Наталья Павлищева

Мадам Помпадур. Некоронованная королева

Счастье в жизни предскажет гаданье…

Мадам Лебон так устала… не хотелось никого ни видеть, ни слышать… Что-то сегодня тяжело дались гадания, надо подумать о том, чтобы сократить количество посетителей. Средств к существованию достаточно, можно и не вкладывать столько сил в каждое пророчество, чтобы не потерять слишком много энергии, не то на саму себя не останется.

Она чуть хрипловато крикнула Розалине:

– На сегодня достаточно, остальные пусть придут завтра.

Конечно, это расстроит тех, кто не смог попасть немедленно, но надо же считаться и с ее возможностями. Большинству просто нечего говорить, который день ни единого яркого лица, у всех совершенно обычные судьбы, даже придумать нечего. И зачем им нужно знать свое бесцветное будущее?

Услышав за дверью шум разочарованных отказом посетителей, она решила прийти на помощь Розалине и попросить оставшихся явиться завтра с утра, мол, сегодня слишком устала.

Ожидавших в приемной было немного – меньше десятка человек. Мадам Лебон скользнула по ним взглядом, словно проверяя, нет ли чего интересного, и уже открыла рот, чтобы попросить покинуть ее дом до завтра, как вдруг увидела женщину с девочкой лет восьми-девяти. Обычная женщина и обычный ребенок, из тех дурнушек, которые со временем вырастают в хорошеньких барышень или так и остаются серыми мышками. Но на мгновение, всего на мгновение Лебон увидела ее совсем другой – блистательной дамой рядом с… королем!

С трудом справившись с желанием просто потрясти головой, гадалка замерла и вдруг знаком позвала женщину с девочкой за собой, пробурчав:

– Остальные завтра.

В комнате полумрак, так гадалке проще отрешаться от окружающих житейских проблем и вообще от суетного мира за дверью.

Посетители, видно, выходили из приемной, оттуда доносились голоса и шаги, но это уже не было важно для Лебон, она села на свое место, достала новую колоду карт и кивком указала на стул по ту сторону большого стола. Женщина примостилась на краешек, девочка встала рядом.

Под пронзительным взглядом гадалки Жанне было жутковато. И зачем матери понадобилось вести ее к этой страшной женщине? Зачем ей знать свое будущее? Жила бы и жила, как раньше.

Взгляд гадалки притягивал, девочка невольно уставилась в черные, как сама ночь, глаза своими зелено-голубыми, непонятного цвета большими очами. Лебон прощупывала ребенка, недовольно морщась. То, что она уже видела в будущем этого тощего голенастого создания, никак не сочеталось с настоящим. Мать явно небогата, экономит на всем, вон как вцепилась в старенький кошелек с небольшой суммой денег, наверняка принесла ровно столько, сколько гадалка берет за сеанс, и ни единого су лишнего.

Но не мать интересовала гадалку, даже если женщина попросила бы поведать о собственном будущем, Лебон стала говорить о девочке. Она могла сказать все уже сейчас, но хотела, чтобы карты подтвердили видение, а потому старательно тасовала колоду, продолжая разглядывать девочку.

Тощий голенастый жеребенок, одни углы, никакой фигуры и неизвестно, будет ли, только большие глаза непонятного цвета, в которых кроме страха ум, причем немалый. А еще губки бантиком, словно созданные для жарких поцелуев. Но гадалку не обмануть: ни сейчас, ни потом это создание этих самых поцелуев жаждать не будет, она холодна как статуя. Нет, девочка живая, умненькая, хотя и перепуганная, но она внутри холодна к мужчинам и такой останется навсегда. Мать может не бояться за девственность дочери и не ждать амурных страстишек с молодыми людьми, а будущий муж – супружеской неверности, пыл не тот. Скорее эта малышка (Лебон не сомневалась, что девчонка почти не подрастет) будет любить кого-то единственного и всю себя ему отдаст.

Лебон даже губами пожевала, тогда почему же она видит такое будущее? Французские короли вовсе не отличались монашеским поведением издревле, да и дама рядом с королем в ее видениях тоже не монашка… Однако нынешний король Людовик XV – примерный семьянин и любовниц просто не имел.

– Как тебя зовут?

– Жанна Антуанетта.

Мать затарахтела:

– Расскажите о ее будущем. Выйдет ли дочь замуж?

– Замуж? – Эти клуши, приводящие дочек, вот таких тощих или, напротив, упитанных, как копченые свиные окорока, всегда хотят знать одно – выйдут ли их глупышки замуж. Интересно, а сама девчонка хочет знать это же? – Ты тоже хочешь знать, выйдешь ли замуж?

Девочка пожала плечами, гадалка была права, ей все равно.

Сделав отвращающий знак и прошептав нужные слова (мало ли что покажут карты, всегда надо защититься самой), Лебон разложила их веером, и с каждой следующей картой в ней крепла уверенность, что чутье не обмануло, карты подтверждали то, что увидела внутренним зрением.

Мать напряженно наблюдала, она никогда не бывала у гадалок, а потому не поняла, что поведение Лебон необычно, гадалки редко сами делают первый шаг, а уж тем более не разглядывают клиентов вот так откровенно, это лишь в том случае, когда видят что-то необычное. Зато странность поняла Розалина, она с интересом посмотрела на девочку, ничего не увидела и тихонько замерла в углу, словно готовясь снять нагар с основательно прогоревшей свечи.

– Замуж выйдет, но главное не в том. Она будет любима королем, будет рядом с королем.

– Кем?! – кажется, это в два голоса спросили мать девочки и Розалина, не поверившие своим ушам. Девочка молча смотрела своими большими непонятного цвета глазами.

Лебон еще раз проглядела карты и повторила:

– Она будет фавориткой короля. Удивительно, но это так.

Именно слово «удивительно» задело мать девочки, она поджала губки, словно пророчество оскорбило ее, а не обрадовало. Для каждой матери ее дитя самое красивое и лучшее, а уж для мадам Пуассон, абсолютно уверенной в своей привлекательности, а значит, и будущей привлекательности дочери, сомнений в блистательном будущем ребенка не было вообще.

Девочка отреагировала несколько странно – она серьезно, слишком серьезно для девятилетнего ребенка поинтересовалась:

– Король будет меня любить?

Интересно, какой смысл это дитя вкладывает в слово «любить»? Но Лебон кивнула:

– Будет, и довольно долго. Но за ее успех заплатишь ты.

Если в кошельке мадам Пуассон и была пара лишних монет, то сейчас дама о них забыла, гадалка ничего больше сообщать не собиралась, но для матери достаточно услышанного, она схватила дочь за руку и, на ходу благодаря мадам Лебон, поспешила прочь. Интересно куда, не к королю же в спальню?

Женщина просто не заметила вторую фразу, до такой степени ее поразила первая. А зря, потому что такими словами гадалки тоже зря не разбрасываются.

Лебон задумалась: что должно произойти, чтобы свершилось предсказанное ею? Людовик XV окружен блестящими красавицами, в фаворитки короля не просто трудно, а невозможно попасть, а уж удержаться и того сложнее. Неужели этот гадкий гусенок так расцветет, что сможет затмить красавиц из благородных семейств? Ни для кого не секрет, что не только в спальню короля, но вообще к нему поближе не попадают вот такие дочери не слишком состоятельных матерей. Тем более к примерному семьянину Людовику, у которого фавориток нет вообще.

Когда Розалина, проводив этих последних посетительниц, вернулась в комнату, Лебон все еще сидела, уставившись в никуда.

– Розалина, узнай, кто такая эта мадам Пуассон. Фи, какая фамилия! «Снулая рыба»! И как она собирается с таким именем завоевывать место при дворе? Постой, а это не тот ли Пуассон, который вынужден был в прошлом году бежать из Франции из-за махинаций с хлебом, будучи обвиненным в растрате?

– Да, он. Это его супруга и дочь.

– Замечательно! Я только что предсказала дочери бывшего лакея и преступника место на королевском ложе. Как ты думаешь, что должно произойти – у короля пропадет вкус и способность соображать, распутство при дворе достигнет таких пределов, что станет все равно, кого и с какой улицы брать в постель, или эта девочка действительно будет того стоить?

– Последнее. Девочка спокойно поинтересовалась у матери, что она должна сделать, чтобы стать лучше всех, затмить придворных красавиц и быть достойной места подле короля.

– Даже так? Тогда я не ошиблась. Хотя столь странного гадания у меня еще не было.

Позже, укладываясь спать, Лебон пробормотала:

– Хорошо бы, чтобы эта девочка не забыла меня, когда станет править Францией…

Розалина молча подоткнула одеяло под бок своей хозяйки, удивляясь, что увиденное сильно задело мадам Лебон, если она даже по прошествии нескольких часов продолжала думать о своем предсказании. Видно, у девчонки и впрямь удивительное будущее.

На следующий день Розалина решилась спросить то, о чем молчала вчера:

– А почему за успех дочери должна заплатить мать и чем она заплатит?

– Ну, кто-то же должен платить по счетам. Дочь тоже заплатит, но позже, и ее оплата будет зависеть от нее самой. А мать заплатит быстро и собственной жизнью.

Интересно, если бы мадам Пуассон все же поинтересовалась платой, может, и не стала бы так рисковать? Тогда история Франции, а с ней и Европы могла быть другой.

Но мадам Пуассон свято поверила в пророчество.

Мадам Пуассон в тот вечер тоже было не до сна. Жанне не исполнилось и пяти лет, когда Франсуа Пуассон оказался вынужден бежать из Франции из-за обвинений в махинациях с поставками хлеба и поселиться в Гамбурге, оставив жену с двумя детьми в Париже. Вся налаженная и уже довольно обеспеченная жизнь вдруг в одночасье рухнула. Конечно, прелестную мадам продолжал поддерживать давний обожатель Ле Норман де Турнеэм, и положение соломенной вдовы не слишком обременяло Пуассон, но к трудностям она не была готова.

Маленькую Жанну Антуанетту отдали в обитель урсулинок, этого пожелал прежде всего господин Пуассон, оплачивавший пребывание девочки там. Воспитание монастырь давал вполне приличное, и заботились о детях в нем хорошо, но такое положение дел совершенно не устраивало мадам Пуассон. Она прекрасно понимала, что блестящий брак для ее дочери просто невозможен, тем более если господину Пуассону не удастся добиться отмены вынесенного ему смертного приговора. Тогда к чему внушать девочке принципы добродетельного поведения?

Мадам по себе знала, что хорошенькая умная девушка может добиться куда большего, вовсе не полагаясь на защиту мужа. Сама она добродетельным поведением не отличалась никогда, зато именно это позволило ей не особо бедствовать даже теперь, хотя мадам и жаловалась на недостаток денежных средств. А как не жаловаться, если приходилось постоянно экономить? Муж содержал Жанну в монастыре, а вот мадам Пуассон с сыном приходилось жить довольно скромно.

Девочка в монастыре довольно часто болела, у нее вообще слабое здоровье. Матери приходилось то и дело забирать ребенка домой.

И вдруг такое пророчество! Мадам очень верила в подобные предсказания, да и Лебон слыла очень серьезной гадалкой. Уже дома мадам Пуассон задумалась над тем, что Лебон сама позвала Жанну и принялась рассказывать о ее будущем: это что-то значило.

Фаворитка короля… это не просто положение, это возможность обеспечить себя и свою семью на многие годы вперед. Конечно, не все фаворитки заканчивали свои жизни хорошо, обычно после отставки они оказывались попросту удаленными от двора, но, во-первых, когда это еще будет, во-вторых, лучше все же попасть ко двору и потом быть удаленной, чем не видеть его вообще. А нынешний король, хотя и красавец, ничуть не похож на своего прадеда, предыдущего короля Людовика XIV, он просто образец для подражания мужьям. Людовик XV вел исключительно добродетельный образ жизни, любил свою супругу, дочь бывшего польского короля Станислава Лещинского Марию, и ежегодно делал с ней детей. За три года брака их уже четверо (в первый раз королева родила девочек-близняшек).

О какой фаворитке с таким королем может идти речь?

