Сергей Зверев

Аномальная зона

Свет, я вижу свет!

А. Розенбаум

Пуля отколола щепу от косяка, и желудок отреагировал давящей болью. Я прижался к проеденному тлей кругляку и машинально хлопнул по карману – не потерял ли лекарство. «Аптекарь» Цзюн так расхваливал свое снадобье из подножных материалов – просто хит продаж: пара таблеток, и прощай, несварение. Но выдал почему-то целый флакон. Да еще и бормотал при этом, кланяясь, как болванчик, – заходи, мол, почаще, глупый русский человек. Желательно один и без оружия. Проблем с желудком меньше не стало; к последним добавились одышка, изжога и навязчивая мысль, что всех этих горе-целителей пора развешивать у дорог, ведущих в места компактного проживания выходцев из Поднебесной...

Вторая пуля поразила тот же косяк, но пониже. Запела «недостреленная» щепа. Упражнялись изнутри. Странные люди: зачем стрелять в дверной проем, если в нем никого нет, да еще и попадать при этом исключительно в косяк?

– Прекращайте, господа! – крикнул я. – Пожалейте наши нервы!

– Выходите! – поддакнул из-за сосны Шафранов. – Отделаетесь легкими звездюлями! – И подмигнул, делая вид, что ни капли не волнуется.

Суровый лес стоял повсюду. Все в этом квадрате было суровое – обросшие мохом сильные, высокие деревья, ершистый сухостой, земля, засыпанная жухлой хвоей, сучьями, буреломом. Даже дорога, проходящая в семидесяти метрах за деревьями, по качеству покрытия мало отличалась от суровой фронтовой. Передвигаться бесшумно по такому лесу – задачка абсурдная. Мы и прокололись, когда окружали «стилизованную» под муравейник землянку, в которую пролезли фигуранты дела. Трещали так, что нас услышали. Теперь, вместо того чтобы взять их тепленькими на выходе, придется брать внутри, а это такая морока...

– Что делать будем, Михаил Андреевич? – делая страшные глаза, прошептал из-под коряги молодой Топорков.

– Смоделируем ситуацию? – подмигнул Шафранов. Может, это просто тик?

– Штурмовать, – буркнул из канавы Хижняк, – только штурмовать. Ждать, пока они сами проголодаются? Хрен дождемся, а мы вот точно от голода взвоем. Лично я уже вою. Вскочил ни свет ни заря, только и успел маслица на сухарик намазать...

– Холестеринчик? – подмигнул Шафранов. – Друг сердца и сосудов?

– А я кофе на брюки пролил, – вспомнил Топорков. – Спешил, суетился... Отличный бодрящий эффект, между прочим.

– Везет тебе, – позавидовал Хижняк. – А я еще и спать хочу – полночи, блин, ворочался.

– Не пойду я первым, – отказался от почетной роли Шафранов. – У меня жена на материке. Топорков пусть топает – как человек одинокий, с не испорченной в загсе репутацией... Да и обстреляться ему не мешает.

– А чего сразу я? – возмутился Топорков. – Чуть что, так молодой, необстрелянный...

Чувство юмора на службе в Каратае не давало свихнуться окончательно. Но временами праздная болтовня подчиненных так доканывала...

– Помолчите хоть минуту, – попросил я. – Шафранов, Топорков, расползтись по периметру. Хижняк, держи дверь. Да соберитесь, мужики, будет вам и жрачка, и сон.

– Главное, чтобы не гроб на молнии, – крякнул Шафранов и куда-то покатился, напевая про «землянку нашу в три наката».

Главная примета в моей загубленной жизни – не следовать никаким приметам. Оттого и живой, что следую только разуму и иногда интуиции. В землянке было тихо. Что-то не так. Фигуранты затаились, ждали штурма, берегли патроны. А еще прекрасно знали, что у нас приказ взять их живыми. Поэтому гранатами забрасывать не станем, стрелять на поражение – тоже. Но что-то определенно шло не так. Я стащил с головы форменную «конфедератку», помахал ею в проеме. Землянка помалкивала. Сгруппировался и перемахнул через проем к другому косяку – трудно было меня не заметить. Снова ноль реакции. Выдержку проявляли? Вроде не должны, публика задерганная. А биться будут до последнего – знают, что после пристрастной беседы с костоломами Благомора их гарантированно пошлют на виселицу, как злостных заговорщиков. И не таких посылали.

– Помочь? – предложил свои услуги Хижняк, с удобством расположившийся по диагонали от входа.

Я отмахнулся. Взял на изготовку изделие Стечкина и нырнул в проем – правым плечом вперед, перекатиться, ударить по конечностям... Отсутствие сопротивления несколько обескуражило. Здесь вообще никого не было! Я ударился о земляной пол, сменил координаты и приземлился на колено, стращая стволом пустое пространство. В землянке было тихо, ни мебели толком, ни живых существ. Земляные стены заросли плесенью, стелился гнилостный дух. От когда-то крепкой лежанки осталась кучка разложившейся древесины. Имелась печка – ржавый короб и гнутое колено упертого в потолок дымохода. И провал у дальней стены. Я осторожно приблизился, включил фонарь. Осветил осыпающиеся ступени, прорубленные в глине. Подвал в землянке? Как интересно... Снова кувырок – с попутным выключением фонаря и быстрым перемещением во мраке. Никто не стрелял! Даже беспокойно как-то...

Глаза привыкали к темноте. В тусклом свете, поступающем сверху, проявлялся простенок из догнивающих досок, рядом еще один, узкий проход. Гулкая тишина – разрази меня гром, если рядом была хоть одна живая душа! Я полз на корточках, закусив фонарь. Проход змеился, мерк свет. Низкий проем, а за ним что-то вроде помещения. Мысленно окрестив его «накопителем», я стал готовиться к прыжку. Лучше перестраховаться – интуиция подсказывала, что за стеной никого нет. Странная, однако, конструкция. Чего только не встретишь в этих лесах! Заброшенных землянок тоже хватает. Но с разветвленной системой подземных ходов... Впрочем, можно объяснить. Положим, несколько десятилетий назад, пока их не вытеснили на север Каратая, в этой местности проживали старообрядцы-бегуны. А у раскольников по «уставу» положено сооружать жилье таким образом, чтобы покинуть его можно было несколькими способами. Вера такая – не сражаться с Антихристом до последнего вздоха, не умирать в неравном бою, а шустро смазывать пятки при первом же его появлении. Придет Антихрист, постучится в дверь, а сектанты – в подземный лаз, выберутся где-нибудь в лесу – и ходу. А Антихрист в досаде кусает локти...

Подъем-переворот, яркий свет по глазам невероятного противника... Как мило. Нас в комнате трое, но двое не дышат. Помещение представляло кособокий земляной параллелепипед, исполосованный трещинами. Двое покойников в живописных позах – оскаленные, явно рады меня видеть. Утепленные куртки защитного цвета, потертые кирзачи; небритые, нестриженые. А вот теперь самое время удивляться... Я перевернул одно из тел носком ботинка, осветил второго. Кто бы сомневался – именно их мы и выслеживали. Калашкин и Гульштерн. Участие данных почтенных господ в заговоре годичной давности против действующего в Каратае режима было установлено – без подтасовок и гаданий на кофейной гуще. Первый трудился на авиабазе в Журавлином – руководил диспетчерской службой. У второго должность была повыше – начальник службы безопасности у некоего Моргача – хозяина Лягушечьей долины. «Сюзерена» подвесили на сосне в тот же день, когда личный резерв Благомора – лихие вояки бывшего командира украинского «Беркута» Тихомирова – отбил у мятежников резиденцию в Тарбулы и восстановил «законный» порядок. Гульштерн пустился в бега. Имелось мнение, что он не выжил в тайге или сделал ноги из Каратая. Каково же было удивление, когда информаторы намекнули, где его можно найти. Этот тип, приближенный к руководству заговорщиков, владел бесценными сведениями!

Я застонал от отчаяния. Оба убиты из огнестрельного оружия. Оба в спину. У Калашкина разбит позвоночник, у Гульштерна рана на уровне сердца и в хлам разнесен затылок. Я, конечно, не исключал, что самоубийцам ничто не мешало выстрелить себе в спины (а потом и в затылок – после того как сердце биться перестало), но рассматривать эту версию как-то не хотелось. Не было у них глушителей. Была обычная 12-миллиметровая «беретта», которую Гульштерн сжимал в коченеющей конечности. Глушитель принес тот, с кем они должны были встретиться, но не встретились, поскольку он решил их по-быстрому убить и смотаться...

Лаз в стене не производил впечатления надежного средства доставки в уединенный таежный уголок. Я приблизился к нему по стеночке, осветил обвалившиеся края. Дверца наполовину сгнила, но стальные петли держались. Дверь была открыта. Я глянул внутрь. Убийца удалился: чего ему тут сидеть? Застрелить неприметного руководителя отдела оперативного вмешательства в структуре грозного Корпуса охраны? На кой я ему сдался... Узкий проход, там пройти можно, только согнувшись и сжав плечи. Бегуны богатырями не были, их такой формат устраивал. Прогнившие распорки, глубокие трещины в потолке и стенах, невкусный запах... Я несколько промешкал, чего не стыжусь. Приступы клаустрофобии случаются с каждым. Двинулся вперед, попутно осмысливая обстоятельства. У беглых заговорщиков была назначена встреча в землянке – в глухом лесу у деревни Цаплино. В селе мы их и зафиксировали за час до рассвета – они покинули избушку, в которой ночевали, шагали по дороге. Коллеги бесились, почему не берем? А на меня вдруг дурь напала. Ведь фигуранты явно направлялись к кому-то на встречу. Почему бы не убить еще одного «зайца»? А «заяц», видно, обнаружил, что за фигурантами осуществляется наблюдение, и предпочел их убрать, чтобы самому не спалиться. Или изначально имелась такая задумка – ликвидировать информированных неудачников, от которых пользы никакой, а вреда – очень много...

Я запнулся о неровность в полу, выронил фонарик. Машинально нагнулся за ним и задел плесневелую укосину, подпирающую одновременно несколько досок в потолке. Слепой черт! Распорка просто рухнула, переломившись. Страшный треск, посыпались доски. Одна свалилась мне на голову – хорошо, что голова была в кепке. Я попятился, резонно полагая, что это только начало. И точно – земля посыпалась тонкой струйкой, потом несколькими тонкими струйками, потом все стало рушиться, ломаться, складываться... Но меня уже там не было. Перебирая конечностями, как собака, зарывающая свои фекалии, я пятился к выходу. Рановато еще на свалку истории... А за мной лавиной катилась земля, рушились спрессованные глыбы. Я вывалился из отверстия, отдавив ногу кому-то покойнику. На этом светопреставление и завершилось. Обрушение оказалось локальным. Заскрежетала дверца, выпадая из петель. Я зажмурился (и зачем, в полной-то темноте?) – от меня уже мало зависело. Настала тишина – хрупкая, вопросительная. Только пыль стояла столбом. Стараясь не дышать, не чихать, не кашлять, я дополз до выхода. Потери минимальные – один фонарь и чувство собственного достоинства...

Не чувствуя лица, я выбрался на поверхность. В лесу ничего не менялось.

– Вас ничто не смущает? – зарычал я.

– Землетрясение, что ли? – осведомился из-за дерева Хижняк.

– Михаил Андреевич, ты что там, природу преобразовываешь? – прокричал из леса Шафранов.

Я рычал, как зверь, поднимая этих бездельников. Почему я должен за всех отдуваться?

– Вы где должны быть?! – орал я. – По вашей милости ушел убийца! А ну, подъем, достали оружие, прочесывать лес!

Минут пятнадцать мы бегали кругами вокруг землянки, вытаптывая тайгу. Расширяли радиус, но так и не нашли точку пересечения двух «миров». Очевидно, она была хорошо замаскирована. Но я еще не отошел от стресса. Ну, нашли бы мы этот лаз – и что? Можно подумать, там осталась записка с подробным объяснением, кто убил, зачем убил, и рецептурой народного средства для оживления покойников...

– Искать! – рычал я.

– Мы что тебе, собаки? – обижался, воюя с буреломом, Шафранов. – Добавил, блин, веселого идиотизма... Неужели непонятно, что все это пустое?

Славик Топорков прокричал из оврага, что нашел грибы. Растут, как опята, дружными семейками, но, судя по тому, что не сезон, это, скорее всего, не опята. Разве бывают они в начале лета? Хижняк провалился в лисиную нору и выражался вполне конкретно – он, видите ли, ботинки новые получил на складе, а теперь их осталось только выбросить. Что он будет объяснять жадному каптеру Скородеду? Тот же каждую пару как от сердца отрывает!

– Ладно, – проворчал я, – закончили утреннюю разминку. Всем к землянке. Вызываем труповоз и эксперта.

– Все? – обрадовался Шафранов. – Можно расслабиться?

Мы сбредались, пропотевшие, к землянке. «Землетрясение» имело локальный характер: просела земля в том месте, где произошел обвал. Возможность добраться до покойников сохранялась. А то доказывай потом, что они там точно были и это не ты их убил. Идиотизма в следственных структурах Каратая не меньше, чем во всей правоохранительной системе России. Имелся даже аналог «особого отдела». Сидели надутые службисты, не имеющие опыта ни боевой, ни оперативной работы, и требовали от тебя, чтобы ты доказал им свою непричастность к семейству верблюдов...

Подчиненные садились на землю, доставали сигареты. Я стащил с себя куртку, обстучал об дерево. Дурная процедура – пыль из подземелья смешалась с потом и не желала вытряхиваться.

– Испачкался, командир? – пошутил Шафранов.

Я послал его куда положено, связался по коммуникатору с базой и описал некрасивую ситуацию. Обещали подъехать.

Нехорошо мне было этим утром. Предчувствия подкрадывались. Каждый день в течение последнего года ко мне подкрадывались предчувствия, но сегодня они даже не прятались. Виновен во всем случившемся был только я. Подвела интуиция. В итоге фиаско. Коллеги деликатно помалкивали – им не надо объяснять, на кого посыплются шишки. Напрасно я орал на них, нормальные ребята. Год назад я был уверен, что вся масса народа, обслуживающая бесчеловечный режим в Каратае, – сплошь и рядом отморозки. На деле все было сложнее. Каратай сломал немало судеб, кому-то облегчил жизнь, для кого-то стал райским подарком. Одни – от безысходности, другие – от желания заработать, третьи – по духу авантюристы...

Я подбирал себе команду восемь месяцев назад – присматривался к людям, оценивал их качества. Крепыш Хижняк шестнадцать лет проработал в криминальной милиции сибирского городка. Дослужился до заместителя начальника райотдела. Я наводил о нем справки (кто сказал, что, сидя в Каратае, нельзя получить информацию с «материка»?). Рекомендации положительные, работал чуть больше прочих, взятки брал чуть меньше. Подчиненными не прикрывался, участвовал в операциях по задержанию опасных преступников.

Сгубил товарища, как водится, прекрасный пол. История проста, как штыковая лопата. Отмена командировки в последний момент, радостное возвращение домой, безрадостная находка в кладовке – какой-то голый мужик. Субъект, из которого он самозабвенно выколачивал душу, оказался заместителем директора местного градообразующего предприятия и близкой родней тамошнего мэра. В больнице выяснилось, что пара сломанных ребер, порванные ушные хрящи и разбитая носовая перегородка – это только начало скорбного списка. Пострадавший выжил, уголовное дело не завели, но из милиции пришлось уйти. Бросил все – жену, квартиру, дочь шестнадцати лет, перебрался в глухой райцентр, стал отстраивать сгоревший дом, возделывать огородик. Встреча с говорливым малым – прирожденным психологом. Тот, естественно, оказался вербовщиком. Ненавидел Хижняк эту страну, ненавидел населяющих ее людей. Не сказать, что полностью поверил «зазывале», но решил рискнуть. В Каратае популярно объяснили – либо трудишься, не задавая вопросов, по прежней специальности (не начальством, разумеется), либо добро пожаловать за колючку – работы в концлагере много. Когда я встретил его восемь месяцев назад, это был угрюмый социопат и ксенофоб. Нынче прошлое отпустило, и единственная в жизни женщина мерещиться стала меньше...

– Что-то бледный ты, Славик, – посочувствовал Шафранов. – Отдышаться не можешь.

Топорков действительно не мог отдышаться. Расстегнулся до пупа, обмахивался отворотами куртки. Раскраснелся, физиономия лоснилась от пота.

– Загоняли вы меня, – объяснил он, отдуваясь. – У вас же не выпросишь освобождение от физкультуры...

Топоркову в апреле исполнилось двадцать пять. Просто оторопь берет – до чего причудливы изгибы судеб. Выпускник школы милиции, разряд по боксу, секция самбо, полтора года в Каратае... и пацан пацаном. Не взрослеют некоторые. Отправили зеленого мальчишку после выпуска участковым в мой излюбленный Марьяновский район. Отработал месяц, и тут нашептал ему один из местных алкашей, что пойдет через Быстровку на север партия стрелкового оружия: мол, слышал разговор на берегу двух неизвестных. Топорков не поверил: куда на север можно слать оружие? Каратай под боком, но кто о нем знает? Решил, однако, проверить. С ОМОНом в сельской местности в наше время туговато. Мобилизовал двух местных искателей приключений – и в путь. Контрабандное оружие действительно перевозилось. Но убедился он в этом лишь после того, как неизвестные в ночи спровадили к праотцам добровольных помощников и самого чуть не кокнули. Жить хотелось невыносимо. Он бежал, прятался в бурьяне за околицей. А когда его догнали, двоим переломал челюсти, а третьего жердиной от плетня избавил от сутулости (и от необходимости принимать вертикальное положение). «Одаренный» паренек кого-то заинтересовал, его не убили, хотя желающих было достаточно. Очнулся он в бараке и был поставлен перед нехитрым выбором – либо трудиться за жалованье, либо без. Потрясение выбило из головы весь юношеский идеализм, что и определило дальнейшую судьбу Топоркова. Караульное подразделение в долине Падающей Воды, охрана тамошнего феодала, мелкая должность в отделе обеспечения операций Корпуса охраны...

Шафранов никогда не работал в милиции, и этим гордился. Кадровый военный с неиспорченным интеллектом и чувством юмора. Отслужил десять лет в составе горной бригады на Кавказе и решил сменить амплуа. Уволился из армии, уехал с семьей в Красноярский край, где нашел непыльную работенку инструктором по альпинистскому спорту, открыл с женой магазин спортинвентаря. Идиллия продолжалась, пока на горизонте не возник некий «кровник» из Дагестана – родственник убиенного под Махачкалой «мирного селянина». Трогательную встречу Шафранов не прошляпил – отправил визитера вдогонку за первым в привлекательный мусульманский рай. При этом возникли два спорных момента: а) убийства Уголовным кодексом РФ не поощряются, и сидеть пришлось бы даже за «кровника»; и б) «мирные селяне» на Кавказе никогда не переведутся, и теперь начнут выстраиваться в очередь к его двери. Пришлось спасаться бегством. Семью – в Игарку (чем севернее, тем лучше), сам – на восток, меняя последние деньги на фальшивые документы. Он свято верил, что такое состояние продлится не больше года, а потом – возвращение к семье и продолжение нормальной жизни. Записался на буровую, но тут случилась непредумышленная пьянка, повлекшая за собой переселение в другой мир (о подробностях переселения Шафранов никогда не рассказывал). Подбирать обученный контингент власти Каратая научились качественно. Классный специалист в урочище не пропадет, а моральные принципы и угрызения какой-то там совести уже на третий месяц уносятся ветром...

– Не повезло нам сегодня, командир, – сочувственно вымолвил Шафранов. – Да сделай ты лицо попроще. Смотришь, как паук на муху...

– Облажались, – вздохнул я.

– Будем учиться на ошибках, – оптимистично заявил Топорков и завял под моим взглядом.

– Взгреют нас, как пить дать взгреют, – заворочался Хижняк. – Дело верное было, и вдруг такой курьез... в смысле, конфуз. Идеи есть, Михаил?

– Они на встречу с кем-то шли, – проворчал я. – Непонятно, почему в землянке, а не в лесу – можно подумать, в лесу им места мало... Полагаю, их приятель предчувствовал, что за Гульштерном и Калашкиным потянется «хвост».

– Или знал, что потянется, – хмыкнул Шафранов.

– Или знал, – согласился я. – Рассчитал, что мы не будем их брать, пока не проявится третий. Засек, что мы тусуемся у землянки, спокойно спустился в лаз, положил своих коллег и спокойно вылез. А я, как слон в посудной лавке...

– Он изначально на «мокрое» шел, – проворчал Хижняк. – Какого хрена бы тогда с глушителем?

– Ага, – согласился Топорков. – А раз с глушителем явился, значит, знал, что мы тут будем. Посудите сами, Михаил Андреевич. Вот, скажем, у них назначена встреча. Приходят те двое, а тут и третий – с пушкой. Бери да клади без всякого глушителя – лес кругом, кто услышит? Так нет, заранее запасся этой штуковиной...

– Способный ты малый, Топорков, – усмехнулся Хижняк, и было непонятно, то ли глумится, то ли хвалит.

– И что из этого следует? – спросил Шафранов.

Из этого следовало то, о чем говорить не стоило. Я гнал от себя неудобные мысли. Золотое жизненное правило – бороться с неприятностями по мере их поступления, а никак не раньше.

– Разберемся, – крякнул я, поднимаясь, чтобы размять ноги – Ждем парней на колесах, возвращаемся на базу, докладываем, огребаем, а там посмотрим. Кажется, едут... – Я приложил ладонь к уху.

Сквозь звуки леса прорывалось характерное дребезжание мотора. «Буханку» нашего водителя Алибабова можно услышать в любую погоду и практически с любого расстояния.

– Лично я туда не полезу, – выразил общее настроение Шафранов. – Им надо, пусть сами извлекают свои трупы. Завалит еще на фиг. У нас же не восемь жизней, как у Коровича...

Неприятный холодок пополз по спине при упоминании этого имени. И все насторожились. Шафранов застыл с открытым ртом, вопросительно глянул на меня: дескать, ничего, что помянул? Кашлянул Хижняк, посмотрел зачем-то на часы. Озадаченно почесал слипшуюся макушку Топорков. Самое время вспомнить про нашего пятого товарища...

* * *

Я забыл упомянуть, что в нашей группе есть еще и пятый. Корович Николай Федорович, о живучести которого ходят по Каратаю легенды. Один из немногих уцелевших в ходе прошлогоднего «железного похода» от северных болот Каратая до относительно цивилизованных центральных районов. Неоднократно у Коровича была возможность сыграть в ящик, и каждый раз он ею пренебрегал. Четыре месяца назад в него в упор стрелял из пулемета беглый молодчик из комендантской сотни Шалахов по кличке Шагающий Экскаватор (крыша сдвинулась у парня – такой большой, и такой хрупкой оказалась душевная организация) – ни разу не попал. Сценка чисто по Тарантино. Корович потом неделю икал. В позапрошлом месяце его чуть медведь не поел. По словам Коровича – натурально сумасшедший. Выскочил из кустов, такой быстроногий и чем-то разъяренный... Отделался Николай Федорович рубцами на спине, испорченной одеждой и тем же недельным иканьем. Шафранов пошучивал: дескать, медведь на охоте расцарапал Коровичу спину и помадой испачкал рубашку. А в прошлом месяце во время облавы на некоего Мартиросова (был у Благомора доверенный приближенный, да впал в немилость; его впоследствии повесили в одном из подвалов Корпуса охраны) Николай Федорович у всех на глазах сверзился с двадцатиметрового обрыва в мелководную горную речку. Глубина там, в принципе, по щиколотку. А вот там, где он упал, было, по-видимому, единственное глубокое место. Народ уже устал над ним подшучивать...

– Минуточку, – сморщил лоб Шафранов. – Восстановим события суточной давности. Вчера, когда день уже закончился, а вечер еще не начался, ты, командир, отправил Николая Федоровича на кудыкину гору воровать помидоры...

– Кудыкина гора называется деревней Переведино, – пояснил я. – От Мерзлого Ключа второй по счету населенный пункт, если следовать на восток. Три версты и маленький крюк. Поступила информация, что один из тамошних пейзан по имени Мухло видел людей с приметами Калашкина и Гульштерна, которые вели беседу с неопознанными пришельцами на джипах у мостовой переправы через Ярмал...

– Мухло – это имя или погоняло? – не понял Топорков.

– А тебе какая разница?! – рявкнул Хижняк.

– Вид у пришельцев был несколько... вооруженный, поэтому пейзанин остался в кустах. А потом рассказал старосте, да еще ткнул в пару «настенных» физиономий под грифом «Wanted» – больно уж, дескать, похожи. Пока этот староста тянул резину, пока нашел телегу до Мерзлого Ключа, заправил сеном лошадь... в общем, сутки прочь. Но я отправил туда на всякий случай Коровича – чтобы допросил обоих.

– Уже не актуально, – отмахнулся Шафранов. – Мы лучше других знаем, где находятся Калашкин и Гульштерн. Вот только... – голос его дрогнул, – к вопросу восстановления событий, командир. Это было в районе шести часов, так? Корович укатил в Переведино на машине, мы отправились спать, ночью ты нас поднял, потом вся эта колготня, от которой у нас начисто отшибло память... Скоро десять утра. Где Корович, командир?

Вот черт... Как же мы забыли про боевого товарища! Я звонил ему под утро, он не брал. Ладно, решил я тогда, справимся вчетвером. Вытащил из нагрудного кармана коммуникатор, отдаленно напоминающий сотовый телефон (корпус стальной, заодно и от пули в сердце защитит), отстучал Коровича. Всем сотрудникам местных служб – если требовала служебная необходимость – выдавали эти плоские, но довольно увесистые штуки без особых изысков. В них не было ни времени, ни музыки, ни диктофона, ни прочих развлечений, свойственных мобильникам. Только связь. В телефонах имелось подобие sim-карты. А по Каратаю были разбросаны полтора десятка вышек, обеспечивающих терпимые прием и передачу. Связь закольцована исключительно на внутренних «потребителях», в Россию с аппарата не позвонить. В памяти до трех десятков номеров, возможна голосовая почта, громкая связь...

Корович не отзывался.

– Подождите, – спохватился Топорков и выхватил, как шашку, свой коммуникатор, – давайте я позвоню.

– А что изменится-то? – проворчал Хижняк.

– Вашу мать... – исторг я в пространство сложную вербальную загогулину. – За мной, бойцы! По прямой, если память не врет, здесь верст шесть...

* * *

Взорам пассажиров труповозки, пытающейся протиснуться между деревьями, предстала странная картина. Группа Лугового неслась к дороге – словно за ними разверзалась всепожирающая огненная геенна. Что-то крикнул обрюзгший Мерзляев – бывшее светило Военно-медицинской академии, специалист по разделке мертвой плоти. Высунулся из кабины Алибабов – вроде русский, откуда такая фамилия? Я что-то прокричал на тему «щи в котле, каравай на столе» и почему в землянку нужно спускаться только на цыпочках.

– А вы куда? – крикнул кто-то из прибывших.

– На футбол! – отшутился Шафранов.

До машины, спрятанной за холмом, – потрепанного, но надежного, как Аэрофлот, «RAV-4» – было метров двести. Мы миновали их за считаные секунды. И как мы почувствовали одно и то же – сам погибай, а товарища выручай? Окрестности нашей базы в местечке под названием Мерзлый Ключ мы знали с закрытыми глазами. Шафранов прыгнул за руль и рванул с места, практически не дожидаясь, пока мы рассядемся. Ухабистая грунтовка через полтора километра влилась в накатанную дорогу, связывающую Мерзлый Ключ с долиной Черного Камня. Через базу мы не поехали – лишний крюк. У деревеньки с названием Чахлое, вполне оправдывающей свое название, мы свернули влево, на проселок. За окном мелькали дубравы со столетними ветвистыми исполинами, опушки, изрытые дикими свиньями. Проехали узкую долину, обставленную невысокими сопками, и втянулись в замшелый черный бор. Дорога петляла между деревьями; мы подпрыгивали на корнях, плетущихся как попало, и костерили Шафранова, который мог бы иногда и притормаживать. За бором зазеленел смешанный лес из березы и осинника. Шафранов резко затормозил – до Переведино оставалось не больше версты. Матерясь, охваченные недобрым предчувствием, мы покинули машину и бросились к застрявшему посреди проезжей части «уазику», крытому заштопанным брезентом. На этой машине Корович вчера уехал в Переведино. Водительская дверь была закрыта, но не заперта. В салоне никого. В замке зажигания торчал ключ. Пока коллеги рыскали по ближайшим кустам и водостоку, я попытался завести машину. «УАЗ» не заводился. Поломка оказалась щадящей – сел аккумулятор. Нырнул, должно быть, в колдобину, заглох, а завестись уже не смог. Ох этот русский авось! Лень тебе обслуживать аккумулятор – добудь новый, брось в багажник. Не на горбу же таскать.

– Нет его нигде! – крикнул Шафранов. – Командир, нас уже ломает все утро по кустам шарахаться!

– Аккумулятор убит, – отозвался я.

– Ну, понятно, – проворчал Хижняк. – Машине трындец, пошел пешком.

– И где он? – развел руками Топорков. – Переведино рядом, а до базы в обратную сторону он и ногами за час мог доскакать.

Ох, нехорошо это было... Мы загрузились в машину, объехали заглохший «уазик» и припустили в деревню. Один поворот, другой... Промчались овраг за околицей, из которого выглядывали «убогие дома», или «божедомы», – загородки из кольев и досок. По традиции в таких оврагах хоронили самоубийц и прочих «заложных покойников», умерших неестественной смертью...

В Переведино было дворов сорок. Деревня хрюкала, кукарекала, смердела навозом. Покосившиеся избы, собаки бросались под колеса (тупые, не понимали, что власть пожаловала); коровы, подгоняемые кнутом пастуха, торопливо освобождали проезд. По меркам Каратая, деревня образцово-показательная – здесь имелся функционирующий колодец, а на личных участках граждан среди бурьяна и крапивы просматривались кое-где цветочки. Староста – кудлатый мухомор в кожаной жилетке на голое брюхо – долго не мог воткнуть, зачем примчались столь важные люди. Вроде приезжала «сбормашина» на той неделе – выгребли, супостаты, все соленья, что остались с прошлого урожая, всю рыбу вяленую, мясо копченое, мед липовый, а Федьке Аршанцеву еще и по сусалам настучали – за непроявление должной прыти и отсутствие чутких слов в общении с благодетелями. Мы объяснили старику, что, в сущности, не голодные («Неужели?» – озадачился Хижняк), и стали объяснять все заново. Не было никого, развел руками староста, вот истинный крест на пузе – не было. Ни пеших, ни конных, ни на транспорте. Уж ему ли об этом не знать?

Староста был испуган, но не врал. Мы схватили его за шкирку и приказали вести к «сосельчанину» по имени Мухло (или все же погоняло? – страдал в непонимании Топорков). Означенный господин чуть лоб не разбил, доказывая свою непричастность. Божился, крестился, призывал в свидетели всю Божью Троицу. Выволок из подполья бутыль самогона, умолял принять в качестве замасливания (грешки, стало быть, имелись). Никакого, мол, похмелья, продукт тройной перегонки, пальчики оближешь, а если у кого-то наутро после принятия будет болеть голова, то пусть придет и лично пристрелит производителя. Потом я понял, почему он так себя вел. Видок у нас был адский – ворвались четверо всклокоченных, рассупоненных, грубо наезжают – у любого очко заиграет. Самогон мы, разумеется, приняли, обернули в промасленную ветошь, упаковали в багажник. Дают – бери. С ним и трудиться веселее. Крестьянин что-то бормотал, порывался донести до нас информацию, которая с некоторых пор не имела ценности. Этот тип перестал нас интересовать. Потеря времени. Он тоже не врал. Корович бросил заглохшую машину, но до деревни не добрался...

В порядочной панике мы бросились обратно на дорогу. Каратай – такое местечко, где всякое бывает. И не всегда оружие спасет. И Корович не вечен – как бы ни щадила его смерть. Мы доехали до «уазика», развернулись, покатили обратно. Разделились – двое пешком налево, двое направо...

Я наткнулся на Коровича, когда обследовал кусты вдоль опушки. До деревни рукой подать – клеверный лужок, и вон она, околица. Кудахтали куры, радовались жизни малые детишки, гавкала собака – было слышно, как мечется она у конуры, бренча цепью. Он брел по лесу параллельно опушке, бледный, как десять привидений. Ноги у Коровича подгибались, он хватался за каждое дерево, вырастающее на пути, повисал на нем, брел дальше. Я бросился к товарищу:

– Горе ты наше луковое, Николай Федорович, что за хрень с тобой приключилась?

Он обратил ко мне трясущуюся физиономию, застонал, как в момент сурового мужского оргазма, и повис на мне, словно ватная (но довольно увесистая) кукла.

– Спасибо, Михаил Андреевич, что не оставил в беде... Где же ты был так долго?..

Я опустил его на землю, он сел, обхватил голову. Потом поднял на меня трепетный взор. Сразу видно – устал человек до полного изнеможения.

– Не могу больше, Михаил Андреевич, изнемогаю от этой жизни...

– А ты в суд обратись, – посоветовал я. – Верните, дескать, мне мои потраченные годы... Давай без лирики, Николай Федорович. Ты чего тут бродишь как неприкаянный?

– Заблудился я...

– С ума сошел? – возмутился я. – Посмотри сюда! – Ткнул носом на опушку, до которой было метров двадцать. – Это что? Не деревня? Глаза не видят? Дите малое – заблудился в трех шагах от деревни?

– Да знаю я... Глаза-то как раз видят... Все понимаю, Михаил Андреевич, а выйти к людям не могу... Я с ногами сегодня не ладен, они сами, я сам, мы никак договориться с ними не можем... Ты бы не пришел – я бы тут и сгинул, у меня уже сил никаких не осталось...

Без колдовства, понятное дело, не обошлось. Я быстро обзвонил своих – нашлась, дескать, потеряшка. Сбежались радостные коллеги, трясли Коровича, хлопали по плечу, тупо шутили, что единственная психбольница в Каратае открыта в любое время суток (правда, в ней не лечат, а только диагнозы ставят). Попутно выяснялись страшные обстоятельства. Коровича опять угораздило вляпаться. Он ехал на машине в Переведино, никого не трогал, решительно намереваясь выполнить свой служебный долг. Машина села в яму, двигатель заглох. Аккумулятор разрядился – уж на это его познаний в технике хватило. Вдруг, откуда ни возьмись, объявился мужик – нормальный такой мужик, с хорошо подвешенным русским языком. Одет, как обеспеченный крестьянин, физиономия радушная. Сунул нос в раскрытый капот и подтвердил диагноз: «Батарея, с-сука, накрылась...» Ладно, отправились дальше вместе – до Переведино оставалось версты полторы. Попутчик именно туда и направлялся. Представился тамошним жителем, обрадовал – дескать, в сарае старый аккумулятор из «зилка» завалялся; делай, мол, свои дела, а потом на телеге до твоей колымаги довезем, установим. Разговорились. Попутчик оказался болтливым. Трещал как сорока – Корович не успевал следить за полетом его мысли. И о погоде, и о видах на урожай. Приковал к себе внимание, обезоружил. «А чего мы тут петлями ходим? – говорит. – Давай-ка через лес. Напрямую к Переведино и выйдем». А Корович и не против. Потопали в чащу. Уж «русский дух» чувствовался, деревенские крыши мелькали за деревьями... Да, видно, не судьба. Попутчик смеялся, проникновенно глядел ему в глаза, и вдруг голос его стал куда-то отъезжать, звучал, словно при замедленном воспроизведении, и сам он сделался размытым. Качнулось сознание, но вскоре вернулось, и обнаружил Николай Федорович, что он в лесу один, попутчик пропал, а вместе с ним – оружие и коммуникатор. И чувствует он себя довольно плохо. Кляня свою доверчивость, Корович зашагал к деревне, но не тут-то было. Ноги развернулись и потопали обратно. Он попытался повернуть, но не вышло. Хотел остановиться, и вновь не удалось... В общем, дальше более-менее понятно. Брел Николай Федорович по радиусу вдоль деревни, пересек дорогу и вновь погрузился в чащу. Временами падал, переводил дыхание, вставал, двигался дальше. Всю ночь он мотал круги вокруг Переведино. В голове уже полная муть, ноги ватные, жить не хочется. А выйти из круга – никак. Уж он и волю в кулак сжимал – бесполезно. Ноги жили отдельно взятой жизнью. Даже помереть чисто по-человечески – и то проблема. Только ляжет, отдышится – тут же труба зовет в дорогу, и так до бесконечности. Не спал, не ел...

– Леший над тобой поглумился, Николай Федорович, – на полном серьезе сказал Хижняк. – Осторожнее надо. Это же тебе не проспект в большом городе.

– Еще и вороватый какой-то леший, – хмыкнул Шафранов. – Вот объясните мне, отставшему от жизни, на хрена лешему табельный «стечкин» и коммуникатор? С кикиморой своей созваниваться? Мол, дорогая, я сегодня поздно...

– Ага, и люди в форме ему чем-то насолили, – встрепенулся Топорков. – Какая жестокость! А не приди мы сюда – так и сгинул бы человек в безвременье и черной дыре! Тебе еще повезло, Николай Федорович, что на «дикиньких мужичков» не нарвался. Бывали случаи – бродят твари по лесу, перекликаются в глухую полночь, а потом как нападут, будут щекотать со страшным хохотом – и не угомонятся, пока до смерти не защекочут...

Мы взвалили поклажу на плечи сильному Хижняку и, пока тащились к машине, травили страшилки о местной нежити и ее жертвах. Каратай в этом плане – местечко «обустроенное». Мистический туман накрывает половину урочища. Из тумана, как у Стивена Кинга, выплывает отвратительная нежить. Колдовство в порядке вещей, а мифические персонажи могут принимать самые неожиданные очертания. Половина этих баек, разумеется, суеверия и фольклор, но спорить о том, что Каратай ничем не отличается от любого другого региона, – первый признак сумасшествия. Большая аномальная дыра между Якутией и Иркутской областью – с удивительно мягким климатом и бездонными залежами полезных ископаемых; здесь даже зимой творятся удивительные вещи. А что уж говорить о весне, когда распускаются листочки и проявляются первые признаки психического обострения... Так и тянет обвеситься талисманами, испить магические снадобья и побежать к старушке, чтобы провела обряд с ногтями, волосами и зубами...

Топорков, захлебываясь, повествовал, как в бытность рядовым охранной сотни, по ходу прочесывания леса, он с сослуживцами напоролся на ведьмин лагерь. Их вел бывалый местный следопыт. Поздним вечером дело было. Устали, потянулись, как мотыльки, на огонек. Четыре страшные карги вокруг костра всполошились, когда, бренча оружием, парни вышли на поляну. «Терки» у старух какие-то были. Солдаты тоже растерялись. Закружилось все, завьюжило, завертелась поляна в безумном водовороте. Какие-то совы стали носиться, летучие мыши... Следопыт орал, что все должны стоять, не шевелиться – мол, повьюжит и перестанет. Но куда там! Самые непутевые открыли огонь. Носились люди, тени, пламя костра взмывало до небес. Топорков бросился бежать, зарылся в валежник. А когда все стихло, обнаружили, что ведьмы сгинули, костер потух, двое солдат мертвы (свои же и постреляли), а третий висит, переброшенный через ветку дерева, и кровь из горла льется, как из крана...

– Как поэтично, – оценил Шафранов и выдал не менее эффектную историю, случившуюся с ним еще до прихода в наш отдел.

Привел он в общежитие проститутку... а дамы данного поведения в Каратае, к слову, не редкость, их завозят с «большой земли» – ведь должен «младший обслуживающий персонал» как-то жить. Многие сходят с ума, пытаются бежать, не приживаются, но есть и такие, которых все устраивает. Шатаются по казармам, по офицерским общежитиям, по питейным и закусочным заведениям для отдыхающей публики. Живут где попало – кто по деревням у местных, кто в специальных женских общагах. Трудно разобраться подчас, кто перед тобой – уроженка Каратая, решившая подзаработать (а дензнаки, кстати, один в один российские и пользуются популярностью), путана или кто-то еще... Познакомился он, короче, с отменной шлюхой – невысокая, черноволосая, пламя в глазах. Привел в общежитие (а сосед уехал по делам на пару дней), провели они отличный вечер. Ночью просыпается, кровать пуста – пропала шлюшка. Он туда-сюда, дверь закрыта изнутри – сам же и запер на ключ, чтобы не лезли посторонние, – ключ на гвоздике, форточка приоткрыта, постукивает, создавая «эффект ужаса». Бросился к форточке, охваченный страхом, а отверстие маленькое, только птица и вылетит. В голове мистическая жуть. Еще раз осмотрел комнату – точно никого. Захлопнул форточку; остаток ночи нервно курил, унимая колотун. Залег в кровать, забылся. Утром просыпается, а шлюшка рядом, льнет к нему! Как спалось, милый? От страха челюсть свело. Хамить не стал, быстренько вытолкал, ссылаясь на работу. А после обнаружил, что форточка открыта и несколько вороньих перьев на подоконнике. А во дворе общаги прошедшей ночью зверски убили двух других проституток: возвращались от клиентов, до дороги не дошли, как подверглись нападению. У обеих глаза выклеваны и горла разорваны в клочья...

– Впечатляет, – проворчал Хижняк. – Обидели чем-то шлюхи твою ведьмочку. Если не врешь, конечно, – и лаконично изложил свою печальную историю.

Уже и не припомнит, по какой служебной надобности занесло его полгода назад в район Поганых Зыбунов. Не верил он в мистическую чушь. Шел по лесу – глядь, мужик с бородой на пеньке сидит. Морда лепешкой, борода лопатой и вся белая. Так и тянет из нее волосок вырвать и чего-нибудь заказать. А настроение было так себе, и ляпнул какую-то хрень: дескать, чего тут, старый пень, расселся? Развелось, понимаешь, бродяг... Обернулся – и как из ушата окатили! Сплющило всего, грудь сдавило, кости затрещали. Продохнуть невозможно, пошевелиться никак, панический страх затряс поджилки. А старичок, сидящий на пеньке, вдруг как-то невзначай расплылся, и – надо же какой спецэффект! – глазом не успел моргнуть, как по воздуху пронесся и оказался рядом. Рассматривал, не проронив ни слова. «Прости, – хрипел Хижняк, – погорячился... Настроение не в жилу, да и воспитание рабоче-крестьянское...» Захохотал старичок раскатистым демоническим смехом и попросту растворился в темнеющем воздухе. Хижняк свалился под свои же ноги (именно такое ощущение было). Лежал и думал: а вот не попроси он у товарища прощения, и что тогда? Неделю после этого кости болели, аритмия мучила, а в ушах звенела колокольная Пасха...

Только я не стал откровенничать. Мы погрузили Коровича на заднее сиденье, завелись и покатили в Мерзлый Ключ – получать люлей от начальства. Закрыв глаза, я вспоминал о своих «паранормальных» контактах. Их тоже было у меня много. Дикие злые духи (почему-то ни разу не сталкивался с добрыми и домашними), причудливые персонажи из гоголевского «Вия», намеки на связь урочища с параллельными измерениями... Последний случай – встреча с лешим в Лазоревой Пади. Удивительное по красоте место, где из скал на поверхность просачиваются вкрапления минералов цвета морской волны, и при игре их на солнце возникает неповторимый оптический эффект. Но дело было ночью – без всякого солнца. Я отстал по уважительной причине от обоза, идущего из Грозовой долины в долину Черного Камня, догонял его пешком, вот и решил срезать по пади. Места считались неопасными, дорогу я знал. Но сильно устал в тот вечер. Связался по рации с обозом; те сказали, что встали на ночлег и я могу не спешить, а утром они меня подождут. Я решил заночевать прямо на тропе. Натаскал валежника, посидел в одиночестве у костра. А ночью началось! Явился свирепый дух, поднял меня, построил, отлупил... Я катался по земле, получая оплеухи от какого-то невидимки, закрывался руками, но этот гад был опытным боксером... Потом он отвязался от меня и взялся за костер. Словно гигант какой-то распинывал горящие поленья! Огонь летел во все стороны. Меня осыпало искрами. А дух ворчал, брюзжал – и не унялся, пока от костра ничего не осталось. Потом носился по окрестному леску, выражался чуть не матом, тряс листву, ломал ветви... Излишне говорить, что благодарным зрителем до конца представления я не был. Кинулся прочь от этой вакханалии, бежал, пока не рассвело... А позднее получал нелестные эпитеты от знакомого охотника, которому рассказал свою историю. «Глупый человек, – качал головой охотник. – Да кому же приходит в голову ночевать на тропе? Это полное самоубийство. Леший такого терпеть не может – считает за неуважение к своей персоне...»

* * *

На базе в Мерзлом Ключе нечисть не обитала. Здесь ЛЮДИ работали – круче любой нечисти. Мы проехали застывший «неработающий» водопад, давший название местечку – гладкие потеки соляных пород свисали с обрыва, напоминая застывшую воду. Парочка пропускных пунктов, тройные спирали колючей проволоки, высокие заборы. Охранники придирчиво рассматривали нас и наши документы (как будто никогда не видели), заставили произнести несколько условных фраз, доказывающих, что мы – это мы (что, кстати, не дурь и не блажь – неизвестно, кто приедет из леса с твоей личиной и твоими бумагами; разные случаи бывали). Корович порадовал – был еще в своем уме, выдавил из себя то, что требовалось.

– Чего это с ним? – покосился на меня вооруженный «бизоном» детина.

– Издержки профессии, – объяснил я. – День выдался трудным.

– Неужто? – удивился охранник. – Так день – он только начался.

– Вот и приятного тебе дня, дружище...

Мы ехали мимо замаскированных под ландшафт «объектов». Антураж напоминал техническую территорию какого-нибудь зашифрованного оборонного предприятия. Пытаются смягчить визуальный эффект, но получается не очень. Объекты походили на грибы со срезанными ножками, закрытые зачем-то маскировочными сетями. Несколько холмиков, устланных дерном, парочка вытянутых бревенчатых изб, едва ли представляющих интерес для спутников-шпионов (или, скажем, для любопытных инопланетян). Насколько я знал, они только сверху такие «обычные» – под бетонным фундаментом кипела жизнь в несколько этажей. Грузовики, окрашенные в грязно-зеленый цвет, стояли под массивным козырьком скалы. Отличная ежегодная парковка – летом дождь не страшен, зимой снег выдувается.

– Останови у главного корпуса, – сказал я Шафранову, – сойду.

– Будешь в одиночку огребать? – обрадовался Шафранов.

– А с вами меньше достанется? «RAV» оставьте на парковке – он мне, возможно, понадобится. Пересядете на «газик», отвезете Коровича домой. Один останется «бебиситтером», двое возвращаются к Переведино, «прикурят» машину Коровича и отгонят на базу – не оставлять же ее там. И не попадитесь там какому-нибудь лешему... После этого можете быть свободны, но оставайтесь на связи.

Они тут же бросились комментировать мои «последние» заявления. Шафранов попросился в нянечки – кормить больного с руки и напевать ему «ай, бай, бай, не ходи ты к нам, Бабай». Отдохнуть в разгар рабочего дня – конечно, заманчиво, но как надоело это серое офицерское общежитие! Луговому хорошо – он с бабой живет в отдельном благоустроенном доме... Коллеги проживали в «жилом городке» на окраине Мерзлого Ключа – в полуверсте от долины Покоя, где был мой дом. С развлечениями там действительно было не очень. Пивной кабачок, набитый вечерами под завязку, кино по выходным, телевизор с четырьмя российскими каналами, библиотека, бильярд. Опять же женщины несложного поведения, вьющиеся вокруг городка в любое время суток. Контингент там проживал весьма разнообразный. Был умеренный народ, а были и отвязные, без царя в голове – сиделые, в розыске, авантюристы. Частенько случались дебоши. Для их урегулирования держали специальную комендантскую сотню, расквартированную поблизости. Впрочем, драки и разборки случались даже в расположении сотни...

Я спустился на уровень по спиральной лестнице и пошел по серому коридору. Народ здесь сновал круглосуточно – в форме, без формы, «бледнолицые» от безвылазного сидения под землей, с опухшими от недосыпания физиономиями. Трещали принтеры, мерцали экраны мониторов. Под бараком располагалось сразу несколько отделов – клоака царила такая, что порой не понимаешь, где находишься. Особый приказ, сектор специальных поручений, отдел общего планирования, группа особых проектов («гопы», или группы отпетых преступников, как прозвали их остряки). Кто-то козырял мне, кто-то даже не смотрел в мою сторону. Кого удивишь в этом сообществе грязным мужиком с полубезумным взором и серым лицом, на котором застыл вопрос?

– Слышал, лажанулся ты сегодня, Луговой, – злорадно процедил мой давнишний недоброжелатель Хруцкий – худой, как цапля, с лисьей физиономией. – Не боишься загреметь-то с высоты?

О нашей взаимной нелюбви знало все подземелье. Хруцкий радовался каждой моей неудаче, всегда старался поддеть, уязвить. Не далее как вчера докопался в курилке. «Кто такой луговой? – начал разглагольствовать. – Всего лишь дух лугов. Маленький противный зеленый человечек, помогает крестьянам косить траву. Является перед тобой и просит, чтобы ты утер ему сопли, которые свисают аж до колен». Публика ржала, но я не растерялся. «А если не утрешь ему сопли, Хруцкий, он просто убьет тебя, – сказал я. – И если запоздаешь с покосом, будет гнать траву в полный рост, ломать инструмент; а если ты, Хруцкий, вдруг нечаянно уснешь в поле, луговой подкрадется и задушит тебя до смерти...» Он чуть не поперхнулся, и раунд остался за мной.

Я предпочел не разговаривать с этим лисом, даже взглядом не удостоил. Когда-нибудь он точно меня раздавит и попляшет на моих косточках. А после пересядет в мое кресло и окончательно развалит работу. Я сильно надеялся, что это произойдет не сегодня.

Появляться под безжалостные очи начальства в затрапезном виде я не мог. Руководителю оперативной части Челобаю абсолютно безразлично, в каком дерьме меня валяли. Мой внешний вид его не разжалобит. Я встал у двери в свою клетушку и забренчал ключами.

– Хреново выглядишь, – остановился за спиной офицер из отдела «Ч» Стрижак – обладатель оттопыренных ушей и выпуклой родинки под глазом.

– Угу, – буркнул я, покосившись за спину.

Стрижак был нормальным парнем. В работе мы с ним ни разу не пересекались – слишком уж специфичной была деятельность отдела «Ч», но частенько болтали о пустяках за сигареткой. Нормальный парень – со своей печальной историей, почему он оказался в Каратае, а не сделал карьеру в Читинском УФСБ, где в отделе кадров осталась его трудовая книжка.

– Можешь не повествовать, – сказал Стрижак, – всем уже известно. Трупы доставили в тутошний морг, начальству не терпится выслушать твою версию содеянного. Челобай недавно бегал, метал, грозился расстрелять вас всех, а потом выпороть. Он решил, что вы уже сбежали – свидетели рассказывали, как вы дружно топали куда-то всем отделом...

– Коровича леший заморочил, – скупо объяснил я.

– Бывает, – понятливо кивнул Стрижак. – Да ты не расстраивайся, Михаил Андреевич. Один провал – не повод для расправы. Такими работниками, как мы с тобой, швыряться в этом здании не принято. Побурлит волна – и схлынет. Позванивай как-нибудь, пивка попьем.

– Счастливо, Александр Витальевич.

Не успел я добраться до ключа, как отворилась соседняя дверь и в коридор высунулся Петр Радищев из сектора связи. Рот раскрыть он, в принципе, успел.

– Знаю, что ты уже знаешь, – раздраженно сказал я.

Он захлопнул варежку, пожал плечами и убрался.

За спиной многозначительно кашлянули. Место Стрижака занял некто Дымов – работник «дружественного» дивизиона внешнего наблюдения.

– Сочувствую, Михаил Андреевич... – начал издалека Дымов.

– Принимается, – бросил я. – Удачного дня, коллега.

Этого типа тоже звали Петр. Радищева окрестили Петром Первым, Дымова – Петром Третьим. Был еще и Петр Второй – работал в секторе криптографии, но усилиями вашего покорного слуги четыре месяца назад ему инкриминировали связи с заговорщиками. До расстрела дело не дошло – несчастный пустился в бега; через несколько часов нашли его тело, растерзанное медведем. С этого дня оба выживших Петра стали относиться ко мне уважительно, стараясь хоть немножко, но угодить.

Я толкнул дверь и вошел в свою крохотную каморку, где имелись сейф и душ. Я должен был помыться, переодеться и размять извилины.

* * *

Минут через двадцать я стоял, как бедный родственник, перед руководителем всех «оперативных» служб и пытался соорудить соответствующую ситуации мину. Павел Васильевич Челобай сидел за массивным столом. Он был такой же тумбообразный, как мебель в его берлоге. Тяжелая голова покоилась на тяжелых плечах, увесистые кулаки лежали на столе, в обоих было зажато по ручке – одной он писал, другой подчеркивал. Зрение у Челобая было неважное – всегда носил толстые очки в металлической оправе. Он сделал вид, что меня здесь нет, и продолжал писать.

– Неприятная история, Павел Васильевич, – отчеканил я.

– Тебя подменили в роддоме? – Он бросил обе ручки и уставился на меня тяжелым, неподъемным взглядом. – Где ты был, Луговой?

Я рассказал про историю с Коровичем, напомнив, что бросать товарищей в беде нельзя даже в свете предстоящего распятия за промашки в работе. Челобай раздраженно повел плечами – я слышал, как похрустывают позвонки условной шеи.

– Как достал уже этот народный фольклор...

