Вера Колочкова

Прости меня, Анна

«Интересно, почему я с ней дружу? Сорок лет прошло с того первого школьного дня, когда нас посадили за одну парту, и сорок лет я с ней дружу! Может, потому, что никому другому такое испытание не под силу? Кто же захочет добровольно истязать себя, расшибаясь лбом о ее невыносимо–железобетонный характер и болезненные амбиции? Разве что сотрудники ее довольно успешной фирмы – так они ж за это зарплату получают! И совсем не маленькую, между прочим! А я? Мне это зачем?! Нас даже и рядом поставить нельзя, мы абсолютные антиподы! Я – училка–словесница, маленькая полноватая блондинка с потрепанным жизнью лицом и скромной бюджетной зарплатой, в которую надо вместить еще и содержание двух отпрысков…С одного взгляда понятно, какая я есть! Грустная тетка–брошенка, раненая мужниным предательством, и рана еще свежа, и кровоточит…Разве можно меня с ней сравнить при всех моих жизненных обстоятельствах? Она ж такая… Такая яркая! Такая высокая! Такая брюнетка жгучая, что дальше и жечь некуда! Еще и ухоженная в лучших косметических салонах, и манерцы успела новые прибрести, к образу бизнес–леди подходящие… Вполне, кстати успешной леди, для которой победивший капитализм оказался лучше отца родного. Потому, наверное, и по жизни она идет Анной Сергеевной, а я – просто Анютой, или Нюточкой, как она меня называет последние сорок лет…»

Тарелка будто сама собой выпрыгнула из мокрых рук и разбилась вдребезги, заставив Анюту вздрогнуть. Мелкие осколки разлетелись по вытертому линолеуму, когда–то модному, как тогда говорили — «под паркет», а сейчас представляющему собой сплошное недоразумение. «На счастье! — тут же припомнилась ей известная примета, придуманная такой же плохорукой оптимисткой. — И пусть будет на счастье! На маленькое, на чуть–чуть, мне много и не надо…»

— Мам, ты чего хулиганишь? – тут же заглянула на кухню Дашка. – Предлагала же — давай сама посуду помою!

— Да ладно, сама… — махнула рукой в ее сторону Анюта. — Иди лучше, творческий беспорядок убери, а то в гостиной уже ступить некуда!

— Мам, ты представляешь, она опять приперлась! – возмущенно прошептала Дашка, делая большие глаза и кивая головой в сторону входной двери. — Сидит сейчас у Кирюшки в комнате… Там тихо так, не слышно ничего!

— А ты что, под дверью стояла? – удивленно взглянула на дочь Анюта. — Подслушивала, что ли? Интересно, а где у нас веник? Ты не помнишь?

— Зачем? Меня бить?

— Да не мешало бы! – весело рассмеялась Анюта. – Смотри, осколки как разлетелись, подмести надо…

— Так это пылесосом, а не веником! А все–таки, объясни мне, мамочка, почему он у нас такой?! Я бы еще поняла, если б уродом каким был… Братец–то мой — классный же парень! Он, между прочим, всем моим девчонкам нравится! А эта Динка ведет себя, как та собака на сене… Два раза его бросала! И опять приперлась! А он — ты бы видела его рожу! От радости чуть из штанов не выпрыгнул! Какое счастье – наша Дина вернулась…

— Дашка! Прекрати! – с беззлобной укоризной посмотрела на дочь Анюта. – Чего ты лезешь не в свое дело? Он сам разберется!

— А я ему не посторонняя, межу прочим! Я ему родненькая сестреночка! И мне смотреть противно, как его унижают! Она же пользуется его любовью, сжирает ее, как хлеб с маслом! Неужели тебе за него не обидно, мам? Да я бы на твоем месте взяла и вышвырнула эту Дину из своего дома! Вот как тетя Аня, например! Она за своего Темку всем глотку перегрызет!

— Ладно, Даш, иди отсюда! Тоже мне, защитница семейной чести! Кирилл уже взрослый парень, и личная жизнь у него своя, тоже взрослая…

Дашка, возмущенно фыркнув, резко повернулась в дверях кухни, разметав красивым веером блестящие русые волосы – ни дать ни взять, реклама дорогого шампуня. Стой да любуйся. Проходя мимо двери в Кирюшкину комнату, презрительно хмыкнула, выражая свое недовольство происходящим за этой дверью примирением брата с вероломной, «нагло сжирающей его любовь, как хлеб с маслом», Динкой. Анюта домыла посуду, подмела осколки разбившейся «на счастье» тарелки, устало опустилась на кухонную расшатанную табуретку. Старые ходики на стене мерно отстукивали свое вечернее время, в открытое окно кухни вливался терпкий, пропитанный теплым августовским дождем воздух, в котором, однако, пробивались уже, как в хороших духах, едва уловимые интонации подступающей осени с ее сложными запахами мокрых стволов, сырой земли и дыма костров из опавших сухих листьев. Грустно… И за Кирюшку в самом деле сердце болит! Чего ж он так привязался к этой Динке, в самом деле? Надменная, злющая девчонка с непомерными амбициями, с завистливыми разговорами про «крутые тачки», «бабло» и «стильные прикиды»… Что он в ней нашел, почему влюбился так безнадежно? Умница ведь парень, талантливый и красивый, Дашка права… А может, она и в том права, что ей, Анюте, надо таки сказать веское материнское слово, и в самом деле выставить эту Дину за дверь? Анна бы так и поступила, наверное… Да что там говорить, она в свое время именно так и поступила! Взяла и отшила от сына Артема его девушку Марусю – по ее выражению, «простую, тупую и круглую, как куриное яйцо», – и быстренько женила его на дочке своего партнера по бизнесу, красавице Наташе, или Натали, как теперь с гордостью называет невестку. Устроила судьбу сына, молодец! Красивая получилась пара, благополучно–блестящая, как на картинке! Все им купила свеженькое, с пылу с жару – и квартиру, и «крутую тачку», и «стильные прикиды» — бедная Динка обзавидовалась вся! Тогда прямо с Теминой свадьбы и сбежала от Кирюшки с хмырем каким–то – Анниным знакомым…

— Мам, тебя к телефону! – вывел ее из задумчивости звонкий Дашкин голосок. – Тетя Аня звонит!

— Ну вот, как всегда, легка на помине! – тихо проговорила Анюта, нехотя вставая и идя в комнату. — Только помяни черта, он уже и тут как тут…

— Нюточка, ты мне срочно нужна! Дуй сейчас же ко мне! Быстренько! – обычной ноткой ласкового, но не терпящего возражений приказа зазвенел в трубке властный Аннин голос. – Увидишь по пути Алешку — загоняй домой! Не муж, а тормоз какой–то! Три часа уже с собакой гуляет!

— Ань, что–то устала я сегодня, выходить никуда не хочется. Давай завтра, а?

Да и время позднее… — попробовала сделать робкую попытку к сопротивлению Анюта.

— Да какое позднее, ты что?! Еще только восемь часов! Давай быстро, я жду! И скажи там Алексею – пусть идет и не боится, я успокоилась уже…

— А что, опять ты на него наехала? Чем он тебе не угодил?

— Да как на него не наезжать, если он тормоз? – удивилась подруга. — Еще и огрызается! Ломаю я его, видишь ли… Тоже мне, хрупкая веточка! Да если б не я, он давно бы уже в серого люмпена превратился, злого и убогого! Ему дают в руки такие возможности, а он…

— Ну вот, опять ты заводишься, Ань! – быстро перебила ее Анюта. – Ладно, сейчас приду… Только у меня просьба – при мне его не унижай! Я этого слышать не могу!

— Да ладно! Сказала же… — как–то нехотя и неопределенно согласилась Анна.

Она раздраженно отбросила от себя трубку, выдернула сигарету из пачки, прикурила. «Почему я так нервничаю? – подумалось вдруг. – Странное дело! И руки дрожать начали, и напряжение во всем теле отвратное такое, будто мне срочно бежать куда–то надо! Совсем не умею быть сама с собой, будто страх непонятный нападает! Потому и приходится эту блаженную идиотку в гости звать, подругу детства любимую… Придет сейчас, вылупит на меня свои ангельские фиалковые глазки, еще и умничать начнет! Мы все из себя такие бедные, но мы с таким большим достоинством! Куда там! Как будто у богатых этого самого достоинства нет…Она, видишь ли, слышать не может, как я Алешку унижаю! Своего мужика проворонила, дура, а про моего слышать не может! А если он на самом деле тормоз, что с этим делать? Упертый, как бык… Его, видите ли, все в жизни устраивает! Что его может устраивать, что? Его экстремальная медицина дурацкая? Копеечная зарплата врача скорой помощи? Уже от знакомых скрывать надоело, что муж – никто и звать никак! И, главное, ведь даже не пытается ничего понять! Она такие возможности может ему открыть — у другого бы дух захватило! Вот Бориска – бывший Нюточкин муж – ее, Анну, всегда понимал! И правильно сделал, что бросил эту дуру! Хотя, наверное, и не ушел бы, если б она сама его не выпроводила… Что с нее возьмешь? Блаженная, одним словом… Ей бы, в ее–то теперешнем положении, обеими руками за нее, за Анну, цепляться, а тут, смотри–ка – еще и в гости не зазовешь! Да более того! Иногда кажется, что не позови – и не вспомнит о ней даже, как будто у нее такой подруги и не было никогда… Придумала себе мир каких–то мифических внутренних ценностей и барахтается в нем, словно в белых облаках живет, а не на нашей земле, грязной и грешной! А сама своих детей одними макаронами кормит… На учительскую зарплату сильно не объешься! Сколько раз звала ее на свою фирму – ни в какую! Все о какой–то пресловутой свободе толкует! А какая у нищего свобода? Да никакой. Свобода – преимущество людей богатых! А нищета – это уж для второсортных и убогих…»

Анна злобно отбросила от себя диванную подушку, резко поднялась на ноги, прошлась по комнате. На минуту остановилась у старинного, в дорогой антикварной раме зеркала, критически оглядела себя с головы до ног. Хороша… На лице — ни единой морщинки! Это в сорок–то семь лет! Не зря целый месяц потеряла в клинике пластической хирургии, ой, не зря! Кожа выровнена идеально, нарощенные волосы смотрятся совершенно как родные, и фигура тоже практически без изъянов… Вот только все равно не хватает чего–то! Последнего штриха какого–то… Глаза, наверное, выдают. А что делать? Пронизывающее насквозь, холодное и хищное их выражение никакими операциями не исправишь! Серо–стальной цвет еще можно синими линзами прикрыть, а вот выражение – нет, ничем уже не прикроешь! А вообще, и не надо! Зачем? Пусть боятся! На то она и успешная бизнес–леди по имени Анна Сергеевна, а не какая–нибудь там Нюточка – серая училка–словесница…

Ну и что, где она так долго ходит? Тут идти от ее дома пять минут, не больше!

Анна с сожалением оторвалась от зеркала и, выйдя на лоджию , посмотрела во двор. Ну, так и есть! Стоят, беседуют, голубчики, ручками машут! Вон Анютка — видимо, рассмеялась чему–то, запрокинула голову назад, а Алеша головой мотает, жестикулирует – байки про свои экстремальные будни травит! Эх, вы! Врач и учительница! Мелкие вы людишки, и радости у вас мелкие… Вот взять бы и поменять в одночасье и мужа, и подругу! Вот было бы хорошо!

Хотя чего это она… Ишь, на какие мысли разглядывание себя в зеркале навело! Нет уж… В ее возрасте, пожалуй, надо проверенных ценностей держаться… Коней на переправе не меняют! Да и где их возьмешь, новых коней, то есть новых мужей и подруг? Очереди за дверью что–то не наблюдается, и годы уже не к молодости идут, а совсем, совсем в обратную сторону… Да и муж у нее совсем даже не плохой! Добрый и спокойный, и внешность у него достаточно фактурная, и кое–какой интеллект в глазах светится. И Нюточка тоже девушка теплая — душевная да отзывчивая! Иногда в охотку бывает от чужого тепла погреться, когда совсем уж холодно внутри становится…

— …Не бери на сердце, Алешенька! В первый раз, что ли? Знаешь же, что Анне доказать что–либо все равно невозможно, и ввязываешься! – тихо говорила Анюта, следя глазами за подкрадывающимся к детской площадке Герцем – огромным мраморным догом самых что ни на есть благородных кровей, за наличие которых Анна заплатила год назад такую огромную сумму, что у нее тогда от удивления глаза из орбит чуть не выскочили: ничего себе, друг человека! Дороговато ценится нынче собачья дружба!

— Да я ведь и не против, Анют! И не спорил бы – пусть живет, как хочет! Только она мне свой этот снобизм – вещизм с такой яростью навязывает, что тошно уже! Да ты и сама знаешь, чего я тебе жалуюсь…

— Ты не жалуешься, Алеша! Что ты! Ты просто со мной грустной эмоцией делишься. А это разные вещи. Пойдем домой! Она больше не будет, честное слово…

— Да разве у нас теперь дом?! У нас теперь не дом, а демонстрация Анниного величия! Ярмарка тщеславия! Ты помнишь, как раньше было? Как мы собирались все вместе, какие разговоры ночные кухонные вели, картошку в духовке запекали да в киоск за бутылкой бегали? Как было интересно и весело! Сейчас такого ни за какие деньги уже не купишь… И Анна другой была, и Борька твой…

— Мы были просто молодыми, Алешенька, только и всего! «И чушь прекрасную несли!» Помнишь такую песенку? Борис ее все время тогда пел на наших кухонных посиделках…

— Да нет, Анют, не в старости–молодости дело! В нас самих дело! Что–то происходит с нами страшное. Как будто холодная ледяная волна вот–вот накроет, и надо бежать, спасаться от нее, пока еще силы есть!

— Куда это ты бежать собрался, дружочек? – подозрительно уставилась на Алешу Анюта. – А ну, колись давай!

— Да хотя бы на такую же кухню в старой панельной пятиэтажке, где не надо чему–то соответствовать, кем–то быть, а просто жить и жить в свое удовольствие каждый день, как хочешь, как умеешь, как можешь!

— И давно такая кухня в твоей жизни появилась?

— Ага…Все тебе расскажи…

— Да нет, не надо… — вздохнула Анюта. – Не рассказывай… Зачем? Помнишь, как ты Бориса осуждал, когда он от меня ушел? А сам тоже – уже и кухню себе присмотрел…

— Ой, ладно тебе! Это же я так, фантазирую от обиды… А Борька–то кстати как? Звонит хоть?

— Детям звонит, только редко очень. Да у него своих забот хватает! Молодая жена, любовь – сам понимаешь…

— Трудно тебе, Анюточка? Может, помочь чем–то нужно? Ты говори, не стесняйся!

— Спасибо, Алеша! – благодарно улыбнулась ему Анюта. – Конечно, трудно. Мне кажется, что я за эти два года состарилась лет на десять, не меньше… И растолстела…

— Да? – удивленно уставился он на нее. – Ну, это тебе только кажется… По–моему, даже лучше стала! И округлилась чуть–чуть, слава богу, а то ходила, костьми гремела!

— Да куда уж лучше–то! – расхохоталась вдруг весело Анюта. – Скажешь тоже, лучше… Посмотри, сколько морщинок появилось!

— Да они тебя совсем не портят, глупая! Это морщинки очень хорошего качества, поверь мне, как мужику! Наоборот, шарму придают.

— Да не смеши… Или ты меня немножко подбодрить хочешь?

— Ничуть! Я вообще не понимаю, чего женщины так боятся своих морщин? Вот, к примеру, на тебя смотришь и удивляешься – сколько в тебе обаяния, теплоты, искренности… А знаешь, какой у тебя прищур глаз в этих морщинках озорной, весело–фиалковый? На тебя смотришь — и отрываться не хочется, сердце греется…

— Ну да, ну да… Вот оно у Бориса и перегрелось совсем, закипело даже! – грустно усмехнулась Анюта, ища глазами пропавшего из поля зрения Герца. – А где у нас с тобой собака, Алешенька? Зови его, а то опять кого–нибудь напугает до смерти! И пошли уже, Анна там психует, наверное…

— Привет, пропащие! А я креветки сварила! – встретила их Анна неожиданно лучезарной улыбкой. – Давайте поедим на кухне и пивка от души дернем, как в старые добрые времена! А?

— Да? – в один голос спросили они удивленно и слегка переглянулись между собой быстрыми взглядами.

— А что такое? – снова улыбнулась им Анна. – Я весь день сегодня пива хочу нестерпимо, как беременная! Порывалась даже секретаршу в магазин послать, еле сдержалась! А помнишь, Алеш, как я у тебя пива требовала, когда Темку носила? А ты мне не давал…

— Помню, конечно! – растаял вдруг в улыбке Алеша. – Мы еще смеялись, как бы нам алкоголика не родить!

— Ой, и я помню, Ань! – весело засмеялась Анюта, проходя следом за Анной на кухню. – Мы ж тогда с тобой гуляли подолгу, я с Кирюшкиной коляской, ты – с пузом своим, и мечтали, как пива напьемся, когда можно будет…

— Ну да. Вот сейчас уже все можно, а хочется все реже и реже, — обернулась к ней от холодильника Анна, держа в обеих руках за горлышки по две бутылки «Бадвайзера». – Давай на стол накрывай – рыбу вон на тарелку выложи…

Пивный стол получился изысканно–шикарным – с креветками, слабого посола семгой, острой и пахучей бастурмой, маленькими маринованными огурчиками – просто мечта, а не стол! И разговор пошел легкий, ни о чем – о погоде, о прошедшем отпуске, об ужасных мировых катаклизмах, рассуждать о которых так просто и необременительно, сидя вдалеке от них на красивой кухне теплым августовским вечером с бокалом пива в руке… Анна медленно, маленькими глотками пила из своего стакана, улыбалась расслабленно. Даже всегда холодные, стального цвета глаза чуть потеплели и оттаяли, засияли влажным перламутровым блеском.

— А вот наши дети уже не умеют так душевно пиво пить, как мы! Правда, Ань? – повернулась к ней Анюта. – Все бегут куда–то, торопятся!

— Да твой–то молодец, твой–то и правда торопится! – махнула рукой Анна. – Отличный мальчишка, многого в жизни добьется! А наш – ни рыба, ни мясо…

— Ну зачем ты так, Ань? – тихо заступился за сына Алеша. – Нормальный он парень! Спокойный, рассудительный…

— Да где там! Ничего толкового из него не получается, как ни бьюсь! Настоящий тормоз, весь в тебя пошел. В двух институтах успел поучиться – ни одного так и не закончил, на фирму к себе его взяла – тоже толку никакого! Болтается целый день — ни дела, ни работы…

— Да ему там неинтересно, Ань! Все эти твои сделки, договоры, кредиты, залоги — не его это дело!

- А он не в цирке работает, чтоб еще и интересно было! Он, простите, мужик, и деньги должен зарабатывать, чтоб семью кормить! А не семья его… Я же ему все дала, на большую дорогу выпустила, какого черта ему еще надо?! Другой и бы и мечтать не смел…

— Да не его это дорога, Анна! И семья тут вообще ни при чем! Ты его на чужую дорогу выпустила, понимаешь? Он же в университет на журналистику мечтал после школы попасть, а ты его не пустила!