И вдруг мадам Пуассон осенило: ну конечно, король Людовик влюбится в ее дочь, как только впервые увидит! Мысли женщины двинулись в новом направлении. Королева старше супруга почти на восемь лет, дамы старятся быстро, еще немного – и Мария Лещинская станет просто клушей со множеством отпрысков вокруг. Возможно, тогда короля и потянет на молодых красавиц.

Мадам Пуассон забыла обо всем, торопясь с подсчетами и прикидкой. Жанне девятый год, через десяток лет она станет достаточно взрослой, чтобы понимать все что нужно и не бояться ничего. Мужчины любят девственниц, значит, девочке нужно внушить, что беречь свое сокровище следует для самого важного покровителя.

И вдруг у мадам просто оборвалось сердце. Одно дело быть просто приятной кокеткой, которой восхищаются знатные буржуа и даже герцоги, но без претензий. И совсем другое – блистать при дворе! Для этого следовало многому научиться…

Совершенно недостаточно просто обладать упругой грудью и крепкими бедрами. Чтобы быть приятной его величеству, девушка должна быть достаточно образованной, чтобы судить об искусстве, должна уметь прекрасно танцевать, петь, хорошо бы играть на музыкальном инструменте, разбираться в живописи, музыке, поэзии, архитектуре…

Это означало, что Жанне нужны учителя музыки, вокала, танцев, нужно бывать в обществе и так далее… У мадам Пуассон даже дух перехватило от грандиозности предстоящей работы с дочерью. Конечно, научить женским уловкам, умению носить наряды и придумывать их почти из ничего Жанну сможет она сама. А вот для остального нужны наемные учителя, и весьма дорогие.

Теперь женщиной овладело уже настоящее отчаянье. Супруг был вынужден удрать в Гамбург, правда, он прихватил неплохую кубышку, но ей-то оттуда ничего не перепадало. Отец оплачивал пребывание Жанны в монастыре у урсулинок, но что там за воспитание? Нет, оно неплохое, но только не для алькова короля. Мадам Пуассон прекрасно понимала, что господин Пуассон ни за что не согласится обучать дочь, например, танцам или верховой езде, да это в обители и невозможно.

В волнении женщина даже встала с постели, махнула рукой сунувшейся в дверь заспанной служанке, что все в порядке, и долго стояла у окна, кутаясь в шаль. А потом сама подбросила дров в камин и села перед огнем. Ситуация казалась неразрешимой.

Чтобы дочь смогла блистать при дворе, а мадам Пуассон ни на минуту не усомнилась в пророчестве Лебон, ей нужно дать определенное образование. У отца средства на это есть, но он ни за что не даст, стоит только узнать цель, с Пуассона вполне хватало репутации его супруги. И урсулинки в монастыре тоже не станут учить девочку танцам или вокалу, не будут показывать «галантные» картины, чтобы объяснить взаимоотношения дам и кавалеров. Но где же без господина Пуассона взять деньги? После бегства мужа мадам Пуассон сумела через суд разделить их имущество, чтобы сохранить собственное совсем небольшое состояние, матери не жаль было бы потратить ради успеха дочери и последние деньги, но их просто недостаточно.

Вот об этом и размышляла мадам Пуассон в часы бессонницы. У нее достаточно состоятельные покровители, например многолетний любовник Ле Норман де Турнеэм. Генеральный откупщик относился к мадам как к собственной жене, разве что не жил с ней в одном доме. Он овдовел много лет назад, помог своей любовнице удачно выйти замуж и почаще сплавлять господина Пуассона в разные командировки. Но одно дело – поддерживать любовницу и совсем другое – оплачивать образование ее дочери.

Ее дочери… А почему не его? Это была великолепная идея! У мадам Пуассон даже ладони вспотели от понимания гениальности найденного выхода. Почему бы не сказать, что малышка Жанна дочь Ле Нормана? Кому сказать? Любовнику? Ведь даже она сама точно не знала, от кого именно родила дочь, это вполне могло быть правдой. Конечно, Жанна не слишком похожа на толстого, неуклюжего генерального откупщика, но если вдуматься… Мадам Пуассон принялась сравнивать лицо Ле Нормана с лицом дочери и с радостью обнаружила, что сходство все же есть, у них непонятного цвета глаза, не то с голубым, не то с зеленым оттенком.

Радости женщины не было предела, хотя теперь ей предстояла нелегкая задача убедить Ле Нормана, что Жанна его дочь и это стало понятно только сейчас. Но это уж она сделать сумеет! А как быть с Пуассоном? Ничего, перетерпит, терпел же до сих пор всех любовников жены. И все же влияние отца на дочь нужно немедленно исключить. Пуассон мгновенно отошел на задний план, хотя он и так не был для супруги слишком важен. Решено, девочка больше не вернется в монастырь, но вовсе не потому, что там плохо, а потому, что воспитаннице обители урсулинок место в добродетельной супружеской спальне, но никак не в спальне женатого короля.

Теперь предстояло убедить Ле Нормана, что Жанна его дочь, и воспитать так, чтобы та могла блистать в свете. Мадам Пуассон, словно старая полковая лошадь, услышавшая звук трубы, была готова броситься в атаку, но сдерживала себя, понимая, что излишним рвением может испортить все дело. Интересно, что ни желания самой Жанны, ни даже короля в расчет не брались, мадам Пуассон всей душой поверила в гадание Лебон и принялась претворять его в жизнь.

Ле Норман как обычно засиделся за счетами. Генеральный откупщик был трудоголиком по натуре и не мыслил себе пустого времяпровождения. К тому же куда надежней все проверить самому, чтобы не попасться на чьей-то необязательности или простом злом умысле.

Слуга Николя уже третий раз снимал нагар со свеч, морщась. Хозяин собрался сидеть до утра? Нет, Николя совсем не тревожили бы поздние бдения господина Ле Нормана, если бы не приходилось и самому коротать ночь, сидя в кресле в ожидании вызова. И чего не лечь спать пораньше, пожилой ведь уже. Ле Норман давным-давно овдовел, но жениться снова явно не собирался, зато все якшался с этой красоткой Пуассон. Николя нравилась аппетитная дамочка, так умело наставлявшая рога своему мужу, но он не был против отсутствия в доме хозяйки, которая, несомненно, гоняла бы слуг куда сильнее, чем это делал неприхотливый откупщик.

Если подумать, то жизнь слуги была вполне сносной и без женитьбы хозяина, только вот долгие бдения досаждали. Ле Норман еще и рано вставал, потому Николя приходилось урывать время для сна посреди дня, а уж о личной жизни и говорить не стоило, тут дело вообще худо, не притащишь же красотку в кресло, в котором высиживаешь часами. Раньше откупщик много разъезжал, но он и Николя всюду таскал за собой, потому слуга мог наверняка сказать, что его детей по всей Франции разбросано множество. Ничего, пусть живут, главное, чтобы никому не пришло в голову разыскивать папашу.

Когда, наконец, господин Ле Норман соизволил закончить расчеты и улегся спать, уже забрезжил рассвет. Николя тоже смог устроиться поудобней, чтобы досмотреть сон. Но, как обычно, сон не продолжился, а ведь был весьма пикантный: дочь хозяина мясной лавки, где он периодически бывал, только-только приподняла свои юбки, чтобы показать Николя ножки куда выше колен… Разве теперь заманишь эту аппетитную задаваку в свой сон? Николя вздохнул и плотнее закутался в плащ, под которым спал, ее и наяву-то не заманишь, придется смотреть во сне всякую гадость.

Долго спать не пришлось, едва только на улицах началось привычное утреннее движение, господин Ле Норман поднялся, чтобы одеваться, завтракать и отправляться по делам. Бедный Николя, так и не сумевший еще раз увидеть во сне аппетитные ляжки Мари, поплелся на кухню приказывать, чтобы несли завтрак.

Но день определенно не задался, во всяком случае, для слуги. Ле Норман не успел никуда уйти, как в его дом явилась страшно взволнованная мадам Пуассон. Любовница никогда не приходила в этот дом по утрам, утром она отсюда чаще выходила, потому приход мадам взволновал и откупщика:

– Что случилось, дорогая?

Дорогая залилась слезами, очаровательно промокая их платочком и осторожно следя за реакцией любовника. Ле Норман, как любой нормальный мужчина, не переносил дамских слез, он знаком отослал слугу и повел даму к дивану:

– Ну-ну, успокойтесь, утрите слезы и расскажите, что случилось? Неужели что-то страшное?!

– Нет, нет… только…

– Дети?

Пуассон замахала ручкой, словно не имея сил сразу начать повествование. Потом еще раз звучно шмыгнула носиком и всхлипнула с непередаваемым отчаяньем:

– Нам придется уехать…

– Снова Пуассон?! – нахмурился откупщик, готовый добиться отсроченной смертной казни для своего соперника.

– Не совсем… он… он…

– Ну что он?

– Он заподозрил, вернее, он даже уверен, что я родила Жанну не от него…

Ле Норман просто вытаращил глаза на любовницу, хотелось спросить, есть ли вообще кто-то, кто в этом сомневается. Помнится, Пуассона вовсе не было в Париже, когда была зачата Жанна. Ох, и славно они тогда покувыркались… Луиза Мадлен, бывшая де Ла Мот, ставшая мадам Пуассон, всегда была умелой в альковных делах.

И тут Ле Нормана осенило:

– А… а от кого?!

Мадам еще раз громко шмыгнула носом и прошептала:

– Пуассон утверждает, что Жанна все больше становится похожей на вас. Глаза одинаковые…

У бездетного одинокого Ле Нормана даже сердце на мгновение остановилось.

– А вы сами?

– Я давно это подозревала, у девочки много ваших черт и характер тоже похож.

– Ну да? – откупщику все еще не верилось. В пожилом возрасте вдруг понять, что у тебя есть не только племянники, но собственная дочь – дорогого стоило.

– Да. Простите, что обременила вас таким знанием, это вас ни к чему не обязывает, просто мне хотелось, чтобы вы попрощались с дочерью.

– П-почему?!

Мадам Пуассон присела перед рухнувшим в большое кресло господином Ле Норманом, взяла его руку в свои:

– Ах, простите меня, умоляю, простите. Господин Пуассон настоял, чтобы я отдала девочку в монастырь урсулинок в Пуасси и жестко контролирует все ее воспитание и образование. Теперь, когда он твердо уверовал, что это не его, а ваша дочь, он вообще намерен заставить девочку стать монахиней.

– Ну уж нет, я этого не допущу!

– Я тоже, потому и хочу увезти ее куда-нибудь. Только куда… да и на что жить?

Мадам снова залилась слезами, на сей раз орошая ими руку своего благодетеля, словно забыв выпустить ее из своих цепких пальчиков. Это уже слишком, Ле Норман был готов как минимум убить господина Пуассона, если другого выхода нет.

Но все оказалось несколько легче, Жанну всего лишь требовалось не возвращать в обитель.

– Так в чем же дело? Не возвращайте.

– Не все так просто, – мадам Пуассон, поняв, что первый шаг сделан вполне результативно, принялась развивать наступление. – Супруг оплачивал обучение Жанны в обители и, если я не смогу дать девочке образование, может через суд добиться, чтобы дочь отдали ему.

– Неужели нельзя учить ее дома?

– Можно, только это стоит немалых денег, которых у меня нет, я не смогу оплачивать обучение своей дочери в Париже. – Она намеренно сделала акцент на слове «своей», получилось хорошо, в меру заметно, но ненавязчиво.

Ле Норман вытаращил глаза на любовницу:

– Но ведь Жанна и моя дочь!

– Ах, дорогой, я не хочу, чтобы вы думали, что я открыла вам тайну ради каких-то денег. Мне совестно, вы и так слишком добры ко мне.

Она позволила любовнику уговорить себя принять его участие в судьбе девочки.

– Дорогая, набросайте план обучения девочки и приведите ее ко мне вечером, я хочу поговорить с Жанной. Подумайте, чему можно и нужно учить хорошенькую девушку, только без вот этих монастырских штучек…

– О да, конечно!

Обучать монастырским премудростям свое чадо мадам, безусловно, не собиралась.

– А теперь мне пора по делам, встретимся вечером. И не вздумайте отдавать мою дочь на растерзание своему Пуассону.