Я хотел ему напомнить, что фольклор – он народный по определению, но на всякий случай прикусил язык.

– Докладывай, – проворчало руководство.

Я докладывал детально. Настаивал на том, что хотел как лучше, а получилось...

– Ты не должен хотеть как лучше! – взорвался Челобай. – Ты должен хотеть как надо! По твоей милости мы потеряли двух фигурантов, имевших бесценную информацию...

– Прошу отметить, Павел Васильевич, – мягко перебил я, – это не измена, давайте не будем записывать меня в предатели. И не безалаберность, как может показаться. Просто я хотел как лучше... – И зажмурился, ожидая термоядерного взрыва.

– Ладно, не дождешься, – проворчал Челобай, научившийся сносить мои выходки. – Допускаю, Луговой, что это первый твой провал за все время, что я вижу тебя у себя под носом. Завтра к утру – письменный доклад на стол. А сегодня... устный.

– Не понял, Павел Васильевич... Мне повторить все заново?

– Не мне... – За короткое время широкая физиономия Челобая отразила множество чувств, среди которых был и страх. – Ты же у нас протеже... самого-самого... – Павел Васильевич как-то боязливо посмотрел на потолок. – Ты же у нас как бы кот, гуляющий сам по себе, подчиняешься мне только формально. Ты же у нас вхож в любые кабинеты, имеешь право доклада в обход непосредственного формального руководства...

– Преувеличение, Павел Васильевич, – возразил я. – Мифы и кем-то подогреваемые домыслы...

– Да ладно тебе, – отмахнулся Челобай. – Хочешь сказать, никогда не бывал в Белом дворце, не разговаривал по душам с Благомором? Не вешай старику лапшу на уши. Старик не первый день родился... Да, возможно, – понизил голос начальник, – я не испытываю ни малейшего желания ехать к Благомору оправдываться за твои ошибки, поскольку прекрасно представляю, что такое царский гнев.

– А обязательно нужно ехать к нему на доклад? – скис я.

– У правителя были счеты с Гульштерном. Приказ найти его в живом виде и доставить в Белый дворец был недвусмысленно спущен сверху. Сегодня мне намекнули... – Челобай опять раздраженно посмотрел на потолок, – что хотели бы выслушать подробный отчет. Так что собирайся, Луговой. Твое творчество – ты и отвечай. И не обижайся, если наложенное на тебя взыскание окажется чересчур суровым. Можешь поезжать прямо сейчас. Удачи и... ни пуха ни пера тебе, Луговой.

«Принцесса с треском захлопнула крышку клавесина». Мне осталось лишь козырнуть, что я делаю далеко не каждый день.

* * *

Въезд в долину Черного Камня обрамляли два озера первозданной красоты. Дорога спускалась с перевала, обтекая фигурные глыбы, разбросанные каким-то гигантским Геркулесом. По водной глади курсировали черные лебеди – непуганые (попробовали бы их тут испугать), с горделиво выгнутыми шеями. Впечатление портил пропускной пункт с типовым шлагбаумом, у которого выстроилась очередь гражданских – жителей местных поселков, имеющих пропуска. Старушка в ситцевом платочке вела козу, мужик, похожий на старообрядца, – понурую клячу в яблоках. Персоны моего уровня в очередях не стояли. Военный в кепи поднял руку; выскочил второй, оттеснил толпу. Я продемонстрировал «аусвайс» – формальный жест, меня и так тут знали. Военный кивнул, пожелал, как положено, приятного дня, дернулся шлагбаум...

Я ехал по удивительным местам. По красоте и живописности долина Черного Камня уступала лишь Теплой долине, расположенной южнее. Уникальное природное явление. Каждый элемент пейзажа по-своему неповторим. Лазурные озера в каменных чашах, диковинные переплетения скал, перемежаемые ручьями и маленькими речушками. Водопады срывались с утесов, вода серебрилась, блестела на солнце. Пушистые елочки карабкались по террасам. Направо от трассы отпочковывалась грунтовка, убегала за игрушечный березняк. Лучше и не знать, что за березняком – один из самых мрачно-знаменитых концлагерей Каратая. Люди гибли там сотнями – от «ударного» труда, от жутких условий, от издевательств охраны... А с обратной стороны – холм. На холме над елями возвышались две остроконечные башенки, а что за ними – постороннему неизвестно. За холмом располагался местный «Алькатрас» – «ведущая» тюрьма Каратая. А башенки принадлежали ее административному корпусу. В «Алькатрасе» содержался контингент, в коем по ряду причин были заинтересованы власти. Или люди, совершившие «особо тяжкие преступления». Персонал туда подбирали самый лютый, режим создавали невыносимый. Ходили слухи, что за все время существования «Алькатраса» из него никто не сбежал... Но если об этом не знать – сущий Элизиум. Дорога вилась мимо опрятных деревень с черепичными крышами, местные жители были прилично одеты и вполне годились для рекламного ролика, восхваляющего урочище. Особых прав местные не имели, но на жизнь не жаловались. Десяток населенных пунктов в пределах долины был визитной карточкой Каратая. Для кого? Еще один загадочный феномен. Я не мог избавиться от мысли – совершенно идиотской мысли! – что Каратай посещают туристы. Вот и сейчас... Я невольно притормозил. Из теремка, примыкающего к озеру, оживленно переговариваясь, выходили люди. Кто-то дожевывал на ходу, вытирая носовым платком жирные руки. Люди с любопытством смотрели по сторонам, что-то спрашивали у сопровождающего – дежурно-улыбчивого парня в опрятной униформе. На подобную публику я натыкался не раз. Какие-то они похожие в своей «непохожести». Ходят группами по семь-восемь, носят свободные одежды, кепи со шнуровками под горлом, странные шляпы, какие-то вызывающие береты. Я окрестил их про себя «французами». Вылитые туристы – только без фото– и видеокамер. Что-то записывают в блокноты, и постоянно их сопровождают либо офицеры Режимного отдела, либо сотрудники отдела «Ч». Говорят по-русски, но тоже необычно. Старомодно, что ли. «Позвольте узнать, милостивый государь...», «Не будете ли вы столь любезны...», «Ах, так мило с вашей стороны...». Уши бы мои не слышали.

«Туристы» сбились в кучку, с любопытством рассматривая мой автомобиль. Сопровождающий сделал в мою сторону нетерпеливый жест – проваливай, приятель, мне плевать, что ты старше по званию...

Долина сузилась, подросли окрестные хребты, я проехал мимо Черного Камня – гротескной монументальной скалы, похожей на обугленный небоскреб. Проплыл поселок Тарбулы, состоящий из коттеджей за высокими заборами. За развилкой я свернул направо и въехал в глубокий распадок, где, собственно, и размещалась резиденция Благомора. Еще одно местечко, напоенное красотой. Но красота здесь была кладбищенская, мрачная, потусторонняя. Миллионы лет назад река проточила толщи базальтовых пород, но давно пересохла. Скалы возвышались сплошными навесами. Деревья на скалах смыкались кронами, заслоняли небо. «Дворцовый» комплекс был разбросан по обеим сторонам ущелья. Не удивлюсь, если узнаю, что все строения здесь связаны подземными, точнее, «подкаменными» ходами. Подозреваю, на возведении данного объекта загубили не одну тысячу невольничьих жизней...

За изгибом дороги остались два пропускных пункта. Поднялся третий шлагбаум, отворился «Сезам». Я ехал по дороге, облицованной белым камнем, косился на зловещие достопримечательности. Здания стояли на уступах в шахматном порядке. Пулеметные гнезда, тарелки локаторов, молчаливая охрана. Год назад здесь резвились мятежники – комплекс резиденции и «подсобные» строения подвергли минометному обстрелу. Многие здания еще не отстроили, стыдливо пряча их за маскировочными сетями. На разборе завалов на месте казармы местного «кремлевского» полка трудились узники концлагеря. Зрелище не для «туристов» – впрочем, их сюда и не пускали.

Я подъехал поближе, сбросил скорость. Рабочую зону оцепили охранники в буро-зеленом камуфляже. Лаяли, срывались с поводков овчарки. В груде развалин копошились серые люди. Голыми руками разгребали завалы, грузили мусор в тачки, катили к самосвалу, где перегружали в кузов. Я подъехал еще ближе. Овчарки на меня не лаяли – знали, на кого положено. Трудились мужчины – грязные, худые, изможденные до крайности, с пустыми глазами. Вялые движения, валкая поступь. Смертельно бледный паренек, похожий на альбиноса, толкал перед собой тележку, груженную сцементированными обломками кирпичей. Колесо попало в яму, тележка накренилась, альбинос ее не удержал, содержимое вывалилось и покатилось под ноги бородатому охраннику. Конвоир гневно завопил и ударил парня прикладом. Несчастный схватился за отбитый бок, упал на колени.

– Работать, сука! – вопил вертухай. – И смотри, куда катишь!

По костлявому лицу «каторжанина» текли слезы.

А у самосвала разыгралась настоящая драма. Глыба, которую перекатывали за борт, оказалась слишком тяжела для четырех трясущихся рук. Один из узников успел отпрыгнуть. Второму раздавило ноги. Он лежал под глыбой, извивался, жалобно стонал, закатывая глаза. Товарищи бросились к нему и принялись откатывать камень. Несчастный закричал еще громче. Ноги ниже бедра превратились в кровавый студень. Торчали кости. Ситуация была вполне штатной. Шуметь в ущелье возбранялось. Подошел офицер с равнодушной миной, извлек из кобуры бесшумный «ПСС», помедлил, прежде чем выстрелить, – высматривая в глазах жертвы то самое, что всегда заводит садистов и маньяков...

Прошлым летом при виде такой картины я схватился бы за автомат и накрошил с десяток охранников. Полгода назад меня бы вырвало. Сегодня я не чувствовал практически ничего. Привык. Пообещав себе разобраться на досуге с этим психологическим феноменом, я махнул рукой смутно знакомому офицеру, стоящему в стороне, и поехал дальше.

Лично мне Белый дворец не нравился. Нормальное понятие – эклектика, но здесь с ней явно перемудрили. Словно несколько особняков из белого мрамора, спроектированных разными архитекторами, слепили в кучку. Как смотрелось это недоразумение сверху, я не знаю – возможно, никак благодаря столпившимся над обрывом соснам и сложной комбинации маскировочных сетей, которые, как ни странно, антураж не портили. Впрочем, за оградой, впитавшей в себя последние технические новинки, связанные с безопасностью, все было нормально. Вереницу обширных террас связывали каменные лестницы, а где-то и лифты. Гравийные дорожки, фонтанчики, скульптурные композиции, кирпичные беседки. Прохаживались люди – «отдаленно и особо приближенные к императору». Откровенно праздных бездельников у себя под боком Благомор не держал; каждый блюдолиз из свиты выполнял определенную функцию. Администраторы долин, руководители всевозможных служб, советники и советчики, «мальчики» на побегушках. Имелся контингент и «для души». Благомор был ценителем и почитателем женского тела. Он требовал много женщин – красивых и разных. Ходили слухи о его беспорядочной половой жизни. И никто не слышал о наличии у Благомора законной супруги. Любовниц он менял с такой же скоростью, с какой те меняли трусики. Гаремов не держал, но под рукой всегда имелась парочка-другая претенденток на «высокую» постель. Каждая мечтала выбиться в разряд «постоянной», но самое светлое на земле чувство Благомора пока не настигало. Любовницы держались неделю-две, потом уходили в забвение. Дальнейшая судьба экс-фавориток зависела от многих факторов – от настроения, от обстоятельств «расставания», от нрава брошенной подруги. Бывших любовниц, надо признаться, Благомор не убивал. Самое худшее, что могло с ними случиться, – оказаться в грязном борделе под пьяной солдатней. Перспектива получше – чистый бордель для эстетствующих (и не очень) офицеров. Отдельные направлялись для ублажения придворной публики, другим выпадало счастье перековаться в горничную, служанку или, скажем, посудомойку или официантку в офицерской столовой.

Я сдал оружие, потерпел, пока меня со всех сторон просветят, поднялся на пару террас, раскланялся с парой неприятных физиономий. Сдержанно кивнул начальнику Режимной службы Рачному. Этот тип не вызывал ровным счетом никаких эмоций. Рачной прогуливался вдоль беседки, увитой гигантским плющом, и что-то наговаривал в коммуникатор (мемуары, наверное).

– Вызывал? – выразительно повел подбородком Рачной.

– Сам пришел, – лаконично поведал я. – Дошел слушок, что Олег Геннадьевич желает выслушать объяснения и высказать комментарии.

– Сочувствую, – усмехнулся Рачной. Похоже, скоро каждая белка в этом урочище будет знать о неудачном дне Лугового. – Ну, давай, прогуляйся, может, примет.

Сегодня в Белом дворце не проводились мероприятия, требующие скопления народа. Из беседок выглядывали снулые похмельные физиономии, бледные призраки дефилировали по аллеям, обрамленным белым камнем. Увеселительное мероприятие, похоже, было вчера. С тихим ужасом я вспоминал «сатурналию», проходившую в последний день весны. Я прибыл с докладом о проделанной работе, и никто не поставил меня в известность о вакханалии во дворце. Благомор почитал древнеримские традиции (разве что с конем не спал). Сатурналии – ежегодные празднества, когда рабы и господа менялись местами – были важнейшей составляющей придворной жизни. Подобной мерзости я еще не видел. Лизоблюды под недремлющим оком Благомора ползали в ногах смущенных несчастных, разнаряженных в цветастые римские тоги, прислуживали им за столом, получали удары палками, терпели бомбардировку куриными костями. Жены высокопоставленных лиц в полуголом виде исполняли перед «римской знатью» экзотические танцы. «Провинившихся» били плетьми, и Благомор лично контролировал, чтобы удары были не символическими, а до кровавых рубцов. Рабам мужского пола подсовывали обнаженных женщин – это была полная чушь, у недокормленных изнуренных людей давно атрофировались органы, ответственные за те самые функции... Меня поразило в этот вечер выражение лица Благомора. Он не ел, не пил, отмахивался от льнущих к нему женщин. Он упивался властью. Власть – самое сильное возбуждающее средство (согласно высказыванию Генри Киссинджера); он просто тащился от того, что происходило вокруг него...

В бассейне, выложенном «тигровой» мраморной плиткой, плавала русалка в экономном бикини телесного цвета. Моя дорога пролегала мимо бассейна. Я не мог не покоситься на соблазнительные изгибы. У русалки было ладно скроенное тело, длинные ноги, покрытые равномерным загаром. Движения плавные, изящные. Она добралась неторопливым кролем до центра бассейна, перевернулась на спину и стала медленно шевелить конечностями, чтобы не уйти на дно. Красавица, отметил я с какой-то неуместной завистью. Грива золотистых волос рассыпалась по воде, привлекательная мордашка. Глаза пустые, равнодушные (хотя и несказанно красивые). Возможно, чтобы пленница смирилась со своей участью, использовались специальные препараты, особая психологическая «помощь». Девушку звали Диана Лесницкая. Выпускница одной из «Фабрик звезд» – в отличие от сотоварок, у нее был приятный голос. Участница всевозможных хит-парадов, развлекательных шоу, праздничных концертов на ТВ. У Дианы были влиятельные спонсоры и покровители; подозревали о ее связи с членом правительства. Она не вылезала из телевизора, была нарасхват в различных шоу. О похождениях Дианы взахлеб писали «желтые» газеты, с ее именем связывали пикантные скандалы. Ей прощалось все благодаря таланту и смазливой мордашке. Пару месяцев назад Диана Лесницкая пропала из своего пентхауса на Тверской улице. История была темная, связанная с неким пожаром, якобы вспыхнувшим в тот же день в том же доме. Искали пожарные, искала милиция... Средства массовой информации смаковали новость, высказывая противоречивые, порой дикие версии. История была громкой и резонансной. В следствие втянули ФСБ и даже парочку европейских спецслужб. Оперативники недоумевали – Диана пропала таким образом, словно ее и не было в пентхаусе. Охрана, с треском уволенная, пожимала плечами, никто ничего не видел. Через месяц нашли обгоревший труп, по зубам идентифицировали звезду и успокоились. Даже посадили какого-то нервного фаната. В то, что он провернул похищение и убийство, не верил ни один человек в стране – особенно после того, как его нашли повешенным (а не повесившимся) в камере...

Я нисколько не удивился. Просто приятно было видеть эту женщину живой и здоровой. И не такие «великие пропащие» всплывали в Каратае. Я встречал тут ведущего специалиста столичного НИИ горных пород и минералов – о его исчезновении средства массовой информации тактично промолчали (не та фигура, чтобы заработать на ажиотаже). Лично беседовал со скандально известным подполковником спецподразделения «Альфа», которого подозревали в организации покушения на руководителя «Росэнерго», да не смогли поймать. Видел труп некоего ушлого господина из администрации президента, замешанного в коррупционном скандале. Прибыв в Каратай, он не избавился от своих порочных привычек, в результате чего и стал трупом...

Русалка подняла голову – на слух она не жаловалась. Красиво подплыла к краю бассейна, высунула мокрую мордашку. Не успел я моргнуть, как блестящее тельце перекочевало за край и разлеглось на кафельной плитке. Зрелище в данное время дня абсолютно неприемлемое.

– Есть минутка, офицер? – проворковало соблазнительное существо.

Минутка, в принципе, была. Но из детского возраста я давно вышел, понимал, чем чревато общение с одалиской.

– Вам скучно, Диана? – Я невольно притормозил.

– О, вы знаете мое имя... – Она соорудила самое сексуальное выражение лица, которое я когда-либо видел. – Поговорите со мной, офицер... – Она соблазнительно облизала пухлые губы и поменяла позу на абсолютно неприемлемую. – Здесь так скучно, я совершенно не знаю, чем заняться...

– Простите, мэм, но у меня назначена встреча... – Щеки мои запылали, словно я сидел у печки.

– Как жалко, – вздохнула девушка. – Но ваша встреча ведь надолго не затянется, верно? Возвращайтесь, офицер, я буду ждать...

Я галантно раскланялся и припустил прочь, чувствуя чудовищную неловкость. Умеют же эти чертовки вогнать человека в краску и уготовить ему (и себе) большие неприятности! Но ничего, в местных лабиринтах я найду обратную дорогу в обход бассейна...

На следующей террасе, расположенной непосредственно под местным «Версалем», я повстречался с загадочной, лишенной колорита персоной. Мужчина средних лет, с продолговатым тусклым лицом, одетый в блеклый костюм и водолазку, прохаживался у искусственного пруда, заросшего желтыми лилиями, и задумчиво посматривал, как садовник обихаживает куст колючей аралии.

– Филиппыч? – учтиво склонил я голову.

– Луговой? – в том же духе отозвался Филиппыч.

На этом обмен любезностями завершился, и я отправился дальше. Кто такой Филиппыч, не знал никто, за исключением, естественно, Филиппыча и Благомора. Полное имя, чем занимается, статус при дворе. Он был немногословен, сдержан, ко всем относился ровно и снисходительно. Частенько Филиппыч пропадал в неизвестном направлении, появлялся, когда считал нужным, вел себя независимо, перед «патроном» не пресмыкался, постоянно нарушал «придворный этикет», но это нисколько не раздражало Благомора. Частенько эти двое уединялись, приватно перешептывались и были крайне недовольны, когда их уединение нарушали. Приказов от Благомора Филиппыч, насколько знаю, не получал. Лишь однажды я был свидетелем, как Благомор посмотрел на часы и неуверенно произнес: «Не пора ли, Филиппыч?» – «Рано еще, – также глянув на часы, отозвался Филиппыч, – скоро поеду». Злые языки по углам и беседкам предполагали, что сексуальные пристрастия Благомора простираются несколько дальше традиционных, но лично я в это не верил. Геем Благомор не был. При таком-то количестве женщин? При столь неинтересной внешности Филиппыча? При практически неограниченном выборе сексуально привлекательных мальчиков?..

Благомор в этот час не был похож на человека, снедаемого яростью; впрочем, в прекрасном расположении духа также не был. Он сидел на соломенном стуле, закутавшись в халат, выдержанный в строгую полоску, потягивал коктейль из граненого бокала и меланхолично смотрел с высоты террасы на раскинувшийся внизу распадок. В резиденцию меня не пригласили – да я и не рвался. Он искоса глянул в мою сторону и невразумительно хмыкнул.

– Добрый день, Олег Геннадьевич, – уважительно поздоровался я.

– Да уж, добрый, – согласился Благомор.

Я покосился на закрытые стеклянные двери веранды. Стекло, могу поспорить, было трижды прочным. Только внешне оно напоминало обыкновенное. Охрана в глаза не бросалась, но кто бы сомневался: опрятные кусты, стены здания, камни бордюра среагируют правильно, вздумай посетитель что-нибудь затеять.

– Присаживайтесь, Луговой. – Благомор кивнул на свободное кресло. – И нечего тут коситься.

– Спасибо, Олег Геннадьевич, постою, если можно. – Я отодвинулся к тяжелой балюстраде, за которой открывался головокружительный вид.

– Как угодно, – пожал плечами Благомор. – Мой зловредный Рачной, кстати, крайне не рекомендует приближаться к этим перилам. Панорама, как видите, на много верст. Держать всю эту благодать под контролем служба безопасности не может. При нынешнем разнообразии, совершенстве снайперского оружия и достатке способных людей...

Я почувствовал недобрый холодок в груди. Технологии действительно шагнули. Да и люди... Я лично был знаком с одним охотником, бывшим снайпером из 40-й армии – после трехсот водки с шестисот метров он мог «проколоть» ухо белке.

– Ничего, Олег Геннадьевич, моя ничтожная персона никому не интересна. Хотелось бы объяснить вам причины постигшей нашу группу неудачи с Гульштерном, в чем вина исключительно моя...

– Понравилась Диана? – Глазки Благомора сузились в щелки.

Кто бы сомневался. Не только стены, но и воздух имеет глаза и уши, а также возможность моментального оповещения хозяина.

– Разумеется, Олег Геннадьевич. – Я старательно сохранял самообладание. – Не припомню ни одной женщины из вашего окружения, которая не нравилась бы мужчинам. У вас прекрасный вкус. Диана – очень милая, неотразимая, безумно сексуальная... Мне продолжить, Олег Геннадьевич? Или остановимся на том, что я никогда не завел бы шашни с женщиной моего высокого босса?

– Вы неисправимы, Луговой, – с каким-то детским недовольством отозвался Благомор, – даже испугаться не можете по-человечески... Ладно. Давайте ваш доклад.

Я рассказывал во всех подробностях и даже описал обвал в лазу, виновником которого в данном изложении оказался не я, а сбежавший убийца.

– Мне очень жаль, Олег Геннадьевич, – закончил я. – Понимаю, какие надежды вы возлагали на беседу с Гульштерном; также понимаю, что, если бы мы взяли его живым, поиск притаившихся заговорщиков пошел бы значительно веселее. Вину с себя не снимаю, покорно жду наказания. Но хотелось бы, чтобы вы ознакомились с некоторыми задумками относительно минимизации последствий случившегося.

– Излагайте, – пожал плечами Благомор.

Надо признаться, он умел выслушивать предложения. Самым поразительным образом в диктаторе Каратая сочетались тяга к пышным развлечениям с умелым администрированием вверенного ему «предприятия». Он вникал во все вопросы. Мог быть жестоким и удивительно благоразумным. Был тираном, но никогда не брезговал полезными советами. Знал обо всем, что происходит в урочище. Обладал завидным интеллектом и умением предвидеть последствия. Мог ошибаться, ставить не на те фигуры, но всегда признавал свои ошибки, учился на них и рано или поздно выходил победителем. Умел награждать и наказывать. Никогда не требовал невозможного, но сурово карал за халатность и неисполнительность. Эдакая гремучая смесь Калигулы, Черчилля и Иосифа Виссарионовича Сталина, чей портрет, по слухам, висел у него в гостиной.

Я изложил свои соображения. Заводилой заговора Гульштерн никогда не был. Он даже не являлся его идейным вдохновителем. Знал руководителей подпольных ячеек, не больше. С поимкой Гульштерна проблемы следствия не разрешились бы автоматически. Мы просто зашли бы в другой тупик. Руководитель заговора в Каратае неизвестен до сих пор. Кто направлял его действия извне, сокрыто тем же мраком. Тщательное расследование доказывает, что группа товарищей из ФСБ, представителем которых выступал мой знакомый «Пал Палыч» (на поверку Хаврун Сергей Романович, полковник Н-ского УФСБ), к заговору отношения не имеет. Возможно, они являлись наблюдателями, но и только. Действия заговорщиков были бездарны и носили демонстративный характер. Словно предупреждали – мы есть, вот и дальше трепещите, когда-нибудь дождетесь. Отказ руководителей заговора пристроить своего человека в ближайшее окружение Благомора (удивительно, но факт), тупой обстрел из минометов резиденции – зачем? Штурм дворцового комплекса, когда там не было правителя, – объясните, на хрена?! Ни малейшей попытки нейтрализовать готовые к бою «Черные акулы», способные за считаные мгновения уничтожить роту солдат, как бы те ни зарылись в землю. Кто же так делает? За Благомором, бегущим на север – искать защиты у Триглава в Грозовой долине, – отправили лишь один вертолет. Второго не нашли? И так далее. Глупо, нелогично, бессмысленно. Возможно, так и есть – устроители заговора и не намеревались выиграть. Об этом знали только они (их имена неизвестны), а прочие участники были не в курсе. Тогда что это было? Отвлекающий маневр? ОТ ЧЕГО отвлекающий? Предстоит выяснить. Работа с Гульштерном лишь усугубила бы возню в болоте. Он выдал бы только тех, кто тупо исполнял его приказы (эти люди уже неопасны), а имени своего непосредственного кукловода Гульштерн не выдал бы даже под пытками – он его попросту не знал. Следствию пора съезжать с накатанной колеи. Имеется лишь один способ выйти на реальных авторов заговора, и он никак не связан с беготней за местными «шестерками». Придется подключать агентов на «большой земле». И не только в России. И не только рядовых агентов. Не секрет, что руководство Каратая взаимодействует с определенными кругами в знаменитой компании «Де Бирс» – мировом лидере по добыче алмазов, а также с финансистами и дельцами ведущих мировых бирж. Довольно сложно выбрасывать в свободную продажу тонны никем не контролируемых алмазов и не обвалить при этом рынок...

Благомор, полузакрыв глаза, выслушивал мои соображения. Несколько раз по ходу монолога кивнул, как бы соглашаясь.

– Хорошо, Луговой, – он недовольно нахмурился, – в здравом зерне вам не откажешь. Считайте, что отбрехались. Поговорите с Челобаем, пусть сведет вашу группу с Антоновым – тот курирует связи с «материком». Работайте. От санкций в ваш адрес пока воздержимся, до сегодняшнего дня вы проявляли себя как способный работник. Посмотрим, на что вы еще способны... Да и как-никак вы спасли мне жизнь...

«Хорошо, что помнит», – подумал я.

– Другие проблемы, Олег Геннадьевич? – проницательно подметил я.

– А когда они кончались? – Благомор коряво усмехнулся. – Проблемы – как из рога изобилия... В одной из деревень долины Падающей Воды вчера вспыхнул бунт. Эти уроды реквизировали у крестьян почти все. Людям просто нечего жрать; зарезали старосту, пытавшегося их образумить, выгнали людей, прибывших за «излишками» продовольствия, взялись за вилы... На прииске в Аркадьево накрылся бур в кимберлите. Уж больно инцидент напоминает вредительство – вы когда-нибудь пробовали сломать этот бур? Администрация ползает на коленях, просит милости, что-то лопочет о недельных ремонтных работах...

– Все решаемо, Олег Геннадьевич, – мягко произнес я. – Позволите идти?

– Да кто же вас держит, – пожал плечами Благомор. – Ступайте, работайте на благо нашего общего дела.

Я развернулся, чтобы уйти, не забыв при этом склонить голову и щелкнуть каблуками, но тут он остановил меня, произнеся в спину как-то вкрадчиво:

– Я слышал, вы проявляете чрезмерную любознательность, Луговой?

Я развернулся четко по-военному, едва не вскинув руку в гитлеровском приветствии.

– Простите, Олег Геннадьевич?

– Люди жалуются, что вы суете нос в дела других отделов. В частности, отдела «Ч», отдела криптографии и подразделения Антонова. Что скажете, Луговой? Только не говорите, что ваша любознательность с вами и умрет.

– Я всего лишь работаю, Олег Геннадьевич...

Нехорошо мне стало от его взгляда. Тяжелый обруч сдавил грудную клетку. Благомор прав, пора умерять любопытство. Добром это дело не кончится. Неоднократно поступали прозрачные намеки – отнюдь не со стороны Благомора. Один лишь прошлогодний инцидент в Утином Броде чего стоит.

– Вы читали инструкции, – вздохнул Благомор, – в них отчетливо указаны границы вашей компетенции. Секретность первого и второго уровней – увы, не ваше. Мы не тупые армейские дуболомы, понимаем, что расследование некоторых дел приводит иногда к запретной тематике. Но и в этом случае ваши действия прописаны. Отдайте заявку на рассмотрение – и получите либо информацию, либо часть вашего расследования проведут другие люди. А вы суетесь сами, без спроса. Я получаю жалобы. Последний донос был совсем возмутительным: ну, скажите на милость, какая вам разница, кто такой Филиппыч? Зачем эти несанкционированные вылазки в мировую сеть с попытками получить информацию, манипуляции никами и паролями?

Сердцу стало тесно в груди. «Куда ты лезешь, Луговой? – пульсировал маячок в мозгу. – Сколько кошек прикончило любопытство?»

– Это не повторится, Олег Геннадьевич. – Я щелкнул каблуками и удалился из опасной зоны.

* * *

Я возвращался на базу в глубокой задумчивости. Под меня копали, это не новость. Копали где-то рядом – в моей же «корпорации монстров». Искать компромат на меня бессмысленно – ввиду его отсутствия. Мелким козырем для противника могло бы стать пресловутое любопытство (что было, то было, но далеко я в своих изысканиях не продвинулся), ловкая подстава или...

И снова вспоминался прошлогодний случай в Утином Броде – в низине с пологими увалами между деревнями Крюки и Гольцово. Пробило колесо, и в голове включилась паника: чего бы она на ровном месте включилась? Я попятился в водосток, зигзагами добежал до леса, вызвал подмогу. А впоследствии терзался: шизофрения, паранойя, реальная угроза? Кому понадобился бывший следователь военной прокуратуры, не являющийся «разносчиком» информации и толком не представляющий опасности? Конкурент? Соискатель на мою должность? А что хорошего в моей должности? Рискуешь, как все, спишь урывками, личная жизнь трещит, люлей получаешь в первую очередь. Не дают кому-то покоя мои «особые» отношения с Благомором? Ох, чувствую, скоро придет конец этим «особым» отношениям...

Я вывернул руль перед Матрениным бором и сбросил скорость, выезжая на кочковатую лесную дорогу. Через несколько минут я спустился с горочки в тот самый Утиный Брод. С одной стороны, увалы поросли редкими осинами и ольхой, с другой – зеленел густой ельник, при желании там можно спрятать хоть дивизию злоумышленников. Глупо с моей стороны искать улики спустя год. Но можно было просто прогуляться.

Я остановил машину ровно там, где в памятный день спустило колесо. Куст в водостоке, с которым я бодался, был сломан и наполовину высох. Опасность исходила из ельника – я чувствовал. Прошелся по опушке, увязая в глиноземе, поросшем пушистой травкой. Посидел на корточках – поближе к земле. Сунулся в лес... и внезапно оробел. Расстегнул кобуру, раздвинул ветки боярышника, снова присел «на кукурки» – еловые лапы висели слишком низко, заслоняя обзор. В печенке уже эти «былинные» леса Каратая, где за каждой кочкой что-то да корячится. Анчутки прыгают – чертенята, по-нашему, – беспятые, беспалые, любители проказничать. Бука в заболоченной низине, спрятавшись в кусты, аппетитно грызет чьи-то белые косточки...

Я осмеял свою нерешительность, походил по лесу, вычислил все места, откуда просматривалась машина, и едва ли не обнюхал их. Выискивал «пролежни», окурки, сломанные ветки. Несложно догадаться, чем закончились мои поиски. Вскипев от злости, я затоптал недокуренную сигарету, выбрался из леса и зашагал к машине. Прыгнул за руль, вставил ключ в зажигание, повернул... и машина не завелась. По спине подуло холодком. Я повторил манипуляцию – аналогичный результат. История с Коровичем повторялась в виде фарса? Чушь – история с Коровичем и была настоящим фарсом. Я машинально потискал кобуру – она уже была расстегнута. Перегнулся через сиденье – не спрятался ли кто сзади? Посмотрел во все окна – не подкрадываются ли к машине полчища нечистой силы? Лучшее решение – просто подумать. У Коровича сел аккумулятор, при попытке завести машину раздается треск. У меня – без треска. Батарея новая. Просто зажимы разболтаны, плохо охватывают клеммы, искра не проходит. Плевое дело. Подпрыгнул где-нибудь на кочке, контакт и расцепился. Ругаясь сквозь зубы, проклиная свою склонность к суеверию (вроде не наблюдалось за мной такого), я выбрался из машины, распахнул капот.

– Кхе-кхе... – покашляли сзади. И произнесли этак вежливо и смущенно: – Сломались, сударь?

Я резко повернулся – жар в голове, а ноги заледенели. Пусть меня молния пронзит, если несколько секунд назад тут кто-то был! А теперь стоял мужичонка ростом ниже среднего, седоватый, бородатый, давненько не навещавший парикмахера, одетый как пилигрим – серые штаны фасона «семеро нагадили, а я ношу», длинная рубаха, сверху рубаха покороче, на ней еще короче, и всю эту капусту подпоясывала тесемка, завязанная бантиком. «Пилигрим» опирался на палочку и смотрел так добро, что хоть за мелочью лезь.

– Это бывает, уважаемый, – ласково сказал незнакомец. – Проблемы со стартером, с замком зажигания... Входящее реле давно проверяли? Давайте я вам помогу. Ох уж эти неисправимые пользователи, не разбирающиеся в элементарных конструкциях...

Почувствовалось легкое головокружение – «пилигрим» смотрел на меня ласково, обезоруживающе. Еще минута, и... Какая продвинутая нынче нежить. С этой публикой ни в коем случае нельзя разговаривать, а то заговорит зубы, затянет в бездну, оглянуться не успеешь. И смотреть им в глаза не стоит... Я выхватил пистолет, когда он уже подался ко мне, начал оттеснять от капота. Взвел курок.

– Назад, «пилигрим»! – Слова давались с трудом, приходилось буквально выхаркивать их из горла.

«Дух» был отчасти материален. От него пахло, его можно было потрогать. Не разобраться без бутылки с этими местными духами...

– Ты что, офицер, – ласково сказал пришелец. – Я же безвозмездно, так сказать, в плане бескорыстной услу...

– Самоуничтожься, помощничек! – взревел я, втыкая ствол ему в переносицу.

Он увидел, что мой палец ползет по спусковому крючку, перепугался, как настоящий, и начал пятиться. Я за ним. Он припустил вприпрыжку – и на хрена такому, скажите, палочка? – я сделал несколько шагов и встал. Не уйду от машины. Попятился. А этого «духа» из народных преданий уже и след простыл – растворился в воздухе, отбежав всего на несколько шагов! Страх остался в организме – кто следующий? Какую масочку на этот раз нацепим? Я покрутил зажимы на клеммах, работая боковым зрением. Приди же, контакт! Захлопнул капот, взгромоздился за руль. Машина завелась, умница...

Только через милю начал отпускать страх. Я сообразил, что еду не в ту сторону, и повернул на примыкающий проселок. Карта местной «инфраструктуры» стояла перед глазами. Предстояло еще заехать в отдел, порешать наболевшие вопросы и пожаловаться Челобаю на отвратительную работу отдела «Ч». Оттого и назвали сборище бездельников отделом «Ч», что в их компетенцию, помимо прочего, входит работа с «чужими». Выражаясь понятнее, с НЕПОЗНАННЫМ. Еще понятнее: НЕ ПУЩАТЬ. Не проникновение в суть явления (в этой сути сам черт ногу сломит), а очистка от него стратегически важных объектов и их окрестностей. У парней хитроумное оборудование, собственные эксперты, консультанты, в том числе из местных жителей. А работают спустя рукава. Нечисть оккупировала все ближайшие леса, аномальные зоны становятся шире, глубже, страшнее, расползаются, как кровь под мертвецом, появляются там, где их еще недавно не было. Надежно защищены от посягательств лишь долина Черного Камня и долина Покоя, где расквартирован ценный персонал, да кое-какие коммуникации, имеющие значение. Плюс ареалы обитания местных феодалов. На этих участках работают сильные экстрасенсы, ангажированные режимом, какие-то колдуны со «специальным образованием», особые датчики, сигналы с которых отслеживаются круглосуточно. На остальной территории Каратая лучше держать кобуру расстегнутой. Хотя и кобура – не такая уж волшебная палочка. Крестьяне в деревнях практикуют заклятия, «волшебные» порошки. Говорят, что помогает от мелкой нежити. Сами спасаются, дома спасают, скот. Я сам, уж если откровенно, навестил однажды деревенскую колдунью. Отслюнявил ей, сколько просила, потерпел, пока она глумилась надо мной, верша охранный заговор, выпил волшебный настой из перетертых корешков, лягушачьих лапок и крысиных хвостиков, крякнул, занюхал рукавом. Китайская кухня отдыхает. А как она расхваливала свою гадость – ну прямо как пройдоха Цзюн свои таблетки от несварения. Оно и видно по сегодняшним (да и не только) событиям...

* * *

Я спустился с горочки в долину Покоя не сказать что глубокой ночью, но стемнело уже давно. Свет фар выхватывал из темени кусты отцветшей сирени, сибирской дички, пестрые цветочные клумбы. На календаре начало лета, а в благодатном климате Каратая полным ходом цветут цветы и плодоносят жимолость и малина... Я медленно ехал по узким дорожкам, петляющим с террасы на террасу. В отдельных коттеджах еще мерцал свет, но в основном люди спали – напахались за день на ответственной работе, доползли до дома, отключились.

Я добрался до своей ограды, стилизованной под рябь на телевизоре, заехал на предназначенный для парковки пятачок, погасил фары, выключил двигатель. В доме не спали; на первом этаже за шторами горел свет, казалось, там что-то мельтешит – от усталости, наверное, мерещилось. Я откинул голову на подголовник, пролистал события минувшего дня, разложил их по полочкам, чтобы удобнее было найти в случае нужды. Я всегда так делал. Пусть мир летит куда подальше, но в голове должен царствовать немецкий порядок.

Челобая в последнее время стали нешуточно беспокоить китайцы. В Каратае их было немного, жили обособленными общинами, разводили овощи, держали какое-то подобие аптек, сбывая хворающим людям средства своей народной медицины (благо с травами в Каратае недорода не было). А тут вдруг стали шевелиться, выбираться из своих убежищ, проявлять интерес к происходящим событиям. То реквизируют у них коробку сотовых телефонов, осуществляющих каким-то образом связь (делают вид: не наше, ничего не знаем, под крыльцом валялось), то нарушителей поймают у закрытого объекта (и снова изумленные лица – грибы, мол, собираем, насяльник; ага, весной). Намедни «смежники» провели облаву в отдаленной общине. Всплыла информация, что «популяция» китайцев загадочным образом пополняется. Образовались «лишние» две дюжины душ. Тропы в Каратай закрыты, муха не проскочит – нашли лазейку? И чего хотят? Жизнь в Каратае, прямо скажем, не сахар. И ведут-то себя смиренно, кланяются, виновато щурятся – мол, никак нет, начальник, мы все те же, ты еще раз пересчитай. И суют подношения – китайскую рисовую водку, порошки для потенции, черную икру. Как не вспомнить мудрого Дэн Сяопина: «Китай должен скрывать свои возможности, ждать своего часа и всегда оставаться в тени…»

Хрустнул гравий. Я среагировал оперативно – выхватил пистолет, подался вбок, едва не раздавив коробку с трансмиссией. Кто их знает, начнут палить в «лобовик»... Но было тихо. Я всматривался в черноту. Степан решил поразвлечься, в привидение поиграть? Убью этого фрика! По-моему, кусты шевельнулись... Какого хрена?! Ведь тут повсюду охрана!

– Михаил Андреевич, это я... – сдавленно донеслось с улицы. – Плюгач...

Твою дивизию! А ведь однажды меня могут подловить в собственном доме... За окном колыхалась нечеткая тень. Я активировал стеклоподъемник, и тень обрела очертания. Перед машиной мялся мой информатор по фамилии Плюгач, вполне соответствующей его внутренней сути.

– Другого места не нашел? – ворчливо бросил я. – И долго тут торчишь?

– Да нет, не очень долго, Михаил Андреевич. Со склона ваш участок как на ладони, видно, что машины нет... А где бы я вас еще нашел? Вы же теперь неуловимы – то здесь, то там. А по «сотке» связываться неудобно – ее же прослушивают...

Ох, боялся мой информатор, что люди узнают, что он стучит местному следователю...

– Ладно, садись в машину.

– Спасибо, Михаил Андреевич, я и тут постою. Спокойнее как-то. Скажу пару слов – и доброго сна...

Плюгач был десятником в местной каталажке. Не в той, что «Алькатрас» в долине Черного Камня, а в нашем Мерзлом Ключе. В некотором роде КПЗ, где содержались арестованные по подозрению в преступлениях против режима. Все логично и удобно – «рабочий материал» должен быть под рукой. Каталажка размещалась в бетонном кубе между двумя скалами, и с высоты птичьего полета вполне могла сойти за третью. Плюгач командовал отделением вертухаев в зоне, где содержались арестанты, не представляющие чрезмерной важности. Долго рассказывать, чем я его прикормил и на каком компромате он у меня завис. Коротко так – до «приземления» в Каратае он служил надзирателем в тюрьме, откуда был уволен с формулировкой «за чрезмерную жестокость по отношению к заключенным» (это как же надо отличиться...). Но я навел справки, выяснил, что уволили Плюгача за другое. Польстился на энную сумму, и однажды в его смену в камере был найден повешенным некий заморыш, оказавшийся на поверку подсадной уткой. Самое скверное заключалось в том, что «утка» была не местного уголовного разлива, а просто косила под него, – сотрудник органов с блестящим знанием «языка», блатных обычаев и выдающимися театральными способностями. Доказать причастность Плюгача не смогли, уволили с вышеназванной формулировкой – его она вполне устраивала. Больше всего на свете – даже здесь, в Каратае, – Плюгач боялся, что вскроется правда о той истории в городском ИВС города Новокузнецка...

– Излагай, – разрешил я.

– Ага... – Стукач завертел головой, приблизился, одарив меня запахом гнилостных «испарений», понизил прокуренный голос. – Вы тут, того... слышал, лажанулись неслабо? Ну, с Гульштерном и вторым... забыл, как там его?

Ага, забыл он, конечно. Я молчал. У моего стукача помимо явственных недостатков, о которых лучше молчать перед сном, имелось потрясающее достоинство: он знал все. Через зону его влияния прокручивалось такое количество информации, что позавидовали бы «ведущие» аналитики Каратая. Он умел собирать ее, систематизировать, отбрасывать ненужную. Порой возникало ощущение, что на моего информатора трудятся его собственные информаторы, у которых тоже есть свои многочисленные источники.

– Вам же интересно, кто их грохнул?

– Ну, допустим.

Не сказать, что я сильно возбудился от такого заезда. Разработку Гульштерна и компании я действительно считал тупиковым направлением, хотя и не исключал, что на данном пути может вылезти что-нибудь интересное.

– Сегодня привезли одного парня из Торгучака... вы же знаете, Михаил Андреевич, где Торгучак?

– Знаю. Дальше.

– Ага... Он старосте кайлом лобешник расквасил – не поделили чего-то... ну, рядовая бытовуха, могли бы и не брать. Но раз взяли, привезли – надо работать с материалом; как-никак представителя власти обидел... Так вот, с утреца он еще не поцапался со старостой, возился на опушке – у него там собственное подполье, бревнами прикрытое, вот в него он что-то и набивал... Засек мужика, выходящего из леса, – бледный, с пистолетом, отдышался, позвонил кому-то. Все, мол, говорит, с обоими разобрался, тип-топ, ложусь на дно. На том конце, видать, спросили, где он. Тот и ответил: подхожу к Торгучаку, есть тут хата непаленая, отсижусь денек-другой. А уж потом вытаскивайте меня отсюда. Сунул пистолюгу за пояс и потопал к околице. Мой источник проследил – скрылся в доме Агрофея Пырьева, это третья изба от околицы, если со стороны Гнилой балки смотреть... Вот и подумал я, Михаил Андреевич, – как там у вас в сводках? Не убивали больше никакую парочку в наших краях?

– Да вроде нет... А с какого перепугу твой источник вдруг эту историю слил?

– А чего тут странного? – Плюгач вполне непринужденно пожал плечами. – Парнишка испуган до колик, жил себе и не помышлял, что на киче окажется. Из-за этого подполья, что его мать, старуха полусумасшедшая, заставила вырыть, он и поцапался со старостой. Тот в лес пошел, чуть не провалился, осерчал, давай парня тумаками награждать; тот терпел, а после осерчал в ответку, схватился за кайло, да как звезданет... А сейчас он волком воет, просит отпустить его, мол, сами со старостой полюбовно разберутся; рассказывает все, что может оказаться полезным... Думаете, он только про гостя Агрофея Пырьева рассказал? Он и лесника Волочая сдал, который беглого каторжника в прошлом месяце призрел, и двух сельчан, затыривших «АК-74» и ящик гранат – типа, рыбу глушить. Поет, как птица Сирин, заслушаешься...

– Это все, Плюгач?

– Маловато, Михаил Андреевич? – Зубы у Плюгача не блестели, нечему там блестеть, но я видел в темноте, как он скалится.

– Да нет, хорошо, спасибо. Проработаем твою информацию. Только в следующий раз не выскакивай, как леший из кустов, а то ведь можно и пулю в лоб...

– Испугались, Михаил Андреевич?

Информатор подленько хихикнул и растворился в зарослях акации и магнолии. А я сидел в каком-то деревянном отупении. Черта с два я поеду работать этой ночью! Усталость – девка вредная. Небольшой отдых, а там посмотрим. Фраза «отсижусь денек-другой» именно то и подразумевает – отсидеться денек-другой. Да и Анюта, поди, заждалась...

Я начал с кряхтением вытаскивать себя из салона.

* * *

Моя благоверная, с которой мы так и не расписались (в Каратае почему-то не записывают акты гражданского состояния), действительно... заждалась. Я открыл дверь и чуть не оглох. Гремела самая ужасная музыка, какую только можно представить, – неубиваемая российская попса. Моя бы воля, всех бы «корифеев» жанра сослал на строительство тайного «ЗКП» в Лягушачью долину! Герметичность наших окон и дверей заслуживала похвал – с улицы я ничего такого не слышал. В просторной кухне, совмещенной с прихожей, царил ужасный кавардак. В общем, не новость – Анюта стабильно поддерживала беспорядок в доме. Но сегодня они со Степаном еще и нализались до зеленых соплей. Плясали огни старинной цветомузыки. И зачем я, спрашивается, под Новый год приволок ее со свалки? На полу валялись какие-то подушки, перевернутые табуретки, разбитые блюдца. На кухонной стойке, среди груды объедков и относительно нетронутой еды, – две бутылки виски: одна пустая, в другой едва на дне. Стаканов не было – пили из горлышка. Поз звуки «музыки» извивалась моя «блистательная» – в обтягивающем платьишке без верха и низа, растрепанная, с боевой раскраской из потекшей туши, пьянющая в три авиапочты. За стойкой подпрыгивал и подпевал исполнителю коротышка Степан. Я видел лишь его подскакивающую голову – словно мячик прыгал по стойке. Звезда театра лилипутов, блин. Ладно хоть в обнимку не танцевали. Или... я поздно пришел?

– Д-давай д-допьем, Степашка, – выбралась из танца и, пошатываясь, заструилась к стойке Анюта, – а то с-скоро... этот... как его... п-придет... б-будет тут авторитетом т-трясти, орать, к-как ненормальный...

О, где мои таблетки от бешенства...

– Д-давайте, Анна Д-дмитриевна! – радостно подпрыгивал Степан. – Эх, хорошо мы с в-вами с-сегодня оторвались! Когда еще п-получится?

Да теперь уж, наверное, никогда. Настало время суровых репрессивных мер. Я решительно направился к выключателю, активировал свет, выключил музыкальный центр, метнулся, перехватив бутылку, содержимое которой Анюта уже намеревалась перегрузить себе в горло.

– Явился... – разочарованно пропыхтела Анюта. – П-плод моего больного в-воображения...

– Ой, – сказал Степан, растрепанный, лопоухий, с виноватой улыбкой через всю сплющенную физиономию. Ему пришлось привстать на цыпочки, чтобы выглянуть из-за стойки, – Михаил Андреевич ве-вернулся... А мы т-тут сидели, ж-ждали вас, ж-ждали... Т-только не сочтите, что у нас т-тут какой-то тайный заговор...

Хрюкнула Анюта. Я резко повернулся, поскользнулся на разлитом пойле и чуть не снес стойку.

– М-масонская л-лужа... – не преминула прокомментировать Анюта и смутилась под моим убедительным взглядом. – Р-рады, что вы почтили нас своим п-присутствием, Михаил Андреевич... – пробормотала она и громко икнула.

– И что у нас сегодня? – процедил я. – Снова день всех отчаявшихся? Промывали душевные раны? Легче стало?

– Только и можешь издеваться! – взвизгнула Анюта. – Тебя забавляет, что мы тут киснем и превращаемся в хрен знает что! Сам-то занят, сам работаешь, а я, конечно, всего лишь подружка главного героя, кто я такая...

– Разумеется, – вскипел я. – Больше всего в жизни меня радуют чужие страдания! Забыли, как год назад я вытащил вас из дерьма? И где бы вы сейчас были? Учтите, в местных концлагерях по году не работают! Там помирают значительно раньше!

– Да ты уже плешь проел со своим концлагерем! – вскипала Анюта. – Чуть что, сразу концлагерь, концлагерь! Рудники, рудники! Да лучше я в концлагере оттрублю и спокойно в гроб улягусь, чем сидеть ежедневно в этой тюрьме! Да пусть меня там бьют, унижают, пусть рубят в мелкую капусту, насилуют по десять раз на дню черенком от лопаты...

– Ой, я, кажется, удаляюсь, – сказал внезапно протрезвевший Степан и на цыпочках скипел в свой чулан под лестницей.

А мы с Анютой даже не заметили, что он ушел. Нас снова несло. Подобные скандалы большой и малой интенсивности вспыхивали регулярно – дважды или трижды в неделю. Приятная стабильность – «забирай свои бабайки и вали из моей песочницы!». Анюта орала, что ей еще с детства удача задом улыбнулась, она и не ждала ничего от жизни, а того, что случилось, – и подавно. Что больше всего на свете она мечтает уйти из этого проклятого дома, и ей плевать, что здесь сплошные рудники, а в них убийцы... Ее стенания особой оригинальностью не отличались. Я тоже что-то кричал – и тоже ничего нового. Что парюсь на работе допоздна, рискуя жизнью, что опух уже вставать в пять утра каждый божий день, что сам мечтаю куда-нибудь уехать – хоть к чертовой матери, хоть еще дальше, что сам человек подневольный и все такое. Она кричала, что видит меня только спящим, и нечасто, что мне обещали отпуск; я кричал, что обещанного три года ждут, а в нашем случае это будет всего лишь два. Она орала, что ненавидит этот дом, а я орал, что ненавижу, когда она орет, что хочется мира, покоя, особенно в те редкие полтора часа, что я бываю в сутках дома. Неужели так трудно потерпеть? Может быть, я что-нибудь придумаю? В ответ на этот перл Анюта разразилась гомерическим хохотом, вздернула нос и, шатаясь, ушла в спальню. Что-то там упало – кажется, торшер. Что-то зазвенело, осыпалось – кажется, зеркало с трюмо...

Я пришел к ней через десять минут, когда принял душ и выпил баночку йогурта. Она спала – как была, в боевой раскраске. Я сделал попытку снять с нее одежду – не из каких-то там похотливых соображений, а потому, что в платье, залитом крепким алкоголем, спать нельзя. Она вцепилась в свои лямочки, как будто там не зона бикини, а зона военных действий. Я оставил ее платье в покое, погладил по лицу. Ох уж этот ходячий кактус...

– Это синяк? – прошептал я.

– Это тональный крем, – пробормотала Анюта, обняла меня за руку и снова стала засыпать. Потом слегка очнулась. – Конечно, синяк... Эти черные-пречерные круги под глазами... Угадай, о чем я тут думаю всеми днями?

– Ничего. – Я погладил ее свободной рукой по голове. – Постараюсь в выходной не ездить на работу.

– И мир перевернется?.. За последние полгода ты четыре выходных провел дома. И что? Сидели, таращились друг на друга... Ты только и можешь говорить: наведи порядок, наведи порядок...

Я не стал ей возражать – не самый удачный момент для второй серии. Она какое-то время ждала моего слова «поперек», не дождалась, пожала плечами, прижалась щекой к моей руке. Прошептала:

– Не наказывай Степана, ладно? Он хороший. Если бы не он, я бы тут совсем от тоски озверела... А так есть с кем поговорить. Правда, мы с ним в разных интеллектуальных категориях...

