее счастье.

– Молода она что-то для такого жизненного опыта, – сглотнув, пробормотал Туманов. – Может, эта девушка рассказывает не свою историю, а историю своей матери?

Женщина засмеялась, запрокинув голову, а по коже Туманова поползли мурашки. Он машинально бросил взгляд на лужайку. Сенатор был на месте – за столом. Он словно что-то потерял, как бы невзначай повернул голову, скользнул взглядом по стоящей рядом с Тумановым женщине, посмотрел на Павла – тень недовольства омрачила умный сенаторский лоб. Взгляд Стэнхилла был исполнен неприязни. Туманов поежился. А не так уж неправ был, наверное, Темницкий. Не доставить бы ему неразрешимых проблем.

– Да, вы правы, с ранним сексом на Гавайях проблемы, – сказала женщина. – Существует строгий закон: если полицией доказано, что девочка до восемнадцати лет занималась сексом, то ее родителей могут приговорить к трем годам исправительных работ за легкомысленное отношение к воспитанию ребенка.

– Жуть какая, – пробормотал Туманов.

– Впрочем, не знаю, – добавила женщина. – Возможно, к местному населению этот закон и не относится. У них ведь все не как у людей.

Она взяла бокал с коктейлем, приготовленный барменом. Туманов тоже взял. И, засмотревшись на яркие, остро отточенные женские ногти, нечаянно коснулся обнаженного женского плеча. Кровь ударила в голову. Женщина развеселилась – его реакция не осталась незамеченной.

– А вот на острове Бали существует такое правило, – сказала она, – если турист коснулся сувенира, он обязан его купить. Шучу, – она прыснула. – Я не на Бали. У вас интересный акцент. Издалека прибыли в нашу райскую обитель?

– Из России, – совершенно искренне признался Туманов.

– Да что вы говорите? – Это признание окончательно развеселило женщину. – Обожаю Россию. Если бы в мире не было вашей страны, мы бы померли от скуки. Ну что ж, давайте знакомиться. Меня зовут Джулия. Джулия Гарлинг. В свободное от введения в краску привлекательных мужчин время я работаю секретарем сенатора Стэнхилла. Вернее, руковожу его секретариатом, в котором, как понимаете, трудится не одна машинистка, и даже не десять. А вы, наверное, помощник того самого российского магната, о необходимости сотрудничества с которым так долго говорили Стэнхилл и Макгилберг?

– Он и есть, – сдержанно поклонился Туманов. – Зовите меня Алекс. Полностью мои имя и фамилия будут для вас совершенно непроизносимыми.

«А куда, интересно, подевался Темницкий?» – мелькнула отвлекающая мысль.

Дама взяла его под локоть, кокетливо стрельнула глазами.

– Не возражаете?

– Что вы, я польщен…

Он не стал возражать, вздумай она даже снять с него одежду. Но взгляд сенатора, которым он вторично одарил Туманова, был еще хуже первого. «А я виноват?» – подумал Туманов и покосился на супругу сенатора, которая тоже видела все происходящее, и на губах ее сформировалась легкая язвительная усмешка.

Оркестр заиграл тягучую медленную композицию на тему немеркнущего «Дитя во времени».

– Не хотите потанцевать? – предложила Джулия.

– Очень хочу, Джулия, – признался Туманов. – Покажите мне хоть одного нормального парня, который не хотел бы с вами потанцевать.

– Это комплимент? – взгляд ее бездонных глаз, казалось, проникал все глубже в череп.

– Это крик души, – проворчал Павел. – Пойдемте потопчемся.

Он чувствовал ее практически всю – нежную кожу, горячее дыхание, от которого немели внутренности и кожа превращалась в жирную гусиную. Она была ходячим воплощением сексуальности – от точеных ножек до сложносоставной прически, из которой уже вываливались пряди и щекотали ему щеки. Она обнимала его за плечи – он чувствовал, как жгут через костюм ее пальцы.

– Вы не знаете, почему сенатор так предвзято на нас смотрит? – сдавленно бормотал Туманов.

– Понятия не имею, – прошептала Джулия. – Ну и пусть смотрит, нам-то что?

Ты просто пешка в ее руках, сообразил Туманов. Она решила досадить сенатору, и тут весьма кстати подвернулся ты. Не рассчитывай на секс, глупый. До секса ли тебе сегодня? Своевременная мысль слегка отрезвила. Но выпускать из объятий эту умопомрачительную самку пока не хотелось. Они танцевали посреди танцпола и представляли, как видно, довольно подозрительную пару. «Ох, влетит мне от Темницкого, – мелькнула юмористическая мысль. – Осложнения в отношениях с сенатором – это именно то, что ему нужно».

– А вы не трус, – прошептала Джулия. Она отстранилась от него, обхватила ладошками шею и внимательно посмотрела в глаза. Ее лицо в отблесках пламени от костра представляло причудливую, но отнюдь не жуткую, маску.

– А у нас за океаном все не трусы, – как-то невпопад отозвался Павел. – Сколько войн уже выиграли.

Джулия прыснула.

– Но не скажу, что вы добились там, за океаном, процветания. Я вынуждена заниматься Россией по долгу службы, много знаю о вас и должна сообщить, что вы не производите впечатления победоносно шествующей по миру нации.

– Так я же про внешних врагов, – нашелся Туманов. – А внутренние войны мы проигрывали всегда и будем проигрывать, пока не поумнеем.

– Вы интересный человек, – сделала ценное наблюдение Джулия. – Но я представляла себе доверенное лицо Темницкого несколько иначе. Я давно уже наблюдаю за вами.

«А то я не знаю», – подумал Туманов.

– Вы ведете себя не как доверенное лицо медиамагната, а как полицейская ищейка. Не пьете, высматриваете, вынюхиваете. Такое ощущение, что вы стесняетесь своей выбритой головы, а очки вам только мешают.

«Штирлиц, вы в двух шагах от провала».

– Джулия, от вас ничто не скроется, – похвалил Туманов. – Вы не только очаровательная и умная женщина, но и чертовски наблюдательная. Объясните, как вам это удается?

– Вы не ответили, – настаивала она.

– Прежде всего я юрист, Джулия. То есть в некоторой степени я полицейская ищейка. Я должен знать, с кем работает мой хозяин, что представляют собой эти люди и в какой степени можно на них положиться как на партнеров и союзников. И знаете, впечатления противоречивые. К сожалению, временами я должен быть не только справочным пособием своего босса, но и его мозгом, а также глазами и ушами. Пока он занимается черт знает чем и черт знает где… – Он демонстративно посмотрел по сторонам. Темницким в округе и не пахло.

– Были прецеденты? – поинтересовалась Джулия.

– Сколько угодно… Честно говоря, раз уж мы тут с вами так мило общаемся, Джулия, хотел бы и вас поэксплуатировать на предмет получения конфиденциальной информации. Вы ведь всех знаете на этой лужайке? Давайте принесем друг другу обоюдную пользу?

И снова он устоял перед ее сногсшибательным взглядом. Казалось, она читает по его глазам, что происходит у него в голове.

– Вы считаете, я вас использую?

– Немного, Джулия.

– И я не могу просто так потанцевать с понравившимся мужчиной?

– Но можно и совместить эти два приятные занятия, нет?

Она засмеялась, прижалась к Павлу. Этому танцу не было конца. В оригинальном исполнении песня «Дитя во времени» звучит минут двенадцать. Местные музыканты, похоже, решили переплюнуть знаменитую английскую группу. Мыльный тип со щеточкой усов никакой ей не муж, а далекий кузен, причем сестринских чувств к нему Джулия не испытывает и, если честно, терпеть не может и еле сдерживает тошноту в его присутствии. Сэмми – гей. Не сказать, что фантастически богат, но имеет кое-какие деньжата и вхож в кабинеты на Уолл-стрит. Где его сейчас носит, хрен его знает, а она уж точно знать не хочет. Видимо, ищет партнера на ночь. О сенаторе говорить нечего… глаза ее при этом загадочно заблестели. Жена его Глория – ни рыба ни мясо, мог бы интереснее найти. О конгрессмене Макгилберге ничего плохого сказать не может (ведь Алекса интересует только плохое?), парень компанейский, имеет серьезные интересы в России и поэтому так старательно ублажает Темницкого. С супругой вот только не ладится – сложные отношения в большой многодетной семье… А разве Алекс не знает, что у Этель трое маленьких детей и целая армия воспитателей и гувернанток? Впрочем, конгрессмен может даже не подозревать, что в семье у него не все ладится, поскольку Этель опытный конспиратор, а Макгилберг одержим своей работой настолько, что не видит дальше собственного носа. Ведь Алекс наблюдательный «юрист», он все видел? Тоби Эмерсон – большая шишка в законодательном собрании штата, делал несколько попыток взобраться на председательскую трибуну, но каждый раз его оттуда сбрасывали. Ходят слухи, что он гей? Да кто бы спорил, вот только факт из жизни – геем он был не всегда. А бедненькую Сьюзан просто жалко, совсем зачахла женщина. И что ее подвигло выйти замуж за этого политического прохвоста и просто неприятную личность? Сама, впрочем, виновата. Что за трутни вьются вокруг сенатора? Ну, не сказать, что это полные трутни… Чубатый господин – соратник Стэнхилла по Демократической партии Энджи Лобовски – его приятель и неглупый тип, обладает политическим чутьем, давно забыл о своих польских корнях. Был доверенным лицом сенатора на парламентских выборах, организовывал предвыборную кампанию. Особо не замешан в подозрительных историях. Возможно, сенатор еще не раз вспомнит о нем, когда пойдет на второй срок. Жилистый сухарь с офицерской осанкой – обласканный президентом и прессой генерал Хьюго Кларк, хорошо зарекомендовавший себя в конфликте с Ираном годичной давности, он тогда наголову разбил правительственные войска в иранском Курдистане. В Сирии ему, впрочем, не повезло, когда толпа озверевших исламистов повалила на базу ВМС США в Хардже. Проявил нерешительность, несвойственную мягкотелость и полностью погубил батальон морских пехотинцев, который даже в боевой порядок развернуться не успел. Сам бежал на вертолете, был подбит, кое-как дотянул до линкора «Гарри Трумэн» в Средиземном море. «Героический» полет на подбитом вертолете и стал основной темой газетных публикаций. От неприятностей симпатизирующий ему президент уберег: ответственность за разгром базы взвалили на полковника Шелтона, погибшего от рук фанатика, а генерала Кларка сделали белым и пушистым и даже удостоили награды из рук самого президента О’Барры. По правде говоря, порядочный дуролом, но что вы хотите, милый Алекс, армия – она и в Америке армия… Большой невоспитанный афроамериканец – судья Верховного суда Джозеф Бреслин, давний приятель сенатора, отстаивает в судах его интересы, пользуясь своим влиянием, несколько раз вытаскивал Стэнхилла из неприятных ситуаций – по счастью, не общенационального масштаба. Надутый «четырехглазый» тип с пушистыми волосами – банкир Вассенберг, председатель совета директоров банка «Манфред Мэй», занимающегося инвестициями в страны Восточной Европы и Россию в том числе. Скоро может стать единоличным владельцем богатейшего благотворительного фонда, которым руководит его отец – ведь мистер Альцгеймер не спит, верно? А кто такой с ним сидит? Ах, Алекс, вы слишком любопытны, про этого человека лучше не спрашивать. Но раз уж вы спросили… Нет, это не Эркюль Пуаро, хотя, признаться, похож. Вы когда-нибудь слышали такое имя – Бруно Крэйг? Ни разу? Вот бы и дальше не слышали. С мафией и в XXI веке все в порядке. Босс мощного преступного сообщества, подмявшего под себя всю жизнь на архипелаге Кеараколау. Сенатор вынужден поддерживать с ним отношения, поскольку… вы же не новичок, Алекс? Очень неприятный тип. Может, лучше поговорим о чем-нибудь приятном?

Танец закончился.

– Не исчезайте, хорошо? – шепнула Джулия и тут же пропала.

Туманов растерянно смотрел, как она уходит, покачивая бедрами, и жестоко обманутое либидо стонало от разочарования. Она растворилась в толпе, снова заиграл оркестр.

– Мистер… как вас там… почему бы вам не пригласить женщину на танец?

А может, женщине еще и сигаретку?.. Он проглядел тот момент, когда в поле зрения объявилась Сьюзан Эмерсон и повисла у него на шее. Павел вынужден был подхватить ее за талию. Женщина наклюкалась от души, тяжело дышала. Она пыталась сделать вид, что совсем не пьяна, но подломился каблучок, и снова ему пришлось ее обнять, чтобы она не растянулась у него под ногами.

– Ох, мистер, спасибо… я, кажется… немного устала… – Сьюзан подняла на него свои красивые глаза. – Вот чудно… а почему я вас не знаю?

– Вы как здесь оказались, Сьюзан? – Павел проигнорировал вопрос.

– О, вы знаете мое имя… – Женщина обрадовалась, овеяла его ядреным коктейльным перегаром. – А я сама не знаю, как здесь оказалась… Танцевала с Энджи Лобовски… он такой лапочка, если захочет… всю облапал меня, обмусолил… А потом пропал куда-то, даже к столику не отвел, подлец…

– Давайте, я отведу вас к столику, Сьюзан?

– Подождите… – она вцепилась в него, – потанцуйте со мной, пожалуйста, мистер…

Она обняла Туманова, уперлась в него остреньким подбородком и, кажется, уснула на плече. А Павел вдруг почувствовал дичайший дискомфорт. Словно все собравшиеся на этой поляне побросали свои дела и уставились на него осуждающими взглядами. Чесалось под лопаткой, зудело везде, голова вдруг страшно разболелась. Танцуя с Джулией, он такого не чувствовал. Он начал поглядывать по сторонам. В это время Сьюзан очень кстати проснулась и потянулась к нему.

– Мистер, а почему я вас не знаю?

– Послушайте, Сьюзан… – Туманов начал проявлять нетерпение. – Не знаю, почему вы меня не знаете, здесь все меня знают. Почему бы вам не вернуться к своему мужу?

Она расхохоталась – да так заразительно, что затряслись они оба. Люди уже посматривали на них с опаской.

– Ох, уморили… Вы про Тоби, да? Он муж какой-то… формальный… это так грустно, что я еще не ушла от него… Ах, да, забыла, я же не могу уйти от него… И где прикажете жить, мистер? В коробке на Таймс-сквер? У меня же нет ничего… Ни нашей квартиры на Пятой авеню, ни виллы на Моруа, ни трех машин – «Ягуара», «Бентли» и «Мустанга», ни яхты в порту Гонолулу…

– Нет, давайте я вас провожу, – Туманов решительно взял женщину за руку и, принципиально не глядя по сторонам, повел к столику. Она сначала сопротивлялась, потом смирилась и даже начала хихикать. Он посадил ее – любезно, но решительно, развернулся, чтобы уйти.

– Эй, официант! – хрипло выкрикнула Сьюзан. – Шампанского за этот столик!

Павел не выдержал, обернулся. Сьюзан сидела, взгромоздив локти на стол, громко икала, и соломенное креслице под ней угрожающе покачивалось. «Формальный» муж не появился – и где носило этого гомосека? Но вот остальные… Стихло веселье, все смотрели на Туманова. Даже захмелевший депутат конгресса Макгилберг, ржавший мгновение назад над скабрезным анекдотом, который сам и рассказал. Смотрел сенатор Стэнхилл – мрачно, недружелюбно. Смотрела его жена Глория, нервно мнущая сухие руки. Темницкий и Этель (вернулись, слава богу), активист Демократической партии Лобовски, генерал Хьюго Кларк, судья Бреслин, банкир Вассенберг. Смотрела Джулия – и в глазах ее метались шаловливые бесенята. Смотрел исподлобья грязный мафиозо Бруно Крэйг – смотрел цепко, с внезапно нахлынувшим интересом, перекатывая во рту толстую сигару.

«Ох, грехи наши», – подумал Туманов и решительно зашагал из этого дерьма, от которого его уже по-настоящему тошнило.

Вечеринка на Патикае входила в стадию пьяного угара. Гремела музыка, рекой текло спиртное, над лужайкой царили хохот и гам. Голова носилась кругом. Павел продолжал наблюдать за компанией сенатора, сменив ракурс. Но там появлялись какие-то новые личности – прекрасного пола и не самого богобоязненного поведения. Сенатор постоянно уплывал из виду. Ему подливали, он пил, смеялся. Лопнуло терпение у супруги Стэнхилла. Она еще умудрялась вежливо улыбаться. Поднялась, сказала, что отправляется спать. Сенатор из вежливости возражал, делал вид, что не хочет ее отпускать, потом украдкой сделал знак сотруднику безопасности – проводить даму до спальни. Она ушла с высоко поднятой головой. А через несколько минут двое крепких парней отвели под локти в особняк перебравшего депутата Макгилберга. Голова у него безвольно свесилась на грудь, ноги заплетались и подламывались. Сьюзан ушла сама. Шампанское подействовало отрезвляюще: она почти не шаталась, правда, как-то неуверенно перебирала руками по воздуху и несколько раз наступила на подол своего платья. Толпа на лужайке поредела, убыли самые «неподготовленные», но веселье, как ни странно, вспыхнуло с новой силой. Женщины потащили сенатора в круг, он отбивался – гости, конечно, дорогие, но не до такой же степени… но потом махнул рукой, принялся отплясывать. За столиком осталась только Джулия – она сидела, высоко подняв голову, насмешливо смотрела на беснующихся на танцполе. «Интересно, – подумал Туманов, – сколько может стоить эта женщина?» Вспомнился анекдот, что красивая женщина – как картина в музее: всем нравится, а домой взять – денег жалко.

Забился телефон в кармане. Павел выхватил трубку.

– Нашли Вердиса?

– Ни хрена подобного, Павел Игоревич, – уныло отозвался Кошкин. – Нет здесь Вердиса, мы уже замаялись его искать. Спать хочется, сил нет. Кстати, мы видели ваш звездный час – и чем вы так привлекли внимание этого гадюшника? Они так смотрели на вас – казалось, набросятся или охрану спустят. Не по себе как-то было, Павел Игоревич. Вы не предложили той красивой брюнетке совместный грех? На нее ведь сенатор глаз имеет, вы поняли? Или вы блондинке грех предложили, гы-гы?

– Вообще-то я понятливый, – проворчал Туманов. – Рано спать, ребята. Поработаем еще немного – имеется у меня подозрение, что что-то исподволь начинает происходить… Следите за сенатором, а я ненадолго отойду.

– Вы весь такой в любовных исканиях, – пошутил Кошкин.

– В туалет хочу, – огрызнулся он.

Объект с указателями «Леди» и «Джентльмены» он отыскал в глубине аллеи. Заведение пользовалось популярностью – даже очередь образовалась. Подпрыгивал от нетерпения банкир Вассенберг, а когда из кабинки вышел какой-то малый в костюме и широкополой шляпе, грубо оттолкнул его, заперся и засел на целых полчаса. Туманов потерял уйму времени. Когда он вышел на «природу», за деревьями еще играла музыка, гомонила толпа. Оперативники не звонили – значит, сенатор был под контролем. Он устал уже от этого безумства. Хотелось погулять, подышать свежим воздухом. Павел свернул куда-то направо, постоял под фонарем, закурил. Двинулся по аллее в зону мрака – там не было людей, кусты стояли плотной стеной.

– Милый, подожди, кто-то идет, – сдавленно прошептала женщина.

Руки сработали раньше головы – он раздвинул ветви и шагнул в черноту. Какая, боже правый, антисанитария! Крохотная поляна, окруженная деревьями и кустарником. Два тела лежали прямо на земле. Распались, когда он появился, заворочались. Впрочем, нет, они лежали не на голой земле – под ними что-то было. Неужто скатерть со столика утянули?

– О, пардон… – пробормотал Туманов и собрался ретироваться.

– Дьявол, вы не видите, что здесь люди? – гулко прошипел мужчина.

– Артур Кириллович? – растерялся Туманов.

– Мать вашу, опять вы! – мужчина подпрыгнул и начал торопливо натягивать штаны. Села на колени женщина, обняла себя за плечи. На ней из одежды, похоже, был только бюстгальтер. Обрисовался знакомый силуэт. Она самая, Этель Макгилберг – мать троих детей и верная супруга в стельку пьяного конгрессмена. Интересно девки пляшут… Мало им Парижа. Женщина тяжело дышала, чувствовалось, как от нее исходит удушающая волна страха. А Туманова начал пробирать смех. Всесильный медиамагнат, знакомый с целым сенатором Соединенных Штатов, владеющий мощной бизнес-империей, вынужден тут, как кролик, на скатерти, хоронясь от людей… А может, это любовь?

– Клянусь, Артур Кириллович, не хотел, – забормотал Туманов, подавляя смешинку. – Продолжайте, не обращайте на меня внимания. Я здесь, ей-богу, случайно, гулял себе, дышал свежим воздухом после посещения ароматного заведения…

– Ей-богу, вы меня уже бесите. Как вам не стыдно? – Темницкий завис над ним, придерживая спадающие брюки. – Вы что, специально за нами следите?

– Да нет же, – отбивался Туманов, пятясь на дорожку. – Все в порядке, Артур Кириллович, я никому не скажу, клянусь. Занимайтесь своими делами, только будьте предельно осторожны и не забудьте воспользоваться презервативом. Зачем Этель четвертый ребенок?.. Кстати, что вы видите в этой темноте? Вам не нужен специально обученный человек, чтобы подержать свечку?

Задыхаясь от хохота, он выскочил на аллею. Вроде никого. Торопливо зашагал прочь – ведь этот предприниматель непредсказуем, ударит моча в голову, кинется следом, чтобы морду набить…

Он безумно устал от вечеринки. За деревьями продолжался тарарам, входящий в заключительную стадию. Оперативники не звонили – стало быть, сенатор развлекал публику. Шатаясь от усталости, Туманов брел по дорожке, ведущей к левому крылу особняка. В этой части здания у него имелась комната, в которой он был только раз. Мимо шли какие-то тени, смеялись, разговаривали человеческими голосами. Он уже не воспринимал это броуновское движение. Тело требовало покоя и уединения. Имеет он право отдохнуть минут десять? Павел вошел в здание, хлопнул дверью, ведущей в коридор. В глубине коридора кто-то смеялся. Он добрался до своей двери, толкнул ее. Дверь не поддалась. Странно, вроде не запирал. Или запер и забыл? Он вынул ключ, вставил в замочную скважину, повернул, толкнул. Почувствовал неладное внутри – темнота ударила в глаза, как метко пущенный кулак. Дыхание перехватило – что за черт? Туманов влетел в комнату, отпрыгнул в сторону, ударил по выключателю и принял какую-то глупую стойку (вроде не было у него синего пояса по джиу-джитсу).

И снова картина маслом – хоть святых выноси. Меньше всего он ожидал, что его комната станет прибежищем содомского греха! Постель, на которой он собирался привести себя в чувство, уже была занята! Из-под одеяла смотрели огромными моргающими глазами две мужские физиономии. Он отказывался верить своим глазам! Знакомые лица. Шаловливый муж Сьюзан Эмерсон Тоби и кузен красотки Джулии Сэмми! Нашли друг друга. Долго искали. Но почему в его комнате?! Он сделал шаг вперед, кипя от возмущения. И куда ему теперь? Между ними прилечь? Стянуть, на хрен, все изгаженное белье – пускай с собой уносят?

Мужчины растерялись и как-то дружно, словно пианисты в четыре руки, натянули на подбородки одеяло.

– Мы просим прощения, мистер, – забормотал Сэмми, облизывая губы, «испачканные» щеточкой усов.

– Да, мы, наверное, не должны были это делать, – согласился Тоби, от волнения сделавшийся каким-то пятнистым. – Мы не знали, что сюда кто-то придет…

– А вы оставили дверь незапертой, мистер… – подхватил Сэмми. – Мы шли, искали, где бы можно… э-э, немного пообщаться…

«Не много ли совпадений?» – подумал Туманов.