— И правильно сделала, что не пустила! Что это за профессия для мужика? Позор один! Пусть бабы в розовых кофточках на себя чужую помойку принимают сколько угодно, а мой сын этим заниматься не будет! Я ему мать, а не ехидна, чтобы его во все это отпустить!

— Да никто не вправе решать за человека, чем ему заниматься! Что ты его ломаешь все время? Комкаешь в руках, как кусок пластилина — смотреть невозможно! Женитьбу эту дурацкую организовала…

— Алексей, прошу тебя, прекрати! — изо всех сил сжимая в руках пустой стакан, тихо и злобно произнесла Анна. — Прошу тебя, не заводи больше этих разговоров! Ты же знаешь — я их терпеть не могу и смысла их не понимаю!

- Да ладно, не буду! — махнул обреченно рукой Алеша, наливая себе еще пива, — раз не

понимаешь, какой смысл тогда доказывать, об стенку головой биться…

- Ну вот, другое дело! — улыбнувшись уголками губ и протягивая ему свой стакан,

миролюбиво откликнулась Анна. — А работать я его заставлю! У него просто дури в голове много, потому что ни за что бороться не надо! Вот он и кидается от этой дури в крайности, выдумывает себе страдания! И эту свою Марусю яйцеголовую себе тоже сам выдумал! Чего он в ней нашел, не пойму? Ни ума, ни красоты! Плебейка! С Наташей и рядом поставить нельзя!

- А чего ты вдруг Марусю–то вспомнила? — удивленно спросила Анюта. — Когда это все

было…

- Да в том–то все и дело, что он опять с ней встречается! — с досадой произнесла Анна. –

Мне уже доложили… Да я, собственно, за этим тебя, Анют, и звала… Ты мне не поможешь?

- А чем я могу тебе помочь–то? — еще больше удивилась Анюта, округлив свои фиалковые глаза.

- Поговори с Кириллом! Они же дружат, он наверняка все знает! Серьезно это у них,

или так… А я бы сориентировалась, что мне предпринять! А то перед Наташей неудобно!

- Тебе не перед Наташей, тебе перед ее папашей больше неудобно, наверное? — с усмешкой спросил Алеша.

- Слушай, Ань… — медленно проговорила Анюта, глядя в сторону, — а ведь это некрасиво

все выглядит… Ну узнаю я, допустим, у Кирюшки всю правду, а ты потом что, Темку за ухо возьмешь и силой к Наташе приведешь? Или в угол поставишь? Понимаешь, если он ее не любит, тут уж ничего нельзя сделать! Тут нашими действиями только еще больше можно все напортить!

- А я от тебя и не требую никаких таких действий! Твое дело — все узнать и мне доложить, только и всего! А остальное тебя не касается!

- Постучать нужно, значит? Только и всего? Ну–ну…

Анюта замолчала надолго, сидела, медленно поворачивая в руке стакан с остатками пива, усмехалась грустно. Алеша, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, смотрел на Анну требовательно, словно ждал, что еще немного, и она извинится, или рассмеется просто и весело, как раньше, и обратит все в шутку… Так и молчали долго и трудно, каждый о своем, пока Анна неуклюже и с досадой не произнесла:

— Ладно, Анют, проехали… Все время забываю про этих твоих тараканов в голове! Один таракан зовется честь, другой–совесть, третий — занудство чистоплюйское… Давайте тему сменим! Хочешь, я тебе покупкой похвастаюсь? Подожди!

Анна резво соскочила со стула, на цыпочках убежала в комнату.

- Нюточка, молодец! Один–ноль в твою пользу! — шепотом рассмеялся Алеша. – Как это у тебя с ней получается? Почему я так не могу?

- Да ладно тебе, Алеш! Я ж птица свободная. Встала, ушла и забыла! А ты здесь живешь…

- Вот, смотри… — появилась в дверях кухни Анна, бережно держа в руках синюю бархатную коробочку. — Вчера купила…

Анюта осторожно взяла коробочку в руки, открыла. С синего бархата полыхнули в глаза искрящимся надменным светом два больших бриллианта изящных серег. Тончайшая паутинка из белого золота беспорядочно опутывала неровной огранки продолговатые камни, тонкие ниточки сходились в маленький узелок, плавно переходящий в вычурную застежку с тремя маленькими изумрудами по краю. Анна напряженно наблюдала, ждала реакции, глаза ее горели сумасшедшим восторгом, все тело подалось вперед и будто дрожало в счастливой лихорадке.

- Ну как? — нетерпеливо спросила она, беря коробочку из Анютиных рук. — Я их как увидела — дар речи потеряла! Это ж старинные, восемнадцатый век…Одна мысль в голове — хочу! Хочу! Хочу!

- Красивые сережки, — улыбнулась ей вежливо Анюта. — Очень красивые.

- Да что ты понимаешь — красивые! Ты знаешь, сколько это вообще стоит?!

Тебе и примерно даже не определить! Тем более, таких больше ни у кого нет! Они

одни, и только у меня! Представляешь?

- Я за тебя рада… — с улыбкой пожала плечами Анюта. — Носи с удовольствием…

- Что значит — носи с удовольствием? Это что тебе, обычная вещь, что ли? Это же бриллианты, дурочка!

- Ну и что? — непонимающе уставилась на нее Анюта. — Это же сережки, их в ушах носят… Или…не носят? Ты прости, Ань, я ничего в этом не понимаю! Для меня все вещи несут свою определенную функцию, не более того… Еда — чтоб ее есть, хорошая шуба — чтоб зимой было легко и комфортно, машина — чтоб ездить, и так далее… А предметы искусства, картины, например, — чтоб любоваться ими издали, красоту их в себя впитывать вместе со всеми, потому что красота — это ж только общее достояние. А если она вдруг одному человеку принадлежит, то ее и смысл теряется — ее ж не видит никто! А вот бриллианты какую функцию несут – объясни? Тщеславие и амбиции тешат? Так у меня мании величия, слава богу, нет — природа мне такой муки не определила…

Анна, сощурив глаза, слушала ее с недоброй ухмылкой, слегка покачивая в такт ее

словам головой. Потом медленно перевела взгляд на рассмеявшегося Алешу,

хмыкнула снисходительно и, медленно закрыв коробочку, тихо проговорила:

- Вот я все думаю, Анютка… Ты в самом деле дурочка или косишь под нее так удачно? Ищет она у бриллиантов функцию… Да ты ж мне просто завидуешь, подруга, вот и все!

- Да нет, Ань, не путай желаемое с действительным! Ты меня не первый год знаешь — я завидовать не умею… Я понимаю — тебе очень хочется моей зависти, давно и позарез хочется, но что делать — помочь я тебе ничем не могу…

- Ну да, ну да, что тебе еще остается? Конечно, зелен виноград, чего ж еще? Можно подумать, ты бы отказалась, если бы предложено было!

- А ты знаешь, я ведь уже отказалась! Был в моей жизни такой случай! — рассмеялась весело Анюта. — Да ты и сама помнишь, наверное! Кавалер у меня такой был лет пятнадцать назад, безнадежно влюбленный, солидный такой дядечка, в возрасте уже…Забыла даже, как и зовут его! Так вот, он мне тоже все пытался бриллианты дарить, а мне ужас как смешно это было…

- Да, помню, помню… — нехотя улыбнулась ей Анна. — Тебя вообще мужики почему–то приличные всегда любили… Как магнитом ты их притягивала! Странно даже… А бриллианты тогда могла бы и взять! Хотя бы ради дочери!

- Господь с тобой, Ань! Дашка–то тут при чем?

- А при том! Не я ж придумала про то, что эти камушки — лучшие друзья девушек! А что делать — это и в самом деле так! Любой малолетке, поверь мне, и одеться модно хочется, и брюлики в ушки повесить… Это у них резко самооценку повышает, вперед двигает, а иначе комплексы сожрут! У них теперь свои законы выживания, не такие совсем, как в нашей комсомольской юности!

- Да мою Дашку, кроме красок, холстов и кистей, и не интересует больше ничего! Вся в творчестве… Так порой в свои фантазии уплывает, что не слышит и не видит ничего! Вот недавно, например, когда фильм про Есенина по телевизору прошел, она вся в эту тему ушла! Сидела часами с его изданием, оно у нас старое еще сохранилось, полная версия… А потом рисовать начала. Я подошла однажды, позвала ее — не слышит… Еще раз позвала, громко уже — опять не слышит, я испугалась даже! Взяла за плечо, она вздрогнула и будто вернулась откуда–то. Смотрит на меня удивленно, улыбается… Где, говорю, была–то? В Константиново, говорит… Там такая природа красивая! Сама на холст просится… Странно, правда? Сроду она в этом Константиново не бывала…

- Она у тебя талантливая девчонка, Нюточка! Ты береги ее! — с улыбкой произнес Алеша, выразительно глянув на Анну. — Пусть хоть она своим путем идет…

- Ну и куда ее этот путь заведет, по–твоему? — перебила его сердито Анна. — Сколько их сейчас, нищих художников! Пусть тогда хоть дизайнерскому искусству выучится! Хотя эта учеба дорогая, бедной Нюточке не по карману…

- Да ее уже в Ленинград в художественное училище после школы позвали! – радостно сообщила Анюта. — Прав Алеша, пусть идет своим путем!

- А что бедному ребенку остается делать, раз о ней мать не думает? Только и уходить в творчество! Потому и улетает туда, в фантазии свои, поскольку не в чем в реальный мир выскочить! Не в драных же джинсах, в которых она у тебя уже третий год ходит! Бедная девочка… А мать сидит, о функциях бриллиантов рассуждает… Плохая ты мать, Анютка! Поверь мне, что твоей Дашке и одежды красивой, и бриллиантов тоже, как всем, хочется, только она тебе в этом никогда не признается! Потому как что с тебя, с блаженной, возьмешь? А настоящая мать на поводу у ребенка никогда не идет, а на правильную дорогу сама выводит! На то она и мать…

- Ну да! — вдруг зло рассмеялся Алеша. — Раз ребенка не ломает, то плохая мать, конечно… Это ты плохая мать, Анна, а не она! – неожиданно громко и раздраженно заговорил он. — И прекрати ее оскорблять, в конце концов! Хватит уже!

- А тебя вообще не спрашивают, дорогой мой философ–дармоед! Сиди и заткнись, пожалуйста! — так же раздраженно, сквозь зубы кинула ему Анна. – Тебе–то что – сидишь и сидишь, за спиной моей спрятавшись! И не видишь из–за нее ничего…

Ты глаза–то свои открой пошире да посмотри повнимательнее кругом – нельзя больше жить, как раньше!

— А! Ну да! Слышали, слышали… Его величество капитализм пришел, команду дал – всем в одну шеренгу построиться – и на старт! И бежать! И не рассуждать! А кто не желает строиться и бежать, глаза выпучив, – того в расход, с глаз долой – за сто первый километр…

— А по–моему, вы оба ошибаетесь, ребята! Оба в крайности впадаете! – миролюбиво произнесла Анюта. – Не так уж страшен это ваш капитализм, как его малюют! Конечно, его надо за данность принять, за объективную, так сказать, реальность, но и самим собой остаться нужно… А трудные времена всегда были, всякие и разные… И вообще, я считаю, что эти марафонские гонки за материальным — всего лишь мода, умопомрачение всенародное, отчаянный психоз… Никогда себя ломать ни под что не нужно! Я, по крайней мере, не хочу!

— Ну да, ну да… — вдруг оживился Алеша, отворачиваясь от Анюты и пристально разглядывая жену, — действительно – а вдруг это всего лишь мода? А, Ань? Завтра мода изменится, и не золотому тельцу поклоняться будут, а какому–нибудь новому Диогену из бочки с его капустной мудростью… А мы уже все переломанные, под этого тельца подстроенные…. Обратного–то хода не будет, природа человеческая таких экспериментов не терпит!

— Боже, детский сад какой… Блажен, кто верует, конечно… — презрительно усмехаясь, тихо протянула Анна. — Чего я тут сижу с вами вообще, спорю, как с большими! Все время забываю, с кем дело имею!

— А с кем, Ань?

— Да ладно, обижать не хочется!

— Ну все–таки…

— Да как вам объяснить, чтоб и впрямь не обидеть… — протянула она задумчиво. — Дело в том, дорогие мои, что у каждого человеческого индивида своя собственная философия имеется, им для удобства жизни придуманная… Одному индивиду суждено по земле в пыли ползать и тихо радоваться, всю свою жизнь проводя в тесном квадратике выживания, а другому — в небо лететь хочется все выше и выше, рамки бытия раздвигая, потому что ему все время тесно в этом квадратике, понимаете?

— Ну да, в чем–то ты права… — качая задумчиво головой, тихо произнесла Анюта. – Только я с акцентами не согласна… Ты говоришь — пыли ползать… В небо лететь… Тут дело в другом, Анна! Не в пыли и не в небе тут дело!

— А в чем?

— Вот и я не знаю, как объяснить, чтоб тебя, Ань, не обидеть! – тихо засмеялась Анюта. — Мне и не объяснить тебе, наверное… Просто за рамками этого самого квадратика выживания, как ты говоришь, опасностей для души человеческой много, понимаешь? Соблазнов много, которые за себя огромных кусков души требуют! И это только кажется, что ты ничем не расплачиваешься за них, этого же глазу не видно! А на самом деле все не так, не так! За каждое полученное материальное удовольствие кусочек души отламывается совсем незаметно, по самой маленькой крошечке…Вот она и опасается цельность свою потерять, вот и держит человека в этом квадратике, сознательно в аскезе держит, не выпускает… Потому что знает – без материальных излишек можно прожить, а без души – нет…

— Да ерунда какая, Анюта! Вечно ты все усложняешь! Вот даже и Чехов твой любимый приземленного человека обсмеял, помнишь? Ионыча, кажется? У которого все мечты только клочком земли да крыжовником ограничились?

— Так все ж в этом мире, относительно, Ань… Твои материальные достижения по сравнению, допустим, с собственностью какого–нибудь нефтяного или газового магната – тот же самый клочок земли с кустиком крыжовника – не более того… Главное не в клочке и не в квадратике, а главное в том, что ты отдашь в борьбе за тот клочок… И стоит ли оно того? Может, душу–то сохранить дороже и выйдет…

— Да ерунда это все, Анютка! И душа твоя – ерунда! Чушь какая, боже мой! – рассмеялась громко Анна, хлопнув себя рукой по коленкам. – Моей вот душе от вида бриллиантов только веселее становится, и все! И от пива хорошего – веселее! И от еды вкусной–веселее! И от возможности все это иметь в любое время – тоже!

— Да уж, ерунда… — едва слышно произнес Алеша. – Ты так старательно себя развлекаешь, не знаешь, как этой самой душе покой найти! Сама с собой наедине и остаться–то боишься — на стены от страха прыгать готова…

— А в твоем, значит, обществе я от страха на стены уже не прыгаю! По–твоему, я с тобой живу, потому что одиночества боюсь, да? – вставая со стула и глядя на мужа сверху вниз, злобно и тихо произнесла Анна, держа на весу стакан с недопитым пивом. – Да мне тебя жалко просто, придурка блаженного, вот и все… Пропадешь ведь без меня, с голодухи загнешься на свою медицинскую зарплату…И вообще… Идите вы к черту со своими разговором дурацким! Надели!

Со стуком поставив пустой стакан на стол, Анна резко развернулась и вышла из кухни, прихватив по пути пачку «Парламента» с лежащей на ней сверху изящной серебряной зажигалкой.

- Ой, пошла я уже домой… — поднялась со своего места Анюта — Вечер, как всегда, неожиданно перестал быть томным…

- Я провожу! — буркнул неловко Алеша. — Пошли…

На улице моросил мелкий, едва заметный дождь. От легких порывов теплого августовского ветра отрывались от деревьев и ложились на мокрый асфальт первые осенние листья. Почему–то очень жалко было ступать ногой на эти первые желтые пятнышки, они казались живыми и беззащитными под дождем, словно нежные цветы, брошенные кем–то приглашающим жестом под ноги торжественно вступающей в свои права осени. Анюта поежилась слегка, втянула носом влажный густой воздух, глубоко и с облегчением вздохнула, словно сбросила с себя некую тяжесть. Взглянув на понурого, идущего рядом Алешу, устыдилась вдруг своей радости вырвавшегося на свободу узника, тронула слегка за плечо:

— Тебе совсем плохо, да, Алеш? Может, и в самом деле уйдешь? Чего мучиться–то? Сам говоришь – есть у тебя другая кухня на примете…

— Да я и сам все время об этом думаю, Анют! Только как–то все не решаюсь, стыд какой–то держит! Получается, что я не ухожу, а трусливо сбегаю, потому что семью содержать не способен! Получается, права она — и не мужик я вовсе! Действительно, дармоед…

— Эк она тебя обработала! Вот уже и комплексы твои наружу выползли, уже сам себя розгами сечешь, как унтер–офицерская вдова!

— Ну что ты ругаешься, Нюточка! Я и так себя последним дерьмом чувствую!

— Алешенька, милый… Обычно ведь уходят не туда, где лучше, а оттуда, где плохо!

О себе подумай! И тоже душу свою спасай, пока не поздно, иначе она у тебя так взбунтуется, что мало не покажется! Все лишнее от себя отбрось – только о себе думай! Почему ты должен ломать себя для кого–то? Ты ведь у себя один, и душа – она тоже только твоя, собственная! Ты ж видишь – претендуют на нее сильно, вот и спасай!

— Значит, ты так ставишь вопрос… Понятно… — протянул задумчиво Алеша. – А ведь ты, пожалуй, права, Анюта…

— Ну да… Думаешь, мне легко было с Борисом расставаться? Да он никогда бы из семьи не ушел! А только испугалась я…

— Чего?

— Привыкнуть испугалась! Знаешь, как легко многие женщины привыкают быть нелюбимыми? Даже и сами не замечают, как быстро это происходит! Мирятся с неприязнью к себе мужа, лишь бы только не ушел, лишь бы свой статус пресловутый сохранить, лишь бы не влиться в ряды разведенок –неудачниц! А прикрывают свои страхи благим якобы намерением – семью сохранить, детям отца обеспечить… Я ведь могла Бориса, когда он меня разлюбил, вечно около себя на одном только чувстве стыда держать! Только знаешь, как трудно было в его неживые глаза смотреть? Он же не жил – он же мучился! Глаза закрывал – и ту женщину вместо меня видел…А душа, она такого унижения долго не терпит. Она болеть начинает, в скуку впадать, в депрессию – мстит по–своему… Вот и отпустила я его с миром к ней, к сопернице то есть. За душу свою испугалась. Ее, знаешь ли, как величайшую драгоценность, беречь надо! Хоть и трудно мне сейчас одной. Ой, как трудно…

— Ты знаешь, а я тоже уйду! Теперь я уже точно решил. И ты права – уйду не туда, где мне лучше, а оттуда, где плохо! Устал я уже сопротивляться… Еще немного – и сдамся, тоже буду на золотого тельца молиться, как сектант–фанатик, ничего вокруг себя не замечая!