Я хотел спросить, у кого из них выше, но прикусил язык. Наказывать Степана было не за что. Зачинщицей беспорядков являлась, разумеется, Анюта. И зря она наговаривала на карлика. Он был не дурень, все понимал. Привязался к нам с Анютой, как верная дворняжка. Следил за садом, выполнял по дому мелкие поручения, обожал возиться с цветами. Любил читать у себя под лестницей. Недавно вычитал, что все его проблемы – от нехватки гормона роста в передней части гипофиза, а в остальном он обычный человек. Бегал по дому и разорялся, за что ему такое наказание... Потом вдруг карлика обуяло страшное подозрение: а не забавы ли ради его держат в этом доме? Обычное дело – карликов держали для ублажения знати при дворах Западной Европы; карлики были у Карла Пятого, Екатерины Медичи, Екатерины Второй, Анны Иоанновны. Даже у Петра Первого по дворцу какая-то мелкая шелупонь бегала... Не обзавелся ли я манией величия по этому поводу?

– Помнишь, он нам в лесу фокус показывал с яблоком? – прошептала Анюта. – Ну, вроде было яблоко, а потом не стало... А потом доказывал с пеной у рта, что не было никакого яблока, это просто фокус...

– Он раскрыл тебе секрет? – рассмеялся я. – Признался, что яблоко было, но он сожрал его втихушку на первом же привале?

– Ты знал... – расстроилась она.

Ничего я не знал. Тут не надо иметь семь пядей во лбу. Я дождался, пока она уснет, пошел на кухню и ликвидировал «притон». Свидание с Морфеем, похоже, откладывалось. Подружка-бессонница на подходе. Нужно было избавляться от «стрессообразующего» фактора. Я забрал виски и отправился к себе в кабинет. Плеснул в стакан, высосал, посидел несколько минут с закрытыми глазами. Женщинам лучше – поорут и успокоятся, все в порядке. А мужчины – существа тонкие, им нужно время, чтобы отойти от стресса. Выпив вторую, подъехал на кресле к столу и развернул карту Каратая, выданную Секретным отделом под строгую роспись. Я часто всматривался в эту карту, знал ее почти наизусть. Обширный кусок российской территории, не имеющий отношения к России и ее правительству. Условный, с рваными краями ромб – километров девяносто с севера на юг и около восьмидесяти в поперечнике. Если по центру, то шестьдесят градусов северной широты и сто пятнадцать градусов восточной долготы. На севере Якутия, на юге «Иркутия». Каратай – легенда, «Республика дезертиров». Нет никакого Каратая – как нет Шамбалы, Беловодья, сказочного града Китежа, прочих Лукоморий и Атлантид... Люди живут под боком у Каратая и не знают о его существовании. «Объект» засекречен, в его окрестностях не проходят железнодорожные и авиапути. Тайну блюдут не только местные «жандармы», но и целая свора российских чиновников, работников спецслужб и многих других ведомств. Особый клан посвященных имеет свою долю. Здесь добываются алмазы, выращиваются наркотики, пролегают контрабандные тропы, за проезд по которым взимается плата. В Каратай невозможно попасть постороннему – природа устроила урочище таким образом, что с севера его ограждают топкие болота, с юга – непроходимая горная страна. Существующие лазейки заблокированы, их контролируют власти. Имеются воздушные коридоры, по которым в «республику» доставляются грузы, в том числе рабы, чей труд здесь используется с большой охотой...

Я вновь водил пальцем по шершавым изгибам карты. Лягушачья долина, Грозовая, долина Падающей Воды, долина Ветров, Покоя, долина Черного Камня... Участки местности с благодатным климатом (серьезная загадка природы), плодородными почвами, с живописной природой. На юго-западе – Теплая долина. Для Каратая – собственный «Крым». Можно не выезжать за пределы области: Теплая долина – это тот же санаторий. Лечебные грязи, целебные ручьи, удивительный микроклимат, сформированный конфигурацией гор и розой ветров. Каратай – это множество средних и малых речушек, озер удивительной красоты, водопадов, горных кряжей, участков глухой тайги, смешанного леса. Невероятно, как такая красота сконцентрировалась на относительно малой территории. И, конечно же... белые пятна. Они обозначены на карте – размытые блеклости без названий, проставлены координаты. Людям с уровнем допуска выше второго соваться в эти места запрещают инструкции и вышестоящее начальство. За невыполнение – разжалование и наказание. Что там было – в этих местах? Алмазные рудники – другая песня, в этом нет ничего мистического. Они сосредоточены на северо-востоке и окружены тремя кругами секретности. Помимо рудников – масса аномальных зон. Повышенная геомагнитная активность, геопатогенные зоны, просто места, где ни черта не понятно и творится чертовской беспредел. Колдуны, телепаты, люди с экстрасенсорными способностями, беглые каторжане, безумные дикари-обезьяны, прыгающие с ветки на ветку... Полным профаном в этих вещах я не был. Собирал слухи и про ущелье Айгарач, где злобствуют злые духи, забирающие людей в свой подземный ад; и про озеро Пляшущих Призраков с его химерическими обитателями, и про распадок Бушующих Духов на краю долины Ветров, где якобы имеется проход в страну вселенского счастья Беловодье...

За последний год загадок только прибавилось. Я сую свой нос куда не просят, нарываюсь на неприятности, а толком ничего не выяснил. Сплетни, слухи, откровенная дезинформация. Кто такие «французы», появляющиеся в Каратае с регулярным постоянством и куда-то пропадающие? Чем занимается Филиппыч при дворе нашего «обоготворенного»? Что входит в компетенцию отдела «Ч» помимо отлова и нейтрализации «леших» и «кикимор»? Что за белыми пятнами усеян весь восток Каратая, а также запад и хороший кусок на юго-западе?

И еще: долго я буду, участвуя в гнусном деле, пытаться остаться чистеньким? Я привыкаю, становлюсь винтиком карательной машины, помогаю местным небожителям удовлетворять их «неестественные потребности». Меня уже не впечатляют концлагеря, тюрьмы, ежедневные смерти. Люди пропадают в России – изрядный их процент всплывает в Каратае (работает отлаженная система вербовки и обмана); им никогда не выбраться, здесь они лягут костьми в буквальном смысле...

Я выкручивался, извивался, тянулся к жизни. Природное упрямство и неплохая физическая подготовка помогали выживать. Бывший следователь Марьяновской военной прокуратуры, впервые я попал в Каратай почти два года назад, гоняясь с группой коллег и военных за беглыми дезертирами. Выжили только мы с Булдыгиным. Последний не оправился – сломался, убыл на край света. Мы прошли по мукам, вырвались. Я попал на крючок к спецслужбам, а также к Благомору, которому импонировала моя манера уходить от неприятностей. Год слонялся по России, кочевал из города в город, стал заядлым подпольщиком. А только собрался делать ноги в другую страну – сразу накрыли. И Анюту за компанию. Я заплатил ей за ночь в гостинице полтораста долларов и до сих пор терзаюсь вопросом: случайно ли она оказалась в тот вечер в баре? Проститутка ли она? Приклеилась как банный лист...

Я смирился – остаток жизни проведу в Каратае. Ладно, не за колючкой и не под палкой конвоира. Но вертолет, на котором нас перевозили, не долетел. Ракета, пущенная из ЗРК «Стрела» рукой сектанта-старовера, – и стальная махина рухнула в болото. Несколько дней мы, теряя людей, прорывались на юг. Нас гнали фанатичные «христиане» кормчего Питирима (общину, кстати, впоследствии разбомбили, сбросили десант с вертолетов и безжалостно достреливали всех: стариков, женщин, детей), волчьи стаи, зомбированные адепты какого-то «святого» братства. Мы едва не погибли в напичканном злыми духами Айгараче, познакомились с гномами-каннибалами (явление, надо признаться, малосимпатичное), спасли от гибели Благомора, убегающего от заговорщиков... И вот уже год я работаю в оперативном секторе, отлавливая расползшихся по Каратаю заговорщиков, скандалю с Анютой, умиляюсь терпению Степана, который у меня и садовник, и «дворецкий», и мальчик для битья, и человек, принципиально не понимающий, чем беспорядок в доме отличается от порядка...

* * *

Торкнуло под бок. Я проснулся, поднес часы к глазам – два ночи. Скоро рассвет, выхода нет... Впрочем, еще не скоро, в Каратае часы не переводят, светать начнет после пяти. Работать, что ли, пора? Три часа на сон – и это все? Стеная и ругаясь грязными словами, я выбрался из постели. Анюта не проснулась – после такого количества виски ее и батарея гаубиц не разбудит. Мне бы такую жизнь. В принципе, мы могли быстренько провернуть операцию, сдать задержанного под опись и еще немного поспать. Эту нехитрую мысль я и пытался донести до сонных коллег, когда с чашкой кофе забрался в машину и активировал коммуникатор.

– Как на работу? – испугался Шафранов. – Ты на часы когда последний раз глядел?

– Боже, они возвращаются... – стонал, не приходя в сознание, Топорков. – Они знают, что я сделал прошлым летом... Боже, как же тяжела и неказиста...

– Ты точно сумасшедший и не лечишься! – рычал Корович. – Откуда такое рвение? Перед начальством гнешься?.. Да встаю я уже, встаю, уже пятки скипидаром смазываю...

– Андреич, я, конечно, человек исполнительный, – мямлил, выбираясь из грез, Хижняк, – но ты уверен, что надо делать то, чего не надо?

– Живо все на выход! – ревел я. – Подъеду через десять минут! Чем быстрее сделаем, мужики, тем раньше освободимся! Оружие не забудьте!

Я долетел по гравийной дороге до офицерского общежития быстрее чем за десять минут. Часовые на КПП молча покрутили пальцами у виска. Оперативники, хором ругаясь, забирались в машину. У Коровича был такой вид, словно он всю ночь просидел в бочке с ядохимикатами. Топорков тер глаза и жаловался, что у него пиксели в глазах выгорают и замучила мигрень (спать охота, а работать лень). Хижняк требовал изложить обстоятельства – куда, зачем, какого хрена? Шафранов хриплым голосом напевал на мотив «Прощания славянки»: «Остаюсь на сверхсрочную службу, надоела гражданская жизнь...»

– Излагаю обстоятельства, – скупо поведал я. – По мнению информатора, в Торгучаке отсиживается отпетый злодей, заваливший Гульштерна и Калашкина. Третий дом от леса, хозяин – некий Агрофей Пырьев. Осаждаем, врываемся, прибираем клиента и лицо, оказавшее ему содействие, доставляем в КПЗ и идем досыпать. А утром на свежую голову добываем из клиента признательные показания и выходим на заказчика. Восемь верст езды, восемь обратно. Час работы – зато какое удовольствие!

– Обнадежил, – хмыкнул Хижняк.

– А куда мы их посадим? – перестал напевать практичный Шафранов. – «Воронка» с решетками, чай, нет. В багажник, что ли?

– В багажник, – сказал я, – не баре. Еще вопросы есть?

Странное дело, в эту ночь у меня не было никаких дурных предчувствий. Хотелось поскорее разобраться – и на базу. Сломалась моя интуиция.

Мы тряслись по проселочной дороге, прыгали по лесу через ямы и корни. На подъезде к Торгучаку погасили фары. Встали за перелеском, двинулись в колонну по одному через поляну по высокой траве. Топорков поскуливал, что он боится росы, Шафранов предложил не спешить, устроить последний перекур «перед смертью», начал безуспешно чиркать зажигалкой – из тех, что собирают китайские школьники на уроках труда. Остальные набросились на него – накаркаешь, дескать. Странно, абсолютно не было предчувствий. Я твердо знал, что до рассвета все останутся живы...

Несколько минут мы лежали в лесу на опушке, наблюдая за спящей деревенькой. Торгучак определенно не претендовал на звание центра мироздания. Пара десятков бревенчатых изб – со стороны казалось, что они прижались друг к дружке, чтобы не так страшно было. В деревне стояла тишина, лишь периодически на северной околице гавкала страдающая бессонницей собака. Третий дом от опушки я уже, в принципе, зафиксировал. Он ничем не отличался от первых и последующих – за исключением высокого сарая с сеновалом на краю огорода.

Я вздрогнул – высоко на дереве ухнул филин. Затем еще раз. Топорков немедленно среагировал – поднес ко рту сложенные ладони и сымитировал птичий крик. Вышло похоже. Филин удивленно замолчал. Топорков радостно засмеялся.

– Умница, – проворчал Хижняк, – можешь в плагиаторы идти.

– В пародисты, – поправил Шафранов. Помолчал и предложил тему: – А вы чувствуете, господа, как здесь атмосферно? – И продекламировал замогильным голосом: – «Темно, за окошком ни звука, луна из-за леса встает... Седая, лохматая бука с мешком по дороге идет...» Помню, мама стращала меня в детстве Букой... Других Бабаем стращают, а меня вот – Букой. Придет, дескать, ночью, если плохо будешь себя вести, схватит за ноги, утащит в лес и там цинично надругается... А знаете, коллеги, чего боится Бука больше всего на свете?

– Чего? – зачарованно спросил Топорков.

– Что взрослые в нее поверят...

– Заткнитесь, – прошептал я. – Встали и пошли, нечего тут фольклором упиваться. Толпой не валим, окружаем хату, не скрипеть, не кашлять. Хижняк, проверить сеновал. Шафранов, Топорков – сараи и прочую «приусадьбу». Корович – окна в сад. Работаем, мужики, работаем...

Все казалось просто и штатно. Мы действовали по отработанной схеме. Крались мимо домов, сливаясь с темнотой и предметами антуража, не разбудив ни одной собаки. Замолчала даже та, на северной околице. Окружили участок, сжали кольцо. На сеновале было чисто, в сараях – тоже. Прибежал Корович, доложил, что в сад – ни одного окна. Собаки – ноль (я подумал еще, что как-то странно, но решил не заморачиваться). Мы отжали старую рассохшуюся дверь, проникли в дом...

На этом тихий этап операции с треском от упавшей лавки завершился. Хата огласилась грохотом. С воплями, что дом окружен и сопротивление бессмысленно, отчаянно мешая друг дружке, мы вываливались из сеней. И вдруг столкнулись с сопротивлением неестественной, я бы даже сказал, колдовской природы! Нам навстречу из дальней комнаты в горницу вылетел черный невысокий тип, закутанный с ног до головы. Убивать его резона не было – толку нам с этих бесконечных покойников? Что-то вспыхнуло в его руке, и горницу обволокло голубоватое свечение. Шафранов, бежавший первым, сменил направление, полетел обратно, сбил Коровича, оба умчались обратно в сени, загремели там какими-то корчагами и баклажками. Мы не поняли, в чем дело. Их не убило – судя по крепкой ругани. Хижняк набычился, бросился на таран, но снова что-то воссияло (явно не шокер). Он боком повалился на стол, подломилась ножка, и вся старинная конструкция вместе с нашим коллегой пали в прах. Молодой Топорков с криком «А это что за крокозябра?!» сделал попытку запрыгнуть «колдуну» на шею, и у него бы получилось, но тот, похоже, был знаком не только с техническими новинками оборонительного типа, но и с магией. Выставил руку ладонью вперед. Топорков застыл – словно и не набирал никакой инерции. Постоял, подумал... и растянулся на полу.

Самое интересное, что меня в этом бардаке уже не было. Как я сподобился убраться в сени после первых же матерков – ума не приложу. Перелез через контуженые тела, на четвереньках сполз с крыльца и потащился вдоль завалинки. Череп распирало дрожжевое тесто – я невольно угодил в зону поражения. Попутно там взрывались мины, выли падающие снаряды. Инстинкт самосохранения еще работал. Я заполз за угол, прислонился к избе и принялся лихорадочно растирать виски.

А у крыльца тем временем происходило изгнание и окончательное уничтожение «захватчиков». Я высунулся на шум. Ох, и гадкое же было зрелище! Первым с крыльца, пошатываясь, держась за перила, сбежал Шафранов. Оступился на последней ступени, покатился по двору, жалобно стеная. Следующим сполз Корович, опустился на четвереньки, ткнулся носом в грязь. Ну и позорище... Хижняк не просто вышел – вылетел! Разлетелось ограждение крыльца, тушка подчиненного проделала кульбит и поразила бочку с дождевой водой. Последним, зажимая уши и вереща на тему «дяденька, не надо!», выкарабкался Топорков. Слетел с крыльца, куда-то зачастил, но запнулся о Шафранова, поднялся и окончательно улегся, когда его повалил стартующий из бочки Хижняк...

Я наблюдал за разгромом, не веря своим глазам. Третий дивизион против высшей лиги! Всухую! Дышалось уже лучше, но конечности были вялые, шевелить ими было труднее, чем извилинами. Четверо коллег, не в силах подняться, ползли по двору, а за ними медленно шел спустившийся с крыльца черный субъект. С чего я взял, что он черный? Я всматривался в белесое пространство. Все расплывалось. Я должен был настроиться, собраться... Да, он был во что-то закутан. Почему бы не закутаться – ночью не жарко. Хижняк попытался приподняться, оказать сопротивление, но снова «воссияло». Что за парализатор такой? Мой коллега свалился, не пикнув. Начал привставать Корович, субъект повернулся на тридцать градусов и поднял руку. Послышался звук, похожий на зуммер. Ага, не сработало! Но вряд ли Корович мог праздновать победу и танцевать джигу. Субъект выхватил что-то из кармана, щелкнуло явственно и очень традиционно...

Мишень плясала перед глазами; я уперся плечом в угол хаты, затаил дыхание перед выстрелом. Похоже, успел – треснуло из моего ствола, а не из того, другого. Ноги у субъекта подломились, он медленно стек на землю – как бы даже с чувством собственного достоинства... Клянусь всеми близкими, не было у меня возможности стрелять ему по рукам, по ногам или еще куда, чтобы не помер! Не успел бы я. Только в корпус... Дальнейшие события проистекали как в тумане. Я шатался, в глазах плыло, в ушах звенело. Я метался от тела к телу, что-то кричал, не слыша своего крика, пинал, толкал людей. Люди шевелились, все были живы – и это просто праздник!

Очумевшие, злые, мы ввалились в дом, растекались по комнатам. Избушка оказалась вполне вместительной. Электричество в деревнях не практиковалось, искать свечу или масляную лампу было некогда; один фонарик мы сломали, другой куда-то закатился. Корович, чертыхаясь, искал его под лавкой, бормотал, что эта штука где-то тут. Приходилось пользоваться лунным светом и крепким словом. Мы нашли только черную кошку, которая умчалась, истошно мяукая. Шафранов прохрипел, что это не кошка, а типичная коргоруша – мелкая нечисть на посылках у домового. Помещения были пустые, не считая гор хлама. Очень вовремя Корович отыскал свой фонарь – треснуло стекло, но аппарат работал. Осветился квадратный люк подпола...

Собрать народ мы не успели – Хижняк, Шафранов, Топорков рыскали где-то по дому. С грохотом взлетела крышка подпола, и на меня, гудя, как паровоз, набросилось нечто. Обжигающий удар в живот, я выпал в аут. За первым вылетел второй, Корович выстрелил, но явно не туда. Его толкнули, он отлетел к печке, на голову посыпались крынки, плошки, ковшики. Двое незнакомцев бросились из дома, сбили бегущего им навстречу Топоркова и спрыгнули с крыльца. Они неслись по двору, прыгали по грядкам и уже выходили на финишную прямую к сеновалу, когда я открыл по ним огонь. Обойма в «стечкине» вместительная, но стрелок из меня в эту ночь был так себе. Первый выпал из поля зрения, второй закричал от боли, стал вертеться юлой. Похоже, я попал ему в руку. Рана не смертельная. Бросился дальше. Я кинулся за ними, в несколько прыжков одолел двор, влетел за сеновал, но их уже и след простыл. Колыхались в полумгле заросли бурьяна. Два шага до леса. Ушли, гады! В сердцах я выпустил в «молоко» несколько пуль, сплюнул и потащился обратно. Корович, тяжело дыша, выбежал на крыльцо.

– Не спеши, – проворчал я, – не фартовая сегодня ночь...

– Не скажи, – отдуваясь, сообщил Корович. – Была бы не фартовая, мы бы уже не жили... Нет таких ошибок, которые нельзя бы потом исправить... Ладно, давай в дом, там мужики чего-то орут...

Мужики орали о том, что нашли в подвале симпатичную бабу. Она плачет, уверяет, что не в теме, считает себя пострадавшей стороной. Мы сгрудились все впятером у створа люка. Картинка, конечно, маразматическая: пятеро побитых мужиков таращились на черноволосую, отчасти привлекательную девушку с тонким носом и большими сумасшедшими глазами, которая тянула к нам тонкие руки и сбивчиво умоляла вытащить ее из подвала. Лестницу под ногами она, надо думать, не видела. Коллеги начали истерично похихикивать. В подвале, кроме девушки, никого не было. Горели несколько свечей, имелась кушетка с наваленными тряпками, пара колченогих табуретов и старый развалюшный шкаф. Для хранения солений и самогона подполье, видимо, не использовалось.

– Спасите, спасите! – умоляла девушка. – Будьте же добры!

– А ведь с ней что-то не в порядке, – обнаружил не последний эксперт по прекрасному полу Шафранов. – Что делать будем, мужики?

– Конечно, с ней что-то не в порядке! – вскричал Топорков. – Сидит девушка в подвале глухой ночью и просит о помощи – это нормально?

– Мне одному кажется, что происходит что-то не то? – задался резонным вопросом Хижняк.

– Закрывай, – распорядился я, – не убежит.

Мы навалились и захлопнули крышку. Мольбы о помощи стали глухими и воспринимались уже если не естественно, то вполне терпимо. Гуськом мы побежали во двор. Корович подобрал пистолет таинственного (и, несомненно, мертвого) незнакомца, а я – какую-то штуку весом граммов шестьсот, напоминающую утолщенный портсигар. Сунул в карман – потом разберемся. Мы стояли возле тела. А то лежало ничком с подогнутыми коленями. Человек при жизни носил утепленный прорезиненный плащ, застегнутый на все пуговицы, и капюшон на голове, замкнутый под горло на молнии. И вся мистика. Возможно, он недавно пришел (или приехал). Ночь была не столь уж дождливая (если не сказать большего), но ночная температура в Каратае достаточно низкая; вероятно, он просто боялся простыть или перенес недавно болезнь. Неприятное чувство охватило меня, когда Хижняк сел на корточки, чтобы перевернуть тело. Теперь не только ему казалось, что ночь проходит не по плану. Он перевернул тело, и мы тоскливо уставились на покойника.

– Впервые вижу, – резюмировал Хижняк.

– И я, – сказал Шафранов.

– А я – тем более, – поспешил сообщить Топорков.

– А вот старшой, похоже, не впервые, – подметил Корович, посветив мне в лицо. Я молчал. В горле пересохло. Мурашки ползли, волосы шевелились. Ноги сделались жидкими и куда-то поплыли. А все это – на фоне обильного потоотделения.

– Мы попали, мужики, – прохрипел я, не в силах оторвать взгляд от бледного, невыразительного лица мертвеца. – Что, Николай Федорович, нет, говоришь, таких ошибок, которые нельзя исправить? Это Филиппыч, рожа из особо приближенных к императору... Что же мы наделали, мужики...

Я, спотыкаясь, стал им излагать, кто такой Филиппыч и в каких отношениях он состоит с Благомором. Коллеги потрясенно молчали.

– Какого же хрена ты его пристрелил, Андреич? – пробурчал Хижняк.

– Он бы Коровича убил, – резонно отозвался я. – Руки дрожали, выискивал мишень покрупнее – стрелял в корпус... Даже останься он живой – мы бы обрели такие неприятности... В жисть бы не отмылись.

– Все правильно сделал, командир, – глухо бросил Корович. – Спасибо, кстати, тебе огромное. Так не хотелось в лучший из миров в расцвете лет...

– Это что же, – задумался Шафранов, – заговорщиками, как видно, тут не пахнет. Скрывающийся в Торгучаке киллер – звонкая липа. Подстава, однако, Михаил Андреевич. Филиппыч тут вдали от шефа обтяпывал свои дела, разыгрывал, так сказать, левую карту, а твой так называемый информатор...

– Неверное умозаключение, – возразил я. – За этим типом я давно наблюдаю... Филиппыч никогда не решится на самодеятельность. Он предан Благомору по самые гланды. Может действовать только с его ведома и по поручению... О, мать святая...

Я понял, во что мы влипли. Нас действительно красиво подставили. Кто-то знал, что Филиппыч с двумя подручными чем-то занимается в Торгучаке по приказу Благомора. Это «что-то» связано с девушкой в подвале, но об этом позднее. Нельзя плодить сущности – их и так многовато развелось. Кто-то знает, что Плюгач мой информатор, с ним проводится соответствующая работа, сочиняется «на коленке» подходящая история про то, как «киллер вышел из леса...». Значит, кто-то способен обеспечить Плюгачу гораздо больше неприятностей, чем могу обеспечить я! А стукачу, по сути, какая разница, кому стучать? Нет меня, и никто не знает про историю, случившуюся в ИВС города Новокузнецка. А не застрели я Филиппыча, мы бы все равно огребли такую гору (слежка за «ответственным» работником, взлом, проникновение...), которая в свете моего текущего шаткого положения стала бы лавиной...

Я смотрел на лица коллег, окутанные мглой, и с прискорбием понимал, что подставили не только меня, но и всю группу. Нельзя моим подчиненным возвращаться на базу. Двое сбежавших непременно поведают боссу своего босса, как группа Лугового расправилась с Филиппычем. И уж теперь-то Благомор не будет щедр на похвалу. Он на кусочки нас порвет! А потом уж будет разбираться, что произошло. И даже догони мы этих двоих, ликвидируй, все равно остается «тот, кого мы не знаем, а он знает ВСЕ». И выпутаться из этого клубка будет ох как сложно...

Они смотрели на меня, молчали и, кажется, начинали догадываться, что история куда серьезнее, чем можно представить. Мой единственный бледный шанс – взять за горло Плюгача и вытрясти из него душу.

– Слушай мою команду, – хрипло вымолвил я. – Отставить панику. Выпутаемся. Хватаем девицу и живо валим отсюда. Место назначения – «блат-хата». По дороге путаем следы. Там вы остаетесь и добываете из задержанной показания – деликатно по возможности, – а я нанесу кое-кому визит в Мерзлом Ключе. Отчаянно надеюсь, что еще не поздно...

* * *

...«Блат-хатой» называлась замаскированная землянка на берегу Оюша, чуть ниже по течению от Данилкиного омута – места, пользующегося дурной славой и посему малопосещаемого. В условиях города это называлось бы конспиративной «ведомственной» квартирой – местом, где можно залечь на время, хранить что-то полезное, подумать о будущем вдали от суеты или, скажем, спрятать нужного человечка – по причине... да миллионы их, этих причин. Мы открыли подвал, и Шафранов пошутил: «Мэм, вы еще здесь? Почему не поднимаетесь?» Она сообразила насчет лестницы, вскарабкалась и оказалась в наших крепких мужских объятиях. Она дышала страхом, ее глаза блестели потусторонним огнем. Девице было чуть за двадцать, ее волосы были черны как смоль, кожа нежная, черты тонкие, покрытые толстым слоем пыли. Одежда какая-то не наша – то ли халат, то ли длинный жакет, то ли кардиган. Большие выпуклые пуговицы, волнистая прострочка, под верхней одеждой брюки, похожие на шаровары. Ботиночки без каблучков.

– Мэм, вы похожи на колдунью, – вкрадчиво сказал Шафранов, беря девчонку под руку. – Признайтесь, вы не ворожея? В противном случае мы засунем вас обратно в погреб, а сверху придавим чем-нибудь тяжелым.

– О нет, нет, что вы, – бормотала девица. – Как вы можете так думать? Я дочь Савелия Калахана, учусь в университете, никогда ничем подобным не занималась... Господа, я так рада, что вы меня спасли, мне хотелось бы выразить признательность...

– Без проблем, мэм, – приосанился Шафранов. – Пришел, увидел, победил, все такое. Всегда ваши, рады служить и защищать.

– По-нашему, не так звучит: собрался, выбрался, разобрался, – хмыкнул Хижняк. – А ну давай-ка, миледи, задержи дыхание... – Он схватил ее под вторую руку. – Мать честная, да ты же ни хрена не весишь. В тебе хоть грамм мяса есть?

Она не шла – ее тащили. Мы неслись по огородам, вылетели за околицу, бежали по высокому бурьяну к темнеющему за лужком лесу. Машина не пострадала – подельники Филиппыча ее, наверное, не заметили (а вероятнее, своя была припрятана). Девицу посадили сзади – на колени Топоркову. Молодой сначала возмущался, потом примолк, сделал сложное лицо и обнял девицу за талию – разумеется, для того чтобы ей было удобно... Я плутал какими-то головоломными тропами, лихорадочно извлекая из памяти хитросплетения проселков. Пару раз мы едва не увязли в колее, чуть не сверзились с травянистого обрыва, тряслись, как на вибростенде. Коллеги проклинали мою манеру водить (нормальная, между прочим, манера), ругались, что я хуже лешего – вожу их петлями, покрикивали на девчонку, когда она пыталась что-то спросить. И только Топорков помалкивал – думаю, он и до утра был согласен трястись...

Оюш петлял между невысокими глинистыми обрывами. Берега речушки заросли тальником, ольхой. Старое жилище какого-то отшельника прилепилось к стене оврага и со стороны практически не просматривалось.

– Беседуйте на здоровье, – напутствовал я, останавливая машину в двух шагах от ската оврага. – С «блат-хаты» ни ногой, сидите и терпеливо меня ждите.

– Что, уже приехали? – разочарованно вымолвил Топорков.

– Помощники требуются, Андреич? – деловито осведомился Корович.

– Не думаю. Чем меньше народа, как говорится...

– Пожрать чего-нибудь привези, – буркнул Хижняк.

– Послушай, Михаил Андреевич... – замялся Шафранов. – Мы, конечно, понимаем, что ты парень везучий, опытный, подготовленный, но... как бы это выразиться, чтобы тебя не обидеть... В общем, что нам делать, если ты не вернешься?

– Не знаю, мужики, – признался я как на духу, – честное слово, не знаю. Решайте сами. Можете отпустить девку, вернуться на базу и попытаться все объяснить. Валите на меня, так и быть. Как сложится – ума не приложу. Но сдается мне, что сложится не очень. Хрен на Филиппыча, но эта девка... Ведь не зря ее держали в Торгучаке; не зря это предприятие устроила не какая-нибудь «шестерка», а лично Филиппыч. Решайте сами, мужики. Выбраться из Каратая, в принципе, возможно. Спрятаться в какую-нибудь местную дыру – тоже вариант...

Я не стал выслушивать их стенания и проклятия в свой адрес, развернул машину и поехал в темень. На «операцию» ушел ровно час. Было начало четвертого. Зарница на востоке пока не намечалась...

* * *

Тревогу еще не подняли. Я искренне надеялся, что парой часов располагаю. Часовые на КПП равнодушно изучили мои документы, честную физиономию, поводили фонарем по бортам автомобиля, обросшим комьями земли, и осведомились, чего меня тут носит в неурочное время. «Служебная необходимость» – ответ их, в принципе, устроил.

В общежитии, где был расквартирован «младший командирский состав», Плюгача не оказалось. Барак смердел сивухой, неистребимым мужским потом, грязными носками. В соседнем крыле еще не отгуляли – разносились пьяные выкрики (у служивых, надо думать, завтра выходной), звенела посуда. Хрипло смеялась девица не самого принужденного поведения, отзывающаяся на кличку Машка-одноглазка. В тех же краях кого-то мощно рвало. За стойкой дежурного сидел привыкший ко всему пожилой «консьерж» в камуфляже войск НАТО, прихлебывал чай и увлеченно читал «Двадцать лет спустя» Александра Дюма.

– Нету в общежитии Плюгача, – разъяснил книгочей, поводив толстым пальцем по строчкам в амбарной книге. – Был и весь вышел Плюгач.

– Совсем вышел? – не сориентировался я.

– Совсем, – кивнул «консьерж». – На дежурстве Плюгач. Ровно с полуночи. Вот отметился, можете посмотреть. Прибыл в двадцать два пятьдесят, убыл в двадцать три сорок. Вернется к полудню. У них сейчас смены по двенадцать часов.

Задача усложнялась. Лезть в тюрьму – то есть к волку в пасть – откровенно не хотелось. Но и ждать до полудня, когда охота на Лугового и его компанию будет в самом разгаре, казалось не лучшим выходом. Я поблагодарил и вышел. Шустрый парень мой информатор. Вертелся неизвестно где, получал инструкции непонятно от кого, потом подкараулил меня возле дома, всучил липу, прибежал в общагу и стал готовиться к дежурству.

Я въехал на парковку под скалу у северного входа в арестантский блок, заглушил мотор и задумался. Дураком по жизни Плюгач не был. Понимал, что подставляет меня не понарошку. Значит, должен знать, что я буду его искать и требовать объяснений. Что ему наобещали? Что от меня избавятся уже сегодня ночью?

Скулы сводило от страха. Бесстрашие – удел умалишенных. Я вышел из машины, одернул форму и зашагал к укрытому под бетонным козырьком входу в местную обитель скорби.

– Луговой? – окликнули сзади. Я обернулся – искусством скрывать, что тебя пучит от страха, я, в принципе, владел. Стрижак из отдела «Ч» стоял у серенького «Паджеро» и пытался открыть дверь, не выронив при этом стопку папок. Против Стрижака я ничего не имел. Подошел, подержал его ношу, пока он справлялся с дверью.

– Ограбил тюремный архив? – пошутил я.

– Работа на дом, – туманно объяснил Стрижак. – Аврал, в рабочее время не успеваем. В тюремной канцелярии имелись дела на нескольких субъектов, которых мы должны отработать. Не представляешь, как трудно получить разрешение на вынос. Бюрократия хуже, чем в России. Крюкаев подписал приказ, а комендант Дрысь требует дополнительного подтверждения из штаба в Черном Камне. Формально он прав, а фактически – сука. Приходится ночами, со всеми воровскими повадками... С дежурным комендантом проще договориться, чем с Дрысем. Только никому, договорились? – Стрижак строго посмотрел мне в глаза.

– Могила, – пообещал я.

Мы постояли пару минут, покурили.

– Куда в такую рань? – равнодушно осведомился Стрижак.

– Да так, – отмахнулся я, – типа одного напрячь надо. Не у вас одних аврал.

– Понятно, – вздохнул Стрижак. – Дома-то, поди, терки-разборки, скандалы без просвета?

– Ох, не говори. Чем дальше, тем веселее. Супруга пьет, буянит, мебель колотит. Слезы, предъявы...

– Сочувствую, Михаил. Обычная история. У меня вот, слава труду, супруги нет, детьми тоже не обзавелся. Хорошо хоть, не в общаге парюсь.

Об этом я знал. Стрижак обретался на южной оконечности долины Покоя, где год назад возвели трехквартирные коттеджи для неженатых, но по статусу недостойных проживания в общежитии.

– Семья-то имеется? – спросил я. – Ну, в смысле, мать, отец, братья, сестры?

– Мать имеется. – Стрижак немного помрачнел. – В уездном городе в Кузбассе доживает. Всю жизнь на шахте в бухгалтерии... Была сестра, но погибла пару лет назад. Огнестрельное ранение... идиот один выстрелил.

– Прости...

– Да ладно. Сколько воды утекло с той поры... Пора мне, Михаил, будь здоров. Завтра свидимся.

– Конечно.

Мы пожали друг другу руки. Еще один страдалец со сломанной судьбой, для которого Каратай стал домом. Сколько их здесь... Разумеется, завтра мы не увидимся. Об этом я точно знал.

Не дожидаясь, пока он сядет в машину, я продолжил прерванный путь. Тюрьма в Мерзлом Ключе пользовалась дурной славой. Жесткостью режима она не отличалась, но персонал... Сюда набирали самых отмороженных и блатных, однако хорошо натасканных и имеющих представление, что такое дисциплина и выполнение инструкций.

Вход в «юдоль» охраняли два быка с автоматами. Я предъявил пропуск в развернутом виде. Быки не возражали. Короткий коридор, «приемная», дежурный по «юдоли», вооруженный «АКСУ» и компьютером с плоским монитором. Двое бородатых охранников, явно выходцев с необитаемого острова, тащили из каталажки щуплого, бледного мужчину без сознания. Лицо несчастного мне было знакомо – этого субъекта из шифровального отдела мы брали в прошлом месяце. Выглядел он тогда упитанным, розовощеким и имел привычку беспричинно улыбаться. Я подошел к дежурному. Какой-то тип в форме «в облипочку» стоял ко мне спиной и бегло писал в журнале. Я показал дежурному пропуск. Предписания не было.

– Слушаю. – Дежурный оторвался от монитора с таким серьезным лицом, что можно было не сомневаться: играл.

– Из Торгучака в минувшие сутки кого-нибудь доставляли?

Дежурный мышкой попусту не щелкал. Раскрыл потрепанный журнал «посещений» (а современная техника предназначалась, видимо, для игры), уставился между строк.

– Нет, никого не доставляли.

Я так и знал. Сочиняли точно «на коленке».

– А позавчера?

– И позавчера...

– Ладно. Второго дня доставили двух подозрительных мужчин, задержанных на запретке в Аркадьево. Помещены в четвертый блок. Еще не сознались в шпионской деятельности?

Дежурный полистал второй журнал. Поднял бесцветные глаза.

– Один не сознался. Второй... скончался от внезапного сердечного приступа.

– Понятно, симулянт, – пошутил я. – Позвони на четвертый блок, пусть откроют, я пройду.

– Предписание есть? – неуверенно спросил работник.

– Нет! – разозлился я. – Может, Челобаю позвоним? Время – самое то! Поговоришь с ним сам...

– Проходите, – сглотнул дежурный, – я сообщу на четвертый блок.

Повернулся тип, стоящий ко мне спиной. Повертел ручку, всунутую между средним и указательным пальцами, – словно не ручку, а нож. В меня вонзились подленькие глазки моего давнишнего недоброжелателя Хруцкого. «Мать честная! – поразился я. – Да что за Вавилон сегодня ночью?»

– Доброй ночи, Михаил Андреевич, – вкрадчиво поздоровался Хруцкий, – всегда рады вас видеть. Вы у нас самый неуловимый работник месяца.

– И вам того же, Борис Семенович, – отозвался я. – Спите?

Хруцкий отрывисто хохотнул:

– Нет, Михаил Андреевич, работаем.

– И мы, не поверите, тоже.

Разговаривать с этим гиеноподобным было противно. Я кивнул дежурному, объехал Хруцкого и направился к лестнице, падающей в подземелье. В голове играл «Полет валькирий» Вагнера.

– У вас опять проблемы, Михаил Андреевич? – едко осведомился в спину Хруцкий.

– Что вы, Борис Семенович, серьезных проблем нет. Так, мелкие неприятности в штатном режиме – отнюдь не планетарного масштаба, уверяю вас.

– Минуточку, Михаил Андреевич... – Хруцкий замялся. – С вами можно как-нибудь поговорить на откровенные темы?

«Ну, уж хренушки, – подумал я. – Межвидовое скрещивание противно природе».

– Никаких проблем, Борис Семенович. Приходите, звоните в любое время... но только не сегодня ночью. Простите, дел по горло.

«Какого хрена ему от меня надо?» – думал я, спускаясь по лестнице.

Тюрьма местного «НКВД» состояла из нескольких ярусов, уходящих глубоко под землю. Бетонные стены, потеки на потолке, вереницы решеток, закрытых камер, проходов между решетками, камеры видеонаблюдения на каждом шагу. В первом блоке царило спокойствие, арестанты спали. Прохаживались «контролеры» с сонными лицами. В комнате отдыхающей смены, мимо которой я прошел чуть не строевым шагом, двое вурдалаков богатырской комплекции резались в очко. Судя по лицам, они еще не произошли от обезьяны. Я спустился на ярус, показал постоянный пропуск снулого вида охраннику (а этот еще не произошел от кистеперой рыбы), спросил:

– Плюгач на месте?

– Был, – равнодушно зевнул надзиратель, – полчаса назад на толчке заседал. Там, короче. – И махнул рукой.

Куда послали, туда я и подался. Петляли коридоры. Воздух в печально знаменитом четвертом блоке был спертый, стылый, напоен ароматами, далекими от амбре парфюмерного магазина. Камеры открытого типа – три бетонных стены и решетка. Коридорная система. Курсирующим по проходу охранникам прекрасно видно, чем занимаются заключенные в камерах. Пультовая комната посреди блока, где все по последнему слову – камеры открываются и закрываются автоматически. Не выходя из загородки, можно отпереть любую дверь. Поворот, соседнее крыло. Тусклые лампочки под потолком. В подобных тюрьмах заключенные не живут по блатным понятиям; главный блатняк в этих тюрьмах – персонал, он диктует законы. В одной из камер, прикрутив свет, охранники кого-то с аппетитом мутузили. Звякнул брючный ремень, хриплый гогот – кто-то здесь не прочь был заняться сексом.

Посторонний человек мог бы заблудиться в лабиринтах решеток. Я различил отрывистые голоса и как-то напрягся. Опыт – сын ошибок трудных – подсказал, что лучше уйти от контакта. Я свернул в примыкающий коридор, и мимо меня протопали начальник дежурной смены Лаврентьев и мой непосредственный босс Челобай! Я не поверил своим глазам – ей-богу, Вавилон... Никому не хочется сегодня спать. Босс брюзжал, отчитывая дежурного офицера:

– И лично проследи, чтобы больше его не били, понятно, Николай? Мне растение, а тем более покойное растение, из него не нужно. Пусть поспит, утром дайте ему приличную еду... Да мне плевать, как вы его поставите на ноги! Сказку ему расскажите, проститутку подсуньте!.. Вот черт, подожди, Николай... – У Челобая сработало устройство связи. Сигналу не мешали толщи бетона над головой – в тюрьме имелся собственный ретранслятор с усилителем сигнала.

Пару минут Челобай слушал, дыша с астматическим надрывом. Кажется, я догадывался, о чем ему сообщили. Не успел! Я по собственной воле оказался замурован в тюрьме. Меня и везти сюда не надо, сам пришел...

– Ты уверен?.. – севшим голосом промямлил Челобай. – Да ну, фигня какая-то... Информацию проверили?.. Как нечего проверять, все ясно?.. Вот дьявол, ну, ты, дружок, даешь! Только этого мне сейчас для полного душевного комфорта и не хватало... Ладно, разберемся, ступай к лешему!

Парочка потопала дальше, а я стоял у стены, обливался потом. А вдруг не моя тема? Бледный, но шанс. У Челобая на контроле десятки дел. А если моя, то не будет Челобай ставить на уши тюрьму (он не знает, что я здесь – если дежурный, конечно, не проболтается). Доберется до кабинета, получит подтверждение с самого верха, будет думать... Двадцать минут в резерве – ну, может быть, полчаса. Я стиснул зубы и отправился дальше. Ох и далеко же забрался мой горе-информатор...

Четвертый блок стонал, хрипел, кашлял. Кто-то кричал во сне, что он невиновен, его подставили. Разберутся. В Каратае дела не фабрикуют. Слишком много здесь РЕАЛЬНЫХ врагов. Могут схватить невиновного, если имеется хоть шанс, что он виновен. Но сознательно на подлог не идут. Другое дело – подставить коллегу. Но это уже чья-то личная инициатива... Камеры одноместные, двухместные, многоместные... Ворочались тела. Я невольно притормозил у «полуместной» камеры. В длину она не превышала полуметра. «Апартаменты» для тех, чью волю требуется сломать. Несчастный во сне не мог перевернуться с бока на бок. А каково ему тут днем, когда запрещено садиться и лежать? В соседнем склепе к решетке прильнуло бородатое существо с воспаленными глазами. Обхватило заскорузлыми пальцами прутья решетки, беззвучно провожало меня глазами. Бессонница у товарища. Скоро и я вот так буду...

Я ускорил шаг и с хмурой миной вторгся в комнату отдыхающей смены. Плюгач был здесь. В головном уборе, развернутом задом наперед, в расстегнутой до пупа гимнастерке. С двумя коллегами той же степени опрятности он резался в подкидного. Узрел меня, открыл рот, глаза испуганно заблестели. Работать надо было быстро, пока он не выбрался из ступора.

– Доброй ночи, господа, – вежливо поздоровался я. – Или доброе утро, кому как нравится. Оперативный отдел. Выйдите, пожалуйста. Все, за исключением Плюгача. Да пошевеливайтесь! – Нервы сдавали, сохранять вежливый тон было нереально.

Парни недоуменно переглянулись, стали неохотно подниматься, пожимая плечами и вычесывая блох из затылков. Я сдвинул брови – это послужило катализатором реакции. Они задвигались живее, покинули помещение.

– И дверочку закройте поплотнее. И постарайтесь не подслушивать, если не хотите оказаться по другую сторону решетки...

Мельком огляделся. Окон нет, откуда им взяться в подземелье? Пара топчанов, заштукатуренные стены, большая вентиляционная решетка у меня за спиной, обросшая плесенью и паутиной. Плюгач начал привставать, облизнул посиневшие губы.

– Не ожидал? – Я вытащил пистолет и навел на идеальную мишень. – Что тебе наобещали? Разобраться со мной уже сегодня ночью, и ты меня больше не увидишь? Мало я тебя подкармливал, Плюгач? Хреново к тебе относился?.. Прости, ты влип. Ты замешан в таком гнусном преступлении, что убивать тебя будут не просто насмерть, а медленно и по кусочкам.

– Послушайте, Михаил Андреевич, я, ей-богу, не в курсах...

Но физиономия стукача говорила об обратном. Развеялись последние сомнения.

– Сам решай, могу пристрелить прямо здесь. Легкое движение... и убираем с занимаемой должности. Скажу, что ты бросился на меня. Кому поверят – мне или твоему трупу? – Я направил пистолет ему в лоб. Плюгач издал звук, не красящий его, как мужчину, предельно сморщился, затрясся. – Самое интересное, приятель, – продолжал я, – что я вполне могу оставить тебя в живых и даже при твоей поганой работе. С тебя требуется лишь одно слово: фамилия человека, с которым вы меня подставили. Одно короткое слово. Маленькое. Несколько букв. От силы десять, может, двенадцать... Кстати, сколько?

– Семь... – машинально пробормотал стукач и стал белее смерти.

– Видишь, как здорово, – обрадовался я. – А теперь конкретно. И без вранья, договорились? Я же пойму по твоей физиономии.

– Михаил Андреевич, вам нельзя здесь нахо...

– Не слазь с темы, – нахмурился я. – Семь букв, Плюгач. Ну, давай же. Думай, действуй, выбирай, как говорят предвыборные газеты. Я слушаю тебя внимательно. Одно слово. И я ухожу, а ты продолжаешь нести службу... не забыв перед этим сменить штаны. – Я скосил глаза вниз.

Плюгач так сморщил личико, что, казалось, заплачет. А ведь и впрямь – заблестело что-то в глазах. Какие мы чувствительные. И за что, интересно, такие люди так ценят свои никчемные жизни?

– Терпение кончается, дружище, честное слово, кончается, – сказал я почти ласково.

Он видел, как напрягся мой палец на спусковом крючке, и уже готов был расколоться. И тут мне испортили весь кайф! Прогремел выстрел, во лбу у Плюгача образовалась аккуратная дырочка, а в районе затылка отворилась «дверца», и оттуда брызнуло, как из шланга!

* * *

Терпеть не могу такой инициативы на местах. Уж если на то пошло, убрать Плюгача должны были раньше. Но не хотели, не видели смысла. Но тут нахальный Луговой вернулся в Мерзлый Ключ, почтил своим присутствием тюрьму...

Плюгач рухнул на пол. Оспаривать бессмысленно, теперь он годился только на удобрение. Я резко повернулся – стреляли с обратной стороны вентиляционной решетки. В меня при всем желании не могли попасть – пришлось бы ствол пистолета загнуть крючком. Да и хотели ли в меня попасть? Я тормозил, как «Жигули» с истертыми колодками. Снаружи звучно затопали, и на пороге вырос один из местных капралов – дежурных по блоку. Физиономия не самая отвратительная. Этот парень, насколько помню, без особого рвения тянул свою «тюремную» службу, не участвовал в избиениях, старался избегать приведения в исполнение приговоров. Вроде меня – хотел остаться чистеньким.

Представшая ему картина не была лишена пикантности. Свежий труп, напротив офицер с пистолетом и суровой тяжестью во взоре.

– Послушайте, Михаил Андреевич... – Он сглотнул слюну, жилка задергалась на виске. Надо же, запомнил, как меня зовут. – А зачем вы... убили десятника?..

Он начал как-то неуверенно снимать с плеча автомат с откидным десантным прикладом. Я мог ему популярно объяснить, что стрелял не я, что охотно подтвердит даже самая предвзятая экспертиза, в том числе баллистическая; что пулю из моего «стечкина» лучше поискать в теле Филиппыча, а не Плюгача. Но стоило ли это делать? Мне конец не за горами. Я дождался, пока он снимет автомат (чтобы самому потом не возиться), и выстрелил ему в ногу. Ткани мягкие, пройдет навылет, а медицина в Каратае, что ни говори, хорошая... Он упал, крича, как выпь, и схватившись за простреленное бедро. Я сунул пистолет в кобуру, подхватил автомат и, клацая затвором, кинулся к выходу. Проход из коридора уже загородила мускулистая туша. С этим без вопросов – мышцы в черепе вместо мозга.

– Измена, солдат! – прорычал я. – Ты только посмотри, чего они тут наделали! – Подвинулся, дав ему переступить порог, а когда он вытянул шею, долбанул казенником по затылку.

У этой милой сценки, к сожалению, были свидетели. Из пустоты коридора простучала автоматная очередь, но я уже хватал за шиворот падающего мордоворота. Закрылся им, а когда он прибавил в весе граммов на тридцать, отпустил и стал стрелять в темноту одиночными. Возможно, не попал, но палить перестали. Я побежал в другую сторону. Оставалось только в обход. Коридоры в блоке немилосердно петляли: один – изогнутый – по периметру и несколько поперечных. Можно в прятки или в салки поиграть... Пробуждались заключенные, ворочались, кряхтели, прилипали к решеткам. Меня настигла автоматная очередь, но я пригнулся, и досталось какому-то неврастенику в камере; он визгливо закричал: «За что?» Мат стоял в четыре этажа. Я нырнул в боковой проход, не устоял, покатился. Пока лежал и приходил в себя, меня сграбастала за воротник чья-то рука из-за решетки.

– Приятель, наши в городе?

– Разведка боем... – прохрипел я.

Скоро вместе чалиться будем, там и поболтаем! Я вырвался, побежал дальше. Прижался к стене в неосвещенной зоне. Мимо протопали несколько тупоголовых «зольдат». Воинственно кричали, строчили из автоматов в милитаристском угаре. Полный маразм! Спасти меня должно было то, что их мозги видны лишь под микроскопом. Я подождал, пока они протопают, выбрался из зоны мрака и припустил за ними. Мы бегали по кругу. Впрочем, до утра это веселье не затянулось. За спиной раздались крики: «Вот он! Стреляйте его!» И я сообразил, что если хочу еще пожить, то надо сделать что-то запоминающееся. А под сводами блока уже разносились грозные вопли моего патрона Челобая: «Живым брать Лугового, живым, дармоеды!!!» Ага, не ушел далеко Павел Васильевич. Доложил ему дежурный «оперативную обстановку». Или все не так? Павел Васильевич, а это не вы, случаем, подстрелили моего стукача?.. Вы такой грузный и не пролезете в вентиляцию? Как сказать, как сказать... Воздухозаборы очень мощные, рассчитаны на огромные помещения, ходить по ним можно не пригибаясь. Зачем вам это надо? А это другой вопрос...

Уж не помню, как выкатился из коридора в районе пультовой. Пробежали двое. Один вернулся и заглянул в коридор – прямо в лицо своей смерти. Я перескочил через покойника, полоснул по второму, который так и не удосужился обернуться. Очередь влево от пультовой, очередь вправо. В кого-то попал – об этом возвестила болезненная реакция. Кончились патроны в автомате. Под ногами валялся еще один, очень похожий. Я схватил его и бросился, пригнувшись, к пультовой.

Сокращать персонал тюряги – занятие, конечно, увлекательное, но меня хватило бы ненадолго. То, что я проделал дальше, объяснялось исключительно эгоизмом, нехваткой совести и абсолютным наплевательством к судьбе заключенных. Хотя, возможно, я поступил правильно – не припомню, чтобы из этой тюрьмы кто-нибудь выходил на свободу. Зря у нас не содют, знаете ли. А насчет совести – так с этим грузом я уже давно распрощался. Я вломился в крошечную пультовую, как слон в посудную лавку. У оператора оружия не было, – зачем попу баян? Пока не воцарился бедлам, он спокойно сидел в катающемся кресле и потреблял чаек из термоса. Теперь он метался, отчасти был бледен, отчасти румян.

– Открывай все камеры! – прорычал я. – Считаю до трех, два уже было! Пристрелю – и не посмотрю, что ты еще не завтракал!

Работник попался способный, задергал свои рычаги, забегал по кнопкам, как писатель по клавишам. Смотрел при этом исключительно на дырочку в стволе, откуда ему весело улыбалась всепоглощающая бездна. Очередная компания «добровольцев» пыталась штурмом взять пультовую. Я отогнал их длинной очередью, один упал. А двери в блоке уже скрипели, скрежетали, лязгали – а это, кстати, очень громко, когда ВСЕ они открываются одновременно!

– Матюгальник включай! – Я упер ему компенсатор в висок. Парень быстро что-то щелкнул, показал мне подбородком на отверстие в панели, забранное решеткой.

– Граждане отдыхающие! – провозгласил я. Усиленный голос забился под потолком раненой птицей. – Это амнистия! Повторяю, это амнистия! У вас в запасе есть несколько секунд, чтобы выйти из камер и пробить себе дорогу к свободе! Есть желающие?