– Если вы хотите, мы сейчас уйдем, мистер… – сказал Сэмми, немного осмелел и кокетливо улыбнулся Туманову.

Его чуть не вырвало.

– Развлекайтесь, девочки, – пробормотал он и вышел из комнаты. И куда теперь податься в этом лоне разврата приличному человеку?

Беспокойно завозился телефон в кармане.

– Павел Игоревич, это вы? – прозвучал какой-то севший голос Кошкина.

– А кого ты хотел услышать? – проворчал он.

– Павел Игоревич, я, кажется, потерял сенатора…

Туманов чуть не выронил трубку.

Набрал воздуха в легкие, чтобы протащить своих горе-помощников по полной парадигме, но Кошкин и слова не дал вымолвить.

– Тут такая сутолока… Вроде был, а потом пропал. Я, ей-богу, не виноват, Павел Игоревич. Шатался по краю, никому не мешал, так подвалил какой-то хрен из секьюрити, давай выспрашивать, кто я такой и почему тут все время топчусь… Пока показывал ему свои бумаги, объяснял, что должен быть рядом со своими работодателями… А он точно какой-то свихнувшийся – нечего, говорит, тут торчать, здесь своя охрана, а если мне нечем заняться, я должен идти в свою комнату и спокойно спать. Пока стряхнул его с хвоста, сенатора уже и след простыл.

Телефон завибрировал – включилась параллельная линия.

– Павел Игоревич, – зашептал Ордынкин. – Не знаю, чем там занимается Кошкин, но сенатор здесь, я его только что видел.

– Где – здесь, Серега? – Туманов чуть не завопил.

– Я нахожусь с обратной стороны главного корпуса. Здесь кусты, какие-то деревья. Их двое, Павел Игоревич, – баба и сенатор Стэнхилл. С вечеринки улизнули. Я даже не понял, кто кого уволок. Были в беседке, потом обошли здание и вот только что вошли с черного хода.

– Топай за ними, не вздумай потерять, – Туманов стрельнул глазами по сторонам и устремился к выходу.

Через заднее крыльцо он еще не ходил. Размерами оно ничем не отличалось от центрального. Только кусты здесь росли плотнее и дорожки были поуже. Тишина властвовала практически абсолютная – глухая растительность гасила звуки с обратной стороны дома. Сердце выпрыгивало из груди, когда Павел ступил на лестницу. Поднял голову, сглотнул – маскарон над входом, скульптурное украшение в форме женской головы. Как живая, ей-богу… Обернулся и шмыгнул за колонну. На дорожке появился силуэт охранника – только они тут такие широкоплечие. Затягивать удовольствие не стоило. Пристанет – потом не отвяжешься. Дверь была открыта – он юркнул в черный проем. Коридор освещался приглушенным светом. Туманов пробежал по коридору, устланному чем-то мягким, выбрался в широкий проход – какую-то анфиладу из арочных проемов, поддерживаемых колоннами, – и застыл в нерешительности. Людей поблизости не было, но с улицы, позади центрального холла, доносился монотонный гул. Музыка теряла оттенки и экспрессию, превращалась во что-то однообразно бубнящее.

– Сюда, Павел Игоревич! – донесся из ближайшего бокового ответвления шепот Ордынкина. Туманов обрадовался, кинулся на голос.

– Здесь они, в комнате посреди коридора.

В упомянутом проходе свет не горел. Случайно ли это – даже страшно подумать. Две тени крались по толстой ковровой дорожке. Из темноты вырисовывались вазы, скульптуры – можно представить, какой учинится грохот, если что-то здесь уронить.

– Вот в эту комнату вошли, – Ордынкин, пригнувшись, проскочил мимо двери (как будто там могли его увидеть), застыл у косяка. Туманов замер у второго. Абсурдная ситуация (как и все, что происходит на Патикае). И что? Выбить дверь, ввалиться гуртом: «Ни с места, Интерпол, всем на пол!»? Полный клинический бред.

– Оставайся здесь, Серега. – Павел осторожно надавил на дверную ручку. Дверь без скрипа поддалась. Туманов просочился в просторную комнату (слишком много воздуха), присел на корточки и сразу же уловил ритмичное женское дыхание.

Воистину – не дом, а капище греха. Ну что ж, он подозревал, что в арсенале у Джулии Гарлинг уйма лошадиных сил. Неприятно укололо в районе сердечной мышцы – ревнуешь, Туманов? Затаил дыхание, перебрался гусиным шагом за какую-то тумбочку. Начал осторожно приподниматься. Так и есть – третий сексуальный контакт в темном замкнутом пространстве! Впору свечками обзаводиться. Кровать стояла в глубине большой комнаты – на высоком подиуме. Шторы в комнате задернуты. Эти двое даже ночник не включили. Две фигуры возились на кровати – женщина продолжала ритмично дышать, а у мужчины ритмично не выходило – возраст, проблемы с сердцем, аритмия…

– Марти, милый, воздухом подуло, кажется, дверь открылась. – Голос, разумеется, принадлежал Джулии.

– Ничего, дорогая, пусть дует… здесь нет никого… это мой дом… а Глория давно спит… – Ее партнером, безусловно, был сенатор.

Койка заходила ходуном, женщина сладострастно застонала – сначала тихо, затем громче, эмоциональнее. Специалистом по женским оргазмам Туманов не был – если женщина притворяется, это трудно доказать. Остается лишь мучиться, изводить себя, гадать, почему ты так плох… Но сенатору было безразлично. Он закончил свое черное дело, и два тела распались. Что-то завозилось, зашуршало атласное белье.

– Ну что ж, неплохо, милый, – поощрительно заметила Джулия, когда отдышалась. – Ты работал энергично, можно даже сказать, с огоньком. Продолжай, как говорится, в том же духе.

– Что-то не так? – пробормотал сенатор.

– Как это не так? Все так, дорогой. Ты столько выпил, а в постели все равно был лютый вепрь. Давай-ка живенько оденемся и вытряхнемся из этой комнаты. Веселье продолжается, нет?

– Я видел, как ты смотрела на этого русского парня, когда танцевала с ним, – проворчал сенатор. – Ты его почти до оргазма довела… Хочешь еще разок с ним потанцевать? Или, может, приведешь его в эту комнату?

«Я против, – подумал Туманов, – бывшее в употреблении надевать не хочется».

– Да ты ревнуешь, милый, – обрадовалась Джулия. – А что ты хотел? Чтобы я хранила верность тебе до гроба? Еще чего – достаточно того, что я верой и правдой на тебя работаю и даже не помышляю переметнуться к твоим недругам. А этот русский парень – он действительно ничего, я бы с ним охотно прилегла…

«Кажется, Темницкому – трындец, – заключил Туманов. – Ну, ничего, найдет себе других влиятельных партнеров».

– Даже и думать об этом не смей, – проворчал Стэнхилл, – а к этому типу я еще присмотрюсь. Признаюсь честно, он мне сразу не понравился. Ты заметила, что он больше смахивает на какого-то разведчика, чем на юриста?

– Да что ты, – усмехнулась Джулия, – не может быть. Он ни о чем меня не спрашивал. Когда мы с ним танцевали, он говорил только обо мне – какая я прекрасная, какое волшебное свечение исходит от меня, как он не хочет, чтобы эта музыка кончалась…

Туманов почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он говорил не об этом. Он собирал информацию о гостях – то есть вел себя, как истинный «разведчик». А о том, что говорила Джулия, он не говорил – он об этом ДУМАЛ. Волосы зашевелились на загривке – такое ощущение, будто Джулия догадывается о его присутствии в комнате и говорит исключительно для него.

Сенатор продолжал ворчать. Партнеры по постельным делам неторопливо одевались. Пора уже было линять. Туманов осмотрелся – не толкнет ли что-нибудь локтем, начал смещаться гусиным шагом к двери. Протиснулся в темный коридор, перевел дыхание.

– Ну и что там, Павел Игоревич? – зашипел любознательный Ордынкин.

– Ох, не спрашивай, Серега… Расскажу – тебе тоже захочется.

– Ой, а мне уже хочется.

– Перебьешься. Давай вон туда, где темно, – эта парочка сейчас пойдет.

Они покинули комнату секунд через тридцать. Сенатор высунулся за дверь, поводил носом на предмет чужого запаха. Довели несчастного, усмехнулся Туманов, – изгоем чувствует себя в собственном доме. Первым из спальни выскользнул Стэнхилл, не стал дожидаться партнершу, зашагал по коридору, свернул в широкий арочный проход. Потом из темноты показалась Джулия. А ведь она действительно что-то почувствовала! Странная женщина. Очень необычная. Вышла в коридор, плотно прикрыла дверь, поправила съехавшее набок декольте. Что она делала? И вправду всматривалась в темноту, где скорчились двое русских? Послышался приглушенный смешок, и легкая тень заструилась по коридору.

– Ложная тревога, Серега, – выдохнул Туманов. – Возвращайся на исходную позицию, найди Кошкина.

Сил уже не было сносить этот маразм. Желание вытянуть ноги было подавляющим. На лужайке оставались самые стойкие. К ним вновь присоединился «несгибаемый» сенатор. Все собрались – не было только Сьюзан и депутата Макгилберга. Появились даже Темницкий со своей любовницей – хорошо хоть ума хватило выйти из парка порознь. Туманов смотрел на это непотребство зачумленным взором. Разразилась музыка – что-то вроде праздничного туша. Затем артиллерийская батарея на крыше выплюнула несколько залпов, расцвели тюльпаны над домом, и на тележке, стилизованной под фермерскую кибитку, ввезли огромный торт, похожий на Вавилонскую башню. Публика, кто еще мог держаться на ногах, призывно завопила. Туманов добрался до лавочки под сенью азалии, плюхнулся, закрыл глаза.

Он провалился в сон почти моментально. Только завертелась карусель перед глазами – и все растаяло. Павел просыпался от вибрации в кармане мучительно долго, никак не мог понять, в какой точке планеты он находится и что вокруг происходит.

– Павел Игоревич, ну почему вы не отвечаете?! – голос Ордынкина срывался от волнения. – Я нашел Вердиса! Я знаю, под кого он косит. Я знаю, где он!

Туманов слетел с лавочки, словно пинка дали. Сердце отбивало бешеную барабанную дробь.

– Павел Игоревич, вы здесь?

– Говори, я слушаю.

– Мы с Кошкиным посовещались и разделились – он остался на лужайке, а я пошел в дом – ну, в наше крыло, где комнаты для прислуги и прочих недолюдей. Был грешок – думал, прилягу ненадолго, а то уж мочи нет. Я столкнулся с ним в коридоре, он мимо меня прошел, еще глянул на меня так…

– Не томи, Сережа.

– Помните, когда мы подплывали к причалу, там разгружалась парочка? Вы спросили у Темницкого, кто такие, он ответил. Имени парня не помню, а жена, кажется, Сьюзан. Они пошли к машине, а за ними прислужник тащил чемоданы. Он еще что-то уронил, Сьюзан вернулась, подняла и сама потащила.

– Да-да, говори.

– Так вот, не поверите, Павел Игоревич, но эта сука и есть Вердис.

Туманов ахнул:

– Не может быть.

– В натуре, вам говорю. Зуб даю, Павел Игоревич, он, сука… Как прошел мимо меня, как посмотрел – аж потом ледяным прошибло. Мамой клянусь – его взгляд. Уж сколько мы за ним следили, неужели бы не выучили? Провели его на остров, Павел Игоревич, и нас провели, как первоклашек. За прислугу выдали. Ведь не сложно же – в волосы седину добавить, пару бородавок приклеить, ссутулиться, рожу сделать, как у потомственного идиота, спрятать в комнате, чтобы не высовывался…

– Ты уверен, что он тебя не узнал?

– А как бы он меня узнал?

– А по башке он кому дал в гостинице?

– Павел Игоревич, у вас точно что-то с головой. Он не мне по башке дал, а Кошкину.

– Прости, голова садовая. Можешь за ним проследить?

– А что я делаю?.. Он на крыльцо вышел, постоял и отправился в обход. Я за ним топаю, пока еще вижу.

– Господи, куда в обход?

– А я вам что, экскурсовод? Беседка здесь, он как раз ее обходит.

– Все, следи.

Голова трещала, как сарай, который ломали чугунной бабой. С какого бока в этой грязной истории семейство Эмерсонов? Еще один звонок.

– Павел Игоревич, это Кошкин. Не знаю, достойна ли информация наших исканий… В общем, дело было так. Сенатор порядком нагрузился. Отряд не заметил потери бойца, как говорится, – сами хороши. Я чуть не прохлопал, как он уходит с лужайки. В принципе, мужик неплохо держался. Охранник качнулся было за ним, так он ему чуть в морду не двинул. Стал орать, мол, сколько можно за ним таскаться в его же доме, когда же его оставят в покое, и тому подобное. Тот и сконфузился. Сенатор дотрюхал до дома, а в холле – там как раз никого не было – к нему эта баба подошла и стала что-то говорить… ну, как ее… Мы их на причале видели. За ней слуга чемоданы тащил. Она еще вас танцевала…

– Сьюзан?!

– Я так удивился, Павел Игоревич, – бубнил Кошкин. – Ведь эта баба в стельку была. Ушла спать – все видели. А тут откуда-то выплывает – и не сказать, что пьяная. Стала ему мозги проветривать – они вместе по лестнице в бельэтаж поднялись…

Туманов чуть не взвыл. Попались на удочку!

– За ними, живо! – взревел Туманов. – И знай, Василий, что тот слуга с чемоданами – это Вердис!

– Да идите вы, – ахнул Кошкин. – Ох, е-мое! – У Кошкина что-то происходило. – Порядок, Павел Игоревич, это я за колонну метнулся. Тип, про которого вы говорите, только что мимо меня прошел. А ведь он за ними идет, в натуре.

Попался сенатор в мышеловку, осознал Туманов. Вот оно – то самое…

– Послушай, Вася, не клади трубку. Докладывай, где находишься и что происходит.

– Я уже в бельэтаже, Павел Игоревич. О черт, озирается, сволочь. Все в порядке, я вижу, куда он пошел. Не знаю, как сенатор с бабой, а Вердис точно в этой комнате… Павел Игоревич, это чья-то спальня… Опаньки – дверь на защелку закрыли.

– Стой там. Ничего не делай.

Мысли роем вертелись в голове. Вердис уже не уйдет. Мчаться его убивать? А Сьюзан и сенатора – туда же, за компанию? Он просто тупо сядет – на всю оставшуюся жизнь. Масса времени уйдет, чтобы убедить самый американский суд в мире, что Вердис злодей. Пустить клич в массы?

Роскошная, украшенная виньетками и еще какими-то загогулинами дверь была заперта. Туманов тряхнул дверную ручку, и все в замке внутри посыпалось. Он пнул по двери, она раскрылась. Ворвался внутрь… Картина маслом, и все, что при этом положено.

Он ожидал, что так и будет происходить. Большая спальня в стиле помпезного барокко. Стулья с резными спинками, лепные карнизы с растительным узором, аляповатые портьеры, зеркала в золоченых рамах. Сенатор Стэнхилл сидел в кресле из черного дерева, вытянув ноги, руки расслабленно покоились на подлокотниках. Глаза его были прикрыты, он размеренно дышал. Возможно, он еще не спал, но уже балансировал между реальностью и сладким миром грез. Человек, сидящий рядом с ним на стуле, резко обернулся, когда хрустнула дверь. Он мрачно смотрел на вошедшего. И как Павел сразу не догадался, что это Вердис? На голове определенно парик, под щеки что-то подложено, лицо изменилось кардинально, но вот глаза…

– Так это вы, – медленно и зловеще процедил Вердис, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. – А я все пытался понять, откуда же я вас знаю… Павел Игоревич Туманов, если не ошибаюсь?

Он слишком был возбужден, но смог сообразить – не надо долго смотреть Вердису в глаза. Тряхнул головой, избавляясь от подступающего наваждения, обратил взор на Сьюзан. Женщина сидела на краю кровати – свое хитроумное дело она уже сделала и теперь была просто наблюдателем. Она смертельно побледнела, но не сдвинулась с места. Быть «пьяной» ей давалось лучше. Задрожал подбородок, но она не дала волю слабости, стиснула зубы.

– Какого черта вам здесь надо? – процедила она. – Уйдите немедленно.

Еще одна любопытная женщина, подумалось Павлу. Вот бы изучить их всех в непринужденной домашней обстановке. Столько интересного можно почерпнуть…

– Павел Игоревич, – медленно произнес Вердис, – не отводите, пожалуйста, глаза. Посмотрите на меня, если не трудно.

Туманов испытывал мучительное, практически непреодолимое желание посмотреть ему в глаза. Сколько времени нужно этому вурдалаку, чтобы сделать из него растение, а из растения послушного исполнителя? Двадцать секунд, сорок?

– Кошкин! – рявкнул он. – Ордынкин!

Помощники явились, как болванчики из ларца. Ворвались, уставились. Сьюзан побледнела еще больше, прижала руки к груди.

– И что вам это дает, Павел Игоревич? – прозвучал насмешливый голос Вердиса. – Арестуете меня? У вас имеются полномочия? Вы трудитесь в местной полиции? Помилуйте, как вам не стыдно?

– Ну, конечно, – проворчал Туманов. – Вы трудитесь на миссис Эмерсон, а она всего лишь хотела поговорить с сенатором, много выпивший сенатор взял да уснул на середине беседы… Ничего криминального или, боже упаси, постыдного, так ведь, Отто Карлович?

Вердис резко поднялся:

– Ну все, достаточно. Миссис Эмерсон, пойдемте отсюда.

А в коридоре уже топали, ворвались в спальню двое сосредоточенных парней из службы безопасности. Застыли, поводя глазами, – и что здесь, действительно, угрожающего безопасности сенатору, кроме трех подозрительных русских?

– Марти, дружище, да ты никак ошибся комнатой? – загрохотал генерал Кларк, вламываясь в спальню, как слон в посудную лавку. Сенатор открыл глаза, робко улыбнулся. Выбрался из кресла, удивленно посмотрел по сторонам.

– Я что-то пропустил, господа?

– Вы забыли, Мартин! – всплеснула руками Сьюзан. – Я хотела поговорить с вами по деликатному вопросу, касающемуся одного семейного противоречия…

– Да-да, я, кажется, помню… – сенатор остервенело тер ладонью лоб, – что-то неприятное, связанное с вашим мужем… О Иисусе, неужели я уснул? – Он недоверчиво воззрился на Вердиса, стоящего со смиренной физиономией. – Ну и ну, приплыли, господа, кажется, хватит на сегодня вопросов. Пора спать…

– Э нет, Марти! – возмутился генерал. – Добро пожаловать на лужайку! Лучшие друзья собираются преподнести своему единственному настоящему сенатору дорогой подарок! Выпьем последний раз – и в объятия Морфея! Пойдем, дружище, – генерал обнял сенатора за плечи и вывел из комнаты.

Подобрав полы платья, вышмыгнула Сьюзан.

– И вы, миссис Эмерсон, приглашаетесь на лужайку, – басисто выводил генерал, – и ваш заслуженный работник. Пойдем, приятель, не стесняйся, выпьешь с нами. Неужели Сьюзан не позволит?

Ухмыляясь, искоса глянув на Туманова, Вердис покинул комнату. Переглянулись, пожали плечами и отступили за порог секьюрити.

Ты выиграл партию Левица, пронзило Туманова, но проиграл собственную! Сенатор в безопасности (если эти двое совсем не обнаглеют), а вот Вердиса ты можешь потерять. Павел усиленно потер виски – разогрев способствует умственной деятельности.

– Василий, закрой дверь, – проскрипел он.

Кошкин пожал плечами, на всякий случай глянул в коридор и прикрыл дверь.

– Знаете, Павел Игоревич, мы, вообще-то, находимся в чужой спальне, а спальня находится в чужом доме, да еще причудливые обстоятельства… Парни снаружи, конечно, не мыслители, но, мне кажется, через минуту-другую они что-нибудь придумают.

– Заткнись, – бросил Туманов, – думаем в три извилины, ребята. Нас оконфузили, но мы справимся. Это Вердис, все понятно. Сьюзан работает на тех ребят, что решили покопаться в мозгу у сенатора. Это она, и никто другой. Слушай мой план…

– Подождите, Павел Игоревич. – Кошкиным овладела задумчивость. Он сомкнул брови и смастерил какое-то сложное лицо. Мысль давалась с трудом – он вынашивал ее мучительно, по крохам. Повернул голову, устремил неуверенный взор на коллегу. Ордынкин смотрел на него, как собачка, склонив голову, и его, по всем признакам, охватывала задумчивость.

– Мне кажется, теперь мы должны позвонить, – пробормотал Кошкин.

– Да, мне тоже так кажется, – не вполне уверенно изрек Ордынкин.

Туманов не почувствовал волнения. Медлительным становился он, разучился схватывать на лету. Павел просто удивился.

– Позвонить? Вы о чем, ребята?

– Да, Павел Игоревич. – Лицо Кошкина озарилось улыбкой. – Придется подождать. Теперь мы точно должны позвонить.

В этом было что-то неестественное. Оба извлекли телефоны, набрали номера. Не сказали ни слова, внимательно слушали. По мере прослушивания сообщения их лица становились сосредоточенными, строгими, совсем не такими, как были всегда. И словно щелкнуло что-то. Оба отбросили телефоны, а голова у Туманова закружилась…

Поздно, непростительно поздно пришло прозрение… Даже не прозрение еще, первая ласточка! Туманов смотрел на них – ошеломленный, еще не понявший всю ситуацию. Кошкин и Ордынкин, молодые люди из Интерпола, порой смешные, порой трусоватые, порой ответственные и отчаянные, прямо на глазах превращались во что-то иное. Во что-то страшное. В роботов с отключенными мозгами! Их поступками отныне управлял кто-то другой. Несколько мгновений они стояли неподвижно, будто подзаряжаются «аккумуляторы», потом пришли в движение. Их лица были серыми, глаза погасли – остались болотные блюдца, затянутые пеленой. Они дружно развернулись, зашагали к выходу.

– Стойте, парни! – Павел бросился им наперерез.

Кончать с Тумановым установки не было. Ордынкин отшвырнул его с дороги, как досадную помеху. Откуда столько силы у парня в руках? Туманов споткнулся, ноги заплелись, он растянулся и ударился затылком о деревянную боковину кровати. Сознание подпрыгнуло, задергалось, словно на пружинке, стало меркнуть. Он застонал, затряс головой. Как мог поднялся, вывалился в коридор. Происходило что-то абсурдное, немыслимое.

– Эй, парни! – ровным, каким-то безжизненным голосом окликнул Кошкин уходящих по коридору охранников. Те обернулись одновременно, переглянулись, уставились выжидающе на странных парней. Достать оружие они не догадались. Впрочем, и не помогло бы. Стремительное нападение, замелькали кулаки, посыпались смачные удары. Один охранник схватился за живот, другой за лицо. «Тупоголовые» швейцарские «Сфинксы» на пятнадцать патронов в обойме расстались с подмышками, перекочевали к новым хозяевам. Они и крикнуть не успели – загремели выстрелы! Охранники попадали, словно мешки с картошкой. Эхо от пальбы загуляло по коридору, взмыло к потолку. Но все это мало беспокоило «интерполовцев». Их уже ничто не беспокоило. Оба нагнулись, обхлопали карманы мертвецов, обзавелись дополнительными обоймами.

– Подождите, ребята! – Туманов побежал за ними вдогонку – они уже уходили по коридору, громко топая. И что хотел? Споткнулся о покойника, покатился по полу, поднялся, заковылял к лестнице, заговаривая боль в ребрах.