— Ну вот, сделала я доброе дело подруге… — грустно рассмеялась Анюта. – Опять скажет, что из зависти: у нее есть муж, а у меня нет… Поступай, Алеша, как знаешь, как сам чувствуешь! Я тут тебе не советчица… Ну вот мы и пришли. Спасибо, что проводил!

Она остановилась около двери, ведущей в свой подъезд, медленно достала из сумки ключи. Алеша стоял, опустив низко голову и засунув сжатые кулаки в карманы брюк, медленно покачивался с пятки на носок.

— Значит, душу надо спасать, говоришь? — не поднимая головы, тихо спросил он. – Интересно…

— Да чего там интересного–то? – улыбнулась Анюта. – Ничего интересного в этом как раз и нет! Вот грустно – это да… Ну ладно, пока! Пошла я. Чего–то мои не спят, окна вон светятся…

Она быстро и легко взбежала на пятый этаж, коротко нажала на кнопку звонка. Посмотрев на часы, ахнула: « Половина второго! Ничего себе, загуляла мать…»

— Ты почему так долго? – недовольно начала выговаривать ей Дашка. – Я же волнуюсь, работать не могу! И Кирюшки до сих пор дома нет! Еще два часа назад ушел свою принцессу провожать – и как в воду канул! Что, дома нацеловаться нельзя было, что ли? Обязательно надо ночью в ее подъезде это делать?

— Ладно, хватить ворчать! – легко шлепнула Дашку по круглой красивой попке Анюта. — Иди лучше спать ложись! А Кирилл и сам как–нибудь разберется, в каких условиях ему целоваться больше нравится!

— А ты вкусненькое что–нибудь принесла от тети Анны? – капризно спросила Дашка, сложив губы пухлым маленьким бантиком.

— Только привет и массу наилучших пожеланий! – рассмеялась в ответ Анюта. – И еще выговор, что ты в старых джинсах ходишь… Ладно, Даш, иди правда спать! Завтра поговорим!

Она тихо вошла, закрыв дверь, в свою спальню, села на краешек большой кровати, провела рукой по красивому шелковому покрывалу. Господи, когда ж она, наконец, решится выбросить это проклятое супружеское ложе? Такая мука каждый раз ложиться на него одной, без Бориса…Сразу почему–то нестерпимо хочется плакать, долго плакать, не сдерживая себя – столько, сколько нужно, пока силы не иссякнут… Может, сегодня тоже поплакать? А что? Часика два вполне можно… Или часа хватит? А может, вообще не стоит? Глаза наутро будут красные, а ей еще с Дашкой серьезно поговорить надо, и с Кирюшкой тоже… Начнут ее жалеть и разговора тогда не получится! «Ладно, не буду сегодня плакать! — решила Анюта, рывком сдергивая покрывало. — А судьбой кровати я завтра непременно займусь, даю себе честное слово! Надо эту комнату Дашке отдать, ей со своим художественным имуществом скоро уже деваться некуда будет! Не квартира, а творческая мастерская… А мне и в гостиной на диване места хватит! И вообще, пора и в самом деле девчонке приличный гардеробчик справить! Права, наверное, Анна, плохая я мать… И Динку эту стервозную от Кирюшки отшить надо…Только как? И надо ли?» — уже засыпая, пыталась она решить неразрешимые свои вопросы, пока подступившая волна сна не накрыла с головой вместе с усталостью прошедшего дня с его переживаниями и сложными эмоциями…И не слышала, как подкралась на цыпочках к двери ее спальни Дашка, как стояла, замерев и прислушиваясь изо всех сил и, как вздохнув облегченно от того, что не услышала привычных сдавленных рыданий, так же тихо, на цыпочках отошла и улеглась на диване в гостиной, чтоб тут же провалиться в крепкий и счастливый девчачий сон…

Позднее субботнее утро ворвалось в Анютину спальню сложными запахами дождя из открытой балконной двери, свежесваренного кофе, поджаренных гренок и музыкой юной скрипачки, так удачно, по Дашкиному мнению, стилизующей под свою электронную скрипочку классику, что позволительно и открутить на максимум колесико громкости на панели музыкального центра со вставленным в его нутро диском, и переполошить при этом сумасшедшей музыкой весь дом. Анюта резво соскочила с кровати, кинулась босиком в комнату и крутанула колесико громкости назад, чем вызвала недовольство выглянувшей с кухни Дашки.

— Мам, ну не громко же! Что ты! Какой смысл тогда музыку слушать, если не улетаешь вместе с ней?

— Доча, мне твои полеты потом соседскими жалобами прямо в лоб возвращаются! – засмеялась Анюта, сладко потянувшись. – Лучше бы пригласила мать утреннего кофею испить, ей богу!

— Ну так и прошу, мадам… Все для вас! Вам с сахаром или без? Вы нынче со своей фигурой дружите, или наоборот, в конфронтации находитесь? — искря насмешливо синими глазами, тараторила Дашка.

— С сахаром, конечно! — проходя мимо нее в ванную, улыбнулась Анюта. – Что я, ненормальная мадам, чтобы горьким кофе себя травить? И со сливками тоже!

Наскоро умывшись и заколов на затылке белокурые волосы в обычную неказистую прическу, она вышла на кухню и уселась перед аппетитно пахнущей чашкой кофе, поставленной перед ней заботливой Дашкой.

— А Кирюша где? Спит еще, что ли?

— Ну да, спит! Ему еще раным–рано Стива позвонил, опять на какую–то халтуру помчались! Где–то у кого–то «сервак крякнул, админ лоханулся», если дословно перевести. Даже и завтракать не стали!

— Понятно… Слушай, а кто это Степку вдруг Стивой стал называть? Ему и не идет вовсе! И какой он вообще Стива? Рыжий, лохматый…

— Зато умный! – заступилась за Кирюшиного друга Дашка. – Они оба умные – страсть! И Стива, и Кирилл наш! Будущие гении! Ты знаешь, у Стивиного дяди фирма своя по компьютерным технологиям — крутая и известная, между прочим! Так вот, он их уже к себе на работу позвал после института, и зарплату обещал платить такую, что и выговорить страшно…Просто куча денег! А еще – ему предложили на своем радиофаке работать остаться! И он теперь не знает, что ему делать…

— Даш, а тебе самой хотелось бы много денег заработать, а? – спросила Анюта, осторожно поднося горячую кружку к губам.

— Мне? — удивленно уставилась на нее Дашка, пожав плечами. – Я даже не знаю… Да нет, наверное… Для этого ж времени надо много потратить, а у меня его вечно не хватает! Через неделю уже в школу надо идти, а я за лето так мало сделала!

— Кстати, о школе, доченька… Давай–ка мы тебе новые наряды справим! У меня там немного от отпускных осталось, да с Кирюшкиной халтуры добавим…

— На фига? – распахнула на нее синие глаза Дашка. – Ничего мне не надо! Мне в джинсах удобнее! Давай мне лучше новые кисточки купим! Я тут в одной лавочке уже присмотрела – прелесть, что за кисточки! Дорогие, правда, заразы…

— Даш, а тебе и в самом деле наряжаться не хочется? – продолжала Анюта, внимательно вглядываясь в Дашкины смеющиеся, искрящиеся синевой глаза. — Ты же красивая девочка! Вон глазищи какие, и волосы, и фигурка…

— Не–а! – помотала та уверенно головой. – Совсем не хочется, мам! Да на фига? Еще чего не хватало — через шмотки самоутверждаться! Что я у тебя, убогая какая, что ли?

— Не понимаю, Даш… А через что ты хочешь самоутверждаться?

— Ну как тебе объяснить, мам…

Дашка замолчала, сидела напротив, обхватив свою кружку тонкими длинными пальцами, задумчиво и безмятежно улыбаясь, смотрела на мать. Потом протянула к ее лицу руку и ласково провела по щеке, отводя в сторону и заправляя за ухо выбившуюся из прически прядь. Анюта, как кошка, интуитивно потянулась щекой за ее теплой ладошкой, улыбнулась ласково и ободряюще.

— Понимаешь, мам, я все время чувствую в себе присутствие какой–то точки поющей, она маленькая такая, как золотое зернышко… Оно горит, светится внутри, и зовет все время к моим холстам, краскам, к состоянию погружения в мое творчество, и мне так хорошо!

Хорошо от того, что я разглядела в себе это зернышко! И это мне главным кажется – что внутри у меня от него светло! А то, что снаружи – это так, второстепенные факторы…Шмотки какие–то…

— Но ведь с ними, со второстепенными–то, тоже считаться надо! Ты же среди людей живешь, по их правилам!

— Ну и что? Сколько людей, получается, столько и правил! И вообще, кто их выдумал, эти правила? Те и выдумали, кто зернышка в себе не видит! А оно у каждого есть! Просто его разглядеть надо! А в суете да заботах о внешнем имидже его разве разглядишь? Да никогда! Вот и получается, что правила эти выдумывают суетливые и несчастные! А нам, счастливым, эти самые правила по фигу! Понятно, мам?

— Дочь, ну ты не права… Не всех же природа талантом наградила, не у всех золотое зернышко внутри светится!

— Да у всех, мам! И не только в особом таланте тут дело! Есть оно у всех, только вот светится не у каждого, в этом ты права… Но его сам человек в себе зажечь может! И должен! Если не будет суетиться , конечно. А если сумел зажечь – вот вам уже готовый счастливый человек, потому что над смыслом своей жизни уже не задумывается! И тогда не надо ему гнаться за деньгами, не надо самоутверждается через большое материальное — необходимости нет! Деньги потом его сами находят – столько, сколько ему нужно.

— Интересно рассуждаешь! А если человек все–таки не видит, не чувствует своего зернышка? Что ж ему, всю жизнь посвятить его поискам?

— Да каждый видит и чувствует, мам! Только пресловутые людские правила мешают! Ну как бы тебе объяснить… Вот у нас в классе девчонка есть, Оксанка Трофимова — да ты ее знаешь! Она сама себе одежду так моделировать и шить научилась – закачаешься! Не шмотки, а произведение искусства! Лучше, интереснее, качественнее, чем из самого дорогого бутика! И все с фантазией! Прямо чистой воды творчество! Я думаю, она так же улетает в счастье , когда их создает… Но ты понимаешь, мам, она же изо всех сил скрывается, дурочка… На каждую шмотку пришивает лейбл известной и дорогой фирмы и страстно всем хвастает, что все это она в бутике за бешеные бабки купила… Когда и не спрашивают даже – все равно хвастает! А почему? А потому, что самой, видите ли, шить стыдно – престижнее купить все то же самое за очень дорого! Чем дороже, тем престижнее… И что самое обидное – об этом же знают все, и смеются над ней втихомолку, за спиной! А она чувствует это и страдает по–настоящему, и потому еще больше врет…

— Выходит, предала она свое золотое зернышко? – грустно спросила Анюта. – Жаль…

— Так вот и я о том же! Так что, мам, не надо мне никаких шмоток, давай лучше кисточки купим! Я и правда их очень хочу! Я с ними буду счастливой, а с новой тряпочкой – нет…

И вообще, подозреваю я тебя… С чего это ты такой разговор завела? Опять тетя Аня, то бишь наша железная леди Анна Сергеевна тебя с ума сводит? Не слушай ее, мам… И вообще, странно даже, почему ты с ней дружишь? Вы такие абсолютно разные!

— И тем не менее мы уже сорок лет вместе! Просто раньше она была другой. Это сейчас с ней что–то происходить стало… Да и вы ведь с ее Темкой практически вместе выросли!

— Ну да… Выросли вместе, только матери у нас, слава богу, разные! Нас–то с Кирюшкой никто не ломает…

— А Темку, выходит, сломали?

— Выходит, что сломали! – подняла на Анюту вмиг загрустившие глаза Дашка. – Уничтожили на корню все его зернышки, заставили жить по навязанным правилам, и даже хомут на шею в виде распрекрасной жены–модели накинули! Вот он теперь и мается, бедный… Бедный богатый мальчик Тема!

— Ну, не так уж у него все плохо, Даш! Что ты!

— Да плохо, мам… Я же знаю! Темка недавно у нас был. Он сейчас на грани, на изломе каком–то живет — страшно ему…Ты помнишь, он всегда журналистом хотел стать? А какие стихи в детстве писал, помнишь? Вы же восхищались все хором! Я–то совсем малявкой еще была… Помню, как мы на даче тогда были, а он позже приехал, один со станции пришел, потом стихи вам читал, которые по дороге сочинил. Ему ведь тогда лет двенадцать было, не больше? Подожди, как это… Сейчас вспомню даже…

Распрямив спину и глядя куда–то в окно, в утреннее голубое небо, она принялась медленно проговаривать незатейливые строчки детского Темкиного стихотворения:

Июльский зной… Бреду своей дорогой

По полю, по оврагу, вдоль ручья…

Как хорошо на свете жить, ей богу Расплавится сейчас душа моя!

Обувку сброшу, чувствуют пусть ноги

Земли горячей каждый свежий шрам,

Пусть меховая пыль лесной дороги

Прильнет к усталым городским ступням.

Сиреневая грива Иван–чая

Лохматится угрюмым сорняком.

Как добрая жена, пчела летает

Над ним, как над похмельным мужиком…

К лицу протянет липа цвет пахучий Сорви тихонько, ветки не губя!

В траве кузнечик лихо отчебучит

Мне песенку про самого себя.

А мама на веранде с тетей Нютой

Варенье варят на зиму для всех!

Перехватило горло почему–то…

Люблю июль, жару и мамин смех!

А вечером с полей, подув тихонько,

Нам ветер принесет, горяч и сух

Полыни запах правды слезно–горький

И сладкой лжи жасмина терпкий дух…

— Здорово, правда? Вы еще с тетей Аней так смеялись над этими его «пчелой–женой» и «похмельным мужиком», помнишь?

— Ну да, помню, конечно…Только ведь журналисты стихов не пишут, Дашенька! У них работа более жесткая да грязная. В чужих сплетнях копаться мало радости…

— Да какая разница, мама! Зато это был бы его выбор! Если ему этот выбор только собственное, внутри сидящее зернышко диктует — значит, так надо! И никто не вправе залезать в душу человека и ее по–своему перетряхивать! Это вообще преступление – лишать человека выбора … А кстати, я тебе сейчас покажу кое–что!

Дашка резво соскочила со стула, быстрым ветром умчалась в комнату. Вернувшись, положила перед Анютой сильно помятый листок, исписанный аккуратным мелким Темкиным почерком.

— Вот… Это я под Кирюшиным столом нашла, когда прибиралась. Это Темка писал, давно еще, и выбросил… Ты почитай, почитай! Это тоже его стихи…

Анюта, поднеся листок к глазам и близоруко сощурившись, начала тихо читать:

Отломить очередную ветку

Я с себя безвольно разрешил.

Душу–птицу в золотую клетку

Запер сам. И тряпочкой накрыл.

Каждый путь записан в книге судеб

Изменить его мне не суметь.

Как же бедолага в клетке будет

Жить, любить и песню счастья петь?

Маетно ей там и одиноко!

Золотые прутья давят грудь.

(Сам дурак! Ведь не по воле рока

Перекрыл своей душе я путь?)

Ключ с тех пор ношу в руке холодной

Силы воли нет кулак разжать,

Чтоб открыть ту клетку, и свободной

Душу–птицу отпустить летать…

Больше не мечтаю стать поэтом

Без тебя, душа, дела плохи.

Ты прости меня за клетку эту

И за графоманские стихи…

— Боже, Даш, как грустно… Надо бы Анне эти стихи показать… Но ведь она, наверное, как лучше хотела! — тихо произнесла Анюта, поднимая на дочь глаза. – И стихи действительно какие–то графоманские…

— А какими они еще могут быть, если его золотое зернышко взяли да на помойку выбросили? Только такими… Вот ты представь на минутку, что вместо художественной школы ты бы меня в какую–нибудь физико–математическую, например, запихнула! И что? Я бы тоже сейчас одни афиши рисовала… Бр–р–р… Не приведи господи! В общем, сломала твоя тетя Анна Темку! Погубила его как личность! Большой на ней грех…

— Но и ты тоже не судья и не оценщик, Дашенька! Все родители хотят хорошего своим детям!

— Так благими–то намерениями сама знаешь, мамочка, куда у нас дорога вымощена!

— Ой, что–то ты у меня не по годам умна, дочь…

— Да уж не дура, слава богу! А может, мне просто с матерью повезло, а?

***

Как быстро бежит время, когда его совсем не торопишь, когда до конца отпуска остается совсем чуть–чуть, и обнаруживаешь вдруг, что ничего не успелось и не сделалось, и не довелось до конца… И вот уже листопад с каждым днем все заметнее, и каждый вечер холоднее предыдущего, и запахи осени не едва уловимо, а совсем уже по–хозяйски врываются в открытую балконную дверь! А через каких–то три дня опять наступит первое сентября – уже двадцать пятое по счету первое сентября в ее учительской жизни…

Анюта отошла от окна, открыла дверь большого платяного шкафа, задумчиво уставилась на развешенный на редких плечиках скудный учительский гардеробчик. Блузки, юбки, строгие костюмы в черно–серых мышиных тонах… Наверное, все это уже неактуально и не модно, зато как удобно! И чувствует она себя в этих вещах всегда комфортно и уютно! И самоутверждаться через шмотки тоже, как и Дашка, никогда не хотела! Хотя кто его знает, хорошо это или нет? А может, у них с дочерью просто женское начало отсутствует? Или чувство шмоточного соперничества атрофировалось в одночасье? Она вот, например, никогда не понимала ужаса молодых коллег–учительниц по поводу одинаковости или повторяемости нарядов. Ну, пришли в школу в одинаковых блузках – в чем трагедия–то? Нет, она, конечно, ничего не отрицает, наверное, есть в этом какой–то повод для женского конфуза, но вот какой – никто вразумительно так и не смог ей его растолковать… Надо у Динки как–нибудь спросить, что она по этому поводу думает! Хорошая , кстати, тема для беседы, а то бог его знает, о чем с ней вообще можно разговаривать… И вообще, странная она какая–то! Ходит по квартире, фыркает на всех, а иногда так посмотрит презрительно, будто не она у них живет вот уже вторую неделю, а они с Дашкой к ней в гости приехали из дальней провинции. И время проводит исключительно–однообразно, как по кругу ходит: или красится и завивается перед зеркалом в ванной, или рассматривает себя всю, с головы до ног, перед большим зеркалом в гостиной… Такое чувство, будто отсидится здесь, ранки залижет, перышки почистит – и опять поминай как звали, улетит в поисках того, который «с прикидами, баблом и тачками»… Права, права Дашка, обязательно надо с Кирюшкой поговорить! Сколько она будет над ним издеваться–то? Вот прямо сейчас пойдет и поговорит, пока Дины нет. Домой уехала — «взять одежду для ранней осени». Интересно, а дойдет дело до «одежды для поздней осени», или опять исчезнет, как обычно?

Анюта захлопнула дверцы платяного шкафа и решительно направилась в Кирюшину комнату. Тихо просунув голову в открытую дверь, спросила в спину сидящего за компьютером сына:

- Кирюш, можно мне немного вмешаться в твою личную жизнь, а?

- С чего это вдруг? — повернулся к ней с улыбкой Кирилл.

- Ну, приспичило мне… Так можно? — улыбнулась она ему в ответ, входя в комнату.