Желающих было хоть отбавляй – больше, чем я мог себе представить. Люди готовы были даже умереть, лишь бы не сидеть в этом ненавистном остроге. В считаные мгновения масса людей хлынула из камер – больные, здоровые, изувеченные, спящие. Оборванная биомасса затопила проходы – десятки, может быть, сотни людей. Смяли охранников, пришедших в замешательство, захватили их оружие, давя друг друга, устремились к выходу. Толпа катилась мимо пультовой. Я рухнул на колени, чтобы и мне не досталось, выбил кресло из-под оператора, а когда он упал, хорошенько припечатал его виском к полу. Извиваясь, принялся стаскивать с себя защитную куртку. Выворачивал ее «мясом» наружу, чтобы не подстрелили, как сотрудника «исправительного» учреждения. Подхватил автомат, побежал, пригнувшись, за толпой...

Ночка выдалась на славу. Бетонное подземелье сотрясалось от автоматных очередей, разлетались лампочки, сыпалась штукатурка, выли подстреленные люди. Кто-то за спиной еще выползал из камер, тянул руки, умолял взять с собой, ссылаясь на разбитые ноги. Толпа неслась через третий блок, кроша и давя немногочисленную охрану. Здешние заключенные, которых некому было выпустить, возмущались, тянули руки к бегущим. Но каждый в этом хаосе был только за себя. Дорогу расчищали человек десять, вооруженные автоматами, – наиболее здоровые, самые злые. Они несли потери, но волна катилась. Второй блок, винтовая лестница... толпа гремела по ступеням, топча трясущегося в конвульсии надзирателя...

Мне удавалось слиться с толпой. Я даже спас кому-то жизнь, подстрелив вертухая в боковом проходе, собравшегося опустошить рожок. На выходе из «запретных зон» две гориллы судорожно замыкали решетку, им это удалось, но с мозгами у них было точно «ау» – вместо того чтобы перегородить проход снаружи, они сделали это изнутри. И заметались, когда на них бросилась озверевшая толпа с лестницы. Затоптали, раскрошили, ураганом свинца разнесли замок и хлынули через дежурное помещение...

Челобая я не видел – успел, видно, спрятаться. А может, и его раздавили. На выходе из каталажки истекающую адреналином и кровью толпу поджидал сюрприз. Куда бы разбежался народ из охраняемой зоны? Тревога сработала, и из ближайшей казармы подбежала резервная смена – не меньше дюжины рыл, вооруженных до зубов. Толпу встретил шквальный огонь. Люди падали как подкошенные. Но оружие павших подхватывали другие, стреляли по рассредоточившимся по площадке охранникам, прятались за мертвыми телами, переползали. Грохот стоял неописуемый.

– Ну что, мужики, – громогласно прокричал обросший, как Робинзон, зэк, – помирать, так с музыкой? Кто за мной? Встаем, на проры-ы-ыв!!!

Десятка два арестантов, кто еще мог ходить и воевать, поднялись и с дурным ревом бросились в атаку. Озаряемое вспышками пространство прочертила граната. Я упал за покойника, оскалившего рот, и зажал уши. Рвануло метрах в десяти, не страшно. В дыму бежали и падали окровавленные люди. Ну и дел я натворил... Вторую гранату швырнули раньше времени. Кто-то на бегу подхватил ее, швырнул обратно. Прогремело в гуще охранников. Толпа, воодушевленная подвигом неизвестного зэка, с ревом налетела на хилую цепочку обороняющихся. Все пространство вокруг тюрьмы обволок густой прогорклый дым...

Я катился к скале, где была припаркована моя машина. Воюющим было не до меня. Выжившие с торжествующими криками разбегались. Повсюду валялись тела. Раненые, мертвые... Стелился дым. Я откатывался все дальше. Автомат где-то потерял, схватился за кобуру – а кобуры-то и нет! Оставил в пультовой вместе со «стечкиным», когда выворачивался наизнанку. Сунул руку в карман штанов, наткнулся на плоскую штуковину, похожую на портсигар. Привет от Филиппыча? А я уже удалил ее из памяти. Вытряхнул за неимением иного, ощупывая одной рукой (на коротком торце что-то вроде стеклышка для инфракрасного сигнала, на плоской части небольшое углубление, а в углублении выпуклость), припустил к машине. Тень метнулась наперерез от кузова припрятанного под скалой грузовичка.

– Стоять!

– Оперативный отдел! – крикнул я. – Свои, служивый!

Но этот парень не числился в штате «заведения тюремного типа». Автомат в его руках подпрыгнул.

– Луговой?

Лицо визави укутывал полумрак. Голос был незнаком. Да мало ли их бегает – кто знает меня и кого не знаю я.

– Был приказ задержать вас, Луговой, мне очень жаль... – Голос автоматчика дрожал, как перетянутая струна, того и гляди, лопнет.

– Спасибо, мне уже доложили, – буркнул я, падая ему под ноги. Выстрел прогремел, а я уже выворачивал ему ногу. Бросок, локтем в сплетение, кувырок… Где там моя машина? Я даже дверцу распахнуть не успел. Двое выросли под носом – вдруг как в сказке. И откуда спрыгнули?

– Ни шагу, Луговой! Не заставляйте нас стрелять!

Не мог я дотянуться до них кулаками. Дистанцию держали, учили их. А у меня в руке если что и было, то только это – с углублением и рифленым стеклышком. Делать было нечего. Хоть посмеяться напоследок.

– Ладно, парни, сдаюсь, – сказал я убитым голосом. Направил в их сторону, не поднимая руки, это самое стеклышко и надавил на выпуклость в углублении.

Я думал, штука разряжена – судя по тому, что Корович остался жив. Но, может, от беготни там чего-то аккумулировалось, не знаю. Пространство озарилось голубоватым мерцанием. Это было красиво, необычно, как-то даже... празднично. И настолько ярко, что защипало в глазах и дыхание перехватило. Двое попадали без лишних вопросов. Лежали у меня под ногами, изумленные, мелко подрагивали, как-то квело шевелили конечностями. Парализованные, сообразил я. Штуковина вроде шокера, ну, может быть, слегка усовершенствованная, стреляющая непонятно чем и имеющая приличную поражающую дистанцию. Ничего магического. Просто не сталкивался я с такими штуками. Прогресс, конечно, шагает, но... все равно это было за гранью понимания. Разумеется, я протянул резину – ведь это было так странно...

Дым у «приемного покоя» уже развеялся, стреляли в отдалении – небольшой группе заключенных удалось вырваться. Ко мне бежали. Я вспомнил, где нахожусь, и кинулся к машине. Очередь разбила ветровое стекло, я отпрянул. Штуковина вылетела из дрогнувшей руки. Я бросился ее ловить... и запрыгал какую-то сумасшедшую польку, когда пули застучали под ногами. Что важнее – жизнь или штуковина? Я рыбкой влетел в открытую дверцу (хорошо, что не запер, как-то не принято обкрадывать и угонять машины в Каратае), повернул ключ. А дальше было, как в безвкусном боевике. Я выкатился с парковки задним ходом, при развороте, как настоящая блондинка, зацепил две машины, отлетело боковое зерцало. Дорогу подрезало развесистое дерево – единственное украшение тюремного двора. Потом скала метнулась наперерез, имея намерение меня задержать. Но скала была неповоротливая, от нее я ушел. Сполз с сиденья, ехал «восьмерками», чтобы не попали по колесам. Кто-то метался перед машиной в «вовремя» включенном дальнем свете. Удар – и тело кубарем покатилось...

Нахальства в эту ночь мне было не занимать. Через две минуты я остановился у закрытого шлагбаума. Служивые метались вокруг него кругами, не зная, что делать. Стрельба в отдалении то стихала, то вновь разгоралась. Они кому-то звонили из будки, ругались. Обычный русский бардак.

– Отворяй калитку! – проорал я из машины. – Оперативный отдел! Особое распоряжение полковника Челобая! Живо, военные, живо, а то в кутузку у меня загремите! И отзвонитесь на другие посты, чтобы пропускали без волокиты!

Они открыли шлагбаум – ничего удивительного, что им не сообщили о бегающем на свободе опасном злоумышленнике. «А ведь действительно опасный, – проникся я к себе невольным уважением, – вон какой разгром учинил. Теперь развалятся десятки дел, порвутся сотни ниточек, и в сложной следственной системе на многие месяцы воцарится мрак! А все из-за того, что я хотел по душам поговорить с двурушником Плюгачом. Впрочем, о покойных лучше никак...»

Небо на востоке уже светлело, когда я смял капотом усыпанный «снежными» шарами соцветий бульденеж – особую гордость Степана (действительно, очень красиво) и побежал к черному ходу. По дому все еще плавал запах алкоголя. Три часа прошло – а кажется, целая жизнь! Степана я поднял относительно быстро, кинулся в спальню, затряс Анюту. Она стонала: «Развоплотись, Луговой...», отбивалась ногами, а когда я предпринял попытку стащить ее с кровати, ушла в глухую оборону и стала наносить короткие, но чувствительные контрудары.

– Просыпайся, Соколова, – рычал я, – все пропало! Меня ищут! Я идиот!

Она проснулась:

– Ты прикалываешься или реально идиот?

– Вставай! – возопил я. – Две минуты на сборы! Хотела веселой разнообразной жизни? Вот, пожалуйста!

Она схватилась за голову, стала орать, что так и знала, что этим кончится, что я не могу без неприятностей, что теперь по моей милости она попадет-таки в рабство. Ну, куда я ее тащу в такую рань?! Из теплого обжитого дома, где так хорошо, уютно, есть еда, телевизор, любимый уютный беспорядок... Ох, уж эта пресловутая женская алогичность!

– Знаешь, дорогая, – я довольно бесцеремонно встряхнул ее, – я тебя, конечно, люблю, но не за привычку орать дурным голосом. Поверь, мы в заднице. Я натворил таких дел, что меня и колесовать мало. Минута на сборы. Время пошло. Бери только нужное, теплое, немаркое, прочное.

– Да у меня даже чемодана нет! – заплакала она.

– А ты смекалку прояви!

Я оставил ее одну, побежал на кухню, вытащил из шкафчика с вещами специальный «тревожный» рюкзачок и принялся запихивать в него продукты из холодильника. Сыр, колбаса от омского производителя, вакуумная упаковка с ветчиной, в которой Анюта проковыряла дырочку, проверяя – испортится, не испортится... Даже брикеты с замороженной печенью сверху бросил и утрамбовал – чем не еда? В каморке под лестницей раздавался «топор дровосека» – Степан лихорадочно готовился к переезду. Хоть с коротышкой проблем не будет. Я кинулся в спальню – как там моя копуша? Со смекалкой у Анюты было в норме – сорвала штору с окна, расстелила на кровати и бросала на нее горы вещей – по моему глубокому убеждению, процентов на девяносто в тайге бесполезных. А сама не переоделась! Красовалась тут в отчаянном мини, в котором зажигала на «дискотеке» со Степаном...

– Господи, господи... – бормотала она, прыгая от шкатулки к шкатулке. – Где мое колье из кораллов? Где мой любимый серебряный гарнитур?..

– Может, тебе еще за подвесками в Англию сгонять?! – взорвался я, бросил в кучу вещей ее джинсы, куртку, свитер, модные кроссовки, которые она ни разу не надевала, завязал края простыни, соорудив узелок, и поволок все это из спальни.

– А я? – всполошилась Анюта. – А как же я? Ты меня забыл!

– Прости, за тобой завтра заеду...

Степан подпрыгивал вместе с дорожной сумкой перед оленьими рогами, пытаясь достать свою соломенную шляпу. В иные дни он неплохо справлялся со стремянкой. Сегодня стремянка куда-то делась. Сегодня все не слава богу! Я оторвал от рогов его любимый головной убор и нахлобучил ему по самую шею.

– Слушайте вводную, родные мои. Противник силами двух карательных дивизий выдвинулся в район долины Покоя и в данный момент тщательно ее блокирует...

– А это точно не учебная тревога, Михаил Андреевич? – робко спросил коротышка.

– О, горе мне... – взмолилась к небесам Анюта. – Нет, Луговой, мы с тобой точно никогда не поженимся!

– Короче, – сказал я, – весь интим заключается в том, что если мы не сбежим, нас будут иметь самыми извращенными способами. Меня в итоге убьют, а вас...

– Да ты уже тысячу раз об этом говорил! – взвилась Анюта. – Только в концлагерь! Всю жизнь мечтала поработать за еду! И куда нам теперь прикажешь? По следам Индианы Джонса?

«Карательные дивизии», похоже, скапливались. Рычали моторы. Я бросился к шторам. Предрассветную серость прорезал свет фар. Три машины гнали к нашему дому. Одна отвернула, ушла вбок. Знают мерзавцы, куда ехать! Мы бросились на черный ход. И чего она затолкала в свой «узелок» – поднять невозможно! Я замешкался в узком проходе – ноша зацепилась за косяк, решила дома остаться. Анюта обогнала меня, сняла дверь со щеколды, распахнула... Завизжала душераздирающе. Заднюю дверь уже караулили! Или нет, только подошли... Парень, поднявшийся на крыльцо, сам растерялся. Еще бы, прет на тебя нечто такое, с мочалом на голове, в готической раскраске – потекшую тушь она и не думала смыть. Фактор внезапности нужно было закреплять. Я с изумлением смотрел, как коротышка юркнул между ног агрессора, а оказавшись сзади, что-то воткнул ему в задницу. Тот подпрыгнул, вскричав от острой боли. Я ударил его пяткой в живот, он повалился с крылечка. Я прыгнул и швырнул «узелок» Степану.

– Тащи в машину! Она в твоем любимом бульденеже!

Противник уже поднимался. Я врезал ему кулаком промеж глаз – нечего тут выдумывать сложные бойцовские комбинации... Из кустов метнулся второй (похоже, эта парочка прибыла раньше прочих, но после меня и обосновалась у черного хода). Мы столкнулись, как два непримиримых сумоиста, – лоб в лоб. Тужились, боролись, обливались потом. Он был силен, но и я не с голодного мыса. Он двинул меня локтем в скулу, я всадил ему колено в живот.

– Луговой, сопротивление бессмы...

Ну, почему же «бессмы...». Второй удар пришелся ниже. Предательский и подлый, каюсь, удар. Партнер по спаррингу дернулся так, словно его дефибриллятором оживляли, и выпустил меня.

– Луговой, чего ты там возишься, давай быстрее! – нетерпеливо покрикивала Анюта. И смех, и грех.

Я разделался со своим соперником двумя не очень точными ударами. На бегу отобрал у коротышки узел с Анютиным скарбом – он волочил его по земле, как Сизиф свой камень в гору; узел был тяжелее, чем сам карлик.

– Чем ты его ударил, Степан? – спросил я на бегу.

– Вилкой, – буркнул тот.

– Откуда у тебя вилка?

– Странный вопрос, их полная кухня... – пыхтел «садовник». – Бегал, искал какое-нибудь оружие... А с ножом боюсь бегать. У меня папаня, когда на хулиганов напал, бегал вот так с финкой, а потом упал на нее тем самым местом, а потом лечился, а маманю с горя понесло во все тяжкие...

Я чуть не сшиб Анюту, подпрыгивающую у машины.

– Спокойно, это я...

– Ну, да, а я тут, типа, подушка безопасности...

Я заталкивал их, пританцовывающих, на заднее сиденье. Утрамбовал шторой с вещами, рюкзаком с продуктами. Степан заламывал свои коротенькие руки – какое я имел моральное право угробить его любимый бульденеж! Ненавижу бегать по Каратаю безоружным. Такое ощущение, будто ты голый. Даже вилка осталась в чужой заднице. Я не знал, что происходит у моего дома со стороны парадного подъезда (хотя и мог представить), но сзади определенно ничего хорошего не происходило. Машина, отпочковавшаяся от колонны, нашла после долгих плутаний лазейку в перехлестах аллей. Я выруливал из испорченного бульденежа, а они выруливали из-за поворота. Дорога узкая, одна машина с трудом помещается.

– Ой, пропали мы, пропали... – бубнила на задворках Анюта.

– Давите их, Михаил Андреевич! – пищал Степан. – Давите к такой-то матери!

Варианты не просматривались – либо пешком (не канает), либо снова бодаться. Я понесся на них, вцепившись в баранку.

– Держитесь!

– Ой, мамочки... Луговой, ты нас когда-нибудь точно угро...

Не зря я устанавливал стальной кенгурятник на машину! Заплатил похмельному механику и пригрозил, что если не будет как надо, то лично пристрелю. Сделал даже лучше, чем надо. Фары встречной машины испуганно заблестели. Свернуть ребятам было некуда. А я, конечно, погорячился. На хрена нам это «сращивание активов»? За мгновение перед столкновением я плавно выжал тормоз – удар состоялся, но щадящий. У противника кенгурятника не было. Это был потрепанный «УАЗ» – прославленный, но сомнительный отечественный джип. Они кричали, но стрелять не решались – был приказ брать меня живым. Мы стояли, как два быка, в узком проезде, рычали, давили друг дружку. В принципе, я был спокоен – российская техника далека от совершенства, аналогов японским внедорожникам пока не придумали. Полный привод, пониженная передача, газ до упора – держись, движок... Им бы самое время сообразить повыскакивать из машины да взять нас голыми руками, но именно эту идейку я не хотел им подбрасывать.

Японский «бык» давил своей массой – и выиграл схватку с российским коллегой. Он выдавливал его через бордюр на соседский участок, потом рывок – «уазик» ослаб, сдался, под капотом что-то затрещало, пошел дымок, а задний бампер прочно увяз в стальном каркасе помидорной теплицы. Хлопали дверцы, пассажиры покидали «тонущий корабль», но я уже убирался задним ходом. Хрустнула трансмиссия, машина полетела, наскакивая на бордюр, отчего протяжный крик Анюты стал прерывистым и состоял из разных нот. Броситься под колеса желающих не нашлось. Остался в прошлом чадящий «УАЗ» – не умеем пока собирать приличные машины. Зато мы лучше всех в мире ругаемся матом!

– Молодец, Михаил Андреевич! – ликовал Степан. – Я же говорил, что давить надо! Ладно, не благодарите, чего уж там...

Все дороги из долины Покоя я знал как свои пальцы. Даже те, что не пользовались популярностью. Пригодились, казалось бы, ненужные знания. Перед машиной плясали запутанные дорожки, обрывы, деревья, полз в гору серпантин.

– Луговой, ты не едешь, ты стоишь... – изнывала Анюта. – У нас на кухне холодильник быстрее едет...

Мы въехали на косогор, провалились в лес.

– Я точно от тебя без ума, – заключила Анюта.

– Без ума, Анюта, ты не от меня, – возразил я, – а, извини, от природы.

– А спорим, не подеретесь? – встрепенулся Степан.

– И что ты нам на этот раз уготовил? – горячилась Анюта.

Первый страх у девушки прошел. Она поняла, что мы вляпались, причем сделали это не в лучшем из миров. Не будет у нее больше ни виски в холодильнике, ни мягкой постели, ни телевизора с проигрывателем и обширным набором комедий и мелодрам, дающих представление о жизни на «материке». И бензин в машине, кстати, не вечный.

– Скажи, что нам делать, Луговой, скажи! – стонала Анюта.

– Что хочешь, – огрызался я. – Молись, ругайся, отправь СМС на короткий номер...

– Сволочь ты, Луговой!

– А мне почему-то кажется, что однажды вы поженитесь, – задумчиво изрек Степан. – И будете гавкаться уже на законных основаниях. Вы такая трепетная пара, вы так похожи...

– Заткнись! – прокричали мы хором, а я чуть не въехал в опутанный корнями обрыв.

В общем, было весело. Дорога за приятной беседой пролетает незаметно. Мы оторвались от погони, и можно было смещаться к Данилкиному омуту. Небо становилось грязно-серым, ночь, сопротивляясь, отступала. Мы вгрызались в тайгу, ехали по узким, практически не предназначенным для транспорта тропкам. Еловые лапы скребли по стеклам. Анюта притихла. Смотрела в окно огромными глазами, напоминая мне кошку, которую пятнадцать лет держали в запертой квартире, а под старость вывели на улицу, чтобы показать сложный мир. Потом она начала ежиться. Я включил печку. Она все равно ежилась.

– А как тут с дикими животными? – опасливо спросил Степан, которому в сидячем положении было ни черта не видно; он сел на колени и смотрел в окно, как собака, которую везут на дачу.

– А где ты видел знак «Осторожно, дикие животные»? – проворчала Анюта.

– С дикими животными здесь полный порядок, – пояснил я, – а также с дикой природой и с дикими людьми. Батарей парового отопления здесь нет, с розетками напряженно, вода из крана не везде, и с этой минуты, прежде чем сделать какую-нибудь глупость, вы обязаны спрашивать у меня разрешения. От машины – никуда.

Я поставил их в известность, в каком направлении мы движемся, и не одни мы такие несчастные – набирается довольно приличная группа лузеров. Анюта обрадовалась – теперь не придется любоваться на две опостылевшие физиономии. А это сущая правда! Кого она видела за этот год в «реале»? Молочника, противную соседку с ее голубоватым служкой? Я даже коллег не приводил в дом (неправда, Корович пару раз забегал с бутылкой). Степан расстроился – ему и двух «великанов» по жизни хватало, а теперь целая свора под ногами будет путаться. Анюта заявила, что дома было теплее, завозилась, стала что-то с себя снимать, что-то натягивать, потом сообщила, что кожа ее покрылась термическим бельем, а Степан подглядывал!

– Да больно надо за вами подглядывать, Анна Дмитриевна, – смутился коротышка. – Терпеть не могу высоких женщин, а вас, между прочим, можно использовать вместо минарета...

В землянке у Данилкиного омута нас встретили как родных. Единственное приятное событие за всю ночь. Рюкзак с продуктами пошел на кругу. На мое предупреждение, что другой провизии не будет, Топорков резонно вопросил: и что теперь, отказываемся от приема пищи? Оголодавшие коллеги умяли влет половину «доставки». Никто не задумывался о завтрашнем дне. Знакомились друг с другом, как знакомятся кошка с собакой. Подчиненные изумленно разглядывали мою благоверную с печатью пьянки на снулой мордашке, мысленно оценивали ее сексуальные параметры, мысленно же раздевали, укладывали в койку. С не меньшим изумлением глазели на надувшегося коротышку, который едва доставал им до пояса. Анюта тоже не лучилась дружелюбием, но больше всего ей не понравилась женщина с роскошными черными волосами и тонким измученным лицом, спящая на разломанном топчане. Ее сразил глубокий сон. Намаялась в своем подвале. Ее укрыли армейскими одеялами (мы, как плюшкины, тащили на свою «блат-хату» все, что находили), но в процессе сна она разметалась, и одеяла валялись в стороне. Коллегам нравилось, никто не укрыл ее обратно. Разговаривать можно было свободно, спящую не пробудил бы даже рев Змея Горыныча.

– Губа не дура, ну-ну, – зловеще протянула Анюта. – Тайная вечеря в разгаре. А вы неплохо проводите время на работе, мужчины... Это что? – Она показала на женщину и посмотрела на меня.

– Опытный образец? – задумался Шафранов.

– Великанша, – неприязненно проворчал Степан. Коллеги заулыбались – должно же в этой жизни быть что-то светлое и радостное.

Своим ответом я лишь усугубил ситуацию.

– Это твое отражение из зеркального мира, дорогая... Прости, не то сказал.

– Второй попытки не будет, – кивнула Анюта. – Бог свидетель, Луговой, уйду я от тебя когда-нибудь в лес, и никакого тебе секса...

– Отличная привычка, – разозлился я, – выставлять все наши проблемы на обозрение окружающих.

– Только тем и занимаюсь, – согласилась Анюта. – Экий ералаш у тебя в голове, дорогой. Как бы я выработала такую привычку, если целый год не видела людей?

– Какое это счастье – лежать в постели с приличной женщиной... – мечтательно произнес в пространство Шафранов. – У тебя отличная жена, Михаил Андреевич. Мэм, вы просто чудо как великолепны.

– Я ему не жена, – смутилась Анюта. – Впрочем, спасибо.

– Мы вас поженим, – пообещал Корович. – Кстати, не припомню, в этом долбаном Каратае имеется хоть один приличный поп?

– Сколько угодно, – отозвался Хижняк. – В крупных деревнях имеются церкви – кто-то же должен ими заведовать. Но с попами лучше не связываться. У нас как в Советском Союзе – что ни поп, то либо стукач, либо внештатный сотрудник КГБ. А кормчий любой деструктивной секты, если браки там не запрещены, может вас благословить, зафиксировать союз и снять, так сказать, пробу. Но это на любителя...

– А вы, сударь? – всмотрелся в полумрак Топорков.

Степан на всякий случай отодвинулся, чтобы не наступили на голову.

– О, господа, я важная вещь в доме Михаила Андреевича. Степан Заболотный – спешу представиться. Коврик для вытирания ног, мальчик «принеси, подай, пошел на…», а еще меня в прошлом месяце веником пороли.

– Было за что, – проворчал я.

– Да уж, Михаил Андреевич тот еще узурпатор... – задумчиво произнес Топорков.

Глумиться друг над дружкой можно было долго. Времени – вагон. Я рассказал про свою «диверсию» на базе (на меня смотрели как на сумасшедшего) и потребовал ответного доклада.

– Ну, вы и зажгли, Михаил Андреевич, – убитым голосом сказал Топорков. – Теперь нас точно обратно не возьмут.

– Луговой в своем амплуа, – фыркнула Анюта, – позднее весеннее обострение.

Девицу в мое отсутствие допрашивали, особо не манерничая. А поскольку заняться им больше было нечем, делали это тщательно.

– Не знаем, Михаил Андреевич, наугад ли вы бросили фразу про зеркальное отражение, – задумчиво изрек Топорков, – но пришлась она ко двору.

Красавицу, заснувшую мертвым сном, звали Арлине (так она настаивала). Имя как имя, бывают и похуже. Она потрясена, напугана, тронулась рассудком. Именно так моим коллегам поначалу показалось. Ей двадцать три года. Она проживает в городе, который называется Сезар. По национальности как будто русская, хотя имя скорее армянское, да и внешность, собственно... Тут коллеги поспорили. Шафранов уверял, что армянское имя – Армине, а Арлине – это вообще не поймешь откуда. Речь у девушки, как я мог убедиться, плавная, слова она произносит, тщательно проговаривая, иностранного акцента не прослушивается, но все же с речью у нее что-то не в порядке. Наши люди говорят иначе. Даже староверы и прочие «окающие-акающие». Настаивает, что она дочь богатых и влиятельных родителей. Проживают они с семьей – отцом и матерью – на окраине города, в поселке для обеспеченной публики. Обучается на «правового специалиста» в престижной городской академии. Считает, что ее похитили, и она понятия не имеет, где находится. Позвонили в дверь поздно вечером, когда родители убыли на симфонический концерт, заткнули рот какой-то гадостью, отчего у нее сразу закружилась голова и все чувства куда-то убежали, а дальше все провалилось. Очнулась от стрекота вертолета, хотела выйти из летящей машины, но ее поймали, снова сунули гадость, и она опять отключилась. Потом были посадка и тряска в закрытом автомобиле. Она не знала, что в автомобиле может так трясти... Подвал, тоска, двое типов, которые особо не приставали, но общались с ней весьма нечленообразно...

– Минуточку, – перебил я, начиная закипать от злости, – как общались?

– «Нечленообразно», – невозмутимо ответствовал Шафранов. – В переводе – «нечленораздельно». То бишь матом, а она такого языка не понимает. Делаем вывод: в присутствии Арлине вы можете материться с чистой совестью и по-всякому... – Шафранов искоса посмотрел на тихо облезающую Анюту.

– Ну, вы и наговорили, – покачал я головой. – Во-первых, города Сезар в странах СНГ нет. Допускаю, есть такой горем убитый райцентр в какой-нибудь депрессивной губернии, но откуда на его окраине возьмется поселок для обеспеченной публики, а также престижная академия и сельский клуб, в котором дают симфонические концерты? И покажите мне хоть одну взрослую женщину на шестой части суши – в какой бы барокамере ее ни воспитывали... а, судя по учебе в академии, речь о барокамере не идет, – которая не знает, что в природе существует русский мат?

– Ты будешь удивляться, командир, но мы подумали о том же, – вставил Хижняк.

– Не нравится, не ешь, – обиженно сказал Корович. – За что купили, за то и продали.

– А мы, кстати, не козу продаем! – возмутился я.

– От нас-то вы чего хотите? – не понял Топорков. – Мы же говорим, что у девицы умственное расстройство. Она считает, что живет в стране, которой в природе НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

А Шафранов добавил:

– Да ни хрена она не сумасшедшая. Я внимательно слушал, смотрел и анализировал. Она испугана, на грани нервного срыва от этого «незапланированного» похищения, но с головой, уж поверьте моему психиатрическому опыту, у фифы все в порядке.

Повисла напряженная тишина. «А ведь не издеваются», – подумал я, чувствуя, как в районе поясницы образуется холодок. Люди угрюмо рассматривали спящую женщину.

– Ну-у, мужчины, у вас тут точно психиатрическое отделение, – протянула Анюта.

– Сказка – ложь, – компетентно изрек стоящий на позициях материализма Степан.

– А давайте сыграем в эту сказку, – предложил Корович. – Мы тут с мужиками посовещались... Такой расклад, Михаил Андреевич. Допустим, Арлине не сумасшедшая. Ну, так, на минуточку, представим, да? А Филиппыч – никакой не ренегат и не имеет привычки действовать за спиной шефа. Он выполняет приказы Благомора – просто тот дает ему широкую свободу действий и не суется в область, в которой ни черта не смыслит. Филиппыч предан Благомору до последней мозоли – берем за аксиому. А теперь напрягись, подумай. Кто такой Филиппыч? Ты всю дорогу озадачен, что за кекс такой, чем занимается? Ведь явно привилегированная особа. А вот ответ – ответственный за связь с параллельным... ну, хорошо, не делай такие глаза – с «другим» миром. Отсюда вытекающие привилегии и особое положение. Уникальный специалист. Только Филиппыч знает, где, куда и почем, и держит в руках все нити. Что мы знаем про Каратай? Чему посвящает себя правящая тут верхушка? Что приносит баснословный доход и влияние, о которых мы даже не подозреваем? Добыча алмазов? Хорошо, но вдруг не только? Взимание платы за провоз какого-нибудь «ингушзолота» или «чеченплатины»? Взращивание наркоты в долинах? Фигня, Афганистан нам все равно не переплюнуть. А вот уже теплее: экскурсанты из... другого мира, проходящие акклиматизацию и знакомство с обычаями нашей «плоскости существования» в Каратае и отправляемые далее «за пределы» – с целями не всегда экскурсионными? Да, но мелковато. Рэкет, шантаж, давление на влиятельных лиц в «потустороннем» мире? Думай сам, Михаил Андреевич, если есть такое желание. Благомор – не вершина айсберга. Есть фигуры покрупнее...

Если этот бред хоть на сотую часть был правдой, нам определенно наступал конец. Даже если докажем, что нас подставили, выжить все равно не дадут. Мы залезли не в свою миску...

– Ну, хватит, – перебил я, – подурковали, и будет.

– Согласен с узурпатором, – важно вымолвил коротышка. – Народ, а у вас тут можно где-нибудь прикорнуть на пару часиков? А то мы с Анной Дмитриевной немножко переусердствовали в плане потребления алкоголя...

– А что за мир без мата? – не вникал в предмет Топорков. – Русский язык есть, а мата нет. Это как? У них монголо-татарского ига не было?

– Да, без крепкого слова не жизнь, – согласился Корович. – Но, видимо, как-то выкручиваются. А то, что мат на нашу чистую землю занесли поганые орды Батыя и тому подобных, – пошлый миф, даже обсуждать не хочется. Русский мат придумали исключительно наши люди, но им и в голову не приходило, что это мат.

Тут они начали упражняться в изящной словесности. Каждый вспоминал, что когда-либо слышал, читал или слямзил из телевизора. Анюта пустилась разглагольствовать про речку Смородину, Соловья-разбойника на тридевяти дубах, про Калинов Мост, по которому можно прогуляться из мира мертвых в мир живых, или из одного параллельного мира в другой – кому как угодно. Топорков заявил, что русская мифология не имеет к происходящему никакого отношения. Существует лишь один реальный мир – Амбер, а все остальные – его отражения. Причем обольщаться не стоит: мир, в котором мы родились и выросли, есть такое же отражение. Корович рассуждал про теорию мультивселенной – о бесконечности миров, отличающихся друг от друга тем, что в них определенные события имели разные исходы. Мол, каждая возможность в каком-то из миров непременно реализуется. А наш мир отличается от прочих только тем, что в нем воплотился лишь один набор возможностей. Не прочесался швед под Полтавой, накостылял Петру, и вот, пожалуйста, – нынче в каждом доме «Электролюкс» и «Вольво». Шафранову же больше импонировала теория движения атомов. Дескать, атомы непрерывно колеблются, у колебаний разная частота, она зависит от вида и структуры атомов. А если мы начали бы колебаться с той же скоростью, что мелькают сны и видения в нашем подсознании? Тогда посторонние нас не увидели бы – органы чувств не в состоянии уловить такие движения. А для тех, кто колеблется с нами в одном ритме, мы были бы нормальными людьми. А вдруг так и есть? Рядом с нами такой же мир, но движется с другой скоростью? Сознание его не фиксирует, а вот подсознание чувствует. Отсюда сны с непонятными видениями, дежавю, ложная память...

Я не верил в эту чушь. Из последних сил, как упрямый баран, – не верил. Да, это Каратай, где невозможное возможно, а вот возможное – не часто, но ведь до известных же пределов! Врата в параллельное измерение – это перегиб. Но если вспомнить все, что хочется забыть... Ущелье Айгарач, где нас с Анютой трепали разъяренные духи, а Корович тупо пропал, а впоследствии нашелся – седой, потрясенный, познавший «истину», в которой ни черта не понял. Спасли нас женщина с мужчиной – явно не от мира сего, увешанные оружием и нездешней аппаратурой. Спасли – и бросили на солнышке. Ерофей из «деревни олигофренов» уверял Коровича, что далеко на востоке, в распадке Бушующих Духов, есть тропа в мифическое Беловодье – страну вселенского счастья, мира и гармонии. Олигофрены, дауны и прочая уважаемая публика – они не столь уж сумасшедшие, они другие, знают то, чего иным не дано... А все эти бесчисленные запретные зоны, аномальщина, чертовщина… И ведь целые отделы в структурах Благомора занимаются данной тематикой (не изучают, а противостоят)? А постоянные командировки сотрудников отдела «Ч»? Трое за последний год погибли «в обстановке строгой секретности»...

Молчание в землянке становилось неприличным. Рассвет набухал, природа открывала глаза, отряхивалась от ночного паралича. Что-то частенько я стал испытывать сомнения и нерешительность. А ведь пощипывало что-то под черепушкой. Должно быть что-то еще. Нужно лишь подумать. Имелась сила, стремящаяся нагадить Благомору и свалить меня. Не убить (это скучно, я всегда на виду), а именно свалить, унизить, раздавить, получить удовольствие от топтания моих косточек, а потом уж можно говорить и о физическом устранении...

Люди расползались по углам – сказывалась усталость. Степан забрался в угол, укрылся шерстяным одеялом, звучно захрапел. Анюта стала подлизываться – сообразила, кто в этом мире единственный, на кого она может положиться. Мы сидели у сырой стены и мирно существовали: я наводил порядок в голове, она дышала мне в ухо.

– Ты веришь в это?

– Нет... Соколова, не мешай, я думаю...

– А я верю... Мы должны во что-то верить, так проще... В Бога больше не верю, в удачу не верю... Слушай, а тебе эта женщина нравится?

– Соколова... давай договоримся на будущее – мне никого не нужно, кроме тебя. Понимаешь? Имея тебя, больше никого не хочется, это доходчиво?

– Подожди, я что-то не пойму, это похвала в мой адрес или...

– Да, это признание в любви... Но ты должна понять. Я буду с ней разговаривать, мы будем много разговаривать; возможно, какое-то время мы будем тереться в одной компании – это не повод для ревности. Арлине – часть работы, и давай не возвращаться к этой теме. Никаких «понятливых» взглядов, холодного презрения, задирания носа и тому подобных ревнивых штучек – договорились?

– Ты просто не оставляешь мне шанса...

– От этой девушки нам требуется лишь одно – информация. Это та штука, благодаря которой мы еще живы.

– Знаешь, дорогой, а я вот подумала, что информация вполне передается половым путем...

– О, боже, дай мне нервов... И как ты уживаешься сама с собой в одном теле, Соколова? Все, хватит! – Я стряхнул с себя Анюту. – Погружаетесь в спячку, господа? Осоловели от удивления? Хижняк, поднимай фигурантку! Корович, что из оружия у нас тут затырено?

Чувство опасности усиливалось. Мое возбуждение передавалось окружающим. Даже Степан при звуках «набата» не рискнул качать права, сгреб в охапку одеяла и пустился вслед за остальными. Девица терла глаза, испуганно смотрела на окруживших ее людей. Мы спустились в овраг, проходящий поблизости, выставили оцепление. Девица съежилась, напряглась; сидела, закутанная в тряпки, смотрела жалобно. Я предложил ей поесть. Она сказала дрожащим голосом: «Большое спасибо» – и покачала головой.

– Тебя зовут Арлине, все правильно? – строго спросил я.

Она решительно закивала, сделав большие круглые глаза.

– Допустим, – сказал я. – Ты находилась в подвале почти двое суток?

– Да, сударь... – У нее был приятный мелодичный голос. Нахмурилась Анюта, облизнулся спец по женской линии Шафранов, мечтательно вздохнул оседлавший гребень оврага Топорков.

– Давай без церемоний. Исходим из того, что ты девушка умная, наблюдательная, сообразительная.

– Я девушка испуганная...

– Мы все испуганные девушки. Твоих врагов здесь нет, Арлине. Собрались исключительно твои друзья – посмотри в их доброжелательные, приветливые лица. Помоги нам. Согласна? Если поможешь, мы вернем тебя домой... где бы он ни находился.

– Хорошо... – Она смотрела, не моргая, пыталась улыбнуться.

– Меня не волнует, что ты наговорила моим товарищам. Вернее... пока не волнует. Поговорим об этом позднее. Ты помнишь лица похитивших тебя людей?

Я заехал издалека. Лица людей, умыкнувших из дома Арлине, меня не очень волновали. Она должна была вспомнить все. Я не обращал внимания на ее речь, хотя и следовало – она была плавна, необычна... я бы даже сказал, сексуальна. Я формулировал вопросы лаконично, «членообразно», общедоступным языком, заставляя ее сосредоточиться, отвлечься от обстановки. Да, Арлине довольно долго держали в подвале. «Опекунов» было двое – серые такие, плохо запомнились. Оружием не бряцали, но под куртками у них что-то оттопыривалось. Вели себя относительно сдержанно, играли в карты и еще в какую-то азартную игру, связанную с расчерчиванием бумаги и азартными криками «попал, сука!», «промазал, сука!», «трехпалубный, б...!». Руки не распускали, но посматривали скабрезно и отпускали похотливые шуточки. На вопрос, чего от нее хотят, отделывались несущественными замечаниями. Попыток сбежать Арлине не предпринимала ввиду полной бесперспективности этого занятия. Изнутри крышка люка запиралась, ключ хранился в кармане одного из охранников. Временами они выходили, запирали снаружи. Приносили ей еду – вареную картошку, воду и грубый ржаной хлеб. Однажды спустился тип в прорезиненном плаще – с отчетливыми симптомами простуды. Стащил с головы капюшон, визуально ознакомился с похищенной. Простое невыразительное лицо – натуральный флегматик. Филиппыч собственной персоной. На вопрос, где она и что происходит, бесцветным голосом сообщил, что все в порядке и скоро она вернется домой. Может быть. После этого повернулся, поднялся по лестнице и пропал.

– В подвале не было туалета, – подметил я. – Ты же не из тех людей, что не посещают отхожие места?

Разумеется, нет. Но клиническим недержанием Арлине не страдает. И ела немного. Два раза ее поднимали на поверхность, выводили из дома и доставляли к обвалившемуся зловонному сортиру. В «заведении» ей приходилось проявлять чудеса эквилибристики, чтобы сделать задуманное и устоять на ногах. Таких отхожих мест она еще не видела и была безмерно удивлена. В чем соль данной дизайнерской задумки? Как живут здесь люди? На ее исторической родине туалеты блистают чистотой, унитазы светятся ярче солнца, а техника настолько совершенна, что сама за тобой убирает и насыщает пространство ароматными благовониями. На этом месте я тактично прервал ее и посоветовал не отвлекаться. Что она видела по дороге до сортира и обратно? Я был уверен (но не мог понять, в чем причина моей уверенности), что она должна была что-то видеть. В первый раз за соседским забором мелькнуло женское лицо. Дама в платочке собирала дрова, разбросанные у поленницы. Покосилась, зашла в сарай и больше не высовывалась. На обратном пути Арлине заметила, как пацан по дороге гонит гусей. Махнула, чтобы привлечь внимание (охранники как раз отвернулись), малец испугался, стал хлестать гусей веточкой и побежал, поддерживая падающие штаны. Ближе к вечеру, когда ее выводили во второй раз, осанистый старик в обносках медленно вел корову по деревне. Посмотрел в ее сторону, но она уже не махала. Сообразила, что пейзане не отличаются отвагой, а похитителям, в принципе, все равно, увидят ли ее местные...

Заворошились извилины в голове. До характерного щелчка. Щелкнуло. Девочка глазастая и наблюдательная. Я просил ее вспомнить ВСЕ об этих троих: баба в платочке, пацан с гусями, дедок с коровой... Первые двое – чушь. Осанистый старик... Ну, конечно. Обычное дело для замордованных аборигенов Каратая, доживших до преклонных лет, – офицерская осанка! Уж коль дожил, будь добр сутулиться, ходить с одышкой и палочкой... Я умолял ее вспомнить лицо «старика». Отбросить лохмотья, бороду, парик – все это мастерили на скорую руку. Она закрыла глаза, сказала, что лицо старика стоит у нее перед глазами. Большая родинка на щеке, оттопыренные уши, которые не могли прикрыть даже волосы, торчащие паклями, глаза – ищущие, пристрастные, глубокие...

– Спасибо, Арлине... – Я плохо справлялся со своим голосом. – Ну, что, коллеги? Это Стрижак... Александр Викторович Стрижак, ответственный офицер из отдела «Ч». Не хотелось мне его подозревать... Дьявол! Держу пари – один из недобитых участников заговора. Но что я сделал ему плохого, непонятно... Работаем, господа! Имеется подозрение, что Стрижаку известно про нашу «блат-хату»...

Мысли роились, но картина не выстраивалась. Недобиток? Вероятно. Провернуть диверсию против Благомора по приказу выживших боссов – всегда пожалуйста. Но меня-то за что подставлять? Стрижак – доброжелательный, спокойный, приветливый. В работе не скрещивались, дорогу я ему не переходил. Нормальные ровные отношения. Соберись он меня устранить – какие проблемы? Почему так сложно и опосредованно?

Повторно портачить я не собирался. Бежать бессмысленно – нас найдут по свежим следам автомобильных шин. Мы работали в темпе – кто-то уходил в тыл, другие занимали позиции. Нашествие состоится, я не сомневался. Задержка объяснялась просто. В тюрьме меня не убили. Пока осмотрели тела погибших в ходе бунта, прошло время. Дома захватить не удалось. Как бы быстро ни работал Стрижак, а информацию он получает не от Господа Бога. Пока сообразил, куда мы направляемся, обрел информацию об отсутствии людей из моей группы, сопоставил факты, приложил сюда «блат-хату» на Оюше, доложил формальным властям...

Я догадывался, что роты автоматчиков не будет. В противном случае мы растворились бы в лесу и всплыли бы в совершенно ином измерении (к сожалению, не параллельном). Топоркова я отправил с глаз долой – охранять женщин и Степана, впиться в них клещами и никуда не отпускать. Парень пытался возражать, ссылаясь на свою «крутизну». Нервничал, бледнел, кусал губы. Молодость в данном случае была отягчающим обстоятельством. Я прикрикнул на парня, напомнил, кто здесь старший.

Подержанный микроавтобус «Мицубиси», оснащенный мощной вездеходной резиной, остановился в ста метрах от Данилкиного омута, лаконично информировал по коммуникатору Корович. Восемь рыл, в том числе два офицера. Вооружены «кипарисами» и помповыми ружьями «Моссберг-500». Элита Благоморова воинства. Спецназ, аналог «краповых беретов». Обучены, тренированы, каждый стоит взвода. Командует группой Крупинин Юрий Власович. Крупинина я знал.

– Крадутся в колонне по одному... – возбужденно шептал Корович. – Иду за ними девятым. Будем через пару минут...

Обезвреживать противника предстояло «в комплексе» – чтобы не гоняться по лесу за каждым. Мы лежали на ключевых позициях, замаскированные ветками и листвой, и ждали. Выдержка – половина успеха. Они подкрадывались к землянке с трех сторон. Перебегали, подавали сигналы ползущим сзади. А в землянке преувеличенно громко хохотал Шафранов – отдувался там один за всех. Нес какую-то чушь, смеялся, менял интонации, гремел ржавым чугунком, в котором мы кипятили воду. Начал громко рассказывать анекдот с окладистой бородой, чем и был, вероятно, вызван смех единственного «слушателя». Подвоха бойцы не чувствовали. Легкая вибрация коммуникатора сообщила, что Корович уже здесь и готов поддержать товарищей. Люди в камуфляже подползали к землянке. Замыкали офицеры. Сердце екнуло – в последнем я узнал Стрижака. Просто праздник! На ловца и зверь... Он не командовал, просто присутствовал – как присутствуют посторонние учителя на открытых уроках. Командовал Крупинин – бывший командир воркутинского ОМОНа. Временами я ему завидовал – человек, начисто лишенный любопытства. Он поднял руку – готовность. Боец в авангарде начал приподниматься...

Хлопок – и в метре от входа в землянку расцвел цветок: это Шафранов выбросил гранату. Парень рисковал – могло и завалить. Впрочем, граната была слабенькая, осколочная противопехотная «РГД-5». Дальность разлета осколков значительно меньше дальности броска. Землянка устояла, обвалилась пара кругляков, не отвечающих за устойчивость конструкции. Боец повалился обратно. Офицеры попятились, но и у них за спинами на безопасном удалении рванула граната. Стрижак и Крупинин дружно зарылись в землю. Бойцы катались по траве, кто-то бросился бежать. Вспышка слева, вспышка справа... Вполне достаточно для паники.

– Вы окружены, мужики! – крикнул я. – Ногами к взрыву, и лежим, не шевелимся! Сами сдадитесь или повоюем?

Самый отчаянный вскинул «моссберг», собираясь выпалить на крик. Шафранов выстрелил из землянки. Ружье запрыгало, боец схватился за обожженную руку. Стрижак кинулся прочь – пули из «стечкина» вспахали землю, офицер повалился, закрыл голову руками. Командир спецназа бросился вправо – взрыв! Осколок порвал предплечье, он с воплем рухнул в траву, схватился за пострадавшую конечность. Не летально. Двое на левом фланге предприняли попытку – попытка провалилась.

– Мужики, не испытывайте терпение! – крикнул я. – Убивать не хотим, все мы публика подневольная! Оружие в кучу, руки за спину – и лежим, размеренно дышим!

Они ворчали, чертыхались, но умирать в этот день (как и в любой другой) не хотели. Отбрасывали оружие, укладывались на животы, грызли землю. Хижняк и Корович ходили по поляне, вязали им руки, собирали оружие, боеприпасы, а мы с Шафрановым держали вояк на прицеле. Я вооружился элегантным помповым «Моссбергом 500-А» с 20-дюймовым стволом и пистолетной рукояткой вместо приклада, набил карманы патронами и с ехидной улыбочкой отправился к Стрижаку, который корчился в траве и смотрел на меня без всякого дружелюбия.

– Доброе утро, Александр Витальевич, – поздоровался я.

– Виделись, – буркнул Стрижак. Он хотел добавить что-то матерное, но сдержался, отвернулся. Этого субъекта я сам собирался «стреножить». Щелкнул пальцами Коровичу, он бросил мне обрывок веревки.

Из леса медленным зигзагом выбирались «штатские» – испуганная Арлине висела на руке у бледного Топоркова, топталась Анюта, не зная, куда пристроить руки, деловито семенил Степан.

– На живот, Александр Витальевич, если не трудно, – попросил я. Стрижак, скрипя зубами, вроде бы начал переворачиваться... и вдруг тугая пружина выгнула его дугой – подлетел, и носок сапога вонзился в мой больной желудок. В глазах потемнело от такого «несварения». Первая же мысль: эх, на семь сантиметров бы ниже... Удачный он выбрал момент: все при деле, а у Топоркова на плече столько тяжести, не разгуляешься... Я упал, но ружье не выпустил. А Стрижак уже уносился в лес, петляя как заяц. Я побежал за ним, пересиливая боль. Вскинул ружье, грохот на весь лес, отдача чуть без зубов не оставила. Стрижак нырнул за бугорок, подпрыгнул, помчался дальше, виляя между деревьями. А я уже летел за ним – след в след.

– Помощь нужна? – запоздало крикнул Корович. – Или сам справишься?

– Постараюсь!

Я снова вскинул ружье. Пуля сшибла ветку. Стрижак споткнулся. Я прибавил прыти, помчался как косуля. Мох пружинил под ногами, корявые сучья бурелома тянулись ко мне, как атрофированные ведьмины конечности. Я перелетал через них, хватался за деревья, чтобы не упасть. У Стрижака не хватало выдержки, он начал озираться, злоба блестела в глазах. Движения становились неверными, он споткнулся о коряжину, поднялся, прихрамывая, побежал дальше. Я выстрелил в воздух. Ноги у Стрижака заплелись, он повалился, что-то провыв, а в следующее мгновение я уже обрушился на него, отбросив ружье. Мы мутузили друг дружку, нанося беспорядочные удары. Он порвал мне кожу под глазом. Я рассвирепел, стал наращивать частоту ударов, но быстро выдохся, откатился. Лежал, хватал воздух. Добрался до карабина, передернул отполированное деревянное цевье, отправляя патрон в ствол, и сел на колени.

Он стонал, царапал ногтями землю, хотел встать, но ноги разъезжались. Злоба из глаз буквально вываливалась сгустками. Я никогда не видел Стрижака в таком состоянии. Он поднял на меня глаза...

Я застыл, онемев от изумления. Неоднократно по мере общения с этим парнем я ловил себя на мысли: его лицо мне кого-то напоминает. Но правильный ответ найти не удавалось. Виной всему – как я сейчас понял – были глаза! В нормальном состоянии у Стрижака были другие глаза, обычные, не злые, они сбивали с толку. А вот теперь – пронзительные, колючие. И дежавю из всех отверстий...

Он хрипло засмеялся:

– Прозрел, Михаил Андреевич? Долго же ты шел к этой мысли...

Бешено рыча, я вскинул казенник, чтобы вбить ему челюсть в мозг. Он даже не шелохнулся, смотрел на меня с насмешкой, и взгляд его просто выкручивал... Ругнувшись, я опустил ружье и схватил его за шиворот. Уж теперь у меня достаточно сил, чтобы дотащить этого «мстителя» до «базы»...

Когда я пинками выгнал Стрижака на поляну перед землянкой, измазанного, со связанными за спиной руками, там царила полная идиллия. Штурмовиков, скрученных по рукам и ногам, затаскивали в землянку, общались с ними почти дружелюбно. Все свои, друг друга знают; ну, оказались временно по разные стороны баррикад, бывает... Юрий Власович Крупинин, которому Хижняк бинтовал плечо, пытался убедить моего человека, что нам лучше сдаться. Хижняк придерживался иного мнения – пропасть никогда не поздно, а вот почувствовать себя свободным хотя бы на короткий срок... Степан усиленно мешался под ногами. Топорков, какой-то нервный и бледный, сгребал в кучу оружие. Женщины, обнявшись, сидели на бугорке и в унисон дрожали. Я умилился, глядя на эту картину. Так приятно, когда людей что-то сближает.

– Принимайте спринтера... – Я вытолкал Стрижака «под свет софитов». Он упал на колени, уткнулся носом в землю.

– Живой! – бросилась на шею Анюта (не к Стрижаку, понятно).

– Кто бы сомневался, – проворчал Корович. – Славное утро, Александр Витальевич... А вот ты, Михаил Андреевич, какой-то загадочный. Твои глаза так интересно блестят, аура от тебя исходит волнующая... Может, случилось чего, пока мы тут работали?

Теперь я многое начал понимать. Перманентное чувство, что за тобой наблюдают, мелкие пакости вроде спущенного колеса, неудачи последнего времени, подводящие Благомора к мысли, что, возможно, он не на того поставил... Просто выстрелить в меня было банально и скучно. Стрижак изводил меня исподволь, очень тонко и расчетливо. Люди недоуменно смотрели, как мы выясняем с Александром Витальевичем наши внезапно возникшие непростые отношения. Он лежал передо мной, спокойный, как удав, огоньки ярости затухали в глубине глаз.