Все это плохо сочеталось со здравым смыслом. Хотя кому как… Пальбу в бельэтаже, понятное дело, услышали. С улицы в холл уже бежали дюжие стражи в белых рубашках и черных пиджаках, извлекали, словно факиры, компактные пистолеты-пулеметы. Но Кошкин и Ордынкин стреляли без предупреждения – едва выбежали на лестницу – били прицельно, пулю за пулей, не меняясь в лице. Покатился с лестницы охранник, растянулся на мраморном полу, напоминающем шахматную доску. Второй присел под нижней ступенью, ловя мишень дрожащими руками; опрокинулся, дико закричав, задергался в конвульсии. Третий пытался выбежать на улицу; пуля настигла в проеме, он повалился ничком… Кошкин и Ордынкин бежали по лестнице, на бегу перезаряжали оружие. Сунули «Сфинксы» за пояса, подняли миниатюрные автоматы, быстрым шагом направились к выходу. И снова плотная пальба, закладывающая уши, они стреляли в боковой проход… Подбежавший Туманов ахнул: Сьюзан и Вердис, видимо, пытались скрыться в западном крыле, но далеко не ушли. А может, не поняли, в чем дело, стояли завороженные, наивно думали, что обученная охрана справится. Сьюзан лежала поперек прохода, разбросав руки. Лицо в крови, огромные глаза смотрели в потолок. Вердис, обливаясь кровью, сползал по стеночке, закатывал глаза…

Туманов прибежал на поляну с обидным опозданием. Но что он мог сделать? Царила полная неразбериха. Охрана пребывала в замешательстве, не успела пресечь трагедию, и этих нескольких мгновений хватило, чтобы учинить побоище. Туманов покатился под кусты, чтобы не схватить пулю, и наблюдал оттуда, потрясенный. Люди в панике разбегались, орали, падали мужчины, женщины. Кошкин и Ордынкин стояли посреди поляны и поливали во все стороны. Кончились патроны – выпали пустые магазины, вставили новые, и снова шквал свинца. Кончились эти – повыхватывали из-за поясов «Сфинксы»; кружились, выискивая мишени, стреляли прицельно, избирательно… Повалился с тележки гигантский торт, похоронив под собой официанта. Пули кромсали музыкальные инструменты на эстраде и не успевших разбежаться музыкантов. Дергался в агонии, истекая кровью, сенатор Стэнхилл. Ржал, носясь по поляне, опрокидывал столы, топтал людей безумно красивый, отливающий блеском черный жеребец – подарок сенатору, объявленный генералом. Пуля попала в голову животному, оно повалилось, задергало ногами. Люди падали, поляну устилали тела. Полз, давясь кровью, упитанный судья Джордж Бреслин. С криками попáдали политик Лобовски и генерал Хьюго Кларк – последнему пуля угодила в затылок, не слишком-то благородная смерть. Мелькнуло красивое вечернее платье – Джулия Гарлинг перепрыгнула через низко стелющийся кустарник; пуля попала в ногу, она пронзительно закричала, но, кажется, выжила. Бруно Крэйг при первых же выстрелах повалил стол, скорчился за ним, отползал, оттаскивая стол за собой. Потом вскочил с удивительной для своей комплекции прытью, схватил блондинку, которая визжала и билась в припадке, прикрылся ею, стал отступать. Она вырывалась, колотила ногами – и обмякла, нашпигованная свинцом. Крэйг отбросил ее в сторону, повалился в неосвещенный кустарник… Дергался, испуская горлом кровь, банкир Вассенберг, рухнул как подкошенный неуклюжий Тоби Эмерсон, давно затих шаловливый Сэмми с куском недоеденного торта в глотке… Шевельнулось что-то за разбитой эстрадой, и Туманов чуть не задохнулся. Темницкий! Жив еще, курилка! Нормальный парень, и чего он бочку на него катил? Согнулся в три погибели, схватил в охапку визжащую Этель – и рванул с тяжкой ношей саженными прыжками через лужайку. До деревьев бежать было метров двадцать. Он петлял, как заяц, увертываясь от пуль. А Ордынкин методично в него стрелял – спокойный, уравновешенный, прикрыв для верности левый глаз. Но разладилось что-то в этих парнях, уходила энергия, генерированная установкой, наблюдались первые признаки заторможенности. Каждый выстрел звучал с запозданием, пули взбивали фонтанчики под ногами Темницкого. Ордынкин словно засыпал. Но очнулся, вскинул пистолет, когда Темницкому до деревьев осталось бежать какие-то метры. Туманов подскочил, услышал свой дикий вопль – понесся на Ордынкина, повалил за мгновение до выстрела, врезал по челюсти. И тут же откатился, засеменил на четырех конечностях, полз, озираясь, видел, как поднимается Ордынкин на шатких ногах, хмурит брови, высматривает упавший в траву пистолет…

Деморализованной охране хватило минуты, чтобы собраться с духом. Они уже неслись по дорожке вдоль дома, выбегали на поляну. А Кошкин с Ордынкиным уже не стреляли – кончились патроны. Свою «великую» миссию они выполнили и теперь спокойно ждали, пока их нашпигуют свинцом. Ждать осталось недолго – бравые охранники принялись палить. Кошкин и Ордынкин корчились под градом свинца, пули рвали тела, выбивая фонтанчики крови…

А Туманов уже катился по каким-то темным «задворкам» – потрясенный, ошарашенный. И сценка перед глазами двухдневной давности – дрожащее лицо Левица, его спотыкающийся голос: «Бастион», сидящий в подполье, хотел бы видеть мертвыми и сенатора Стэнхилла с его окружением, и Вердиса – у них свои резоны. Но вряд ли у «Бастиона» получится – наша бывшая организация ослабла, у нее уже нет былого влияния и возможностей…» Ошиблись, Александр Моисеевич. И возможности есть, и влияние, и вербовка нужного контингента пока еще получается…

– Их не двое, был еще и третий! – орал кто-то из охранников. – Ищите его, он где-то здесь!

Но «здесь» его уже не было. Туманов полз, прижимаясь к земле. Закатился за «стильное» свечное дерево, перевел дыхание, встал на корточки, пополз дальше. Перекатился через аллею, поднялся, побежал, ориентируясь по памяти, к задним воротам. Вырос в свете фонаря, грязный, страшный, с безумными глазами. А здесь ничего не менялось – открытый джип так и стоял в конце аллейки, упираясь задом в закрытые ворота. Шпана Крэйга, естественно, не спала – трудно спать под такой грохот. Их было по-прежнему четверо, они подпрыгивали от нетерпения, бряцали автоматами, а когда увидели перед собой расхристанного мужчину с сумасшедшим взором, насторожились, наставили на него оружие.

– Там засада! – прохрипел Туманов, размахивая перед собой руками. – Не стреляйте, я свой, там засада! Открывайте ворота, олухи, чего ушами хлопаете! Открывай, кому сказано, это приказ Крэйга! Выводи машину!

Бандиты лопотали на своем гавайском. Один из них, рябой, с дергающимся глазом, козлиной бородкой, начал тыкать в Туманова автоматом.

– Чего ты говоришь? – визгливо кричал он на ломаном английском. – Какой приказ? Ты кто такой, так твою?!

– Открывай! – орал Туманов. – Заводи! – Он нагло пер на автомат, а головорез не решался выстрелить, пятился. – На нас напали, вы что, не слышали? Крэйг приказал оцепить ограду снаружи – всем постам! Сейчас они опять пойдут! Их много, они высадились с катера!

Он выкрикивал какую-то полную дурь, смутно догадываясь, что только так можно воздействовать на этих идиотов. И парни, в отсутствие непосредственного начальства, занервничали, один из них что-то закричал, прочертив стволом дугу, другой бросился к воротам, бряцая ключами, третий запрыгнул через борт в машину, лихорадочно зашарил по карманам, вспоминая, куда подевал ключи от зажигания. Чихнул мотор, завелся джип, затрясся, исторг из выхлопной трубы струю угарного газа. Створки ворот со скрипом начали разъезжаться. «Вот и славненько», – подумал Туманов.

Он ударил кулаком – словно грохнул по стойке пивной кружкой, одновременно двигая ее вперед. Рябой и пикнуть не успел. Вырвал короткоствольный «М-4», толкнул ногой потерявшего сознание автоматчика. Тот упал на громилу, собравшегося вскинуть автомат. Туманов ударил длинной очередью, прошил одного, второго и даже третьего, который бросился бежать по дороге прочь от ворот и повалился мордой в проезжую часть. Боковое зрение пока еще работало – он ударил казенником и не промазал. Водитель получил в висок, завалился, охнув, на коробку передач. Павел распахнул дверцу, выволок его, бросил под колеса. Работал лихорадочно, швырнул в машину автомат, отцепил у мертвеца (с гарантией мертвец – височная кость вдребезги) кожаный подсумок с тремя магазинами, тоже забросил в салон. Прыгнул за руль, стал сдавать в открытые ворота задним ходом – не дожидаясь, пока сбежится тьма народа.

Выбравшись за ворота, он газанул. Переехал тело, лежащее на проезжей части, – живой еще был, заорал, как пущенная под нож свинья, забился под колесами. Туманов съехал задним ходом в кювет, развернулся – жуть какая-то, сцепление не отлажено, в педалях тормоза и акселератора совершенно непереносимый люфт, руль тяжелый, непослушный. Завертел баранку – как неповоротливый штурвал средних размеров баржи. Джип невыносимо медленно – просто преступно медленно! – разворачивался носом на дорогу. Ну конечно, куда спешить? Все большие дела делаются медленно. Леонардо да Винчи, например, двенадцать лет рисовал губы Джоконды. Зато какие губы! В глубине аллеи за оградой уже мелькали огни фонарей, разлетались по парку отчаянные крики, где-то далеко взревел мотор. Он стартовал – осторожно, боязливо – хрен его знает, как поведет себя этот драндулет. Машина вроде катила, но правая задняя «граната» подозрительно похрустывала. Туманов постепенно набирал скорость, переключал передачи. И куда ему податься на этом острове? Отчаяние пока не сплющило, он был на гребне азарта. Дорога резко вильнула – он едва вписался в поворот. Свет фар озарял ночную мглу метров на тридцать. И гадай, что там дальше, в темноте… Невыносимо длинный поворот – как затяжной прыжок с парашютом. Павел недоумевал – как так можно? Триста шестьдесят градусов уже было, не бывает таких поворотов! Сообразил, что это серпантин, а управлять машиной стало легче – значит, дорога спиралью закручивалась вниз. Но рано радовался – начался подъем, двигатель выбивался из сил, машина с трудом передвигалась. Может, он что-то не понимал в управлении этим металлоломом? Оставалось терпеть, мысленно считать баранов…

Туманов не замечал, что творится за пределами дороги. Не хотелось любоваться тропическими пейзажами. Да и не видно ни зги – все черное, глухое, нависшее. Плотный лес, глубокие канавы водостока, на открытых участках – силуэты могучих исполинов базальтового происхождения. Джип переполз подъем – и снова провалился. Уж лучше бы ровная дорога… Выстрелы затрещали сбоку, он перепугался – с обочины, что ли, садят? Сообразил – дорога изгибается. По прямой до стрелков – метров пятьдесят, а по дороге, учитывая все петли, не меньше километра. Павел пригнулся, надавил на газ – пули свистели над головой. Справа промчались две машины, набитые «махновцами», – толпа орала, вразнобой палила по мишени. Туманов утопил до пола газ – дорога дергалась перед глазами, носилась из стороны в сторону. Колеса зависали над канавами. Опасный поворот – он разглядел барьер со стрелками, в ужасе вывернул баранку – барьер уже летел в глаза. Раздался треск, но металл рвался, колеса несколько мгновений висели над пропастью, хорошо, что привод передний! – Туманов вытянул колымагу на дорогу. А погоня уже подтягивалась, у парней было больше умения на горных серпантинах. Дорога вверх, короткий подъем, провал – как с трамплина! Он ужаснулся – как назло, прямой и продолжительный спуск, и никуда не деться с дороги! Павел вцепился в руль, выжал газ до последнего. Джип катился судорожными рывками – то ускорялся, словно пришпоренная кобыла, то мотор начинал захлебываться, и скорость падала. Приближалась массивная скала, крутой поворот вправо, и хрен его знает, что за поворотом. Павел промчался по горке метров полтораста, когда «махновцы» взобрались на косогор и вновь принялись упражняться в стрельбе. Он обернулся – две машины, одна за другой, неслись, светя фарами. Разлетелось лобовое стекло – осколком царапнуло щеку, Туманов отшатнулся, чуть не выпустил руль. Не протянет он так долго – пора спешиваться, а то догонят. План уже созревал. Адреналин хлестал, чувство страха притупилось, и совершенно, видимо, напрасно – свой страх должен быть постоянно при себе…

До поворота десять метров. Справа черная скала – такая шишка в окружении джунглей. Павел легкими подергиваниями утопил тормоз – уже освоился с этими педалями. Задние колеса занесло, но об скалу он не разбился. Покатил вперед, разгоняясь, жадно всматриваясь перед собой. Справа обрыв – в бездне шапки деревьев, какие-то лохматые неровности, слева джунгли отступили, возвышалась ступенчатая гряда, испещренная трещинами и вымоинами. Дорога относительно широкая. Пора! Туманов резко затормозил на правой обочине, покатил задним ходом по широкой дуге, выворачивая баранку до упора влево. Встал, едва не сверзившись в канаву, первая передача, баранка вправо. Затормозил, нацелив капот на дорогу – метрах в восьмидесяти от поворота, выключил фары, схватил автомат, забросил за плечо, начал лихорадочно распихивать магазины по карманам. Когда погоня с гиканьем выпрыгнула из-за поворота, он не впал в панику. Преследователи неслись стремительно, расстояние между машинами от силы было метров пятнадцать. Пока соображали, что к чему, Туманов включил дальний свет и отпрянул от машины. Реакция была примерно ожидаемой. Ослепленный водитель головной машины дал по тормозам. Стрелок, стоящий рядом, вывалился на капот, ноги прочертили дугу, он треснулся всей тушей о металл, покатился под колеса, оглашая округу тоскливым воем. Водитель второй машины, чтобы не раздолбиться всмятку, вывернул руль, машина обогнула первую, вынеслась на обочину, взлетела над водостоком. Орали все, кто в ней находился. Она ударилась о скалу, завалилась набок и рухнула в канаву, погребя весь экипаж машины боевой.

Все это громкое ДТП с тяжелыми последствиями Туманов наблюдал лишь краем глаза – он карабкался по скале. Ступни соскальзывали, он хватался за выступы в камне, подтягивался, забрасывал ноги. Кто-то кричал за спиной – визгливо, с надрывом. Забился в истерике автомат. Павел втиснулся в расщелину, замер. Пули крошили скалу, ломали прилепившийся на краю уступа чахлый кустарник. Уцелевшая машина, едва не врезавшаяся в его джип, сдала назад, откатилась в водосток и застыла под углом. Свет фар озарил склон горы. Но Туманов уже перевалился за гребень, который оставался в зоне мрака. Пули шаркнули по косогору, покатился камень. Водитель сдал еще немного назад, чтобы увеличить угол между горизонтом и линией света. Зря он это сделал. Проворонил точку перегиба. Машина покатилась под уклон под недовольные крики бандитов, застыла в какой-то неестественной позе с задранным передом. Получилось вроде памятника. Яркий свет прорезал небо – словно лучи прожекторов, ловящие в прицел зенитки невидимый во мраке самолет.

Склон горы погрузился в темень. Уцелевшие бандиты совещались за машиной, брошенной Тумановым. Стонал раненый, пытаясь выбраться из-под перевернутого в водостоке автомобиля. Туманов лежал в какой-то мешанине – камней, глины, щебня, колкой вьющейся растительности. За спиной изрытая низина – груды камня, бугры, надолбы, а за низиной – черная стена джунглей. Он всматривался в нее до рези в глазах, но различал лишь отдельные ветки, плотные занавеси из лиан, и все это вздымалось куда-то в гору, сливалось с чернотой. Неприятно засосало под ложечкой. Возникло недоброе предчувствие, что нехоженые тропические джунгли – это нечто посильнее непроходимой сибирской тайги.

А внизу между тем наблюдалась активность. Раненый выполз на дорогу, но на «последнюю» медицинскую помощь рассчитывал напрасно. Бандиты совещались, на призывные стоны никто не обращал внимания. Совещание закончилось, один из людей начал что-то выкрикивать в телефонную трубку. Ждут подкрепления, понял Туманов. Без подкрепления воевать не хочется. Он пытался рассмотреть вокруг себя хоть что-нибудь. Спускаться в низину в темноте – настоящее самоубийство. Сместиться дальше по гребню? Он пополз, прижимаясь к скале, нога скользнула, он начал заваливаться, схватился за что-то, но это «что-то» оказалось не частью монолита. Огромная каменюка вывалилась из скалы и стала медленно на него накатываться. Туманов подпрыгнул на колени – и силуэт его обрисовался на фоне неба: ударила тугая очередь. Пули выворачивали камни из скалы, выбивали искры. Павел рухнул на спину, каменюка прокатилась мимо. Он удивился, что на небе нет ни звезд, ни луны. Странно, всегда их было полным-полно. Неужели «тучки небесные, вечные странники» набежали?

Особо всматриваться было некогда. Он отложил в сторону «эргономичный» «М-4», высунулся за край обрыва. Бандиты по одному выскальзывали из-за машины. Перебегали дорогу, прятались за естественными выпуклостями. Ага, значит, можно воевать и без подкрепления. Раненый продолжал взывать о помощи. Нашелся сердобольный, склонился над ним. Лечение было признано «нерентабельным», прозвучал одиночный выстрел, ноги бедолаги дернулись. Специалист по «эвтаназии» на корточках добрался до обочины, выпал из поля зрения. Прозвучала визгливая команда. И снова застрочили автоматы, покатились камни с горы.

Тактика, выбранная Тумановым, вскоре начала раздражать бандитов. Они стреляли, не жалея боеприпасов, а в ответ не раздавалось ни выстрела. Павел крепился, поглаживал затворную раму, уговаривал себя, что еще не время. Люди Крэйга испытывали беспокойство – неужели в джунгли на ночь глядя подался? Первый выбрался из укрытия, стал карабкаться вверх. Пропустив его вперед, пришел в движение следующий. Зашевелился третий, выждал немного и двинулся на склон. Возможно, был и четвертый. Но он не выдавал своей позиции.

Временами тот, что шел последним, вскидывал автомат, рассыпал свинец. Тогда остальные пригибались, ждали. Воцарялась тишина, и они опять покоряли склон. Туманов ждал, растянувшись за камнем. Первый «альпинист» был уже близко. Невысокий, гибкий, он тяжело дышал – страх снедал вояку. До гребня скалы оставалось метров шесть. Он сел на корточки, пошарил по поясу, вытащил из примитивных ножен длинный нож, похожий на мачете. Потом подумал, всунул обратно, сжал обеими руками автомат и метнулся на штурм сопки.

Туманов вырос на пути, когда он выпрыгнул на косогор – еще не утвердил равновесие. Парень что-то вякнул, тяжелая вонь изо рта ударила в нос (эта публика даже не в курсе, что такое зубная щетка!). Павел выбил автомат круговым движением предплечья. Тот неловко размахнулся, ударил правой. Туманов отпрянул, уходя от атаки, кистью правой руки захватил запястье вояки. Дернул конечность на себя, а указательным и средним пальцами левой нанес удар в глаза. Эдакий «богомол, хватающий цикаду». Вояка с воем схватился за глаза. Где у парня ножны, Павел уже знал. Выхватил мачете – привет, мачетеро! Кажется, так называют людей, вооруженных мачете? Парень отшатнулся, что-то протестующе залопотал, но Туманов уже всадил ему в живот трехмиллиметровое лезвие. Мгновенно вытащил обратно, схватил парня за волосы, чтобы не падал, пока не просят. Того вырвало кровью – и все это удовольствие выплеснулось на Туманова. Отомстил, получается – посмертно. Залаял автомат – карабкающийся следом не был слепым. Покойник задергался, получив уже ненужную порцию свинца. Отлично сбалансированный нож идеально лежал в руке. Четыре метра до очередного претендента! Туманов отпихнул от себя мертвеца и швырнул мачете, падая боком. Злая оса прожужжала над ухом, а хрип возвестил, что надрывал он жилы не зря. Покатился по склону – не хотелось терять такую полезную игрушку. Не было, похоже, четвертого – огонь по нему вели из одной точки. Вспышки пламени разрывали темноту. Он распластался за дергающимся телом, извлек мачете из груди. Сильная штука – ребра переломала злодею, пришлось потрудиться, чтобы вытащить. Тело извивалось, ногти царапали землю. Что-то нехарактерное было в хрипе. Екнуло в груди. Не может быть… Он всмотрелся. Вот так фокус! Перед ним извивалась и умирала в корчах молодая женщина! В мешковатой одежде, некрасивая, с каким-то вдавленным носом, с сальными волосами, выбившимися из-под тряпочной повязки. Видать, свои вооруженные формирования старина Крэйг набирает отнюдь не по половому признаку…

Его чуть не вырвало. Заделался на старости лет истребителем женского пола. А тот, внизу, не унимался. Строчил без остановки. Туманов дождался, пока стрелок опорожнит рожок, взгромоздил ствол на женский живот, который уже не дергался, опустошил магазин. Неясная тень вывалилась из укрытия, побежала под прикрытие джипа. Павел отшвырнул автомат (на косогоре свой остался), скачками бросился на кручу, пока тот опять не начал стрелять. Свалился в свою ямку, отдышался – и вновь изумленно воззрился на небо. Оно как будто ниже стало. Словно к небу навесной потолок приделали – нынче это модно. Туманов подтащил к себе все имеющееся в наличии оружие – мачете и автомат. Обнял их – хотя с огромным удовольствием обнял бы что-нибудь другое. Дину Александровну, например. Баталия, по всем приметам, закончилась. Выживший солдат Крэйга посчитал, что в джунглях он один не воин, и запрыгнул в способный к передвижению джип (только этот и остался). Двигатель, как ни странно, работал. Туманов вздохнул, выбрался из ямы. Дальний свет фар продолжал гореть – кто бы его выключил? – освещался поворот, пятнистая скала и черные кущи джунглей за поворотом. Завизжали шины, джип подпрыгнул и понесся, словно спринтер к финишу. Туманов спохватился, взгромоздил автомат на косогор, стал ловить виляющую машину в перекрестие прицела, но много поймаешь в темноте? Он пошел стрелять – наобум, полагаясь на свое «фирменное» везение. Джип болтался из стороны в сторону, но с дороги не уходил. Удача в этот час переметнулась к другому. Хватит уже с этого везунчика… Павел выпустил весь запас магазина, оглох, ослеп от ярких вспышек. Джип, истошно рыча, гремя железом, умчался за поворот. Хреновый из него ночной снайпер.

Он остался один. И что дальше? Поднимется в ружье вся армия Крэйга? Подтянутся серьезные ребята из службы безопасности? Национальная гвардия, подразделение морской пехоты Соединенных Штатов, «морские котики», Третий флот во главе с флагманом «Коронадо»? Как ни крути, а в действиях «юриста» просматриваются признаки преступления – просматриваются, кстати, невооруженным глазом. Темницкий не даст соврать. Хотя мог бы и соврать – жизнью, как-никак, Туманову обязан…

Павел куда-то полз – надоело лежать на одном месте. Встал, шатаясь, съехал в низину. И на этом день, насыщенный яркими событиями, благополучно канул в прошлое. Ноги подкосились, он поплыл по скользкому плавуну. Глина затянула его под камень причудливой конфигурации – глаза закрылись, сил бороться со сном просто не было.