- Попробуй, раз приспичило… О чем речь пойдет? О Динке, что ли? То–то я смотрю, Дашка на меня фыркает… Я тебя слушаю очень внимательно, мамочка!

- Кирюш… Ну в самом деле, сколько это будет продолжаться? У тебя что, мужского самолюбия нет? Она же не любит тебя!

- Почему ты так решила, мам? — глядя улыбчивыми и теплыми, синими, как у Дашки, глазами, спросил Кирилл. — В том то и дело, что любит…

- Да о чем ты говоришь, Кирюша? — начала горячиться Анюта. — Как же любит, если сбегает все время к другим? А ты потом страдаешь…

- Да нет, мам, не страдаю я. Наоборот, жалею и сочувствую!

- Как это? Не понимаю…

Кирилл замолчал надолго, отвернувшись к окну и сильно наморщив лоб, словно досадуя на материнскую непонятливость. Потом тихо начал говорить, так и не отрывая взгляда от заглядывающих в окно мокрых тополиных веток с повисшими безвольно под дождем листьями.

- Мам, Динка ни в чем не виновата, не обижайся на нее… Просто она выросла совсем в другой обстановке, и программа в нее другая заложена. Ты знаешь, у них обычная семья, такая же, как и наша, со средне–относительным достатком. Мама–учительница , папа–инженер… Только они помешаны все на деньгах, на желаниях разбогатеть, они страстно и упорно ненавидят свою жизнь! И все разговоры только о том, как живут богатые, и что они могут себе позволить, какие машины и одежду, и куда на отдых поехать… Такое чувство, что они свою жизнь полностью отдали на откуп зависти и злобы, и сами себя ненавидят жестоко, и стыдятся! У них в доме журналов полно всяких гламурных, где про красивую жизнь все в подробностях расписано. Ты бы видела, с каким мазохистским сладострастием они их читают! И по дорогим магазинам так же ходят с горящими глазами, про все цены знают, как фанатики какие–то… Ужас, правда? Бедные люди! Мать и Динку все время по богатым магазинам таскает, они там шубы дорогие на себя примеривают, кольца с бриллиантами… И все время вдалбливают ей в голову, что она должна «зацепиться», должна найти себе богатого мужа, должна вырваться из бедности! На последние деньги ей наряды красивые покупают, оружием, так сказать, обеспечивают дочку в борьбе за достижение цели. Она и пошла по жизни с этой заданной с детства программой, и с этим уже ничего не поделаешь, мам!

- Ну как же… А ты? Разве ты ей не можешь объяснить, что надо жить своей жизнью, а не тратить ее так бездарно?

- Нет, мам, не могу. Если даже я наизнанку вывернусь, не смогу! Мои объяснения для нее — пустой звук, у нее уже суть другая, природа другая, понимаешь? Ей богатый муж нужен — и все тут! Начиталась историй про бедных золушек, сейчас много об этом пишут… А реальность — она жестокая! Богатый мужик поиграет с ней месяц–другой, потом бросает, конечно. Потому что у него в очереди еще косой десяток таких же страждущих дурочек стоит… Вот она и прибегает ко мне погреться — знает, что мой–то костер всегда для нее горит…

- А тебе, тебе–то за свой костер не обидно разве?!

- Да нет… А чего обидно–то? Горит и горит, и всегда гореть будет! Жалко, что ли, пусть греется! Разве ты, к примеру, не примешь отца, если он к твоему костру обратно попросится?

- Я не знаю…

- Да примешь! Потому что любишь! И он, я думаю, обязательно скоро греться придет. Плохо ему там, холодно…

- Откуда ты знаешь?

- Так я ж общаюсь с ним, своими глазами все вижу. От любви нельзя уйти, мама! Если костер горит — он обязательно к теплу притягивает!

- Ох, с ума я с вами сойду… Дашка мне все про зернышки золотые толкует, ты — про костер…

- Да мы ж у тебя замечательные дети, мам! — засмеялся Кирилл. — И ты за меня не волнуйся, пожалуйста. Никак я Динкой не унижен, и с мужским самолюбием у меня все в полном порядке! И не сердись на нее, ладно? Она ж ни в чем не виновата… Просто очень несчастна в погоне за счастьем, прости за каламбур! Я думаю, разберется в себе со временем. Еще пару раз больно лоб расшибет — и думать начнет по–другому. Вот тогда, может, мои объяснения ей и помогут, и своего собственного костра первые искорки зажгутся. А пока — нет…

- Ну хорошо, сынок, пусть будет так. Только все равно — грустно все это. Боюсь я за вас с Дашкой…

- Да нормально, мам! Время идет, костры горят, и жизнь прекрасна! И программа в нас с Дашкой отличая тобой заложена — программа свободы личности называется! И с таким багажом мы не пропадем никогда, в любых обстоятельствах счастливыми будем!

- Ну что ж, спасибо на добром слове, сын! — Анюта протянула руку, легко дотронулась до его щеки, провела ласково по короткому ежику темно–русых волос. — Будем жить, дровишки в костры друг другу подкладывать…А на Динку я по–другому постараюсь теперь смотреть , и с Дашкой поговорю, чтоб не задирала ее без надобности… А вон и вернулась твоя Динка «с одеждой для ранней осени» — слышишь, в дверь звонят? Иди, открывай…

***

Утро первого сентября заявилось буднично и серо, все в той же водяной пыли дождя, плотным облаком окутавшей город. Совершенно не хотелось вылезать из теплой постели и приступать к жизненным обязанностям, не хотелось разыскивать в себе ни злотого зернышка, ни дарящего яркое тепло костра… А что делать, надо!

Надо вставать, будить Дашку, готовить завтрак, надо одеваться в черно–белые строгие учительские одежды и идти встречать у школы детей, которые будут изводить тебя на уроках литературы косноязычием и равнодушием к предмету, строптивостью и юношеским максимализмом, и еще бог знает чем… И вообще, чего это вы раскиселились тут под одеялом, уважаемая Анна Васильевна?! Вперед, вперед! Сегодня же ваш день — очередное первое сентября, уже двадцать пятое первое сентября в нелегкой вашей учительской жизни…

Закончив на этой оптимистической ноте свой внутренний монолог, Анюта соскочила с широкой кровати, заставила себя потянуться и улыбнуться, и ощутить в теле просыпающуюся радость нового дня своей жизни — пусть нелегкой и по–бабски одинокой — но жизни же! Потом улыбнулась себе в зеркале, критически рассматривая неумытое заспанное лицо. А что? Все не так и плохо, между прочим! Глаза блестят фиалково, ямочки на щеках никуда не делись — все хорошо, Анна Васильевна! Сейчас умоемся, причешемся красиво, чуть подкрасимся… И фигура еще в любимый костюмчик помещается вполне комфортно — вчера проверяла… А на завтрак у них сегодня будут бананы в кляре — говорят, это съедобно и вкусно — по крайней мере так утверждала вчера по телевизору белокурая певица с тремя детьми, так удачно устроившая свою судьбу со вторым мужем–продюсером. Что ж, попробуем! Чем мои дети хуже? Пусть тоже бананы в кляре трескают…

- Дашка, вставай! — проходя по гостиной в ванную, пощекотала она дочь, — нас ждут великие дела!

- Ой, мам, ну чего уж там великого… — пробормотала сонно Дашка, отводя от себя материнские руки. — Ненавижу эту твою школу! Пустая трата времени, и ничего больше…

- Знаем, слышали твою версию о необходимости среднего образования! А только в художественное училище тебя без аттестата все равно не возьмут! Так что давай–давай, поднимайся, дорогой ребенок! Надевай на прекрасное личико радостную улыбку — и вперед!

- М–м–м… Я полежу еще, пока ты в ванной будешь… В три часа ночи спать легла, между прочим!

- Опять улетала в творчество? Верхом на новой кисточке? Ты давай поосторожнее со своими ночными полетами, доченька! Теперь утром рано вставать придется…

Мокрый город, будто извиняясь за неподходящую погоду, встречал осенний праздник улыбчивыми лицами прохожих, оглядывающихся на сосредоточенных первоклашек с огромными букетами в руках и на родителей, прикрывающих своих чад разноцветными зонтами. А еще встречал красно–желтыми деревьями мокрых бульваров и тихим безветрием этого дня, и радостного, и грустного одновременно… Анюта стояла на крыльце школы, как всегда, тихо удивляясь на изменившихся за лето детей, замечая и первые побритые подбородки, и округлившиеся фигурки вчерашних девочек–кузнечиков, и здоровалась с ними приветливо, и говорила комплименты от души, стараясь изо все сил не замечать присутствие противной и пошлой жвачки на их зубах и слишком уж откровенных, порой безвкусных и вульгарных нарядов. Чего уж там, дети как дети, люди–человеки…

- Ребята, послезавтра в Драматическом театре дают " Чайку» Чехова, новая постановка, говорят, очень интересная интерпретация. Пойдем? Тем более, наверняка летом ничего из программы не читали! И билеты недорогие, я узнавала…

- Да пойдем конечно, Ан Васильна! Что за базар? Там буфет такой классный, и коктейли делают…

- Петров, какой буфет, ты что? — притворно возмутилась она. — Вот я тебя первого вызову к доске, когда «Чайку» проходить будем, договорились? Тогда ты мне про коктейли и расскажешь…

- Легко! – согласился тут же рыжий Петров. – Вам, Ан Васильна, я про все расскажу!

Может, что–то новенькое для себя узнаете…

- И сочинение напишешь? Тоже про коктейли? – под дружный ребячий смех продолжила тему Анюта.

— Не–а… — хитро сощурился на нее Петров. – Сочинения мне всегда Леонидова пишет! И вы уже давно, признайтесь, подозревали нас в этой преступной связи…

— Ну что ж. Тогда, как глубоко порядочный человек…

— Женюсь! Женюсь, Ан Васильна! Леонидова, после спектакля в ЗАГС сразу идем, слышала?

Красавица–отличница Варя Леонидова зарделась стыдливо, смеясь вместе со всеми и глядя влюблено на обаятельного рыжего оболтуса. «Пиши, девочка, пиши… — подумала Анюта, наблюдая за ней искоса. – Никому от этого хуже не будет, а любовь ваша окрепнет только, если есть она, конечно… И я вот тоже за Бориса своего все время сочинения в школе писала…»

Из–за дождя праздник прошел скомканно, поздравительные радостные речи учителей были коротенькими и торопливыми, и маленькая девчушка на плече у верзилы–десятиклассника вся тряслась то ли от волнения, то ли от холода, отчего звук колокольчика тоже получился жалко–дребезжащим, совсем не радостным. Цветов надарили Анюте, как всегда, целую кучу, и пришлось звать на помощь Дашку, чтобы донести эту огромную охапку до дома, и долго потом их куда–то пристраивать — в ведра, в банки, в вазы, в обрезанные пластиковые бутылки…

- Мам, а у тебя всегда цветов больше всех! — горделиво произнесла Дашка. — Тебя любят, и погоняло у тебя в школе самое приличное, по–моему… «Нюточка» — чем плохо?

- Да ну… Уничижительно как–то…

- Не скажи! Ты знаешь хоть, как других учителей называют?

- Знаю, знаю! Только слышать не хочу! И ты не повторяй всякие глупости! Лучше скажи — ты расписание свое назавтра знаешь?

- Начинается… — обреченно вздохнула Дашка. — И покатилась цепь злодейского занудства! Какая гадость эта ваша алгебра, тригонометрия и физика! Ну вот скажи, мамочка, на фига мне все это нужно?! Я же, когда аттестат наконец получу, тут же всю эту хрень напрочь и до конца своей жизни забуду! Зачем мне это?

- Что значит зачем, Даша? – изо всех сил пытаясь придать голосу родительской строгости, спросила Анюта. — Это тебе для общего развития надо! Чтобы представление иметь хотя бы, что это за науки такие…

- Да зачем мне это представление? Только голову себе забивать! Заставлять столько драгоценного времени в пустоту выбрасывать – это же преступление против личности! Изнасилование моей детской и хрупкой психики!

- Ну–ну, распалилась! – сделала попытку унять дочь Анюта. – Мала еще, чтоб систему образования критиковать! Вот подрастешь – и выйдешь с предложением разделения школьных предметов по их потребностям…

- А что? И выйду! Надо ж кому–то начинать. А то превратили учебу в муку мученическую, всех под одну гребенку стрижете, и детских страданий не видите!

А потом удивляетесь – откуда у нас все такие закомплексованные? Да из школы, вот откуда! Вот сижу я на уроке физики, и не понимаю ничего из того, что мне объясняют, и дурой себя последней чувствую, и трясусь от страха, что меня спросят, а я опять глупость какую–нибудь ляпну… Прямо наказание какое–то! Только за что, непонятно… За то, что природа меня совсем противоположными способностями наделила? Почему у нас все так неуклюже устроено, мам? Ведь гораздо лучше и приятнее учиться тому, что сердцу мило…

— Что делать, доченька… Не нами это устроено, не нам и перестраивать!

— А может, мам , тут другой какой смысл есть , более глубокий, а? Ведь последующее забывание ненавистных школьных предметов — эмоция сама по себе очень яркая, приносящая глубочайшее удовлетворение… Как ты думаешь?

— Да ну тебя, Даш! Зачем об этом говорить, если физику тебе все равно учить придется! Ты мне лучше скажи – в театр завтра со мной пойдешь?

— Не–а…

— Почему?

— Да ну… Там такая ужасная картина в фойе висит – глазам больно! И занавес у них по–дурацки совершенно разрисован…

«Картина как картина… — пожала плечами Анюта, разглядывая висящее в фойе театра живописное произведение искусства. – Чего она в ней ужасного нашла? Природа, лес, речка… А мои действительно ведь засели в буфете накрепко, придется их оттуда после первого звонка палкой выгонять!»

Она медленно шла вдоль стены, разглядывая художественно выполненные фотографии актеров, удивляясь большому количеству новых молодых и одухотворенных лиц. Давно, давно она здесь не бывала – вон как состав труппы поменялся… А старых и любимых куда дели? На пенсию, что ли, отправили?

— Вот сказали бы мне три месяца назад, что я в театр на «Чайку» твою пойду — не поверил бы! – услышала она за спиной знакомый голос. – Прямо веревки из меня вьешь, Вероничка!

— Алешенька, ну это же Чехов…

Резко развернувшись, она уставилась радостно и удивленно на растерявшегося вмиг Алешу и маленькую его спутницу c красивым именем Вероничка, которое очень шло и к тоненькой ее хрупкой фигурке, и к доверчиво–наивным, совсем по–детски распахнутым большим карим глазам.

— Анюта, ты?!

— Привет… — ободряюще улыбнулась она им. – А я вот своих обормотов и двоечников на «Чайку» привела — пусть посмотрят, а то ведь читать все равно не заставишь!

— Ну да, конечно… — продолжая растерянно и смущенно улыбаться, выдавил из себя Алеша. – Вот, познакомься – это Вероника…Моя …

Алеша замялся на минуту, переводя взгляд с Анюты на свою спутницу, потом, будто устыдившись неприятных своих сомнений, решительно закончил:

— …Моя любимая женщина! Да, вот так, Нюточка! Как есть, так и есть! – и, обращаясь к Веронике, так же решительно, даже будто с некоторым вызовом, произнес: — А это Анюта, ближайшая подруга моей жены, и моя тоже, между прочим…

Вероника, еще больше распахнув и без того большие глаза, испуганно уставилась на Анюту, интуитивно вцепившись обеими ладошками в Алешин локоть, будто пытаясь таким образом удержать его около себя — а вдруг Анюта сейчас схватит ее драгоценного приятеля, положит к себе в сумку да и унесет по прямому назначению — к подруге своей Анне Сергеевне, законной жене и хозяйке…

— А вы, Вероника, любите Чехова? – приветливо обратилась к ней Анюта, вложив в свой вопрос как можно больше доверия и панибратской душевности – ей почему–то вмиг стало очень жалко эту оробевшую от неловкой ситуации полудевочку–полуженщину, захотелось как–то приободрить, успокоить, придать уверенности…

— Что? А, да… Я очень люблю Чехова… — пролепетела Вероника, еще больше сжимая тонкими пальцами Алешин локоть.

— Вы знаете, и я тоже… А вам какой Чехов ближе – поздний или ранний, более романтический? Я вот, например, очень «Драму на охоте» люблю…

— А мне нравятся поздние его повести – «Три года», «Дуэль»… Да я все люблю – и письма его читать люблю, и даже «Остров Сахалин» читаю с удовольствием! У меня в Чехове потребность жизненная — я от него подпитываюсь, как дерево от земли! Понимаете?

— Понимаю. Очень даже понимаю, — тихо и уверенно произнесла Анюта, глядя ей в глаза и улыбаясь.

— Правда? – оживилась, наконец, Вероника. – И, обращаясь к Алеше, ласково и тихо проворчала: — Ну вот, а ты надо мной смеешься все время! Получается, не одна я такая!

— Так Нюточка–то у нас учительница, ей сам бог велел про Антона Палыча целыми днями талдычить, а ты у нас кто? Ты у нас медицинская сестра! Тебе вроде как и не пристало… — весело смеясь, наклонился к ней Алеша, осторожно высвобождая локоть из ее цепких и нервных пальцев и легко обнимая за плечи.

— Ну ты не прав, Алеша! – подмигнув Веронике, махнула Анюта рукой. – Любви к Антону Палычу, ты знаешь, все возрасты и профессии покорны…

— Сдаюсь, девочки, сдаюсь! – поднял он вверх руки. – Полностью капитулирую! Что мне еще остается…

— Ну ладно, ребята, я пойду! – заторопилась Анюта, услышав громкую музыку раздавшегося театрального звонка. – Мне еще своих из буфета выгонять…

Они быстро обменялись с Алешей красноречивыми взглядами – короткими ненужными вопросами–ответами, скорее даже риторически–формальными, так, на всякий случай… « Не выдашь?» — спросил его осторожный взгляд. « Обижаешь…» — пролилось и брызнуло в него озорно и фиалково из ее лучистых веселых глаз. – « Век воли не видать, и пусть простит меня дорогая подруга Анна…»

А спектакль ей не понравился. Могли бы и менее вольно с классикой обойтись! Сделали из Нины Заречной какую–то дурочку–вамп, интерпретаторы хреновы… И вообще, кто их просит об этом? И кто свое разрешение дает? Не сам же Антон Павлович с того света… Хорошо, хоть Дашка с ней не пошла! А то еще и перед дочерью пришлось бы извиняться! И к своим она даже и приставать не будет – понравился им спектакль или нет. Промолчит лучше. Как говорится, умный не спросит, дурак не поймет…

А они и не спросили ни о чем. Уроки по «прохождению» «Чайки» прошли мирно–спокойно, и было писано пятнадцать средних школьных троечных сочинений, и пять натужно–четверочных, и только четыре пятерочных, оригинальных и умненько–творческих, с осторожной критикой той самой дурацкой постановки в местном театре. И Варя Леонидова получила свою заслуженную пятерку, и Петров, между прочим, тоже… А пусть. Жалко, что ли?