– Поправь, Александр Витальевич, если в чем-то ошибаюсь. Кажется, все сходится. Ты вел себя со мной по-приятельски, проявлял завидную выдержку, учитывая твои глубокие чувства ко мне. Ты действительно потерял сестру два года назад. Сволочь одна в нее выстрелила, как ты справедливо подметил. Сволочь – это я, а сестру звали Маша Рыбакова, якобы корреспондент иркутского еженедельника «Байкал». Фактически – сотрудница спецслужбы, выполняющая в Каратае особое задание, связанное с поддержкой заговорщиков. Твой взгляд, обращенный ко мне, – это был ее взгляд, когда я всаживал в нее пулю... Одно лицо, одни глаза. Она талантливо маскировалась, мы провели с ней приятную ночь, и все могло закончиться мило – не случись того, что случилось. Кстати, душкой Мария не была – убивать солдата срочной службы Балабанюка и хорошую девушку Ульяну не было необходимости, однако она это сделала. Убила бы и меня, но я опередил. Как человек вменяемый и рассудительный, ты, Александр Витальевич, все прекрасно понимаешь, но от этого твои чувства ко мне мягче не становятся. Уж не Орлега ли шепнул о случившемся? Больше некому, только он и выжил. Непорядок. – Я раздосадованно покачал головой. – Дважды я сохранял Орлеге жизнь, и всякий раз мне это выходило боком. В следующий раз точно прикончу...

– Да шел бы ты, Луговой, – спокойно вымолвил Стрижак.

– Семейка заговорщиков, надо же... Династия, однако. Это не ваши пращуры царя Павла по башке табакеркой отоварили? Кружок декабристов, заговор Тухачевского, все такое...

– Эй, а ты не сочиняешь, Луговой? – донесся из землянки обеспокоенный голос Крупинина.

Стрижак досадливо поморщился.

– Не сочиняю, Юрий Власович, – повысил я голос. – Не тех ловили. Стрижак подставил нашу группу, а сам он не кто иной, как окопавшийся ренегат.

– Отпусти нас, Луговой, – возбудился Крупинин. – Ты же знаешь, я тебе не враг. Мы приказ выполняли. Доставим вас на базу, разберемся.

– Прости, приятель, поздновато уже... Вы, главное, там раньше времени не развяжитесь, хорошо? Шафранов, затяни-ка их покрепче...

Содержательную беседу мы продолжали уже в лесу, куда оттащили пленника. Дополнительные уши мне были ни к чему.

– Ты знал про нашу «блат-хату», Александр Витальевич, ты знал про моего информатора Плюгача, ты даже знал, чем занимается Филиппыч, и имел определенный интерес к его последней «разработке», связанной с похищением Арлине. Ты убивал двух зайцев – ублажал своих отцов-заговорщиков, стремящихся сорвать мероприятия, проводимые Благомором, и красиво подставлял меня. Все это тебе практически удалось. Задумка Благомора провалилась, группа Лугового уничтожает Филиппыча на глазах у свидетелей... Красота и безупречный профессионализм. Перевербовка Плюгача, выслеживание Филиппыча... Из тюрьмы ты под утро не уехал, отправился за мной, понимая, что зашел далеко в своих играх, а я вот-вот наткнусь на что-то интересное. Мир вентиляции ты знаешь наизусть. Проектировали эту штуку на совесть, воздухотоки мощные, по ним можно ходить, даже бегать. Ты знал, куда я направляюсь. Признайся, ты не стал бы искушать судьбу и наконец пристрелил бы меня? Вот только с линии огня я ушел. Пришлось довольствоваться Плюгачом. Ты не ожидал, что я наделаю такого шороха в тюрьме. Подтянул людей, но им не повезло... Твой единственный прокол, Александр Витальевич, – какого хрена ты в Торгучаке изображал маскарад? Корову у пейзанина реквизировал, вырядился, как хрен знает кто... Непростительная ошибка. Девушка тебя запомнила. Не надо самому затыкать все дыры. Задача руководителя – грамотно организовать и расставить людей...

– Хватит зубы заговаривать, – поморщился Стрижак. – Переиграл меня – молодец. Что дальше? Убьешь? Выпустишь?

– Мне смерть твоя не нужна, Александр Витальевич. И глумиться над тобой нет ни времени, ни желания. Крупинин все слышал, небольшая проверка – и тебе каюк. Остается в бродяги податься. Или пулю в лоб – это дело, как говорится, вкуса. Но ты не спеши, Александр Витальевич, мы еще не закончили. Давай-ка по-быстрому: кто такая Арлине, откуда ее привезли, чем занимался Филиппыч и что тут, собственно, происходит? Ты работник отдела «Ч», должен не только знать, но и участвовать. Расколешься?

– Не скажу я тебе ничего... – Пленный побледнел, глаза затянулись тоскливой поволокой.

Без благосклонного отношения допрашиваемого мы бы ничего не добились. У нас в землянке кое-что имелось для проведения продуктивных бесед. Бутылка водки – неприкосновенный запас (сущий пустяк в сравнении с запрятанным в багажнике самогоном), и вещество, облегчающее понимание, в одноразовом шприце. В комбинации оба компонента давали требуемый результат.

– Просим прощения за антисанитарию, Александр Витальевич, – вежливо извинился Шафранов, всаживая иглу в вену офицеру. – Так, еще секунду, умничка, потерпите... еще несколько секунд... молодчина вы у нас, Александр Витальевич. А теперь крепенькой – за маму, так сказать, за покойную сестрицу, не чокаясь...

Мы отвернулись, когда Стрижак замычал, задергался, давясь потекшим в горло пойлом.

– Чудак-человек, – пожал плечами Хижняк. – Лично я бы сейчас эту поллитру – с аппетитом, со свистом, без закуски...

Стрижак менял окраску, закатывал глаза; периоды покоя чередовались припадками, похожими на эпилептические. Веселья никто не испытывал. Арлине стошнило, она вцепилась в плечо Топоркову. Тот судорожно сглатывал, бледнел. Анюта смотрела на меня огромными выпуклыми глазами – словно только сейчас узнала, кто я такой. Корович и Хижняк нервно курили, Шафранов облизывал горлышко бутылки, зачарованно глядя на метаморфозы допрашиваемого.

Тот отвечал на вопросы, давясь и путаясь словами. Глаза его при этом были закрыты, жирный пот покрыл лицо, он часто дышал. И снова эта пурга о параллельном мире, я не мог больше о ней слушать. Не существует параллельных миров! Но именно этой проблемой и занимались режимные «отрасли». Аномальных мест в Каратае предостаточно, не исключено, что «дыры» имеются и еще кое-где – с исследованиями Стрижак не завязан. Обеспечение процесса доставки граждан сопредельных измерений – ближнего, в некотором роде, «зарубежья». Проверка, способствование «акклиматизации», отправка по предписанным маршрутам. В отличие от меня, он никогда не хотел знать больше, чем положено. Проявлял осторожность, в чужую епархию не лез. Шпионы из параллельного мира промышляют в нашем мире, шпионы из нашего мира промышляют в параллельном. Филиппыч контролировал процесс, был завязан на особо важных схемах. Плата принималась либо драгметаллами, либо услугами. Заключались «официальные» контракты, согласно которым людей готовили к «заброске», обеспечивали деньгами, документами, легендами. Трудно осмыслить, но у обитателей соседних миров масса интересов в нашем, и наоборот... Серьезный инцидент произошел недавно в штате Пенсильвания, недалеко от научного центра, занимающегося разработками «умной» пули по заказу Министерства обороны США. Неприметный киллер, прикинувшийся рыболовом, расстрелял машину с двумя пассажирами и скрылся. У убитых обнаружили дипломатические паспорта Российского государства. В списках значатся. А начали проверять – отпечатки пальцев у погибших господ оказались совсем другие. Нет таких людей – не существует в принципе. С трудом замяли, пока не пошла волна... Случай с Арлине – результат «непонимания» между нашими людьми, ведущими бизнес в отдаленном уголке, и крупным чиновником из «потусторонья», отказавшимся принять взятку...

– Давай без подробностей, – перебил я, – нам это не нужно. Где осуществляется переход?

Да, я слышал про это место. Распадок Бушующих Духов за долиной Ветров в Каскадных горах. «Дальний» восток Каратая, верст сорок от долины Черного Камня. В распадке – база отдела «Ч», территория охраняется, как Форт-Нокс, координаты Стрижак назвал на память. Я заставил его повторить, запомнил. До распадка проложен вертолетный маршрут с промежуточной базой в Бурундусе. База охраняется, но без особого рвения. Пеших путей до распадка не придумали, только по воздуху. «Прямого попадания» из долины Ветров в распадок нет. Отвесная горная стена. Если есть желание, можно пуститься вплавь по реке Шалдон, прорезающей Каскадные горы, но река петляет, путешествие может растянуться не на тридцать верст, а на шестьдесят или даже семьдесят. Места неосвоенные, злые, непредсказуемые. Ориентиров на суше дать никто не может. Координаты известны лишь специально обученным пилотам, имеющим соответствующие допуски... Что он может сказать о непосредственном процессе «перехода»? Лично не ходил, не знает, но вроде ничего запутанного – пещера, лифт, шлюз, спросить у отзывчивого «швейцара»...

– Ты так его расспрашиваешь, словно собрался переселиться в иной мир, – настороженно заметил Корович.

Голова кружилась от полученной информации. Я догадывался, что сказка иногда становится былью, но чтобы так обыденно! Летели минуты, действие «снадобья» проходило, Стрижак мучительно возвращался в нормальное состояние. Он уже не дергал плечами, физиономия цвела, он тяжело дышал, молитвенно таращился в небо. Люди выбирались из ступора, обменивались фразами. А я словно очутился в вихревом магнитном поле – происходило что-то в голове, вот только что? Я упустил что-то важное... вернее, я чуть не упустил что-то важное! Голова кружилась, рябь плыла перед глазами. Мне показалось, что Стрижак подает кому-то знак глазами. Быстрый жест, выразительное движение морщин в уголках рта – дескать, давай, не тяни, сколько можно тянуть? И вновь расслабленное лицо. И опять в следующий миг быстрый перевод глаз – не смотрю ли я на него? Я скорчил отсутствующую мину, уставился в пространство – и снова на него. Нет, уже не казалось. Он подавал кому-то знак – действуй, не тормози, еще не поздно. Тучи разлетелись в голове, ураган продул мозги... и снова все запуталось. Я чуть не задохнулся от волнения. Трудоемкое это занятие – задыхаться от волнения и не подавать при этом вида. Что это было? Кто за спиной? Да все у меня за спиной! Семеро или сколько их там... На кого смотрел Стрижак? Он понял по моим глазам, что я уже в курсе, заскрипел зубами. Второй укол – и пусть расколется? Поздно. Голова лихорадочно работала. Кого этот тип переманил на свою сторону? Или изначально мой человек был на той стороне, прикидываясь в доску своим?.. Корович? Мрачный Хижняк? Рубака парень и балагур Шафранов? Ох, как любят слуги двух господ выступать балагурами и душой компании... А почему именно свой? А вдруг... Анюта? Я похолодел от этой мысли. Так нечестно, не имел я права ее подозревать. Но... вдруг? А если не случайно оказалась она в баре гостиницы, где я ее впервые увидел?..

Нет, неправда! Предатель в группе, только так Стрижак мог следить за моими действиями и иметь информацию о нашей работе. О Плюгаче, о «блат-хате», о многом другом. Я стряхнул с плеча «моссберг» и резко повернулся:

– Все стоим, никто не шевелится! Молчим, смотрим мне в глаза, друзья и подруги!

Чего я хотел добиться? Провести психологический тест? Их лица вспыхивали в мозгу, как лампочки. Корович, облезающий от удивления – худой, как Кощей на диете, весь седой и щетина седая; Хижняк, озадаченно приподнявший бровь; Шафранов открыл рот. Коротышка Степан нелепо застыл в балетном «па». Окаменели Топорков и слившаяся с ним Арлине. Хлопала глазами Анюта и быстро покрывалась трупной сыпью...

– Проблемы, командир? – выдавил из себя Шафранов.

– Заткнись, – бросил я. – Один из нас не прост, не так ли, ребята? Оружие на землю – все!!!

В этот миг и сдали нервы у предателя. Отчаянный визг – и Арлине со скоростью, немного уступающей начальной скорости пули, проделала дугу, покатилась, пока не ударилась о пень. Дернулся Хижняк, развернулся, вскидывая руку со «стечкиным». Прогремел выстрел. Пуля предназначалась мне, но так некстати на линии огня оказался Хижняк. Брызнуло из черепа, окатив застывшего в «па» Степана. Хижняк, подозревать которого было глупо, рухнул как подкошенный. А Топорков, оттолкнув пустившегося наперерез Шафранова, проделал олимпийский прыжок и влетел в сомкнувшийся за его спиной кустарник. В траве остался пистолет, который он выронил, – больше никого не убьет...

– А что это было? – бормотал обтекающий органикой Степан. Столбовая болезнь сразила человечка – стоял ни жив ни мертв.

– Сука!!! – взревел Корович, бросаясь в погоню.

– Лови его!!! – закричал Шафранов и тоже метнулся – с высокого старта.

Излишне напоминать, что я тоже бежал, высоко подбрасывая ноги, едва различая мелькающую в кустах спину «малолетнего» негодяя.

– Подождите, я тоже бегу! – всполошилась за спиной Анюта.

– А я?.. – опомнился Степан.

Мы неслись, охваченные праведной яростью. Каков паршивец! Стреляли на бегу, но этим только придавали прыти длинноногому Топоркову. Молодость побеждала. А я уже чувствовал, что задыхаюсь, праздничные залпы плясали перед глазами, все труднее было перепрыгивать через горы бурелома, продираться сквозь глухой подлесок. Я уже не видел его спину. Остановился, выпустил все четыре оставшихся в обойме патрона, застыл, прислушиваясь. Ветки хрустели где-то впереди. Живой, подонок! Я побежал, тяжело переставляя ноги, отдуваясь. С воплем где-то сбоку повалился Корович – не удержала земля товарища. Грязно выругался оступившийся Шафранов – звук был такой, словно он лбом протаранил осину. Я вырвался вперед... и не заметил, как лес вдруг круто пошел вниз; я бежал по склону, заросшему редкими деревьями. Внизу – густые заросли ивняка, там трещали ветки и мелькала голова Топоркова. Вскинул по дури ружье, забыв, что оно пустое... и проворонил вьющийся под ногами корень!

Остаток пути я не бежал, а катился, вопя дурным голосом, отбивая бока, обрастая ссадинами и шишками. Взмыл с бугорка, как лыжник с трамплина... и завяз в молодом боярышнике.

Сознание оставалось где-то рядом. Все, закончил преследование. Я выбрался из «амортизатора» и начал вытряхивать звон из ушей. Прихрамывая, подбежал Корович, бросил под ноги потерянный мною «моссберг».

– Твоя клюка?

– Моя, спасибо...

– Ушел, гад... – Он свалился рядом, захлебывался кашлем, не в силах восстановить дыхание. – Нет уж, Михаил, уволь, такие пробежки уже не для нас... Старый конь, конечно, борозды не испортит... но, мне кажется, ты только что одну испортил...

Мы истерично хихикали, кашляли. Подбежал Шафранов – тоже на излете, хотя и помоложе нас с Коровичем. Бодание с осиной не прошло даром: на лбу у парня цвел шишак – словно вторая голова пробивалась из первой.

– Смешно, да? – Он повалился третьим и сразу начал рассуждать: – Вот так извивы сюжета... Топорков, мать его... разве возможно такое, командир?.. Как ты узнал, скажи?

– Наблюдательность... – простонал я, – интуиция... Ты должен был слышать про эти вещи...

– Дьявол... – Шафранов поднялся, уставился плавающим взглядом на заросли в сорока метрах – они не подавали признаков жизни. – Ну, и где теперь искать этого засранца?

– Нигде, – отозвался я. – Проспали предателя. Далеко он уже. Не волнуйтесь, мужики, бонусов Топоркову это бегство не прибавит... Куда он денется? Вернется в Мерзлый Ключ – загремит, как член нашей группы. Ах, скажет, я не только член группы Лугового, я еще работал на заговорщика Стрижака... Ему пойти просто некуда. Свяжется с подельниками Стрижака – так на хрена им этот засвеченный живчик? Убьют и в лесу закопают. Он сам это понимает. Сгинет в тайге Топорков – дело времени. Ему застрелиться даже не из чего...

– Жалко, что мы этого не увидим, – посетовал Корович.

Анюта и Степан бежали так же дружно, как пили виски намедни вечером. Едва не пробежали мимо. Мы окликнули их. Они упали, подползли. Анюта плакала, Степан, отфыркиваясь и повизгивая, счищал с себя мозги Хижняка. Все были здесь. Нет, не все! Арлине осталась со Стрижаком, а где-то там же – связанные бойцы Крупинина... Чертыхаясь, я наполнил обойму патронами. Мы ползли обратно по склону – бежать не было сил. День разгорался, солнце прорывалось сквозь шапки листвы, озаряя лес...

Сюрпризам в это утро не было конца. На полянке, где мы чинили допрос, осталась только Арлине. Стрижак развязался и пустился в бега. Она лежала, обняв пенек, и смотрела на нас ополоумевшим взором. Голова Хижняка плавала в луже крови. Я бросился к девчонке – слава богу, не пострадала, не считая синяков, ушибов и «легкого» психического шока.

– Со мной все в порядке... я немного ушиблась... я прекрасно себя чувствую... – Она говорила так, словно перед фразами расставляла запятые.

– Где этот тип?! – Я сунул стволом в валяющийся на земле обрывок веревки.

– Он... ушел... – спотыкаясь, говорила Арлине. – Когда вы убежали... он извивался... развязался... а я боялась к нему подходить... Постоял около меня, я думала, убьет... а он только посмотрел, плюнул... и ушел... вон туда...

– Полундра! – вскричал я. – У землянки куча оружия! А ну, к бою! Всем рассредоточиться!

Но люди только метались, не зная, куда бежать.

– Подождите, не надо! – кричала Арлине. – Мне кажется, он уехал... На вашей машине... Я слышала шум...

Час от часу не легче. Мы высыпали на поляну. Кретином Стрижак по жизни не был, кто бы сомневался. Вступать в бой с тремя вооруженными специалистами было несколько нерационально. Джип пропал.

– Тварь позорная! – схватился за голову Шафранов. – Там же самогонка была!

Куда мог податься Стрижак? Да, возможно, связи с законспирированной публикой у него более тесные, нежели у Топоркова, но захотят ли товарищи терпеть провалившегося соучастника? Я бросился к землянке, передергивая затвор. Бойцов Крупинина мы вязали тщательно, но двое уже почти развязались. С досадой сплюнули, когда я возник на пороге.

– Давайте обратно, – я мотнул стволом. – Торопливые какие...

Один связал другого, первому помог Шафранов.

– Луговой, ты еще не образумился? – вздохнул Крупинин.

– Отнюдь, Юрий Власович. Весь на пике, сам видишь. Кстати, встретите Топоркова, спуску ему не давайте. Доложи начальству, что этот малолетка связан со Стрижаком... хотя не знаю, поверял ли тот ему свои заговорщицкие тайны. Не кривись, не кривись, минут через двадцать развяжетесь. Две просьбы у меня к тебе, Юрий Власович. Можно?

– Валяй...

– Похороните достойно Хижняка, договорились? Хороший был мужик... Ты же знал его. И вторая просьба: ключики от вашей машинки, пожалуйста.

* * *

Мы неслись по дороге, подгоняя женщин. Микроавтобус группы Крупинина стоял в кустах на обочине – японское изделие средней степени потрепанности, способное вместить в салоне восемь пассажиров, а в багажном отделении, связанном с салоном, – небольшое фортепиано. Я прокричал, чтобы занимали места согласно купленным билетам, и сделал виток вокруг машины. Проколоть колесо, проезжая мимо, Стрижак не догадался. Спешил, наверное. А может, и не ехал мимо – другой дорогой ехал... Я гнал на восток, но чисто условно – дорога петляла, забирая то влево, то вправо, то назад. Я зажимал зубами панику; мне казалось, нас уже настигают – еще чуток, и начнут стрелять по колесам... Мы давно покинули окрестности долины Черного Камня, ехали по незнакомым местам. Дружно молились, чтобы не кончилась дорога. Мы катили мимо нависающих утесов, вгрызались в девственный хвойный лес, проносились по «альпийским лугам», громыхая расхлябанными рессорами. Объехали стороной опрятную деревеньку, притулившуюся под холмом, заросшим можжевеловым лесом...

Когда стрелка указателя горючего сравнялась с последним делением, под которым оставался только «ноль», я остановил машину. Мы находились в звонком березняке. Дорога представляла едва различимую в чертополохе и папоротнике колею. За последние полгода по ней, похоже, не ездили. Я выключил мотор и принялся ощупывать салон на предмет «жучков», «клопов» и прочих вредных насекомых. Горький опыт уже имелся. Никто не комментировал мои попытки превратить окружающее пространство в рваную труху. Только сзади что-то позвякивало и перекатывалось. Степан, как любопытная кошка, проводил раскопки в багажнике. Бросался какой-то ветошью, плесневелыми емкостями от машинных масел и что-то при этом сварливо бормотал.

Следящих устройств в машине не было. Я откинул голову. Корович, сидящий слева, укоризненно покачал сединами и тяжело вздохнул. Я повернулся на сто восемьдесят, обвел туманным взором свое потрепанное войско. Люди угрюмо молчали. Анюта смотрела на меня, как Сталин на Троцкого; мятая, со свежей царапиной на подбородке, с зеленой веточкой, застрявшей в голове, – вроде как корона победительницы конкурса красоты. Дрожала Арлине, «не приходя в сознание». С напускным спокойствием смотрел мне в глаза Вадик Шафранов – дескать, что имеем хорошего сообщить...

– Находка! – возвестил Степан, и над Анютой угрожающе зависла канистра с, предположительно, бензином. Та завизжала, отпрянула вбок. Степан удержал свою находку, с гордым видом поставил на место. От удара в плечо очнулась Арлине. Посмотрела вокруг себя зачумленным взором, глянула в окно, где мирно кружились хороводом березки.

– Послушайте, – пробормотала она, – а где я, извините, нахожусь?

Мы смеялись – злобно, истерично, с надрывом. Смеялись все, и даже Арлине стала робко улыбаться, хотя вряд ли понимала, что это значит.

– Одно скажу наверняка, дорогуша, ты не дома, – отсмеявшись, сказал Шафранов. – Ты находишься во враждебном жестоком мире. Тебе еще повезло, что окружают тебя не отмороженные придурки.

– А тот мальчик... Он был такой славный, волновался, правда, сильно... Что вы с ним сделали? Почему он убил вашего товарища?

– Какая любопытная... – крякнул Корович. – Почему, почему... Кстати, Михаил Андреевич, ты поступил по меньшей мере гениально, когда отправил Топоркова в тыл с девчатами и Степашкой. И наша пришелица так удачно на нем повисла... Впрочем, будь он порешительнее, все равно бы нас перестрелял. Ты уже тогда что-то чувствовал?

– Ни хрена я не чувствовал, – проворчал я. – Везение нас спасло, друзья мои, чистой воды везение. Степан, ты что там, до подвески уже добрался?

Коротышка целенаправленно проводил ревизию в багажнике. Гремели коробки, банки, склянки, что-то скрипело под сиденьем у Анюты. Загремело железо, он выволок ящик. Анюта втянула голову в плечи. Шафранов перегнулся через сиденье.

– Поздравляю, друзья. Степан нашел ящик динамита. Рисковые они, эти крупининские парни – на пороховой бочке ездили. Может, просто забыли про него?

– «Динамит не продинамит, автомат не утомит…» – как-то рассеянно пропел Корович. – А что такого? Подумаешь, динамит. Если не приделать к нему шаловливые ручонки, так он и не взорвется... Эй, Степан, – Корович напрягся, – а ну, не трогай эту штуку!

– На эскимо похоже, – буркнул Степан. – Вы посмотрите, что я еще нашел! В полушубок завернули, думали, не найду... – Некоторые нотки в голосе коротышки позволяли предположить, что находка стоящая. Резкий звук – словно синхронно откупорили несколько бутылок шампанского. Вздрогнули все присутствующие. Закричали с возмущением. Степан уселся прямо на пол и запрокинул огромную бутыль с самогоном... А потом, сыто икая, объяснял рассерженным и обрадованным товарищам, что продукт такого рода ему необходим просто жизненно – вследствие неумеренного вечернего потребления и последующих мрачных событий. Анна Дмитриевна, если есть желание, тоже может приложиться. Анна Дмитриевна только о том и мечтала! Пили все – из засаленной кружки с запахом мышиных испражнений. Потребили по разу, затем по второму, помянув добрым словом запасливых ребят Крупинина. Не одни мы такие умные – снимать ежедневный стресс первоклассным деревенским первачом. А то, что первоклассный, кто бы сомневался! Не подсунут запуганные крестьяне бравым воякам паленую сивуху...

– Хватит, – распорядился я, – пьянство не поможет... Да отберите вы кружку у этой алкоголички!

Степан отнял у Арлине кружку с недопитой самогонкой и ликвидировал ее в один присест. Мордашка коротышки сделалась счастливой и в меру умиротворенной. Арлине надрывно кашляла.

– Да как вы это пьете...

– Понимаем, барышня, – похлопал ее по спине услужливый Шафранов, – в ваших палестинах такого пойла не подают. В вашем мире потребляют исключительно «Хеннесси» и «Вдову Клико» тридцатилетней выдержки.

– Я половину слов не поняла из того, что вы сказали, – призналась девушка, настороженно поглядывая на нового покровителя. – У нас имеются крепкие веселящие напитки, отчего же. Отец любит принять у себя в кабинете после ужина рюмочку или две хорошего ликера...

– Аперитив, – кивнул Корович.

– Диджестив, – поправил Шафранов. – Дурында ты, Николай Федорович. Запомни – аперитив перед жратвой, диджестив – после. И никак иначе. Впрочем, если мы в России... то можно и иначе. Расскажи про свой мир, Арлине.

Нет, она определенно не была сумасшедшей. Рассказывать ТАКОЕ с серьезным лицом, захлебываясь воспоминаниями о счастливом прошлом... Впору лапшу с ушей снимать. Страна, в которой проживала Арлине, называлась Шибиром. Начитанная Анюта тут же принялась комментировать, что Шибиром звали хана Восточно-тюркского каганата в седьмом веке, и по одной из версий слово «Сибирь» именно оттуда и проистекло. Но комментарии «удалили», и Анюта обиженно замолчала... Безмятежная размеренная жизнь в предместье большого города. Там нет ужасных лесов, как в Каратае. Природа гостеприимна, рада человеку. Люди дружелюбны. По улицам бегают замечательные автомобили, работающие на солнечных батареях. «Варяжцы», «Коловраты», «Колонтари»… Иностранной техники в помине нет – только свое, отменного качества. Войны, насколько она знает, не было несколько столетий. Государства, в привычном понимании этого слова, не существует. Какой-то аналог регионального самоуправления с выбираемым совещательным органом («Анархия – мать порядка, – тут же вставил Корович. – А что вы так смотрите? Анархисты – это не те, что в рваных тельниках да с самогоном и бабами в обнимку. Их советская пропаганда такими сделала»). Жизнь патриархальная, с небольшими ограничениями, не особенно влияющими на «права человека». Очень спокойно, полиция на улицах не пристает с требованием показать паспорт и прописку. Никого не волнует, откуда ты прибыл. В деревнях чисто, тихо, культурно, красивые дома, опрятные фермерские угодья – сплошная пастораль с буколикой. Арлине обитает в просторном светлом доме, состоящем из шести комнат, у нее своя машина – желтая двухместная «Капля», новинка «отечественного автопрома». За домом по каменному руслу протекает речка, и вода в ней прозрачная, белая, звенящая...

– Беловодье, ух ты... – Корович споткнулся, посмотрел на меня виновато – дескать, прости, командир, чушь сморозил.

– От це ж гарно... – бормотал Шафранов, покрываясь какими-то странными пятнами, – от це ще як гарно... Беловодье не Беловодье, но я бы там поселился... Пустишь в свой мир, барышня?

– Да я-то, конечно... я не против, мы всегда рады хорошим людям... – бормотала Арлине, покрываясь румянцем.

– Размечтались, – недовольно бурчал я. – Еще по одной – и не такое пригрезится. О наболевшем, господа, о наболевшем. Возвращаемся на грешную землю. Командовать парадом я больше не хочу, да и права уже не имею. Имеются идеи?

– Послушай, Луговой, – как-то глухо, еле слышно проговорила Анюта, – у тебя есть хоть одна исполненная мечта?

Я в упор не понимал, о чем она. Просто не хотел этого понимать!

– Предлагаю обсудить наши РЕАЛЬНЫЕ перспективы, – упорствовал я. – Исходя из того, что из Каратая нам не выбраться, а жить дикарями или на подпольном положении в какой-нибудь глухой деревне – вариант временный, пока не прикончат...

– Вот видишь, ты сам и ответил на свой вопрос, – прошептала Анюта.

Я чувствовал: еще минута в подобном ключе, и меня заколотит от злости.

– Вариант нереальный...

– Хочешь сказать, ты в это не веришь? – спросил Шафранов.

– Да!

– Что да?

– Не верю!

– Только не кричи, не дома, – одернула меня Анюта. – Я так и знала, Луговой, у тебя нет ни одной исполненной мечты. У меня, кстати, тоже.

– Вы не верите?.. – как-то приторможенно прошептала Арлине. Ее глаза наполнились слезами. – Так, значит, я никогда не попаду домой?

Загалдели все разом. Анюта кричала, что мое ослиное упрямство и неприятие элементарных (!) вещей загонят ее в могилу. Шафранов вторил, что да, клиника, но почему бы не попробовать? Вся наша жизнь – типичная клиника, чем мы рискуем, кроме своих жизней? Неужели я такой баран, что усомнился в «показаниях» Стрижака? Что мы знаем об окружающем мире, кроме того, что ни хрена о нем не знаем?! Корович кричал, что он готов пройти через все страдания, что работа на «дядю» и ночи в офицерском общежитии уже так обрыдли, что он согласен на все. И если уж умирать, то имея перед глазами ЦЕЛЬ. Степан кричал, что он меня, конечно, уважает, но, в сущности, я жалкая, ничтожная личность, не имеющая ни капли романтики за душой. Я кричал, что прогулки по Каратаю – никакая не романтика, мы не знаем, куда ехать, не знаем, где ЭТО место, не знаем, КАК ИМЕННО попасть в требуемые координаты, а не в какой-нибудь мир ядерной пустыни. Они кричали чуть не хором, что главное – начать, а там кривая вывезет, мир не без добрых людей, а терпение и труд...

Кончилось тем, что я тоже начал заражаться их безумными идеями. Что плохого в мечте? Только то, что иногда она сбывается?

* * *

Наше продвижение на восток напоминало фланговые маневры. Проселочные дороги плелись замысловатым образом. Классическую тайгу прорезали реки, небольшие кряжи. Пару раз мы проезжали по шатким мосткам, а через третью речушку переправы не было. Пришлось форсировать вброд, благо глубина была по локоть, а берег – относительно пологий. Я избегал населенных пунктов, съезжал с накатанных дорог, если впереди возникали крыши, искал объездные пути. И вновь не уставал поражаться: урочище Каратай – это сравнительно малая территория. Пролегай через него прямая автострада, мы бы пронеслись по ней за час. Почему же внутри все выглядит иначе? Несколько горных систем, долины, тайга, болота – все чрезвычайно запутано и закручено. Из пункта А в пункт Б, расстояние между которыми пара верст, можно добираться сутки – и это по кратчайшей дороге! Направления по сторонам света практически не работают, причины этого неизвестны. С попаданием в аномальную зону, которых здесь десятки, о метрической системе мер можно забыть и уповать токмо на интуицию и везение. Расстояния снаружи – одни, изнутри – другие; возможно, это связано с колдовством или еще какими-то чудесами, паранормальными явлениями, влиянием патогенных зон... Вот и сегодня: одометр показывал, что мы проехали двадцать километров, а такое ощущение, что топтались на месте.

Карта Каратая, которую я за год засмотрел до дыр, стояла перед глазами. Я мог бы ориентироваться, не будь так много белых пятен. Пассажиры спали, сон сразил их моментально – от потрясения, усталости, да и пить надо меньше. Временами кто-то просыпался, давал мне ценные указания, как надо ехать, и вновь засыпал. «Поаккуратнее нельзя? – бормотала Анюта, подлетая на корнях и ухабах. – Мы же не дрова, ей-богу». Временами пробуждалась совесть у Коровича и Шафранова – предлагали заменить меня за рулем. Я отказывался – не имел я права выпускать ситуацию из-под контроля, – и они засыпали с чистой совестью. Временами подпрыгивал Степан в багажном отделении, выдавал в пространство сложную руладу и затихал. Посапывала Арлине на коленях у Шафранова. На севере остались Танцующие Близнецы – две слипшиеся над местностью сопки. Кажется, я начал ориентироваться. Подняв машину на возвышенность, разглядел в тумане ломаную горную цепь. Это были, по всей вероятности, Каскадные горы, уходящие тремя грядами на восток. Места незаселенные. Интересы Благомора в этой части урочища практически не обозначены. Засекреченных объектов нет, и вероятность встречи с вооруженными людьми близка к нулевой. Никто, однако, не отменяет природные ловушки и негостеприимность местного населения...

Я медленно съезжал с возвышенности, смотря по сторонам. Тайгу сменяли можжевеловые леса. Диковато для Якутии, но я уже привык. В долине Черного Камня охотно произрастают магнолии, азалии и рододендроны, прекрасно уживаясь с кедрами и рябиной. Скалы вырастали, как грибы, и даже форма у них была грибообразная. Я свернул направо, поехал вдоль опушки. До реки Шалдон, по моим представлениям, оставалось немного. Есть участки, где она протекает по равнине – к одному из таковых мы, похоже, и приближались. Въехав на холм, я растолкал Степана и поставил коротышке несложную задачу. Поворчав для приличия, он ушел исполнять. Забрался на дерево и через пару минут свалился. Местность сложная, заявил человечек, сооружая озабоченную мордашку. По фронту – горы. Река петляет. Горы – на далеком берегу, на нашем их пока нет, рельеф – скалисто-лесистый и плохо читается. Правый берег Шалдона – голимые пустоши, заросшие кое-где кустами. Прямо по курсу просматриваются крыши крохотного хутора...

Спустя пятнадцать минут мы ехали вдоль покосившегося плетня, приближаясь к приземистой избе, крытой соломой, и кучке сараюшек. Без сюрпризов не обошлось. Из бурьяна на правой стороне выскочило колоритное существо в залатанных обносках, юрко перебежало дорогу и нырнуло в аналогичный бурьян. Я резко затормозил.

– Караул! – всполошилась Анюта. – Чудо-юдо трехглазое!

– Курица дорогу перебежала, – усмехнулся Шафранов.

– Опять начинаются приключения, полные веселых опасностей, – проворчал Корович, приподнимая на всякий случай «кипарис» (в отличие от меня, уставшего от автоматов, он выбрал именно это оружие).

– Ага, а помните, как круто мы в прошлом году... – вякнул с галерки Степан и заткнулся.

– А, что? Я что-то не увидела? – проснулась Арлине, но Шафранов на всякий случай закрыл ей глаза ладошкой.

– Эй, пацан! – крикнул я в открытое окно. – Не бойся, мы добрые, покажи личико!

– А может, не надо? – засомневалась Анюта.

Заколыхались колосья бурьяна, и явилось нечто. Я даже бровью не повел. Насмотрелся на уродцев, их в Каратае – как таджиков на стройке. Пацаненку было лет двенадцать, но выглядел он чертовски «своеобычно». Ноги худые, как щепки, выгнуты колесом, тельце прямоугольное, как у Самоделкина, нос напоминал расколотую пополам лучину, лицо сплюснутое с «полюсов», и лоб располагался примерно там, где должна была быть макушка. Иллюзию третьего глаза создавало уплотнение над переносицей – практически черное, в форме горизонтального овала. И только глаза у пацаненка были настоящие, человеческие – огромные, реально детские, живые, с густыми ресницами.

– Детский сад, – вздохнул Корович.

– Пацан, мы с миром, – сказал я. – С кем из взрослых можно поговорить?

Разговаривать этот несчастный, разумеется, не умел. Промычал что-то формальное, показал крючковатым пальцем – туда. Вышел на дорогу и смотрел нам вслед – эдакая помесь кузнечика и Буратино.

– Ума не приложу, как он ковыряет в носу, – задумался Степан. – Я тоже испытываю неудобства: нос маленький, пальцы толстые, но как-то выкручиваюсь. А вот он – как?

Это был «обыкновенный» хутор, живущий отшельнической жизнью. Мы вышли без оружия, показывая руками, что явились с мирными целями (Корович, вооруженный до зубов, остался в машине и вертел головой). Нам тут не обрадовались. На хуторе жили несколько многодетных семей. Из лабиринтов подсобок возникла, условно говоря, женщина с умопомрачительными параметрами 60-90-120. Она напоминала грушу. Массивные ноги растекались по земле, а кожа со скул сползала на плечи. Руки были сильные, мускулистые. В руках она сжимала вилы. Из уголков двора к ней бросились дети – один другого колоритнее и живописнее, обступили мамку, вцепились в нее. Пятясь, женщина со всем своим выводком отступила за сарай. Сильно прихрамывая, показался еще один обитатель хутора – его лицо казалось расколотым пополам, а с левой щеки свисала гигантская опухоль. Особой храбростью данный экземпляр не отличался – шмыгнул в пристройку к сараю. Мелькнул еще один – безрукий, безногий, передвигающийся по двору с помощью нижней культяпки и двух верхних. Что-то выкрикнула женщина с вывернутым плечом и куриными ногами – очередная «поросль» прошуршала по траве за домом и затихла.

В соседнем «атриуме», образованном амбаром и монументальной скалой, рубил дрова совершенно нормальный дряхлый старик – в ватных штанах, стеганой жилетке, с бородой ниже пояса. Деду Морозу он годился бы в отцы, но силушку в руках сохранил.

– Бог в помощь, почтенный, – поздоровался я. – Не бойтесь нас, мы просто любители поговорить.

– А чего мне вас бояться? – дряблым голосом приговаривал старик Силантий, кромсая осиновые чурки. – Ну, убьете вы меня – так давно уже пора... Все живу, живу, и конца тому не видать... Уже и сам не помню, сколько лет прожил и который год нонче на дворе...

Он все подмечал, смотрел на нас цепко, из-под плеча, косил по сторонам и топор взял поближе к обушку. Мы поспешили успокоить дедушку – только информация. Старичок оказался разговорчивым. Лет двадцать, а то и побольше, проживает дед Силантий в этом паноптикуме. Нормальных людей, почитай, год не видел. Приезжали прошлым летом на джипе – вроде как охотники, оружием увешаны, поддатые. «И чего мы забрались в такую даль? – возмущались. – Ни хрена себе нас леший запутал». Особого вреда не причинили, хотя и была у одного из охотников «светлая» идея: перестрелять уродов, сжечь хутор вместе с дедом. Обычные развлечения местных «отпускников». Но был среди кодлы кто-то здравомыслящий, отказался от этой затеи. Мол, патронов мало, да и грешить без особой нужды... Супруга деда Силантия, благословенная Блажена Стояновна, скончалась годков сорок как тому. А вслед за ней и обе дочери. Куковал он тут один-одинешенек, покуда не заявились на хутор «божьи люди», сбежавшие из «оздоровительно-трудового» заведения. Их было человек двенадцать – изможденные, обремененные физическим «несовершенством». Несколько мужчин, несколько женщин. Умоляли о крове и пропитании. А дед Силантий, не сказать, что человек души необычайной, но так устал от одиночества...

Приютил он сирых и убогих, дал им крышу над головой, а о пропитании наказал заботиться самим. Так и соседствуют теперь на одном хуторе: один нормальный с кучей уродов. Да нормальные они... просто судьба такая злодейка, да и Бог от них еще в младенчестве отвернулся. В первый год многие умерли, остальные выжили, окрепли, потомство пошло. А чего ему еще делать на старости лет – сиди да любуйся на эти «картинки с выставки», да учи малолеток уму-разуму... Окрестные места дед, в принципе, знал, но в последние годы предпочитал далеко от хутора не ходить. «Нелюдимые здесь местечки, подловатые», – приговаривал он, но слова свои не расшифровывал. Распадок Бушующих Духов?... Э-э, сынки и дочки, куда вы замахнулись... За нынешнее не сказать, но раньше не было дороги в те края. По суше-то уж точно нет. А по Шалдону... Хрен его знает. Речушка – вон, под боком. Если плыть по течению, то рано или поздно, может, и приплывешь. Бурундус-то? Да, имелся такой поселок по течению Шалдона, но, сказывают, опустел он давным-давно. Да, информация верна – Бурундус, он где-то перед Бушующими Духами, у Спящей Рыси... Через долину Ветров туда не добраться, по реке он никогда не пробовал – ему это надо? Чтобы смельчаки какие туда рвались – ни разу не слышал. Если есть нужда, то попробуйте – до реки отсюда саженей шестьсот. Только дорога обрывается, на машине не очень-то. Да и по пустошам до берега лучше не ходить, от греха подальше, всякое может случиться. Что именно дед имел в виду, мы не поняли, но он твердил, как заевший попугай: подловатые здесь места, подловатые, лучше обойти их или объехать...

* * *

Не забыть мне этот день. Всякое бывало со мной в Каратае, но такого... Мы объехали хутор деда Силантия, потряслись по склону, заваленному камнями, и выехали практически к Шалдону. До воды было метров двести пустого пространства, заросшего кое-где колючками да какими-то шарообразными одиночными растениями. Серый глиняный покров, иссеченный трещинами, обыкновенная пустошь, а то, что мало здесь растительности, так исключительно из-за бедности почв.

– Вроде не советовал дед Силантий сюда ездить, – вспоминал как бы между прочим Корович. – Хрен его знает, почему, но вроде так сказал.

– Хорошо, – пожал я плечами, – поедем в объезд. К вечеру будет вам река.

– Хотя с другой стороны... – Корович задумчиво почесал родинку на подбородке. – Стоит ли плутать по этим буеракам...

– Да не парьтесь вы, – подал голос Шафранов, – поехали уже.

– Хорошо. – Я пожал плечами.

Что-то чмокнуло под колесами, когда я съехал с косогора. Но должного внимания важному событию я не уделил, включил вторую передачу и от души ударил по газам.

Мы проехали метров десять – и началось! Колеса стали вращаться вхолостую, мы никуда уже не ехали! Я почувствовал неладное, до упора выжал газ, но машина стояла. Спохватившись, я включил заднюю – с тем же результатом. Движок ревел, колеса вращались, но если куда мы и двигались, то только по вертикали. Мы тонули! Зыбучая глина, сообразил я, плавун! Штука помрачнее болотной топи. Так вот что «поганенькое» имел в виду дед Силантий... Горячая кровь ударила в голову.

– Все из машины! – взревел я.

Команда была дурной и хорошо, что неисполнимой. Мы просто погибли бы раньше времени. Нас все равно бы всосало. Мы не могли открыть двери – их просто сдавило. Люди кричали, а машина погружалась в вязкую кашу – с чмоканьем и свистящим завыванием.

– Закрывайте окна! – вопил я.

Поверхность земли какое-то время мерцала перед глазами. Я видел скалистые горы на обратном берегу Шалдона, перистые облачка, птиц, летающих кругами... А потом весь вид перекрыла бурая масса, облепила лобовое стекло. И по бокам, и сзади... Стекла держали, не лопались, они у Крупинина были прочные. Но в нескольких местах их уже покрывала паутина трещин...

Трудно сказать, на какую глубину мы вляпались. Возможно, и небольшая была глубина, но здесь достаточно любой... Зыбун сомкнулся над крышей. Мы оказались отрезанными от мира. Все.

В первые мгновения я смекнул, что произошло что-то неприятное. О том, что ситуация непоправима В ПРИНЦИПЕ, я смекнул позднее. Щелкнул выключателем над головой и ошарашенно смотрел в лобовое стекло, за которым пузырилась кашеобразная густая масса. За спиной кричали, плакали, а я смотрел, смотрел... Заглох двигатель. Аккумулятор работал – свет горел. Я медленно повернулся, перехватив всецело понимающий взгляд Коровича. Никто не пострадал. Визжала Арлине, визжала Анюта, осыпая меня проклятиями. Она была права, я должен был догадаться. Предупреждал же дед Силантий. Просто у местных жителей такая манера изъясняться – не могут без таинственных недомолвок. Шафранов смотрел на меня огромными глазами. Метался на «задворках» Степан. Тяжелый ком подкатился к горлу. Я кое-как сглотнул.

– Нет, минуточку, – как-то хрипло вымолвил Шафранов. – Вы что же, предлагаете ничего не делать?

Я, собственно, молчал. Я ничего не предлагал.

– Дамы, заткнитесь вы, в конце концов, без вас невесело! – рявкнул Корович. Повисло тягостное молчание, которое разнообразили жалобные всхлипы.

– Давайте что-то делать, – завозился Корович. – Скоро создастся критическая масса, и глина раздавит стекла. Сядет аккумулятор, будет темно. Минут через двадцать закончится кислород...

– Мы все умрем, – всхлипнула Анюта. – Луговой, какой же ты идиот...

– Цыц! – рявкнул я. – Самое время искать виноватых!

– Я не хочу умирать... – как-то нетвердо, словно не была уверена в своих словах, проговорила Арлине.

«А, похоже, придется», – мрачно подумал я.

– Давайте же что-то придумаем! – занервничал Степан. – Вы чего такие квелые? Ну, подумаешь, засыпало... Ножами расковыряем – у нас же есть ножи? Давайте крышу порвем...

– Кретин! – взорвался Шафранов. – Нас же сразу завалит!

– А вдруг не завалит?! – взвился карлик. – Конечно, проще сидеть и ничего не делать! Эх, была не была...

– Не вздумай!!! – взревели мы хором, но было поздно.

Он раскрыл заднее окно – там была такая же ручка, как на боковых, – хотел, видно, броситься в бой на атакующую его массу... Вязкая субстанция потекла на коротышку, как жидкое тесто. Его буквально отшвырнуло на бутыль с самогоном. Поняв, что натворил, он подскочил, принялся выдавливать все это хозяйство обратно, но это было очень смешно (если не знать, что грустно). Мы орали матом, лезли по женским головам. Промешкай минуту – и нас бы «забетонировало». Шафранов, хватанув воздуха, влез в самое месиво, отыскал насилу ручку, принялся вращать ее, преодолевая сопротивление...

Стекло устояло. Ругать Степана не хотелось – он хотел как лучше. Обессиленные, мы расползались по местам. Половина багажного отделения была забита глиной. Коротышка откопал бутыль самогона и грустным голосом предложил присоединиться к распитию. Мы пили, пуская бутыль по кругу. Все молчали, до всех дошло. Корович что-то шептал, уткнув глаза в колени. Молился – не самое пропащее в данную минуту занятие. Бледный Шафранов поглаживал по плечу Арлине, а та, закрыв глаза руками, беззвучно плакала. Коротышка вливал в себя последние капли.

Свет в машине начал подрагивать – садился аккумулятор. Треснуло стекло справа от меня. Недолго оставалось. Дышать становилось труднее, воздух был сырым, липким, его оставалось всего-то чуть-чуть. Я перелез на заднее сиденье, обнял Анюту. Она не возражала, ткнулась мне носом в щеку, заплакала. Зашептала на ухо:

– Луговой, как же так... почему мы докатились до такой жизни, скажи?.. Слушай, ты меня простишь, что я постоянно на тебя ору? Ты ведь родной для меня человек, самый близкий на свете, как я могу на тебя не орать?

– Конечно, родная... – Я шептал ей банальные слова о вечной любви, о том, что нисколько на нее не сержусь, что моя единственная исполненная в жизни мечта – это она и есть, как бы дико ни звучало. А звучало воистину дико – от таких моих признаний Анюта непроизвольно начала хихикать.

– Споем? – предложил Шафранов.

– Нас спасут? – слабым голосом спросила Арлине.

– Спасут, барышня, спасут. – Шафранов покрепче ее обнял. – Нет, ребята, петь не будем, дышать уже нечем... Степан, ты чем там занимаешься, а то примолк что-то...

– Жизнь проносится перед глазами, – буркнул коротышка. – Не мешай моей жизни... Эх, не дали разгуляться... Только на свободу вырвался...

– Ты хочешь сказать, что в моем доме чувствовал себя как в тюрьме? – возмутился я.

– Да говорено уже, Михаил Андреевич, – проворчал коротышка. – Конечно, хорошо бы сейчас оказаться в вашем доме... Я бы вам даже веник поднес – чтобы вы меня треснули...

– Ты же фокусник, Степан, – прошептал Корович, – а стало быть, немного волшебник – наколдуй нам чего-нибудь.

– Ага, наколдует он, – фыркнул я. – Бывают, знаете ли, маги-кудесники, а бывают дубы-колдуны...

Люди через силу смеялись, хотя напрасно это делали – сидели бы тихо, глядишь, и кислорода бы хватило на лишние пару минут.

– Ах, так? – разозлился Степан. – А вот возьму сейчас и наколдую. И будете тогда знать...

И действительно, начал что-то бормотать, мычать, издавать утробные горловые звуки, стучать кулаком по ладошке. И результат не замедлил! Сквозь толщи жидкой глины пробился посторонний звук. Словно возился кто-то над нами, отгребая глину с крыши. Что-то хлюпало, сыпалось...

– Не понял, – насторожился Корович, и в пустеющих глазах коллеги возникло что-то живое.

Металлический звук – будто бы лопатой ударили по крышке.

– О-о, почему так долго за нами ехали?.. – облегченно прошептала Арлине.

Воцарилось оживление. Анюта срочно забыла, о чем шептала мне минуту назад, оттолкнула меня, подскочила и завизжала во весь голос:

– Мы здесь, спасите нас! Скорее!

Радостно смеялся Шафранов, и я вместе с ним. Подпрыгивала Анюта, ударяясь макушкой в обивку салона. Счастливо улыбалась пришелица из параллельного мира. Степан горделиво колотил себя кулачками в грудь:

– Это я наколдовал! Не верите? Это я наколдовал!

Снаружи определенно что-то происходило. Невидимый спасатель (а он, похоже, был один) лопатой сбрасывал с крыши глину. Лопата издавала неприятный звук, соприкасаясь с металлом, но для нас он звучал слаще любой музыки. Все, расчистил. Настала тишина, и продолжалась она не меньше минуты. Люди недоуменно переглядывались: и это все?

– Не волнуйтесь, – бормотал я, – не лопатой же он будет прорубать крышу...

Кислорода в машине практически не оставалось. Люди сипло дышали, жирный пот стекал с лиц. Спасатель прыгнул на крышу. Затрещало боковое стекло.

– Осторожнее! – закричал я.

Мощный удар, второй, третий! Топором рубил. И силушки у него, похоже, хватало. «Неужто дед Силантий?» – мелькнула глупая мысль. Не может быть, у деда сил осталось лишь дров наколоть. Тонкое железо охотно прогибалось, рвалось. Лопнуло стекло, и на нас полилась дурнопахнущая вязкая субстанция.

– Быстрее, – орали мы, – быстрее!

Он прорубил уже три полосы. Топнул ногой, и кусок крыши с рваными краями вмялся внутрь. Мы поняли намек, схватились за него, загнули в салон. Образовался люк. Люди лезли на свет, жадно хватали воздух, жмурились. Неясная тень заслонила проем. Только силуэт, никакой конкретики. «Ангел... – зачарованно шептала Анюта, – сущий ангел...» Свалилась лопата, с другого конца ее крепко держали.

– Хватайтесь! Да живее там!.. Э-э, ну и душок... У вас там вечеринка?

Это была моя лопата! Обычная складная автомобильная лопата, выкрашенная черной краской. Как мне не узнать свою лопату, которую я характерно «отрихтовал» однажды о камень. Она лежала в багажнике похищенного джипа. Да, собственно, и голос спасателя...

– Стрижак?.. – Это еще что за жест доброй воли?

– И что с того? – усмехнулся мой недруг. – Если я, то можно не вылезать? Гордый, Михаил Андреевич? Там остаешься?

– Ну, уж нетушки, – заявила Анюта, хватаясь за лопату. – Мне ваша гордость и ваши разборки глубоко по барабану. Эй, поехали! – И забила ногами, уносясь по странному лифту...

* * *

Мы выбирались из западни – униженные, грязные, безмерно счастливые. Передавали по цепочке оружие, сумку с продуктами, которая вследствие соседства со Степаном как-то подозрительно усохла.

– Прыгайте сюда, здесь твердо! – показывал Стрижак. Мы прыгали, а потом скачками взлетали на безопасную каменистую возвышенность. Потом лежали, приходили в себя, обсыхали. Стрижак курил, сидя на пригорке. За его спиной мерцал капот моего внедорожника. События ночи, особенно допроса «с пристрастием», наложили на мужика серьезную печать. Бледный, как призрак, весь опухший, подергивался глаз; руки временами забывали, что должны лежать спокойно, и судорожно елозили.

– Неожиданно, – выразил всеобщее мнение Корович. – Какими судьбами, Александр Витальевич?

– По-моему, все понятно, – пожал плечами Стрижак.

– Ты намеренно ждал, пока мы там начнем задыхаться? – Я показал подбородком на рваную крышу микроавтобуса, опоясанную комковатой глиной. – И только затем пришел на помощь?

– Перестань, Михаил Андреевич, – поморщился Стрижак. – Я ведь не держал вас в поле зрения, ехал по вашим следам, часто останавливался у развилок. Ваш протектор неплохо отпечатался, уж поверьте. Выехал сюда, а ваш след так красноречиво оборвался на ровном месте... Несложно догадаться. Чем критиковать меня, лучше поблагодарил бы за спасение. Не рассчитывали, признайся? С жизнью простились, все такое...

– Полагаю, тебе что-то надо от нас, – проворчал я. – Даже догадываюсь что.

– Правильно догадываешься. И все же ваши задницы не там, а здесь.

– Согласен. Спасибо, Александр Витальевич. Но как-то не хочу просить у тебя прощения за нанесение телесных увечий, за допрос, который не пошел на пользу твоему здоровью...