Туманов очнулся рано утром под тем же камнем, затянул под козырек промокшую ногу. Лежал, продрогший, с ноющей головой, настраивался на «местную волну». В горле першило. Подозрительный звук – он не ошибся, шум дождя! Выглянул из-под камня, похлопал глазами. Небо затянуло мутной серостью, пелена дождя – мелкая, густая. В принципе, не холодно. Угораздило, нечего сказать: летом на Гавайях дожди – исключительное явление; можно сказать, повезло, будет потом что рассказать.

Посмотрел на часы. Часы шли. Половина седьмого. Утро – судя по хреновым ощущениям. Между косогором и джунглями – какая-то каменная каша. Хорошо, что не полез туда ночью – резервным комплектом ног пока не обзавелся.

Туманов застонал, откинул голову. Все болело, терпеть не хотелось. Ох уж эта хроническая усталость и постоянные мигрени! Послышались голоса – Павел подпрыгнул и, охнув, схватился за макушку. Выполз из убежища, выгреб все свое движимое имущество – автомат, окровавленное мачете, потащился на подгибающихся ногах к косогору.

Ночью казалось, что все это где-то рядом – склон, дорога, отчаянные парни с автоматами. Особенно небо. К рассвету пространство как-то расширилось. Все небо с запада на восток было затянуто свинцовой хмарью. Дождь слабел, превращался в щекочущую изморось. По низине под горой плавали завихрения тумана. Дорога расплывалась на фоне этой хмари, становилась мутной, неотчетливой лентой. Рядом кто-то лежал. Туманов покосился на мертвого аборигена с распоротым животом. Тот валялся в луже запекшейся крови – молодой еще, с перекошенным лицом, остекленевшим взглядом. Рот распахнут, и в глотку затекала дождевая вода. В ноздре проводил раскопки шустрый жучок – бурил головой дорогу, помогая себе задними лапками. На склоне баба – тоже за ночь не похорошела. На дороге третий труп – аккуратная лужица растеклась вокруг головы и засохла. В водостоке перевернутый джип – наглядное пособие для тех, кто хочет знать, как устроена машина снизу. Из салона высовывалась перекошенная физиономия – теперь уже навеки перекошенная. Скрюченная конечность с переломанными пальцами.

Еще один джип застрял задним местом в кювете. Аккумулятор за ночь сел, фары не горели. Возле джипа стоял осанистый плечистый мужик в легком камуфлированном одеянии и озадаченно чесал затылок. Джип с закрытым верхом, видимо, только что подъехал. Двери были открыты. Выбрался еще один персонаж в камуфляже – без головного убора, с длинными волосами, раскосой, отливающей желтизной физиономией. Извлек пистолет из кобуры, посмотрел по сторонам, уделил особое внимание гребню скалы и неторопливо пошел к напарнику. Двое стали приглушенно совещаться. Впору действительно вызывать морпехов – и все это гадство натворил презренный русский «юрист» ботанического вида? В принципе, ничто не мешало Туманову взять этих гавриков на прицел, поубивать к чертовой матери и завладеть джипом. Покататься по живописному острову – тут днем, наверное, очень интересно. Был бы этот джип еще амфибией, способной на длительные морские путешествия…

Парни прошлись взад-вперед, постояли возле мертвеца на проезжей части, попинали его – видно, проверяли, не муляж ли. Затем забрались в машину и начали кому-то звонить. До вершины доносились отрывистые слова – связать их в понятное целое не представлялось возможным.

Туманов сполз с косогора, прислонился спиной к шершавому камню. Стал рассматривать свои трофеи. Повертел мачете, вытер лезвие о мокрую траву – засохшая кровь не самое аппетитное зрелище. Толковая штука – длинная, почти полметра, широкий клинок с односторонней заточкой (можно могилу выкопать), острие немного загнуто к лезвию. Армейский вариант – уж явно не для тех, кто возделывает сахарный тростник. Пила на обухе, в рукояти отверстие для НАЗа – носимого аварийного запаса, вот только, увы, в отверстии ничего интересного не было. Такими мачете вооружали американских солдат во Вьетнаме – через джунгли рваться, окопы копать и головы вьетконговцам резать.

Павел отложил мачете, взялся за автомат. Рукавом вытер грязь с затворной рамы, отцепил магазин, оттянул затвор. Так себе штука. Ее придумали в 92-м году по заказу командования специальных операций сил США. Немного видоизменили «М-16», укоротили ствол, приладили телескопический выдвижной приклад и приняли как единое оружие для специальных подразделений. Прицельная дальность метров пятьсот, темп стрельбы – вполне приличный, диоптрический прицел на съемной рукоятке, снабженный специальной планкой для крепления других прицелов. Автомат, по слухам, ненадежен, подвергается критике чаще, чем любое другое оружие. Может просто отказать, если долго вести автоматический огонь (чего решительно не бывает у «калашникова»), а сбоев в работе у него даже больше, чем у всех образцов оружия, вместе взятых.

Лучше бы вообще этой штукой не пользоваться. Тогда и отказов не будет. Туманов пристроил автомат на колени, принялся обшаривать слипшиеся карманы. Сотовый телефон – схватился за него, как за цветик-семицветик, и застонал от разочарования – полностью разрядился за ночь. Рылся дальше – документы Алексея Михайловича Сбруева, с которыми можно в туалет сходить, немного денег, сигареты, зажигалка… С наслаждением закурил, выдохнул дым и, опомнившись, озираясь по сторонам, принялся отгонять дым руками. Посмотрел на себя и ахнул. На кого похож, засранец! Добротный костюм безвозвратно порван, равномерно покрыт грязью, добротные кожаные ботинки из-за грязи почти не видно, а на груди этакий «слюнявчик»: все, что выплеснулось из горла парня со вспоротым животом – а чего там только не выплеснулось. И все уже засохло и даже почти не воняло…

Павел застонал, покосился на небо – не видать ли милости. Затарахтел мотор, загремело железо. Он сунулся на дорогу. Ну и дела. Если срочно не справится со своей ленью, скоро придется занимать круговую оборону. К одиноко стоящему джипу подъезжал старый японский грузовичок, доверху набитый вооруженной публикой! И снова полный сброд. Отдельные индивидуумы – в подобии камуфляжа, другие в гражданском – плотных рубахах (в самый раз осваивать джунгли), в шляпах, косынках, бейсболках. Толпа щетинилась автоматическим оружием. Двое прибывших ранее сформировали комитет по встрече. Грузовик остановился, выгрузились двое – и снова Туманов едва удержался, чтобы не нажать на спусковой крючок. Сам маэстро Крэйг и его верный пес Олеха! Угрюмые, злые, как шакалы, исподлобья смотрели по сторонам. «Авторитетный джентльмен» хоть и прикрылся ночью блондинкой, все равно пострадал: рука висела на перевязи, он прихрамывал, на физиономии белели две полоски пластыря. Подошли парни из первого джипа, началась беседа. Двое что-то доказывали прибывшим, простирая руки в сторону косогора. Олеха возражал и презрительно фыркал. Крэйг молчал – насупленный, презлющий. К консенсусу не пришли – благоразумная точка зрения никого не волновала. Олеха что-то каркнул, вооруженный люд посыпался из кузова. Строевую подготовку с этим воинством, понятно, не проходили – теснились толпой. Снова карканье – и бойцы начали растягиваться вдоль дороги, формируя рваную цепь.

Вариантов не было. Робкую мыслишку снова забиться в ту же щель Туманов отверг. Найдут, достанут и оттянутся по полной программе. В запасе несколько минут. Пока растянутся, получат инструктаж, заберутся на косогор, а он довольно длинный…

Павел бросился бежать. Прыгал с камня на камень, балансируя в каких-то сантиметрах от опасных расщелин. Поляна покорялась, но так, черт возьми, медленно… Он проделал последний прыжок, швырнул в кустарник нож с автоматом и, едва коснувшись земли, совершил акробатический кувырок. Довольный, что еще способен на простые физические действия, поднялся, почти непострадавший, отыскал автомат, повесил за спину, подобрал мачете и бросился в чащу. За спиной не стреляли – значит, не освоили еще подъем.

Это было нелегкое начало дня. Прорубать дорогу в джунглях Туманова не обучали, осваивать эту науку приходилось самостоятельно – в сжатые сроки. Нож был идеально отточен, а в руках еще присутствовала сила – это и спасало. Он рубил закрученные стебли лиан, кривые ветки, топтал растущий сплошным ковром папоротник. Рвался в глубь леса, как немецкий танк на Москву. Были участки, когда растительность отступала – тогда Павел бежал. И вновь вставал перед неодолимой стеной. Он обливался потом, немела рука, он перехватывал мачете в левую руку, рубил просеку со всей яростью – вспоминал всех своих многочисленных врагов, представлял, как катятся их головы под молодецкими ударами. Метр за метром он осваивал сложные участки. Когда совсем не оставалось сил, давал рукам отдых, мчался вдоль заросших участков, выискивал лазейку. Частенько приходилось ложиться, ползти по-пластунски – под какими-то колючими шарами, сложным переплетением ветвей, по жалящей траве – смутному подобию родимой крапивы и борщевика. Тело зудело, чесалось. Но Павел упрямо рвался в глубь острова. Встал, обняв какое-то куцее деревце, решив передохнуть минутку – он неплохо оторвался, можно позволить себе перекур без сигареты…

И задергался в панике. За деревьями перекликались люди! Он почувствовал страх и недоумение – как так? Ведь так спешил, шел с «опережением графика». В фильмах ужасов так бывает – бежит героиня сломя голову, по лесу, за ней неторопливо топает маньяк – практически не переходит на бег и, что характерно, всегда догоняет… Все значительно проще, догадался он. Парни не такие уж тупые. Обнаружили просеку, которую ты прорубил, и не спеша, покуривая, тянутся по ней друг за дружкой. Ждут, пока ты окончательно устанешь.

Туманов завыл от отчаяния. Глупейшая ситуация. «Не так уж плохо, – напомнил проснувшийся внутренний голос, – было бы значительно хуже, если бы на тебя спустили собаку».

Это точно. Уйти от злых собак шансов бы не было. Он бросился дальше, решив бежать, пока сможет, а когда уже не сможет, занять позицию и умереть с музыкой. «А где же твое везенье?» – зевнул внутренний голос. «Дома осталось везенье! – чуть не заорал он. – Под мышкой у Дины Александровны!»

Туманов снова рубил окаянную тропическую флору, бежал, падал, бросался грудью на амбразуру. Пробился через плотный кустарник и застыл на краю заболоченной низины. Бывают ли болота в джунглях? Никогда не задумывался. Или это что-то другое? Под ногами зачавкало, Павел попятился. Джунгли в этой части острова были какие-то клочковатые, с прорехами. Он мог бы пройти, намочив ноги, но не успеет, завязнет в этой жиже, и пиши пропало. А могут взять живым, доставить пред светлые очи Бруно Крэйга. Короткая светская беседа, а потом вся эта братия будет визжать от восторга, когда от него станут отрезать по кусочку.

Туманов никогда не возражал против нестандартных решений. Сделал несколько шагов, закрепляя в голове светлую мысль, бросился обратно по своим же следам. Как долго сможет он тут пробежать? Если до погони метров полтораста, то можно метров семьдесят… Он считал шаги, а потом метнулся в сторону от тропы, начал валяться в мокром папоротнике, обрастая зеленью, грязью, как снежный ком. Разглядел рваную канаву под деревом, скатился в нее, начал зарываться носом в прелую жижу…

Расчет был точен. Едва он кончил возиться, зашуршал высокий подлесок, захрустели ветки. Охотники брели гуськом, приглушенно переговаривались. Они действительно никуда не спешили. Гоготнул кто-то прямо над головой, перепрыгнул канаву. Раздался свист рассекающего воздух лезвия. Отломилась ветка. Просто так рубили, развлекались. Кто-то провалился в канаву, выругался на местном диалекте. «Надо бы запомнить», – подумал Туманов. Он думал о светлом и радостном – о Дине Александровне, заходящей в кружевной сорочке в спальню (нет, лучше без сорочки, отмотать назад…). Представлял, как Алиса гоняется с веником за Антошкой, который подложил на ее любимый стул раскисший соленый помидор… Два года назад это было, тогда еще не вступили дети в период полового созревания, а теперь у них другие ценности – скоро Динке придется на ночь заколачивать гвоздями спальню Алисы, а утром все это отрывать, чтобы выпустить несчастного ребенка на волю…

Вздохнул тоскливо… и, как видно, перестарался – втянул в себя грязь, вскочил, кашляя в рукав. Стал вертеться – никого нет, все прошли? Вроде никого, шаги затихали. Ан нет, ошибочка вышла… Затряслись кусты, и выбрался отстающий. Застегивал штаны на ходу, двигался как-то косолапо, ломающейся иноходью – словно страдал перманентной эрекцией. Поднял голову – и весь искорежился от страха, распахнул желтозубую пасть, чтобы заорать на весь лес. Можно представить – чудище болотное прет, страшное, с горящими глазами… Вопль уже рвался из худого горлышка – Туманов провел вспарывающий удар. Нога прыгнула вперед, врезаясь в живот противника. Крик захлебнулся. Павел схватил его за горло, вывел из равновесия вывертом бедра, сжал горло что было мочи, а когда у жертвы буквально вывалились глаза, просто скрутил ему голову, как петуху…

Потрясенно смотрел на покойника, лежащего в раздавленном папоротнике. Неужели кому-то нравится такая работа? Лихорадочно принялся за дело – стал стаскивать с мертвеца камуфляж, тяжелые шнурованные ботинки подходящего размера. Сбрасывал с себя осточертевшие лохмотья, бывшие когда-то костюмом, «нарядную» сорочку, превратившуюся непонятно во что. На покойнике его одежда висела мешком, Туманову в ней было немного тесно, но в целом терпимо. Завершая наряд, он натянул на уши синюю бейсболку с эмблемой почему-то футбольного клуба «Барселона» (эх, сейчас бы перед зеркалом покрутиться), схватил мачете, автомат, пустился опрометью по уже пройденному маршруту.

В какой-то точке он свернул налево, помчался краем извилистого оврага, перелезал через сучковатые раздвоенные стволы, висящие над пропастью, снова бежал, лез. Критически разглядывал практически рухнувшее на овраг деревце, обхватил его, стал карабкаться. Ствол прогибался, рогатые жуки упоительно грызли кожу на его руках, он хватался за ветки, забрасывал ноги на ствол, поступательно подавался вперед. Спрыгнул на той стороне, задыхаясь, стал рубить ствол, чтобы отрезать пусть теоретическую, но возможность до него добраться. Бросился в гущу глянцевой листвы.

Полностью выжатый, он лежал на крохотной поляне, смотрел, как ветер растаскивает облака над головой, как появляется солнце, грозя истребительным полуденным зноем. Желтые метелки на больших цветоножках склонялись над «отдыхающим». Мысли лениво ворочались под черепом. Курить еще рано – следует отдышаться. Неплохо бы что-нибудь поесть. Если вилла сенатора располагалась на южной оконечности Патикая, то двигаться следует на север – на другую оконечность острова. Патикай – второй после Хавы крупный остров архипелага. Он не должен быть исключительным владением сенатора и его дружка Крэйга. Здесь могут быть деревни, рыбацкие поселки, просто обязаны проживать люди, не связанные с бандитами Крэйга и не питающие к ним особой привязанности. А север он сможет найти – невелика наука. Солнце в данный исторический момент примерно на юге…

И снова мысли кувыркались в прошлое. Будет чем заняться на пенсии. Трактат напишет по конспирологии – «науке», изучающей влияние на ход мировой истории разных закулисных проходимцев. А уж этих проходимцев он повидал на своем веку… Звенья логической цепочки плохо стыковались. Сенатор Стэнхилл на крючке у Ордена. Вернее, он колеблется, не может принять историческое решение. Требуется срочное «хирургическое» вмешательство. И тогда он возлюбит своего потенциального противника. И падут последние бастионы между льготными траншами и снятием санкций с «Росгаза». ЦРУ обретает информацию об этих планах, но сенатор не любит ЦРУ, и некоторые силы препятствуют доведению до сенатора коварных планов Ордена. В действие вступают «ангажированные» Левиц и Горгулин. То, что в кознях Ордена ключевое значение уделяется «мастеровитому» Вердису, становится для них откровением. И скорым путем в могилу. С этим ясно. А что же нужно «Бастиону»? Устранить всех. Сенатора Стэнхилла, банкира, генерала, судью, помощника по избирательной кампании, Вердиса, наймита Ордена, которым почему-то оказалась Сьюзан Эмерсон… В сущности, занятно. В памяти всплыла старая голливудская лента «Коварный план Сьюзан». Зачем это нужно «Бастиону»? Непонятно. А хочешь узнать об этом подробнее, придется пройти еще парочку кругов ада. Ордынкина и Кошкина по-человечески жалко. Нормальные парни, откуда им знать, что в головах установки, обязанные сработать в определенной ситуации? Стертый фрагмент памяти, «раздражитель» на нужное событие. Человек – НЕ ЕГО ПОВЕДЕНИЕ. Могло не прокатить, но прокатило. Памятный эпизод в особняке сенатора, окрашенный в траурные тона. «А вот ТЕПЕРЬ мы, кажется, должны позвонить…» Именно ТЕПЕРЬ, когда известен человек Ордена – кем бы он ни оказался. А что их начальник Шандырин? Кукловод, дергающий за ниточки? Или над Шандыриным обустроился еще некто? Спасибо, Диночка. Как она тогда сказала? «Долго я в Москве не проработала, но успела обзавестись полезными связями среди приличных людей… Почему ты решил, что мы были единственными порядочными людьми в «Бастионе»?» Он дернулся – а ведь она не знает о Шандырине! – схватился по привычке за телефон. С досадой опустил обратно. Не позвонишь, как ни пыжься. Вот и получается, что на Гавайях ты сыграл не в пользу Ордена, не в пользу Левица с Горгулиным (темная им память), а исключительно в пользу бывших коллег. То есть вел себя как полный и категоричный зомби, хотя и оставался в собственном уме. Или ты считал, что остаешься в собственном уме? Кошкин и Ордынкин тоже так считали…

И зачем этот тарарам потребовался «Бастиону»? Перебить кучу влиятельных американских деятелей – это не деревню с ваххабитами взорвать. Последствия – ужасные. Для кого? А кто узнает, что это сделал «Бастион»? Вскроется личность Туманова? Мол, этот парень много лет самозабвенно трудился на «Бастион»? Так это в прошлом, дорогие господа сенаторы и конгрессмены. Орден перекупил Туманова. Пять месяцев назад. И предъявят убедительные (а главное, не фальсифицированные) доказательства, что роль Туманова в отстранении от президентства Немчинова – любимца Соединенных Штатов и прочих светочей демократии – переоценить невозможно.

Он рыл землю от негодования. Славно отыгрался «Бастион». Оттого и не стреляли по нему Ордынкин и Кошкин. Пусть хватает служба безопасности живого наймита Ордена. А застрелят – не беда, подбросим доказательства, что он был жуткой и одиозной личностью.

А ведь только ОН сможет объяснить, что было в действительности…

Кому он это будет объяснять? Соседу по братской могиле?

Белые пятна в рассуждениях оставались. Время вспомнить о себе – не очень любимом, но другого нет. Когда идентифицируют его личность? Спросят у Темницкого? А что о нем расскажет Темницкий? Даже имени настоящего не знает. В присутствии бизнесмена помощники Туманова ни разу не обращались к нему по имени-отчеству. Парни мертвы, а мертвых трудно разговорить. Обшарят гостиницы в Барабоа, поработают по приметам? Обязательно. Подключат полицию? Не без этого. «Снова этот тип!» – воскликнет Рональд Мури – бравый коп. Закроют аэропорты, шипованную ленту перебросят через океан…

А он еще на Патикае, и вокруг – такие непонятки…

Туманов завяз в этих джунглях, как мошка в паутине. Как удобно, что на Гавайях нет ни змей, ни крокодилов, ни прочей хищной нечисти. Но с избытком всего остального, что и полагается в джунглях. Он стряхивал с себя каких-то причудливых насекомых, отмахивался от гнуса, штурмующего открытые участки тела, вздрагивал, когда с ветвей слетали птицы с ярким оперением и дурными голосами. Какое-то время Павел двигался вдоль оврага, наблюдая за солнцем. Снова пришлось переправляться – иначе он просто не попал бы на север. Рубил дорогу в зарослях, задыхался. Желание бросить все к чертовой матери было невыносимым – лечь, уснуть, а там посмотрим. Но позволял себе лишь кратковременный отдых, переводил дыхание и снова рвался в бой. День пронесся, как товарный состав. Опомнился, когда нагрянули сумерки. Ну что ж, основную задачу он, кажется, выполнил – оторвался от погони. Туманов ломал ветки, таскал охапки папоротника – спешил соорудить себе убежище до полной темноты. Смастерил подобие детского шалаша, забрался в него, завернулся в пальмовые листья, забылся нервным сном.

Наутро, весь покусанный, с головой, исполненной всей болью мира, пытался сделать несколько физических упражнений, куда-то брел, путаясь в лианах, свисающих с деревьев. Наткнулся на ползучее растение с чашеобразными листьями, заполненными росой, жадно выпил, облил голову. Вспомнил, что в желудке больше суток не было ничего похожего на еду, и эта мысль скрутила желудок. Первая же птица, спорхнувшая с ветки, стала жертвой его мачете. Он обдирал с нее перья, а она дрожала, издавала какие-то звуки. Кровь текла по рукам – он не смог съесть ее сырой. Вышел из того возраста. Затошнило, начались спазмы. Туманов сделал костерок, насадил тушку на зеленую ветку, стал держать над костром, угрюмо глядя, как она обугливается, глотая слюнки. Потом проглотил невкусное жесткое мясо, пахнущее «химией» и испражнениями.

Мысль о том, что вторую ночь в джунглях он не переживет, стала лозунгом. Он рвался на север – погода, как ни странно, благоприятствовала.

И Бог услышал его молитвы – он вышел на дорогу.

Услышал треск мотора, повалился за пышное растение с лучевидными листьями, похожее на агаву. Местность открытая – какая-то проплешина на теле джунглей. В России такое поле заросло бы молочаем и клевером – на Гавайях оно было усыпано цветами. Из-за поворота выскочил открытый джип, похожий на коробочку, и стал приближаться. У машины были серьезные проблемы с развалом-схождением – водитель яростно крутил баранку, чтобы удержать машину на дороге. Плюс огромная «грыжа» на переднем колесе. В джипе подскакивали четверо. Ничего нового – «простые» местные парни, проходящие службу в воинстве Крэйга. Пестрые, как попугаи, вооружены чем попало – от доисторической берданки (времен, наверное, Джеймса Кука) до громоздкого бельгийского пулемета «Миними» с пристегнутой коробкой на двести патронов. И что они могли рассмотреть на такой скорости? Но, видимо, пытались – вертели головами, как сычи, а физиономии были такие сосредоточенные, что сразу было понятно – у парней ответственная миссия.

Туманов проводил их взглядом – они скрылись за поворотом. Закрыл на минутку глаза, представил, как срезает их длинной очередью, захватывает джип и начинает увеселительные поездки по острову. Приятно, черт возьми. Ну сколько можно ходить пешком?

Он осмотрелся. За поворотом, отрыгнувшим эту каракатицу, дорога уходила, вероятно, на север. Не асфальт, в который закатаны дороги на южной стороне – для удобства передвижения людей из приличных сословий, – рваная колдобистая грунтовка, по которой проехать может только джип. За дорогой, в месте поворота, громоздились скалы, чуть правее – надоевший лес, напичканный лианами-паразитами. Вдоль опушки порхали огромные бабочки удивительных расцветок. Попугаи перелетали с ветки на ветку, орали, трещали, гугукали.