И ее время тоже шло своим чередом – Дашка, наконец, смирилась со школьной участью, зубрила вечерами ненавистную физику, вставала тайком к мольберту ночами, погружаясь до макушки в любимое творчество, и Кирюшка успешно совмещал учебу на пятом курсе института с «халтурками» по излечению «крякнувших серваков», привнося в их скромный семейный бюджет очень даже ощутимую лепту, и Анна с Алешей зазывали по вечерам в гости — все, как обычно…

Вот только не нравится почему–то нашей жизни обыденный ход, обязательно надо вмешаться в него роковыми событиями да несчастьями! Затем, наверное, чтобы повод был у нее, у жизни–то, расставить все по своим законным местам, определить все по полочкам, как должно быть на самом деле, как природой и задумано было в самом начале каждого человеческого пути. А они, эти события и несчастья, сваливаются на твою голову всегда так жестоко–неожиданно, что в первый момент и не успеваешь ничего осознать и осмыслить, только лупишь глазами в миг образовавшуюся перед тобой пустоту — потерянно и испуганно…

Ночной Аннин звонок сначала свалился на голову бедной Дашке, тихо–мирно колдующей новой кисточкой над потоком льющихся на бумагу творческих фантазий. Она и не осознала сначала толком, что произошло, и только по сильно дрожащему и взволнованному голосу, доносящемуся из трубки и требующему немедленно разбудить мать, поняла, что случилось у тети Анны что–то очень серьезное, из ряда вон выходящее и трагическое.

— Мам… Просыпайся быстрее, возьми трубку! Там у Климовых что–то случилось! – тормошила она мать.

— А который час? – моргая спросонья и тряся головой, испуганно таращилась на нее Анюта.

— Три часа ночи… Да какая разница, мам? Говорю тебе, случилось что–то!

— Да? – с трудом стряхивая с себя сон, прохрипела в трубку Анюта. — Слушаю…

— Нютка, поднимайся быстро! В больницу со мной поедешь!

— А что случилось, Ань?

— У Алешки ножевое ранение! Его сейчас везут в кардиологический центр почему–то…Сердце задето, что ли? Не объяснили ничего! Давай, собирайся быстро!

Голос Анны звучал привычным металлом, но в железном его и таком привычном скрежете проскакивали едва уловимые нотки приближающейся женской истерики, нотки страха и растерянности перед бедой, и казалось, будто и не металл это вовсе, а лишь обманчивая и тоненькая пленочка из алюминиевой фольги – протяни руку, она и порвется легко…

— Как это – ранение? Он же дежурит сегодня… — хлопала испуганно глазами Анюта, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты что?!

— Потом, все потом! Я уже из подъезда вышла, через пять минут выходи! Все!

Она успела на цыпочках добежать до ванной, плеснуть в лицо пригоршню холодной воды и заколоть кое–как на затылке волосы, прежде чем звонко и требовательно прозвучал под окном автомобильный гудок, бесцеремонно разрывая сонную тишину ночного двора. Натянув на себя первую попавшуюся под руки одежонку, она мячиком скатилась по лестничным ступенькам и, уже запрыгнув в открывшуюся дверцу Анниного красного «Рено», обнаружила с удивлением на ногах вместо туфель легкомысленные Дашкины тапочки в ярко–красную клеточку с пушистыми большими бомбошками. Наклонившись, решительно и нервно начала вырывать с мясом дурацкие эти бомбошки, одновременно пытаясь развернуться корпусом к Анне.

— Ну? Что у него случилось? Рассказывай! Осторожнее, там люк открытый! — вскрикнула громко, видя, как Анна лихо разворачивается по двору, вцепившись ладонями в руль так сильно, что побелели от напряжения костяшки пальцев. Стальные немигающие глаза ее на бледно–сером лице светились матово и безжизненно, сжатые губы были похожи на тоненькую и некрасивую полоску–щелочку.

— Черт! Черт! – резко произнесла Анна, вырулив, наконец, со двора в пасть темной и длинной арки, ведущей на проезжую часть. Потом, с трудом сглотнув, начала выкрикивать, как будто выталкивать из себя короткие фразы, полные боли и отчаяния:

— Не хотел меня слушать! Экстремальщик хренов! Вот оно чем обернулось! Ножевое ранение!

— Да кто, кто его ранил–то? — начала спрашивать Анюта. – Успокойся, ради бога! Давай все по порядку…

— Кто, кто… Придурок какой–то! Поехал, как обычно, по вызову – звонок в диспетчерской приняли, мол, молодая женщина на лестничной клетке лежит, кровью истекает… Он первый по лестнице на шестой этаж взлетел — медсестра отстала немного. Ну и позвонил в ту дверь, около которой эта женщина лежала. А оттуда пьяный мужик вывалился – и с ходу его ножом и проткнул… Как оказалось, это муж ее ревнивый – сначала жену ножом встретил, а потом и Алексею досталось! Медсестра говорит – так и увезли обоих на одной скорой, а та женщина по дороге скончалась, не приходя в сознание… Господи, Нютка, ну почему, почему все так?! Ведь сколько я его уговаривала бросить эту дешевую хренотень, экстремальную медицину свою! Есть у человека возможность жить другой, достойной жизнью – так и живи! А эти ублюдки пусть друг друга режут и убивают, сколько им хочется! Чего к ним ночами–то ездить? Эх…

— А что про Алешу тебе сказали? Рана тяжелая?

— Его сейчас срочно к операции готовят. Раз в кардиологический центр привезли, значит, сердце задето, я думаю… Черт! Черт! – уже со слезами закончила она свой рассказ и заколотила ладонями по рулю, отчего машина поехала по пустому шоссе опасными неровными зигзагами, заставив Анюту тяжело вжаться спиной в кресло и трусливо втянуть голову в плечи. Слава богу, вот уже и белое красивое здание кардиологического центра выступило навстречу из ночной октябрьской темноты…

Анна по–хозяйски уверенно открыла дверь в приемный покой, быстро прошла сквозь какие–то двери, зацокала громко каблуками сапог о серый плиточно–каменный пол больничного коридора. Анюта, едва поспевая, семенила за ней в своих клетчатых тапочках, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Ань, а куда мы идем–то? Ты хоть знаешь, куда идти–то, Ань?

Анна, словно не слыша ее вопросов, неслась вперед, прямо глядя перед собой. Увидев сбоку лестничный пролет, стала торопливо подниматься на второй этаж, потом снова, как заведенная, замаршировала по коридору, четко печатая шаг и глядя в пространство впереди себя немигающими, будто покрытыми серой пленкой глазами.

— Женщины, вы куда? – удивленно–испуганно кричала сзади, пытаясь их догнать, девушка–медсестра в голубой больничной униформе. — Стойте, женщины!

— Туда нельзя, там операционная! – тут же кинулась им наперерез другая медсестра в точно такой же униформе. – Вы что, не понимаете?

— У меня там муж! Его только что привезли! – пытаясь как–то ее обойти, нервно начала объяснять Анна. – Пропустите меня!

— Успокойтесь, пожалуйста! Пройдите вон туда, в холл, там и присесть можно, и подождать…

Девушки осторожно и умело оттеснили их в небольшой холл, одна из них быстро принесла и вложила в Аннины руки маленький стаканчик с чем–то валерьяново–терпко пахнущим. Такой запах бывает у беды…

— Ваша фамилия Климова? – осторожно спросила одна из девушек, стараясь направить Аннину руку со стаканчиком ко рту. – Вы выпейте, вам еще долго ждать придется… Случай серьезный, операция сложная… Вы, главное, успокойтесь и терпения наберитесь!

Как все закончится, доктор к вам непременно выйдет…

— Как в кино… — почему–то тихо пробормотала Анна, морщась от сильного запаха лекарства. – Так бывает только в кино – операционная, родственники, ожидание…А он что, умереть может? – вдруг соскочила она с кресла, вцепившись в руку девушки.

— Да нет же! Что вы! Почему сразу умереть–то? Живым ваш муж останется, успокойтесь! — усадила ее обратно медсестричка. – Сидите и ждите спокойно! Простите, мне идти надо…

— Правда? – с надеждой спросила Анна в быстро удаляющуюся ее спину и, обращаясь уже к Анюте, медленно проговорила: — Никогда не думала, что такое может и меня коснуться… Обо всем думала, ругала Алешку за его эту работу на чем свет стоит, но вот что так будет — и представить не могла…

— Ань, ну что ты говоришь! – взяла ее за руку Анюта. – О таком никогда и не думает никто! Беда, она ж неожиданно приходит! И вообще, не думай о плохом! Все пройдет хорошо! Он же крепкий мужичок, справится!

— Да какой там крепкий! Нервы–то ни к черту… Вот раньше да – ничем его нельзя было пробить! А теперь весь дерганый стал, заводится с пол–оборота… Ты знаешь, мы так с ним собачимся в последнее время, с таким сладострастием оскорбляем друг друга! Да чего тебе рассказывать, ты и сама все знаешь…

— Ну он–то, допустим, тебя не особо оскорбляет… Потому как тебя оскорбишь, кажется! Так своим металлом в ответ загремишь, что мало не покажется!

— Ой, Нютка, ну что ты говоришь! – попыталась улыбнуться Анна. – Можно подумать, я для себя стараюсь! Это же все для них с Темкой, для семьи, а они ничего не понимают… Один, видите ли, свою противную яйцеголовую деваху забыть не может, другой ночами на скорой помощи по городу колесит, придурков всяких от смерти спасает! Ты знаешь, мне иногда кажется, что они так из вредности поступают, лишь бы мне наперекор… Как будто я враг им обоим и только того и хочу, чтобы все по–моему было!

— Ань… А разве это не так? – осторожно спросила Анюта. – Разве ты не этого от них добиваешься? И ведь добиваешься же! Чем тебе, например, Маруся–то помешала? Темка ведь любил ее! И до сих пор, наверное, любит!

— Ой, да чего там любить! И накрашенная страшная, и не накрашенная страшная…Стыд смотреть! А как всю жизнь с такой жить? Еще потом спасибо скажет, погоди…

— Да не скажет, Ань! Алеша ведь прав — он сам должен своим путем пройти, сам со своей жизнью разобраться! Ты знаешь, у меня не так давно с Кирюшкой интересный разговор был насчет Динки…Так вот, я сама поразилась – насколько нынешние молодые умнее и мудрее нас!

— А он что, опять с ней встречается?

— Ну да…

— Дура ты, Нюта, дура… Ну какая ты мать после этого?! Какая–то шалава над твоим сыном измывается, как хочет, а ты смотришь, да еще и философствуешь при этом! Да коснись эта ситуация моего Темки, я б ее не то что на порог – близко к дому не подпустила бы! А ты развела свою хилую интеллигентность, в разговоры да объяснения ударилась! Сейчас так нельзя, Нюта…

— Почему? – чуть усмехаясь и глядя в сторону, спросила Анюта, жалея уже, что завела с Анной этот разговор. «Ну да ладно, может, хоть отвлечется… — подумалось ей отрешенно, — Пусть повоспитывает меня немного, она это любит…»

— А потому, что времена поменялись! Сейчас такие интеллигентские штучки уже не проходят, сейчас халдейки больше в моде! Умные, цепкие и циничные, способные и за себя постоять, и близких в обиду не дать!

— Это ты себя имеешь ввиду, что ли?

— Ну, я, допустим, не халдейка… Да на Марусю и орать–то не надо было – она ж ни рыба, ни мясо… Так, тесто пресное… А от вашей Динки только хамством можно спастись! Другого языка она не понимает!

— Да пусть… Сами разберутся! – легко махнула рукой Анюта.

— А вот с Алешей я, наверное, палку перегнула, в этом ты права… Надо было как–то помягче с ним, более по–женски, что ли, по–мадамски… В общем, признаю! Раскаиваюсь! Только бы все обошлось, Анют! Только бы все обошлось!

— Да все будет хорошо, Ань!

— Слушай, а где эти девчонки–медсестры, а? Может, они уже что–то знают?

— Успокойся, ради бога! Сказали же — операция будет долго идти!

— Господи, это я во всем виновата… — вдруг тихо заплакала Анна. — Прости меня, Алешенька… Это я тебя не уберегла…

— Ань, ну что ты говоришь…

— Ой, Нютка, лишь бы он выжил! А уж больше я его от себя ни на шаг не отпущу…Костьми лягу – не отпущу!

— Да не будет он таким, каким ты хочешь, Ань! Пойми ты его, наконец, и перестань ломать! У него своя природа, собственная, понимаешь? И попытайся его полюбить без условий, такого, какой есть… А условная любовь, ты знаешь, никому еще счастья не принесла!

— Ой, не мудри, Нют! Вот терпеть не могу, когда ты умничать начинаешь! Условная любовь, безусловная любовь… Что в том плохого, если один человек больше в жизни разбирается и лучше знает, что другому делать следует? Если люди идут навстречу друг другу, уступать умеют?

— Ну да… Это называется знаешь как? «…Я буду тебя любить, если ты сделаешь по–моему! Я буду тебя любить, если ты будешь во всем мне соответствовать! И только тогда буду тебя любить, когда тебя, наконец, не стыдно будет предъявить общественности как своего мужа! Когда от тебя твоего собственного ничего не останется…

— И что в этом плохого? Все так живут… Семейная жизнь и заключается в бесконечной борьбе, кто кого… А кто мудрить начинает, тот на обочине ее оказывается в качестве брошенной жены, вот как ты, например! Вот чего ты с Борькой намудрила, скажи? Зачем его отпустила? А он и рад стараться – сбежал от твоей безусловной любви, только пятки засверкали! А Алешка мой, при моей–то условной, всегда при мне… Так что не надо лепить тут глупости всякие! Не понимаю я этого ничего! И понимать не хочу!

— Да, наверное, ты, права. И правда лепить ничего не надо… — тихо вздохнула Анюта, отвернувшись к темному больничному окну. — Как говорится, если надо объяснять, то не надо объяснять…

— Да ты не обижайся, Нют! – тронула ее за плечо Анна. — Я ведь и правда тебя не понимаю! Ну вот объясни мне… Борька ж никогда бы тебя не бросил, он же вообще на семью свою молился! Чего тебе в голову–то взбрело его выгнать? Жила бы сейчас и жила по–прежнему, а молодуху эту мы б с тобой в шесть секунд из его жизни как моль вытравили! Методов для этого множество всяких придумано, в том числе и физических…

— Да причем тут методы, Ань? Дело не в методах, дело во мне… Я сама свою любовь уважать должна! И я помню, как все это было… Смотрит на меня – и не видит! Весь мучается, весь там… Как с ним жить с таким? Ну, не отпустила бы я его… И что? Жил бы, как будто долг какой отдавал…

— А что в этом плохого, не пойму? И пусть бы себе отдавал на здоровье!

— Нет! Я так не хочу…

— А вот это в тебе уже гордыня говорит, Анютка! Она, она, матушка! Как это так – твою драгоценную безусловную любовь – и таким равнодушием оскорбили? А перетерпеть немного слабо было? Ну, повлюблялся бы немного мужик, потешился с молодой бабой – что ж такого? А получается, что ты тоже ему для любви условия ставишь!

— Какие? – удивилась Анюта.

— А такие: я буду любить тебя только в том случае, если и ты меня будешь любить!

— Нет, Ань, это не так… Нет у меня такого условия! Все наоборот! Я люблю его такого, какой он есть, и даже в другую влюбленного! И уважаю его к ней чувство. И жду. И мой костер всегда для него горит! Только в этом и есть смысл и жизни, и любви! Пока костер горит – человек живет и счастлив! А все остальное – второстепенность преходящая, определяющего значения не имеет…

— Ну да, ну да… Сознание первично, материя вторична. Знаем, проходили! – Анна, упруго вдруг распрямившись, встала с широкого кресла, начала нервно ходить из угла в угол по маленькому квадратному холлу. Потом, резко остановившись перед Анютиным креслом, выставила ей в лицо указательный палец с длинным кроваво–красным острым ногтем, будто решила проткнуть ее насквозь, пришпилить к спинке, как зловредную бабочку–капустницу, и продолжила резко: — Только, милая моя, забываешь ты, что мы среди людей, на земле грешной живем! А не на небесах! И здесь материя свои законы диктует! И правила тоже свои диктует! Человек на земле должен свою жизнь прожить, именно ее благами пользуясь, и с комфортом прожить, обеспеченно – с вкусной едой, красивой одеждой, хорошей машиной и без страданий одиночества! И здесь, на земле, у человека только такие цели! И они оправдывают любые средства, в том числе и присутствие так называемой условной любви… А костер мы свой с Алешкой еще разожжем – всем от него жарко будет! Только бы все обошлось…

— Дай бог, Ань, дай бог! Чего ты разволновалась–то так? Ты сядь… Хочешь, я еще воды принесу? Или таблетку попрошу у девочек? Ты бледная такая…

— Страшно мне чего–то, Анют! Очень страшно! Предчувствие какое–то нехорошее…

Анна упала обратно в свое кресло, откинула назад голову. Прикрыв глаза, вцепилась побелевшими пальцами в протертые до глянцевой черноты подлокотники.

— Ну успокойся… — взяла в свои руки ее холодную ладонь Анюта. – Алешка, он же живучий! Вот посидим здесь еще немного, и все кончится, и выйдет доктор, и скажет – операция прошла успешно…

Ладонь Анны обмякла и согрелась в ее руках, веки сомкнулись плотно; казалось, она уснула крепко и надолго. Хирург вышел к ним только поздним утром, когда больница, окончательно проснувшись, начала жить своей обыденной жизнью, сотканной из людских страданий, шарканья кожаных подошв тапочек по серым плитам коридора, запаха болезней, лекарств и чуть подгоревшей рисовой каши к завтраку из общего на всех котла. Лицо его было зеленым и щетинистым, с запавшими от усталости веселыми и умными глазами видавшего виды хирурга, но в то же время довольным и счастливым:

— Вытащили, слава богу, своего коллегу с того света… — сообщил он им, улыбаясь и демонстрируя желтые от дешевого табака зубы. – Идите домой спать, дамы! К нему все равно пока не пустят – он в реанимации еще дня три–четыре проваляется…

— Спасибо вам, доктор! – расплакалась, наконец, Анна – Спасибо огромное…Я завтра к вам заеду обязательно, отблагодарю, как должно быть…

— Ань, пойдем! – потянула ее к выходу Анюта. Почему–то ей стало жутко стыдно за это «отблагодарю», как будто оценили конкретной суммой бесценную Алешкину жизнь. «Глупости какие! – одернула она сама себя. — Всякий хороший труд стоит материальной благодарности, и доктор совсем даже и не против — вон как приветливо Анне улыбается! Права она – на земле живем, по ее грешным правилам! Чего это я…»

Н а удивление быстро доехали по утреннему городу до дома, и она умудрилась даже не опоздать к первому уроку, наскоро переодевшись и успев выпить на ходу большую кружку крепчайшего сладкого кофе, торопливо приготовленного ей Дашкой, и ответить на ее короткие тревожные вопросы про дядю Алешу, с которым у нее с детства сложились самые трогательные отношения любимой крестницы и крестного, с настоящим благоговением исполняющего святые свои обязанности.

Они вместе торопливо прошли путь до школы и разбежались, войдя, в разные стороны. Надо было собраться и прожить этот очередной трудный и счастливый день жизни, особенно трудный после тяжелой бессонной ночи, и особенно счастливый, потому что все обошлось хорошо, потому что пронесло мимо, и разве это и не есть настоящее счастье?!