– Я тоже не хочу извиняться. За происки в твой адрес, за посыл своего человечка в вашу команду, за кражу автомобиля... Хороший, кстати, автомобиль.

– Я знаю...

– И чувства мои к тебе, Михаил Андреевич, за прошедшие несколько часов отнюдь не претерпели изменений. Ты знаешь, за что я тебя ненавижу. Но понимаю твои поступки и, возможно, на твоем месте поступил бы так же.

– Минуточку, Александр Витальевич, – перебил Шафранов. – Ключевое слово в последних фразах – «ненавижу» или «понимаю»?

– А это не важно, – криво усмехнулся Стрижак. – Не собираюсь вас предавать. Не выношу предательства. И свое участие в мятеже годичной давности трактую не как измену, а как действия согласно убеждениям. Полагаю, после всего случившегося мы нужны друг другу. Предлагаю забыть прошлое и стать если не друзьями, то хотя бы надежными партнерами. И вам, и мне ничего не светит на этой земле. Вы хотите начать жизнь заново в каком-нибудь приятном мирке, и я хочу того же. Вы не справитесь, потому что не знаете, куда идти, а я не справлюсь, потому что я один. Прорвемся – и забудем друг о друге. Вы налево, я направо. По рукам, Михаил Андреевич? Повторяю – подлости не ждите. Особой откровенности – тоже. Придержим пару козырей, не возражаете?

– Далеко до Бурундуса? – спросил я.

Стрижак улыбнулся и вроде как расслабился.

– Ей-богу, не знаю. По прямой, полагаю, верст пятнадцать, но сами знаете, какие тут «прямые» в Каратае. Шалдон извивается, как наша жизнь... Кстати, если хотите к нему выйти, то предстоит запастись терпением и хорошенько потрудиться...

* * *

...Мы отправились в обход этих жутких пустошей – почему-то никому не пришла в голову идея продолжать искушение наших судеб. И сразу же попали в хаос каменного царства, разбавленный островками можжевельника. Мы брели, увешанные оружием, веревками, инструментами, извлеченными из погибшей машины. Степан ворчал, что возвращение из царства мертвых – это очень мило, но хождение по мукам вместо толковой реабилитации – это очень строго. Мужчины мечтали о табачном ларьке, Анюта – о туалетной бумаге, «мягкой, двухслойной, пушистой, как перышко». Каменное царство засасывало, и близость реки не очень воодушевляла. Мы двигались колонной по каменным тропкам, обходили мрачные скалы. «Не заведу, не волнуйтесь, – отдуваясь, бормотал Стрижак. – Хотите верьте, хотите нет, но этот район значится в подробных картах – был изучен лет тринадцать назад, когда хотели строить тут объект. До строительства руки не дошли, но карты остались. Зыбуны тянутся вдоль берега на несколько миль. В отдельных местах там можно пройти, но, полагаю, свой лимит на везение мы уже исчерпали. Другой дороги нет, уж поверьте. Через полверсты будет маленький лесок, потом нам придется форсировать небольшую ямку, а там уж можно спускаться к берегу».

Сомневаться в словах Стрижака не приходилось. Не для того он нас вытаскивал из смертельной ловушки, чтобы погрузить в другую. Мы прошли через лес, насыщенный сочными хвойными ароматами, вышли на опушку... и дыхание перехватило.

– Александр Витальевич, ты пьян?

– Да нет, Михаил Андреевич, – усмехнулся Стрижак. – Действие водки, которую вы в меня сегодня влили, давно закончилось. Помог холодный душ в ручье. Другой дороги нет. Если хотите, можно пойти назад.

Люди возмущенно роптали. Анюта митинговала громче всех – дескать, этот мужик с родинкой ей не понравился еще утром, когда мужчины привязали его к пеньку и «мирно» с ним беседовали. Дорогу пересекал глубокий извилистый овраг. Обрывистые каменные стены, ужасающая бездна не менее пятнадцати метров в поперечнике... И справа та же картина, и слева. Лес подступал практически к обрыву. Подтянутые сосны стояли на самом краю, клонясь в бездну, как пальмы клонятся к морю. Корович осторожно приблизился к обрыву, вытянул шею, посмотрел вниз, вернулся, сдержанно покачивая головой.

– Ваш вердикт, Николай Федорович?

– П...ц, граждане, – простодушно объявил Корович. – Метров сорок, а внизу камни.

Женщины дружно закричали, что в эту бездну они ни ногой и нечего тут над ними глумиться. Арлине плакала, Анюта гневно надувала щеки. Степан заявил, что пойдет экспериментировать – правда ли, что, если долго смотреть в бездну, бездна начнет смотреть в тебя. Стрижак пожал плечами и сел передохнуть. Корович побрел налево, по кромке бездны, Шафранов – направо. Минут через десять оба вернулись, сообщили, что ничего утешительного сказать не могут. Если направо, то овраг расширяется, а если влево, то будет скала, свернуть которую можно только ящиком динамита. Степан припомнил, что у нас имеется динамит, произвел из кармана упаковку «эскимо» – пропитанный нитроглицерином и обернутый картоном абсорбент, – подумал и сообщил, что может вернуться к машине и притащить остальное. Мужчины вздохнули. Женщины сели на поваленное дерево, обнялись и заплакали. Степан сходил в лес, притащил большую длинную палку, которую окрестил «волшебным посохом». Он правильно понимает, что сейчас будет происходить? Стрижак поплевал на ладони, взял топор и отправился рубить сосну на краю обрыва. Когда «рубец» стал глубоким, мы навалились на ствол. Дерево заскрипело, задрожало и рухнуло поперек обрыва. «Отлично», – резюмировал Шафранов, поплевал на ладони и отправился рубить второе дерево. Сосна свалилась рядом с первой – максимальная щель между ними составляла сантиметров сорок.

– Ювелирно, – оценил Стрижак проделанную работу.

– Еще одну рубите! – крикнула Анюта. – Будет три, получится мост.

– Два бревна мы можем контролировать, – возразил рассудительный Корович. – Три – сложнее. По ним не надо ползти, дамы, все элементарно просто: седлаем – и рывками вперед. Стволы относительно гладкие, без сучков. Три минуты позора – и мы на той стороне. Главное – вниз не смотреть.

Кабы не женщины, все было бы проще. Но с ними никакую кашу не сваришь. Они усердно делали шоу из «пустяка» – выли, плакали, прощались с жизнью. Арлине уверяла, что в ее мире ничего такого не бывает (полная чушь), Анюту вдруг стало интересовать, какой сегодня день недели. Узнав, что пятница (бабья святая, хранительница жен и матерей), заплакала еще интенсивнее – ведь раньше, когда она работала в библиотеке, это был ее любимый день, она радовалась пятнице, как Робинзон...

Первым через пропасть переправился Шафранов. Он показал, как надо. Полминуты – и готовенький. На «выходе», правда, вышел конфуз. Он был уже на твердом, уперся ногой в каменный выступ на обрыве, напоминающий обломанный рог носорога. Выступ хрустнул и провернулся, как рука в суставе. Вскрикнули женщины. Но Шафранов уже перекатился, уже победно отплясывал на «том берегу».

– Не вставайте на выступ! – крикнул он. – А в остальном ничего сложного, даже приятно... Эй, ну чего вы там? Все еще загоняете себя в рамки? Гадаете, как узнать цену свободы?

В этом действительно не было ничего страшного. С коротышкой, правда, вышло курьезно. Не подумали, что он не сможет оседлать два дерева по понятным «конституционным» причинам. Впрочем, коротышка не заморачивался. У него уже был «волшебный посох». Он просто пробежал по бревнам, балансируя палкой – под визг женской части аудитории и грязный мат мужской. И теперь уже двое отплясывали на том краю победный танец. Арлине умоляла – ей нужно подождать, собраться, еще минутку... За Анюту я почти не волновался. Ей бы тоже в цирке выступать. Но сердце сжалось, когда ее головка зависла над бездной и со щек закапали слезы. Несколько поступательных движений под барабанный бой сердца... и от сердца отлегло – Шафранов выволок ее за руку. Она лежала в траве, судорожно всхлипывая. Мы болели за Арлине – даже Стрижак нахмурился, сомкнул брови в ломаную линию. На середине пропасти ее покинули силы, она открыла глаза, посмотрела вниз и качнулась.

– Ноги расставь! – завопил Шафранов. – И вперед, родная, вперед!

Лучше не рассказывать, как она добралась. Шафранов выхватил ее из объятий «вечности», обнял в порыве чувств и аккуратно положил рядом с Анютой. Оставалось простынями их укрыть. С Коровичем проблем не было. Не утратил сноровку бывший командир спецназа. Несколько мгновений – и там.

– Давай, Михаил Андреевич, – крякнул Стрижак. Я засомневался. – Да не трусь, – он рассмеялся, – не стряхну я тебя оттуда. А если и стряхну, меня же твои друзья в упор расстреляют. А я жить хочу – скажу тебе решительно и необразно. Ползи, не тяни резину. Если хочешь, давай поговорим, пока ползти будешь.

– Согласен. – Я забросил за спину помповик, взгромоздился на сомнительную переправу. Свесил ноги, руки упер в замке перед собой – поехали... – Рассказывай, Александр Витальевич, Топорков твой где?

– А я откуда знаю? – удивился Стрижак. – Я думал, вы его догнали и убили. Стал выкручиваться, развязался, отогнал вашу тачку в лес и начал думать... Я, кстати, мог вас прикончить, когда вы бежали к машине Крупинина. Но как-то... не стал. Топоркова с вами не было. Судя по обрывкам разговора, парень оказался длинноногий. Пропадет он в лесу, ей-богу, пропадет.

– На чем ты его зацепил? Молодой ведь парень, грехов за душой не накопилось. Или я что-то не знаю в его биографии?

– А что ты знаешь в его биографии? – засмеялся Стрижак. – Не хотелось бы рассказывать, да проехали уже... Ладно. Молодой участковый из Марьяновского уезда, засада на контрабандистов... Легенда толковая. Настоящий участковый, внешне напоминающий Топоркова, пребывает в Милютинской психлечебнице после потребления «Карачинской» минералки, содержащей ударную дозу психотропного препарата... Выпускник школы ФСБ, два года безупречной работы с организованной преступностью в Приморском крае... Эх, сколько мы таких толковых ребят за последние восемь лет переправили в Каратай! Кто-то погибал, кто-то приживался, рос в звании и должности, работал, не покладая, на двух хозяев... Но с Топорковым занимательная история вышла, Михаил Андреевич. Он мой двоюродный брат – такая вот штуковина. Не хотелось бы, чтобы он бесславно сгинул в глуши и звери косточки обглодали...

– Ну, точно династия заговорщиков... – не удержался я от ремарки, аккуратно переползая на противоположную сторону оврага. Шафранов подал руку – я сунул свою, хотя мог бы и сам. Бездна за приятной беседой пролетела незаметно. – Стало быть, ты даже не знаешь, где он может находиться, этот юный предатель-заговорщик?

– Не знаю... – Стрижак уже полз, сосредоточенно пыхтя. – Но знаю, как попасть в Бурундус и захватить вертолет до Бушующих Духов... Это у Спящей Рыси... в смысле база в Бурундусе...

– Что такое Спящая Рысь, Александр Витальевич? Добрый человек уже сегодня упоминал этот топоним...

– Все-то тебе расскажи... Так и секретов никаких не останется... Кстати, как выйдем к реке, скажи своим людям, особенно коротышке, чтобы не хватались за все подряд. Местечко любопытное в плане естествознания. Сущая находка для биолога. Здесь произрастают деревья, которые не встретишь в других местах – даже в Каратае лишь в нескольких уголках... Из параллельного мира, видать, надуло. Группа биологов тут лет тринадцать назад составляла каталог, вот только пропали куда-то эти биологи... Плот будем делать из традиционной осины и ивы, каков бы ни был соблазн. Дерево щика вызывает головокружение, а вдохнешь в месте сруба – просто помрешь от удушья... Алтынник, параполис – их даже трогать нельзя, если не хочешь экземы или ожогов...

– И это гостеприимный параллельный мир? – не сдержал я усмешки.

– А это зависит от того, куда тебя занесет... Если в сектор «Би-4», то сущий библейский уголок. Если сектор «Каппа», то от души сочувствую – намудохаешься в этих джунглях... – Он уже перелез, и я подал Стрижаку руку.

Увлеченный беседой, он забыл о самом важном – поставил ногу туда, куда категорически нельзя ее ставить! На обломанный «клык носорога». Хрустнул выступ в скале. Стрижак вздрогнул и удивленно посмотрел на меня. В глазах мелькнула досада.

– Руку давай! – Я подался вперед.

Но его конечность выскользнула из моей – сантиметра не хватило, чтобы плотно сжать запястье. Увесистый обломок скалы вывалился из-под ноги и со свистом умчался вниз. Стрижак тоже рухнул, но успел ухватиться фалангами пальцев за бревно. Я видел, как побелели его пальцы, побелел он сам, скривились губы, поползли в ядовитую усмешку. Я бросился вперед, едва не вывалившись в пропасть, – хорошо, что Корович и Шафранов успели схватить меня за ноги. И вновь ускользнуло запястье...

– Какая неожиданность, Михаил Андре... – прошептали посиневшие губы, разжались пальцы.

Я висел над пропастью и видел, как он падает. Ударился об отвесную скалу, что-то выкрикнул. Удар о камни был настолько силен, что он отпрыгнул от земли, словно мячик, ударился снова. Голову размозжило, скелет превратился в набор щебенки. Он лежал, разбросав руки, мертвый, как никто другой. Как-то странно все это. Я замахал руками – меня потащили из обрыва. Ругалась Анюта, визжала Арлине, плохо представляющая в силу естественных причин, что такое хорошо, а что такое плохо...

* * *

Все эти события вокруг Стрижака остались для меня полнейшей загадкой. Кто он был, какие замыслы таил, собирался ли до самого конца быть нашим партнером? Мир не красят в черно-белое, не бывает абсолютно положительных и исключительно отрицательных персонажей. В каждом из нас есть что-то демоническое, что-то ангельское – оно и превалирует по мере обстоятельств. Так и проживаешь всю жизнь, не зная, кто ты такой... Мы не стали искать тропу на дно оврага – на это могли уйти остатки дня. Не очень-то красивый поступок, учитывая то, что этот парень спас наши жизни. Но что бы изменилось? Выжить он не мог. С сооружением могилы в каменистой почве мы провозились бы до утра.

Мы потащили плачущих женщин в сторону реки. Стрижак не врал – до берега оставалась сущая малость. Скалы оборвались, и мы вошли в какой-то странный лес, напоенный звуками и ароматами. Практически бескорые, причудливо извитые стволы деревьев, растущие какими-то пучками. Листва свисала с них беспорядочными метелками – невиданно крупная, напоминающая очертаниями дубовую, испещренная яркими сетчатыми прожилками. Стелился подлесок – в известном роде папоротник, но более мягкий, ажурный, похожий на снежинки. Птицы порхали с ветки на ветку – не сказать, что попугаи, но достаточно яркие, с длинными иглообразными хвостами. «Ничего не трогать, – предупредил я, – быстро проходим. Река уже близко». «Это что – музей?» – возмутился Степан и рубанул по «папоротнику» «волшебным посохом». Нервы у парня сдавали, но при чем тут остальные? «Что творишь, идиот?!» – взревел я, оттаскивая коротышку за шиворот. Но дел он уже натворил. То ли пыльца, то ли еще какая субстанция сорвалась с пушистых веточек, закружилась поземкой. Люди кашляли, чихали. Горели щеки, и дико кружилась голова. Коротышка сделался пунцовым, дергался, вырывался. Я отобрал у него палку и отвесил добротного пенделя.

– Это достаточно тонкий намек, придурок?!

Он бросился бежать, мы все помчались за ним, отряхивая с себя эту едкую гадость. Вырвались из леса на простор. Впереди, за ивовым леском, уже блестел Шалдон. Мы попадали на косогоре и долго приходили в себя. Кружилась голова, я пытался встать – земля умчалась из-под ног... Мы очень медленно приходили в себя. Зудела кожа, трещали уши; все были пятнистые, говорили, заикаясь, таращились друг на друга, как на каких-то пришельцев.

– Надеюсь, это не смертельно... – бормотала Анюта, рассматривая в зеркало свою пылающую мордашку, трогала лицо, ужасалась. – Господи, я такая жесткая... ну, прямо как секс с геологом...

– Степан, ты ведешь себя как последний баран, – выразил я всеобщее мнение. – Учти, если будешь так и дальше, тебе быстро доставят черную метку...

– Моя бы воля, я бы эту жертву генетической мутации – да башкой об дерево... – стонал Шафранов.

– Простите, Михаил Андреевич, – сконфуженно бормотал Степан. – Ну, находит иногда, люблю подурачиться... Слушайте, у вас лицо – ну, словно из двух половинок, и одна из них вот-вот отвалится... Ой, не бейте! – Он откатился, уселся на скрещенные ножки и принялся усиленно расчесывать лицо.

– Домашний любимец, блин... – проворчал Корович.

Впрочем, долго «любимец» не горевал. Поражение пыльцой неведомых растений не носило летального характера. Восстанавливалось дыхание, жжение становилось терпимым, а ругань людей, требующих экзекуции, – потише.

– Вперед, господа? – заулыбался коротышка. – Вода уже рядом! – Он подпрыгнул, схватил свою палку, которую я почему-то не выбросил. – Рубим плот, и вперед – к новой жизни!

И Степан помчался к реке, махая «волшебным посохом».

– Ага, там нас покусают дикари, и мы обретем долгожданную свободу, – проворчал Корович.

– Ну и ну, Михаил Андреевич, – покачал зачумленной головой Шафранов. – Твой питомец точно больной на всю крышу...

Мне удалось призвать коротышку к порядку и убедить людей в серьезности предстоящей миссии. У нас был всего один топор – отрадно, что он не улетел в пропасть вместе со Стрижаком. Сначала мы разбили лагерь – в том месте, где лес отступал от реки, образуя покатую, обнесенную каменной изгородью чашу. Соорудили шалаш, натаскали дров, чтобы вскипятить воду в единственной кружке, подсчитали имеющиеся продукты. Нужен план конструкции, объявил Шафранов и назначил себя главным инженером проекта. Я не возражал – трудно руководить тем, в чем не разбираешься. Рубим только осину, настоял я. В крайнем случае иву или ольху. Никакой не известной флористики. Вязать бревна будем стеблями лиан (видел я в «дурманящем» лесу что-то подобное, увивающее деревья), но в экспедицию за ними отправятся лишь вменяемые члены команды, и добывать эту штуку будут при условии ее относительной безвредности.

Мы работали дружно, особо не препираясь. Даже коротышка сообразил, что в нашей компании проще работать, чем делать вид, будто работаешь. Проект «плавучей крепости» был готов спустя полтора часа. К этому времени вернулась «экспедиция» из леса, доставив опытный образец средства для увязки бревен. Руки у нас с Коровичем гудели, но стоило опустить их в воду, как опухоль спадала. Удивительное дело, но и стебли лиан, замоченные в реке, стали терять жалящие свойства и превратились во вполне приемлемый пластичный материал с многообещающей разрывной прочностью. Деревья рубили по очереди, таскали к берегу. Пока перекуривали, женщины искупались в заводи, отгороженной от лагеря зарослями камышей. В тот же час пропал Степан, но стоило женщинам показаться на тропе, он тоже объявился – с обратной, правда, стороны, но с подозрительно блестящими глазами. На строгий вопрос, где его носило, начал путаться в показаниях, что-то бормотал про испорченный желудок, натруженную печень, слабое сердце. Сладу с этим экземпляром не было. Я спустил это дело на тормозах, от Анюты не убудет, а на голую Арлине я и сам бы посмотрел. «Ослепнешь, Степан, – завершил тему Корович, – и волосы на ладошках вырастут».

Мы рубили на берегу готовый материал, раскладывали его в соответствии с задумками. Половину плавсредства связали на берегу, втащили недоделанное изделие в воду, привязали к камню и завершали постройку уже в воде. Уже смеркалось, а мы все еще работали. Вязали бревна, не жалея «веревок», тянули узлы. По последним коротышка оказался непревзойденным специалистом. Надувая щеки от гордости, объяснял нам, чем «бабий узел» отличается от «турецкой головы», почему последний не развяжется и почему в ответственных местах лучше использовать тройной «сплесень». В последних проблесках дневного света мы рассматривали то, что получилось, и озадаченно чесали затылки. Конструкция выходила угловатой, неповоротливой. Можно было лишь догадываться, как поведет она себя в воде под весом шести взрослых покорителей речных глубин. Плот получился почти квадратным, метра четыре на четыре; бревна мы устлали травой, побросали на конструкцию несколько длинных палок, способных выполнять функцию шестов. А в самом центре плавсредства соорудили короб из толстых бревен – высотой порядка метра и со сторонами чуть более двух метров. В случае обстрела мы могли бы в нем спрятаться. Полагаю, он выдержал бы несколько пуль.

Выступать в ночное время было бы не самым взвешенным решением. Люди падали от усталости. Мы решили заночевать в лагере, а с рассветом отправляться в плавание. Наградой за работу был кусок вяленой оленины и блокадная порция колбасы. Митинговать сил не было. Люди механически жевали, пили чай, настоянный на листьях смородины. «Дежурим через два часа, – объявил я. – Это относится к Коровичу, Шафранову и, к сожалению, ко мне. К Степану не относится, но не спеши, Степа, радоваться. Будешь главным кормчим. Так что отсыпайся, набирайся сил... Шафранов дежурит первым, потом – Корович, потом – я».

Мы лежали в шалаше, укрытые собственными куртками. Я обнимал Анюту – и вот же дьявол! – больше часа не мог уснуть. Прижимал ее к себе, дышал ей в затылок. Потом спросил зачем-то:

– Спишь, родная?

– Не сплю, – прошептала она, – надеюсь на чудо...

Просто Новый год какой-то... Мне хотелось с ней поговорить, и она была не против, но я пресек это дело.

– Спи, Соколова, спи... завтра будет трудный день. Зажмурься покрепче, не думай ни о чем плохом...

Она расслабилась и вскоре засопела. Я поворочался и тоже уснул. Это было сущее наказание! В гости заявилась в полном составе семейка заговорщиков. Маша Рыбакова, изъеденная трупной синью, склонялась над кроватью, поскрипывала что-то ласковое, гладила меня разлагающейся конечностью по голове. Стрижак с размозженной головой, но на вид вполне здоровый, предлагал покурить и совал пачку с огромной надписью: «Курение убивает». Чиркал спичкой живой, но какой-то бледный Славик Топорков; в свете пламени озарялось его напряженное лицо с плотоядно блестящими глазами. А позади этой компании блуждал капитан Орлега, удивительно похожий на анатомическое пособие для изучения внутреннего строения человека, клацал зубами и зловеще шептал: «Спящая Рысь, Спящая Рысь...»

* * *

Полтора часа в пути. Одуревший от кошмарной ночи, я смотрел на открывающееся перед глазами горное великолепие, сжимая рукоятку ружья, которое удобно было использовать в качестве тросточки. Наше вымученное плавсредство, как ни странно, плыло, поскрипывая и переваливаясь с боку на бок. Течение на Шалдоне было умеренным, мы шли со скоростью порядка трех-четырех узлов. Ширина реки в среднем течении метров шестьдесят, русло состояло из сплошных излучин. Не успевали мы пройти один меандр, как в зоне видимости возникал следующий, и коротышка, исполняющий роль кормчего, перебегал на другую сторону кормы, готовясь работать шестом. У него уже сносно получалось – думаю, день-другой, и Степан обзавелся бы почетной и респектабельной специальностью. Он даже не роптал, ему нравилось.

В начале путешествия берега еще были местами пологие, и природа баловала разнообразием: к воде подступали ивовые заросли, на террасах возвышались молодые дубравы, а скалы лишь перемежали зеленые леса. В воде играла рыбка. Пару раз мы вспугнули косуль, спустившихся на водопой; они уносились, блестя аппетитными боками, и мы не успевали даже выстрелить, чтобы обеспечить себя запасом вкусной и здоровой пищи. Постепенно отлогие берега сходили на нет, песчаные и травянистые пляжи сменялись каменными завалами, на перекатах блестели отполированные водой окатыши. Пропадала растительность, скалы поднимались ввысь, заслоняя небо. Иногда они стояли прямо в воде, прямые, как солдаты, отвесные, монолитные, и Степану, чтобы вписаться в очередной меандр, приходилось отталкиваться шестом от стены, а кому-то из пассажиров – бежать ему на помощь, чтобы нас не размозжило об этот «монументализм». Постепенно скалы начинали преобладать над прочими элементами пейзажа, стремнина сузилась; в горле встал сушняк, пропало желание не то что стрелять, но даже разговаривать. Мы сидели в коробе, молчащие, угрюмые, и пожирали глазами пространство, боясь проворонить опасность. Живых существ мы пока не видели, за исключением птиц... Это были какие-то монстры из разряда хищников! То ли микроклимат на них так действовал в совокупности с энергетикой аномальных зон, то ли и впрямь из параллельного мира нанесло... Поначалу мы обратили внимание на одну из этих особей, вьющуюся в небе кругами. Точка была отчетливой, жирной, похожей на кляксу, хотя летало пернатое на приличной высоте. Птица парила в восходящих потоках воздуха, нагретого солнцем. Потом она снизилась, чтобы лучше нас рассмотреть: мол, что это движется там по реке? У птицы были мощные черные крылья с белыми прожилками. Широкогрудая, с развитой мускулатурой лап, она летала плавными кругами... а потом их неожиданно стало двое, словно от одной отпочковалась такая же! Летали друг за другом по радиусу, смещаясь вслед за нами относительно течения. Держались на одной и той же высоте, не выше, не ниже – словно два самолета-разведчика, собирающих информацию для передачи в штаб...

– Смотрите, – прошептал глазастый Шафранов, показывая куда-то носом.

Мы проследили за его взглядом. На гребне массивной скалы, проплывающей мимо нас, сидели две такие же птицы и провожали нас взглядами. Этакие «голубки» – крупные, мясистые, с увесистыми головами на длинных шеях и мощными клювами, хорошо приспособленными для умерщвления добычи. Казалось, они вот-вот взлетят – и помчатся на бреющем... Но с мозгами у них, как видно, было все в порядке, и они продолжали сидеть, воздействуя на нас «эффектом красных глаз». Мы уходили в излучину, а они все сидели...

За поворотом стало совсем мрачно. Скалы смыкались над головой, от неба оставалась тонкая полоска. Звуки разносились отчетливо, даже слабое покашливание взмывало вверх, билось эхом между скалами. Волосы на голове непроизвольно шевелились. Боги речного мира смотрели на нас из воды – угрюмо так, чревато, злые миазмы опутывали речную долину. Снизились птицы – теперь они летали кругами на уровне «средних линий» скал, пристально разглядывая потенциальную добычу...

– Если снизятся еще, буду стрелять, – пробормотал Корович, беря на изготовку «кипарис». – И плевать, что всполошим тут всех духов...

– Не надо стрелять... – бледным шепотом отозвался Шафранов. – Если бросятся, тогда конечно... С духами в этой глуши шутки плохи, здесь природа любит тишину, нарушим – нам так аукнется...

– Ну почему же так страшно... – постукивала зубами Арлине. – Мне очень страшно... Когда меня похитили, мне не было так страшно, как сейчас...

Анюта подползла ко мне, обняла за локоть, уткнулась носом в плечо. Самый здравомыслящий поступок. Словно страус – зарыться головой в песок и ждать, пока опасность сама рассосется. Даже Степан не в шутку приумолк. Мялся на корме «одиноким пастухом», поеживался.

– Смотрите, в воде что-то есть... – испуганно сообщила Арлине и присела, вцепившись руками в край короба. Бодрое шуршание – и три ствола уставились в воду. Вода на плесе была спокойной, умеренно мутной. Мы всматривались в ее глубины до помутнения в глазах, но ничего не видели.

– Привиделось, сударыня? – пробормотал Шафранов.

– Нет, я точно что-то видела... Что-то большое, гладкое, блестящее – оно прошло почти рядом с нами...

– Рыба, – облегченно произнес Корович.

– Это не рыба... не бывает таких рыб...

– В Сибири, девушка, и не такие рыбы бывают. Ты здешних тайменей не видела. Эти рыбки тебя сжуют и даже не подавятся...

– Нет, это была не рыба, – упрямо твердила Арлине. – Оно блестело... оно было такое огромное...

– Подводная лодка, черт побери, – отшутился Шафранов. – «К-19», оставляющая вдов. Должны же местные боги и их духи-помощники на чем-то объезжать свои владения...

– А какая тут, интересно, глубина? – пробормотала из моей подмышки Анюта.

И все замолчали, давая волю фантазии. Фантазия, похоже, разыгралась: представлялось что-то черное, бездонное, напоенное мистическим содержанием и мистическими же обитателями, только и ждущими момента, чтобы затянуть нас в свои глубины. Малодушие прогрессировало. Я сделал знак Степану, чтобы держался поближе к берегу, и он проворно заработал шестом...

Напряжение отпустило, когда разъехались скалы, подпирающие небосвод, берега отпрянули, в низинах и седловинах зазеленел орешник. Мы начали расслабляться, обмениваться шутками, опустили оружие. Прошла чугунная тяжесть, заработали суставы. Течение стало убыстряться, и мы поплыли веселее. Оживился Степан, забегал по корме. А через несколько минут его, похоже, одолел творческий зуд. Давно не развлекался на свежем воздухе. Течение привычно вбегало в излучину. Он колотил шестом по воде, глуша мелкую рыбешку. Радостно смеялся, когда попадал... А тем временем мы неслись прямиком на скалу! Я поздно это обнаружил. Выпрыгнул из короба с матом-перематом, схватился за свободный шест, но Степан, оказывается, был начеку. Публика лишь нервно вздрогнула, женщины взвизгнули. Он мастерски взмахнул своей очередной «волшебной палочкой», погрузил ее в воду именно там, где нужно, и неуклюжая махина, не добравшись до скалы каких-то полметра, сменила направление. Степан осклабился:

– Испугались, смертнички?

– Степан, – завизжала Анюта, – твое девиантное поведение начинает напрягать!

– Какое поведение? – ошалел коротышка.

– Девиантное!

– Контуженный ты, блин, на всю голову, – высказался популярнее Корович.

– Ага, больной на все полушария, – добавил Шафранов.

– Убил бы придурка, – заключил я.

– Надеюсь, в хорошем смысле? – Коротышка подмигнул, и улыбочка расползлась по плоской физиономии от уха до уха, сделавшись такой уморительной, что все прыснули.

– Ладно, живи, – проворчал я. – Не станем тебя сегодня убивать.

– И спасем тебя тем самым от преждевременной гибели, – фыркнула Анюта. – Но учти, Степан, еще раз испугаешь, я тебя в воду сброшу. Ты меня знаешь, я девушка резкая. Понимаю, что тебе скучно. Но в следующий раз и тебе будет весело, и нам.

Степан вздохнул и отвернулся.

Местность вновь менялась. Зеленее она не стала, но скалы уже не висели над нами, как стены небоскребов в центре Манхэттена. Камень отступил, скалы громоздились террасами, напоминающими ложи в театре; чернели провалы пещер, каменные площадки плавно сползали в воду. Приходилось петлять между этими пологими выступами, чтобы не ткнуться в каменистую отмель. Я поднял голову. Птицы улетели. Хороший знак. Или... плохой? По курсу маячил скалистый остров – одиноко торчащая скала, похожая на сросшиеся указательный и средний пальцы. Степан свое лоцманское дело знал – сместился к левому берегу, чтобы протиснуться между «перстами» и грудой валунов на берегу. Но ювелирно проплыть не удалось. Край плота зацепился за отросток подводной скалы, бревна стали расползаться, и пришлось срочно отправлять аварийную бригаду на вязание узлов и латание бреши.

Скалу проехали – одинокую, непонятную, символизирующую невесть что. А по курсу вновь громоздились уступами скалы, сужалась стремнина. В белесой дымке высились очертания Каскадных гор.

– Уму непостижимо, – проворчал Корович. – Если вдуматься, мы плывем неизвестно куда. Неведомый Бурундус – где он? Как узнаем, что приближаемся к нему? Мы можем благополучно его проплыть и даже не узнать об этом. И куда тогда? В распадок Бушующих Духов дороги нет. За пределы Каратая река не вынесет – нельзя так просто покинуть урочище. На границе с Россией она уйдет под землю, а может, превратится в вереницу порогов, там-то нас и доконает.

– Если не раньше, – подал голос Шафранов, занимающийся излюбленным делом – поглаживанием ключицы мирно сопящей Арлине (я все время гадал, когда же он пойдет ниже). – База в Бурундусе, если таковая в природе существует и расположена рядом с Шалдоном, – неизбежно охраняется. Нас засекут еще на подступах. Либо расстреляют, либо возьмут живьем. И ничего поделать мы с этим не можем, поскольку не знаем, где эта клятая база – через пару верст или через сорок. По прямой это может быть четыре километра, а по изгибам – все сто. Ответ на интересный вопрос мог бы дать Стрижак, но где он сейчас, мы все знаем. Почему ты не выпытал из него, Михаил Андреевич?

– Не догадался, что ему понадобится умереть, – неохотно отозвался я. – Да и не проговорился бы Стрижак – держал бы свои козыри при себе, чтобы не сбросили за борт раньше времени. Впрочем, упомянул он про одну примету. Некая Спящая Рысь. И дед Силантий про нее обмолвился. А если уж это такая видная примета, что пропустить ее невозможно...

Арлине услышала мои слова, мгновенно высвободилась из объятий Шафранова и, припав к переднему борту, стала вглядываться в сумрачную даль. Шафранов не растерялся, обнял девушку за плечо.

– А это что за зверь такой? – нахмурился Корович. – Гора, что ли?

– Может, гора, может, скала...

– Может, облако, – лениво пробормотала Анюта.

– Хм, облако... – скептически скривился Корович.

– А чем не версия, Николай Федорович? – пискляво бросил с закорок Степан. – Висит над Бурундусом такое стационарное облако, похожее на спящую рысь, всегда на одном месте, используется как маяк в плохую погоду... Кстати, кто-нибудь знает, на что похожа спящая рысь?

– На спящую рысь, – огрызнулся Корович.

– Коротышка прав, – рассмеялся Шафранов. – Если мы верим в нечистую силу, параллельные миры и прочую «околоземную» чушь... даже не верим, а вынуждены признать, что они существуют, то почему нельзя поверить в некое фиксированное облако?

– Я с вами точно шизанусь... Занесла же нелегкая в сказку... – промямлила Анюта из моей подмышки. – А все Луговой виноват! Мне с ним за такие фокусы порой не то что спать – вздремнуть не хочется... Довел девушку до кондиции...

– Опять за старое? – рассердился я. – Ты, Соколова, между прочим, год уже нигде не работаешь, а я, к твоему сведению, целый год не отдыхаю! Кто тебя поит, кормит?

– И что теперь, спать с тобой за еду? – начала заводиться Анюта.

– Послушайте, дети, мы бы с удовольствием послушали ваши увлекательные диалоги. Это лучше любого радио, – пробурчал Корович. – Но, боюсь, заслушавшись, можем что-нибудь пропустить, и потом в аду будет мучительно обидно. Предлагаю вернуться к озвученной теме насчет неопределенности конечной точки нашего путешествия.

– Ты что-то предлагаешь? – не понял я.

– Предлагаю делать остановки, взбираться на скалы и сканировать местность. База – это не только точка на карте. Над ней еще и вертолеты летают...

– Мы можем спросить у кого-нибудь дорогу, – заговорила Арлине. Она продолжала всматриваться в мглистую даль.

– У кого? – удивились все.

– А я, кажется, вижу человека...

Она произнесла это так буднично... Но смысл отложился. Мы повскакивали с мест, прилипли к борту. Шафранов утопил макушку Арлине, чтобы не торчала мишенью; оскорбленная девушка что-то пропищала. С Анютой подобный номер не прошел – она возбужденно дышала, втиснувшись между мной и Шафрановым. Плот неторопливо покачивался на стремнине. До ближайшей излучины было метров четыреста. Скалы по левому берегу громоздились, словно их смели веником. Слева по курсу мерцала каменистая коса. А на косе стоял человек...

Он как-то странно стоял. И человек ли? Впрочем, судя по обрывкам чего-то матерчатого, обмотанного вокруг тела, он не был обезьяной или медведем. Создание мужеского пола – свисающая сосульками борода была тому непререкаемым свидетельством. Поза неандертальца – спина сутулая, передние конечности висят плетьми, шевелятся крючковатые пальцы, не знающие, что такое мыло; ноги короткие, колесом, ступни ниже щиколоток обнажены и похожи на каторжные колодки. Мужик не стригся лет пятнадцать, лоснящейся гриве не помешал бы хороший шампунь, на макушке блестел кружок лысины. Борода его тоже не красила – козлиная, клочковатая, слипшаяся.

Но какие были у него глаза...

Мы смогли оценить по достоинству его взгляд, когда плот покачивался метрах в тридцати от этого парня. Взгляд был такой, что продирал до костей в буквальном, а отнюдь не фигуральном смысле. Злой, бездушный, сверлящий, взгляд существа, которому безразлично, подвергается ли он опасности...

– А это что за ветеран войск НКВД? – натужно пошутил Корович. – Голосует, что ли? Ну, что, ребята, подбросим парня?

– И почему мне кажется, что он не решит нашу информационную проблему? – задумался Шафранов. – Это же неандерталец какой-то...

– Скорее, кроманьонец, – поправила Анюта, – судя по отсутствию высокоразвитой челюсти и выступающих надбровных дуг...

Существо не собиралось перебираться к нам в плот. По крайней мере, по дружелюбной взаимной договоренности... Мы уже сравнялись с мысом. «Абориген» был рядом и угрюмо нас разглядывал. При желании он мог бы прыгнуть в воду и доплыть до плота за несколько гребков. Бородач видел, что мы вооружены, но это беспокоило его в последнюю очередь. Он медленно поворачивал голову...

Пространство прорезал залихватский разбойничий свист. Этот хмырь привлек к себе внимание; мы смотрели только на него, не замечая, что противник скапливается в складках местности. Анюта взвизгнула раньше времени, но, в принципе, правильно сделала. Существо нагнулось, схватило увесистую корягу, припрятанную в трещине под ногами, и мощно метнуло. Мы и моргнуть не успели, как коряга поразила короб под носом у Анюты. Плот тревожно загудел. Анюту отбросило – отдача, как от оружейного выстрела! Клацнули зубы. Нас уже забрасывали с левого берега камнями и корягами. Обросшие существа в лохмотьях с торжествующим ревом выпрыгивали из пещерок, гротов и швырялись в нас чем попало, возбужденно подпрыгивая. Тот, который «голосовал», вскинул воинственно в небо обе руки, затем заколотил себя по груди. «Похоже, перепутали нас с мамонтом», – мелькнула нелепая мысль. Завопил на галерке Степан, попавший под бомбардировку. Он был наиболее уязвим там, на корме. Схватился за ухо Корович – зацепило камнем. Вопили бабы, метались мужчины, увертываясь от «снарядов».

– Все на дно! – завопил я, толкнул Анюту... и закричал от боли, когда увесистая каменюка попала в плечо. Меня развернуло, куда-то бросило...

Существа бежали за нами по берегу, выворачивали булыжники, бросали. Гам стоял невыносимый, и во всем этом гаме – ни одного членораздельного человеческого слова! Двое бросились в воду и поплыли, загребая корявыми конечностями.

– Огонь! – отчаянно закричал я. К дьяволу речных духов! Пусть в другом месте требуют своей тишины...

Но мы не могли даже высунуться – так плотно нас забрасывали. Отдельные камни влетали в короб, сея хаос и физический ущерб. Остальные падали в воду, колотили по плоту; тот уже сотрясался и в любой момент мог начать ломаться. Корович с криком мученика схватился за второе ухо – вот же незадача! Висок окрасился кровью. Шафранов подскочил, чтобы выпустить пулю... и рухнул, пораженный снайперским броском в живот. Трясся, выпучив глаза, ругался грязным матом. Я втянул голову в плечи, когда надо мной пролетела неподъемная коряжина...

Вроде возникла пауза. Я взлетел, передернув затвор. Коса уже отдалилась, но кудлатый тип продолжал приплясывать на ней, воодушевляя соплеменников. Я вскинул карабин – неудобно целиться, когда нет приклада. Он понял, что я хочу, зашипел и сделал «распальцовку». Я выстрелил – пуля чиркнула по камню, но «предводитель» даже ухом не повел. Я уловил краем глаза, что пловцы уже приближаются, один уже хватался за бревно. Я дослал патрон в патронник и выстрелил дикарю в лоб – слава богу, тот был не каменный. Двадцатый калибр раскроил черепную кость, и пловец ушел под воду. Второй нырнул, не дожидаясь, пока его постигнет участь первого. Третий выстрел мне сделать не дали – снова шквал берегового мусора. Я повалился на разъяренного Коровича; он оттолкнул меня, с ревом поднялся. Допекли мужика!

– Достали, суки!!! – И он открыл беглый огонь из «кипариса», игнорируя пролетающие мимо «снаряды».

Наконец-то настал перелом! Существа продолжали бежать за нами по берегу. Но вот споткнулся один, покатился с обрыва в воду. За ним еще двое съехали вниз, разложились на камнях. Поднялись мы с Шафрановым, и к трескотне «кипариса» добавилось зычное уханье помповиков. Существа срывались с камней и падали с диким ором – кто на землю, кто в реку. На воде покачивались трупы. Живых становилось меньше, они начинали беспорядочно метаться, увертываясь от пуль. Бомбежка прекратилась. И тут уж мы оторвались! Могли бы не стрелять – уже отплыли на приличное расстояние, но ярость взывала к мести. Корович вытряхнул опустошенный магазин, вбил новый, и, пока он расстреливал боезапас, мы с Шафрановым лихорадочно перезаряжали. А потом ловили в прицел разбегающиеся фигурки в лохмотьях и сбивали их с камней и террас, как мишени в тире. Они что-то кричали нам вслед на своем неподражаемом рыбьем языке и потрясали конечностями. Я выпустил последний в обойме патрон и перевел дыхание...

Не тут-то было! Взметнулся столб воды, и с ревом, от которого я чуть не оглох, из реки выпрыгнул тот самый пловец, которого я не удосужился пристрелить! Удар был ниже пояса. Подобного явления никто не ожидал. А этот «доисторический» уже запрыгнул на плот – он был верткий, словно обезьяна. Пролетел по бревнам метровое расстояние, отделяющее короб от воды, исполняя горловую песню – страшный, кудлатый, с нездоровым цветом лица и жесткими кучерявыми волосами, повалил меня, а поскольку не знал ни одного приема из боевых искусств, принялся банально душить. Я не успел ничего почувствовать, только испугался. Неясно, на что он рассчитывал – победить вооруженных людей? У отдельных особей этого племени, похоже, отсутствовал инстинкт самосохранения. Даже выбравшись из воды, он обладал неповторимым запахом. Беззубая пасть разверзлась над моей израненной душой... В этот момент Шафранов с наслаждением и вонзил ему нож в спину. Дикаря выгнуло, он слетел с меня, начал извиваться, при этом оттоптал ногу причитающей Арлине. Кровавая пена потекла по бороде. Присутствие этого парня в нашей компании становилось каким-то тяготящим. Корович выстрелил ему в сердце из «стечкина» – хорошо хоть не в голову, мы бы тут не отмылись. Не сговариваясь, мы схватили этого грязнулю за конечности и, раскачав, выбросили подальше. Арлине в тихом ужасе уставилась на Шафранова, очищающего нож пучком травы.

– Сколько я зарезал, сколько перерезал... – шутливо пропел Шафранов и подмигнул девушке: – Не одобряешь, красавица? Недостаточно гуманно? А по-моему, в самый раз.

– Ваш приятель прав, леди, – проворчал я. – Это был максимум гуманности, что мы могли себе позволить.

– А мелкий где? – внезапно спохватился Корович.

Мы чуть не задохнулись от ужаса. Коротышка пропал! Я помнил, как Степан орал от боли, но совершенно упустил, как он навернулся с плота. Я перебрался через ограждение короба, начал метаться. Плот, потерявший управление, неспешно дрейфовал по стремнине. Метров двести до меандра. По глади воды еще разносились крики, но эту часть путешествия мы уже проехали. Где Степан?! Я стоял на краю суденышка, всматриваясь в мутную реку. Не может быть! Сердце сжалось – чертов коротышка... И чуть не вскричал от страха, когда цепкая ручонка схватила меня за щиколотку. Собрался пнуть ее владельца, но тут из воды образовалась пучеглазая голова «водяного». Смеясь от радости, я выволок Степана. На него было жалко смотреть, хотя кому-то могла понравиться отличная шишка на лысом черепе, отливающая ультрамарином.

– Ничего, что я нарушу вашу интимную атмосферу? – ядовито осведомился Степа, делая страшные глаза. Пассажиры закричали от радости, а громче всех Анюта – вывалилась из короба, стала его тискать, как меня уже год не тискала.

– Да ладно вам, нашли хомячка. – Степан раздраженно вырвался и забрался в короб. Уставился букой на уплывающую косу, где еще мельтешили черные фигурки, сплюнул через пробоину в зубах:

– Поразвелось, понимаешь, шпаны...

Я вооружился запасным шестом и, пока Степан отходил от стресса, вписал наш плот в излучину. И вновь работала аварийная бригада, латая пробоины и скрепляя стеблями разъезжающиеся бревна. Потери были не чудовищные, но болело сильно. Каждому досталось. Мы разодрали походную аптечку, которую рачительный Степан свистнул из микроавтобуса Крупинина; врачевались какими-то мазями, глотали обезболивающее, делили ограниченный запас бинтов. Каждый выставлял себя наиболее пострадавшим. Шафранов жаловался, что ему повредили селезенку и сломали указательный палец на правой руке, а это самый ответственный палец – им чешут переносицу, ковыряют в ухе и нажимают на спусковой крючок, когда требуется кого-нибудь убить. Корович жаловался на оба опаленных уха, Анюта – на общий стресс и разочарования в жизни, я – на все помаленьку, особенно на плечо. Арлине отбило пятую точку – она переворачивалась, чтобы минимизировать ущерб, когда по навесной траектории влетела «мина», и теперь ей было очень неловко. А Шафранов уверял ее, что бывает и страшнее и что он обязательно осмотрит рану, когда ситуация нормализуется и не будет такого количества осуждающих взглядов. Но рекордсменом по обретению ущерба в этот день был Степан. К нему сегодня было самое трепетное отношение.

– Что за гопы такие? – ворчал он, ерзая с боку на бок.

– Да уж, такие зайки... – вздрагивала Анюта.

– Они тупые, как ишаки, – фыркал Корович.

– Еще тупее, – фыркал Шафранов. – Уж явно не ослепленные разумом. Но такая злость, прости Господи... Это же волки готовые! Просто плыли, никого не трогали... Или неурожай у них тут, голодный год? Но ведь в лесах, если покопаться, какого только зверья не сыщешь! Опять же, рыбы до хренища в Шалдоне...

– Инстинкт у них, – неохотно предлагал я спорную версию. – Были люди как люди... ну, может, не сами, а их мамки с папками. Какого только мусора не выбрасывают в Каратае... Кто-то сам бежит – от сектантов, от «плантаторов». Теряют человеческий облик довольно быстро. Сбиваются в стаи, выживает сильнейший, язык вроде уже и не нужен. Прекрасно знают, в каком ареале они могут промышлять, и за пределы своей территории – ни ногой. Любой незнакомец – посягатель на их родную землю... Короче, – я раздраженно махнул рукой, – сам не знаю, что за братва такая. Шелупонь, короче, местная. Поосторожнее бы надо...

* * *

Местные племена нам больше не докучали. Возможно, заслышав стрельбу, решили не лезть на рожон и не демонстрировать нам свои племенные обычаи. Плавание продолжалось. Река изгибалась – то на девяносто, то на сто восемьдесят градусов. Частенько по положению солнца мы определяли, что плывем в обратную сторону. Идея Коровича была не лишена оснований – пристать к берегу, забраться на скалу и провести рекогносцировку местности. Судя по времени и примерной скорости течения, мы проплыли порядка пятнадцати верст, но насколько продвинулись на восток – вопрос оставался открытым. На обед у нас были остатки оленины и последняя ветчина в вакуумной упаковке производства Омского («нефтеперерабатывающего», – пошутил Шафранов) завода. По завершении трапезы я торжественно объявил, что еда кончилась и чтобы по поводу «покушать» меня больше не доставали. Публика встретила новость глухим недобрым урчанием. Степан начал думать, как бы выловить что-нибудь из реки, но в силу отсутствия элементарных снастей предложить смог только динамит, что мы решительно отвергли. Покуда к нашей стрельбе духи отнеслись снисходительно, но где гарантия, что поблажки продолжатся? Шафранов прочел популярную лекцию, что суеверия – это одно, а злые духи – другое; они реально существуют, причем независимо от нас и нашего мнения об умственной неполноценности собеседника.

Вскоре в поле зрения обрисовалась подходящая возвышенность. Она располагалась в стороне от берега, за невысокой меловой грядой. Плоская вершина и относительно пологий с запада подъем – ступенчатая, заваленная камнями поверхность. Скала возвышалась над местностью, а ее срезанная вершина казалась идеальной смотровой площадкой. В районе двух часов дня мы пришвартовались у полого спускающейся к воде меловой плите и привязали плот к одиноко стоящему валуну. С оружием в руках обследовали близлежащие гроты и успокоились – все чисто.

– За коротышкой последим, Михаил Андреевич, – усмехнулся Шафранов. – У нас не разгуляется, не волнуйся.

– Коротышка пойдет со мной, – сказал я. – Не подарок, но везде пролезет.

– Как в песне, – засмеялся Корович. – Там, где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится...

Коммуникаторы в этой части Каратая работать отказывались. Мы условились, что, если не вернемся через три часа, немедленно выступает спасательная группа. Сигнал тревоги – два выстрела подряд из помповика. «А одного недостаточно?» – казалось бы, резонно вопросила Анюта. Я строго объяснил ей, что одного недостаточно. Вдруг мы козочку снимем? Или по воронам пострелять решим?

Всю дорогу Степан ворчал, что превращается для спутников в какой-то жупел. А он всего лишь любит позабавиться, завести новые знакомства... Он целый год сидел безвылазно в моем доме, лелеял мои цветочки, неужели так трудно его понять? До скалы оказался не ближний свет. Мы перебрались по седловине через гряду, при этом Степан беззаботно разглагольствовал, а я вертелся на триста шестьдесят, ловя движения в скалах. Но на этом участке все было спокойно. Ни людей, ни животных, ни предчувствия, что должно произойти что-то страшное. Камень, из которого слагались здешние скалы, был практически белым, при ближайшем рассмотрении пористым и легко ломался от удара. Наверное, по этой причине здесь было так много обломков. Мы осторожно поднимались на скалу, обходя непредсказуемые участки. Степан вдруг как-то оробел, не лез поперек батьки, бормотал, что он человек адекватнее некоторых и если страшно, то боится не меньше остальных. Его бормотание превращалось в заунывный фон, к которому я быстро привык, и начинал беспокоиться, когда оно обрывалось.

Минут за сорок мы забрались на скалу, с которой открывался царственный вид. Дыхание перехватило. Словно Тибет какой-то – вдвое уменьшенный, но не менее величавый. И вновь резонная мысль: не может здесь быть такого, Каратай – урочище, ограниченное по площади, как вмещает оно в себя такое количество природных зон?.. Островерхие вершины скал тянулись во все стороны света – изломанные, геометрически правильные, причудливые, обыкновенные. Далеко на востоке перистые облачка гладили горные вершины. Воздух дрожал, Каскадные горы окутывала сиреневая дымка, характерная скорее для зимы, чем для лета. Где-то под нами змеистой лентой вился Шалдон. Просматривались его изгибы. Как ни крути, а в целом он тянулся на восток, хотя весьма и весьма опосредованно. Мы заняли удобную позицию между камнями и погрузились в философское созерцание. Прошло минут двадцать. Вывод напрашивался неутешительный: НИЧЕГО. Что такое Бурундус и с чем его едят, оставалось загадкой. Над долиной вились птицы, но на то они и птицы, чтобы летать, а не ползать. Трудно спутать птицу с вертолетом. Либо не летали в это время дня железные стрекозы, либо мы ничуть не продвинулись.

Куковать на вершине смысла не было. Мы снялись с насиженного места и стали спускаться. Коротышка зевал и жаловался на нехватку кислорода. А я жалел, что полтора часа мы выбросили коту под хвост. Радовало лишь то, что до вечера можем плыть спокойно, не боясь атаки специально обученных двуногих.

Требовалось добыть еду. Мы слезли с горы и теперь медленно продвигались в направлении нашей стоянки. Козочка бы точно не повредила. Но странное дело, в здешнем ареале не было не только животных – не летали кровососы, не шмыгали ящерицы между камнями. И было довольно прохладно – даже прохладнее, чем на вершине скалы. Необычно для текущего времени года. Я не собирался ничего выяснять, для исследования всех загадок Каратая не хватило бы и трех жизней. Но когда под обрывистой скалой, напоминающей кривобокий мавзолей, мы разглядели широкий вход в пещеру, я отклонился от курса, чтобы на минуточку туда заглянуть.

– Заметьте, Михаил Андреевич, – рассудительно изрек Степан, – это исключительно ваша идея, не моя. Лично я прошел бы мимо. Холодно тут чего-то.

– В отличие от тебя, дружище, – ядовито заметил я, – я никогда сознательно не влипаю в неприятности. А попав в историю, всегда стараюсь минимизировать последствия.