Это было именно то, о чем мечтает любой российский турист. Не стоило выходить на дорогу. Если это северное направление, то можно отправиться параллельно дороге. Туманов допустил, таким образом, серьезную тактическую ошибку. Он шел через заросли, они смыкались у него за спиной, пропало небо, он чувствовал себя в каком-то замкнутом пространстве. Несколько раз он порывался вернуться на дорогу и каждый раз твердил себе: еще немного, еще чуть… Он был той самой классической коровой, которую еще можно заставить подняться по лестнице, но вот заставить спуститься – уже никак. А когда заголубел просвет, Павел, забыв о том, что хотел минуту назад, принялся яростно рубить просеку, вывалился на опушку…

И с задумчивой грустью признал, что все не так и раньше надо было думать. Судя по всему, его занесло в окрестности вулкана. Найти его в небе было невозможно – джунгли взбирались на гору, скалы висели уступами. Если присмотреться, можно было различить на склонах серые потоки застывшей лавы и участки леса, окруженные этими потоками. А внизу под горой пейзаж был воистину марсианский. Лавовые реки, стекшие с горы, образовали у подножия вздыбленное «озеро». Щетинистые наросты, причудливые горбатые изгибы, а чуть дальше – целая горная композиция из застывшей вулканической лавы. В воздухе пронзительно пахло серой. Местечко действительно было адским. По инерции Туманов подался вперед – надеясь форсировать это несчастье. Пробирался по узким тропкам между «ручьями», но когда пришлось перелезать через гряду, он испытал поистине первобытный страх. Застывшая лава оказалась очень хрупкой, треснула под ногами, и он провалился по колено. Начал выбираться – и провалился еще глубже! Застыл, перевел дыхание, начал медленно вытаскивать ногу, чтобы не пораниться об острые края, похожие на битое стекло. Вылез из западни, облегченно вздохнул и начал отступать, кляня себя за полный географический и биологический кретинизм.

Он сломал свою гордость через колено, спустился пройденной тропой на дорогу. Машин не было. Дорога поворачивала на север и какое-то время не петляла. Теперь он двигался так, чтобы не терять ее из виду, и все же пришлось несколько раз углубиться в чащу, чтобы не маячить на открытом пространстве.

На привале Туманов стянул с себя куртку, чтобы просушить ее. Загремели выстрелы. Мигом оделся, залег за косогором. Выстрелы звучали отнюдь не за горами. Странные лающие звуки, сопровождаемые дребезжащими раскатами, – видимо, стреляли из насквозь проржавевших ружей. Настала тишина – затем еще два выстрела и крики. В голосе крикуна звучала неподдельная радость. Павел заработал руками и пополз на просвет. Жахнуло еще раз… и вдруг лес наполнился рычанием и топотом! Туманов в страхе юркнул за ближайшее дерево, вскинул автомат. Но тому, кто рвался через джунгли, самому было страшно. Тряслись кусты, обрывались лианы, трещали и гнулись молодые деревца. Что-то рычащее, невнятных очертаний, пронеслось через гущу древовидных папоротников, сшибая их, как стебли мятлика, – метрах в пятнадцати от Туманова. И вскоре топот затих. Отпустило. Он перевел дыхание, забросил автомат за спину, стиснул зубами обушок мачете и пополз на свет.

Посреди поляны что-то происходило. Суетилась молодежь – подростки лет шестнадцати-семнадцати, в длинных рубахах, в штанах, подвернутых на коленях. Их было четверо. У двоих за спинами болтались охотничьи ружья. Они возились в высокой траве, оживленно болтали. Павел не мог понять, что они там делают. Потом от группы отделился быстроногий парнишка, побежал к облезлому пикапу, стоящему на краю поляны. Забрался в кабину, завел мотор. Переваливаясь через кочки, грузовичок задом подъехал к группе людей. Паренек спрыгнул с подножки, кинулся помогать своим. Парни подняли толстый шест, к которому ногами была привязана большая, покрытая грязной шерстью свинья, начали перегружать ее в кузов. Двое вскарабкались на борт, приняли конец палки. Последний рывок – туша шмякнулась на настил, охотники радостно завопили.

Не походили эти пацаны на наймитов Крэйга. Простые деревенские парни. Он где-то слышал (возможно, от Кошкина с Ордынкиным) – на островах переизбыток диких свиней. Их расплодилось столько, что они наносят нешуточный вред экологии и природному балансу. Разрыли все джунгли. Местные власти всячески поощряют ликвидацию «лишних» особей. Даже деньги какие-то за них платят – а местной босоте никакие деньги не роскошь.

Парни попрыгали в кузов, грузовичок зафырчал, окутал поляну едким смрадом и запрыгал к дороге. Туманов проводил его глазами, перебежал поляну.

По всему выходило, что он пешком пересек остров с юга на север. Через четверть часа он лежал на вершине обрывавшейся в бездну скалы. Открывался панорамный вид на северную оконечность Патикая. Идиллическая красота распростерлась под Тумановым. Море меняло цвет с пронзительной лазури в прибрежных водах до насыщенного темно-синего вдалеке от острова. Ленивые волны облизывали стекающие в воду скалы, песчаные пляжи, изогнутую косу на северо-западе. Спуск к морю был долгим, порядка двух, а то и трех километров. На пологом участке теснились горки скал, похожих на шлемы английских полицейских, разрозненные островки джунглей, отдельные пальмы, скопления усыпанных белоснежными цветами кустарников. Дорога змеилась между скалами, просматривалось что-то вроде развилки, за ней одна ветвь грунтовки уходила вправо, карабкалась на скалы, обрывающиеся в море, а другая упиралась в крохотный рыбацкий поселок, приютившийся на краю бухты. Кучка жалких лачуг, какие-то сараюшки, причал на высоких сваях, у причала несколько суденышек не самых изящных очертаний. На волнах в паре кабельтовых от берега покачивался баркас, оснащенный треугольным латинским парусом. На палубе суетились крохотные фигурки.

Это было именно то, что он жаждал увидеть. А теперь сомнения зашевелились в душе. Выйти в полной красе, собрать людей, поинтересоваться, не найдется ли пара смельчаков, чтобы подбросили его до Хавы? Продемонстрировать кучку мятой наличности?

Возможно, и не все здесь бандиты. Но нужны им неприятности?

Опасения подтвердил молодцеватый внедорожник цвета маренго, показавшийся в поле зрения. Он возник далеко справа, на гребне далекой скалы. Вероятно, дорога, убегающая вправо от развилки, тянулась у пропасти. Туманов не видел, кто сидел в салоне, но явно не один человек. Джип петлял, повторяя извивы дороги, сделался ближе, больше и от развилки ушел в сторону поселка. Внезапно остановился, выгрузились несколько человек, и все повернулись в сторону Туманова. Мысленно ахнув, он уронил голову, начал отползать от края, но тревога оказалась ложной. Послышался рев двигателя, и по дороге метрах в тридцати от его скалы протарахтел еще один джип. На него и смотрели. А этот был старым знакомцем – облезлый, ржавый, с «грыжей» на колесе. Вояки что-то кричали, тыкали пальцами вниз. Джип уверенно катился под откос, объезжая препятствия, добрался до развилки и встал. Экипаж спешился, две группы людей смешались. Туманов пожалел, что не обзавелся биноклем. Прошло не больше трех минут. «Совещание» закончилось. Видимо, охотники пришли к выводу, что охота как-то не задалась, расселись по машинам и в колонну по одному потянулись в поселок.

А вот это, очевидно, надолго. Павел перевернулся на спину, закрыл глаза. Начал погружаться в царство Морфея – все поплыло, закружилось. Ему приснился сон, что он хочет проснуться, потому что спать нельзя, но даже во сне отказался от этой затеи…

Он проснулся от треска моторов. Участники «пробега» нанесли визит вежливости в деревню и теперь возвращались всей толпой по одной дороге. Туманов повернулся на бок, с интересом наблюдал за ними. В гору машины поднимались медленно, двигатели работали на износ. Первым протащился внедорожник цвета маренго – вполне приличное транспортное средство с эмблемой «Мерседеса», не для голытьбы. Верх опущен, пассажиры чинно сидели. В субъекте, расположившемся рядом с водителем, он узнал Олеху. Возможно, подручный Крэйга еще не был в опале, но, судя по зеленой от злости физиономии, уже сегодня мог в ней оказаться. Олеху сопровождали плечистые парни в защитного цвета одеянии и с невозмутимыми физиономиями. Элита Крэйгова воинства?

За головной машиной проследовала вторая. У парней, сидящих в ней, головных болей, похоже, не было. Они курили, хихикали, какой-то хохмач пытался развернуть в сторону товарища неповоротливый бельгийский пулемет, чтобы понарошку его застрелить, и все время попадал водителю по затылку.

Туманов мысленно пожелал им счастливой дороги на юг и, едва затих шум, спустился со скалы и припустил к деревне. Лучше уж сразу, чтобы не терзаться сомнениями. Поначалу он оглядывался – не поедут ли обратно, но потом начал глазеть по сторонам. Вдоль дороги тянулись низкие скалы, прореженные очажками растительности. Павел перебрался через каменный мостик – под ногами журчал ручей в глубокой расщелине, вышел на открытый участок, заторопился, чтобы не мерцать тут. До развилки, похоже, оставалось немного.

И надо же – сподобился обернуться! Липкий пот побежал по спине… Снизу хорошо просматривалась скала, служившая ему наблюдательным пунктом, а также весь гребень, соприкасающийся с небом. Метрах в семидесяти от скалы, взгромоздившись на обрыв, стоял тот самый черный джип, а возле него – человеческая фигура с широко расставленными ногами. Человек смотрел в бинокль.

Удушливый страх – не двигайся, не шевелись! А вдруг не заметит? Но уже заметили, пытались разглядеть, что это движется там по дороге. Не уехали! Остановились – полюбоваться живописной панорамой, заодно проверить, не пропустили ли чего… Туманов плавно повернулся, тронулся своей дорогой. Мерзла спина, покрывалась гусиной кожей. Не выдержал, оглянулся, сделав несколько шагов. Наблюдатель, бросив свой бинокль, бежал к машине, махал кому-то рукой. Туманов побежал, вписался в поворот, снова посмотрел назад. Машины неслись по склону, весело подпрыгивая. Ну все, теперь можно паниковать. Он помчался, как заяц, и вскоре выбежал на развилку. Заметался между тремя пальмами. В поселок? Готовая западня, лучше не придумать. Побежал вправо – метров сорок по дороге, идущей в объезд скалистой северной оконечности, потом слетел с обочины, погрузился в высокую траву (не такую высокую, чтобы его не заметили), припустил к островку леса, до которого было метров сто. Подвернул ногу, завалился, встал, побежал, прихрамывая. Трудно крутить извилинами в такой ситуации, но он старался. Доберутся эти черти до развилки и что станут делать? Дорога ведет в два конца. Разделятся – одни поедут в поселок, другие прошвырнутся по этой дороге? Не найдут никого – вызовут подкрепление, обложат все подходы и подлазы.

Он упал на колени, пригнул голову. Джип с громоздким пулеметом промчался прямо – в поселок (да и слава богу – не боец он против крупного калибра). Второй остановился на развилке. Все, кто в нем сидели, уже стояли, зорко смотрели во все четыре стороны. Вот он! А на что рассчитывал? Что за суслика примут? Олеха пронзительно верещал, некультурно тыкал пальцем в его сторону, джип сдал назад, взревел, как носорог… А Туманов уже мчался под защиту спасительного леска. Влетел в это скопище больших и малых форм – и упругие лианы отпихнули его обратно. Ходят тут всякие… Занес мачете, начал рвать, рубить упругие толстые стебли, втиснулся в прохладную тень. И что тут, спрашивается, спасительного? По сути, одно раскидистое дерево – вроде баобаба в африканской саванне, – а к нему прилепились несколько ветвистых кустов, и все это несчастье оплели вездесущие лианы. Но внизу просторно. До ближайших веток дерева метра два, а внизу под ними – энное количество кубометров свободного пространства. И что ему до этого пространства? Павел дернулся, чтобы бежать дальше, но – надо же! – дальше ничего не было! До соседней кучки зелени метров двести, а за ней вереницы скал, формирующие монолит, в который множество веков колотится море…

«Мерседес» съехал с дороги, из него уже кто-то выпрыгнул, побежал, пригнувшись, в обход лесочка. Проехал по равнине, высадил еще одного – этот побежал в другую сторону, перекрывая дистанцию между «баобабом» и скалами. Третьим высадился Олеха – после остановки джипа. За Олехой – шофер. С трех сторон будут брать, догадался Туманов. Это хорошо, что тянут с обстрелом. На выстрелы подтянутся те, что с пулеметом рыщут по поселку, и тогда можно гарантированно могилу копать – можно, кстати, и при помощи мачете.

Но в целом приятного было мало. Четверо сжимали полукруг – без суеты, без спешки. Огонь не открывали – занимали выгодную позицию, а уж потом… Отстреливаться смысла не было – пока расправится с одним, другие его в лохмотья изрешетят. Да еще эти ветки со всех сторон в глаза лезут, не дают прицелиться.

Вариант был один (имелся еще связанный с «почетной» капитуляцией, но, подумав, Павел его отверг). Причем работать следовало быстро, пока противник не займет позицию. Живым брать не будут – это точно. Как его взять живым, если не видно ни хрена в этой чаще? Туманов закинул автомат за спину, мачете положил под деревом, присыпал сгнившими листьями. Подпрыгнул, ухватившись за нижнюю ветку, подтянулся, схватился за следующую…

Он карабкался, как обезьяна. Страх колотил по заднице. Старался не шуметь, не ломать ветки. Павел не боялся, что его увидят со стороны – в такой-то гуще листвы? Он стремился подняться как можно выше – начнут поливать огнем, нижние ветки зацепят. Старался изо всех сил. Фиксировал себя на одной ветке, подтягивался, забрасывал ногу, не замечал, как хлещут по лицу стебли и отростки вьюнов. Берег только глаза. Туманов лез все выше. Он уже не понимал, где находится, казалось, еще чуть, и его голова воспарит над макушкой кроны…

Павел удивился бы, узнав, что восхождение заняло от силы полминуты. Внизу прозвучал визгливый выкрик. Туманов зажмурился, обнял ствол. Ударили с трех направлений – чтобы своих не перебить. Свинцовый торнадо встряхнул лесок, посыпались ветви, обрывки лиан. Он слышал, как где-то с треском отвалилась ветка. Затем еще одна, практически под ногой. Стреляли долго, наверняка. Дважды перезаряжали и по командному выкрику открывали огонь. Потом все стихло. Как узнать, что это ВСЕ? Где гарантия? «А ты подумай! – вскричал внутренний голос. – У всех вояк (про исключения мы не говорим) боевой комплект составляет четыре магазина – включая тот, что в автомате. По три отстрелялись. Не могут они истратить последние боеприпасы – это глупо и… еще раз глупо. Да и кого валить еще в этом лесочке?»

Павел начал спускаться – осторожно, выискивая прорехи в листве под ногами. Они уже где-то тут, уже подходят, посмеиваясь, держат автоматы на пузе…

Он спустился на несколько ярусов, в шапках листвы уже обозначились просветы. Шуршала листва, «стреляли» ветки – все четверо одновременно пробились через кустарник. И пока не стали удивляться, Туманов открыл огонь. «М-4» не подвел, строчил кучно. Павел стоял на двух ветвях, левой обнимал дерево. Стрелял с правой, уперев приклад в подмышку – водил стволом из стороны в сторону, и за дерево тоже. Особой точности здесь не требовалось. Он даже не видел, попадает ли в кого-нибудь! Внизу кричали, метались. На перезарядку времени не было. Он выбросил автомат, нагнулся, ухватился за ветку, на которой стоял, спрыгнул кому-то на шею. Рвал ему уши, выдавливал глаза, крутил голову по часовой стрелке. Кто-то бросился на него, вытаскивая из-за пояса огромного «Пустынного орла» 44-го калибра (пафосный боевик снимаем?). Туманов ударил пяткой по коленке, выбив чашечку, опрокинул апперкотом в челюсть. Оценка диспозиции – паники он навел предостаточно, полностью дезориентировал противника, одного ранил, другого, кажется, убил. Кто-то поднимался, кровь вытекала из глазных впадин, он орал во все дурное горло. Пинок по впалой щеке – лежи, не шевелись… Вырвал у четвертого автомат, который тот никак не мог пристроить в этой теснине. Бандит развернулся, бросился бежать, наткнулся лицом на ветки, заорал. Туманов нагнулся, выхватил из листвы мачете, метнул. Широкое лезвие провернулось в воздухе один раз, вонзилось бандиту в спину. Хорошо вошло – сантиметров на восемь. Он замер, медленно повернулся. В глазах Олехи теснились боль и ярость. Он кусал губы, прикладывал массу усилий, чтобы не умереть раньше времени. Судорога искажала лицо. Он шагнул к Туманову – грузно упал на ступню. Подтащил вторую ногу, кое-как перевалил ее. Протянул обе руки к своему врагу – чтобы схватить за грудки. Олеха все еще дышал, но по губам уже текла кровь. Сделал третий шаг, глаза затуманились, скрюченные пальцы свело судорогой. Но падать не хотел, все еще на что-то надеялся. Уважения к поспевающему покойнику Туманов не испытывал.

– Боже, как вы все мне надоели, а ты, Олеха, больше прочих, – проворчал Павел и послал тяжелый кулак Олехе в челюсть. Бандит завертелся юлой, рухнул. Почти не нагибаясь, Туманов вытащил из тела мачете, вытер о траву. Скоро в добрую привычку войдет – вытирать клинок после убийства.

Он подхватил автомат и вырвался из этого ужаса. Побежал по высокой траве, подбрасывая ноги. Двигатель в джипе оставили включенным – умницы! Прыгнул за руль, обернулся. Вторая серия ужаса! Те, что были в поселке, услышали выстрелы и уже были тут как тут. Джип, подпрыгивая, летел по дороге, приближаясь к развилке. Человек на переднем сиденье прилаживал громоздкий пулемет на специальную турель под лобовым стеклом, двое в меру сил ему помогали. Туманов уже вел навороченный «мерс» по полю, уже прыгала перед глазами дорога. Они сделали это одновременно – Туманов взгромоздился на проезжую часть, а бандиты повернули с развилки. Он утопил педаль, понесся, волоча за собой густое облако пыли.

Дорога петляла в гору, но для «мерса» это были семечки. За спиной грохотало – приладили, наконец, пулемет. Первая очередь была, видно, пробной – взбило землю где-то метрах в двадцати, разлетелись метелки. Вторая уже ближе. Он включил повышенную передачу – полное безумие на такой дороге. Одно удовольствие – эти парни определенно не были снайперами. Дорога неуклонно вздымалась в гору, вырастали кривые деревья на обрывах, понижался небосклон – вот-вот, и появится море. Третья очередь ударила точно под колеса – «Мерседес» подпрыгнул, точно лошадь, лягающаяся двумя копытами одновременно. Это было уже чересчур. Туманов дал по тормозам, джип завизжал, пошел юзом. Он схватился за какую-то ручку, чтобы не протаранить лбом стекло. Выбил из гнезда пустой магазин, вставил новый – из кармана. Стал стрелять не целясь, лишь бы в нужную сторону – лишь бы не было той самой очереди, за которой пустота… Джип летел на него, подпрыгивая на рессорах, болтаясь то влево, то вправо. «Четыре танкиста» вопили, размахивая оружием, каким-то тряпьем – натуральные анархисты Нестора Ивановича! Павел видел, как отшатнулся пулеметчик – одна из пуль прошла совсем близко. Пулемет перестал стрелять, ствол задрался в небо. Но парень быстро исправился, и в следующее мгновение Туманов мог в полной мере любоваться широким черным дулом, направленным в его сторону. Он привстал, начал лупить прицельно – одиночными, задерживая дыхание перед каждым нажатием спускового крючка. Не зря так учат, кто-то умный придумал «дыхательное упражнение». Пуля попала в пулемет. Пулеметчик отдернул руки, точно обжегся; следующий выстрел повалил его на товарищей. Туманов перенес огонь ниже – бил в капот, по колесам. Задымился двигатель, с оглушительным треском лопнуло переднее колесо. Люди вывалились из машины, отбежали в траву, залегли. Они точно не были снайперами. «А вдруг и дальше повезет?» – думал Туманов, бросая на сиденье автомат. С места взял в карьер, повел машину на вершину горы. Вот и море распахнулось – манящее, ослепительно синее, далеко внизу.

Дорога забирала вправо, она и впрямь тянулась по краю скалы. Ограничительных барьеров здесь не было, лишь какие-то столбики с выцветшей краской. Несколько деревьев на вершине – косоруких, изломанных, наклоненных к морю. Павел сбавил скорость, чтобы вписаться в поворот. И уже торжествовал очередную победу, когда все трое за его спиной открыли дружный огонь! Двое из автоматов, третий из берданки. Пули стучали по корпусу машины. Отвалился бампер – и заскреб по земле, да так противно, что хоть не слушай. Одна из пуль пропорола шину. Машина сделала «восьмерку», вильнула. Туманов стал выкручивать руль вправо, исполняясь самых недобрых предчувствий. Машина уже не слушалась, заднюю часть занесло, она летела на край обрыва. Единственный столбик на пути – не такое уж препятствие…

Павел бросил баранку, от нее уже не было пользы. Смотрел, затаив дыхание, как под машиной распахивается море – большое, синее, испещренное белыми «барашками». Не мог поверить, что все это с ним, на самом деле. Такое вроде только в кино бывает. Машина накренилась… В последний момент он все-таки решил, что нужно что-то делать, взгромоздился с ногами на сиденье, оттолкнулся носком от борта и прыгнул, простирая руки к склонившемуся над обрывом дереву. Ветер засвистел в ушах. Хреново было Туманову в эту минуту. С парашютным ранцем за спиной он бы чувствовал себя увереннее. Павел поймал ствол, повис, болтая ногами. Зачарованно смотрел вниз, наблюдая, как летит, кувыркаясь, с обрыва безумно дорогая машина, как треснулась о камни в полосе прибоя, развалилась, взметнулось пламя…

Хрустнуло дерево под тяжестью восьмидесяти килограммов. Сердце ушло в пятки. Перебирая руками, Павел начал смещаться к основанию ствола, но поздно: корневая система, размытая дождями, держалась на честном слове. Рвались тонкие корешки, выстреливала из-под корневища сухая земля. Туманову просто не за что было ухватиться. Он недоверчиво смотрел, как вылезает из земли бородатая корневая система, как дерево ложится на край обрыва почти горизонтально, с хрустом переламывается, руки отрываются от шершавого ствола, он падает – не в воображении, не во сне…

Он вцепился пальцами в обрыв, скреб по скале, обдирая ногти. Задержался за какой-то выступ – крошечный, но притормозил падение. Повиснуть не удалось, Павел снова заскользил. Снова выступ – вцепился в него со всей силой одной рукой, другой лихорадочно шарил по почти отвесной поверхности. Нащупал горизонтальную трещину – всунул туда ладонь до костяшек в основании пальцев, крепко сжал. Возил ногами, для одной нашел покатый выступ, другую просто прижал к скале. Так и распластался на обрыве – со стороны, должно быть, убойное зрелище. Но кто бы увидел его со стороны? Моряк проходящего судна? Он почти не дышал, превращал усилием мысли свои конечности в присоски. Малейшее движение – и полетит дальше, тогда уж точно мама не горюй…

Перевел дыхание, стал оценивать ситуацию. Только вниз не смотреть… А наверху что-то происходило. Странные звуки – проявив воображение, Туманов представил, как на дороге останавливается облезлый джип с продырявленным колесом и дымящимся капотом, как выгружаются из него трое, подходят к обрыву. Поскрипывают камешки под ногами. Близко не подходят, потому как страшно. Смотрят вниз, вытянув шеи…

Кто-то удивленно присвистнул. Затем все трое засмеялись. Каюк загнанному зверю. Добегался и допрыгался. Смерть своего товарища, четверых коллег во главе с Олехой и потеря машины, за которую можно оказаться в пожизненной кабале, особо вояк не впечатлили. Они возбужденно переговаривались. Запищали кнопки сотового телефона. Последовал вдохновенный доклад – Туманов не понял ни слова, но сообразил, что информация о его смерти с текущей минуты начинает распространяться по миру. С одной стороны, это было неплохо. Но несколько преждевременно – стоит подождать еще две-три минуты.