Мадам Пуассон подарила любовнику мимолетный, но горячий поцелуй и выскользнула за дверь. Увидев едва успевшего отскочить от двери Николя, она неожиданно подмигнула слуге. Тот все мгновенно понял и заговорщически шепнул в ответ:

– Я скажу хозяину, что ваша дочь очень похожа на него.

В руку слуги перекочевала монета, тут же исчезнувшая в складках его одежды.

Когда через пару минут задумчивый Ле Норман действительно поинтересовался у Николя, помнит ли тот дочь мадам Пуассон, прохвост уверенно ответил:

– Малышку, так похожую на вас? У мадам, кажется, еще есть сын, но того я видел всего один раз.

Получив еще одну монету, Николя пожалел, что о сходстве малышки Жанны Пуассон не приходится говорить каждому встречному или хотя бы хозяину десяток раз в день.

– Если они придут вечером, пока меня еще не будет дома, не давай им скучать.

– Конечно, я буду ходить на руках, бегать на четвереньках, лаять и мяукать…

– Глупости, лучше предложи им сладости и разожги камин, сегодня прохладно.

Николя подумал, что для самого себя господин Ле Норман камин разжигать не стал бы.

Господин Ле Норман в тот день работал крайне рассеянно, чего с ним никогда не бывало, а потому очень удивил своих помощников. С изумлением наблюдая за непривычно задумчивым генеральным откупщиком налогов, один из его секретарей Франсуа ломал голову над тем, что же могло привести патрона в такое состояние. Но событие явно было неплохим, потому что господин Ле Норман время от времени загадочно и довольно улыбался, словно знал какой-то секрет. Так бы и гадать Франсуа, но откупщик вдруг поинтересовался:

– Чему должны учить девушку из благородной семьи? Где взять таких учителей?

Сказать, что вопрос сильно озадачил секретаря, значит не сказать ничего. Бедолага даже не сразу понял, что хочет знать его патрон.

– Ну, чему и кто учит девушек в Париже?

Франсуа едва не ляпнул, мол, смотря каких девушек и для чего, но вовремя сдержался, сообразив, что едва ли господин Ле Норман стал бы интересоваться воспитанием девушки вольного поведения, такую обучили бы и без него. Значит, здесь дело серьезней. А уж когда следом Ле Норман вдруг тихонько поинтересовался, помнит ли секретарь мадам Пуассон и ее дочь, до Франсуа дошло, какую именно девушку откупщик имел в виду.

– Как вы считаете, у малышки Жанны со мной есть что-то общее?

Секретарь совершенно честно ответил:

– Ее глаза похожи на ваши.

Ле Норман едва сдержался, чтобы не завопить:

– Что же вы раньше все молчали?!

Работы после такой беседы не получилось вовсе. Махнув рукой на дела, господин Ле Норман поспешил домой, жалея, что наказал мадам Пуассон приехать только вечером. Исправлять положение пришлось Николя, который немедленно был отправлен в дом Пуассон звать мать с дочерью к обеду. Сам обед тоже был заказан изысканный. Господин Ле Норман не мог дождаться, когда же увидит свою малышку, будучи уже совершенно убежден, что это его дочь.

Мадам Луиза Мадлен Пуассон после утреннего визита к своему многолетнему любовнику не могла найти себе места. Поверит ли Ле Норман, не передумает ли за день, ведь она не оставила себе путей к отступлению, если он засомневается, то лучше бы вообще ничего не начинать. Служанка Луиза с удивлением следила, как мечется по своей небольшой спальне мадам, гадая, что могло привести красавицу в столь сильное возбуждение? Хозяйка ездила к Ле Норману, своему покровителю. Неужели этот толстяк мог обидеть мадам? Странно, откупщик так привязан к госпоже Пуассон…

Подняв дочь с постели раньше обычного, мадам сама проследила, чтобы девочку умыли и причесали особенно тщательно, а уж за одеванием наблюдала и вовсе придирчиво. Понятно, дело касается Жанны; видно, мадам передумала отправлять дочь обратно в монастырь урсулинок. Тогда куда же?

И вдруг явился слуга господина Ле Нормана с приглашением на обед! Вот так вдруг? Но мадам Пуассон, видно, обрадовалась такому известию, она даже пошла красными пятнами от возбуждения. Девочка поняла все по-своему, когда они уже садились в карету, чтобы ехать в дом генерального откупщика, Жанна осторожно поинтересовалась:

– Мы едем к королю?

– К королю? О нет, пока не к нему. Мы едем к господину Ле Норману, которому ты должна понравиться.

– Зачем?

– Тогда он даст денег на твое обучение.

– Но сестры в обители учат меня читать и писать, а еще петь псалмы и молиться.

– Боюсь, малышка, что королю нужно не это.

– А что нужно королю?

– Чтобы блистать при дворе, нужно уметь петь, танцевать, декламировать стихи, хорошо знать поэзию, разбираться в живописи, архитектуре и еще много в чем. Если ты понравишься господину Ле Норману, он оплатит учителей для всего этого.

Девочка серьезно кивнула:

– Я постараюсь понравиться.

Мать и не сомневалась, малышка Жанна всюду слыла очень приветливой, приятной девочкой, говорили, что у нее врожденное умение ладить с людьми и очаровывать их. Дай-то Бог, чтобы удалось очаровать господина Ле Нормана… или отца? Мадам Пуассон не могла бы сказать наверняка, от кого именно родила дочь, но не от Пуассона точно, того просто не было в Париже в определенное время.

Мадам осторожно пригляделась к дочери, хотя за нынешнее утро успела изучить, кажется, каждую черточку ее лица досконально. В Жанне, несомненно, было что-то от Ле Нормана, и это что-то – глаза, особенно их цвет. Конечно, у генерального откупщика глаза уже изрядно выцвели и прятались под складками век так, что иногда было трудно понять, есть ли они вообще, но Луизе Мадлен казалось, что она помнит глаза любовника, какими те были прежде – именно такого непонятного цвета.

Взволнованный не меньше самой Луизы Мадлен господин Ле Норман встречал любовницу с, как он уже был уверен, своей дочерью едва ли ни на крыльце. Мадам Пуассон поняла, что ее задумка удалась. Но она даже не подозревала, насколько!

Оказавшись в объятиях пожилого толстяка Ле Нормана, Жанна вдруг почувствовала, что ей вовсе не неприятно, она даже с чувством ответила на его поцелуй, в свою очередь чмокнув в щеку. Хозяин дома так расчувствовался, что вынужден был тайком смахнуть скупую мужскую слезу со щеки.

Обед оказался выше всяких похвал, Ле Норман норовил угодить прежде всего маленькой Жанне, подсовывая лучшие блюда, тщательно следя, чтобы ее тарелка была полна, на месте, где она сидела, ниоткуда не сквозило, а огонь камина не оказался слишком жарким. Мадам Пуассон с изумлением наблюдала за любовником: для Ле Нормана, казалось, перестали существовать все женщины, девушки и девочки на свете, кроме вот этой очаровательной малышки.

Конечно, Жанна еще была голенастым, не оформившимся олененком, но возбуждение и удовольствие от того, что она оказалась в центре внимания, сделало девочку хорошенькой. Стало ясно, что, немного развившись, она действительно превратится в красавицу, пусть не первую во Франции, но достаточно привлекательную для того, чтобы поспорить с королевой. Мария Лещинская, конечно, недурна собой, но частые роды и время сделали свое дело. И хотя король был верен королеве и фавориток не имел, все прекрасно понимали, что это вопрос времени.

Увлекшись такими размышлениями, Луиза Мадлен едва не допустила главную ошибку: она уже открыла рот, чтобы рассказать о пророчестве госпожи Лебон, но вовремя сообразила, что неглупый Ле Норман сразу смекнет, почему вдруг обнаружилось сходство девочки с ним, и прикусила язык. Пусть он сам придет к мысли, что ей нужно прекрасное образование и все остальное, что позволило бы чувствовать себя свободно в блестящем обществе, а уж как попасть в это общество, придумают позже.

И все же речь о пророчестве зашла. Проговорилась сама Жанна, в какой-то момент девочка мило прощебетала, что Лебон предрекла ей внимание короля. «Хорошо хоть не любовь!» – мысленно ахнула мать, с ужасом ожидая вопроса, когда это случилось. На ее счастье, этого не последовало, Ле Норману очень понравилось пророчество Лебон, он с удовольствием расхохотался:

– Тогда мы будем звать тебя Маленькой королевой – Ренет.

Мадам Пуассон смогла осторожно выдохнуть, впрочем, улыбаясь немного вымученно. Но Ле Норман не обращал внимания на переживания любовницы, его занимала исключительно Жанна.

– Решено, наша Ренет! Твоим образованием будут заниматься лучшие наставники Парижа, и если продемонстрируешь успехи, я постараюсь открыть тебе двери в прекрасный мир при дворе.

С этого дня жизнь всей семьи Пуассон круто изменилась во второй раз, но теперь в лучшую сторону. Мадам не вернула дочь в монастырь урсулинок, объяснив это тем, что девочка слаба здоровьем, что было правдой, но не было действительной причиной. Мать с дочерью и сыном Абелем переехала в дом господина Ле Нормана де Турнеэма, чтобы их покровителю было удобней следить за воспитанием и образованием детей, да и этот дом подходил будущей фаворитке короля куда больше маленького домишки на улице Клери.

Мало того, де Турнеэм принялся хлопотать о возвращении господина Пуассона, справедливо полагая, что простое проживание в доме чужой жены не слишком хорошо скажется на его собственной репутации. Но он больше не мог не видеть каждый день малышки Ренет, уже ни на йоту не сомневаясь, что это его дочь.

…Николя очень не любил попадаться на глаза этому строгому, даже суровому господину, совершенно не понимая, чему такой мрачный тип мог учить веселую, общительную Ренет. А потому, едва завидев карету господина Кребийона, поспешил улизнуть, предоставляя встречу знаменитого драматурга кому-нибудь другому.

Выручила слугу сама мадам Пуассон. Она уже спешила к Просперу Жолио Кребийону, вопреки неприятию Николя бывшему прекрасным учителем ее дочери. Драматург обучал Ренет ораторскому искусству, считая, что нужно не только уметь щебетать, но и спокойно, красиво излагать свои мысли. Такое искусство давалось не всем юным особам, потому что мысли для начала нужно было иметь. У Ренет они были, и учить дочь мадам Пуассон преподносить их собеседнику оказалось приятно.

Конечно, далеко не все понимали, к чему учить девочку декламации серьезных, иногда даже трагически мрачных пьес Кребийона, но мадам Пуассон справедливо полагала, что щебетать Ренет научится и сама, а вот вести серьезные беседы и говорить красиво об умных вещах дано не каждому.

Господин Проспер Кребийон действительно писал несколько мрачноватые пьесы, которые в отличие от его драматических произведений особого успеха не имели, но кто, как не он, мог столь патетически, даже с некоторым надрывом декламировать серьезные произведения? У драматурга хватало ума не заставлять декламировать столь же патетически и Ренет, зато он быстро приучил девочку запоминать текст огромными кусками, даже целыми пьесами. Тренировка памяти и привычка к запоминанию потом очень помогла Жанне Антуанетте.

– Я несколько раньше назначенного, мадам. Хотелось поговорить с вами о дальнейшей программе обучения Ренет.

– О да, господин Кребийон. Пойдемте в мой кабинет, если вы не против, там можно поговорить без помех.

А помехи действительно были, потому что из большой залы доносились звуки музыки и даже прыжков. Драматург чуть поморщился:

– Желиот?

– Да. Ренет учится танцевать…

Кребийон только вздохнул. Это, конечно, обязательно в обучении молодой девушки, танцевать и петь она должна, несомненно, каким бы незаурядным умом ни обладала, ей выходить в свет, а там без умения ловко двигать ногами и щебетать никак.

В большой зале знаменитый актер «Комеди Франсез» Желиот с удовольствием обучал свою воспитанницу умению изящно двигаться, сохраняя при этом улыбку на лице. У Жанны Антуанетты получалось: как бы девочка ни уставала, она продолжала мило улыбаться.

– Прекрасно! Великолепно! Изумительно! Еще тур, пожалуйста, и на сегодня достаточно. Вы, мадемуазель, неутомимы, но я старый и больной человек, мне нужно отдохнуть.