– Правда? – удивился Степан.

– Просто глянем...

Проводить какие-то значительные «раскопки» действительно было излишне. Из пещеры ощутимо несло прохладой. Я взобрался на щербатую плиту перед входом, осторожно сунул нос в темноту.

– Здесь подожди, – буркнул через плечо и шагнул внутрь.

Под ногами было как-то скользко. Пахло мелом. «Неплохой холодильник», – подумал я. Дневным светом озарялась часть стен и полукруглый арочный потолок, а дальше все тонуло в темноте. Я сделал несколько шагов. Прохлада усиливалась. «А вдруг здесь еще один «портал»? – подумал я. – Вот пройду еще немного, и окажусь на планете, где властвует вечная мерзлота...»

Еще четыре шага. Пол был скользкий и, кажется, покатый. «А не лед ли это? – возникла занимательная мысль. – Какая прелесть. Повсюду лето, а в данном квадрате, как в Южном полушарии, – зима...» Можно было возвращаться. Зиму я не любил. Все эти горки, санки, игра в снежки, грустный праздник Новый год... Впрочем, в Каратае зимы мягкие. Всю последнюю зиму по лужам бегали...

– Ну, чего там, Михаил Андреевич? – крикнул от порога коротышка.

Эхо гулко отразилось от стен, словно по ушам ударили. От неожиданности я на мгновение потерял равновесие, пятка скользнула – это и впрямь был лед! Точка опоры куда-то поехала. Я почувствовал, что падаю, но паника пришла не сразу. Ну, подумаешь, упал... Однако, когда я не смог подняться и заскользил вниз, сделалось как-то тревожно. Я пытался остановиться, цеплялся за стены, но они были такими же гладкими, как ледяная горка. Я сделал попытку встать на колени, но продолжал ехать. Хуже того, я ускорялся, горка круто забирала вниз! Меня швырнуло на спину, ружье вырвалось из рук, закружило, завертело. Я катился, отлетая то к одной стене, то к другой, и исступленно орал. Жутко не хотелось очутиться на планете, где властвует вечная мерзлота...

* * *

Трамплинная горка была относительно пологой, а еще помогло то, что я успел сгруппироваться и в момент падения вел себя правильно. Я шлепнулся на какой-то холм, состоящий из множества неровностей. Потерял сознание на пару мгновений, покатился с холма, еще раз шлепнулся. А когда очнулся и начал шарить вокруг себя, первым делом наткнулся на помповик. Молодец, не забывает, кто у него хозяин...

Я встал, отметил пару ушибов, желание опорожнить желудок, острую боль в кишечнике и многие другие прелести, сопутствующие неудачному катанию с горки. Подобный случай был в детстве – дворовый хулиган с ужасной репутацией толкнул меня с горки, и никакого удовольствия от катания я не получил – месяц лежал в больнице с сотрясением мозга и переломом ключицы, обретя с той поры стойкую аллергию на хулиганов и зимние развлечения. Так вот он какой – параллельный мир...

Я маялся в стылой темноте, гадая, куда податься. Сделал шаг вперед, споткнулся обо что-то и рухнул на мягкие ткани, что усугубило проблемы со здоровьем. Отыскал ружье, привстал на колени. Вспомнил, что в недрах «защитки» имеется компактный фонарик, и есть небольшой шанс, что в процессе падения он не разбился. Я полез во внутренний карман, вынул компактное устройство. Оно работало! Но освещение было чисто символическим. Осветился мерзлый камень, ледяная горка, с которой я навернулся, груда чего-то за спиной... Судя по всему, я находился в большой пещере – ни до потолка, ни до стен луч света не добивал. Я посмотрел на часы – они исправно отмеряли секунды. Существенных потерь не было, если не считать, что я опять попал в ловушку...

«Минуточку, – озарило голову, – а что это лежало у меня за спиной?» Я прошелся по этому «чему-то» беглым взором, и оно не осело в сознании. А ведь это интересно... Но меня отвлекли. Из далеких глубин родного мира прозвучал писклявый вопль коротышки:

– Михаил Андреевич, ау, вы где? Вы живы?!

Я обрадовался, встреча с параллельными мирами отменялась. Подался к горке, заорал во все легкие:

– Степан, я здесь! Не заходи в пещеру! Беги к нашим, пусть тащат веревки, лианы – все, что есть! Сам не выберусь!

– Чего вы говорите?! Я не слышу, Михаил Андреевич!

– Степан, мать твою, не заходи в пещеру, кому сказано, глухня старая! – заорал я на пределе голосовых связок.

– Чего вы кричите, я ни слова не понимаю... Вот черт... А-а-а-а!!!!

Я сплюнул с досады, отставил в сторону ружье, спрятал фонарик в боковой карман и отправился ловить коротышку. Траекторию полета высчитал верно. Масса у Степана была небольшая, отсюда скорость и инерция до моих не дотягивали. Незачем взбираться на холм...

Он свалился практически на руки, отчаянно курлыкая и матерясь. Мы покатились по острым выступам в полу, обдирая бока. Лежали, приходя в сознание.

– Святая богородица, где я?.. Ну и прокатился...

– Ты практически в аду, Степан.

– Это вы, Михаил Андреевич?.. А почему так холодно? В аду должно быть жарко, сковородки, черти, запах масла и серы, все такое... А тут вообще никакого запаха... Где мы, Михаил Андреевич?

Я включил фонарик. Выглядел коротышка, конечно, не очень. Весь какой-то взвинченный, нижняя губа отвисла и тряслась, глаза блуждали. Но вроде целый.

В последующие минуты мы осмысливали занятное положение. На часах половина пятого, то есть до времени «Ч», когда в лагере объявят тревогу, еще долгих сорок минут. Бросятся искать – пройдет еще какое-то время. Найдут или нет – бабушка надвое сказала. Если найдут, будут вязать веревки, лианы, пройдет еще не меньше часа. Выбираться самостоятельно – смертельный этюд. Мы проделали несколько попыток, и все насмарку. До тоннеля – метра полтора практически отвесной стены. Пара выступов, но очень скользкие выступы, ноги съезжали, а головы бились. Мы могли повторить этот номер еще пару раз, и не исключено, что выбрались бы в тоннель. Но как подняться без ледоруба по гладкой ледяной горке? Для каждого шага нужно вырубать выемку. И не факт, что все пройдет благополучно. Можно добраться до выхода, а там неверное движение – и кубарем обратно... Степан предложил воспользоваться «моссбергом» – все же стальная штука, можно применить в качестве ледоруба, – но подобные предложения я даже не рассматривал; сойти с ума можно и позднее.

Пока возились, холод переносился терпимо. Но только встали – стужа вгрызлась в кости. Я начал проделывать комплекс упражнений. Помогло, но ненадолго. Сил трясти руками больше не было, а организм отдавал тепло моментально. Секундные стрелки тащились как неживые. С момента нашего «восхождения» на горку прошло всего каких-то двадцать минут. Степан подпрыгивал где-то рядом, бормоча, что он ни за что не замерзнет, ни за что не замер-р-р... Потом куда-то полез, отдуваясь и стуча зубами. А через пару минут сообщил срывающимся голосом:

– Михаил Андреевич, нам мамонт нужен?

– Ты что, дурак? – простонал я.

– Сами вы такой, – обиделся коротышка. – Реальный мамонт, в натуре говорю. Я за клык его держу. Ну, может, конечно, и слон, но что-то я сомневаюсь насчет слона...

Мозги отказывались работать, и все же я полез на гору – какое ни есть, а занятие. Коротышка оказался совершенно прав. Это был не просто мамонт – это было целое кладбище мамонтов! Огромные туши лежали вплотную, вповалку – из них и состоял этот неровный холм. Комьями бугрилась застывшая шерсть. Отсвечивали здоровенные стеклянные глаза, торчали длинные изогнутые бивни из «слоновьей» кости – кое у кого, впрочем, обломанные. Зрелище было настолько иррациональным, что я зажмурился, подумал, что все это мерещится мне от холода. Но нет, это было натуральное кладбище вымерших доисторических млекопитающих. Мы бродили по тушам, перелезая с одной на другую; я светил фонариком, сильно удивлялся. Остановился возле тушки мамонтенка, у которого в глазах до сих пор отсвечивала чуть не человеческая тоска.

– Любишь, говоришь, Степан, заводить новые знакомства?

– Люблю, Михаил Андреевич, ох, люблю... ну, если это приятные знакомства... Слушайте, а почему они тут лежат?

– Вымерли они, Степан... Все мамонты однажды скончались, помнишь? Вопрос в другом: что за место и почему они сохранились в первозданном виде? Допускаю, здесь отсутствуют бактерии, а если и залетают порой с улицы, то что-то их благополучно убивает. Но здесь не вечная мерзлота, они не в земле, это пещера, они просто лежат... Это Каратай, Степан, здесь не нужно сильно удивляться... Кстати, мы не первые, кто сделал подобную находку. Кое у кого из местных жителей я видел украшения из костей мамонта – они их носят как ни в чем не бывало... Эй, приятель, ты куда опять полез?

Новое «знакомство» оказалось неприятнее предыдущего. Практически под горкой, за изгибом оледеневшей стены, Степан натолкнулся на несколько окостеневших человеческих тел. Начал причитать, кручиниться, что скоро вот и мы точно так же... Батарейка в фонарике уже разряжалась, свет мерк. Это не были доисторические люди. Трое – двое мужчин и одна женщина. Тела прекрасно сохранились, одежда как новенькая. Седоватый мужчина с морщинистым лицом. Ватная жилетка поверх гимнастерки, галифе с лампасами, стоптанные ботинки, обмотки на голенях. Он лежал, вывернув ногу. Видимых повреждений на теле не было. От холода ли наступила смерть, можно было только догадываться. Прислонившись к стене, сидел черноволосый молодой мужчина в потертой кожаной куртке и яловых сапогах, облепленных грязью. Голова у него была свернута набок, часть черепа, противоположная входному отверстию пули, изрядно разворочена. В руке, лежащей на полу, был зажат револьвер системы «наган», отливающий вороненым блеском. На коленях у парня лежала русоволосая женщина в груботканой хлопчатобумажной юбке и мужской рубахе с косым воротом. Голова ее была отброшена, рот приоткрыт, глаза уставились в потолок. На уровне сердца – отверстие от пулевого ранения. Судя по одеянию, эти персонажи жили и «работали» в десятые – двадцатые годы двадцатого века – возможно, в период Гражданской войны. Оставалось лишь догадываться, что за драма тут разыгралась, отчего погиб пожилой. А двое молодых, очевидно, решили не дожидаться смерти от переохлаждения, предпочтя погибнуть от пули...

Коротышка – неизвестно зачем ему это понадобилось – решил избавить покойника от обузы стрелкового оружия. Начал вытаскивать «наган» из скрюченной длани... и когда рука с хрустом переломилась в локтевом суставе, с визгом отпрянул и спрятался у меня за спиной. Эти трупы были просто фарфоровые! Хрупкие ледышки. Десятилетиями к ним никто не прикасался, и все было нормально. Сущая «документалистика»... Находиться в этом кошмаре уже не было сил. Я схватил за шиворот причитающего Степана, поволок его к ледяной горке.

Фонарик погас. Мы сидели в кромешной темноте – сил шевелиться тоже не было. Холод осваивал организм. Застыли конечности, голова, охладевали внутренности. Когда кольцо сжалось вокруг сердца, я со скрипом поднял руку и взглянул на часы. Подсветка работала. Хотелось верить, что нас уже искали. Но тщетно это все – нам оставалась самая малость. Смерть от переохлаждения – штука безболезненная, ты просто засыпаешь...

– Степан, подъем! – тряхнул я засыпающего коротышку.

– Что, уже пора? – Он очнулся.

Я нащупал помповик, поднял под углом в потолок и выстрелил. Ружье упало, я снова его нащупал, впился в цевье негнущимися пальцами, кое-как перезарядил, еще раз выстрелил. Звучное эхо носилось по пещере. На миг мне показалось, что просыпаются мамонты, сейчас зашевелятся, поднимутся, трубно заревут... Я произвел еще несколько выстрелов и выронил ружье. Сознание затягивала пленка. Коротышка что-то бормотал, прижимаясь ко мне. Я обнял его – как котенка. Его лепет делался глуше, невнятнее, в какой-то момент он замолк. Я засыпал – потекли неявственные галлюцинации, видения, возникали люди, которых – я точно знал! – уже давно нет в живых... «Застрелиться, что ли?» – лениво подумал я.

...Отрывистые крики прорывались сквозь сон. Я прикладывал титанические усилия, чтобы проснуться, – тряс головой, приподнимался. Видения цеплялись за сознание, упорно не желали меня покидать. Забавные ощущения порой возникают, когда реальность путается с иллюзорностью...

– Михаил Андреевич, ты здесь?! – кричали где-то далеко.

– Здесь он, здесь! – срывая голос, кричала женщина. – Отсюда стреляли!

Я поднялся, опираясь на ружье, дослал патрон в патронник, пальнул в черноту. Доковылял до желоба.

– Мы здесь! Помогите!..

Я кричал долго; сначала хрипел, свистел, сопел, потом очень кстати прорезался голос, и меня услышали! Я кричал, чтобы ни в коем случае не заходили в пещеру, там ужасный «гололед», пусть вяжут спасательный трос – из веревок, обрывков лиан (на плоту был приличный запас), пусть спускают его вниз, привязав к чему-нибудь металлическому... Мои призывы услышали; они кричали, что все поняли, предложили потерпеть минут тридцать, а если уж совсем нам тут туго, могут развлечь разговорами... Откуда взялись силы? Я пинал обмирающего коротышку, тряс его за грудки, хрипел, что спасение на мази, Чип и Дейл спешат на помощь, не пройдет и суток... Он отбивался, умолял, чтобы его оставили в покое, обзывался обидными словами, шептал, что хочет спать, что поспит еще малость... «Зарядка» приносила результаты: я мог двигаться, хотя и онемели ноги ниже щиколоток... Вскоре что-то сверзилось с металлическим стуком. Я нащупал под ногами увесистый «стечкин», из которого предусмотрительно вынули обойму. Веревку привязали к спусковой скобе. Я обмотал ее вокруг коротышки, схватил его за шиворот, приподнял:

– Вытаскивай!

Затихли жалобные стенания. Омертвление расползалось, достигло колен. Ампутированные ноги мне были не нужны, и я принялся их лихорадочно растирать. Когда опять свалился «стечкин», я забросил помповик за спину – а ноги уже не держали, – обмотался веревкой вокруг пояса, соорудил непослушными руками «турецкую голову», дернул... и, кажется, лишился сознания. Я помнил, что меня вытаскивали без особой галантности; я бился о стены, но ничего не чувствовал. Прекращали тащить, передыхали, а я висел на натянутой «струне», гадая, когда же она порвется. Скатывался обратно – это было страшно, но я готов был принять любой исход. Шаг вперед, два назад... От яркого света я чуть не ослеп, он и вернул меня к жизни. Я еле шевелил языком, валяясь на солнышке, а вокруг меня хлопотали озабоченные люди – такие близкие и родные. Попискивала Анюта, награждая меня пощечинами (чтобы быстрее, наверное, оживал). Потом орала, что меня только за смертью посылать, что она уже вся извелась, чуть с ума не сошла. На кого я ее задумал бросить?! Были какие-то импровизированные волокуши; Анюта поддерживала мою голову, ноги бились о камни, а перед глазами мерцала спина Коровича, запряженного в упряжку...

Нашему рассказу о мамонтах никто не поверил. Решили, что воображение от холода разыгралось. Ума не приложу, каким это образом от холода может разыграться воображение. «Что же вы от мамонта кусочек не отрезали? – нервно хихикал Шафранов. – Жрать охота, сил нет. А древние люди, между прочим, мамонтятину потребляли за милую душу. Подумаешь, пару миллионов лет в пещере провалялись...» И вспоминал, как ел на спор говяжью тушенку, датированную сорок шестым годом – да так ел, что за ушами трещало, и желудок даже не крякнул. «Не пару миллионов лет, а несколько тысяч, – резонно возражал Корович. – А это, знаешь ли, не сорок шестой год. Да, возможно, не отравились бы, но хрен бы наелись...»

Мне было абсолютно безразлично, верят нам или нет. Пылал костер, мы с коротышкой лежали на камнях, обложенные со всех сторон горящими чушками. До фатального обморожения дело не дошло, конечности отходили от холода, но отходили с такой вспарывающей болью, что мы орали дурными голосами, вертелись, как на углях, а после этого заново учились ходить.

Не сказать, что я достиг просветления, прозрел и понял глубинный смысл бытия, но изменения в голове происходили. С коротышкой творилось то же самое. Мы сидели в коробе, притихшие, и меланхолично смотрели на плывущие мимо плота скалы, а остальные переглядывались, делали понимающие мины и старались нас не доставать. Было семь часов вечера. Солнце подсело, скалы горели и переливались. В речной долине царила неестественная тишина. Не летали птицы, не играла рыба. Арлине снова стала рассказывать, что ее преследует образ таинственного речного существа. Мол, мелькнуло что-то в верхних слоях воды, блеснул серый бок гигантской рептилии или животного, и оно ушло на глубину. Снова люди всматривались в воду, охваченные паранойей. «Это от голода! – догадался Шафранов. – Самое время приставать к берегу и совершить экспедицию в глубь прибрежной зоны в поисках хлеба насущного. В противном случае уже к утру друг дружку кушать будем».

Но не решались, наученные нашими со Степаном злоключениями и встречей с диким народцем. Берега казались нелюдимыми. Да и время подспудно тревожное – «режим», говоря языком кинематографии. Солнце в нижней части небосклона, краски затухают; время, когда нервишки непроизвольно пошаливают. Шафранов развлекался с шестами, бегая от борта к борту и удерживая плот на стремнине. Остальные сидели в коробе. Анюта оправилась от испуга (чуть не потеряла надежного партнера по семейным скандалам), подремывала, свернувшись клубочком. Плавала в прострации между сном и явью осунувшаяся Арлине. Я развязал мешок, пересчитал оставшиеся патроны – порядка трех дюжин, затолкал семь штук в обойму, замкнул предохранитель.

– Я бы тоже научился стрелять, – пробормотал Степан.

– Научим, – отозвался Корович. – Только зачем это тебе, приятель? Либо помрем, либо попадем в такие края, где умение стрелять скрывают, как срамную привычку... Смотри сюда. – Он пересел поближе к Степану, извлек из «кипариса» магазин, передернул затвор, чтобы не осталось чего в стволе. – Даю первый урок. Это пистолет-пулемет «кипарис». Обучаться стрельбе из «моссберга» не предлагаю – он того же роста, что и ты; если выстрелишь, улетишь, как из пушки... Итак, запоминай: это ствол, это казенник – задняя часть, и ни в коем случае не наоборот...

Анюта выбралась из полудремы, обняла меня за поясницу, положила голову на колени.

– Какая идиллия, – восхитился «человек с шестом», – Ромео и Джульетта. Ваши скандалы только сплачивают ваш нерушимый союз, друзья мои.

– Ну, не знаю... – пробормотала Анюта. – Что-то мне не хочется, чтобы у нас все было, как у Ромео и Джульетты...

– Это точно, – согласился Корович. – Нет повести печальнее на свете...

– Решительно не согласен, – возразил Шафранов, – есть повесть печальнее. Называется повесть о пустом желудке.

– Вот только не надо наступать на больную мозоль... – запротестовала вечно не доедающая Анюта.

Животрепещущая тема вновь давала о себе знать. Когда солнце за спиной докатилось до гребней плавающих в дымке гор, мы решили сделать остановку и осторожно обследовать береговую линию на предмет съестного. «Фастфуд-тур», – пошутил Шафранов. «Определяющее слово – «осторожно», – акцентировал я. – Передвигаемся группой, куда попало не лезем и думаем прежде всего головой, а не желудком». Люди вроде бы согласились. Местность уже не казалась столь мрачной, зеленели островки растительности, скалы радовали причудливостью конфигураций. Птицы парили над речной долиной, вились кругами, перекликались, приземлялись в расщелины, орали оттуда. У местных пернатых хорошо были развиты голосовые мышцы: они издавали разнообразные звуки высокого тембра и словно демонстрировали друг перед дружкой мастерство полета – падали камнем с высоты, сопровождая падение криком, взмывали ввысь. Слишком крупных особей мы не видели, и это радовало.

Мы пристали в тихой заводи у травянистого обрыва, привязали плот к скале и со всеми мерами предосторожности, держа оружие наготове, стали продвигаться в глубь береговой полосы. Лесок в седловине между скалами был предельно символичным. Опасных растений мы в нем не обнаружили, но и еда там не росла и не прыгала. Степан наткнулся на грибную семейку, принялся ее обнюхивать, попробовал на язык – насилу оттащили, вдолбив в голову, что с грибами мы не дружим, поскольку в незнакомой местности даже знакомые грибы могут таить опасность. «Псилоцибинчику бы сейчас, – мечтательно вздохнул Шафранов. – Завалиться на дно колодца и забыться на недельку-другую...»

На обратной стороне леса начиналась горная гряда. В этом каменном бардаке не было ничего оригинального. Не думаю, что имело смысл углубляться в завалы. Но возвращаться с пустыми руками хотелось еще меньше. Мы поднялись на каменистую площадку, зависшую над местностью вроде подиума, и вплотную приблизились к разломанной скале. Корович подсадил коротышку на неровную террасу, вскарабкался сам. На скале тревожно закричала птица. Еще одна прошла на бреющем полете, уселась на покатом выступе и уставилась на нас, склонив голову. Черно-бурая, с мясистым туловищем, длинной дряблой шеей, похожей на гофрированный шланг, и практически человеческими глазами. Неясное чувство подсказывало мне, что данный вид науке неизвестен, хотя и принадлежало божье создание определенно к категории хищников. Гортанный крик раздался сзади, и что-то массивное с шумом опустилось на ветку. Встрепенулась листва в оставшемся за спиной лесу.

– А вот странно... – начала как-то механически Арлине. – Я не знаю, как здесь принято... Вот если у человека две головы, это... – Она замялась.

– Это плохо, – осторожно заметил я.

– Это очень плохо, – согласился Шафранов. – Это в некотором роде патология.

– А если у птицы две головы? – сглотнув, проговорила Арлине.

Сердце тревожно заныло. Я оглянулся, пристроив помповик на плечо, чтобы удобнее было прилаживать в боевое положение. В лесочке, где Степан нашел грибную семейку, было тихо. Птица, севшая на ветку, визуально не просматривалась.

– Герб? – подумав, предположил Корович.

– Чего герб? – не поняла Анюта.

– Ну, когда у птицы две головы...

– Я думаю, шизофрения, – предложил более продуманную версию Шафранов и снисходительно похлопал Арлине по плечу. – Кстати, дорогуша, давно собирался у тебя спросить, да природная порядочность не позволяла... Если мы доставим тебя к папаше в целости и сохранности, как ты думаешь – он в долгу не останется?

– О, он вас от души поблагодарит... – Девушка зарделась.

– Здорово, – вздохнул Шафранов. – Выходит, ты у него не самая любимая дочь. А как насчет чего-то более приземленного? Скажем, вид на жительство, или как там у вас называется? Неплохие подъемные – с возвратом, разумеется, когда встанем на ноги; с жильем у вас там как на первых порах – не очень напряженно? Опять же, работа не слишком пыльная, выгодная женитьба...

– Губу-то прибери, – проворчал Корович. – И не вгоняй девицу в краску.

– Она и половины слов твоих не поняла, – усмехнулась Анюта.

– А здесь гнездо, – крикнул откуда-то сверху Степан, – и кладка яиц! Смотрите, какие здоровые! – Он вырос с яйцом в поднятых руках на краю террасы. Яйцо и впрямь было внушающим – отливало сероватым блеском, по форме напоминало куриное, по размерам – страусиное. – Их здесь до этой самой матери!

– Берем! – возбудился я. – Николай Федорович, помоги парню! Мешок у вас есть?

– Есть...

Не знаю, как насчет пищевых достоинств у местных пернатых – полагаю, они были невкусные и несъедобные, – но вот насчет яиц имело смысл попробовать. Корович забросил на скалу пустой мешок и полез помогать возбужденному Степану. Тот сгружал в мешок яйца, поражаясь их прочности (для убедительности постучал о голову)...

Возмездие за разорение гнезда последовало стремительно. Я ожидал, что кому-то из птиц наше поведение не понравится, но чтобы такая массовая возмущенная реакция... Раздался гневный курлыкающий крик, и со скалы слетела птица – упитанная, с разинутым мощным клювом. Очевидно, «мама». Особого впечатления своими габаритами она не производила, но быстроты и решимости ей было не занимать. Она спикировала к своему гнезду, забились крылья на узкой террасе. Птичьи и человеческие крики слились в нестройный хор. Птица билась отважно. Корович схватился за пробитую голову, не удержался на террасе, оступился и с отчаянным ревом покатился вниз. Серьезных повреждений он, кажется, не получил, пополз за отлетевшим автоматом. Коротышка орал дурным голосом, молотил ручонками, но птица присосалась к нему, хлопая крыльями. Кричали люди, оставшиеся внизу. Я вскинул ружье, ловя в прицел дурную птицу, однако не стрелял – я мог попасть в коротышку! Но вот слетел на землю мешок, за ним – Степан с примкнувшей к нему «мстительницей». На выручку коротышке бросился Корович, стал колошматить птицу по башке казенником.

И тут начался натуральный ад! Небо потемнело от слетевшихся пернатых тварей! Их было десятка два, не меньше. Маленькие, средние, несколько здоровенных с уродливыми клювами и мощными когтями. Вились над нами в безумном хороводе, вниз срывалась то одна, то другая. Метались женщины, закрывались руками, падали, катались по земле. Мы с Шафрановым успели выстрелить. Я сбил какого-то полосатого монстра. Он плюхнулся на брюхо в паре метров от меня, распростер крылья, беззвучно шамкая клювом, а в глазах металась ярость. Тень закрыла небо; я отшатнулся, но тварь уже спикировала на голову и вцепилась изогнутыми когтями в плечи. Боль была нестерпимая. Я выронил ружье – пришлось мочить зверюгу вручную. Я мотал головой, резонно догадываясь, что, если она клюнет в голову, мне будет достаточно. Я рвал ее жесткое оперение, мял бока, а она орала надтреснутым голосом и била крыльями. Я сел на колено, вывернул ей лапу – кость оказалась не такой уж прочной. Птица упала, заполошно вереща; я вонзил ей пятку в шею, она подпрыгивала, мотала головой, но опасности уже не представляла. Я схватил помповик, перекатился. «Ну и ну, – мелькнула мысль, – сходили за пропитанием... Картина маслом, глаза бы мои не видели».

Шафранов сбил какого-то общипанного мелкоголового наглеца и теперь прыгал взад-вперед по площадке, увертываясь от такого же. Птицы вертелись над нами каруселью, не давая вырваться из порочного круга. Их становилось больше – слетались новые, носились, бились друг о дружку. Корович, обливаясь кровью и исторгая какие-то булькающие крики, поливал носящихся тварей из «кипариса». Хищники падали ему под ноги, набралась уже изрядная куча из шевелящейся трепещущей плоти. Кончилась обойма – птицы словно того и ждали. Заорали на все голоса, кинулись рвать Коровича в клочья... Степан подобрал массивную палку и начал крушить крылатых тварей, как Спартак римских гладиаторов. Я невольно восхитился этой беспримерной удалью. Сверкали выпученные глаза, кровь текла по сплющенному черепу, дубина мелькала, как волшебный меч Эскалибур. Он отступал к скале, бил направо и налево, отгоняя птиц.

Бросилась бежать Арлине, но оступилась, спрыгивая с площадки, упала, стала подниматься, как ее с разгона клюнула в попу белокрылая тварь... Вертелась, как юла, Анюта, оглашая пространство протестующими криками. Закрывалась локтями, пиналась. Я пробивался к ней на помощь. Два выстрела в небо – и что-то, кувыркаясь, обрушилось за спиной; затрещали, ломаясь, крылья. Я успел как нельзя кстати. Анюта поскользнулась, хлопнулась на спину, и тут же на нее спикировала пара крупных птиц с размахом крыльев не меньше двух метров! Анюта извивалась, выгибала спину, царапала землю. Назревало похищение. Я был далек от мысли, что у этой летающей пакости имеется разум, но что-то в их куриных мозгах определенно происходило... Одна из птиц схватила Анюту за ногу, вторая вцепилась острым клювом в плечо, оттянув куртку… Какое-то мгновение, и моя Анюта уже висела в воздухе. Сообразив, что ее собираются умыкнуть и жизнь с этого момента может кардинально измениться, она забилась, как раненая птица, закричала с таким тоскливым надрывом, что у меня сердце обмерло. Птицы старались, лихорадочно хлопали крыльями, к ним на помощь летела еще одна. Я подпрыгнул, обнял Анюту за талию, но почувствовал предательский клевок в спину – словно сверлом продырявили! Я не отпускал свою девушку, пусть нас обоих уносят... Она вцепилась мне в шиворот, но тут затрещало – Корович строчил из «кипариса». Птицы падали, бились в падучей, перья летели в разные стороны, как из разорванных подушек. Анюта упала мне на грудь, я машинально обнял ее – не отдам никому эту злючку...

Плохо помню, как мы вырвались из адского вихря. Перестрелять всех тварей было нереально – слишком много их тут собралось на кубический метр пространства. Мы бежали, закрываясь руками, истекая кровью. Влетели в лесок, но и там не было покоя – птицы ломились между деревьями, атаковали сверху – с веток. Мы неслись по каменистой дорожке, стреляли, орали как полоумные. Они летели за нами, метались в воздухе, срывались вниз – по двое, по трое, – как штурмовики, атакующие вражеский объект. Клевали в незащищенные места, хватались за одежду. «Что им надо? – недоуменно думал я. – Ведь мы ушли с их территории, почему не оставить нас в покое? Позднее стало понятно – коротышка прихватил мешок с яйцами, вместо того чтобы оставить его под скалой. Тащил, атакуемый со всех сторон, отдувался, защищался локтями. Я обнаружил это слишком поздно – когда мы подбегали к плоту.

– Степан, выбрось, на хрен, свои яйца! Ты сдурел?! – отчаянно орал я.

– Не выброшу!!! – орал коротышка, увертываясь от жалящих укусов. – Это не мои яйца, Михаил Андреевич! Сами выбрасывайте свои яйца! Если выброшу, ради чего тогда страдали?!

Я волок спотыкающуюся Анюту. Корович с Шафрановым вбежали в воду, сталкивая плот. Корович перерубил «швартовый». Люди прыгали с берега, как танкисты из горящего танка. Прочертилось стройное тельце Арлине – легко в полете, тяжело в приземлении; она ударилась плечом о короб и взвизгнула от боли. Ее утрамбовала Анюта, рухнувшая сверху. И над ними зависла, хлопая крыльями, орущая птица. Прогремел выстрел, и гадина, теряя перья, тоже повалилась в короб, где началась яростная возня...

– Это динамит, стреляйте в него! – Сообразительный коротышка вытряхнул из штанов «эскимо», бросил на кромке берега, раскрутил мешок с добычей, швырнул в короб, добавив веселья царящей там суете, а сам кинулся в воду и ловко перекатился на бревенчатый настил.

Я уходил последним. Бросился в воду, но плот ускользнул из рук. Я швырнул на настил карабин, прыгнул еще раз. Снова неудача – плот уже уплывал. В голове царили густые сумерки, картинка расплывалась и рябила. Я задыхался, брел по пояс в воде, ко мне тянулись руки Шафранова... Последняя атака была самой яростной. Тяжелая тварь буквально свалилась мне на голову. Я чуть не утонул, брыкаясь и хватая воздух. Тварь рвала меня, я рвал ее. Боль уже не воспринималась. Ярость мутила рассудок. Когда же это кончится?! Я отыскал на ощупь шею этой гадины и с хрустом переломил. Раздался визг, я еще подумал – разве существо со свернутой шеей может визжать? Болезненный укус в районе предплечья – выдрала, тварь, кусок материи с куском кожи! Но голова безвольно висела, и я решил, что начинаю сходить с ума. Но нет, все было «нормально» – у птицы оказалось две головы! Тот самый «герб», что видела Арлине... Я колотил ее кулаками в мясистую тушу, она наконец отвалила, и я увидел это чудо. Налитые кровью глаза, щелкающий клюв размером с добрый гаечный ключ. А вторая голова словно отдохнуть прилегла... Короткая очередь из «кипариса» – и поникла, обтекая кровью, «запасная» головушка. Птица превратилась в экзотическое чучело, а Шафранов схватил меня за воротник и заволок на плот...

А твари все кружились между нами и берегом. Орали, надрывая глотки, и перестраивали боевой порядок, чтобы разделаться с нами окончательно. Шафранов бил навскидку по отдельно мечущимся особям, громко сетуя на нехватку боеприпасов. Корович приник к борту, стрелял прицельно одиночными патронами по брошенному коротышкой динамиту. После каждого выстрела он грязно ругался, клял свое потерянное зрение, косорукость Степана, бросившего взрывчатку не так и не там...

В мощном взрыве потонули причитания, крики скапливающихся птиц. Яркая вспышка, хлопок, сноп огня – и пространство буквально разлетелось вдребезги! Кружились перья, плюхались в воду обгорелые туши. Оставшиеся в живых испуганно улепетывали. Образовалась упругая взрывная волна, которая подхватила верхние слои воды и обрушила на уплывающий плот. Суденышко отбросило, захлестнуло водой. Мы остались на плаву, но качка была такая, словно рядом проплыл разогнавшийся «Титаник». Кричать больше не было сил, люди сбились в мокрый комок, дрожали, ждали, пока все само пройдет...

Победа была из разряда «пирровых». Все забыли, что хотели есть. Отправиться в погоню желающих не нашлось, в противном случае нас бы окончательно уделали. Наша команда превращалась в стонущий, грязно матерящийся лазарет, в котором много больных, но не было лекарств и практически не осталось перевязочных средств. Кровоточили укусы, трещали головы, все болело и зудело. Стонала и извивалась Анюта. Я перевернул ее на спину, задрал куртку, водолазку и хваленое термобелье, от которого остались одни ошметки. Птица продрала ей спину когтями, хорошо, что не до кости; потную глянцевую кожу украшали кровоточащие борозды.

– Что там, Луговой? – стонала Анюта, вертелась, как на сковородке, пытаясь взглянуть на свою спину.

– Все нормально, дорогая, – приговаривал я, гадая, из чего бы смастерить бинт. – Две полоски, всего лишь две небольшие полоски...

– О, боже, я беременна...

Я обнимал ее, целовал вокруг носа, слизывал с нее пот, грязь; мы нервно хихикали, и наше непонятное веселье непостижимым образом передавалось коллективу. Люди судорожно хрюкали, усмехались, прыскали с оглядкой на окружающих, начинали тупо ржать. Повод для веселья был, конечно, знатный: мы все живы, нас дерут, а мы крепчаем, мы добыли немного еды (если коротышка там не все побил), вокруг нас такая сказочная природа, а раны зарубцуются – руки-ноги целы, глаза на месте. Главное, убраться из зоны обитания этих мерзких созданий. Почему-то никому не приходило в голову, что птицы правы: кому понравится, когда с гастрономическими целями воруют твоих детей?

* * *

Мы не успели отдышаться и зализать раны – события накатывали, как волны прибоя. Мы вовремя уловили этот звук. Треск мотора вертолета! Паника. Нас окружали высокие скалы – возможно, только это нас и спасло. Мужчины выпрыгивали из короба, хватались за шесты. До берега было метров пятнадцать; мы гребли одновременно, слаженно, загоняя плот в продолговатую полость под скалой, где плескалась вода. Над стремниной, навстречу течению, прожужжал небольшой «полицейский» вертолет. Он летел практически над водой, едва не касаясь ее полозьями. Мы не разглядели ни марки, ни количество человек в застекленной кабине. Нас укрыли ивовые заросли, окаймляющие вход в пещеру. Плот ткнулся в каменную «пристань», встал. Люди напряженно молчали, вслушивались. В гроте царила тишина, звенел воздух, где-то капала вода, щелчками разбиваясь о камень. Никто не комментировал – без слов понятно: не подвернись нам эта пещера, и путешествие можно считать оконченным.

Через несколько минут вертолет прожужжал обратно. И снова мы его не рассмотрели.

– Рядом Бурундус... – прошептал Корович. – Это патруль. Услышали выстрелы, решили полюбопытствовать... Они ничего не поймут...

– Если не увидят птичьи перья и тонну свежего мяса, – возразил Шафранов. – Но вряд ли что-то сделают, ты прав. Прочесать здешние лабиринты – занятие трудоемкое. Однако бдительность они усилят.

– Подумают, что браконьеры... – то ли в шутку, то ли всерьез прошептала Анюта.

– Не уверен, что до Бурундуса ближний свет, – поразмыслив, сказал я. – От пункта наблюдения мы удалились верст на десять, причем изрядно петляли. Патрули летают по большому радиусу – объект, что ни говори, ответственный. Здесь такая акустика, что за двадцать верст по прямой услышишь. Оглашенная пальба, взрыв... Держу пари, какое-то время они будут перед нами мельтешить. Но вряд ли поднимут тревогу. Никто не знает, что мы отправились в восточном направлении на поиски параллельного мира. Нас ищут по всему Каратаю. Если ищут, конечно. Мало ли кто тут стреляет и взрывается...

– Тогда шабаш, приплыли, – шумно выдохнул Корович.

Вариантов не было – остаток вечера и ночь нам предстояло провести в пещере. Мы выбрались из плота и обследовали окрестности. Грот, по счастью, никуда не проваливался, ровная площадка метров через десять закруглялась и переходила в обросшую минеральными отложениями стену. По краям пещеры тянулись каменные отмостки, что позволяло пешим ходом выбраться наружу. Часть команды (теперь без Степана) удалилась на поиски дров, и вскоре в пещере весело потрескивал огонь, пахло травой, и народ усердно ломал голову, из чего соорудить сковородку, чтобы пожарить глазунью. Из дюжины яиц четыре разбились. Судя по растекшемуся содержимому, внутри скорлупы нас не поджидали удивительные сюрпризы. Пахло, в принципе, не отталкивающе...

Несколько раз мы слышали вертолетный треск, железная стрекоза кружила неподалеку. О маскировке позаботились – соорудили между входом и костром стену из камней высотой около метра. На всякий случай мы решили с огнем не злоупотреблять и ночью потерпеть без подогрева. Сушили одежду. Полуобнаженные девицы ажиотажа не вызвали, что говорило о том, что люди еще не оправились. Степан, заявив, что у нас ни ума, ни фантазии, убежал из пещеры (никто не успел схватить его за пятку) и вскоре вернулся с сияющей физиономией и увесистым плоским камнем, похожим на лепешку. Мы смастерили для «сковородки» четыре ноги и установили сию шаткую конструкцию над костром. «Глазунья» выходила горьковатой, пресной, жесткой, невкусной: белок пузырился и покрывался шершавой коркой, желток протестующе шипел, распадался на пористые комки. Но не есть мы не могли. Глотали за милую душу. Расправившись с очередной яичницей, выливали на камень содержимое другого яйца (пить их сырыми я запретил категорически; не хватает нам тут еще закукарекать), с нетерпением наблюдали за его метаморфозами, резали на шесть относительно равных лохматых частей...

– Видите, как трудно добывать в наше время пропитание, – назидательно заметил коротышка, сыто икнул и отвалил от костра. Исходя из размеров желудка, он был самым «наедающимся» в нашей компании.

– Степан молодец, – похвалил коротышку Шафранов. – Имеется в нем склонность к авантюре, но все равно он молодец. Четкий пацан. Ну, бросил бы он свой мешок. Все равно бы нас покусали, а так хоть знаем, за что мучились.

– Вот-вот, – бормотал засыпающий коротышка, – рано или поздно вы научитесь меня ценить. Надеюсь, это произойдет до моей смерти... – Он отключился и захрапел на всю пещеру.

Мы натаскали травы, соорудили душистые спальные места на прогревшемся от огня камне. Временами пинали Степана, чтобы имел совесть и потише храпел. Все были готовы к дальнейшим неприятностям. Покалывало под лопаткой предчувствие чего-то гадкого, но мы не говорили о плохом. Женщин положили вместе – они обнялись и мгновенно заснули.

– Не ревнуй, – ухмылялся Шафранов. – Если женщина спит с другой женщиной – это не измена, а самовыражение. Вернется, куда денется. Не прокормит ее другая женщина...

Мы подсчитали оставшиеся боеприпасы. Оружие уцелело, но нуждалось в чистке и смазке. Два помповых ружья, один «кипарис», три «стечкина» с парой обойм на каждого. У Коровича остался запасной рожок и восемь патронов в пристегнутом магазине; он их извлек и аккуратно пересчитал. У меня двенадцать патронов к помповику, у Шафранова – шесть. Еще два ножа и «обмылок» динамита, подпорченный в воде. Не бог весть какой арсенал...

– Повоюем еще, – неуверенно сказал Шафранов.

– В голове не укладывается, – проворчал Корович – Мы воюем с кем угодно, только не с тем, с кем должны. Мы воюем с плавучей глиной, с бездонной пропастью, с течением, с хулиганствующими дикарями, с птицами... – Он выжидающе посмотрел на меня.

– С холодом, льдом и вымершими мамонтами, – подумав, добавил я.

– О боже... – схватился за голову Корович, а Шафранов невесело засмеялся. – Самое смешное, Михаил Андреевич, что я готов поверить в твою историю о мамонтах – на сочинителей вы со Степаном не тянете, да и байки травить не время, но никогда не поверю, пока сам не увижу. Так и знай. И почему-то мне сдается, уж прости за откровенность, что с обученными парнями в Бурундусе нам не справиться. Спалят нас. Посмотри на нас – какие мы, к черту, вояки...

– А до Бурундуса еще хлебать и хлебать... – меланхолично пробормотал Шафранов.

Капитулянтские настроения и предчувствия следовало ломать через колено. Я уверил ребят, что ближе к делу мы непременно поменяем тактику, будем действовать осторожно, в режиме абсолютной секретности, но пока у нас нет другого плана, кроме как тащиться дальше по Шалдону. А если не подфартит, то незачем погибать – мы можем сдаться людям Благомора, что не означает автоматический расстрел или отправку на рудник к центру земли. Я сам не верил своим словам, но должна быть у людей какая-то надежда!

С наступлением темноты мы погасили костер и расползлись по нагревшимся лежанкам. Я блуждал на границе сна и яви, пытался разобраться в своих предчувствиях – пусть не разумом, хотя бы рассудком. Когда я начал подмерзать, ко мне приползла Анюта, прошептала, что не умеет спать с женщинами, и растянулась у меня на груди. Потом, когда я только начал засыпать, она проснулась, стала шептать, что ей был вещий сон, в котором ясно сказали: все произойдет совсем не так, как мы хотим. Она не поняла, как именно, но ей уже грустно, и кошки скребут на душе, и удалить этот «файл» она не может. Она и раньше что-то чувствовала, а теперь ее дурные мысли только обрели «серьезную» базу. Ей тоскливо, она не хочет умирать, не хочет, чтобы нас разлучили, не хочет, чтобы погиб кто-то из нашей шестерки... У меня сжималось сердце, обливалось кровью – я чувствовал то же самое! Эта ночь не должна была кончиться – за ней густел мрак...

* * *

С ослиным упорством мы продолжили наутро свой скорбный путь. Вертолеты не летали, но не меньше часа мы сидели в пещере, навострив «радары». Отправили Коровича на разведку – последить за небом. «Чисто, – вернувшись, резюмировал Корович. – Над Испанией безоблачное небо. Можно выдвигаться». Мы вывели плот из грота и поплыли, прижимаясь к правому берегу. Инструкции усвоили четко – если спалят, пристаем, рассредоточиваемся и прячемся. Далеко не разбегаться. Мы плыли мимо каменных пещер, заросших ивняком, мимо изрезанных пещеристых бухт, мимо сосен-крепышей, растущих на обрывах. Местами заросли ив склонялись к воде, и нам приходилось приподнимать ветки, чтобы проплыть. С определенного момента появилось чувство беспокойства. Испытывал его не только я – люди тоже что-то чувствовали. Это не было связано с присутствием людей или птиц. Это было что-то другое, не находящее объяснений, за гранью разума. Мы пытались понять, с чем оно связано, и сошлись на коллективном помешательстве. «Боги речного мира за нами наблюдают», – туманно выразился Шафранов.

Мы загребали шестами, как веслами, не давая плоту выйти на стремнину. Стало тихо, пропал ветерок, еще недавно чертящий на воде легкую рябь. Люди примолкли; даже Степан, успокаивающий себя перевиранием песен из репертуара советских ВИА, прикусил губу и словно бы растворился в дымке. Заерзала Арлине, приподнялась, повела плечами, словно прогоняла прилепившуюся к спине пиявку. Я наблюдал за ней. У девушки из другого мира была болезненная чувствительность к определенным вещам, не имеющим объяснения. Возможно, мозги у них там устроены как-то иначе, восприимчивость не та... Ее глаза затянула туманная пелена, грудь вдруг стала вздыматься. Потом замерла... Но Арлине стряхнула оцепенение, облизала израненные губы и на коленях подобралась к борту короба. Слегка приподнялась, уставилась на воду. Я проследил за ее взглядом. Даже думать не хотелось, что таится в этих мутных глубинах...

Шафранов, орудующий шестом на корме, тоже насторожился. Отодвинулся на всякий случай от края. В воде ничего не было – насколько хватало нашего «обыкновенного» зрения.

– Оно снова здесь... – зачарованно прошептала девушка. – Я чувствую, оно плывет за нами...

Мы всматривались в воду, но хоть убей, если что-нибудь видели! Только ощущение, что здесь, в пяти метрах от береговых зарослей, неестественно большая глубина.

– Послушай, дорогуша, может, не стоит накручивать нас выше меры... – миролюбиво начал Шафранов.

– А то давайте к берегу пристанем, мало ли что, – предложил Корович. – Берег, в принципе, рядом.

Мы переглянулись и согласно закивали. Если нет причины для страха, это не значит, что страх беспричинен.

– Господи, да вот же оно... – ахнула Арлине, выбрасывая палец. Я повернул голову и уловил, как что-то серое, округлое, плавно проплыло в полуметре от плота и грациозно ушло на глубину....

Это была не рыба. Даже таймень не вырастает до таких размеров. И не похож таймень на гигантского червя без хребта и плавников... Люди заволновались. Я закричал Шафранову, чтобы рулил к берегу, но только он утопил весло в воду, как существо возникло по правому борту – изогнутое тело без морды и хвоста. Последовал глухой удар, плот качнулся, затрещал, подался на стремнину. Неужели эта тварь решила вытолкать нас на середину реки? Люди завопили: когда же закончатся эти потрясения? Не успеваешь пережить одно, как уже второе на блюдечке! На нас живого места скоро не останется! Шафранов перебежал на корму и ударил тварь шестом. Звук был такой, словно палка встретилась не с податливой губчатой плотью, а с огрубевшей кожей. Речное существо вильнуло, изобразив «восьмерку», ушло ненадолго на глубину. В обхвате оно было сантиметров сорок Возможно, даже чешуйчатое – просто чешуйки были мелкие, казалось, что это кожа.

– К берегу гребите! – завопила Анюта.

Шафранов чертыхнулся и схватился за шест. Мы с Коровичем выпрыгнули из короба, чтобы действовать по обстановке. Поднялась Арлине, вытянула шею, всматривалась в воду, вертела головой. Понравилось ей, что ли? Дурной пример оказался заразительным, коротышка тоже привстал, начал зачем-то выбираться из короба.

– Всем держаться! – прорычал я, словно чувствовал, что сейчас произойдет. – Никому не вылезать! Арлине, опустись! Степан, пшел обратно!..

Тварь была под нами, Удар – и настил плота начал разъезжаться. Заскрежетали бревна. Мужчины устояли – их учили этой нехитрой науке, – а Арлине и коротышка вылетели с плота, как из пращи. И вновь ад, грохот, отчаянные крики! Тварь возникла из воды – словно перекатилось что-то по кожистому телу – и с шумом погрузилась назад. Коротышка уже греб, надув щеки и выпучив глаза. Вот она, цирковая закваска, помноженная на инстинкт самосохранения. Он буквально колобком перекатился на плот, прыгнул в короб, забился в угол: «Ох, боюсь, боюсь...» А Арлине упала неудачно – прямо в объятия разбушевавшейся «Несси»! Вынырнула, колотя по воде, – ужас первобытный в глазах, тоска дремучая... И вот уже тело неопознанной речной змеи обвилось вокруг нее и потащило на глубину. Она сопротивлялась, колотила кулачками по сверкающей на солнце коже, била ногами. Корович скинул со спины автомат, начал строчить – чуть левее, правее. Я видел, что он не мажет – пули попадают в существо, но тому от этого ни холодно ни жарко: кусочки свинца всасывались телом, и даже рубцов не оставалось... Арлине захлебнулась, вновь возникла на поверхности, колотила ладошками. Какой-то хмарью заволокло сознание. Все, кто был способен держать оружие, все трое, не сговариваясь, выхватили ножи и бросились в воду, поднимая тучу брызг. А Шафранов еще и выкрикнул:

– Сейчас я из тебя шаурму буду делать!

Завертелась карусель. Мы били эту тварь ножами, резали, кромсали. Она извивалась, отшвыривала нас, мы плыли обратно, набрасывались на нее. Сомнений не было – нож в данном случае предпочтительнее пули. Та же кольчуга – чешуйки, – смыкаясь, выдерживают удар. Но если пронзаешь их острым лезвием, края чешуек расходятся, и острие проникает в тело. Мы бились, как берсерки, кромсая тварь со всех сторон. Я вонзил свой нож по самую рукоятку, провернул, начал вспарывать, медленно перемещая лезвие параллельно предплечью. Существо забилось, нож остался в теле, а меня куда-то отнесло. Я вынырнул, хватая воздух, поплыл вразмашку к плоту.

Змеюга выпустила Арлине; девица то выныривала, то погружалась, ее глаза уже мутнели. Я схватил ее за волосы, взгромоздил на плот. Из короба выскочила Анюта, не желающая оставаться в стороне, схватила ее за плечи, стала вытаскивать. Я забросил ноги девушки на настил, отдышался.

Схватка подходила к концу. Существо еще извивалось – потрясающе, оно так и не продемонстрировало свою голову! Но его движения уже слабели, из развороченного туловища сочилась кровь – слава богу, красная, хотя и смешанная с желеобразной желтоватой субстанцией. Корович, потерявший нож, тоже решил, что пора закругляться, отпихнулся и поплыл к плоту, закусив губу. Шафранов с явным сладострастием вонзил обеими руками нож в мелко подрагивающую тушу, погрузился в воду, но вынырнул, отыскал глазами плот и поплыл упругим брассом. Мы взбирались на наше многострадальное суденышко – общипанные, но не побежденные, нервно хихикали. Арлине выхаркивала воду вместе со съеденной намедни «яичницей». Анюта кричала, что все в порядке, что она будет жить и со временем даже улыбаться. Там, где была тварь, плавали пористые ошметки, прорывались пузыри. «Тоже мне бог, – бормотал, заикаясь, Корович. – Это не бог, это чмо какое-то речное. Червяк, блин, чернобыльский». Шафранов, морщась, растирал кровоточащую лодыжку – у твари, как ни странно, имелся рот, и она напоследок тяпнула его под водой – хотя и не сказать, что очень болезненно.

Коротышка схватился за шест, развернул плот к берегу. Перевязанная стеблями конструкция откровенно разваливалась. Бревна расползались по воде, трещал и гнулся короб, но мы уже заплывали под мощную раскидистую иву, разбросавшую ветви над водой. Плот уткнулся в глинистый берег, мы спрыгнули на отмель и кинулись ловить подвижные элементы конструкции. «Фигня, – бормотал, кривясь от боли в ноге, Шафранов, – мелкий ремонт, всего лишь стяжки порвались. Скрепим заново, отдохнем денек-другой, раны подлатаем, оправимся от собственного героизма...»

Нам удалось спасти практически все – лишь пара бревен уплыла по течению, и мы не рискнули за ними гнаться. Тварь еще могла быть жива, могла курсировать поблизости, поджидая момента для реванша.

Место, где мы высадились, было идеальным для укрытия. Могучая ива напоминала баобаб. С воздуха нас разглядеть было невозможно, с реки, наверное, тоже. Мощные ветви, опускаясь до воды, создавали непроницаемый экран. Внутри было сухо, а отсутствие травы компенсировали гладкие отростки корневой системы ивы, ползущие от ствола, как центробежные нити паутины. На них можно было сидеть, лежать, использовать в качестве подушек или ортопедических матрасов.

Но все не слава богу! Пространство огласил лающий рев вертолета. Он завибрировал, задребезжал, и... наступила тишина. Люди застыли со страдальческими лицами. Я приложил палец ко рту, хотя никто и не думал соревноваться в силе крика. Мы стояли и ждали, что последует дальше. Но больше ничего не было.

– Вертолет где-то сел, – прошептал Корович. – Будем надеяться, не по нашу душу...

Звук проистекал со стороны реки. Там же все и заглохло. Впрочем, чувства могли ошибаться – особенности акустики в данном районе пока не изучены. Свалка с участием «немного упитанной» речной змеи была, конечно, знатная, но сильно ли мы шумели? Корович выпустил несколько пуль из «кипариса» (незначительный треск, в отличие от уханья помповиков или, скажем, «калашникова»), а все остальное происходило без применения огнестрельного оружия. Могли, конечно, и услышать, особенно вопли некоторых дам, на которых лучше не показывать пальцем...