Раздались два хлопка – так обычно происходит, когда довольные результатом люди хлопаются ладонями. Мимо Туманова пролетел плевок – он взмолился, чтобы плюнувшему не пришло в голову проследить за полетом. Не пришло. Ладно, хоть не помочились. Зашуршал гравий, расселись, тронулся джип, скрежеща по дороге голым ободом. А Туманов снова остался один.

В руках усиливалась усталость. Пока ее можно было терпеть. Павел медленно поднял голову. До края обрыва было метра три. Взобраться никак. Можно попробовать дотянуться правой рукой до корявой шишки, но больше там схватиться не за что, а любому альпинисту известно, что в каждое мгновение восхождения он должен иметь опору на три конечности. Путь наверх закрыт – как ни прискорбно осознавать. Ждать, пока поедет по дороге сердобольный абориген, выслушает слабый стон и спустит канат, по которому вытянет страдальца на дорогу? Это так же вероятно, как столкновение Земли с кометой в текущем году. Вероятность-то есть, но надеяться на нее…

Ну что ж, он должен был мужественно посмотреть правде в глаза. То есть вниз. От этого никуда не деться. Он же стойкий мужчина, он выдержит это мерзкое зрелище. Туманов зажмурился, опустил голову и начал медленно, чтобы шокировать себя не сразу, а постепенно, открывать глаза.

Легче не стало. Захватило дух. Сердце, казалось, подпрыгнуло до мозга и покатилось в пятки. Гигантская бездна простиралась под ногами. Трудно оценивать расстояние по вертикали, сверху и тридцать метров кажутся бездонной пропастью. Но здесь было метров семьдесят, не меньше. Под отвесной скалой пролегала узкая, шириной не больше пары метров, полоса пляжа. В отдельных местах ее завалили камни, в других – золотился песок. Глубина, судя по цветовой насыщенности воды, начиналась сразу у берега. Из воды кое-где выступали макушки камней, чуть дальше – целые каменные островки.

Усталость в руках прогрессировала. Левая конечность, втиснутая в трещину, еще чувствовала себя относительно неплохо, а вот у правой начинались проблемы, грозящие через минуту-другую превратиться в неразрешимые. К тому же ногу, висящую без опоры, в верхней части голени начала сводить судорога. А это хуже некуда.

Нужно что-то решать. До бесконечности не протянуть. Ну минута, ну две… а потом он уже никогда не сможет себя удивить и узнать о себе что-то новенькое.

Павел оттолкнулся от скалы – мощно, всеми четырьмя конечностями, чтобы упасть в море, а не на узкую полоску суши. Всплакнул, пока летел, но догадался вытянуть руки над головой, избежать ненужных кренов, дабы площадь контакта с водой была минимальной.

От удара о воду он потерял сознание, а когда очнулся, в легких уже было целое море. Плюс жесткий контакт с камнем, торчащим из воды, добил окончательно. Какие-то силы неведомого происхождения, отхлестав по мозгам, заставили очнуться. Но делать что-то правильное и полезное Павел уже не мог. Туловище приняло горизонтальное положение, конечности разъехались, в таком виде его и выплеснула волна на отстоящий от берега островок в виде одинокого окатыша. Он кашлял, бился челюстью о камень. Захлебывался, когда волны окатывали с головой. От перманентных сотрясений сознание чуть-чуть забрезжило, Туманов подтянул под себя ноги, оперся на вытянутые руки – эдакая русалка в порту Копенгагена. Снова растянулся – но уже не так, чтобы ударяться головой, а в легкие теперь иногда поступал воздух…

Он почти не помнил, как скатился с камня и брел к берегу, обнимая гигантскую медузу – скользкое желе с отростками. Брести (или плыть) было, в сущности, метра четыре. Временами сознание включалось. Павел полз по берегу, шатался среди дымящихся останков «Мерседеса» и даже мысль отметил полезную – нельзя оставаться в этом местечке с грудой железа – скоро к месту падения начнут съезжаться экскурсии, а ты как-никак покойник, и не стоит твоих врагов убеждать в обратном.

Он привалился к скале, посмотрел наверх… и дальше пришлось передвигаться ползком, поскольку ноги не держали. Он полз по мягкому песку, едва ворочая отбитыми ногами, карабкался на каменные барьеры, преграждающие дорогу, терял сознание, снова приходил в себя. Где-то по курсу уже маячили хижины рыбацкого поселка – убогонькие, на высоких сваях, похожих на куриные ножки, кое-как сколоченные из досок, обмазанные глиной.

Павел полз по глубокой канаве, обитой горбылем, по рыбьей чешуе, по кишкам морских тварей и почти не воспринимал чудовищный запах, царящий здесь. Запутался в обрывках сети, валяющихся на подступах к сараю, так и полз в обрывках, вскарабкался на дощатый настил – весь в чешуе, как жар горя…

Он очнулся от хриплого лая, открыл глаза – и не смог ни испугаться, ни отпрянуть. На него бросалась огромная и, безусловно, бешеная собака – вся в коростах, волдырях, сверкала воспаленными глазами. Ее оттаскивал за ошейник перепуганный мальчуган в лохмотьях и с большими глазами. Туманов закрыл глаза – может, видение само исчезнет? И, кстати, исчезло. Когда он снова очнулся, то как-то не почувствовал себя обглоданным бешеным зверем. Но все болело. Над ним склонялась девушка в простеньком платье (он решил было, что сшитом из картофельного мешка) – заглядывала в глаза, отводила зачем-то веки, что-то быстро и тихо говорила. Ее черные как вороново крыло, волосы были стянуты резинкой на затылке, широкое лицо, скуластое, глаза небольшие, но удивительно круглые, на шее висело ожерелье. Она закатала ему рукав, щупала зачем-то пульс, расстегивала тесный камуфляж, прикладывала ухо к груди. Ну точно специалистка по излечению редких болезней, решил Туманов. Девушка слезла с настила, попятилась из сарая – она была маленькая, широкая в кости. Павел со скрипом повернул голову, стал смотреть, как она что-то втолковывает мальчугану с большими глазами, неустанно тыкая пальчиком в его сторону. Собака не гавкала – стояла, прижавшись к мальчишке, и заразительно зевала. Впрочем, временами вспоминала о наличии чужака, косилась в его сторону и приглушенно ворчала. Она уже не казалась такой ужасной, как в момент пробуждения.

Следующий приход в этот мир был более терпимым. Но боли в сочленениях продолжали изводить. Он лежал примерно в том же сарае – между досками было столько щелей, что окрестности прекрасным образом просматривались. Туманов находился на окраине рыбацкого поселка. Черные скалы с одной стороны, с другой – приземистые постройки, заткнутые соломой и с крохотными окнами. Позади – такие же сараи. Глухо рокотал прибой, пронзительно пахло йодом, рыбьей чешуей. Половину сарая занимал нехитрый рыбацкий скарб – смотанные сети, разобранный на части лодочный мотор, какие-то багры, колы, деревянные штуковины, похожие одновременно и на грабли, и на лопаты. Павел лежал теперь не на жестком дощатом полу, а на циновке, имеющей некоторую мягкость. Рядом на коленях стояла девушка, держала алюминиевую миску с теплой водой и относительно чистой тряпкой смывала с лица все, что на нем было, – кровь, грязь, водоросли. Ее личико было предельно сосредоточенно, она прикусила губу от усердия. В углу, скрестив худые ноги, почесывая расцарапанные коленки, сидел пацан (теперь без собаки) и скабрезными замечаниями комментировал действия девушки. Его мордашка уморительно кривилась, он вытягивал губки, чмокал ими с большим значением, утробно выговаривал что-то вроде «О-е-ей», без всяких условностей начинал подаваться взад-вперед, сопровождая движение туловища синхронными помахиваниями рук, после чего заразительно смеялся. Девушка раздраженно отмахивалась от этого «ангелочка». Путем нехитрых умозаключений Туманов пришел к выводу, что имеет дело с братом и сестрой.

Девушка выжала тряпку и стала протирать Туманову грудь. Он дернулся – раздели! Глянул на себя – да нет, штаны на месте. А куртка в сложенном виде лежала под рукой – он мог до нее дотянуться, если бы вдруг нашлись силы.

От резкого движения тело будто взорвалось. Кровь прилила к голове, такое ощущение, что в ней что-то лопнуло. Павел повалился на циновку, начал судорожно вспоминать, что ему известно об аневризмах и лопнувших кровяных сосудах, кроме того, что люди от этого умирают. Девушка погладила его по голове, сказала шепотом несколько приятных успокаивающих слов – они звучали так красиво и мягко… Парнишка саркастически хихикнул. Она приподняла Туманову голову, поднесла к губам шершавую деревянную баклажку, заставила выпить. Он не понял, что это было, желудок мгновенно завязался в морской узел, от горечи всего перекорежило, и… мигом пришло расслабление.

Следующее пробуждение было менее приятным. Он лежал в сарае один – как остров в океане, а снаружи доносились мужские голоса. Не сказать, что на пороге, но и не за тридевять земель. «Посетителей» было по меньшей мере трое. Утробно рычала собака, в какофонии голосов прослушивался детский – пацаненок тоже участвовал в разговоре. Скрипнули доски, в сарай, воровато озираясь, забралась девушка, прижала палец к губам – и глаза ее чудесным образом увеличились вдвое. А ей идет бояться, машинально отметил Туманов. Опомниться не успел, как она свалилась перед ним на корточки и стала скатывать в трубочку вместе с циновкой. Вот так сила у простой девчушки из рыбацкой семьи! Туманов обомлел, он не мог пошевелиться, стиснутый со всех сторон, а она загнала его в угол и стала заваливать пустыми мешками, сетями, бесполезным хламом. Ему удалось отогнуть носом циновку. Он видел, как в окрестностях сарая рыщут какие-то мужики. В болтающихся брезентовых штанах, по пояс голые, со впалыми животами – не похожие на подручных Крэйга. Ну и что, что не наемники, уныло подумал Павел. Местные рыбаки тоже работают на Крэйга. Просто вынуждены этим заниматься, если хотят, чтобы не трогали их семьи и нехитрый морской бизнес. Тело Туманова не нашли – стало быть, имеются резонные сомнения в его кончине… Он видел, как один из мужиков заглянул в канаву, что-то там потыкал стволом доисторической берданки. Заскрипела дверь – кто-то сунулся в соседний сарай, начал громко ругаться, когда на голову свалилось весло. Девушка отпрянула – и когда на пороге возник неряшливый гаваец с бельмом на глазу, она уже сидела, скрестив ноги, у разобранного мотора и ковырялась в его внутренностях. Лучшего, конечно, не придумала. Женщина, ковыряющаяся в моторе, – зрелище абсурдное и способное насторожить даже не богатого на интеллект человека. Он уставился на нее, поморгал, что-то спросил. Девчушка огрызнулась. Он заржал, вторгся, топая сапожищами, посмотрел по сторонам, задержался взглядом на куче хлама у дальней стены, из которой, если присмотреться, торчали ноги в ботинках и один глаз. Девушка поднялась, в ее глазах мелькнул испуг, подошла к парню. Тот оскалился, похлопал ее по попе. И снова уставился – на то, куда не должен был смотреть. А пацаненок оказался смышленее, чем мог показаться. Сквозь щели было видно, как он нагнулся к собаке, что-то ей шепнул. И псина оказалась не промах – метнулась к сараю, запрыгнула на порог и обрушила на парня бешеный лай. Тот подпрыгнул от неожиданности, начал громко разоряться, орать на собаку, потом выхватил из кучи какую-то палку, принялся гоняться за псиной по двору.

В сарай он больше не вернулся.

Последующее пробуждение было мирным, комфортным и каким-то семейным. Туманов лежал на циновке, укутанный пропахшими специфическими ароматами покрывалами, в голове было жарко, ноги были ватными. Но чувствовал он себя, как ни странно, комфортно. За «окном» практически стемнело. Горела свеча в жестяной банке – вроде тех, в которых во времена всеобщего равенства и братства в родной стране продавали селедку. Девушка поила его из глубокой плошки наваристым бульоном. Вкус был так себе, но жира – с избытком. Павел откинулся, поблагодарил глазами. Она улыбнулась. Облик ее перед глазами был вполне художественным. Тени прыгали по лицу, одна сторона худо-бедно освещалась, другая пряталась в тени. Блестели глаза – загадочным неземным блеском. Она их распахнула, приоткрыла ротик, когда он всасывал в себя остатки бульона. Тихо засмеялась, отставила плошку. Туманов погладил девушку по руке – это было все, на что хватило нежности. Она легла рядом, прижалась к нему, положила руку ему на грудь. «Теперь ты раб», – подумал Туманов. А что плохого? Остаться навсегда в деревне, принять местное вероисповедание (чему тут, кстати, поклоняются?), нарожать кучу детишек, забыть, что на Земле есть какие-то другие острова и страны…

Он забылся тяжелым сном. Последнее, что помнил, кто-то сдавленно хихикал под крыльцом. Пробудился рано утром от грохота прибоя. Распахнул глаза, сделал попытку привстать. Боль не проходила – он откинул голову, начал обливаться потом. Сквозь щели просачивался тусклый свет. Солнца не было. Штормило – с грохотом разбивались волны о скалы. Девушка стояла перед ним на коленях и смотрела на него. Ее волосы были распущены, руки покоились на коленях.

– Спасибо тебе… – прошептал Туманов. – Ты понимаешь по-английски?

Она пожала плечами и виновато улыбнулась. Какая милая непосредственность. И сколько нам? Шестнадцать, семнадцать? Ну ничего, какие ее годы…

– Я Алекс… – Туманов положил руку себе на грудь. – А ты?

Девушка подумала и шепотом поведала:

– Амун.

«Прекрасное имя», – удивился он.

– А у тебя отец, мать есть? Старшие братья, кто там еще… – он покосился на щель. Картина за бортом не менялась. Посторонние отсутствовали. Даже пацаненок усвистел куда-то. Только собака помахивала обрубком хвоста на крыльце лачуги и что-то (или кого-то) ела.

Амун задумалась над его словами и виновато развела руками.

– Ума не приложу, что ты хочешь этим сказать, – проворчал Туманов. – Ну ладно, будем надеяться, что отца, матери, а тем более старших братьев в округе не предвидится.

Он потянулся к своей куртке, положил ее на колени, начал выворачивать карманы. Сотовый телефон превратился в бесполезный кусок металла. Можно ради смеха выяснить, как тут с электричеством или, скажем, с зарядными устройствами, но лучше не утруждаться. Как у Жванецкого: хорошая вещь, а включаешь – не работает. Он раздраженно отбросил телефон, девушка что-то ойкнула, кинулась ловить – ну конечно, хорошая вещь, в хозяйстве пригодится. Орехи колоть можно. Документы Сбруева превратились в кашу. От сигарет вообще ничего не осталось. Доллары оказались более стойкими – их можно было просушить и вновь использовать на рынке товарно-денежных отношений. Туманов разлепил купюры, положил перед девушкой.

– Возьми, Амун. Мне нужно на Хаву.

Она старательно наморщила лоб. Потом двумя пальчиками взяла одну банкноту, подумала, взяла вторую, третью, пересилила себя, чтобы не взять четвертую, и сунула мокрую наличность за вырез платьишка. «Справедливо, – подумал Туманов. – Вот она – щемящая человеческая честность».

– Хава, – повторил он. – Понимаешь, Амун – Хава? – Для убедительности он ткнул пальцем себе в грудь, изобразил указательным и средним пальцем шагающего человечка и в третий раз произнес: – Хава. – Уж должна знать про такой остров.

Девушка яростно замотала головой.

– Аоле Хава, аоле Хава… – И стала тыкать подбородком в сторону моря – какая, мол, Хава, сам посмотри. На море шторм, и ни один трезвый рыбак, предложи ему хоть сто долларов, не отвяжет от причала свою посудину.

– Ну что ж, твоя правда… – разочарованно прошептал он. – Подождем, пока Посейдон опохмелится… А сколько ждать – неделю, две? И чем прикажешь заниматься, Амун? Ты рыбачка, я рыбак, а что дальше? Понятно все с тобой, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…

Он говорил еще что-то, переходил с английского на русский, с русского на какую-то абракадабру, нес полную околесицу, при этом мило улыбаясь и поглаживая девушку по плечу. Она печально на него смотрела и казалась очень даже привлекательной. Голова превращалась в дирижабль, Туманов что-то лепетал, пребывая в бреду, лишился чувств. Позднее он понял, что это была ремиссия. Болезнь не ушла, она была здесь. Он бился в горячечном бреду, Амун меняла мокрые повязки на лбу, поила терпкими и ядреными снадобьями, кормила бульоном – это было единственное, что не отказывался принимать организм.

Он очнулся ближе к вечеру, нашел в себе силы сползти с циновки, высунулся из сарая. Зарычала собака – он тоже на нее зарычал. Подошла, обнюхала, помахала обрубком хвоста и пристроилась, подняв лапу, к шаткому крыльцу.

– Вот и подружились, – пробормотал Туманов и примкнул к собаке.

Вечером было лучше, вновь горели свечи, и Амун не давала заскучать. Что-то говорила, говорила. Он слушал – местный язык был очень мелодичным. Потом он вновь заезженной пластинкой твердил про Хаву, уповал на то, что шторм кончается, а если мало денег, он готов заплатить еще, что у него срочные дела на «большой земле», и если Амун очень хочет, он еще раз приедет на Гавайи, и они прекрасно проведут время… Он очнулся посреди ночи – полностью обнаженный, она лежала рядом – такая же, гладила его по разным местам. С презервативами тут, конечно, туго, мелькнула разящая наповал мысль, а отказываться нельзя – могут неправильно понять, обидеться. Да и как тут откажешься – или неживой он уже? Он плохо помнил в деталях, как все это было – она сидела сверху, наклонялась к нему, помытые волосы щекотали лоб; она терлась носом о его нос – вроде как целовала, и ощущения были – ну просто непередаваемо приятные. А потом еще и еще – он плавал по каким-то мягким волнам, а в голове было девственно чисто, и если постучать по ней, был бы звук пустого стеклянного сосуда…

Она исчезала и появлялась, как волшебница. Когда ее не было, в голову закрадывалось страшное подозрение, что он ее выдумал, и его помятой личности теперь грозит раздвоение. Когда появлялась, он старательно щипал себя за ляжки, обнимал ее, внюхивался в странные запахи, исходящие от ее тела (не сказать, что неприятные). Занимался с ней любовью, стараясь не вставать, и снова бормотал про Хаву – он только и делал, что бормотал про Хаву, а в глазах девчушки при этом стояли слезы…

Павел уже не помнил, сколько дней провел в этом рыбацком плену. Возможно, три дня. Или неделю. Он уже вставал, болтался мертвой зыбью по сараю. В дом его не пускали. И это правильно. Временами раздавались голоса посторонних, гавкала собака. В дом входили какие-то люди, явно не имеющие отношения к семье Амун. А в семье, похоже, не было никого – кроме нее и брата. Трудно представить причину, почему, помимо этих двоих, никто не заходил в сарай.

Она пришла к нему и следующей ночью. Павел уже накопил немного сил, был способен на элементарные физические действия. После «упражнений» они разговаривали – Туманов на своем языке, Амун на своем. За все эти дни он не выучил ни единого слова, но слушал ее внимательно, кивал в ответ. На следующее утро почувствовал себя настолько хорошо, что вышел из сарая, добрался до дома, хотел в него войти. Но, шипя, как гадюка, отчаянно жестикулируя, выскочил мальчонка, из-под свай выбралась собака, оба потащили его обратно в сарай. Потом пришла Амун и стала строго что-то внушать. Туманов миролюбиво поднял руки – все понимаю, я тут человек второго сорта, простая сексуальная игрушка. По деревне кто-то разъезжал на машине, ругались люди. Ночью Амун прорвало – трещала без остановки. Тревожные нотки прорезали повествование, и он вместе с ней чувствовал беспокойство. Она четырнадцать раз произнесла слово «Хава». Как видно, неспроста. А потом смотрела на него жалобными глазами – словно умоляла, чтобы он ее опроверг.

– Понимаю, Амун, – бормотал Туманов. – Прихвостни Крэйга не могут понять, куда подевалось мое тело. Я не должен был упасть в море. Машина на суше, а я где? А если бы упал, меня бы прибило к берегу. Возможно, высадили «следственную группу» и кто-то наблюдательный заметил следы, ведущие в поселок… Хорошо, Амун, я к утру уйду, не хочу, чтобы у вас с братцем были неприятности. Уж разберусь со своими делами…

Он только уснул, как она его разбудила легкими покачиваниями. На часах, прошедших через все катаклизмы, была полночь. Девушка шептала что-то, тянула его с лежанки. Туманов не мог понять, чего она хочет, но слушался – дурного эта девушка ему не сделает. Знаком приказала одеться – он оделся. Выскользнули из сарая – пацаненок их уже дожидался, зашипел что-то сестре. Пригнувшись, пробежали по канаве – мимо длинных построек на сваях, мимо ржавого баркаса, доживающего свой век на суше. Ночь была безлунной, в поселке ни огонька. Шторм затих, лишь легкие волны почти беззвучно накатывались на берег. Идеальное время для темных делишек. Три фигуры крались по причалу. У мостков было пришвартовано несколько суденышек. Амун потянула к крайнему – широкой плоскодонке с мотором. Он начал соображать – предлагалось совершить одиночное плавание по морю. В принципе, несложно, остров Хава где-то на западе. Он такой большой, что проплыть невозможно. И неважно, чья это лодка. Соседа, местного вождя, сторонника «партии» Крэйга, проживающего в рыбацкой деревне. Амун лихорадочно жестикулировала – все в порядке с мотором, бензин есть, плыви, не стой тут… Мальчишка подпрыгивал от нетерпения. Туманов обнял Амун – растроганный, расчувствовавшийся, сердце сжалось. Она прильнула к нему, гладила ладошкой по лицу, терлась носом. Он обнял и парнишку – тот отмахнулся, дескать, проваливай. Глотая ком в горле, Павел перелез в неустойчивую лодку, отвязал канат, примотанный к свае, смотрел, как две тени убегают по пирсу, а одна из теней, та, что повыше, постоянно оглядывается…

Он выждал несколько минут. Они уже дома, можно заводить. Странное дело: лодка – развалюха, а мотор почти новый, заводится нажатием кнопки. Туманов запустил его с первой попытки – двигатель заработал ровно, без треска. Павел оттолкнулся обеими руками от сваи, сел за руль на скрипящую банку, взял курс на северо-запад…

Не хотел отпускать его остров Патикай. В паре кабельтовых от берега усилилось волнение, лодку закачало. Туманов сменил направление и направил бак прямо на волну. А за волной попал в какую-то мертвую зыбь, она затягивала, он выбирался из нее с трудом – метр за метром. Лодка уходила от острова – словно двигалась на резиновом поводке. На причале рыбацкого поселка вспыхнули огни, Павел слышал крики – хозяин обнаружил пропажу своего плавучего средства. Туманов молился, чтобы не было погони. Бог опять услышал молитву – а возможно, его просто не видели с берега. Зыбь осталась за кормой, он повернул лодку на запад. Остров таял в ночной дымке, растворялся в непрозрачной хмари вулкан, горные отроги, расплывались джунгли, нахлобученные на остров, точно шапка. Туманов отвернулся, простился с прошлым, теперь смотрел только вперед. Он проплыл мимо цепочки пальмовых островов и снова оказался в открытом море. Несколько раз то слева, то справа возникали огни – не спалось кому-то в ночь глухую. Но траектории этих судов с его траекторией не пересекались. Впрочем, однажды пересеклись. Судно шло по траверсу. Павел решил не искушать судьбу. Заглушил мотор, лег на банку, качался на волнах, как на качелях, меланхолично смотрел на затянутое легкими облачками небо. Судно ушло, он завел мотор, продолжил плавание.