Это была привычная уловка Желиота. Понимая, что девочка устала, он ссылался не на ее, а на собственную усталость. Ренет в ответ смеялась:

– Вы лукавите, мсье Желиот, вы не устаете и за несколько часов репетиций и спектаклей.

– Мадемуазель, я вовсе не желаю, чтобы у вас сбилось дыхание, ведь вам предстоит декламировать перед мсье Кребийоном. Я видел его карету, подъехавшую к дому. Что вы сегодня читаете?

– Семирамиду.

– Гм… великолепно.

Каждый из учителей мог похвалить Ренет, каждый считал, что именно в его области она достигла особенных успехов. Юная девушка прекрасно танцевала, имела не сильный, но очень мелодичный голос, пела, оказалась великолепной актрисой, хорошо играла на клавикордах, рисовала, писала пейзажи, очень любила цветы и умела их выращивать, кроме того любила естественную историю, резала по драгоценным камням и, как говорил господин де Турнеэм, имела немалую коммерческую хватку. При одном упоминании о способностях Ренет господин Ле Норман просто расцветал. Разве могло быть иначе, ведь это его дочь!

В тот вечер господин Ле Норман и мадам Пуассон ужинали вдвоем, Ренет не полагалось допоздна задерживаться за столом со взрослыми, все же она была еще слишком юной, чтобы слушать все разговоры.

Хозяин дома знаком отпустил слугу после того, как он принес все, что нужно, и разлил по бокалам вино. Дождавшись, когда за слугой закроется дверь, Ле Норман поднял свой бокал, знаком давая понять мадам, что предстоит тост. Та с некоторым опасением поглядывала на любовника, что-то было в его взгляде такое, что заставляло думать, что тост будет не о хорошей погоде, установившейся в последние дни. Что бы это могло быть? Неужели добился возвращения Пуассона из Гамбурга? Но чему тогда он так рад?

– Его величество обзавелся фавориткой.

Де Турнеэм отхлебнул из своего бокала, отставил его в сторону и принялся за рагу как ни в чем ни бывало. Мадам осторожно глотнула и стала ковырять в своей тарелке, изображая трапезу.

– Я рад, что нашей девочке не придется быть в этом первой.

– В чем?

– Неужели непонятно? Я радуюсь, что не Ренет стала той, что совратила короля, ведь репутация соблазнительницы примерного семьянина никому не пойдет на пользу.

– Но почему вы говорите об этом?

– Разве вы забыли о пророчестве Лебон? Ренет быть фавориткой короля. И это хорошо, что не первой.

Мадам с трудом проглотила ком, вставший в горле.

– О Лебон вам сказала Ренет?

Вот глупая болтушка! Просила же, чтобы пока молчала как рыба.

– Хм, конечно, нет. Хотя Ренет в это пророчество верит. Я сам побывал у гадалки после первого вашего вечера в этом доме и все разузнал. Она действительно утверждает, что у малышки великое будущее, Ренет станет не просто фавориткой, она будет править страной. Наше с вами дело, дорогая, дать ей блестящее образование и вывести в свет. Да еще постараться выгодно выдать замуж.

– К чему замужество, если будет король?

– Даже своих фавориток его величество выдает замуж. Но пока об этом говорить рано. Ренет пора выходить в свет.

Мадам Пуассон почти потеряла дар речи. Дочь слишком юна, чтобы блистать в столь изысканном обществе, кроме того, саму мадам Пуассон там не слишком жаловали.

В ответ на ее сомнения Де Турнеэм усмехнулся:

– Для Ренет откроются двери лучших салонов Парижа. И начнем мы с госпожи д’Анжевилье. Конечно, вы будете с дочерью, столь юным девушкам не пристало появляться в обществе одним.

Превращение примерного семьянина в развратника

В салоне, где собралось изысканное общество, чуть потрескивали свечи, витали запахи благовоний, смешанные с потом, и жужжали приятные дамские и мужские голоса. Общего разговора пока не было, гости салона только собирались, потому разные кружки пока сплетничали.

Дамы мило щебетали, обсуждая последние новости света. Но все, сколько бы их ни было, затмевала одна: раскрыта тайна Незнакомки, с которой имеет связь его величество!

Короля так давно пытались совратить и заставить изменить супруге, что, когда это произошло, многие просто не поверили. Это помогло любовнице, пока не ставшей официальной фавориткой, долгое время посещать Людовика тайно.

При дворе прекрасно знали о заявлении королевы, что ей надоело все время спать с королем, быть беременной и рожать детей, и об обиде короля на эти слова знали тоже. Немедленно немало красавиц предприняли новые атаки на сердце Людовика. Вокруг него закрутилась целая карусель самых очаровательных дам. Понимая, что в фаворитки может попасть кто-то совсем неподходящий для этой роли (а король все еще чувствовал себя стесненным в присутствии красивых женщин), его бывший наставник кардинал Флери, герцог Ришелье, герцогиня Бурбонская и три камердинера короля – Башелье, Лебель и Бонтан – решили немедленно действовать.

Их выбор пал на старшую из дочерей маркиза де Нейля Луизу-Юлию, бывшую замужем за Майи. Саму мадам де Майи поручили готовить к столь завидной роли госпоже де Тансен, известной своими любовными похождениями. Короля в свою очередь принялся убеждать герцог Ришелье.

Но оказалось, что обидеться на королеву – это одно, а завести себе любовницу – совсем другое. Людовик упорно рвался в спальню к супруге. Не смогла ли его принять Мария Лещинская или просто не захотела, неизвестно, но, получив отказ трижды, король согласился на свидание с госпожой де Майи. И снова альковных заговорщиков ждало разочарование – Людовик оказался исключительно робок в общении с красавицей! Если бы тогда кто-то сказал «старателям», что позже король станет едва ли не символом распутства, Флери, Тансен и компания рассмеялись ему в лицо.

Пожалуй, громче других хохотал бы камердинер Башелье, которому на третьем свидании пришлось буквально на руках тащить короля в постель к любовнице. Людовик категорически не желал становиться развратником!

Как бы там ни было, под приглядом окружавших его лиц и в полной тайне король набирался опыта в любовных утехах. Но все тайное рано или поздно становится явным.

– Господин Башелье, не может быть, чтобы вы не знали, кто именно захватил сердце короля! – две дамы брали камердинера буквально приступом. Им надоело быть в неведении, в конце концов, надо же пролить свет на ситуацию. По всем углам Версаля шепчутся о любовной связи его величества, но никто не знает, с кем именно. Это невыносимо – подозревать всех и пугаться при одной мысли о том, что тайной любовницей может оказаться твоя собственная приятельница, а уж тем более та, которую ты терпеть не можешь. Надо же знать, о ком можно говорить гадости, а кого лучше поостеречься.

Башелье только смотрел насмешливо и блестел глазами. Но когда в его руку перекочевал кошелек солидного веса, он чуть призадумался, во всяком случае, изобразил сомнения. Вторая дама добавила еще один. Сомнения камердинера облеклись в слова:

– Я не могу говорить об этом, дал клятву. Но могу сделать кое-что. Будьте вечером в Бычьем Глазу.

Любопытство и денежные траты дам оказались вознаграждены. Башелье сумел не нарушить данного Флери слова, он не проболтался, камердинер просто умудрился скинуть с головы графини де Майи капюшон, когда провожал ее через Бычий Глаз – зал с окном овальной формы, выходившим во внутренние покои короля. Де Майи решила, что этого пожелал сам Людовик, и не противилась, а дамам вполне хватило нескольких секунд, чтобы совершенно разочароваться во вкусе его величества, потому что выбрана оказалась вовсе не та, которую только можно было заподозрить.

На следующий день весь Версаль гудел от новости: фаворитка короля – мадам де Майи!

Королева была в ужасе, а сам Людовик в первый же вечер бросился к супруге просить прощения. Совершенно потерянная, в настоящем горе Мария Лещинская рыдала в своих покоях, не желая даже слышать о близости с мужем. Она немало знала о слишком близком знакомстве мадам де Майи с придворными развратниками, о ее вольном поведении и мигом сообразила, что с помощью короля может попросту подхватить какую-нибудь заразу. Людовик понятия не имел об истинной причине холодности супруги. Он понимал, что Марии известно о его измене, но не знал, что жена боится дурной болезни; мысль о возможности заразиться ему самому почему-то не приходила в голову. Решив, что это просто женский каприз, король вскочил с постели:

– Я здесь в последний раз!

Мария вздрогнула от грохнувшей двери и снова залилась слезами. Мадам де Майи разбила ее счастье раз и навсегда. Теперь она никогда не сможет верить своему Луи так, как верила раньше. Он как все, он способен предать, изменить, способен развлекаться с женщинами, как это делали все короли Франции. Сама королева была снова беременна.

Основательно выплакавшись, она подумала, что, родив сына, сумеет вернуть мужа на путь истинный, но ошиблась. Во-первых, родилась дочь, во-вторых, Людовику понравилось не вполне пристойное поведение.

Злые языки порезвились вволю, в куплетах, которые теперь распевали повсюду, о короле и его фаворитке были только гадости. Но Людовику оказалось безразлично, он нашел себе новое занятие – распутство и, передоверив государство кардиналу Флери (ради чего тот и старался), бросился в вихрь наслаждений со всей страстью, словно наверстывая упущенное за годы примерного поведения.

Отныне поведение короля назвать не вполне пристойным не повернулся бы язык даже у самых завзятых льстецов, оно стало совершенно непристойным. Каждый вечер и следующая за ним ночь, проведенные с мадам де Майи, неизменно превращались в бурные оргии с пьянством, раздеванием дам догола и сексом без разбора. Утром большинство участников попойки оказывались под столами, в том числе и король и дамы неглиже. Уважения к монарху это не прибавляло.

Королю оказалось мало оргий с Майи, Башелье стал тайно приводить ему девушек попроще и посговорчивей. Почему королю в голову не пришло, что сговорчивей они могут быть не только с монархом, непонятно, но одна из таких красоток, дочь мясника Пуасси, наградила его величество дурной болезнью, в свою очередь подцепив ее у другого, весьма прыткого кавалера.

Теперь двор жужжал, как растревоженное осиное гнездо, особенно неуютно чувствовали себя те, кто участвовал в королевских забавах, ведь неизвестно, как давно болен Людовик. Кроме того, на Майи едва не показывали пальцами, вот уж кого король точно наградил этой гадостью. По дворцу ползли слухи: его величество лечат мазями из толченых улиток… его величеству делали припарку из корнишонов… срочно нужны летучие мыши… нет, божьи коровки, а где их взять зимой?

Сама мадам де Майи тоже пребывала в ужасе, она уже корила себя за такие развлечения и была просто не рада связи с его величеством, тем более, что никаких дивидендов от него не имела. Людовик отнюдь не осыпал свою фаворитку дарами или деньгами, обходился с ней грубо. Да и какого уважения могла ожидать женщина, предлагавшая столь «изысканные» развлечения?

Девушке рановато бы посещать салоны, но у мадам д’Анжевилье не было вольностей, потому де Турнеэм и мадам Пуассон решили, что с него можно начать.

Ренет повезло, в тот вечер посетительницей салона оказалась мадам де Майи – фаворитка короля! Жанне понадобились усилия, чтобы не глазеть на королевскую любовницу. Юная девушка уже прекрасно понимала, какого рода услуги оказывает его величеству эта дама, а потому все время сравнивала ее с другими, стараясь найти отличия, повлиявшие на выбор короля. Старалась, но ничего, кроме веселого нрава и душевности, найти не смогла.

Нежная, с приятными округлостями женщина, в повадках которой откровенно проявлялась чувственность, отнюдь не была красива. Великоватый нос, большой рот, довольно грубый голос… и при этом обаяние и веселость, заставлявшие влюбляться в нее с первого взгляда. Даже юная Ренет заметила, сколь неоднозначно отношение к фаворитке со стороны остальных дам, но девушка все же не до конца понимала истинную роль любовницы в превращении примерного семьянина в настоящего развратника и ее к тому времени уже довольно сложное положение. Для Жанны король был королем – самым желанным мужчиной Франции. И о подхваченном им у потаскушки сифилисе девушка просто не ведала.