А через неделю они вдвоем с Дашкой уже навестили Алешу в больнице. Предприимчивыми стараниями Анны он лежал в отдельной благоустроенной палате, на высокой и удобной кровати с неотлучно дежурившей в уголке хорошенькой уютной медсестричкой – все как в западных кинофильмах про богатых и знаменитых, по сценарию оказавшихся вдруг в больничных условиях. Только глаза Алешины картинке не соответствовали – очень уж грустными были глаза, больными, тусклыми и смирившимися, равнодушно глядящими в идеальной белизны потолок и едва потеплевшими слабой искоркой навстречу любимой крестнице, радостно и без умолку тараторящей над его головой:

— Ой, дядь Леша! Выздоравливай быстрее! Ты ж меня обещал на натуру свозить, а на улице вот–вот снег выпадет! Помнишь, у меня работа в осеннем лесу не закончена была? Вот закончу – и тебе подарю, ладно? Тебе же понравилось!

— Хорошо, Дашенька, я постараюсь… Раз такое дело – тогда конечно! Мне и самому здешний комфорт не шибко нравится, – обращаясь скорее к Анюте, тихо проговорил он. — Анна построила местных бедолаг по стойке смирно, всех купила – неудобно даже…

— Да ладно тебе, Алешенька, что ты! Лишь бы на пользу пошло!

— Не знаю, может, и на пользу, конечно. А только я себя как в клетке чувствую, будто и я это, и не я… Беспомощность – страшная штука, девочки!

— Так это пройдет, дядь Алеша! – снова затараторила Дашка. – Я когда недавно гриппом болела с высокой температурой, вообще уревелась вся – так было жалко себя, маленькую и больную, так жалко…

— Ты как учишься–то, красавица? Как с физикой отношения складываются, она тебя или ты ее?

— Да пока что она меня… — рассмеялась Дашка. – А там видно будет! У нас с этой гидрой война всегда с переменным успехом ведется!

Отведенные им строгой медсестричкой двадцать минут прошли быстро и незаметно, и пришлось нехотя покинуть палату после ее настойчивых и не к месту яростных требований.

— Тоже мне, заставили дурочку богу молиться, она и лоб расшибает… — тихо ворчала себе под нос Дашка, идя по больничному коридору. — Каждый суслик – агроном в этом чистом поле…

— Да ладно тебе, не ворчи! – успокаивала ее Анюта, обняв за плечи. – Впереди целых три дня праздничных выходных, еще к нему съездим, найдем время! Завтра у нас четверг?

Вот в пятницу, в праздник, и съездим! Как его теперь называют–то, я забыла – то ли день освобождения, то ли всеобщего какого единения…

А следующим утром, спеша к первому уроку и поднимаясь, как обычно, по высоким ступенькам школьного крыльца, Анюта сразу наткнулась взглядом на знакомое лицо, и почему–то тревожно дрогнуло сердце… Вероника опрометью бросилась к ней, схватила за руки, заговорила быстро, волнуясь и проглатывая концы слов:

— Анюта! Наконец–то я вас нашла, господи! Я уже пять школ в округе обошла – всех спрашивала про учительницу литературы по имени Анна, которая водила свой класс третьего сентября на Чеховскую «Чайку»… Я ведь больше ничего о вас и не знаю! Алеша говорил только, что вы с ним рядом живете, и все… Вот я и подумала, что и школа ваша тоже должна где–то в этом районе быть… Как он? Расскажите мне, ради бога! Меня ведь к нему даже не пустили…

— Вероника, у меня через три минуты урок… Вы подождете? У меня потом окно будет, и мы поговорим! Хорошо?

— Да, конечно! Я вас около учительской буду ждать! Идите быстрее, вон уже звонок ваш трещит… — замахала она суетливо на Анюту руками. – Как хорошо, что я все–таки вас нашла…

Позже, сидя за партой в пустом классе и вытирая ладошками слезы, Вероника слушала грустный ее рассказ о случившейся с Алешей беде и мелко дрожала, как в лихорадке, повторяя без перерыва одну и ту же фразу:

— Господи, спасибо, что жив. Господи, спасибо, что жив…

Потом, повернув к Анюте опухшее заплаканное лицо, торопливо начала рассказывать:

— Вы знаете, мы ведь давно уже встречаемся… И работаем вместе… Но вы не думайте — мне ничего такого от него и не нужно было! Только знать, что он есть где–то, что иногда можно побыть рядом – и все… А в ту злополучную ночь я подменилась с той, с другой медсестрой – у меня дочка заболела, мы с ней вдвоем живем… Господи, если б я была рядом, я б сама под этот нож вместо него кинулась! Вы не думайте, Анюта, я и правда на него не претендую совсем – мне того, что есть, вполне достаточно! Я просто люблю его, и все! И он меня любит, я знаю… Только мы никогда не говорили об этом. Так уж у нас получалось… Помогите мне, Анюта! Мне надо обязательно к нему попасть! Нужно, чтоб он знал – я люблю его! Помогите мне, пожалуйста, очень вас прошу…

— Да успокойтесь, Вероника! Не надо так плакать… Ну конечно, я вам помогу! Только как? Меня и саму–то к нему не особо подпускают…

— А можно, я ему хоть письмо напишу? А вы передадите…

— Письмо? Ну что ж, хорошо… Пишите свое письмо..

Анюта деликатно отошла к окну, уставилась долгим взглядом на голые деревья тощего школьного скверика, роняющего свои последние скукоженные листочки и смиренно приготовившегося к зимним холодам, потом тихонько повернула голову в сторону Вероники, склонившейся над письмом. Изредка продолжая всхлипывать, молодая женщина торопливо выводила рукой на тетрадном листочке в клеточку дрожащие неровные строчки, распущенные длинные ее волосы почему–то все время падали на мокрые от слез щеки, и она по–детски старательно заправляла их за уши, и они снова непослушно вываливались блестящей русой копной на глаза… «Как в фильме про Штирлица — он там так же трогательно писал для любимой жены записочку … — отрешенно думала Анюта, глядя на нее. – Только гениальной музыки Таривердиева не хватает… Господи, а я, я–то чего делаю?! Как я это письмо буду передавать? И не передать не могу теперь…Прости меня, Анна! От всей души прости дуру слабовольную…»

— Вот! – Вероника старательно свернула вчетверо тетрадный листочек, протянула Анюте. – Возьмите…

— Да, Вероника, я передам… И потом, ему же скоро телефоном пользоваться разрешат – вы ему и позвонить сможете.

— А когда? Когда разрешат?

— Ну, я не знаю…

— Анюта, а можно, я пока вам буду звонить? Вы простите, что пристаю, ради бога! Можно?

— Да ладно, чего уж теперь… Пишите номер…

Алеша обрадовано засиял глазами ей навстречу, смотрел, улыбаясь, как она мостится около его высокой кровати, осторожно косясь на штатив с капельницей.

— Ты ко мне, Нюточка, как к родному ходишь, даже чаще, чем Анна с Темкой…

— Так ты и есть мне родной, Алешенька! Родство — это ведь скорее ощущение, а не обязанность, на бумаге прописанная, правда?

— Правда…

— А у меня тут для тебя послание! Вот, возьми…

— Что это?

Алеша осторожно взял сложенный вчетверо листочек в клеточку, удивленно взглянув на Анюту, неловко развернул его свободной от капельницы рукой.

— Вероника тебе письмо написала…

— Вероника? – тут же оживился он, жадно впиваясь глазами в первые строчки письма – А где ты ее видела?

— Да я–то век бы ее не видела. Она меня сама нашла! Все школы в нашем районе обошла – учительницу литературы по имени Анна искала, которая детей в сентябре на «Чайку» водила… Как меня увидела – сразу будто к матери родной бросилась…

Поняв, что Алеша больше ее не слышит, она деликатно отвернулась, встала со стула и подошла к больничному окну, стала смотреть на такой же, как и в ее школе, чахлый скверик с понурыми голыми деревьями. «А все–таки до чего тоскливый этот месяц – ноябрь! – подумалось в который уже раз. – И не зима еще, и не осень уже… Безвременье какое–то! И в природе, и в жизни… И я вот так же, как эти деревья, все жду чего–то – сама все свои листья стряхнула в одночасье и жду… Скорей бы уж снег выпал! И чего он там так долго свое письмо читает? – осторожно скосив глаза на Алешу, удивилась она. — Чего там читать – несколько строчек всего…»

— Эй, ты где, Алеша? – тихо смеясь и подходя к изголовью кровати, спросила Анюта. – Вернись, я все прощу…

— Нют, помоги мне сбежать отсюда, а?

— Что?! Как это – сбежать? Вместе с капельницей, что ли?

— Да чушь собачья вся эта капельница! Принеси какую–нибудь Кирюшкину одежду, а? Я уже вставать могу сам, вчера пробовал!

— С ума сошел…

— Не могу я больше здесь, Нюточка! Давит на меня эта палата! И прогибаются все, как… Не знаю кто! Поставит медсестра укол в задницу и чуть только не поцелует меня туда же!

А другая клизму несет – и книксен делает: извините, позвольте, разрешите такое удовольствие получить… Помоги сбежать, а?

— Не выдумывай, Алеша! Что за глупости? А если у тебя швы разойдутся?

— Да какие швы, Нюта? Я ж тоже медик! Забыла, что ли? Уж сам разберусь как–нибудь со своими швами! Так принесешь одежду?

— Нет, Алеша! Ты лучше попроси Анну — она тебя сама отсюда домой заберет, если уж так приспичило…

— Эх ты, Анютка — лупоглазка… И вроде как умненькая ты бабенка, а не понимаешь ничего! Я ж не из больницы, я ж от Анны и хочу сбежать…

— Да все я понимаю, Алеш! Только меня не заставляй в этом участвовать, ладно? Я ж ей подруга все–таки, а не ехидна… А Вероника твоя мне понравилась! Цепляет чем–то. Искренности в ней много, правды какой–то бабской, что ли… Сейчас таких днем с огнем поискать!

— Так ведь и я про то же! Представляешь, какой дурак был? Все думал чего–то, решал, сомневался… А полежал на этой коечке – и вдруг все так ясно и понятно стало… Вот оно, твое, на блюдечке с голубой каемочкой… Так принесешь одежду?

— Нет!

— Анюта!?

— Нет, Алеша, прости…

— Ну тогда иди отсюда!

— Ну и пойду!

— И ладно…

— И все тогда… Пока…

«Как дитя малое, ей богу… — сердито размышляла она, вышагивая по больничному коридору. — Итак себя последней предательницей по отношению к Анне чувствую, еще и Алешка меня прогнал…»

— Мам, ты чего? – удивленно уставилась открывшая ей дверь Дашка. – У тебя лицо совсем вверх тормашками перевернутое! С дядей Алешей что–то?

— Да нет, все в порядке, Даш! На поправку пошел твой дядя Алеша, даже хамить помаленьку начал!

— А–а–а… Ну, милые бранятся… — усмехнулась Дашка. – Кстати, можешь нас поздравить! –скосила она глаза в сторону Кирюшиной комнаты. – Нас опять Динка бросила!

— Да ты что?!

— А то! Ей позвонил кто–то, она в момент шмотки свои собрала – и только ветер просвистел! Кирюшки дома не было… Ну скажи – не сволочь разве?

— Сволочь, конечно… А кто позвонил–то?

— Да бабский продавец какой–то, я и фамилию сейчас не вспомню… То ли Шикельман, то ли Перельман… Якобы он красивых девочек богатым мужикам в жены продает. Она недавно хвасталась, что к нему в базу попала… Вот дурочка!

— Ясно… А Кирюшка как к этому отнесся?

— Да как обычно! Улыбнулся – все!

— Ну что ж… Пойдем, что ли, вкусного чего–нибудь состряпаем. Надо ж как–то ему подсластить пилюлю…

Аннин звонок настиг их в самый ответственный момент, когда стоящий в духовке фирменный Анютин пирог как раз дошел до той степени зрелости и румяности, что еще самое что ни на есть чуть–чуть – и пересушится, и перестоит, и будет уже не так вкусно, как должно быть…

— Мам, возьми трубку, я сама достану… — надевая варежки–прихватки, оттеснила ее от плиты Дашка. – Там у тети Анны голос такой гневно–звенящий – аж мороз по коже идет!

Так рявкнула на меня, будто плеткой по спине огрела! Не женщина, а сплошной железобетон…

— Да ладно тебе! Не ворчи. Смотри, не обожгись!

Анюта с сожалением оторвалась от кулинарных покушений, взяла лежащую на кухонном столе трубку.

— Да, Ань, слушаю…

— Ты случайно не знаешь, кто такая Вероника? – огорошила вопросом Анна. Слышалась в ее голосе с трудом сдерживаемая холодная ярость, от которой, казалось, трубка в руке покрылась тонкой корочкой льда.

— Ань, что случилось? У тебя голос такой…

— Что, что! Представляешь, я у этого тихушника–экстремала под подушкой любовную записку нашла! От какой–то Вероники! В палату к нему зашла – он спит, а из–под подушки уголок какой–то бумажки торчит… Я даже его и будить не стала! Вытащила тихонько да прочитала. Ужас! Сплошная любовь–морковь! Теперь вот думаю – откуда она взялась, эта записка… Чего молчишь–то?

— А что мне надо сказать? – осторожно спросила Анюта, отрешенно наблюдая за тем, как Дашка неловко пытается вытащить противень с пирогом из духовки. «Черт бы вас всех побрал с вашими проблемами! — вдруг подумалось зло, — У меня своих выше крыши хватает! Связалась тут с вашими записками, дружбами, любовью, нелюбовью…»

— Ну что ты думаешь по этому поводу? Что мне теперь предпринять?

— В смысле?

— Боже, ну какая ты тупая, Нюта! – продолжала яростно наступать Анна. – Надо же что–то делать, в конце концов!

— Я не знаю, Ань, что в этих ситуациях делают. По–моему, вообще ничего не делают…

— А–а–а… Ну конечно! Я ж совсем забыла, какая ты у нас есть правильная… По–твоему, мне теперь надо Алешке вещички в чемоданчик собрать и отпустить к этой самой Веронике с наилучшими пожеланиями успехов и счастья в личной жизни? Нет уж, я не такая дура, как ты! Да и с чего это ради?! Чтоб на меня все пальцем показывали? Еще чего! Он мой муж, и будет жить на моей территории! И это не обсуждается!

— Да ради бога, Ань…

— Я у тебя вообще–то про другое спрашиваю… Как ты думаешь, может, эту Веронику найти да разобраться с ней хорошенько? Пошлю к ней парочку братков пострашнее, чтоб исчезла с моего горизонта…

— Ань, ты что!

— А что? Исчезла – в смысле испугалась, а не совсем, конечно…

— И что? Алеше от этого лучше будет?

— Да мне все равно, как ему там будет! Поняла? Меня, Анну Климову, никогда ни один мужик не бросит! Я просто физически этого не допущу! Потому что я себя уважаю! Потому что я женщина, в конце концов, а не телуха безответная!

— Ты почему кричишь на меня, Ань? Я в таком тоне вообще не буду разговаривать! – вдруг тоже, неожиданно для самой себя, взорвалась Анюта. — Хватит на мне свою злобу вымещать! Я не помойный контейнер для твоих эмоций!

— Прости, Нют… — после короткой паузы уже спокойно произнесла Анна. – Чего это я, в самом деле… Понимаешь, обидно просто! Я вся распинаюсь, отдельную палату ему организовала, за ним там ухаживают, как за большим человеком, а тут эта записка дурацкая… Кто ее принес, интересно? К нему ж не пускают никого, кроме родных…Как ты думаешь, а?

— Я не знаю, Ань… — сглотнув противный вязкий комок, тихо, досадуя на себя, произнесла Анюта. – Далась тебе эта записка…

— Конечно, далась! А ты как думала?! Слушай, а может, мне его в другую больницу перетащить, а? И чтоб никто не знал, в какую…

— Что значит – перетащить? Он что, мешок с костями? Он же человек, Ань…

— А ну тебя, слушай! – снова взорвалась яростью Анна. – Никакого толку от тебя нет! Ты ж моя подруга, ты ж мне помогать должна! А ты блеешь что–то невразумительное, давай мне еще про духовную сущность любви расскажи, примеры из классической литературы приведи! Тьфу! Связался черт с младенцем…

— Прости меня, Анна…

— Да ладно, чего с тебя взять! И вообще, некогда мне тут с тобой… Надо что–то придумывать срочно, спасать ситуацию! Так что пока, подруга! Зря я с тобой только время потеряла! Ни рыбы от тебя, ни мяса…

Она долго еще слушала короткие, бьющие в ухо нервные гудки, потом, нажав на кнопку отбоя, резко отбросила от себя трубку. «Почему я с ней дружу? Какая я ей к черту подруга? Мы совсем, совсем разные люди! Диаметрально противоположные… — в который уже раз начала она спрашивать себя. На душе было противно и муторно, словно осадок от неприятного разговора припылил ее, душу, серым мелким песочком, залез во все уголки и въелся намертво, сколько его ни вытряхивай… — И не подруга я ей, а помойка какая–то, куда можно свои злобные нечистоты складывать! И я сама, сама в этом виновата! Не надо быть чужой помойкой! И почему я не призналась, что записку от Вероники передала? Струсила, как всегда… Ну зачем, зачем мне такая дружба?!»

— Мам, ты чего? – услышала она вдруг над собой встревоженный голос дочери. – Случилось что?

А? Нет, Дашенька, ничего… И вообще, ну их всех! У них своя свадьба. У нас – своя…

Зови Кирюшку, ужинать будем!

***

— Анна Васильевна, у меня к вам просьба! Вы свои два урока в десятом «Б» не

отдадите? – с ходу огорошил ее на большой перемене, глядя поверх стильных узеньких очечков, молодой историк Илья Андреевич.

— А с какой такой целью, можно узнать? – приветливо улыбнулась ему Анюта.

— Ну как же… Вы в курсе, что к нам в город знаменитую коллекцию яиц Фаберже из царского наследия привезли? Ее какой–то олигарх на аукционе в Лондоне выкупил, теперь вот выставить на обозрение разрешил… И всего в нескольких городах, заметьте! И в нашем в том числе! Так что надо успеть посмотреть – а вдруг больше не покажет? Коллекция–то уникальнейшая! Хочу ребят сводить, посмотреть!

— А почему именно десятый «Б»?

— Да у нас там недавно спор возник, что–то вроде стихийного диспута…

— На тему?

— Даже не знаю, как определить … В общем, о необходимости приватизации прекрасного как такового. Есть ли у человека право иметь в собственности чужие гениальные произведения, или это прерогатива государства… В моральном аспекте, конечно!

— И как мнения разделились?

— Да большинство – за право собственности! Кричат – при чем тут яйца какие–то…

Раз, мол, человек смог их за бешеные деньги выкупить, то они уже, яйца эти, вроде как определяют значимость человека, а не сами по себе что–то из себя представляют…В общем — в нашем споре материя, получилось, первична! Абсурд какой–то…

— А вы, как я поняла, обратное хотите продемонстрировать? – засмеялась Анюта. – Ну что ж, бог вам в помощь! Забирайте уроки, я согласна!