Остров Хава возникал, как мираж в полуденной пустыне. Что-то призрачное приподнялось над морем, сделалось черным, непрозрачным. Шапки вулканов вырисовывались, как на фотографии, погруженной в проявитель. Уже просматривались отдельные горные хребты, скалистые вершины – словно дозорные башни. А минут через десять по курсу замигали огни – иллюминировала набережная в городке Каяки.

В Каяки неотложных дел вроде не было. Извиниться перед Темницким, пообещать, что больше такого не повторится? А заодно посмеяться, вспомнить увлекательное приключение? Да тот его просто прибьет! И где сейчас Темницкий со своими неприятностями? Сто пудов, что олигарх под следствием у американского правосудия, и не факт, что удастся доказать свою непричастность к делам «помощников»…

Туманов повернул лодку на северо-восток, пошел в миле от побережья. Не так уж много на Хаве обитаемых точек. Если верить карте, следующим поселением будет Барабоа. Он должен пробраться в «Черепаху», забрать из тайника документы, билет на «волю», деньги – их вполне должно хватить на обретение приличного вида и безбедную жизнь в течение хотя бы нескольких дней.

Смущало лишь незнание о содержимом бензобака. Амун и братец знали, что в лодке есть бензин. Знали и количество – достаточно, чтобы добраться до Хавы. Но хватит ли горючки, чтобы совершить небольшое каботажное плавание?

Бензина хватило. На всякий случай он приблизился к берегу – чтобы не плыть потом «вручную» через все море. Сердце забилось, когда за мысом показались огни Барабоа. Павел повернул к берегу и через несколько минут уже вытягивал лодку на песчаный отлогий пляж, напевая под нос: «На Гавайи, на Гавайи ни автобусы не ходят, ни трамваи…»

В районе трех часов пополуночи на подгибающихся от усталости ногах он выбрался к истоку Калауа. Постоял несколько минут у закрытого продуктового магазинчика на пересечении с Вилидж-Секл. В городе было тихо. Предрассветный час. Спали уже неугомонные «совы». И шустрые «жаворонки» еще спали. А стало быть, полиция спала, преступный мир спал, и, хотелось надеяться, что и все остальные. Он шел по пустынному тротуару – мимо домов, окруженных буйной флорой, мимо решеток и газонов, мимо спящих автомобилей. Только раз по примыкающей улочке проехал автомобиль – напомнил, что он покуда в этом мире не один. Павел встал, дождался, пока затихнут звуки. В десять минут четвертого Туманов подошел к «Черепахе» и занял позицию у ограды. Не курил, не зевал – стоял и слушал. В «Черепахе» было тихо. Он просочился на центральную аллейку, ушел в сторону, прокрался к торцевой части здания. А здесь как всегда – воздух напоен приторными ароматами, их так много, что впору обзаводиться дополнительным носом… Он вскарабкался по угловой пилястре – кирпичная кладка, на радость скалолазам, представляла сплошную «гребенку». Добрался до карниза – символического выступа вдоль второго этажа. На выступе помещалась лишь часть ступни, но ему хватило, чтобы удержаться. Аналогичный выступ был сверху, на высоте поднятых рук. Туманов медленно перемещался, добрался до окна, попытался приподнять раму. Она не поддавалась. Подобное развитие событий он прогнозировал. Достал из кармана гнутую стальную скобу, найденную в лодке, вставил между окном и рамой, начал плавно расширять щель, двигая взад-вперед. Минуты через три шпингалет с обратной стороны вылез вместе с шурупами и почти без стука упал на подоконник. Туманов приподнял раму, пролез в санузел, совмещенный с ванной комнатой, спрыгнул с подоконника и закрыл окно. На цыпочках подкрался к двери, стал слушать. Самое смешное могло начаться после того, как выяснится, что за время его отсутствия номер сдан посторонним людям…

Он приоткрыл дверь. В номере было тихо. Шторы задернуты. Кровать, слава богу, заправлена. Никого… Облегченно вздохнул, перевел дыхание и пробрался в угол – к тайнику. Забрался за телевизор, втиснулся кое-как, присел на корточки, сдвинул колонку и отодрал плитку. Сунул руку в тайник. Похолодел. Тревога!

Приоткрылась входная дверь, и загорелся плафон над выключателем.

– В надежном месте ваши сокровища, Павел Игоревич, не переживайте, – прозвучал насмешливый голос с сильным прибалтийским акцентом. – Мы не могли допустить, чтобы у вас появилась даже теоретическая возможность покинуть Гавайи. О, у вас отличная новая прическа…

На пороге стоял бывший сосед по гостинице (впрочем, почему бывший?) Айвар. Он не улыбался – причин улыбаться у Айвара, наверное, не было. Он держал пистолет, увесистый, черный – надо думать, не газовый и не травматический. Посторонился, вошла его подруга Вия с таким же пистолетом.

Не впервые он давал себя провести. Но обидно, до слез обидно – столько усилий впустую. Мог в особняке сенатора помереть, в джунглях, от падения в воду с семидесятиметровой высоты. Так нет, выжил, добрался до Хавы… Стоять в углу за тумбочкой было страшно неудобно – извернувшись, на одной ноге.

– Можете выйти, – вник в его нелегкое положение Айвар. – И сядьте вот сюда, – он показал стволом на кушетку, – только не бросайтесь на нас с Вией, пожалуйста. Не забывайте, мы подготовлены так же, как и вы, но нас больше. А через несколько минут, – он посмотрел на часы, – будет еще больше. Подъедут люди, и вам придется с ними прогуляться.

– На кладбище? – вздохнул Туманов, присаживаясь на постель. Дергаться и вправду не имело смысла – два пистолета из разных концов комнаты смотрели ему в голову.

– Лично я бы с удовольствием отправил вас на кладбище. Но с вами хотят поработать влиятельные люди. Вы влезли в операцию, проводимую нашей организацией. Благодаря исключительно вам она провалилась.

– Ничего не понимаю, – Павел потер ладонями виски – в голове завертелась песчаная буря, она отказывалась проводить простейшие логические операции. – На кого бы вы ни работали, уважаемые Айвар с Вией, должны понимать, что сознательно я не встревал ни в чью операцию. Я давно ни на кого не работаю… Подождите. – Он очень плохо сегодня соображал. – «Наша организация» – это вы о чем?

Молодые люди переглянулись.

– Да ладно вам секретничать, – разозлился Туманов. – Вот он я – перед вами. Никуда не денусь. Говорите – хоть не так обидно будет.

– А больше нет секретов, – пожал плечами Айвар. – По крайней мере, для вас.

– Привет вам, кстати, от Петра Яковлевича, – коверкая русские слова, произнесла Вия. – Он умирает от нетерпения поскорее с вами встретиться.

– С Петром Яковлевичем?.. – Нет, он сегодня точно не мыслитель.

– Карагуев Петр Яковлевич, – напомнил Айвар, – один из разработчиков операции на Гавайях. Кстати, от других членов Капитула вам тоже привет. Ох, и злые они на вас…

– Понятно, – пробормотал Туманов. – Вы работаете на Орден. Ну что ж, я начинаю понимать отдельные вещи…

– Слава богу, – усмехнулась Вия. – А мы уж думали, что ваш ступор – явление постоянное.

– Нам было известно про происки ЦРУ, но и в голову не могло прийти, что ваши бывшие коллеги из «Бастиона» под шумок соберутся нас переиграть, – поджав губы, сообщил Айвар. – Вы сыграли на их стороне – понятно, что никто вас специально не готовил. Ордынкина и Кошкина готовили вслепую – без гарантии на успех. Интерпол действительно занимался поисками Вердиса, а «Бастион» просто изящно ввел свои клешни в чужую операцию, оставив с носом всех заинтересованных лиц и организации. Еще несколько дней назад мы ничего об этом не знали – сейчас знаем, но использовать уже эти знания…

– Ордену не впервые проигрывать, – пожал плечами Туманов.

– Как и «Бастиону», – ухмыльнулась Вия. – Не поверите, Павел Игоревич, временами начинаю сильно недоумевать, чем же наши организации отличаются одна от другой.

– Я сейчас тебе объясню, – сказал Айвар. – Нашей конторе нужно больше – и чтобы все это удовольствие не растянулось на три столетия. Мы амбициозны, верим в свою исключительность и в то, что можем переделать мир под наши запросы. А «Бастион» – просто кучка мстительных ренегатов, которые предают друг друга и грызутся за теплые места. Это не «Бастион» шестилетней давности – тогда действительно были офицеры, душой и телом преданные России и искренне считающие, что делают благое дело. Одни нынче разуверились, иных уж нет. Вот Павел Игоревич, например, относится к первым. Он разуверился. А был прекрасным исполнителем. Теперь картина становится ясна. Вердис все эти годы работал на нас, хотя усиленно делал вид, что работает на всех, кто может предложить работу. Все просто, Павел Игоревич. Большая политика решалась на Гавайях. Сенатор был нашим другом, но… как бы это выразиться, таким другом, которому никогда не поздно перековаться во врага. Слишком много было у него «серых референтов», склоняющих к отказу от сотрудничества с Россией, слишком много собственных комплексов, мешающих плодотворной работе. Выгодное для Кремля решение комиссии – и для России наступают благоприятные времена.

– Для России? – удивился Туманов, – или для людей, считающих себя новыми благодетелями человечества?

– Пустое жонглирование словами, – пожала плечами Вия.

– Вот именно, дорогая, – поддержал Айвар. – Все, что требовалось – жалкие десять минут в компании человека, способного проникнуть в психику, не нанеся ей существенного вреда, и утвердить в сознании рабочую установку. Всего каких-то десять минут. И сделать это мог только Вердис. Других специалистов подобного уровня нет.

– Не верю, – фыркнул Туманов.

– Но это так, – нахмурился Айвар. – Мы же не имеем в виду работу с оборудованием, со всевозможными препаратами вроде знаменитого А-1 или, скажем, многоступенчатый гипноз, подразумевающий как минимум час работы и тяжелые последствия для испытуемого. Много вы в этом понимаете? Работа требовалась ювелирная, точная и быстрая. В этих деталях и прятался дьявол. Не было иных возможностей, кроме вечеринки на вилле сенатора. Все пьяные, внимание притуплено, а многие функции службы безопасности перехвачены мордоворотами Крэйга, которого, как известно, купили, гарантировав, что со Стэнхиллом ничего ужасного не случится – напротив, добрее станет. Вам же неинтересно, как именно уломали Крэйга?

– Совсем нет, – покачал головой Туманов.

– Вот и славно. Но вам, конечно же, любопытно, кто такая Сьюзан Эмерсон? Не поверите, Павел Игоревич. Это жена Тоби Эмерсона. Ни больше, ни меньше. Даме сделали предложение, от которого она не смогла отказаться. У нее пусто за душой – ни дома, ни счета в банке. Всю жизнь – на содержании у эгоистичного Тоби. А с тех пор, как он сменил ориентацию, ей просто противно было существовать с ним под одной крышей. Тоби подобное положение дел устраивало, Сьюзан – решительно нет. Ей предложили поработать, а в случае успеха – дом в Санта-Барбаре и шестьсот тысяч на счету в банке. Условия неплохие, согласитесь. К тому же работа непыльная, творческая, а Сьюзан по натуре авантюристка – просто жизнь, исполненная унижений, заставила превратиться в эдакую безропотную серую мышку.

– Она такая глупая? И впрямь поверила, что получит дом и деньги?

– А почему бы и нет? – удивилась Вия. – У вас превратные представления о нашей работе, господин Туманов. Мы не собирались обманывать или убивать Сьюзан. Для нее был списан с баланса нашей организации дом в Санта-Барбаре и приготовлен счет в банке. Мы не «Бастион», не избавляемся от людей, которые хорошо выполняют свою работу. Сьюзан можно было использовать и в дальнейшем.

– Тоби подловили на незаконных махинациях с ценными бумагами… у нашей организации, кстати, пухлое досье на многих представителей американского истеблишмента. Пришлось Тоби смириться с навязанной «прислугой». Дергался, скандалил… но смирился. В нужный час Отто Вердис был представлен семейству Эмерсонов. Вердис прибыл на Гавайи – мы пока еще не знали, что за ним следует Интерпол. Информация пришла лишь на следующий день в районе обеда – Вердису об этом сообщил по поручению старших товарищей один из местных парней на подхвате. Если вы следили за Вердисом, то должны помнить эту встречу недалеко от Каваки Бич. Сообщили о МИ-6, о Кошкине с Ордынкиным. Вердис по плану должен был прожить в «Ахабе» несколько дней, а за день до вечеринки отправиться к Эмерсонам на остров Манаун – что он, собственно, и сделал. О возможных происках мы были предупреждены, поэтому во всех отелях Барабоа, в том числе в кондоминиуме, сидели наши люди. Врага в лицо мы не знали, и даже вы вначале не показались подозрительным. Информация о вашей персоне пришла значительно позднее.

– Как же вы проморгали Кошкина и Ордынкина?

– Их считали сотрудниками Интерпола, – поджал губы Айвар. – Если уж на то пошло, они и были сотрудниками Интерпола, но… как бы это помягче сказать… с «будильником» в головах, настроенным на конкретную ситуацию. Простые симпатичные парни, вы же знаете. Провели, как детей… А так безоблачно начиналось. Вердис с определенного момента знал про слежку, но постоянно имел связь с нашими людьми и был в курсе, что с кондачка брать не будут. Поэтому вел себя непринужденно. О прибытии группы МИ-6 стало известно заранее. Подрядили Крэйга. Кто же знал, что этот пахан спустит с цепи таких живодеров? Мог бы не будить лихо. А Кошкин с Ордынкиным ни о чем в то время не подозревали, они считали себя сотрудниками международной уголовной полиции.

– Почему ваши люди их не устранили после событий в «Черепахе»? Оставлять что-то на самотек…

– Лишние трупы? – поморщился Айвар. – Безвредные парни, у них же никаких полномочий, кроме ведения слежки, – так мы поначалу считали. И исчезли они в ту же ночь, вы забыли? Исчезли вместе с вами. А тут еще ЦРУ в лице своих «неофитов» Левица и Горгулина, которые знали много лишнего. За ними следили с самого начала. Устранили их людей, потом от самих начали избавляться. Ну об этом вы знаете. О технике работы живодеров Крэйга даже вспоминать не хочется. Ну кому, спрашивается, помешали мирно обедающие в ресторане люди? Ладно, пристрелили Горгулина. Номерной знак машины Левица был известен. При обгоне на ночной дороге его заметили, сообщили по связи. Хотели пристроиться за развилкой, да он так удачно подставился…

– Почему нас не тронули? Мы были вместе с Левицем в ту ночь.

– В машине Левица вас не было. А местные «экзекуторы», получившие приказ об устранении, не были информированы насчет вас. А потом вы окончательно пропали. Никто не думал, что вы собираетесь ставить палки в колеса. Операция началась удачно, а кончилась провалом. Вы пробрались на виллу сенатора. Сьюзан вас впервые видела. Вердис в ожидании сигнала отсиживался в комнате, которую выделили Эмерсонам. Мы держали с ним контакт по телефону. Потом контакт пропал…

– Погибли все, – пробормотал Туманов. – Не хочу перед вами оправдываться, Айвар, но то, что случилось, лишь добавило седин в мою голову. Мне нужен был только Вердис. Вы знаете почему.

– Можем вас поздравить, – мрачно бросила Вия. – Ваша мечта осуществилась. Вердис мертв. Спите спокойно. Если сможете, конечно. – Они переглянулись и обменялись улыбочками.

«Тебе готовят некий сюрприз», – сообразил Туманов.

– Зачем «Бастиону» такое море трупов? В частности, труп сенатора и всех его близких друзей и партнеров?

– А вы еще не поняли? – скрипнул зубами Айвар. – Дискредитировать в глазах мировой общественности руководство России…

– Какое отношение к случившемуся имеет руководство России?

– Всем известно, что Власов – марионетка. Сказано: объявить либерализм – объявит либерализм. Скажут: новый тридцать седьмой – будет новый тридцать седьмой. Серьезный партнер для Запада – нынешний премьер-министр Струцкий Илья Павлович. В мировой прессе к настоящему дню уже вовсю муссируются умело запущенные слухи, что структуры комитета Стэнхилла, проверяющие благонадежность ряда подконтрольных правительству России компаний, в том числе и «Росгаза», обнаружили не просто махинации с производимым продуктом, но и ряд серьезных должностных преступлений, связанных в первую очередь с отмывкой грязных денег в банках Шанхая и Сингапура. Самое противное, что некоторые члены комиссии Стэнхилла эту информацию подтверждают. Остается только догадываться, сколько денег им заплатили ваши бывшие коллеги. У них, очевидно, объявились неплохие спонсоры. Дискутируется тема: не причастно ли правительство Струцкого к ликвидации сенатора и его окружения, располагающего информацией? Не решился ли Струцкий в плане собственной безопасности пожертвовать безопасностью государства? Уверен, на днях всплывут подтверждения этой версии, а завершающим этапом – о причастности самого председателя правительства к устранению влиятельных американских граждан. Войны, конечно, не будет, но последуют такие чудовищные эмбарго, такой зажим России на мировой арене… Отзовись, душа моя, – покосился Айвар на Вию, у которой в поясном чехле завибрировал телефон. – Это Габриель, они, наверное, подъезжают…

Дрогнули оба пистолета. Туманов долго ждал такой оказии. Подлетел с кровати – давно уже сидел, сжавшись в пружину, – ударил Вию сверху по руке. Пистолет запрыгал по полу. Он двинул резко и точно – в солнечное сплетение, в самое средоточие нервных элементов, схватил ее, обмякшую, в охапку, сдавил предплечьем горло. Нехорошо, конечно, бить женщин, да еще и прикрываться ими, как живым щитом, но кому сейчас хорошо? Эти женщины – они и взвод спецназа в угол задвинут… Она сопротивлялась из последних сил, стукнула пяткой, но такие женские приемчики он знал наизусть – сам когда-то обучал им Динку. Подсек ногу, а чтобы больше такого не делала, слегка ударил по почке. Вия задохнулась, повисла на нем, как старый халат. Айвар растерянно сучил стволом – он бы выстрелил, кабы был уверен в успехе.

– Стреляй, Айвар! – прохрипела Вия.

Но Туманов грамотно прятался за ширококостным женским телом, толкал Вию вперед и шел за ней. Как поступают голливудские парни в таких ситуациях? Стреляют по заложнику! А дальше варианты – можно ранить, можно убить. Зависит от отношения стреляющего к данному заложнику. В глазах у Айвара уже мелькало нечто эдакое: дескать, работа – это свято, а девушки потом… Павел не дал ему времени принять решение – с силой оттолкнул от себя Вию. Служители Ордена повалились на пол, Айвар треснулся головой. Эх, с каким бы удовольствием Павел измолотил их в кровавый фарш! Но некогда, дела, Габриель уже на подходе… Вия норовила привстать. Он хлестнул ее по щеке, женщина завертелась юлой, вонзилась головой в стену. Айвар тянулся к пистолету – Туманов пнул его по руке и явственно услышал, как хрустнула кость. Второй пинок – по челюсти, а третий уже излишество. Павел подобрал оба пистолета (какие мы эстеты, любим итальянские «бернарделли», стреляющие патронами «парабеллум» девятого калибра), кинулся к двери. Темно в коридоре. Шел по памяти. Двенадцать шагов – и где-то рядом лестница. Черт бы их побрал, почему такая темнота в отеле?! Поздно сообразил – уходить надо было тем же путем – через душевую. Ладно, возвращаться – к неудаче. Он отыскал на ощупь первую ступень, начал спускаться, придерживая перила подушечкой кулака. Приятно, когда в каждой руке по пистолету, но… неудобно.

Он въехал во что-то мягкое, трепетное, живое. Темнота сдавленно ойкнула… и выругалась на великом и могучем! Человек, идущий навстречу, попятился.

– Какого хрена?!

Голос был женским. Павел справился с собой, сунул пистолет в карман и сцапал женщину за плечо.

– А ну стоять! Ты кто такая?

– Угадай, блин… – Она вырвалась. – Эй-эй, постой, знакомый что-то голос… Виталик, ты, пропащий?

– Виктория? – Туманов растерялся. О существовании проститутки он уже как-то подзабыл. Виталик? Ах, ну да, по текущим документам он Виталий Дариус, счастливый обладатель украинского паспорта…

– Вот так встреча. – Девушка тоже была растеряна, но хихикнула. – А ты чего тут в темноте крадешься, как вор? Ты куда пропал? Я тут, понимаешь, сплю с кем попало…

– Заткнись, – оборвал Павел. Притянул ее к себе и шустро ощупал. Хрустящая блузочка, бюстгальтер не носим и правильно делаем, юбочка – одно название, колготки, по фактуре максимально приближенные к человеческой коже. Или это… кожа? Сумочка на плече, волосы собраны в затылок, цепь златая на тонкой шейке.

– Эй, Виталя, ты чего?.. Да я это… Не веришь? Слушай, Виталя, ты какой-то… Что-то происходит, нет? Запашок от тебя… Ты не бомжевал эти дни, нет? – Она провела ему рукой по груди. – Ты в чем, Виталя?

– Черт, прости… – Павел облегченно вздохнул. – Долго повествовать, подруга. Гонятся за мной. Ты здесь какими судьбами?

– Да живу я тут, – она нервно хихикнула, – уже два дня. Номер за холлом – двадцать девятый. Как полиция рассосалась, так и переехала. Год на съемной хате жила, срок аренды истек, а пролонгировать эта чучундра почему-то не хочет. Я договорилась с Санчесом – он тут за менеджера, – пока жилье не найду, могу пожить в «Черепахе» за сорок баксов в сутки. У него все равно клиентов хрен. Как пошел слушок, что в «Черепахе» уйму народа зарезали, так никто не хочет здесь селиться. Санчес парень нормальный, только предъяву выкатил – в отеле не гадить. Вот и приходится работать где угодно, только не в «Черепахе»…

– От клиента идешь?

– Да, – фыркнула она. – Подцепила борова в кафе у кондоминиума. Полночи пыталась расшевелить – вроде и хочет боров, да не может. Ну ты же знаешь, я девушка деликатная, умелая, в моих руках и лежачий полицейский встанет – особенно если вперед заплатит.

– Ты кого-нибудь видела на улице?

– Ага, – ее глаза испуганно заблестели, – я как раз к отелю топала – меня фургон обогнал и встал напротив «Черепахи». Фары потухли, мотор заглох… и все. Я думала, кто-нибудь выйдет, но никто не вышел. Ну я пулей мимо него – и сюда… Послушай…

– Помолчи, Виктория, – Павел лихорадочно раздумывал. Решился: – Веди к себе. Отсижусь в твоих хоромах.

– Странный ты какой-то… – Она помедлила. – И в тот раз – отправил меня за машиной, а сам пропал. Я подъезжаю, а у «Черепахи» никого. Как дура, стояла, ждала тебя…

– Прости за прошлое, – он ухмыльнулся, – веди в свои апартаменты, Викуля. Обещаю не приставать.

– Да приставай, жалко, что ли.

Имелся риск, что двое в номере уже очнулись. Туманов схватил Викторию за руку, шепнул, чтобы шла на цыпочках. В темноте они перебежали холл.