Большинство дам в тот вечер оказались «не в голосе», и петь совершенно неожиданно пришлось Ренет! В первые мгновения девушка откровенно смутилась, но быстро взяла себя в руки и постаралась просто забыть о том, что ее разглядывают несколько пар придирчивых глаз. Собственно, особенно придирчивыми они пока не были, для собравшихся дам и кавалеров мадемуазель Пуассон никто, а если вспомнить подмоченную репутацию ее матери, так и вовсе смотреть не на что.

Мадам Пуассон ужаснулась, услышав, какой выбор для своего дебюта сделала дочь: арию из второго акта «Армиды» Люлли! Мадам д’Анжевилье тоже чуть недоуменно приподняла бровь: совсем юной девушке распевать о серьезных страданиях и готовности к убийству возлюбленного? Это могло получиться несколько смешно, тем более у Люлли в этой арии хотя и прилипчивый, но довольно сложный речитатив.

Но вот раздались первые аккорды (мадемуазель еще и вполне прилично аккомпанировала себе на клавикордах), полился несильный, но богатый оттенками голос. Ария для сопрано, это соответствовало тонкому голоску Ренет, но уже после нескольких взятых нот присутствующие забыли о том, что перед ними не певица, а юная девушка, так верно та вела мелодию, столько страсти и чувства было в пении.

«И вот финал! Ты пленник, в моей власти.

Уснул таинственный мой враг и мой герой.

Во сне ты будешь предан моей мести,

Тебя я поражу недрогнувшей рукой».

Речь мстительницы, безжалостной и беспощадной… и вдруг:

Но чем я смущена?

В этот момент дамы даже забыли выдохнуть, настолько захватили их слова арии. На их глазах в исполнении юной девушки рождалось сильнейшее чувство, разворачивалась борьба между любовью и местью, между Армидой-воительницей и Армидой-женщиной. Как могла почти девочка передать столь сильные чувства, словно испытывала их сама?

Замерли пальцы на клавикордах, замерли звуки, но собравшиеся несколько мгновений сидели молча, с трудом приходя в себя. Это были мучительные мгновения и для мадам Пуассон, и для самой Жанны Антуанетты. Первой опомнилась мадам де Майи, она порывисто поднялась, подошла к смущенной девушке и расцеловала ее!

Что было потом, Ренет просто не помнила, ей не только аплодировали, ее не только хвалили за прекрасный голос, за чувственность исполнения, за умение столь живо преподнести чужие переживания, ее одобрила и даже поцеловала та, которую целует сам король!

А еще у Жанны почему-то засел внутри запах… пота и пудры, исходивший от мадам де Майи. Как ни пыталась она избавиться от ненужного воспоминания, не получалось. Невыносимо хотелось добраться до дома и окунуться в воду. Ренет очень любила мыться, от нее никогда не пахло ни потом, ни пылью, только цветами. Мелькнула мысль предложить мадам де Майи свои собственные духи, в которых использовались лишь цветочные запахи и никакого мускуса или амбры. Получились они нечаянно, пахнуть хотелось, но позволить себе еще и такие просьбы к господину Турнеэму Жанна не могла, а потому просто смешивала во флаконах капли сока, выжатые из разных цветов.

Но предложить ничего не удалось. Зашел общий разговор о музыке, об искусстве, в частности пения, господину Ле Норману, оказавшемуся тут же, посоветовали учить Жанну актерской игре серьезно:

– Девушка может стать выдающейся актрисой, у нее, несомненно, есть талант!

Де Турнеэм согласно кивал, но думал совсем другое: «Никаких актрис! Если играть, то совсем перед другим человеком и совсем другую роль». Сама Ренет думала о том же. А мадам Пуассон и не спрашивали. Мать Жанны оказалась в странном положении, Луизу Мадлен согласны принимать вместе с дочерью, но так, словно ее и нет рядом. Но мадам ради успеха своей дочери была готова потерпеть даже вот такое высокомерное отношение блестящего общества.

На обратном пути прямо в карете между мадам Пуассон и господином Ле Норманом разразился спор, едва не перешедший рамки приличия. О чем спорили старшие, Ренет не понимала, главным аргументом Ле Нормана было:

– Ну, теперь вы убедились?! Ни к чему хорошему это не может привести!

Мать возражала своему любовнику:

– Это не пример, если поступать глупо, можно проиграть в любой ситуации. Нужно знать, как себя вести и с кем дружить.

Девушка не могла расспросить мать о ее споре с де Турнеэмом, как не могла задать вопрос и самому покровителю, приходилось лишь внимательно слушать, сопоставлять и догадываться.

Немного позже Жанна Антуанетта поняла, что речь шла о несчастной мадам де Майи, которой посчастливилось стать королевской любовницей, но которая не только не сумела удержаться в таком завидном положении, не только не извлекла никаких выгод из него, но и умудрилась своими руками привести себе замену.

Дело оказалось в том, что у мадам де Майи было еще четыре сестры, одна из которых, Полин Фелисите де Нейль, находилась в обители Порт-Руаяль. К тридцати годам окончательно убедившись, что стезя добродетели вовсе не для нее, Полин принялась в письмах слезно умолять Луизу позволить жить у нее и быть представленной ко двору.

Полин отличалась завидным упорством и напористостью, вскоре де Майи поддалась на уговоры и выхлопотала у Людовика разрешение на появление сестры в Версале. Знать бы бедолаге, чем все обернется для нее самой! Но Луиза де Майи не была ни особо разумной, ни расчетливой.

К тому же бедолагу мучили приступы совестливости: ведь это она превратила доброго семьянина Людовика в настоящего развратника, да и сама участвовала в оргиях. Делала женщина это по поручению кардинала Флери, но перед Господом отвечать ей самой… А еще Луиза уже серьезно боялась подхватить какую-нибудь гадость от его величества, ведь король не утруждал себя размышлениями об осторожности даже после срочного лечения от сифилиса.

Полин с первых же дней пребывания в Версале начала атаку на сердце короля, отодвигая сестру в сторону. Она объяснила Луизе, что та вела себя как дура, потому что допускала к королю других женщин, подчинялась кардиналу Флери и не требовала дорого оплачивать свои услуги.

– Почему за столько времени ты не удосужилась родить Людовику ребенка?

– Родить ребенка?! – ужаснулась Луиза де Майи. – Как можно? А как же муж? Что было бы с ним?

– Ты глупа! Если муж молчал, пока ты валялась голышом под столом вместе с пьяным королем, то уж рождение сына, за которого можно получить немалые средства и положение, простил бы и подавно. Почему ты не требовала себе отдельного дворца или замка, где драгоценности, полученные от короля? Где земли, кареты, наряды? Где почитание, наконец?! Зачем ты была рядом с королем столько времени?

Де Майи даже растерялась:

– Я люблю его величество…

Некрасивый носик ее сестры досадливо сморщился:

– Да люби, ради бога, кто же мешает. Только к чему путать любовь и положение при дворе и короле? У меня будет все не так! Чем тебе глянулся король? Говорят, ты едва не изнасиловала его сама при первой встрече?

Пораженная таким напором Полин и удивленная ее осведомленностью, Луиза вздохнула:

– При второй, во время первой встречи дальше разговоров вообще дело не пошло. Он был слишком робок.

Полин с сомнением посмотрела на сестру. Неужели все разговоры о сексуальной ненасытности Людовика – простая болтовня?

– Нет, он действительно ненасытен, и даже в душе оказался развратен донельзя, но кардинал Флери воспитал короля в уверенности, что это грешно. Людовик был настоящим примерным семьянином, пока не встретил меня, – вдруг залилась слезами де Майи.

– Ты жалеешь об этом?!

Фаворитка только замотала головой. Как можно жалеть о проведенных с красавцем-королем приятных часах? Только вот она очень боялась божьего наказания из-за своего поведения и тем более из-за того, что совратила примерного семьянина.

Полин вздохнула:

– Твоя ошибка в том, что, разбудив в нем любовника, ты позволила удовлетворять желание с другими.

– Но как можно удовлетворить его самой?

– Я смогу!

– Ты?

– Неужели сидеть и ждать, пока это сделает кто-то другой и нас с тобой просто вышвырнут вон? Не путайся под ногами, теперь король мой.

Полин сдержала свое слово, она действительно взяла его величество немыслимым напором и удовлетворила его сверх меры. Де Майи была дана отставка, а самой мадемуазель Полин де Нейль срочно нашли супруга, который бы отнесся к ее близости к королю с пониманием. За двести тысяч ливров на роль рогоносца согласился внучатый племянник архиепископа Парижского Феликс де Вентимиль. Супругу не позволили провести с новобрачной даже первую ночь, посчитав это совершенно необязательным.

Сумасшедший темперамент мадам де Вентимиль вполне соответствовал темпераменту короля, что пришлось тому по вкусу. А уж оплачивать капризы дамы, столь успешно удовлетворявшей его, Людовик не скупился. Госпожа Вентимиль получила в подарок замок Шуази, который часто и успешно посещал король.

Франция словно сошла с ума, главной темой разговоров теперь стали сексуальные успехи его величества. Слуги короля и служанки мадам Вентимиль зарабатывали очень неплохие деньги, выдавая альковные секреты своих хозяев. Встречи в салонах начинались со сплетен сродни боевым сводкам: «Семь раз… девять раз… мадам устала раньше его величества!». И восторг, похожий на радость от победы над серьезным неприятелем: король оказался сильнее!

Каково при этом было бедной королеве, никто не задумывался. Делать вид, что она ничего не подозревает, невозможно: слишком громким был шепот вокруг. Оставалось спокойно воспринимать это перешептывание. Мария Лещинская прекрасно понимала, что эта фаворитка короля из своих коготков не выпустит, она добьется положения выше самой королевы, стоит только родить ребенка.

Любила ли Людовика сама Полин де Вентимиль, не знал никто, во всяком случае она любила секс с ним, была неглупа и очень изобретательна. А еще она родила-таки королю сына, как две капли воды похожего на отца. Дальше, несомненно, последовала бы война против кардинала Флери, которого новая фаворитка не переносила на дух, вполне справедливо считая ханжой.

Флери был очень стар, ему шел уже восемьдесят восьмой год, но сдаваться кардинал не собирался, он уже прикидывал пути решения этой проблемы, однако вмешалось Провидение.

Послеродовая горячка продолжалась девять дней, 9 сентября 1741 года мадам де Вентимиль умерла в страшных мучениях. Если она и была грешна, то предсмертными страданиями хотя бы часть своего греха искупила.

Король казался безутешным, неизвестно, как дальше, но те два с половиной года, что он провел рядом с этой фавориткой, были счастливыми. Через несколько недель его величество попытался вернуться к мадам де Майи, но ненадолго.

Семья Пуассон, конечно, вместе со всеми слушала и обсуждала сплетни о получившей отставку прежней и новой фаворитках короля. Теперь Ренет уже понимала, о чем идет речь, и делала выводы, никому ничего не говоря. У нее самой тоже началась довольно бурная жизнь.

Вокруг Жанны Антуанетты закрутилась светская карусель, девушка стала бывать в самых изысканных парижских салонах – у великолепной госпожи Жоффрен, у госпожи де Тансен… И везде она прежде всего слушала, наблюдала, впитывая впечатления, как губка воду.

Мадам Пуассон могла радоваться, после стольких лет неприятностей жизнь начала налаживаться. Дочь делала явные успехи в свете, сама Луиза Мадлен получила вдруг сразу несколько небольших наследств, господину Пуассону выхлопотали разрешение вернуться во Францию, а потом и вовсе пересмотрели дело, сняв все обвинения. Мадам Пуассон, хотя и была официально разведена с господином Пуассоном, переехала с детьми в его дом на улице Нёв-де-Пти-Шан, а себе купила дом на улице Ришелье, снесла его и построила новый.

Однако до Версаля оставалось немыслимо далеко, и дочери пусть и оправданного, но все же вчерашнего преступника, буржуа Пуассона и мадам Пуассон, о которой в свете говорили, что ее «подобрали на парижской панели», путь туда был закрыт. Еще не наступили времена, когда король мог себе позволить брать фавориток из продавщиц магазина с репутацией девицы легкого поведения, как будет позже с мадам дю Барри. Тогда само представление ко двору мадемуазель Пуассон казалось невозможными.