— Спасибо, Анна Васильевна!

— Да не за что…

«И куда мне теперь? Домой, что ли, пообедать сходить? — размышляла она, задумчиво стоя посреди пустой учительской. – А что, и схожу, пообедаю… Не здесь же сидеть целых два часа…» Одевшись, вышла на холодный ноябрьский ветер, быстро пошла в сторону дома, размышляя по пути о только что состоявшемся разговоре с историком. Вспомнились почему–то Аннины шикарные серьги с огромными бриллиантами, ее горящие серым алчным огнем восхищения глаза. « Наверное, я все–таки что–то в этой жизни не понимаю… Не дано мне, права Анна! Вижу и понимаю только одно — «красиво», а вот мое ли это самое «красиво» — мне без разницы… Да и слава богу, наверное! Не хочу нестись мимо жизни в толпе воинствующих материалистов, рвать к финишу, вывалив язык на плечо, чтобы оторваться от сзади бегущего… Я такой нагрузки просто не выдержала бы, свалилась без сил на первом же круге! Так что не дано – и слава богу…»

Ключ проворно–привычно повернулся в замочной скважине, но дверь квартиры почему–то не открылась. «Странно… — подумала Анюта, безуспешно дергая за ручку. –

Кто–то из ребят дома? Не должно быть…» Она долго нажимала на кнопку звонка, слушая разносившиеся по квартире трели, стояла, ждала терпеливо, снова звонила… Наконец послышалось за дверью какое–то робкое шевеление, и она тут же открылась, явив ей Артема Климова, растерянного, взлохмаченного и испуганного.

— Теть Нюта, извините, что долго не открывал…

— Темка?! А ты чего у нас? Кирюшка не в институте, что ли?

— В институте…

— Да? А чего ты…Не понимаю…

— Ну, он мне ключи дал… Вернее, нам дал… Сказал, дома никого до вечера не будет…

— А кому это – нам? Ты не один, что ли?

— Ну да… Там еще Маруся…

— А–а–а… Теперь поняла! – засмеялась, наконец, Анюта. – Совсем старею, Темка! Мышь бежит – а я не вижу…

— Мы сейчас уйдем, теть Нют…

— Да нет уж! Не я вас сюда пустила – не мне и выгонять! Давайте–ка лучше пообедаем чего–нибудь да я снова к своим баранам вернусь…

Она решительно оттеснила его в прихожую и, быстро скинув пальто и сапоги, прошла на кухню. Открыв дверцу холодильника, задумчиво уставилась в его полупустое нутро, прикусив губу и нахмурив лоб, будто решая важную задачу на тему, как из ничего сделать что–то. «Тоже мне, пообедать пришла, как порядочная…» — ругнула она себя коротко. Потом, вспомнив вдруг, вытащила из морозилки чудом сохранившуюся килограммовую пачку пельменей, радостно бросилась к плите – ставить воду в кастрюле.

— Живем, слушай! – улыбнулась она тихо вошедшему на кухню Темке. – Я пельмени нашла!

— Как хорошо у вас, тетя Нюта…. – задумчиво улыбнулся он ей. – Возьмите меня к себе жить…

Анюта резко развернулась от плиты, удивленно заглянула в его грустные большие глаза. Потом молча села напротив и, немного помолчав, тревожно спросила:

- Что с тобой происходит, Темочка? У тебя в глазах такая тоска вселенская плещется – смотреть трудно…

Темка молча уставился на нее исподлобья, тонкое его лицо с белой и прозрачной, как у девушки, кожей, было серым, неживым, больше похожим на маску, чем на мужское лицо… Светло–карие глаза блестели непролитыми слезами отчаяния и совсем уж горестной безнадеги, будто жить ему оставалось на этом свете совсем чуть–чуть. Тихо вошла на кухню и пристроилась с ним рядом Маруся. Взяв в руки его ладонь, поднесла к своей круглой щечке, преданно заглянула в лицо снизу вверх. " И правда — яичко… — подумала, глядя на нее, Анюта. — Белая, гладкая и круглая — без единой зацепки глазу! Потому для глаза и притягательна — совершенством природной формы, идеально–обтекаемой! Так и хочется смотреть на нее, не отрываясь. Хотя, в общем, и не на что… Парадокс!»

— Вы не сердитесь на него, Анна Васильевна! — тихо произнесла девушка, отбрасывая со лба белые прямые волосы. — Он и так уже весь измучился!

Анюта молча продолжала смотреть в знакомое, почти родное с детства Темкино лицо, искаженное усмешкой нервной судороги. Так хотелось протянуть через стол руку, погладить по впалой скуластой щеке, провести по густым, вьющимся у висков волосам, сказать что–то веселое и легкое, заставить рассмеяться громко и беззаботно, как раньше, в детстве…

- Ты стихи–то не бросил писать, Тем? — только и спросила тихо, сглотнув комок подступившей к горлу жалости. — У тебя ж раньше так здорово получалось…

- Бросил, теть Нют! – грустно склонил голову Темка. — Вернее, записывать бросил…Давно уже! А сочинять — конечно, сочиняю! Куда ж я денусь? Этот процесс, знаете ли, помимо моей воли происходит, сам по себе! И никуда от него не денешься, как от дурной привычки! Сочиняю — и тут же забыть стараюсь, выбросить из себя, как ненужный хлам. А они опять лезут! Я их выкидываю — а они снова из меня лезут! Бьются внутри, кричат, на свободу просятся… Кажется, еще немного — и взорвусь! Или с ума сойду. Или умру… А еще — во сне ими страшно мучаюсь! Все что–то пишу, пишу бесконечно… Просыпаюсь в холодном поту, как от кошмара какого!

- А почему тогда не записываешь? Не понимаю…

- А зачем?

- Как это — зачем? Чтоб были…

- Ну что вы, тетя Нюта! О чем вы говорите! Не пристало бизнесмену Артему Климову такими глупостями заниматься! — с сарказмом произнес он Анниными интонациями. — Бизнесмен Климов должен прочно стоять на ногах, достичь положения в обществе и насладиться в полной мере пухлостью своего денежного мешочка… А что такое стихи? Мелкий бисер пустословия, развлечение для рефлексирующих неудачников…

- Темка, перестань! Я этого слышать не могу! Причем тут пристало — не пристало? — тихо возмутилась Анюта. — Ты что? Надо же по своей природе жить, не по чужой… Она, природа–то, сама тебе под ноги яркий клубочек бросила — иди за ним, разматывай свою ниточку на собственной тропиночке, не сворачивай никуда и назад не оглядывайся! А ты что наделал? Идешь по какой–то чужой дороге, тычешься лбом, как слепой котенок, мучаешься от этого и пропадаешь ни за грош!

- Ой, пропадаю, теть Нют! Вы даже и представить себе не можете, насколько пропадаю! Все мои силы уходят на ненависть к деловым бумагам, договорам, переговорам, подсчетам–расчетам, стяжательскому спринтерству… Не хочу больше так жить! Выдохся! Если так — тогда лучше вообще никак!

- Темочка, ты опять!.. Ну не надо, прошу тебя! Ты же обещал мне! — вдруг со слезами в голосе вскрикнула Маруся. — Ты же обещал…

- Все, все, Марусь! Не буду, все… Успокойся! — Темка обнял девушку за круглые покатые плечи, прижался губами к ее белой гладкой макушке.

- А что такое, ребята? Марусь? — встревоженно переводила взгляд с одного на другого Анюта. — Что произошло у вас?

- Да она меня вчера от последней крайности практически силой оттащила… — потупив глаза, стыдливо признался Темка. — Хотел я руки на себя наложить…

- Что?! Да ты что, совсем рехнулся? — закричала на него Анюта, в ужасе поднося ладони к лицу. — Мальчишка! Да как ты мог даже замыслить такое?! У тебя отец только что в одном шаге от смерти был, не оправился еще, а ты…

- Простите меня, тетя Нюта… Простите, ради бога! Ну что мне делать? Поверьте – сил не осталось… До такой степени все чувства обострились, как у шизофреника… А может, это и есть шизофрения, то, что со мной происходит, а?

- Ну да, если и дальше так жить будешь, именно этим кончится! Давай, создавай себе и дальше страдальческие препятствия, муки свои взращивай, весь на себя ярлычок сумасшедшего… А еще — жалей себя, нечастного, шибче, Марусю вон изводи… Давай!

- Ну зачем вы так…

- А как?! Как надо, научи! Оплакивать тебя начинать, что ли? Не дождешься! Красивый, молодой, талантливый! Сидишь тут, ноешь! Мамки он своей боится, видишь ли!

- Так вы ж ее получше многих знаете, мамку–то… И знаете — если она что задумала — не отступится ни за что! Сломает, искорежит, а свое с человека возьмет! А не возьмет — так на помойку выбросит! Плевала она на все мои способности и таланты, вместе взятые! Она ж сомнений на своей дороге не ведает, в отличие от меня… Это ж не женщина, это Иван Грозный в юбке!

- Ну да, у страха всегда глаза велики…

- Да я ж не за себя боюсь, тетечка Нюточка, как вы не понимаете–то! Я ж за маму боюсь… Я ж люблю ее безумно! Это она из меня что–то создает, а я ее — просто люблю… Потому и уступаю, что огорчить страшно боюсь, разочаровать боюсь, любви ее лишиться боюсь! Играю по ее правилам, как дурной актер в бездарной картине… Знаете, как наша картина называется? " В интерьере с сыном!» Только посмотрите, как красиво… Успешная бизнес–леди Анна Климова ведет общее дело с красавцем — сыном Артемом Климовым! Сколько восхищенных глаз кругом! Сколько зависти! А какие, посмотрите, бриллианты на Анне и на невестке ее — красавице Натали! Ух! Аж дух захватывает! И как теперь из всего этого выбираться, а? Ну вот скажите, как?!

— Да очень просто, Темка! — грустно усмехнулась Анюта. — Чего это ты себе огород нагородил? Очень даже просто… Надо присесть, зажмуриться и прыгнуть! Помнишь, как я вас с Кирюшкой в детстве плавать учила? Надо взять свой страх за ручку и вместе с ним и сигануть в воду…

- Как у вас все просто, тетя Нюточка! — грустно усмехнулся Темка. — Присесть, зажмуриться… Знаете, мне иногда кажется, что я вместе со своей неуверенностью родился, что она намертво вросла в меня… Всю жизнь боюсь маму огорчить! Так и живу двумя жизнями — в одной на небо творчеством улетаю, в другой — трясусь от страха перед матерью… А она, мне кажется, этот страх чует! И чем больше я боюсь, тем больше ей меня унижать хочется! Чем больше любовь выслуживаю — с тем с большим остервенением яростью она меня ломает…

- Так ты сам ни одной попытки не сделал что–то изменить, Темочка! — вдруг подала голос Маруся, ища взглядом поддержки у Анюты. — Ни разу не попробовал даже! Она захотела тебя женить и женила, за ухо в ЗАГС привела, как теленка… И не посмотрела, что мы с тобой с первого класса неразлучны, что любовь у нас…Нельзя было ей уступать, Тем!

- Да я понимаю, Марусь, что нельзя! Знаю… И сколько горя тебе принес — тоже знаю! – оглаживая Марусю виноватым взглядом, грустно проговорил Темка. Прижав круглую головку девушки к плечу, перевел глаза на Анюту: — если б не она, теть Нют, я бы точно уже погиб…

- Это что же — вы так и не расставались после твоей женитьбы?

- Не–а! Встречаемся тайно, как воры, каждый день, хоть на минуточку… Сбежимся, обхватимся руками посреди улицы и стоим так минут десять! И у вас тут часто бываем, Кирюшка нам все время ключи дает! Вы уж простите нас…

- Да ничего… Прям бразильский сериал какой–то! Что ж, если так… Но ведь нельзя же так жить, ребята! Надо же что–то с этим делать! Не собираетесь же вы всегда по углам прятаться? — загорячилась Анюта, одновременно соскакивая со стула и бросаясь к плите на шум выплеснувшейся на огонь воды из кастрюльки. — Господи, я и забыла — мы же пельмени варим… С ума тут сойдешь с вами…

- Анна Васильевна, позвольте мне, пожалуйста! — бросилась ей на помощь Маруся. — Я сама все сделаю, вы лучше с Темкой поговорите!

Она проворно подкатилась к плите, оттеснив Анюту на свое место, начала ловко и быстро закидывать пельмени в кипящую воду, искоса наблюдая за ними добрыми круглыми глазками в обрамлении белых ресничек. «Ну точно яичко, только не простое, а золотое! — опять залюбовалась девушкой Анюта. — Сколько от нее любви и тепла исходит! Вот ведь воистину — не родись красивой…»

- А ведь Маруся права, Тем! — снова заговорила она, усевшись за стол. — Пора тебе начинать воевать за свое счастье! За любовь воевать, за собственную дорогу… А иначе нельзя. Дальше идти уже некуда…

- Так страшно, теть Нют… Где жить, на что жить? Стихами ведь не прокормишься!

- Конечно, не прокормишься! Да и ни при чем тут стихи. Чего ты на них зациклился?

Стихи — это так, показатель направления… И не зря они из тебя лезут! Это твоя природа подсказку дает — надо заниматься тем, что по духу ближе, надо взращивать свое золотое зернышко изо всех сил, как Дашка недавно выразилась! А не зарывать его в чужеродной ненужности! И вообще — сейчас столько газет издается, неужели работу себе не найдешь? Начнешь с низов, проявишь себя постепенно… Если талант есть — он тебя сам на дорогу выведет, не сомневайся!

- А стихи все равно пусть записывает, скажите ему! — тихо подала голос от плиты Маруся, наклоняясь к Анютиному уху. — А то я все время хочу запомнить, и забываю потом! Жалко же…

- Чего ты там бормочешь, Марусь? — поднял вдруг голову Тема. — Говори громче, не стесняйся!

- Да я ничего, Тем… Я про стихи твои… Вот про вчерашние, например… Как же? Сейчас вспомню… Мы в твоей машине сидели после кафе, я плакала, а ты меня успокаивал… Вот послушайте, Анна Васильевна!

Как дольки яблок Симеренко,

Чернеем душами на срезах

Под дождь, танцующий фламенко

И плач твой — горький и нетрезвый…

- Ну скажите, Анна Васильевна, это ж придумать надо! Самое интересное, что у меня фамилия тоже Симеренко, как и у яблок… А в этих кафе мы с Темкой сопьемся скоро! Как они мне осточертели, эти кафе! Места для бездомных влюбленных!

- А Наташа что, не замечает твоего постоянного отсутствия? — удивленно спросила Анюта, перебивая Марусино бормотанье.

- Да некогда ей меня замечать! Она с мамой все время дружит! Надо же всех жен и дочерей партнеров по бизнесу обсплетничать, все интерьры их квартир обсудить до мелочей — как бы хуже их не оказаться! Так что Наташке до моих душевных терзаний дела нет, сами понимаете…

- А Марусе, выходит, есть дело?

- А Марусе, выходит, есть…

- Ну так вот тебе и еще один ответ на еще один вопрос! На тарелочке с голубой каемочкой! Все ж на поверхности лежит, Темка! Надо только решиться в одночасье…

- Вы думаете, у меня получится? — поднял он на Анюту вмиг заблестевшие глаза.

- Да я не думаю, я знаю! С такой–то Марусей…Не всем так везет, учти. Только одному мужику на тысячу! И не надо ничего бояться, Тем! Работать надо…

- Да господи! Я бы по двадцать часов в сутки работал, если б мне хоть чуточку интересно было! Если б сумел хоть к какому–то окололитературному творчеству приложиться!

- Да ты обязательно найдешь свое место, Тем! Зачем тебе чужое на своих плечах таскать, как тяжкую ношу?

- И решайся прямо сейчас, Темка! — неожиданно громко произнесла Маруся, вылавливая шумовкой пельмени из кастрюльки. — Вот при Анне Васильевне и решайся, иначе опять перетрусишь! И даже про вещи там, про зубную щетку разговоров не заводи — мы это уже с тобой проходили!

- Так нам жить негде, Марусь…

- Найдем! У меня подруга в отпуск уезжает, вот у нее пока и остановимся! Ты пойми, дальше тянуть нельзя! Я–то могу тебя хоть всю жизнь ждать, ты же знаешь! Это тебе нельзя! Ты ж растворишься скоро, исчезнешь, растаешь, как Снегурочка…

Она вдруг остановилась на выдохе, словно поперхнулась непривычной пламенной речью и, поставив перед ними тарелки с дымящимися пельменями, без сил опустилась на стул.

- Вы ешьте, Анна Васильевна… Вы ж пообедать пришли, а не наши семейные проблемы решать…

- А который час? — вдруг подскочила на стуле Анюта. — О боже! Неужели половина второго?! Я ж на урок опоздаю!

Она пулей метнулась в прихожую, торопливо накинула на себя пальто и, сунув ноги в ботинки, бегом бросилась вниз по лестнице, дробно стуча каблучками. «Ничего себе, пообедала! — закрываясь капюшоном от пронизывающего ноябрьского ветра, думала она, быстрым шагом направляясь знакомой дорогой. — И чего это меня так на климовские проблемы все время выносит? То Вероника меня находит вместе со своей неземной любовью, то Темкину душу из плена спасаю… И, главное, все время я Анниных мужиков бросить ее уговариваю! Все само собой на это выплывает, как будто помимо моей воли … Ты прости меня, Анна, ради бога, если можешь! От всего сердца прости… Хотя оно разве есть у тебя, сердце–то? Может, никакого сердца–то у тебя и нету…»

***

В обычной суете пролетели еще три обычных ее дня с их заботами, Кирюшкиным грустным вечерним молчанием, философскими ссорами по поводу Дашкиной ненавистной физики, торопливостью школьных буден от урока к уроку, от Пушкина к Толстому, от Чехова к Достоевскому… Обычные дни женского счастливого и суетного бытия с его милыми сердцу мелочами, которые кажутся иногда тусклой и серой обыденностью, особенно на фоне незаметного глазу благополучия, когда есть крыша над головой, когда дети здоровы и разумны и даже — о, счастье! — талантливы, когда можно просто взять и посидеть всем вместе на кухне, и попить зеленого чаю с медом, и посмотреть очередной дурацкий сериал по телевизору…

Аннин звонок застал ее на перемене в учительской, как обычно, врасплох, когда до начала урока остается не более двух минут! О чем можно поговорить за две минуты, интересно? Да еще с Анной…

— Ань, у меня урок сейчас! Давай я тебе потом перезвоню, а?

- Нет, поговорим сейчас! Дело срочное! Алешка из больницы сбежал, представляешь?

- Да–а–а? — только и смогла растерянно вытянуть из себя Анюта.

- Да! И сбежал именно к той девке, которая ему записку написала! Ну, помнишь, я тебе рассказывала? С любовь–морковью? Ее Вероникой зовут, помнишь?

- Ну да…

- Нюта, я ее вычислила!

- Кого?