– Еще немного, – пискнула путана, – дверь в конце, слева.

Павел подпрыгивал от нетерпения под запертой дверью, а она, чертыхаясь, за его спиной рылась в сумочке, выискивая ключ.

– Викуль, давай быстрее, – изнемогал Туманов.

– Да подожди ты, видишь, ищу, – огрызалась она, – у меня тут в ясный день-то ни хрена не найдешь… А, все, нашла.

Последние слова она произнесла каким-то другим тоном. Он отметил это, но не заострил внимания. Вспыхнул фонарик за спиной, и спина вдруг стала деревянной.

– А вот теперь можете обернуться, Туманов, – сказала Виктория спокойным насмешливым голосом. – Отличная, кстати, прическа.

А вот не хотелось ему оборачиваться! Он прыгнул назад, махнул рукой, в которой был зажат пистолет. И застыл, ослепленный, куда стрелять? Ловкий удар по запястью – и пистолет выпал, ударился о мягкую ковровую дорожку. Виктория светила ему в лицо, в другой руке держала пистолет. Или убедить его хотела, что это пистолет… Павел сделал шаг навстречу и отшатнулся. Негромко хлопнуло, свистнуло над головой, и, чмокнув, пуля воткнулась в стену.

– Чмоки-чмоки, – холодно рассмеялась Виктория. – Пушка самая настоящая, Павел Игоревич. Обидно, да? Не повезло, бывает. Вам не трудно отойти на несколько шагов? И давайте без глупостей – стреляю я так же хорошо, как трахаюсь.

Он отошел. Девушка присела на корточки, продолжая светить ему в лицо, опустила руку с пистолетом, зацепила мизинчиком спусковую скобу лежащего на полу «бернарделли» и переправила его в сумочку. При этом дуло пистолета ни на мгновение не оставило в покое переносицу Туманова.

– Проституткой ты мне нравилась больше, – проворчал он.

– Да я и сама себе проституткой нравилась больше, – покладисто отозвалась Виктория, – а что делать? Совмещаю работу с удовольствием. Только не спрашивайте, кто я такая и как докатилась до такой жизни… А вот левую руку оставьте в покое, куда это вы вдруг потянулись? Давайте так, расслабьте ее, встряхните… теперь осторожно, двумя пальчиками выньте пистолет из левого кармана.

– Какой пистолет? – прохрипел Туманов.

– Последняя надежда, да? – сообразила Виктория. – Простите, что отняла ее у вас. Пистолет у вас в левом кармане. Доставайте – не грубо так, двумя пальчиками.

Павел достал, положил на пол, отошел. И этот экземпляр стрелкового оружия перебрался в безразмерную дамскую сумочку.

– А теперь я буду пятиться, а вы – идти за мной, – сказала Виктория. – Только не обгоняйте меня, хорошо?

Туманов был связан по рукам и ногам. Любое отклонение от траектории – и эта ведьма спустила бы курок. Она допятилась до его номера – такое ощущение, что у нее глаза на затылке.

– Входите, Павел Игоревич. Входите, входите. Посмотрим, что вы там натворили. Вы же у нас такой неугомонный.

Двое в номере уже очнулись. Вия, бледная, как привидение, с фиолетовым синяком на скуле, стояла на коленях перед стонущим Айваром, а тот пытался приподняться, придерживая здоровой рукой сломанное запястье.

– Возвращение блудного попугая, – объявила Виктория. – Все живы, все здравствуют… да уж, порезвились вы тут без меня, Павел Игоревич.

– В твоем присутствии бы, конечно, такого не произошло, – огрызнулся Айвар, бросая на Туманова злобный взгляд.

– Исключено, – сказала Виктория. – Не припомню, чтобы когда-нибудь выпускала ситуацию из-под контроля. Вы сами виноваты, коллеги, не бейте Туманова. Он дрался за свою жизнь. Пройдите, пожалуйста, в угол, Павел Игоревич – да-да, именно туда, где у вас тайничок. Там тесно, и вы не сможете махать своими конечностями. А если вздумается свалить телевизор, то не стесняйтесь. Если считаете, что это вам поможет.

Она была необычайно умна, эта чертовка. Павел забрался, куда было сказано, и почувствовал себя бытовым агрегатом, упакованным в пенопласт и картонную коробку.

– Разбирайте свое барахло, – Виктория вытряхнула из сумочки на кровать пистолеты.

Он исподлобья наблюдал, как они бродят по комнате. Айвар присел на край кровати, Вия опустилась перед ним на колени, связала два носовых платка и принялась сооружать примитивную перевязь для руки. Виктория села в кресло, поставила на колени сумочку, на нее пристроила пистолет и с усмешкой на них смотрела. Туманов не мог оторвать от Виктории глаз. До чего же хороша, зараза. И почему она на чужой стороне? Одни ножки, ладно пристроенные одна на другую, чего стоили. Высокий лоб (и почему он раньше не замечал?), притягательные глаза, привлекательные округлости – на лице и ниже.

– Почему вы сразу меня не прибрали? – проворчал Туманов, – как только я поселился в этой гостинице?

– Повторяем для плохо соображающих, – огрызнулась Вия, – первое время вас считали туристом. То, что вы русский, вызывало определенные подозрения, но не больше того.

– Ага, – согласилась Виктория. – А позднее выяснилось, что вы контактируете с людьми из Интерпола. Сигнал поступил от купленного офицера из полиции Барабоа. Ликвидаторам группы МИ-6 было поручено пристрелить и вас, но комната оказалась пуста. А потом отель наводнила полиция, затем вы смылись – я перехватила вас внизу, оружия при себе в тот день не имела – ведь полиция всех обшаривала, сказала, что сбегаю за машиной, а сама сбегала за угол, чтобы связаться с людьми… А вас уже и след простыл – какой же вы непостоянный, Павел Игоревич. А впоследствии вы и вовсе пропали. Нам сообщили о случившемся на Патикае, о том, как хорошо вы там провели время и что ваше тело не нашли. А если не нашли, то рано или поздно вы появитесь в гостинице, чтобы забрать свои бумаги и деньги.

– Так убивайте, чего тянете?

– А вы понятливый, – проскрипел Айвар. – Ваша смерть отныне принесет только моральное удовольствие. Да и то не всем… – он скривился от боли, коснувшись опухающего подбородка. – Вы останетесь жить. Но не обольщайтесь на этот счет…

– Мы куда-то едем?

– Скорее плывем, – охотно отозвалась Виктория. – Наше плавание будет долгим, муторным, но не обремененным теми опасностями, что сулил бы перелет по воздуху.

– Вы бывали когда-нибудь на Таити, Павел Игоревич? – спросил Айвар. – Как, вы никогда не бывали на Таити? Спасибо, милая, – поблагодарил он Вию, справившуюся, наконец, с его рукой.

– Пожалуйста, дорогой, – Вия бледно улыбнулась и погладила приятеля по щеке. – А скажи, родной, ты и вправду был готов в меня выстрелить? У тебя было такое лицо, что я уже мысленно простилась с жизнью. Что-то мне подсказывало, что ты не в плечо собрался стрелять.

– А ты бы так не сделала? – не смутился Айвар. – Давай не будем о грустном, дорогая.

– Голуби вы мои, – усмехнулась Виктория, – переубиваете когда-нибудь друг дружку к чертовой матери… – Она нетерпеливо вскинула руку с дамскими часиками. – Ну и чего они там зависли? Никогда не думала, что Габриель страдает застенчивостью. Звони, Вия.

Но в дверь уже стучали – негромко, но требовательно.

– Трубят солдату сбор, – обрадовалась Вия, поднялась с корточек и побежала открывать.

Стреляли с глушителем – словно шарики воздушные лопались. Вия отлетела на середину комнаты, рухнула в ноги Айвару, сидящему на кровати. Парня обрызгало ее мозгами – оттого и не сразу отреагировал. Виктория вскинула пистолет – и у нее был навернут глушитель, открыла огонь, но стрелок – невысокий, в маске телесного цвета из банальных колготок – уже пролетел линию прицеливания, резко повернулся, всадил в Викторию пулю. Девушка ахнула, откинула голову… и осталась так сидеть. Стрелок вернулся в первоначальную позицию – дырочка глушителя смотрела Айвару точно в лоб. Тот начал покрываться пунцовыми пятнами, сунулся было за пистолетом, но тип в маске покачал головой:

– Не поможет.

Айвар опустил руку. Начал привставать, облизывая губы, зачарованно смотрел то на пистолет, то на Вию под ногами, плавающую в луже крови.

Выстрел опрокинул его на кровать.

«А меня?» – подумал Туманов. И начал выбираться из своего угла. Ей-богу, как нашкодившего школьника, в угол поставили… Картина кровавого побоища, конечно, впечатляла. Особенно красивая в гневе и в смерти Виктория с разбитым в буквальном смысле сердцем – глаза широко раскрыты, и немой вопрос в глазах: как же так, ведь я никогда не выпускаю ситуацию из-под контроля?..

– Особо не радуйтесь, Павел Игоревич, – сказал стрелок, направляя на него пистолет. – Отойдите, пожалуйста, к окну. В ваше положение текущие перемены особенного разнообразия не вносят.

Он стянул маску и превратился в Отто Карловича Вердиса.

Сознание помутилось, стало трудно дышать – словно воздух выкачали из комнаты. В ушах звенело – все громче… Вердис запер дверь, отошел от проема и стал внимательно рассматривать «спасенного». Невысокий, жилистый, в мягком фланелевом костюме, который хорошо бы сливался с темнотой. Только сейчас Туманов обратил внимание, какие черные у него глаза. Не глаза, а магниты – обволакивающие, засасывающие. Обучался в школе восточного мистицизма? А если бы не глаза – ничего примечательного не было бы в Вердисе.

– Ну, давайте, – пробормотал он. – Говорите что-нибудь. Скажите, что у меня отличная новая прическа – сегодня все об этом говорят.

– Прическа отличная. – Вердис иезуитски улыбнулся. – Но я не знал, что она новая. Абсолютно не помню, какая у вас была прическа в ночь нашей первой встречи – пять месяцев назад. Понимаю те страхи, что вас терзали все это время, Павел Игоревич, но уверяю вас – они были совершенно беспочвенными. Я уже забыл о вас, у меня были другие планы, в которых не значилось ваше имя. Все, что сделано с вами, было сделано по настоянию господ Горгулина и Левица, но, как известно, я на них уже не работаю. Так что, увы, вы сотворили большую глупость.

– Согласен, – кивнул Туманов. – Зря я бросился за вами. Жил бы и мучился всю жизнь.

– Да, это тоже не вариант, – признал Вердис. – Замкнутый круг получается.

– Вас убили вроде, нет?

– Показалось, Павел Игоревич. Нет, в меня попали, отрицать бессмысленно. – Вердис боязливо коснулся плеча – оно было заметно толще другого. – Кровью обливался по-настоящему. Ранение, слава богу, не смертельное, пуля прошла навылет. В общей сумятице никто не разбирался, при каких обстоятельствах люди ловили пули. На вилле оказался доктор, раненые получили квалифицированную помощь. А потом был великий исход – вы бы видели, как народ рвался с Патикая. Все желающие покинули остров до прибытия официальной следственной группы из Гонолулу. Ну и ваш покорный слуга в том числе, разумеется.

– Вы отлично стреляете.

– Смутная молодость, знаете ли. Я оканчивал военно-медицинскую академию – да и жизнь заставила.

– Они вам больше не союзники? – Туманов покосился на мертвецов.

– Уже нет, – улыбнулся Вердис. – Жизнь вносит коррективы. Не думаю, что после неудачи на Патикае бывшие работодатели воспылают ко мне любовью и чувством всепрощения. Выжившие долго не живут… Дурацкий каламбур. И есть уже признаки, указывающие на то, что выбраться живым из райского местечка мне не позволят. Вот и живу, Павел Игоревич, на положении подпольщика. – Вердис подмигнул. – Скрываюсь, оживаю только ночью, маску ношу… Как видите, я набрался терпения – ждал вас день, другой, ждал третий, четвертый…

– Вам не выбраться отсюда, – проворчал Туманов. – У отеля люди Ордена.

– Это те, которые в фургоне? – Вердис самодовольно улыбнулся. – Забудьте о них. Их было трое – не знаю, насколько смелые, но явно недоученные. Понимаю, – глаза визави пытливо прищурились, – вы считаете, сколько патронов осталось в обойме. Три и три – итого шесть. Ан нет, прошу прощения – восемь. Два выстрела в фургоне – в качестве контрольных. В этом «зауэре», Павел Игоревич, обойма на двенадцать патронов. Не думайте об этом.

– Почему бы нам не разойтись? – процедил Туманов, рассматривая пистолет, совершающий небрежные круговые движения. Смотреть в глаза Вердису он уже не мог – холод сковывал организм.

– Вы не глупый, Павел Игоревич. – Уже не только глаза, но и голос говорящего становился объемным, проникающим, зовущим. – Вы можете заговаривать мне зубы сколько влезет, но рано или поздно все должно состояться… Вы все равно не прекратите меня искать, а зачем мне дополнительная нервозность? Это первая причина, почему мы не можем разойтись, как говорится, бортами. Вот и вторая причина: мне нужно выбраться. Орден пасет меня во всех доступных местах. И «Бастион», опасаюсь, пасет. А для этого требуется надежное верное плечо, понимаете мою мысль? По-настоящему верное – не задающее вопросов, не имеющее камня за пазухой, кукиша в кармане и тому подобного. Готовое жизнь за меня отдать. И вместе с тем обладающее смекалкой, изворотливостью, умением и, разумеется, вашей бесконечной удачливостью. Прогуляемся для начала в порт, Павел Игоревич?

Туманов метнулся на эту ненавистную гниду – как красноармеец с пустой винтовкой на гитлеровский танк. Ноги с трудом оторвались от земли, остались на месте, в отличие от тела, он упал – грузно, всей тушей, а над душой уже витал демон ночных кошмаров – мерзко улыбался, поигрывал пистолетом, а в мозгу уже что-то шевелилось, царапало…

– Я не гипнотизер, Павел Игоревич, – говорил демон вкрадчиво, – определенные способности есть, но они лишь для того, чтобы вы не сделали чего-нибудь непредусмотренного. Не стоит забивать голову, вы же все равно ничего не понимаете в эмпирической эпистемологии? Простая штука, Павел Игоревич – назовите это пин-кодом, паролем, условной фразой, как хотите. И все ваши проблемы с этой минуты становятся моими проблемами. Вам будет хорошо. Обещаю облегчающее, очищающее, а главное, облагораживающее воздействие…

Руки были ватными. Так хотелось сжать кулак и врезать по ненавистной роже. Но Павел уже не представлял, как можно сжать кулак. Сознание пока еще было при нем, а тело уже принадлежало властителю дум и поступков.

– Можете не садиться, Павел Игоревич, – вгрызались в душу вкрадчивые слова. – А можете присесть, даже прилечь на кровать, так вам будет значительно удобнее. Поднимайтесь с пола. Вот так… Начнем, помолившись? Кстати, я забыл вам сообщить, что возвращать вас в прежнее состояние я, наверное, не буду. Предпочитаю спокойно спать, знаете ли…

Стреляли, как всегда, с глушителем. Вердис, говорящий таким тоном, словно рассказывал сказку в телевизоре для маленьких телезрителей, словно поперхнулся, выхаркнул мокроту, сделал глаза – безбрежно удивленные – и повалился, подогнув ноги. Мертвого Вердиса Туманов уже видел. Впоследствии выяснилось, что известие о его смерти оказалось несколько преждевременным. Наваждение стало пропадать. Но тело было ватным, и, как обычно, разболелась голова. Он пошевелил руками – шевелились. Недоверчиво коснулся тела носком ботинка. Мертвее был только фараон Тутанхамон. Обычный мерзкий человечек с кое-какими способностями…

Из ванной комнаты крадучись вышел человек с пистолетом. В розовой рубашке с серыми слонами (он когда-нибудь ее меняет?), с несимпатичной круглой физиономией, а главное, с приметной родинкой на левой щеке, напоминающей очертаниями остров Цейлон. Он покосился на Туманова без особой дружелюбности, покачал головой, тяжело вздохнул, устремив взгляд на убитого им человека, а потом – на всех остальных, убитых убитым им человеком. «А вот интересно, – подумал Туманов, – очередные перемены внесут разнообразие в мое положение?»

Судя по всему, должны были – мужчина с родинкой поставил пистолет на предохранитель, сунул его за пояс, прикрыв рубашкой. В дверь поскреблись, он открыл. Вошла Дина Александровна с серым лицом, сглотнула, оценив наличие мертвой плоти на квадратный метр, подбежала и повисла у Туманова на груди. Ноги окончательно подкосились. Какая реальная галлюцинация. Он качнулся, отстранил ее от себя – стал всматриваться, словно хотел до затылка просмотреть.

– Отличная прическа, Туманов, – прошептала она. – Не хотелось бы издеваться, но она так тебе идет…

– Динка? – недоверчиво прошептал Павел.

– Ага, – она энергично закивала. – Та самая. Ты должен меня помнить. Или уже нет?

– Да ладно тебе, – он смутился, – я все еще тот. Наверное…

Он покосился на мужика со слонами. Тот картинно закатил глаза к потолку и, махнув рукой, отвернулся.

– Господи, как долго мы тебя ждали… – слезы заблестели в родных глазах. Красилина совсем осунулась, была такая невесомая, одни глаза – зато какие глаза! – Уже четыре дня Томаш следит за гостиницей из дома напротив, где он снял комнату. Мы уже не чаяли тебя увидеть. Телефон не отвечает, известий никаких… Здесь рассказывают такие ужасы… И кучу народа отправили к праотцам в твоем отеле, и расстреляли какой-то ресторан, и ураган несется из Калифорнии, и на Патикае было что-то ужасное… Скажи, Туманов, из всего перечисленного хоть одно событие произошло без твоего участия?

– С ураганом я, кажется, не связывался… Подожди… Как ты его назвала – Томаш?

Присутствующий в комнате господин, стараясь не смотреть ему в глаза, помахал ладошкой, достал носовой платок и принялся вытирать все поверхности, к которым успел прикоснуться.

– Да, дорогой, его зовут Томаш… Это приличный человек…

– КАКОЙ человек?

– Подожди, глупый, не перебивай. – Дина быстро говорила, покрывая его лицо поцелуями. – Ведь должны остаться в этом мире приличные люди… Ты уехал, и я сразу поняла, что ты попадешь в скверную историю. Я видела это так же ясно, как вижу тебя… Боже, не дай мне еще раз пережить такое состояние… Я позвонила в Прагу. Томаш – мой старый знакомый еще по прошлой жизни в эмиграции. Он частный детектив. Не волнуйся, ни на кого он больше не работает. Он на себя-то частенько отказывается работать, поскольку жутко ленив и больше всего ненавидит перемену мест.

Сыщик укоризненно покачал головой.

– Я предложила ему практически все наши сбережения – лишь бы ходил за тобой и не давал куда-нибудь влипнуть…

– Ты отдала ему все наши сбережения? – ахнул Туманов. – Да я только и делал, что влипал!

– Не забывай, он спас тебе жизнь! Он не отказался от работы, когда все тебя потеряли. В общем, Томаш любезно согласился, и уже в аэропорту Лос-Анджелеса он таскался за тобой, не испытывая ни к тебе, ни к работе особо теплых чувств. Вот тебе и казалось, что за тобой наблюдает злодей. Когда ситуация вышла из-под контроля, он связался со мной. И я, как полная дура, примчалась на Гавайи!

Сыщик засмеялся.

– Я сказала что-то смешное? – растерялась Дина.

– О да, – согласился Туманов. – Фраза «я, как полная дура, примчалась на Гавайи» звучит смешно.

– Не вижу ничего смешного, – вспыхнула Красилина. – Я бросила детей! Я в ужасе, я не знаю, чем они там занимаются – одни в пустом доме! Вернее, знаю. Я три дня уже себе места не нахожу! А он тут развлекается! Время приятно проводит! Признайся, с какой из этих шлюх ты спал? – Она резко повернулась, ткнула пальцем в мертвую и очень красивую Викторию: – С этой?

– Нет, – Павел покачал головой, чувствуя предательский румянец на щеках.

– Значит, с этой! – она выстрелила пальцем в Вию.

– Неправда, – возмутился он. – С этой точно не спал.

Сыщик засмеялся.

– О боже, – Дина схватилась за голову. – Радует только то, что твоя подруга получила по заслугам.

– А твой приличный человек умеет говорить? – покосился Туманов на частного сыщика.

– Умеет, – отмахнулась Динка. – Просто не хочет. Ленивый он.

– Прошу прощения, миссис Шмидт, – на хорошем русском сказал Томаш, – что вмешиваюсь в ваши любовные трели, но проделанная работа явно выходит за рамки оговоренного. Вам придется доплатить. За убийство, насчет которого мы не договаривались, – это раз. За порчу арендованной машины, – он покосился на Туманова, – это два.

– Мы заплатим, – сказал Павел, и Дина изумленно на него уставилась, – если ты, Томаш, вытащишь нас отсюда. Заплатим больше, чем сможешь унести. Я вспомнил – есть один банк, где у меня осталось немножко денег. Кстати, мои документы, деньги и билет, скорее всего, у этих разбойников. Их нужно обыскать и забрать мои вещи.

– За это вы тоже доплатите, – проворчал Томаш, прикидывая, с какого трупа лучше начать. – Кстати, миссис Шмидт, наличность, которую я найду у этих леди и молодого человека, доплатой за мою работу не считается…

– Работай, крохобор! – возмутился Туманов. – А если серьезно, Динка, как мы будем отсюда выбираться? Аэропорты перекрыты – в них сидят люди Ордена, агенты ЦРУ, американского правительства, головорезы авторитета Крэйга и, возможно, бывшие коллеги из «Бастиона». Ума не приложу, как они там в тесном пространстве уживаются.

– У нас есть два варианта, – улыбнулась сквозь слезы Дина. – Первый: вы с Томашем – пара геев средних лет, совершающих свадебное путешествие…

– Следующий вариант.

– Хорошо. Имеется предварительная договоренность с капитаном учебной яхты «Орегон», что за две тысячи долларов он возьмет нас на борт своего судна, следующего с командой салажат до атолла Джонстон. Атолл в юрисдикции Соединенных Штатов. Судно пойдет под парусом. В следующий четверг. Всего каких-то пятьсот морских миль.

– Что ты там говорила про геев? – нахмурился Туманов.

– Я знала, что тебе понравится. Не представляю как, но завтра к вечеру мы должны попасть на остров Кауан, где имеется частный аэродром, а пилоты не задают лишних вопросов. Так называемый запретный остров, находится в частной собственности и, по некоторым сведениям, под влиянием злых духов. Три билета уже заказаны. До геев, ввиду обвальной политкорректности, в наше время предпочитают не докапываться. А если будут – пригрозим судебным преследованием за дискриминацию по признаку сексуальной ориентации, – и от вас с гарантией отстанут. Если не попадем в обещанный на послезавтра тропический шторм, к вечеру второго дня высадимся на Маршалловых островах. Еще через день – в аэропорту города Порт-Морсби. Это столица Папуа – Новой Гвинеи, если не знаешь. Если там нас не съедят местные людоеды, а на острове Корор не обчистят филиппинские пираты, то буквально через день или два мы сядем в аэропорту города Пекина. Чья это столица – знает даже Томаш. А дальше сущий пустяк – через Монголию, Казахстан, калмыцкие степи. И не позднее чем через пару недель мы припадем к родной земле свободной Украины, а Томаш полетит в свою Прагу, если от Томаша к тому моменту еще что-нибудь останется.

– Отличный план, – улыбнулся Туманов, – так чего же мы стоим?

Content

Сергей Зверев
Гавайская петля