Для исправления ситуации подходило только одно: замужество со сменой фамилии. Но, несмотря на все свои совершенства и несомненный шарм, Жанна Антуанетта была партией незавидной, потому именитые женихи толпами порог ее дома не осаждали.

Однако господин Турнеэм вовсе не для того вкладывал столько сил и средств в свою дорогую девочку, чтобы оставить без внимания такой важный вопрос. И, как обычно, действовал решительно, тем более что у него были для этого прекрасные возможности. Обсудив положение дел, господин де Турнеэм и мадам Пуассон пришли к выводу, что лучшая партия для их Ренет – племянник самого Ле Нормана Шарль Гийом д’Этиоль.

Эрве Гийом Ле Норман был вне себя от ярости:

– Ты послушай, что придумал мой братец!

Супруга генерального казначея Монетного двора робко вскинула на мужа глаза. Что такого мог сказать ему де Турнеэм, что так взъярило обычно спокойного Эрве?

– Он находит нужным выдать дочь своей любовницы мадемуазель Пуассон за нашего сына Шарля!

– Но Жанна прелестная девушка, к тому же она явно дочь самого де Турнеэма…

– Наша дочь вышла замуж за графа де Сент-Эстена, а сын должен жениться на незаконнорожденной дочери моего брата?! А если завтра обнаружится, что у него есть дочь от кухарки или вообще торговки рыбой с рынка?

Если честно, то Жанна Антуанетта нравилась Эрве Гийому, но ее происхождение… этот Пуассон, не сумевший избежать участи козла отпущения… мадам Пуассон, о прелестях и альковном темпераменте которой могут рассказать слишком многие…

Но как бы ни бушевал Эрве Гийом, предложение брата было слишком заманчивым. Де Турнеэм давал за Жанной солидное приданое, Пуассон добавлял арендную плату за новый дом на улице Сен-Марк, сами молодожены должны были жить в доме де Турнеэма и за его счет, а после его смерти унаследовать все немалое имущество. Кроме того, в качестве свадебного подарка дядя прощал племяннику большую сумму, которую до того давал в долг для приобретения должности помощника генерального откупщика, и обещал оставить со временем саму должность.

Жанне Антуанетте такое замужество давало вожделенное имя, не испачканное никакими скандалами в отличие от родительского, и соответственное положение в обществе. Пусть она буржуа, а не придворная дама, но все впереди, она молода – всего двадцать лет.

Шарль Гийом, до того видевший невесту еще в совсем юном возрасте, убедился, что девушка расцвела и стала безумно обаятельной, молодой Ле Норман влюбился в свою будущую супругу с первого взгляда и был счастлив таким выбором дяди. Знать бы ему, чем все обернется…

Брачный контракт был подписан, и венчание состоялось в марте 1741 года. Жанна Антуанетта стала мадам Ле Норман д’Этиоль, хотя сам замок Этиоль принадлежал де Турнеэму. Но ведь ни для кого не секрет, ради чьих прекрасных непонятного цвета глаз этот замок вообще строился.

Венчание прошло не слишком шикарно, все же родители Шарля Гийома не были в восторге от такого брака, точно что-то предчувствуя. Сам же молодой супруг оказался от жены просто без ума. Пусть и не первая красавица Парижа, Жанна Антуанетта обладала шармом, позволявшим ей затмевать оказавшихся рядом красавиц. Получившая хорошее образование, живая, доброжелательная, Жанна Антуанетта была к тому же очень наблюдательна. Отчасти эта черта у нее была природной, отчасти положительно сказалось общение с такими корифеями, как Вольтер (хотя тот еще и не был столь популярен), Фонтенель, Монтескье…

Ренет всегда находила особое удовольствие в том, чтобы подмечать малейшие детали происходившего вокруг нее, особенно у окружающих людей, и быстро делать интересные выводы. Постепенно привычка к наблюдениям и способность замечать детали стали привычкой, которой женщина отдавалась совершенно непроизвольно.

Позже еще не раз будет замечено, что она легко умела находить отличительные черты у каждого, с кем виделась хотя бы раз, и так же легко находила общий язык даже со своими недоброжелателями.

Она быстро нашла подход и к своему супругу, и к его родителям, однако не слишком стремясь к частому общению с ними.

Шарль Гийом был супругой искренне восхищен, а уж после женитьбы и вовсе влюблен без памяти. Спокойный, даже несколько флегматичный, погруженный, как и его дядя де Турнеэм, в работу, он, конечно, потерялся на фоне своей красивой и умной супруги, умеющей вести себя в свете. Главным делом жизни Шарля Гийома стало счастье прекрасной Жанны Антуанетты. Сама Жанна едва ли была влюблена в мужа, но относилась к нему хорошо, ничем не выказывая своего превосходства. Пара получилась вполне счастливой.

Тоненький яркий лучик солнца твердо решил пробраться внутрь помещения сквозь закрытые ставни окон. Зачем? Наверное, ему было любопытно, что там поделывает молодая мадам Ле Норман д’Этиоль в то время, когда давным-давно пора вставать. Наконец ему это удалось.

Лучик обнаружил мадам сладко почивающей на большой кровати. Супруг встал много раньше, удалился на цыпочках, чтобы ненароком не разбудить свою красавицу, слуги не совали носы в спальню, чтобы Жанна Антуанетта могла выспаться. Нет, она не бушевала, если ее ненароком будил кто-то не очень ловкий, не ругалась, не устраивала скандалов, но никому не приходило в голову досаждать всегда доброжелательной и приветливой хозяйке.

Луч пробрался по тонкой шее с голубыми прожилками, скользнул по подбородку, задержался на прелестных губках, словно созданных для поцелуев, и, наконец, добрался до носика. Женщина чуть поморщилась и двинула голову. Лучику только этого и было надо! Он ловко скользнул под смеженные ресницы красавицы, заставив раскрыть глаза. Жанна чихнула и со вздохом потянулась.

Ночь была довольно бурной, чего она не ожидала от спокойного Шарля. Держа в объятиях свою жену, тот становился если не львом, то уж во всяком случае не безвольным мямлей. Сама Жанна вовсе не отличалась горячим нравом, и любовный пыл был ей не слишком свойствен, потому Шарля Гийома хватало за глаза, любовники явно не требовались.

Сам молодой супруг этого, кажется, еще не понял, он очень переживал, стараясь соответствовать новым веяниям в свете, согласно которым в постели полагалось быть страстным и неугомонным любовником. Личный пример подавал в этом деле король, правда, теперь не в отношении супруги, а с любовницами. Пока Шарлю соответствовать удавалось.

«Все к лучшему в этом лучшем из миров»… Жанна не помнила, где и от кого услышала эту фразу, кажется, от Вольтера, еще когда в шестнадцать лет играла в его «Заире». Она тогда очень понравилась автору, Вольтер долго хвалил актерское дарование Ренет. Было приятно и лестно, но не больше, становиться актрисой по-настоящему Жанна не собиралась, да ей бы и не позволили ни мать, ни тем более Турнеэм.

Замужество оказалось нисколько не обременительным, оно давало уверенность в будущем, приятные часы в объятьях Шарля по ночам, не менее приятные заботы в качестве хозяйки дома и замка, а главное, положение в обществе.

Еще раз сладко потянувшись, Жанна позвала:

– Луиза!

Дверь немедленно приотворилась, пропуская внутрь спальни миловидную девушку, несущую большой кувшин с водой, явно горячей. Мадам очень любила мыться, чем весьма удивляла многих. Жанна Антуанетта умудрялась принимать ванну почти ежедневно, ее не пугала необходимость подновлять прическу. Мадам д’Этиоль придумала завязывать волосы тонкой тканью, чтобы сохранять основу прически.

А еще от Жанны Антуанетты пахло цветами, потому что в воде всегда были лепестки роз. Приятно пахнущая в отличие от многих других дам жена добавляла Шарлю Гийому восхищения. Ее любимые розы были всюду, и потому их аромат, казалось, окутывал женщину. Что может быть лучше молодой, красивой, умной женщины, пахнущей вместо пота и старой пудры цветами? Шарль Гийом был счастлив.

Замужняя дама. Замок Этиоль

Дядюшка де Турнеэм, как теперь называли счастливого Ле Нормана молодожены, купил особняк на улице Сент-Оноре, где молодые поселились вместе с ним, часть времени проводя в отреставрированном замке Этиоль, стоявшем на опушке Сенарского леса.

Госпожа д’Этиоль блистала всюду, она буквально царила и в доме своего дяди, и в замке, успешно играя роль радушной хозяйки, а также в парижских салонах, доступ в которые теперь был открыт. Очарованный Шарль Ле Норман лишь оттенял супругу, находясь на вторых ролях. Он был влюблен без памяти и готов ради Жанны Антуанетты на все. Сама молодая женщина относилась к мужу с уважением, но ровно, без взрыва чувств.

– Дорогая, больше всего я боюсь, что стану не нужен тебе, вокруг тебя так много умных и галантных мужчин, а я все время занят работой…

Жанна Антуанетта провела рукой по волосам мужа. Она не любила Шарля Гийома, но умела быть благодарной: ведь именно он позволил супруге появляться в лучших парижских салонах, имя Ле Нормана открыло ей двери пока не Версаля, но хотя бы «королевства на улице Сент-Оноре», как называли блестящий салон госпожи Жоффрен. Вход туда мадемуазель Пуассон был категорически нежелателен, для мадам Ле Норман д’Этиоль двери гостеприимно распахнулись. Уже за одно это можно благодарить Шарля Ле Нормана.

– О, ты можешь не волноваться, я умею быть верной.

– Но я так мало вижусь с тобой, боюсь, что ты заскучаешь и станешь мне изменять.

Ответом был веселый смех жены:

– Клянусь, что если и изменю тебе, то не иначе как с королем!

Мадам д’Этиоль, конечно, блистала в парижских салонах, но салоны госпожи Жоффрен, госпожи Тансен, их кузины госпожи д’Эстрад… все же не Версаль. Даже сама д’Эстрад еще только должна быть представлена ко двору… Шарль мог не волноваться, Версаль в ближайшие годы его жене не грозил, и близость к королю тоже.

Он рассмеялся:

– Ну, тогда я могу не волноваться!

Но, глянув в лицо супруги, почему-то забеспокоился:

– Жанна, неужели ты и правда можешь мечтать о том, чтобы стать любовницей короля? Их роль столь постыдна…

Жанне очень хотелось сказать, что при ней все изменится, но женщина вовремя прикусила язычок, ее губы тронула улыбка, а в глазах засветился чуть лукавый огонек:

– У каждой женщины есть свой король. Почему ты решил, что это обязательно Людовик, разве я плохая любовница тебе?

Ле Норман чуть недоверчиво поинтересовался:

– Я уже слышал, как ты говорила нечто подобное в обществе, мол, я изменю мужу только с королем, не иначе. Ответь честно, почему ты так говоришь?

– Шарль, подумай, я окружена вниманием, и мужчин в том числе. Ни отвечать на их ухаживания, ни отказываться я не могу, первое превратило бы меня действительно в неверную жену, а второе оттолкнуло многих. Ни того, ни другого я не хочу. Я не хочу изменять тебе, но и не хочу слыть скучной ледяной статуей. Утверждение, что измена возможна только с королем, заставляет остальных прекратить откровенные ухаживания, оставив лишь комплименты и ненавязчивое внимание. Так лучше и для меня, и для тебя, твоя жена растет в цене.

Д’Этиоль смотрел на жену во все глаза, он прекрасно знал, что она умна, головку Жанны Антуанетты ценили все, но не думал, что настолько. Не в силах что-либо возразить, он лишь поцеловал супругу в лоб:

– Благодарю тебя, дорогая. Я счастлив.

В следующие два года мадам д’Этиоль вынуждена была провести дважды по полгода в замке Этиоль, потому что родила сначала мальчика, а потом девочку. К сожалению, сын оказался слишком слабеньким, ведь и его мать не отличалась завидным здоровьем. Зато дочь была крепенькой и здоровой. Александрина обещала стать таким же обаятельным и умненьким ребенком, какой была ее мама. Сама Жанна Антуанетта была твердо убеждена, как когда-то и мадам Пуассон, в блестящем будущем своей дочери.