Я сделал знак своим коллегам. Корович понимающе кивнул, оставил на суше «кипарис» и вынул пистолет. Шафранов опустил на землю помповик... и весь позеленел от боли в ноге. Сел под дерево, посмотрел на меня с досадой – дескать, давайте сами. Мы с Коровичем разделись до трусов, тихо вошли в воду, обогнули полуразрушенный плот (проснулась интуиция и стала намекать, что он нам уже не понадобится), добрались до свисающих в воду ветвей и, привстав на цыпочки (глубина реки здесь доходила до горла), стали изучать ситуацию.

Метрах в ста – ста двадцати ниже по течению на реке покачивался, неторопливо смещаясь по течению, небольшой вертолет с обтекаемой кабиной. Ниже брюха он был оборудован специальными спонсонами для посадки на воду. Говоря автомобильным языком, обычная «малолитражка». Круглая стеклянная кабина для двух членов экипажа и небольшой закрытый задний отсек с двумя иллюминаторами – максимум на трех-четырех пассажиров. Беззащитной данная игрушка, впрочем, не была – по бокам от двух малосильных двигателей располагались пулеметы на поворотных консолях, управление которыми осуществлялось, судя по всему, по экрану из кабины. Вертолет спокойно дрейфовал, поворачиваясь то одним, то другим боком. За стеклянной кабиной просматривались белые шлемы пилотов. Головы не двигались, солнце отражалось от блестящего пластика.

«Идиллия» продолжалась минуты две. Вертолет успел отдалиться. В иллюминаторах ничто не шевелилось. Потом качнулся силуэт сидящего справа от пилота, видимо, радиста, штурмана и пулеметчика. Он куда-то потянулся, поднес что-то ко рту. Рискну предположить, переговорное устройство. Воспринял сказанное, сунул устройство на место. Через несколько секунд дробно застучал мотор, пришел в движение несущий винт. Медленно, словно нехотя, стал вращаться, разогнался, по воде побежали круги. Аппарат оторвался от воды и подался куда-то в южном направлении, пригнув нос. Вскоре шум затих. Мы с Коровичем недоуменно переглянулись: что это было? Если искали тех, кто шумел, то зачем лететь на юг?

Вероятно, экипаж выполнял текущее плановое задание, а если нас где-то и искали, то это были другие товарищи. «Почему бы нашей твари за вертолетом не поохотиться?» – раздраженно подумал я. Не дура, однако, понимает, что не конкурент увешанной пулеметами штуковине...

– Взгляни-ка, Михаил Андреевич, на ту сторону реки, – каким-то странным глуховатым голосом произнес Корович.

Я приподнял ветку и обозрел панораму. Холодновато было голышом стоять в воде. Да и неуютно – в связи с известными событиями с участием неизвестного существа. В панораме не было ничего необычного. Нечто подобное мы лицезрели уже два дня. Скалистый берег, изрезанный бухтами, ивы склонялись к воде. Один лишь элемент выбивался из контекста – весьма, впрочем, значительный. На заднем плане, примерно метрах в двухстах от берега, выделялся высокий скалистый холм. Он возвышался над местностью, давил на нее, доминировал над невысокими скалами. Весь изрезанный, состоящий из выпуклостей и впадин, кое-где заросший хилым кустарником.

– И что? – не понял я.

– Видишь гору?

– Ну.

– Не ожидал от тебя, Михаил Андреевич... Рассеянным ты стал. А ты представь, какая она в натуре – спящая рысь?

Дыхание перехватило, я чуть не захлебнулся. Забыл уже про эту неясную примету... Разумеется, только скала или гора, выбивающаяся из ландшафта, может служить ориентиром! Не дерево, не памятник неизвестному таежному первопроходцу, не одиноко висящее облако... Гигантская таежная кошка разлеглась над Шалдоном, сложив голову на лапы и чуть приподняв заднюю часть туловища. Я бы эту гору обозвал не Спящей Рысью, а Рысью, Выслеживающей Добычу. Но тут, как говорится, дело вкуса. Кто ее видел, эту пресловутую спящую рысь?.. Округлые, сведенные вместе лапы, чуть выше – голова с небольшой вытянутостью в передней части, символизирующей нос, сверху бугорки, похожие на уши, а в бугорках – ну, надо же, какая ирония – островки растительности, вылитые кисточки в ушах у рыси...

– Ни хрена себе, Николай Федорович... Ты прав, нет мне прощения в этом мире. А ты молодчина, видят еще глаза... И что в остатке? Наш вертолет имеет отношение к базе в Бурундусе? Выходит, база... она здесь?

Сердце бешено застучало. Пора выбираться из воды, пока не подхватили тут чего-нибудь зловредного...

– Правильно, Михаил Андреевич. Осталось выяснить сущий пустяк – на каком берегу расположена база.

Рановато нам было завершать закаливающие процедуры. Послышался неясный гул. Мы затаили дыхание. Звук принадлежал вертолету. Ни поезда, ни автомобили в данной местности не курсируют. И с посадочными полосами, думаю, не очень здорово. Трескучий звук повисел в воздухе и затих. Послышался еще один – его производила другая машина. Звук был настырнее, вгрызался в уши, щекотал ушные раковины; хотелось сунуть палец в ухо и содержательно там поковыряться. Машина пролетела где-то неподалеку, и звук растаял – ушла за скалы.

– На этой стороне стрекочет, – задумчиво вымолвил Корович и посмотрел на меня с вопросом – не возражу ли.

– Факт, – согласился я, – точно на этом.

Наши новости только испугали людей. Коротышка лупал глазами, нервно чесался, цокал языком. В глазах Анюты застыла мировая тоска. Арлине не уставала плакать, откуда в ней столько слез? Могла бы и порадоваться, что почти не пострадала. Шафранов грустно сообщил, что рад бы нам помочь, да нога побаливает – можем на него не рассчитывать. И у этого парня в глазах было что-то нездешнее. Мы оделись, разобрали оружие, приказали всем оставаться на месте и отправились в путь.

Наш путь был долгим и трудоемким. Мы взбирались на скалы, обходили суровые пропасти и заросли стелющегося можжевельника. Прятались в расщелины, когда воздух оглашал треск работающих двигателей. Однажды прямо над нами пролетел вертолет, покачивая грязно-зеленым брюхом, из чего мы сделали вывод, что движемся в правильном направлении. Прошло не меньше часа, пока мы взобрались наконец на господствующую над местностью высоту, нашли укрытие и по достоинству оценили то, что называлось «засекреченным объектом тактического назначения в Бурундусе». База была как на ладони: круглая низина, окруженная каменными изваяниями. Бурундусом, судя по всему, называлось скопление сереньких домишек в южной части местечка. Исходя из степени сохранности, в них давно никто не жил. В восточной части стояли несколько вытянутых бараков; было слышно, как там работает, потрескивая, дизель-генератор. Натянутые маскировочные сети, какое-то складированное оборудование, копошились фигурки людей в камуфляже и рабочих комбинезонах. Мы насчитали несколько вертолетов: парочка легкомоторных на полозьях и четыре многоцелевых «Ми-8» – проверенные временем рабочие лошадки малой авиации (что не мешает им с завидным постоянством падать). Техника стояла практически на открытом месте; в одном из вертолетов копошились механики, у другого курили пилоты, посматривая на часы.

– А ведь охрана не ахти, заметил? – проворчал Корович. – Не вижу ни одной вышки, и проволоки под током нет. Много электричества наработаешь с одного генератора? Да хотя бы и с двух... Бродит по периметру шпана с автоматами, но сколько ты насчитал – троих, четверых?

– В этом нет ничего удивительного, – отозвался я. – Местечко уединенное, люди здесь не живут, опасное зверье, полагаю, не водится... много ты видел живности, пока мы сюда добирались? Штука, атаковавшая нас в воде, не в счет – она исключительно в воде и обитает. Нападения не ждут – кто, скажи на милость, нападет на базу, а главное, как злоумышленники сюда проберутся? Наш случай – исключение. Нагнетание чрезмерной таинственности и секретности способно породить только лишние вопросы. В должной мере охраняются конечные пункты – в долине Черного Камня и распадке Бушующих Духов, а в Бурундусе всего лишь перевалочная база, не имеющая стратегического значения...

Мои слова, похоже, находили подтверждение. С ревом пролетел вертолет – мы успели забиться в щели, – завис над посадочной площадкой, снизился и вальяжно опустился на укатанную бетонную поверхность. Встречающих было двое – подбежали, придерживая головные уборы. Из вертолета выгрузилась компания – преимущественно штатские, в основном мужчины. Ни лиц, ни одежд мы не могли разглядеть. Один из встречающих махнул рукой, обозначив направление, что-то выкрикнул, и компания, растянувшись в колонну, потопала к легкомоторному вертолету, оснащенному развитым крылом для увеличения путевой устойчивости. Пилоты готовили машину к старту. Пассажиры загрузились, завертелся винт, машина медленно поднялась, развернулась и потрюхала куда-то на восток. Ни переклички, ни проверки документов или еще какой-нибудь процедуры идентификации...

Прошло минут тридцать. Застрекотало на востоке, и спустя пару минут подобная, но уже другая легкая машина опустилась на площадку. Процедура повторилась, но в обратном порядке – из вертолета выбрались человек восемь, прослушали инструкции встречающего и, наступая друг другу на пятки, засеменили к уже разогретому «Ми-8», поджидающему на другой стороне пятачка. Процедура была отлажена, и даже на случай поломки имелись резервные машины разного типа. Обстановка прибывшим была в диковинку – они озирались, оживленно переговаривались. «Впервые в гостях», – подумал я. Пассажиры расселись, вертолет взлетел и подался на запад...

– Система бесперебойная, Михаил Андреевич, – подтвердил мои мысли Корович. – Допускаем по умолчанию, что параллельные миры существуют. Народ таскают туда-обратно. Туристы, шпионы, бизнесмены, киллеры, все такое... Конвейер отлажен. Массовость – сам видишь, какая. То есть бабки крутятся немереные. Алмазные прииски нервно курят в сторонке. В распадке Бушующих Духов новоприбывших – а с ними, безусловно, заключается контракт – сажают в легкие вертолеты... причина, думаю, в том, что они не так шумят, как кондовая российская техника...

– Да, я слышал, что в распадке лишние шумы не поощряются, – пробормотал я. – Но они ведь не бесшумные, ей-богу, эти вертолеты...

– Допускается определенный уровень шума, – подумав, предложил версию коллега. – Да и вот еще вопрос: где сажают и где осуществляется непосредственно переход? Эти точки могут быть разбросаны в пространстве – то есть нас поджидает очередная проблемка... Здесь новоприбывших пересаживают в типовые «Ми» и везут в долину Черного Камня, где с ними работают инструкторы, проходит осваивание с нашим миром, а потом уж традиционными путями осуществляется переправка на материк. Отбывших свой срок в нашем мире доставляют в Бурундус на грохочущих развалюхах, пересаживают на «малую авиацию» – и вперед, на встречу с родиной... Полагаю, тут лету минут десять. Количество легких машин, должно быть, ограничено, да и не ближний свет – налаживать прямой перелет на хрупких моторчиках – это опасно в первую очередь для туристов. Тем и обусловлено наличие промежуточно-перевалочной базы. Нормально я рассуждаю?

– Нормально, Николай Федорович. Только не уверен, что правильно. А теперь давай-ка наберемся терпения и посмотрим. А заодно прикинем, на что мы можем рассчитывать.

Не меньше пяти часов мы провели на вершине горы. Терпели раскаленное солнце, заговаривали голод, мысли о товарищах, брошенных где-то у реки. Солнце прочертило свой путь, потускнело, готовясь к «посадке». Выкладки Коровича, кажется, подтверждались. Система работала без пробуксовок. График полетов выполнялся – с интервалом от часа до полутора. Невольно охватывала мысль: какой же масштаб, какое же количество спецслужб работает по данной теме и ею же кормится... Не в этом ли истинная причина возни в ветвях власти и попыток скинуть Благомора? Тяжелые вертушки прилетали с запада, пассажиры пересаживались в компактные аппараты и отправлялись на восток. Та же процедура – в обратную сторону...

Я всматривался в лица пассажиров, но что я мог увидеть с такого расстояния? Люди как люди. Все без багажа. Охрана вертолетной площадки не была усиленной. Четверо или пятеро ходили по периметру, иногда взбирались на окрестные возвышенности, смотрели по сторонам. Менялись через два часа – аналогичная группа выбиралась из барака, дожевывая и потягиваясь, а отдежурившие удалялись отдыхать. В отдельной избе, закрытой сеткой, располагался диспетчерский пункт – щетинились антенны, туда периодически забредали пилоты в шлемах, прочий обслуживающий люд...

– Ну, все, довольно, Николай Федорович, – решился я. – Последняя миссия у нас с тобой на сегодня – посмотреть, как можно безнаказанно подобраться к базе...

* * *

Мы вернулись в восемь вечера – усталые, но довольные. Нырнули под исполинскую иву, укрывшую товарищей. Нас встретил сдавленный женский плач. Мы встревожились: что еще случилось? Ведь предупреждали же, чтобы не теряли нас...

– Живые... – зареванная, осунувшаяся Анюта бросилась мне на шею, стала яростно целовать в щетину. – Хоть вы живые...

– А кто... не живой? – всполошились мы.

– Шафранов умер, – надтреснутым голосом сообщил коротышка.

Сердце рухнуло в пятки. Покойник, укрытый листьями лопуха, лежал в сторонке. Рядом с ним на коленях сидела потрясенная Арлине, смотрела на нас невидящими глазами. Похоже, у девочки в голове протекали необратимые процессы. Мы упали на колени, отгребли листву с тела. Глаза у Вадика Шафранова были закрыты, лицо перекошено, изъедено свинцовыми пятнами. Его искалечила предсмертная гримаса. Пальцы скрючены и тоже серые – в последние мгновения жизни он царапал землю. Ногу, в которую его тяпнула речная гадина, пытались перебинтовать – в ход пошла пропотевшая майка коротышки, но пользы от этого «медицинского» вмешательства не было. Вся нога от кончиков пальцев до бедра превратилась в черную сморщенную корягу, казалась обугленной...

– Мы не могли ничего сделать... – всхлипывала Анюта. – Это сука речная виновата, последствия ее укуса... Яд она выделяет, который разрушает ткани... Он сначала держался, шутил, прихрамывал взад-вперед, беседу поддерживал... Потом его вырвало, он лег и больше не вставал... Нога чернела, и по телу гной расползался... Он еще смеялся, Степана подначивал, шутил, говорил, что все образуется, эка невидаль, главное, что не триппер... Мол, люди и со СПИДом живут, и с лихорадкой Эбола, и с болезнью Альцгеймера... Потом он заговариваться стал, сознание терять... – Анюта утопила лицо в ладошки, зарыдала. – Я знала, что так будет... мы все умрем... боже, почему нам так не везет...

Потрясенные, раздавленные этой внезапно навалившейся смертью, мы отнесли тело товарища к реке, втиснули в расщелину под обрывом, завалили тяжелыми камнями, чтобы падальщики не добрались; сверху разложили травку, чтобы красиво было. Первая смерть в нашей группе – после того как Топорков прострелил голову Хижняку. Был еще Стрижак, но Стрижак не из наших, он не в счет... Я уж думал, что обойдется, очень на это рассчитывал. Но не обошлось... Мы сидели перед могилкой, угрюмые, окаменевшие, курили заначку, найденную в кармане у Шафранова, и молчали – каждый о своем...

Ночью было холодно, муторно, страшно. Мы спали тесной кучкой, все пятеро в одной «постели», согреваясь друг о дружку. Анюта плакала, шептала молитвы тому самому – всевидящему, милосердному, справедливому, в которого я навсегда зарекся верить и другим бы не советовал. Она была уверена, что мы не выживем, и разлагала мой моральный дух. С чего она это взяла – ведь не обладала экстрасенсорными способностями! Она шептала, что мы с ней странно встретились и странно расстанемся, что она помнит каждый прожитый со мной день – хотя лучше бы забыла. Что любит меня, ненавидит, готова убить или жизнь за меня отдать, и это вовсе не диагноз, а скорее приговор... Я успокаивал ее, как обычно, что-то шептал о том, что план идеального побега практически готов, нужно утром лишь чуть-чуть напрячься, хорошенько и слаженно поработать, а панические настроения в нашем деле неуместны, поскольку погибать никто не собирается... Кончилось тем, что проснулся коротышка и пообещал, что, если ему не дадут поспать, он треснет кого-то тапкой по морде, а утром никуда не пойдет, поскольку всю жизнь мечтал пожить первобытно-общинной жизнью. А если уж мы хотим его развлечь, то лучше бы сексом занялись, чем лежать без дела и нюни пускать...

* * *

Этот день каленым железом выжжен в памяти. Девять утра – пока доберемся, «рабочий день» на базе будет в разгаре. Люди передвигались, как инвалиды, – бледные, изможденные, с обреченностью в потухших глазах. Возврата не было. Никто не вспоминал про еду, хотя больше суток в организме и крошки не было. Какая тут еда... Коротышка судорожно ощупывал одеревеневшее лицо, шептал, что он сегодня... какой-то ненастоящий. Корович делал зарядку. Анюта улыбалась, просила простить за вчерашнее – пропало, дескать, предчувствие, все в порядке, мы лишь немного поработаем... и будь что будет. Арлине шаталась призрачной зыбью – легкая, как перышко, ужасно бледная. Нет, она очень хочет попасть домой, но... она уже ничего не хочет...

Проложенный с вечера маршрут по теснинам и завалам. Пробежка по открытому пространству с задранными головами. Снова лабиринты скал. Противный треск «Ми-8» – вертолет заходил на посадку. Не стоило тянуть резину. Нервы натянуты, тела сжаты, страх вокруг пятерых густой аурой... Мы ползли по камням, перебегали от укрытия к укрытию. Петляющий проход между громоздкими скалами, и вот оно...

План был дикий, но ведь сработало! Мы встали и пошли, не таясь. Все равно здесь негде было спрятаться. «Ми-8» приземлился посреди площадки, из него высаживались люди, бежали, пригнувшись, к двухмоторной вертушке. Я насчитал восемь человек. Они передвигались рваной колонной, придерживая шапки. Один не удержал – ветром от пропеллера сорвало головной убор, он кинулся его ловить. Мы отмечали точки, к которым следовало приложить усилие. Часовой у барака – рослый крепыш в подпоясанной ремнем «защитке». Страж у вертолета, двое на периметре – они обнаружат нас через считаные мгновения, а пока они праздно пялились на «туристов», среди которых была одна женщина...

В этой наглости и было наше счастье. Мы не прятались, оружие держали под полами. Потом перешли на бег. Сосредоточенно пыхтел коротышка, замыкающий процессию, сдавленно хрипела Арлине, ни разу в жизни не посещавшая спортзал и беговую дорожку. «Туристы» практически погрузились в маленький вертолет; один из пилотов полез в кабину, второй удивленно смотрел в нашу сторону. Очнулась и охрана – уставилась на нас выпученными глазами.

– Подождите! – Я призывно заулыбался, замахал рукой. – Не улетайте! Мы с вами, мы потерялись, мы из сектора «Каппа»!..

Я нес какую-то чушь – не с тем расчетом, что нам поверят, а что на время впадут в ступор. И они впали – застыли, сильно удивленные.

– Мы свои! – вторила Анюта. – Подождите минутку!

Унести такую толпу вертолет не мог. Из барака выбежал подтянутый мужчина с загорелой физиономией, помчался наперерез, протестующе махая руками. Крепыш у барака выбрался из задумчивости и на всякий случай развернул автомат, болтающийся на плече. Три-пятнадцать! Мы с Коровичем одновременно открыли огонь, когда до вертолета оставалось шагов тридцать. Крепыш схватился за простреленное бедро, завертелся, как придавленный таракан. Охранник у барака получил в плечо, споткнулся на крыльце, ударился головой и потерял сознание. Двое на периметре начали стрелять, но одного я загнал под камень, где он благополучно подвернул ногу, второй схватился за простреленное ухо (ювелирно, нечего сказать, хотя мне кажется, Корович просто случайно попал в ухо, а не в голову). Бежавший нам навстречу запнулся, проворно заработал всеми конечностями и по-тараканьи пустился обратно, поднимая пыль. Озирался – черную икру поедал, икринка к губе прилипла... А мы уже подбегали к вертолету, стреляя во все стороны. Усатый пилот судорожно рвал пистолет из кобуры. Я сделал скачок и треснул его казенником по шлему.

– Даже и не думай! – Тот плюхнулся в пыль, завертел контуженой головой.

Второй пилот порывался выбраться из машины. Винт уже вращался. Я мельком отметил, что вертолет не так уж и плох. «ЕС-145», детище франко-германского концерна «Eurocopter», его используют спасательные службы и армия США. Вместимость, если не ошибаюсь, до девяти пассажиров.

– Сидеть! – рявкнул Корович, втыкая в пилота помповик. Летчик мертвецки побледнел, потрясенно смотрел, отвесив губу, как Корович избавляет его от необходимости носить табельное оружие. Публика в вертолете возилась, галдела.

– Карета подана, господа! – хохотал я. – Все внутрь, все занимаем места!

– Полетели, сука! – тряс Корович пилота.

Женщины забирались внутрь, срываясь с подножки. Запрыгнул коротышка, кинулся в нутро, расталкивая всех локтями.

– Мы же не взлетим... – сдавленно хрипел пилот, которому Корович сжал горло. – Как я взлечу... это же перегруз...

Я выпустил две пули из помповика – за камнем кто-то целился в меня. Из барака выбегала полуголая толпа. Вышвырнул к чертовой матери помповик – отслужил свое, хватит! – нырнул в вертолет. А там царила суматоха. Пассажиры кричали, кто-то лез через голову соседа. Я не всматривался в их лица, отмечая машинально, что практически все – мужчины, одеты в легкие куртки, холеные, в глазах страх.

– Взлетай, падла! – заорал я, хватая за шиворот скулящего толстяка. Пинком спровадил его из вертушки; тот покатился, взметая облако пыли.

Кто тут еще с избыточным весом? Выхватил пистолет, наставил на приземистого русоволосого мужика, у которого от страха отвисла губа, мотнул стволом – сам выйдешь? Тот понял, кинулся к выходу, спрыгнул. Вертолет уже отрывался от земли – тяжело, с натугой. Я вышвырнул еще двоих – и как-то не задумывался, чего они там себе переломают. Машина заметалась по кругу, казалось, вот-вот она ударится о землю.

– Рулить разучился?! – Я чуть не треснул пилота по шлему. Но тот уже справился с управлением, машина легла на бок, поднималась по широкой дуге.

Народ повалился к правому борту. Я держался за поручень в средней части салона. Мелькали перекошенные лица. Коротышка вцепился мертвой хваткой в запястье Анюты, что-то шептал – и этот апеллировал к всевидящему и милосердному. Корович, чертыхаясь, перебирался на «вакантное» место усача, держа под прицелом пилота. Арлине едва не вывалилась в открытый проем – двери этот тип геликоптера не предусматривал. Я схватил ее за шиворот – она была ни жива ни мертва, пихнул в толпу.

Снизу затрещали выстрелы. Полуголый люд метался по площадке, беспорядочно строча из автоматов. Что-то орал, размахивая кулаками, старший: не стрелять, мол, не в тех попадете! Снова крутой вираж – вертолет носило, как перышко. Люди покатились на другой борт. Возникла куча-мала, снова кто-то вытолкнул Арлине. Блеснула гладь Шалдона – она стремительно приближалась. А по прямой тут совсем рядом... И снова я поймал девчонку – она была практически мертва от страха. Вертолет завис над водой. Пилот трясущимися руками передвигал какие-то рычаги на приборной панели, вроде бы поехали... И снова у кого-то чесались руки. Пули застучали по обшивке вертолета. Закричала Арлине, ее вырвало мне на грудь. Я машинально отпустил ее. Это было не убийство, она уже была мертва. Пуля крупного калибра проделала дыру в спине... Вертолет накренился, девушка выпала в открытый проем, в последний раз мелькнули ее распущенные волосы...

Я тупо смотрел, держась за поручень, как она летит, расставив руки и подогнув красивые ноги. Ударилась о воду, погрузилась, но вынырнула, поплыла по течению. Блестели остекленевшие глаза, плескалась грива волос...

Вертолет подрагивал, уходил на восток, смещаясь от речной долины. Под нами громоздились горы, блеснуло и пропало извилистое ущелье. Пилот хрипел, что не дотянет, обшивка повреждена; Корович тыкал ему в висок стволом и уверял, что если не дотянет, то огребет по полной. В салоне зависло потрясенное молчание. Люди смотрели то на меня, то на мой пистолет. Скулил мужчина средних лет, сломавший руку. Худосочный тип с холеной мордой и удлиненным черепом Шерлока Холмса старательно прятал глаза. Украдкой посматривал в мою сторону представительный породистый тип со старомодными бакенбардами и густыми бровями, живописно ниспадающими на подвисочную часть черепа. Икала женщина лет тридцати – она была бы миловидной, кабы не татарские скулы и отсутствие шеи. Забились в угол Степан с Анютой, смотрели на меня с ужасом и оба что-то шептали. Я не возражал, пусть молятся...

– Долго лететь, дружище? – Корович постучал пилота по шлему.

– М-минут двенадцать... Послушайте, вы что задумали? Это глупая затея...

– Заткнись!

– Все в порядке, господа, – прохрипел я, озирая честную компанию. – Вы попадете именно туда, куда рассчитывали. За исключением... тех, что остались, но они прибудут позднее. Ничего страшного. Однако имеется ряд вопросов.

«Стечкин» совершил многозначительное колебание. Породистый субъект задрожал, начал нервно мять ухоженные руки с аккуратно постриженными ногтями.

– Послушать... Я не знать, чего вы хотеть...

«Иностранец?» – озадачился я.

– Но у меня в России... как у вас это говорить... бизнес... Я часто сюда приезжать из свой мир, решать вопросы... Я просто бизнес, не надо нас убить... Мы не преступные, у нас есть деньги... вы хотите деньги? У нас есть связи... мы очень важные люди...

– Ваше имя, сударь?

– Жан... Жан Батист Мерлен...

Хорошо хоть не Мольер. «А ведь и впрямь французы!» – поразился я. Ну и ну. Хоть смейся, хоть... не смейся. А почему бы нет? В параллельном мире не бывает французов? Они ведь такие же, как наши, эти параллельные миры!

– Из какой вы страны?

– Из Франции... Париж... мой офис у площадь Пигаль...

– Из какой вы страны прибыли?!

– Э-э... – «Предприниматель» начал растирать ладошкой лоб. Вопрос, конечно, сложный.

– Шибир?

– Нет, – покачала головой женщина. Она тоже была иностранкой, но русским языком владела лучше. – Не совсем так... Сибирь... – Она сделала ударение на последнем слоге, прозвучало как «Сибирррр».

– Это государство?

Пассажиры недоуменно переглянулись. Я начинал терять терпение.

– Столица Сибири?

– Что такое... столица? – Женщина облизнула губы и уставилась на пистолет так, словно это был не банальный «стечкин», а сорокасантиметровый член.

– Боже, какие бестолочи... Главный город, где правительство, парламент, суды!

– Мы не понимаем, о чем вы говорите, – пробормотала женщина, – но самый большой город в Сибири – это... – она помедлила, – Колываннн...

У нее были крупные проблемы с мягкими знаками в окончаниях. Я задумался: что за мир такой? Где отпочковался от нашего? Колыванские купцы преодолели свои мелкие распри и наскребли на взятку Гарину-Михайловскому, чтобы мост через Обь он построил не там, где ПОСТРОИЛ – у деревни Кривощеково, ставшей впоследствии Ленинским районом Новосибирска, – а немного севернее, у купеческого городка под названием Колывань? Туда и повернул Транссиб? А что дальше? Колчака турнули из Омска, покатились составы Белой армии по железной дороге, и у Колывани деморализованное войско смогло наладить сопротивление? Местность помогла? «Благодарные» колыванские купцы?.. И все переменилось девяносто лет спустя? Маленькая Советская республика захлебнулась в кольце Антанты и белых войск? Не было Второй мировой войны, население в России миллионов четыреста, бурный рост прогресса, а Сибирь – самое крупное на земле государство? Или нет там никаких государств?

Так можно было голову сломать. Разберемся.

– А теперь вопрос, господа французы. Как осуществляется переход в ваш славный мир?

Они заговорили хором, все четверо. Я многого не понял, но то, что уловил, взывало к сдержанному оптимизму. Пропускной пункт в зоне посадки, сверки документов там не бывает, поскольку сверка осуществляется на базе в долине Черного Камня. Все проходит очень быстро. В технические подробности эти люди не вникали, как не вникают обычно туристы в подробности конструкции, скажем, туристического автобуса, везущего их по интересным местам. Их сектор – 114MW, этого достаточно для путешествия. На базе в распадке знают, какая группа в данный момент направляется, и «коридор» уже отлажен. «Всего вам доброго, будем рады вас видеть в наших краях...» По прибытии также не задают лишних вопросов, прибывающих ждут автобусы из Марьяновска (от этого названия я чуть не облез, впрочем, Марьяновск – он и в Африке Марьяновск; сколько лет уже этому поселку!). Общество социально ориентированное, дулом автомата никто не пугает... Итак, пропускной пункт в распадке Бушующих Духов, тоннель, прорубленный в теле горы, – длинный, метров четыреста, выход в распадок, вход в пещеру – а туда нужно только войти... «А вы действительно, месье Мерлен, такой влиятельный господин? Вопрос не праздный, учтите: если это так, то местная охрана стрелять не будет, а если же нет...»

Он тряс головой, бормотал про «много денег, много влияния», про то, какие суммы выкладывал российским чиновникам за ведение бизнеса в России. А еще больше – властям Каратая. Они такие ненасытные. Последние не могут без него – он золотой телец, вернее, дойная корова, которую неустанно пользуют. Я хлопал его по плечу, шутил, что золотому тельцу в собственном мире не повредит, наверное, толковый спец по безопасности. Он смотрел на меня со страхом и затаенным интересом, а спутница – с нескрываемым интересом, который, кажется, не нравился Анюте...

Мы летели в кромешную неизвестность. Кто бы сомневался, что с базы в Бурундусе уже сообщили об угоне вертолета... Я приказал пассажирам снять верхнюю одежду. Мы натягивали на себя их элегантные куртки из мягкой немнущейся ткани, чтобы хоть как-то соответствовать обстановке, слиться с толпой. А коротышка ныл, что он такой маленький, нестандартный, грязный...

Этот день навек останется в памяти горящим пятном. Жесткая управляемая посадка, мало отличающаяся от падения. Падали в режиме авторотации, при свободном вращении несущего винта – мы действительно потеряли пару элементов обшивки. Звонкий удар по каске – Корович осуществил свою мечту, отправив пилота в богатырский сон. Их, естественно, предупредили, но и я предупредил пассажиров, что если хотят попасть домой, то должны вести себя адекватно и лояльно. Толпой мы вывалились из вертолета, закрывались «туристами»; хлопала глазами охрана, получившая приказ, но не имеющая возможности его выполнить. Кто здесь кто? Мерлен кричал, что он Мерлен, что его обязаны пропустить, а после уж решать свои проблемы. Он действительно был VIP-персоной, никто не стрелял у стальных ворот под черной отвесной скалой. Охранники нерешительно расступались. «А вдруг получится?» – зашевелилась мысль. Наша группа стала еще меньше, мы мобильные, маневренные. И – вот же совпадение! – мы те самые, что год назад вырвались из мрака северных областей Каратая, выбив право на приличную жизнь (и пусть не свистят некоторые, что плохо им тут жилось)! Анюта, Корович, Степан, я... Совпадение? Или знак? Я не мог допустить, чтобы кто-то из них погиб...

Отгороженный решеткой куб, каморка «дневального» с пультом управления. Разорялся на чем свет стоит месье Мерлен, шумел, что его должны немедленно отправить домой! И этой ярости неплохо способствовал пистолет под моей курткой, упирающийся ему в бок. Трое выскочили из комнаты дежурной смены, щелкая затворами громогласных «Бизонов». «Отставить!» – рычал бледнеющий дежурный. Автоматически открылась зарешеченная дверь – толпа хлынула внутрь...

Мы бежали по широкому бетонному тоннелю. Люминесцентные лампы мерцали под арочным потолком. Тоннель не был прямым, как проспект, он изгибался. За одним из поворотов нас догнали вооруженные «Бизонами» люди.

– Стоять! – орали они, не решаясь давить на спуск. Оно и правильно: на тот свет по приговору «самого гуманного суда в мире» – отправлять невыгодно...

Это было не очень здорово – они могли нас догнать, отсечь в рукопашной VIP-ов и пострелять, как цыплят. Неплохой ход. Мы с Коровичем засели за поворотом и, когда четверо или пятеро поперли из-за угла, стали палить из «стечкиных», не жалея патронов. Чего их жалеть – в следующей жизни не нужны, а на том свете тем более. Двое повалились. Мы бросились дальше, а в спины нам катился по стенам истошный вопль:

– Суки! Они Сережку порешили! Сережка, братишка, ты чего?! Вставай! Су-у-уки-и!!!

Загрохотал автомат. Очевидно, их «Бизоны» умели стрелять за угол. Невольная мысль закралась в голову: а какой смысл, интересно, вояка вкладывал в слово «братишка»? Если прямой... то что ж, нам очень жаль. Мы пробежали еще немного, сели на колени, выпустили еще по несколько пуль и помчались догонять своих и чужих – их пятки сверкали уже черт знает где. А у парня, похоже, крышу снесло от горя. Он лупил, не переставая. Пули рикошетили от стен, летели куда попало. Все это было из рук вон скверно. Если ярость застилает разум, какое уж тут неукоснительное следование инструкциям...

Корович, ахнув, повалился, покатился кубарем.

– Ты чего, Николай Федорович?! – Я бросился к нему с помертвевшим сердцем.

– Упал, чего... – Он встал на колени и начал искать в полумраке потерянный пистолет.

– Беги! – Я пнул его изо всех сил по заднице. – Беги, Николай Федорович, догоню!

Он умчался, а я пристроился на колено и вбил в обойму последний магазин. Шестнадцать патронов в «стечкине» – солидно. Из-за угла валила толпа. Я открыл огонь – методично, по два патрона в секунду. Выпустил штук десять, привел врага в замешательство, кого-то убил, кого-то ранил; они катались по полу, натыкались на стены, отстреливались наугад. Я помчался по своим делам. Когда же кончатся эти клятые четыреста метров?

Они закончились внезапно. Яркий свет за поворотом, безоблачное небо... Я вылетел из пещеры, завертел головой. Ну и местечко! Остроконечные скалы вздымались почти до неба – бурые, страшные, неприступные. Относительно широкая падь – метров восемьдесят – между бугристыми отвесными стенами. Дно распадка устилали груды камней. Напротив – черная дыра пещеры, спасительная, манящая. Мощная скала, словно слепленная из комьев серого снега, зависла над пещерой. Вычищенная дорожка, обрамленная белыми «разделительными» полосами. Стрелочки для непонятливых и новичков. Люди уже пробежали половину расстояния. Неслась Анюта, оборачиваясь через каждые несколько метров. Коротышка двигался скачками – словно по воздуху летел. Бежали те четверо. Их догнал Корович, остановился, стал махать мне руками. Я помчался, не разбирая дороги. Корович заулыбался, рванул, в несколько прыжков обогнал коротышку...

– Луговой, ты скоро?! – истошно орала Анюта.

– Давай, погружайся, я уже здесь!

Я видел бездну облегчения на ее измученной мордашке, глаза горели жизнерадостным огнем. Свершилось! Два шага осталось. «Туристы» уже ворвались в пещеру – один за другим. Дама – последней, джентльмены, чего уж там. Анюта растворилась в черной дыре, и меня затопила волна облегчения. Корович влетел за ней – правильно, Николай Федорович... Коротышка замешкался, делал мне знаки короткими ручками, намекая, что можно и побыстрее. Куда уж быстрее, Степан, как вас там по батюшке...

Адский грохот за спиной. Охранники вырвались на белый свет и одновременно ударили из «Бизонов». С ума сошли? Нельзя здесь стрелять! Я споткнулся, закатился за какой-то камень. Не самое совершенное оружие – этот «Бизон». Мощность приличная, но кучность никакая, пули веером летят. Охнув, повалился Степан, заткнул уши пальцами.

– Не стреляйте, идиоты, что вы делаете?! – подпрыгивая, выкрикивал старший группы. Но эти парни были взбешены нашей наглостью и смертью товарищей. Много лет они несут тут службу, все тихо, сонно, сущая синекура – и вдруг все рушится в один миг, когда являются какие-то неопознанные... Эти кретины совсем головы потеряли!

– Михаил Андреевич, убьют же... – хрипел Степан.

– Ты почему здесь, а не в пещере? – негодовал я, ползя по-пластунски.

– Да вас жду, мать вашу перемать!

– Бежим!

Они как раз перезаряжали. Мы понеслись. Но пули снова прижали нас к земле. Я вытянул руку со «стечкиным» и стал стрелять наугад – выпустил все оставшиеся шесть пуль. Мои выстрелы потонули в грохоте автоматов. Шум стоял такой, что закладывало уши. А до пещеры оставалось двадцать метров...

Это было полное безумие. Сколько раз твердили миру: нельзя шуметь в распадке Бушующих Духов! Здесь духи бушуют, и если их сильно потревожить... Словно ветром подуло, а может, воистину подуло. Он гудел, но не чувствовался. И вдруг воздух завибрировал, покрылся волнистой рябью. Зафонило в ушах. Сломалось что-то в окружающем пространстве. Вздрогнула земля. С горы покатился камень. За ним еще один, третий... Гул нарастал, делался настырным, вгрызался в уши, нервировал барабанные перепонки. Затрещало что-то в горах, обрушилось. Целая терраса на соседней возвышенности вдруг осела, переломилась пополам; полетели вниз, словно игрушечные солдатики, приплюснутые сосны. Нарастал камнепад немного в стороне от нас. Камни выкатывались на дно распадка, стали превращаться в небольшую баррикаду...

– Что вы наделали, кретины?! – взвыл начальник караульной команды.

– Степан, в пещеру, бегом!!! – взревел я, отжался от земли и схватил за шиворот скулящего коротышку...

Трудно описать такое словами. Это нужно чувствовать. Хотя нужно ли? Мы и метра не пробежали, когда все вокруг стало рушиться. Камни катились с гор нескончаемым потоком, переламывались отдельно стоящие скалы. Пыль взлетала столбом – то здесь, то там. Каменной крошкой засыпало ущелье. Мы пятились. На нас катилась, подпрыгивая на острых кромках, гигантская глыба, отвалившаяся от скалы. Мы кинулись прочь – она промчалась мимо, в сторону парней, которые метались на выходе из тоннеля. Увернулись от осыпи, побежали от рассыпающейся в прах остроконечной скалы... А потом случилось самое страшное. Груда камней свалилась с оглушительным треском на массивный карниз пещеры, ведущей в параллельный мир. Стены скалы, обрамляющей «врата», стали покрываться трещинами и морщинами, крошиться, расслаиваться. Покачнулась одна из отколовшихся частей. За ней другая, третья... И вот уже подломились каменные опоры, разрушились, и многотонная скала, венчающая вход в пещеру, просто рухнула, навсегда отрезав от людей коридор в иные измерения...

Пыль стояла столбом до неба. Видимость не больше метра. Мы кашляли, трясли головами. Уже не стреляли – отстрелялись, черти. На этом разрушения, возможно, закончились – или мы оглохли. Дошло не сразу. Отчаяние, тоска, от которой невозможно дышать... все это будет потом. Крохи благоразумия я, кажется, сохранил. Схватил Степана за руку и потащил по пади распадка – куда-то вбок, в пыль, на баррикады, подальше от этого ада, в который превратился несостоявшийся рай...

ЭПИЛОГ

Осень в этот год в стране, о которой говорить не принято, была не хуже предыдущей. Мягкая, солнечная, ласковая, изобиловала красками. Солнышко заглянуло в избушку на болоте, побегало по бревенчатым стенам, заткнутым соломой, добралось до топчана, мазнуло обросшее лицо. Я проснулся. Встал – привычкой нежиться в кровати за последние три месяца не обзавелся. Постоянно чудилось, что корячится что-то страшное, а встречать это дело в кровати было верхом неразумия. Но ничего не корячилось – жизнь тянулась размеренная, спокойная. Возможно, скоро я научился бы начинать день с отдавливания боков...

Выбрался из-под вороха мешковины, натянул ватные штаны, засаленную жилетку. Потрогал бороду – длинная, зараза. Я дал себе зарок, что когда она защекочет солнечное сплетение, то сбрею к чертовой матери. Нашел на подоконнике огрызок зеркала, посмотрел на свое «мужественное» отражение. Можно представить, почему меня на этих болотах сторонились лешие и кикиморы. Из зазеркалья угрюмо взирал кудлатый, бородатый мужик с похмельными тусклыми глазами. У него тряслись руки... Я добрался до колченогого стола, отыскал глиняный кувшин, потряс его, рискуя оторвать ручку. Бражки не было. Всю вчера выпил. Опять был приступ ностальгии, сто чертей в мою душу... Я добрался до корчаги, в которой мы настаивали бражку, снял крышку, постучал черпаком по сухому дну. Неплохо поупражнялся. Ведь корчага – не просто так емкость, это целых двадцать пять литров...

Голова трещала, как дрова в печи. Пошатываясь, я выбрался на крыльцо, съехал с единственной ступени и уселся на завалинку. Раскатал огрызок желтой, слоящейся бумаги, насыпал на него махорку из кисета, непослушными пальцами стал крутить цигарку. До болота от нашей избушки было рукой подать. Я знал там каждую тропку, каждую трясину, способную всосать и не выплюнуть. Такое ощущение, что за последнюю неделю болото подъехало. Последствие глобального потепления? Придется скоро избушку переносить поближе к деревне...

Наутро, слава богу, ностальгия поутихла. Куда пропал Степан? Позавчера собирался в деревню, сделать ставку на петушиный бой – одно из развлечений сельской публики. Вчера, насколько помню, его еще не было – пьянствовал в гнусном одиночестве. Снова придется этого человечка из неприятности вытаскивать?

Я часто вспоминал потерянную жизнь, представлял, как бы все сложилось, кабы все сложилось иначе. Пытался представить, как живется там Анюте в параллельном мире, вспоминает ли она меня. Они с Коровичем успели проскочить – я почти не сомневался. Исчезли в пещере, а светопреставление с завалом случилось минутой позднее. За эту минуту их унесло в такие дали... А нам с коротышкой, стало быть, не судьба. Не отпускает Каратай. Уже три месяца я сжимал тоску зубами, грыз ночами набитую соломой подушку, глушил бражку или самогонку, а иногда одной запивал другую, добиваясь потрясающего «изменения сознания».

Несколько дней мы со Степаном выбирались из распадка Бушующих Духов – оборванные, голодные, без оружия. Как случилось, что выжили, – ума не приложу. Очень жить хотели, не иначе. Покинули горную местность, увязли в восточных землях. Знающие люди сказывали, что выбраться с этой стороны из урочища невозможно. Завязнешь либо в горах, либо в болотах. В деревеньке с чудным названием Опричинка нас встретили дружелюбно. Нормальные люди с нормальным, хотя и несколько замшелым мировоззрением. Власть сюда не забредала в связи с отдаленностью. Люди помогли с инструментом, не дали пропасть на первых порах. В рекордно сжатые сроки мы построили избушку у болота, обосновались. Не хотелось мне иной жизни, вполне удовлетворяла текущая. За неделю обзавелся охотничьим ружьем, боеприпасами. Постреливал живность в лесах, обменивал мясо у деревенских на нужные товары. Степан в свободное время постигал тайны блуждающих огней на болоте – каждую ночь там светились пресловутые «свечи покойников» на высоте человеческих рук, доносились зловещие звуки, чавкала трясина. По ночам, впрочем, ходить на болота он боялся, делал это днем, и то ненадолго. Местные духи пакостей не чинили, и мы относились к ним с уважением. Я частенько вел беседы с бывалыми охотниками из деревни, со старожилами из окрестных поселений. Брал ружье и уходил в тайгу – на три-четыре дня. Первое время сознательно искал опасностей, но они обходили меня стороной. Как-то по секрету некий дед, которого я поил упорно и осознанно, рассказал, как можно выбраться из Каратая. До границы всего-то верст шесть. Он подробно описывал, как идти через Мышиное болото, на какие складки местности ориентироваться, где пролезть через Волчью Гриву, а наутро ничего из этого не помнил, поскольку я знал, чем, в какой последовательности и в каком количестве его поить.

На следующий день я оставил коротышку на хозяйстве, забросил ружье за плечо и зашагал в режиме полной секретности по означенному маршруту. Мостил гать через Мышиное болото, двигаясь строго по ориентирам, нашел карстовую промоину под Волчьей Гривой, по которой пришлось передвигаться ползком не меньше часа – в темноте, тесноте и обиде... Я вывалился, весь сплющенный, в тайгу, а наутро, к вящему изумлению, выпал на дорогу, мощенную приличным гравием. Километровый знак – я чуть не обалдел! Милицейская машина – развалюшный, побитый «УАЗ»; я шарахнулся от него, как от холеры. Заправочная станция, пивная палатка. Грибник, собирающий грузди под осинами, объяснил доходчиво: слева – Антохино, справа – Драчёво. До райцентра, где какая-никакая жизнь, верст двадцать киселя хлебать. «А страна-то какая?» – тупо брякнул я. Он посмотрел на меня как-то испуганно, сослался на важные дела и заковылял подальше в лес. А я прошел еще пару верст... и понял, что это не мое. Отвык, отстал от жизни, одичал. Местность чужая, какие-то люди... Хоронясь от двуногих и «телег самобеглых», я чуть не бегом припустил обратно, благо помнил дорогу. Полз по карстовой промоине, а на следующий день уже глушил бражку с коротышкой в нашей избе на болоте. Но тема, что ни говори, интересная... «А ведь ты можешь экскурсоводом работать, – поймал я как-то не вполне сформировавшуюся мысль. – Или сталкером – как угодно. Неужели не найдутся в России экстремалы, готовые окунуться за большие деньги в мир опасностей, мистики и ужаса?»

...Коротышка возник, как всегда, внезапно. Вынырнул из-за угла как ни в чем не бывало и, независимо насвистывая, засеменил к крыльцу. Колбаса деловая, царь царей, король джунглей... Карлик тоже изменился за последнее время. Возмужал, окреп, обзавелся мускулами на цепких ручонках. Сшил себе жилетку, модные галифе, отпустил усы, как у запорожского казака. Все же климат Каратая действовал на людей чудотворно: на лысом черепе коротышки кое-где пробивались волосы – вернее, отдельные волосинки, но сама тема ему очень даже импонировала. «Будем ждать», – любил он говаривать, вертясь перед зеркалом.

– Здравствуйте, ясный свет Михаил Андреевич, – иронично раскланялся Степан. – Надо же, ни свет ни заря, а вы уже на ногах, и все в делах, делах...

– Не хами, – прохрипел я. – Тебя не было два дня. Между прочим, я волновался.

– Ага, волновались они, – фыркнул коротышка. – Не тем местом вы волновались, Михаил Андреевич. Снова пьянствовать изволили?

– Ладно, – отмахнулся я. – Где был-то?

– Было дело амурное... – Коротышка состроил меланхоличную мордашку. В отличие от меня, он иногда брился, а поскольку нож был хронически тупой, нижняя часть лица Степана представляла сплошной рубец. – Дамочка одна в деревне приютила. – И важно надул щеки.

– Серьезно? – Всех «дамочек» в Опричинке я знал наперечет; любая из них в кровати с коротышкой смотрелась бы как корова со щенком чау-чау.

– В петушиных боях поучаствовал... – тянул как бы между прочим Степан. – Фуфайку продул Друзю... Ну, как всегда, блин, ставить нужно было на черное, а я поставил на красное... С мужиками пообщался...

Он явно чего-то недоговаривал. Цену набивал. Смотрел на меня очень хитро, украдкой – и то ли не знал, как начать, то ли специально оттягивал удовольствие.

– Говори, что случилось.

– Вы сколько дней уже сидите здесь отшельником?

Я задумался.

– А хрен его знает, Степан. Давненько на люди не показывался. Недели две уж, почитай...

– Оно и заметно, – кивнул коротышка. – А Каратай, между прочим, невероятными слухами полнится. Не могут врать все разом, правильно? Дыма без огня не бывает, все такое...

– Тебе бы в оркестре выступать, – вздохнул я, – где затяжные прелюдии играют.

– Ладно, слушайте, Михаил Андреевич, – насупился коротышка. – Из независимых источников стало известно, что прежней власти в Каратае более не существует.

– Стоп, – поморщился я, – давай сначала.

– Как угодно, – пожал плечами коротышка. – Из независимых источников стало известно, что прежней власти в Каратае более не существует... – Помолчал, не встретил сопротивления и продолжал дальше: – И такое положение дел длится порядка месяца, просто до нашей периферии все доходит очень медленно. Благомор свергнут – то ли изгнан, то ли убит. Правящие структуры распались, персонал под воздействием разных факторов разбежался. Люди слышали жуткие взрывы на алмазном руднике в Аркадьево; грохотало и сияло так, что можно не сомневаться – от рудника ничего не осталось. А ведь это основной производитель алмазов в Каратае, разве не так? В небе над долиной Черного Камня несколько дней гудели летательные аппараты. И там тоже взрывалось. Суматоха в Теплой долине, в Грозовой, Лягушачьей, в долине Падающей Воды. По слухам, были нападения, но кто напал и чего хотели... Разбиты все управленческие структуры, обезглавлены вооруженные формирования, рухнула вся система власти, которую выстраивал Благомор. А вот кто пришел на свято место, люди сказать затрудняются. Такое ощущение, что... нет никого. Пустота, вакуум...

– Подожди, не тарахти... – По лицу коротышки было видно, что он не врет, да и не первое апреля сегодня. Я чувствовал, как меня охватывает волнение. – Все, что ты рассказываешь, Степан, – клинический бред. Вернее, не все, а заключительная часть. Свергнуть Благомора и разгромить его структуры, в сущности, возможно, хотя и не скажу, что после этого в Каратае настанет благодать. Будет только хуже. Но то, что нет желающих посидеть на троне... Сам-то понимаешь, что сказал? Каратай – почище любого Эльдорадо. Никто, устраивающий переворот, если он в своем уме, не будет ликвидировать приносящие колоссальные доходы рудники, разрушать до основания систему управления... Рассмешил, Степан. Не поднять валяющуюся под ногами власть? Кто-то ведь устраивал взрывы, разгонял отделы управления, крушил секретные службы... Представляешь, какая армия для этого требуется? И чтобы никто после этого...

– Согласен, глупо, но факт, – упрямо гнул Степан. – Те, кто устраивал эту гнусность... или, наоборот, благое дело, просто растворились в пространстве. Как призраки. Их нет – во всяком случае, на виду. В Каратае хаос. Народ разбредается по лесам, пропускные пункты закрыты, и кто их охраняет – большой секрет. Бродячие военные мародерствуют, мирные пейзане склады разворовывают да растаскивают имущество из богатых особняков. В деревнях честной народ формирует отряды самообороны – благо оружия в Каратае, как грязи. Не напоминает ничего, Михаил Андреевич? Что-то вроде апокалипсиса, да?

– Постапокалипсиса, – машинально поправил я. Не умещалось в голове все, что вывалил на меня коротышка.

– Как пошла эта мерзость и люди стали сбиваться в кучки по интересам, сразу же объявилась парочка «мессий», – продолжал коротышка. – Без них никак. Сколотили банды, придумали по ходу религию, возвеличивающую их главаря, и стали блатовать народ вокруг себя – мол, только мы спасем «нацию» в этот трудный час... Но всякий раз под покровом ночи объявлялся таинственный спецназ, «мессию» отправляли к праотцам, самых одиозных адептов развешивали на березах, и спецназ растворялся в воздухе. То есть мародерствовать – пожалуйста, грабить, убивать, насиловать – ради бога, а если создается какое-то подобие властной структуры размером больше деревенского совета – то извини-подвинься. Вот и скажи мне, Михаил Андреевич, если допустить, что все, что я тебе рассказал, – чистая правда, то что это может быть? – Он смотрел на меня ясными глазами, требуя ответа. Смотрел придирчиво, настойчиво, требовательно.

Это не могло быть чистой правдой. Люди любят преувеличивать, наслаивать небылицы на факты, нагнетать излишнюю загадочность там, где ее быть не должно. Знаем мы эти «независимые источники». Но если все же допустить, что это правда... Почему так трудно дышалось и в горле пересохло? Всплыли в памяти насмешливые глаза «Пал Палыча» из Н-ского УФСБ – в тот день, когда он подловил меня в пельменной на Сибирской. «В этой стране всю дорогу правят бал экспериментаторы, Михаил Андреевич... Не все они апологеты деспотизма, знаете ли. Как насчет поработать с УТОПИЕЙ? Прошу не путать с АНТИУТОПИЕЙ. Общество социальной справедливости, люди счастливы, порядок гарантирован, а главное, никакой тирании, то бишь признаков наличия государства. Своеобразный научный эксперимент, если хотите. Чистая наука, сколько же можно деньги зарабатывать? Пора бы научиться их тратить – на благо грядущих поколений, так сказать. Уж поверьте, Михаил Андреевич, интересы моих коллег простираются гораздо дальше каких-то банальных поставщиков «друзей девушек»...».

Возможно, в Каратае назревали перемены. Они уже происходили, катились катком по человеческим головам. Сколько душ загубят, прежде чем построят «идеальное общество»? Хотелось бы верить, что я далек от всего этого. Зарекусь ли?

Content

Сергей Зверев
Аномальная зона

ЭПИЛОГ