- Да девку эту, кого! Я знаю, где она живет! Это на окраине города, в хрущобных пятиэтажках! Он у нее прячется, это совершенно точно… И ты должна со мной туда сейчас поехать! Я ж не могу никого об этом просить, сама понимаешь… Это ж позор полнейший! От Анны Климовой муж в хрущобу сбежал… К любовнице! Мы с тобой сейчас должны поехать и любыми путями выцарапать его оттуда!

- Ань, не надо…

- Что значит, не надо! Ты что? Молчи лучше, не зли меня еще больше! Со мной этот номер не пройдет, понятно? Он этого еще не понял… Ну ничего, сейчас поймет! Дрянь такая! От Анны Климовой муж сбежать не сможет хотя бы физически…Собирайся, я сейчас заеду за тобой!

- Ань, не надо, прошу тебя! Я никуда с тобой не поеду!

- Прекрати, Нюта! Опять разнюнилась не ко времени! Я б тебя и не просила, да Темка, как назло, исчез куда–то! Две ночи уже дома не ночует! Загулял со своей яйцеголовой девкой, что ли? Перед Натали неудобно, ей богу…Хорошо хоть она сквозь пальцы на все это смотрит! Собирайся, Нюта…

- Ань, это я ему записку Вероникину в больницу принесла! Я! И оставь их в покое! Не езди никуда, Ань! Он не вернется… Ни силой, ни уговорами его оттуда уже не вытащишь…

- Постой, я что–то не поняла… Это ты?! Ты, моя подруга, у меня за спиной передаешь моему мужу письма от любовницы? Ты что, Анюта, совсем рехнулась?

- Прости, Ань! Так уж получилось…

- Да какое там прости! Ты знаешь, как твой поступок вообще называется?

- Подлость, предательство, измена… Как там еще? Назови как хочешь, Ань, я на все согласна! И еще раз прошу — прости, если можешь!

- Нет!

- Ну хорошо, нет так нет…

- Ты мне больше никто, поняла? Знать тебя не хочу! Ты умерла, нет у меня больше подруги! Все вы предатели — мелкие, злобные людишки, плебеи… Никому верить нельзя! Ползайте в своем вонючем дерьме, живите в хрущобах вонючих, жрите там овсянку с морковкой и радуйтесь своему предательству… Не хотите жить по–человечески — не надо! Пошла вон из моей жизни, поняла?!

- Анна Васильевна, что это с вами? Случилось что–нибудь? — тронул ее заботливо за плечо молодой историк. — Вы трубку уже давно просто так держите, там короткие гудки идут… У вас же урок начался, Анна Васильевна! Звонок уже минут пять как прозвенел!

- Что?! Ах, да… Спасибо…

Анюта медленно положила трубку, схватилась руками за горящие пунцовым огнем щеки, закрыла на секунду глаза, пытаясь прийти в себя. Взяв журнал и стопку тетрадей с проверенными вчера сочинениями, быстро пошла к выходу из учительской.

- Все в порядке, Анна Васильевна? — вслед ей еще раз тревожно спросил историк.

- Да, да, спасибо…

" Все в полном, абсолютно полном у меня порядке… — растерянно думала она, быстро идя по нескончаемо длинному школьному коридору. — Только что обозвали меня плебейкой, мелкой и злобной, а в остальном — все в порядке, конечно же! И за дело, между прочим, обозвали! Нет у меня права вмешиваться в чужую жизнь! Ни у кого такого права нет! Еще раз прошу у тебя, Анна, прощения…»

К вечеру неожиданно потеплело. Анюта медленно шла в синих безветренных сумерках вдоль ярко освещенных витрин расплодившихся на их улице, как грибы после дождя, магазинчиков, наслаждаясь тихой прогулкой. На душе было спокойно и радостно, как будто там, внутри, некий маленький оркестрик наигрывал себе красивую незнакомую мелодию, отчего хотелось весело и бездумно улыбаться навстречу каждому прохожему с озабоченным, уткнувшимся под ноги взглядом… Странно, почему у большинства людей всегда такие замкнутые страдальческие лица? Ведь наверняка подобный оркестрик внутри у каждого есть, она в этом абсолютно уверена! Надо просто взять и разрешить ему проиграть свою мелодию, музыку отдельно взятой человеческой души, неповторимой и прекрасной…

Зайдя в большой продуктовый магазин около дома, она накупила два огромных пакета всяческих съестных припасов, потратив половину принесенных вчера Кирюшкой с очередной халтуры денег. «Молодец, парень! — с гордостью подумала она о сыне. — И делом любимым занимается, и деньги уже сами за ним бегают, а не он за ними…И в этом и твоя маленькая заслуга есть, Анна Васильевна! — похвалила она и себя, не удержавшись. — А как же? Вовремя вывела парня на свою дорогу, вовремя ушла с нее в сторону, совсем ушла, не стала под ногами путаться, висеть на них тяжкими гирями родительского эгоизма! Так что живи теперь, Анна Васильевна, слушай свою музыку, наслаждайся…»

— Мам, а у нас очередные новости! Догадайся с трех раз — какие! — улыбнулась ей от порога Дашка, принимая перемазанными краской руками пакеты и неся их перед собой, кряхтя, на кухню. — Ничего себе, какие тяжести таскаем! Бедная, бедная наша женская долюшка…

- Какие новости–то, Даш? — крикнула ей в спину Анюта, снимая в прихожей пальто и идя за ней на кухню.

- Ну какие, какие… Обычные! Динка к нам опять приперлась! Кирюшки дома не было, я ей двери открыла, а она ка–а–к мне на шею бросится! Плачет, прям трясется вся!

- Почему?

- Да не получилось у нее там что–то с богатым замужеством, на извращенца налетела. Она пыталась мне рассказывать подробности, да я не поняла толком… Совсем от земной жизни отстаю со своими художествами, надо как–то и мне вникать в эти темы!

- Я тебе вникну! Ты маленькая еще, эта информация тебе пока не нужна. Лишняя она для тебя, как одинокий файл в компьютере…

- А лишней информации не бывает, мамочка! Ты ж мне сама это твердишь, когда речь о физике заходит!

- Ну, то ж физика…

- А какая разница? Тоже, между прочим, информация! И тоже, получается, для меня лишняя! Потому как вообще никогда и нигде не пригодится!

- Ну ладно, не заводись. Рассказывай лучше, что дальше было?

- Да ничего особенного, как всегда… — пожала плечами Дашка. — Пришел Кирюшка, увел ее сразу к себе. Они теперь в его комнате сидят, обнявшись. А Динка все плачет и плачет…

- Понятно. Ну что ж, давай продукты разберем да будем ужин готовить! Народу–то прибыло…

Звонок в дверь застал их за хозяйственными хлопотами. Бросив недочищенный

картофельный клубень в раковину, Дашка кинулась на его мелодичный зов, оставив

Анюту у сковородки с подгорающими котлетами.

- Мам, а у нас гости! — тут же залетела она на кухню, сияя глазами. — Дядечка Алешечка пришел! — И, наклонившись к самому ее уху, тихо закончила скороговоркой: — А с ним молодуха какая–то незнакомая, глазищи такие прекрасно–перепуганные… Мам, это кто?

- Даш, переверни быстро котлеты — сгорят! — скомандовала ей Анюта, выходя из кухни.

- Нюточка, а мы к тебе! — улыбнулся ей от порога, протягивая букет бело–розовых гвоздик, Алеша. — Не прогонишь?

- Да с чего это я такого красивого, а главное, совсем здорового мужика прогонять буду? С ума я сошла, что ли? – весело рассмеялась Анюта, принимая из его рук цветы. — Здравствуйте, Вероника! Раздевайтесь, проходите на кухню, мы там с Дашкой ужин стряпаем…

В тесной старенькой кухне тут же началась веселая суета, всегда связанная с приходом желанных гостей. Говорили и делали все и все одновременно. Вероника пристроилась к раковине чистить брошенную картошку, Дашка со смехом повисла на шее у любимого крестного, не слушая ворчания матери по поводу не заросших у Алексея швов, а сам Алеша, как фокусник, выдернул из–под полы бутылку с шампанским и открыл ее с шумом, обдав их под дружный визг короткими брызгами.

- Дашуня, тащи быстрей бокалы — гуляем, девочки!

- Как приятно на тебя счастливого смотреть, Алешка! Как давно я тебя таким не видела! Отвыкла даже… — улыбнулась ему Анюта. — Как ты себя чувствуешь–то? Сбежал–таки из больницы, я знаю…

- Простое человеческое счастье творит чудеса, Нюточка! Я ж тебе говорил! Загнулся бы там обязательно, если б не сбежал! А ты мне не верила…

- Ну ты ж понимаешь, не могла я тогда…

- Да ладно, забыли!

- Ты с Анной поговорил уже?

- Поговорил…

- И… что?

- Да ничего! Ты ж ее знаешь! Сплошные угрозы и амбиции, и хлопанье кнута… Давно надо было мне уйти, а я, дурак, от этого кнута все уворачивался, чудеса ловкости проявлял. Да ладно! Давай не будем об этом больше! Ты мне лучше скажи — про Темку хоть что–нибудь знаешь?

- А что такое?

- Да он же пропал, поганец! Нигде его нет! На фирме Анниной объявил, что уходит, дома жене тоже сказал, что никогда не придет больше, что все ей оставляет — даже зубной щетки с собой не взял! И сотовый у него отключен…

- Ну что ж, значит, так надо, Алешенька! Молодец, Темка! Решил–таки начать новую жизнь! Дай бог, дай бог… И ты от него отстань, пусть он сам живет, как хочет, ладно?

- Да я–то что, я только рад буду… Беспокоюсь за него просто. Он же такой впечатлительный, не от мира сего! Ему ж помочь надо…

- Дядечка Алешечка, а у меня Марусин сотовый, по–моему, сохранился! – не растерялась Дашка. — Она–то уж точно знает, где его искать! Сейчас в мобиле пороюсь и найду! Хотите?

- Давай, малыш! Выручай крестного!

- Даш, а ты что, в курсе была, что Темка тут с Марусей бывали? — тихо спросила рванувшую с кухни Дашку Анюта, чуть придержав за руку.

- Ой, ну конечно же, мам! Глупая ты какая… — пожала плечами Дашка, выбегая из кухни. — Сразу же видно было, что он с Наташкой жить не сможет! Слабо ей из холодной лягушки в царевну превратиться! Вот Маруся — та царевна и есть, хоть и не красавица…

- Вернулась она через минуту, протянула Алексею свой мобильник:

- Вот! Я ее набрала уже! Говорите! Маруся ответила…

- Здравствуй, Маруся… — осторожно проговорил в трубку Алексей. — Да, это Алексей Иванович, правильно… А Темка… Ага, давай… Привет, сын! Ту ты что? Ты как? Я? Я у Анюты сейчас… Хорошо, жду…

- Они сейчас приедут, девочки! – объявил он, нажимая на кнопку отбоя. — Анют, ты не против, надеюсь?

- Да почему я должна быть против? Ты что, Алеш?

- Неудобно как–то… Врываемся всем семейством без спросу – нате вам, хотим навеки поселиться… А Кирюха где? Хочу его еще за шампанским послать. Кирюха! — громко крикнул он в пространство квартиры.

- Ой, не надо, Алеш, он там с Диной…

- Ну и что? Пусть вместе и сходят, раз так неразлучны!

- Привет, дядь Алеша! — нарисовался тут же в дверях кухни улыбающийся Кирилл. — Чего буяните? Куда меня послать хотите? Надеюсь, в приличное хоть место?

- Да более чем — за шампанским! Сходишь, будешь другом?

- А то! Схожу, конечно! Динка, собирайся, мы в лавку идем! — крикнул он в сторону своей комнаты, повернув голову. — А Темка с Марусей где? Только их для полного счастья и не хватает! И вообще, чего это вы меня не знакомите? — протянул он руку засмущавшейся Веронике. — Я Кирилл, очень приятно…

В прихожей снова залился нетерпеливой трелью дверной звонок, словно прося как можно быстрее впустить страждущих на эту бедно обставленную, с протертым до основания линолеумом, но такую счастливую в суетящейся простоте человеческого счастья кухню…

- Ну что, колобок? — приветствовал вошедшего Темку, улыбаясь, Алеша. — Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел? От меня–то чего прячешься, а?

- Да не прячусь я, пап! Времени просто нет — мы квартиру с Марусей ищем! А это такая проблема, оказывается… Нам ведь подешевле да поскромнее надо — денег–то в обрез…

- А у матери что — не хочешь взять?

- Нет!

- А она знает, что ты решил новую жизнь начать?

- Знает. Я ей письмо написал. Большое такое — целая повесть получилась! С объяснениями, извинениями, просьбами о прощении…

- Алеш, так мы же можем потесниться… — тихо встряла в их разговор Вероника, робко из–за его спины разглядывая Темку с Марусей. — Ребята ведь могут и у нас пожить!

- А что? И в самом деле… — задумчиво произнес Алеша, обнимая ее за плечи. — Познакомьтесь, кстати. Это Вероника, моя новая жена… А это мои дети — Темка с Марусей…

- У нас квартира хоть и неказистая, но все же трехкомнатная! — будто оправдываясь, тихо проговорила Вероника. — Места всем, я думаю, хватит! В тесноте, да не в обиде…

Вошли на кухню раскрасневшиеся от быстрой ходьбы Кирилл с Диной, неся в руках бутылки с шампанским. Дружно и с шумом стали усаживаться за стол, Дашка побежала в комнату за недостающими стульями…

— Мам, тебя там к телефону… Иди в комнату, я трубку сюда не понесла… — будто извиняясь, шепнула она на ухо Анюте.

— Да! Слушаю! — по инерции радостно закричала она в трубку и тут же без сил опустилась на диван, услышав хриплый, проплаканный насквозь Аннин голос.

- Нюточка, ты можешь сейчас ко мне прийти?

- Нет, Ань, не могу…

- Приходи, мне очень плохо, Нют! Темка такое письмо написал — меня как током пробило! Нют, скажи мне, неужели я и впрямь такая жестокая мать? Я ведь ему только хорошего хотела… И потеряла! Всех потеряла! Вчера и к Алешке тоже съездила, одна… А он, ты знаешь, другой совсем! Я его таким и не видела никогда! За дверь меня выставил в два счета, представляешь? Все мои команды для него — пустой звук… И Темка вот тоже… Ради кого я старалась, скажи?!

- Да ради себя, Ань… Для себя старалась! Чужой душой завладеть невозможно, даже ей всяческих благ при этом желая! Всем на свете можно завладеть, а душой человеческой — никогда! Она дороже и бесценнее всех бриллиантов мира, вместе взятых, понимаешь? И ты прости им, что сбежали! Они по–другому не могли, они души свои спасали…

- Ой, да хватит тебе, блаженная! Нашла время жизни учить! Слышала я твои песни уже миллион раз! Я ведь у тебя не ума–разума прошу, я сочувствия и поддержки прошу! Плохо мне, понимаешь? Одна я осталась… Голову, как обручем, давит! Не могу я одиночества переносить, просто физически не могу! Приходи ко мне, Анют… Ну хочешь, я тебе свои новые серьги с бриллиантами подарю? Помнишь, в прошлый раз показывала? Приходи, забирай…

- Да на фига мне твои серьги сдались, Анна?! Чего ж ты меня не слышишь совсем? Не могу я к тебе сейчас идти, не могу!

- Прости меня, Нют… Прости, пожалуйста! Я больше никогда тебя ни о чем не попрошу — только сегодня, сейчас, в самую тяжелую минуту… И мужа, и сына потеряла…И еще чего–то, сама не поняла еще… Приходи, а?

Анна заплакала уже навзрыд, тяжко и горько, будто перекатывала в себе огромные железные валуны, которым перекатываться внутри нее было страшно неловко, неудобно и непривычно, ведь железная леди Анна Климова не плакала никогда, даже в самые критические минуты своей жизни…

- Ну хорошо, Ань! – выдохнула, сдаваясь, Анюта. — Подожди, я скоро…

Она нажала на кнопку отбоя, посидела минуту, глядя в темное ноябрьское окно, и совсем уж было собралась встать с кресла, как телефон вдруг зазвонил снова.

— Да… — устало произнесла она в трубку.

— Анют, это я… Здравствуй…

— Здравствуй, Борис… — застучало в голове и тут же скатилось куда–то в пятки сердце. — Слушаю…

— Нюточка, можно я приду сейчас, а? Только не спрашивай ничего, ладно? Я просто замерз без тебя и устал… Понимаешь?

— Да, Борис, понимаю…

— Давай будем считать, что этих двух лет и не было вовсе! Я просто вышел в дальнюю булочную и сейчас вернусь! Забудем, ладно?

— Нет, Борис… Нет! Забывать я ничего не умею. Нельзя из жизни ничего выкинуть, ни плохого, ни хорошего, оно все нам необходимо… Забывать я не умею, я прощать умею, слава богу! Ты же меня знаешь… Приходи, я жду. Мы все тебя ждем, приходи!

- Спасибо, Анют…

Она медленно поднялась с кресла, прошла на кухню. Встала в дверях, опираясь руками о косяки, молча любуясь открывшейся милой сердцу картиной. Вот сидят ее чудные талантливые дети, вот ее друзья, такие близкие и светящиеся от обретенного счастья, а вот дети друзей…Сидят, стихи Темкины слушают…

Вытекла с деревьев осень плачем,

Листопадом рухнула у ног.

Слышите, как зимний всадник скачет?

Город ожиданием продрог…

Ишь, как чешет! Как по писаному… А про Анну уже и не помнит никто! Ну почему, почему она должна уходить их этого тепла, уходить в продрогший ожиданием Темкиного зимнего всадника город и выпадать, хоть и на время, из этой общей картины, где есть и у нее свое законное, богом данное место? Почему?! Так не хочется…

— Даш, сейчас папа придет… — тихо произнесла она, перебивая Темку. — Вы его тут кормите пока, я скоро…

— Совсем придет? — радостно распахнула ей навстречу синие глаза Дашка.

— Конечно, совсем! — улыбнулся понимающе Кирилл, обнимая рукой за плечи притихшую Динку. — Правда, мам?

— А ты куда? – снова повис в воздухе тяжелым комочком Дашкин вопрос.

- Анют, а куда ты, в самом деле? — удивленно наблюдая за тем, как она нехотя, шаг за шагом отступает в прихожую, спросил Алеша.

- Я скоро, ребята… Я ненадолго… Я совсем, совсем ненадолго — и к вам…

« Ну кто, кто мне объяснит, почему я все–таки с ней дружу?! — уже в сотый раз, наверное, за последние сорок лет задавала она себе ставший риторическим вопрос, идя знакомой дорогой и быстро выстукивая каблуками по стылому асфальту. — Мы такие абсолютно разные, прямо противоположные… Почему я сейчас все бросила и снова бегу к ней? Может, потому, что в глубине души всегда жалела ее? Или потому, что сидящий во мне маленький оркестрик этого требует – чтоб я делилась его музыкой с Анной, которая ее в себе не слышит и слышать не может? Просто живет без музыки в пустоте и холоде, потому и вынуждена гоняться за миражами, ломая на своем пути человеческие судьбы? Не хватает на всех, видно, оркестриков… Сейчас поговорим, разберемся… Ты прости меня, Анна, что так не хочу к тебе идти! Прости…Я иду к тебе, Анна…»

Content

Вера Колочкова
Прости меня, Анна