Вот когда сказались воспитание и образование, данные Жанне благодаря заботам де Турнеэма. В замке Этиоль любили бывать Монтескье, Фонтенель, Вольтер, Гельвеций… Блестящее общество поэтов, философов, музыкантов, старые друзья Кребийоны – отец и сын, Желиот, Лану… Но туда никак не удавалось заполучить людей из придворного мира.

Ее саму охотно принимали в парижских салонах, делали множество комплиментов, находили очаровательной, но сами ни в замок, ни в особняк на улице Сент-Оноре не приезжали. Главный версальский ловчий Леруа даже в Версальском дворце говорил, что мадам д’Этиоль на полпути между высшей ступенью элегантности и первой ступенью благородства. Что он имел в виду, непонятно, но слова были услышаны королем. И старый брюзга герцог де Люинь, крайне редко хваливший дам, признавал, что мадам хороша собой.

Но восхищаться в салоне госпожи Жоффрен – пожалуйста, признавать, что мадам д’Этиоль – лучшая наездница и музыкантша, что у нее изумительный голос и блестящие актерские данные – возможно, а вот наносить ей визиты… нет, увольте. Мадам из Парижа, а не из Версаля, и этим все сказано.

Супруг мог не беспокоиться – путь в Версаль пока был закрыт. Но только пока, Жанна Антуанетта не забыла пророчества Лебон, она могла сколько угодно увлекаться актерством, вокалом, музицировать на клавесине, философствовать с Вольтером и заниматься еще множеством интересных и нужных дел, но все это было только прелюдией, большой подготовкой к встрече с НИМ. Даже если бы Людовик не был хорош собой и молод, если бы он трясся от старости, ковыляя под руки со слугами, если бы его голос хрипел, а руки дрожали, если бы он был глуп как пробка, мал ростом, кривобок, одноглаз или горбат, Жанна Антуанетта все равно влюбилась бы. Просто, столько лет прожив в предвкушении встречи с Людовиком и готовя себя именно для него, она даже в уроде с куриными мозгами увидела бы идеал.

Но король Людовик XV был высок, тогда еще сухощав, очень красив, он прекрасно держался в седле и умел очаровывать дам. Короля несколько подпортили оргии с мадам де Майи, но молодой организм выдержал даже это. Рослый красавец, облеченный высочайшей властью, не мог оставить равнодушной ни одну женщину, тем более ту, которая всю сознательную жизнь готовила себя к такой встрече.

Жанна Антуанетта, чтобы хорошо выносить и родить здорового второго ребенка, старалась беречься. Большую часть времени она прожила в замке, не ездила верхом, много гуляла по окрестностям, много спала, потакая всем своим прихотям. Собственно, прихотям потакали не только муж и слуги, но и многочисленные гости, которые то и дело наезжали в д’Этиоль. Жанна не скучала, она рада была видеть Кребийона-отца, Желиота, Вольтера, то и дело привозившего кого-то из своих новых друзей. В замке часто собиралось изысканное общество, где редко звучали сплетни, зато было много философских разговоров, музыки, литературных чтений. Время, проведенное в д’Этиоле, сказалось не только на здоровье Жанны Антуанетты, но и на ее развитии. И без того получившая прекрасное образование, беседуя с энциклопедистами, она все больше расширяла свой кругозор.

Карета Шарля Гийома подкатила к крыльцу, когда заходящее солнце уже коснулось верхушек деревьев, торопясь спрятаться на ночь, на открытом пространстве еще было совсем светло, а вот дорожки парка уже прятались в сумерках. Господин Ле Норман так устал за дни напряженной работы, что не рискнул ехать верхом. Он немного поспал в карете, несмотря на тряску, и теперь страстно желал одного: поцеловать супругу и дочку и завалиться в постель еще на несколько часов.

Вышедший встречать хозяина Кристиан кивнул в сторону сада:

– Мадам с гостями там.

Гости… Шарлю вовсе не хотелось никого видеть!

– Кто там?

– Господин сочинитель Вольтер и господин Желиот.

Шарль вздохнул и поплелся приветствовать гостей замка. Язвительному Вольтеру лучше не попадаться на язычок, мигом вставит в какое-нибудь свое произведение, и будешь посмешищем всего Парижа. Хорошо если только Парижа, а то ведь Жанна твердит, что Вольтер непременно будет известен по всему миру, он-де немыслимо талантлив и обязательно станет совестью Франции.

В данный момент будущая совесть Франции желчно рассуждала о недостатках отечественного просвещения. Чуть резковатый голос Вольтера был слышен в тишине парка далеко, но разобрать, что именно с жаром отстаивает философ, Шарль не мог, да и не хотел, он слишком устал.

Увидев мужа, Жанна легко вскочила и направилась ему навстречу:

– Ах, дорогой, как ты поздно, я уже боялась, что не приедешь.

– Дорога была ужасной…

Жанна потянулась к уху супруга, явно желая что-то шепнуть ему по секрету. Гости вежливо сделали вид, что настолько увлечены беседой, что им не до молодоженов. Шарль склонил голову, все же Жанна маленького роста, ей даже пришлось встать на цыпочки.

Чмокнув супруга в щеку, она взволнованно прошептала:

– У меня для тебя очень важная новость… Очень-очень важная.

По тому, как блестели глаза супруги, Шарль догадался, что это за новость, он стиснул ее руки в своих:

– Жанна, неужели?..

– О, да!

– Я счастлив!

Но пора было подходить к остальным гостям, невежливо обсуждать семейные, пусть и самые важные, вопросы тайком на виду у остальных. Конечно, ни Жанна Антуанетта, ни Шарль Гийом не могли вслух объявить, что скоро станут родителями, но никого не обманул блеск глаз господина Ле Нормана. Конечно, гости снова вежливо сделали вид, что ничего не замечают, не понимают и ни о чем не догадываются.

Сонливость Шарля словно рукой сняло. Он поприветствовал гостей и сел в пустующее кресло, нарочно оставленное по распоряжению супруги.

Госпожа де Брийи лукаво покосилась на молодого супруга:

– У вас усталый вид, господин Ле Норман. В Париже было много работы?

– Меня больше утомила дорога. Его величество перебирался в замок Шуази на сезон охоты, и двор с ним. Вереница карет, возов, через которые не пробиться, пыль, бедлам…

Общество принялось обсуждать переезд короля почти в соседний замок, конечно, саму принадлежность Шуази и новую фаворитку Людовика. В общем разговоре почему-то не участвовала хозяйка д’Этиоля. Жанна Антуанетта сидела с задумчивым видом, уставившись широко раскрытыми глазами вдаль. От излишнего внимания к ее персоне Жанну спасло только то, что на парк уже опустился вечер, в сгустившемся полумраке никто не заметил рассеянности хозяйки, к тому же пришло время перебираться в дом, потому что стало слишком темно.

Шарль Гийом, извинившись перед гостями, все же отправился спать. Общество еще поужинало, причем Жанне стоило большого труда быть веселой и поддерживать общий разговор, в то время как ее занимали мысли, далекие от д’Этиоля. Но они были далеки и от ее собственного состояния, то есть от новости, которую счастливая супруга сообщила Шарлю Ле Норману в тот вечер. Теперь Жанну занимал только король, который вдруг оказался совсем рядом, у того же Сенарского леса, где стоял и их собственный замок.

И все же рассеянность заметили, Вольтер осторожно поинтересовался у хозяйки:

– Мадам, вы не слишком хорошо себя чувствуете из-за своего состояния или вас заботит неожиданное соседство его величества?

Жанна не умела врать, потому ответила честно (или почти честно):

– Пожалуй, и то, и другое.

– Замок Шуази теперь принадлежит мадам де Шатору. Эта фаворитка короля своего не упустит.

– О чем вы, господин Вольтер?

Вольтер чуть пожал плечами:

– Так… на всякий случай…

Его умные глубоко посаженные глаза словно читали на лице Жанны все ее тайные, крамольные мысли, которым просто не до€лжно находиться в головке счастливой супруги и обладательницы уютного семейного гнездышка в Этиоле. Не должно, но они находились.

И все же, как бы ни была хороша собой Жанна, как бы ни была умна, образованна, талантлива, никаких шансов попасть на глаза королю, да еще и так, чтобы он не просто скользнул взглядом, а заметил и захотел новых встреч, у нее не имелось.

Нимфа Сенарского леса

Господин Вольтер был прав, у короля появилась новая фаворитка, да еще какая! Казалось, совсем недавно в парижских салонах обсуждали отношения Его величества с мадам де Вентимир, ее требования и смерть от послеродовой горячки. И Жанна, находясь в Париже, несомненно была в курсе изменений в личной жизни короля.

После смерти мадам де Вентимир и ненадолго возобновленной связи с де Майи Его величество обратил взор на следующую из сестер – герцогиню Лорагэ. Вот тут уж для придворных было раздолье для сплетен. Ни скрывать связь, как де Майи, ни селиться отдельно, как сделала де Вентимир, третья из дочерей герцога де Нейль не стала, для этой сестры главной оказалась сама связь с неугомонным королем.

Дамы в салоне госпожи Жоффрен были в ужасе.

– Ах, об этом неудобно говорить… хорошо, что мужчины заняты своим разговором, мы можем чуть посплетничать… Госпожа де Тансен утверждала, что король любил герцогиню… – Головки дам, словно по команде, склонились друг к дружке, потому что следующее сообщалось хорошо слышным всем театральным шепотом: – Прямо на лестнице!

Веера мгновенно прикрыли зардевшиеся лица. Конечно, любовные сцены в Версале не редкость, и даже на лестнице, но не с королем же!

– О боже!

– Да, я тоже слышала, говорила госпожа де Бриж… сладострастные стоны герцогини разносились по всему крылу дворца!

– Ах!

– Все верно, ими уже опробованы все диваны, кресла, лестницы и даже садовые скамьи Версаля.

Казалось, каждая из дам знала больше остальных, создавалось впечатление, что все общество только и делает, что таскается следом за Людовиком и герцогиней Лорагэ и, прячась за портьерами, гобеленами или кустами, следит за любовными сценами его величества и фаворитки. Хотя фавориткой ее назвать тоже нельзя, дама не пользовалась ни своим положением, ни возможностью предаваться любви хотя бы скрытно.

Но на сей раз новость была еще интересней:

– Его величеству попросту надоела столь доступная любовь, он предпочел удалить от себя герцогиню Лорагэ, правда, не слишком далеко, чтобы иметь ее под рукой, если заскучает. Теперь она стала фрейлиной дофины.

– Удобно, и не надоедает, и всегда на глазах.

Дамы не знали, что мужчины обсуждают эти же сплетни, только со своей точки зрения. Каждый пытался припомнить, какова эта герцогиня Лорагэ. Сошлись во мнении, что ничего хорошего, можно бы и получше, а какова она в любви, не ведал никто. Может, и знали, но не рискнули об этом сообщать, слишком уж одиозной оказалась репутация у третьей дочери де Нейля.

Жанна Антуанетта слушала сплетни о короле так, словно они ее вообще не касались, было ощущение, что это все не про НЕГО, что это не Людовик позорит себя и своих дам, доводит до слез королеву и бросает семена надежды в умы претенденток.

Если его величество может так легко менять свои пристрастия, то нужно только завлечь его в свои сети хотя бы на ночь и позволить все. Дамы в ужасе перешептывались, делали круглые глаза, якобы пугались столь откровенного беспутства его величества, но очень многие, кто мог считать себя опытной в любви и не был уродлив, принялись строить далеко идущие планы. Вокруг короля зароились красавицы, его соблазняли и соблазняли…

Тем удивительней оказался следующий выбор Людовика. Теперь он обратил свой взор на четвертую из дочерей де Нейля – маркизу де Флавакур.

Несколько дней двор и салоны Парижа гудели от очередной новости: супруг маркизы вовсе не желал быть рогоносцем даже по милости короля и обещал размозжить жене голову, если та станет вести себя, как ее шлюхи сестры.

Веера снова и снова ходили в руках дам ходуном, такая новость могла озадачить кого угодно. Ай да маркиз! Воспротивиться самому королю и обозвать дочерей герцога де Нейля шлюхами! Что теперь будет?! Не миновать большущего скандала между маркизом и герцогом.

– Я полагаю, герцог вызовет зятя на дуэль и проткнет его шпагой!

Предположение было просто дурацким, потому что и маркиз, и герцог немолоды, толсты, неуклюжи и дуэль между ними была бы сущей пародией, но все согласились. Должен же кто-то призвать маркиза к ответу за такие слова о дочерях де Нейля? Два дня двор и салоны гадали, кто заменит дуэлянтов, пока не выяснилось, что сам герцог де Нейль о своих дочерях того же мнения! Он тоже обещал свернуть дочери шею, если та окажется в постели его величества.

Общество разделилось на две части. Одна отстаивала свободу женщин самим выбирать, с кем им спать, невзирая на замужество, другая считала, что позорить честь семьи не стоит даже в спальне короля. А если уж и делать это, то так, как делала вначале де Майи, – тайно.

В одном были единодушны: хуже всех все равно вела себя де Майи! Как бы ни скрывала старшая из сестер, все равно в общество просочились рассказы слуг о развратных оргиях с королем, в результате и те, кто участвовал в них помимо Людовика и самой де Майи, были серьезно дискредитированы. От старшей сестры де Нейль отвернулись все, словно одна она виновата во всеобщем безумии, творившемся вокруг его величества.

Безутешная де Майи, в одночасье потерявшая и любовника, и честь, всеми покинутая и презираемая, неожиданно нашла утешение в религии. С той же страстью, с какой она чуть раньше развращала короля, дама теперь каялась. Она надела власяницу и целых десять лет до самого конца жизни не снимала.

Как-то герцогиня де Бранка поинтересовалась у своей юной приятельницы мадам Ле Норман, осуждает ли та мадам де Майи. Жанна задумчиво покачала головой:

– Она, конечно, развратна, но если удержать рядом с собой любимого человека другим образом не могла… Если мадам де Майи делала это из любви…

Герцогиня внимательно вгляделась в лицо Жанны:

– Вы полагаете, что ради любви нужно идти на все?

– Нет, я так не думаю, просто не могу ее осуждать за безволие.

Пожилая уже и довольно опытная герцогиня с сомнением покачала головой:

– Будьте осторожны, дитя мое, вы слишком много значения придаете чувствам. Хорошо, что у вас любящий и внимательный супруг, иначе, боюсь, ваше сердечко завело бы вас в опасные кущи…

Знать бы герцогине де Бранка, что заведет, да еще как!

Не сумев заполучить в свою постель Лорагэ и самому попасть в ее, Людовик не отчаялся. У Нейля была еще одна дочь, на сей раз красавица Мари-Анна. Помимо красоты и ума у нее имелось еще одно неоспоримое преимущество перед остальными сестрами: Мари-Анна была вдовой маркиза де ля Турнеля, то есть желчного мужа, не желавшего быть рогоносцем, в данном случае не наблюдалось. Людовик влюбился быстро и бесповоротно.

И снова шушукались и обсуждали в голос поведение короля и его фаворитки в парижских салонах. О… эта дочь де Нейля была достойна своей старшей сестры де Вентимир, она тоже пожелала особого положения.

– Да-да! Именно так: прекрасные апартаменты, достойные ее нового положения… – Пока госпожа де Вильмюр еще была на стороне новой фаворитки, она, как и большинство, осуждала непритязательных де Майи и де Лорагэ. Если уж отдаваться мужчине, то с толком, а от его величества можно получить куда больше, чем от любого другого мужчины.

Дамы, согласно кивая, одна за другой добавляли все новые и новые требования, которые выдвинула новая фаворитка:

– Свой двор и чтобы король открыто приходил к ней ужинать!

– А деньги получать прямо из казны с правом собственной подписи!

– И признать детей, если те будут, законными!

– А корона ей не нужна?

– О да! С такими аппетитами вскоре будет нужна.

Корона не корона, а герцогство де Шатору мадам де ля Турнель было передано.

Ну и, конечно, замок Шуазель тоже. Мари-Анну не смутило то, что в замке умерла после родов ее сестра. Сам Людовик быстро забыл недавнюю любовь и увлекся нынешней настолько, что тоже не вспоминал о де Вентемиль. Не одни женские сердца забывчивы, короли также страдают короткой памятью.

В замок снова потянулись обозы со всякой всячиной, знаменуя скорый приезд его величества с фавориткой на охотничий сезон. Везли особенно дорогую душе мадам де Шатору мебель, гобелены, занавеси, посуду… Все, без чего фаворитка не мыслила обойтись и несколько дней, упаковывалось, перевязывалось, укладывалось и отправлялось в пусть и недальний, но весьма трудный путь. В дороге неизменно какие-то возы переворачивались, что-то билось, ломалось и портилось, вызывая страшный гнев новой властительницы души и ложа короля.

Именно такой обоз помешал быстро добраться до своего замка Шарлю Ле Норману.

Он настолько устал и был так потрясен известием, полученным от супруги, что не заметил ее странной задумчивости, зато на нее обратил пристальное внимание Вольтер. Нельзя сказать, что философу она понравилась. Слышавший об обещании Жанны Антуанетты наставить рога супругу только с королем, Вольтер понял, что такая угроза может воплотиться в реальность.

С другой стороны, он прекрасно понимал, что у Жанны нет шансов занять место фаворитки, тем более выпихнуть с него Шатору. Хотелось по-приятельски посоветовать Жанне Антуанетте не ввязываться в этакое «сражение» – оно могло дорого стоить всей семье. Мадам де Шатору отнюдь не была мягкой и пушистой, но как скажешь об этом женщине? И Шарлю Гийому тоже говорить нельзя, муж не поймет ни поведения жены, ни заботы постороннего. Немного поломав голову над данным вопросом, Вольтер решил, что пока лучшее – просто выжидать.

Шарля Гийома позвали в Париж дела, он пробыл всего один день и уехал, окрыленный радостной новостью о будущем ребенке. Но его путь обратно тоже оказался затруднен: теперь навстречу ехал двор во главе с королем и фавориткой.

Снова промучившийся несколько часов в бездействии на пыльной дороге, Шарль все же решил, что непременно должен навещать беременную супругу как можно чаще. Но не удалось, ведь дела были не только в Париже, но и по всей Франции.

Жанна Антуанетта не слишком расстроилась из-за отсутствия поддержки супруга, тем более в замок пожаловала ее мать мадам Пуассон.

– Ах, дорогая, какую новость сообщил мне Шарль! Его величество приехал в замок Шуази на охотничий сезон!

Жанна подозрительно покосилась на мать:

– А Шарль сообщил тебе только эту новость? Ты поэтому приехала?

– Если ты имеешь в виду свою беременность, то эта новость меня расстроила. Надеюсь, ты ее хорошо переносишь?

– Почему расстроила? У меня будет ребенок, разве это плохо?

– Нет, – поморщилась мадам, – только уж очень не вовремя. Король в Шуази, а ты беременна!

– Мама, король в Шуази со своей фавориткой!

– И все равно, где ты еще можешь попасться на глаза его величеству, кроме Сенарского леса? Это же самое удобное место!

Глаза матери блестели, ей очень хотелось, чтобы так и случилось. Жанна так похорошела, она умна, прекрасно образована, способна очаровать беседой не только короля, но и любого другого, наконец, она настойчива. Ну, должна быть настойчива, как и ее мать.

Жанна отрицательно покачала головой:

– Мама, напоминаю: король в Шуази со своей фавориткой, а я ношу под сердцем ребенка своего мужа Шарля.

– Не ты ли всем твердишь, что сможешь изменить супругу только с королем?

– Но это не значит, что я так и сделаю. – Глаза Жанны наполнились слезами, она долго молча смотрела в окно, мать не мешала, понимая, что в дочери борются два противоположных чувства. Ей очень хотелось родить ребенка и стать хорошей матерью, но Жанна столько лет жила с мыслью о том, что будет фавориткой короля… И надо же случиться, чтобы две взаимоисключающие возможности появились одновременно!

– Жанна, но потом может быть поздно. Если Шатору захватит власть над королем так же, как это сделала ее сестра де Вентимиль, то к нему и не подойдешь. А годы идут.

Жанна Антуанетта и сама прекрасно понимала, что попала в ловушку. И правда, если Шатору окажется столь же хваткой, а судя по всему, все так и складывается, то она не допустит до короля никого способного составить конкуренцию.

– Может, моя беременность как раз свидетельство того, что ничего не нужно делать?

– Что за пораженческие настроения? Ты не можешь себе позволить так думать! Не для того столько лет тебя учили, воспитывали, не для того вводили в свет, чтобы ты рожала детей своему глупому Шарлю Гийому!

У мадам даже щеки пылали от возмущения, она почти брызгала слюной, задыхалась и нервно теребила в руках платочек. Если дочь родит ребенка, а потом еще и еще, то ей будет вовсе не до короля и роли фаворитки при нем. И правда, к чему тогда столько стараний? Замуж за Ле Нормана можно было выйти и не учась у Желиота или Кребийона, как бы ни был приятен Шарль Гийом, в Версале ему не бывать, а значит, и супруге тоже. Всю жизнь оставаться там, где родилась?

Сама мадам Пуассон общалась с принцами и герцогами, но совершенно определенным образом и вовсе не желала такой же судьбы дочери. Ей очень хотелось, чтобы Жанна и впрямь блистала не только в салонах Парижа, но и при дворе. Умение Ренет общаться с людьми, очаровывать, прекрасное образование и очень неплохие внешние данные (мадам Пуассон твердо знала, что дочь куда красивей всех сестер Нейль вместе взятых!) должны позволить Жанне быть если не первой (пусть таковой будет королева), то уж второй дамой в королевстве.

Не использовать такую возможность только из-за того, что нужно родить ребенка для Шарля Гийома?! Мадам Пуассон хорошо относилась к зятю и поддерживала Жанну в ее благодарности мужу за предоставленную возможность быть принятой во многих блестящих салонах Парижа, но не до такой же степени! Существуют разумные границы благодарности, если предстоит выбирать между верностью мужу и возможностью стать фавориткой короля (мать почему-то не сомневалась, что Ренет обязательно таковой станет, как только попадется на глаза Людовику), то, несомненно, нужно выбирать короля. И о чем здесь вообще размышлять?

Но дочь была непреклонна: нет, она родит Шарлю здорового ребенка, а потом будет видно.

Снова и снова мадам Пуассон доказывала, что рождение ребенка – это много месяцев, выброшенных из жизни:

– Поверь, я это знаю. Полгода тебя просто не будет видно, ты станешь скромно сидеть в своем замке, всеми забытая и заброшенная. А что будет через полгода? Да эта Шатору при ее аппетитах захватит не только его величество, но и все во Франции!

– Что ты предлагаешь, ребенок уже есть, он во мне и никуда деть его я не могу.

– Ну хотя бы не думать об этом ты можешь?

– Как? Как, мама?!

– Ренет, дорогая, – мать взяла ее руки в свои, – мы столько лет звали тебя именно так, ты столько лет верила в свою счастливую судьбу, и теперь все потерять только из-за Шарля?

Рано утром карета увозила мадам Пуассон обратно в Париж. Убедить дочь ей не удалось, а сидеть в замке, видя, как рушатся ее многолетние надежды, мать не могла. Внутренне она понимала, что Жанна права, что близость короля к Этиолю еще ни о чем не говорит, даже попав на глаза его величеству, Жанна может ничего не добиться, но как же не хотелось отказываться от мечты!…

Крупные слезы катились по щекам дамы, она даже забывала промокать их. Судьба оказалась так жестока к ее дочери! Ну почему беременность именно сейчас, ведь они не первый год женаты? Мадам Пуассон казалось, что если Жанна не попадется на глаза королю именно в ближайшие недели, то больше шансов у нее уже не будет. Да, если серьезно рассудить, то так и было.

Карета уже загрохотала колесами по камням Парижа, когда мадам вдруг приказала кучеру ехать… в имение Парисов Брюна. Нет, она не собиралась сдаваться! Когда в окна экипажа стали видны крыши замка Брюна, мадам Пуассон принялась энергично похлопывать себя по щекам, запрокинув голову назад. Никто не должен подозревать о ее слезах, она приехала к Парисам по делу и не покажет минутной слабости. Если самой не удалось убедить неожиданно охваченную материнским инстинктом дочь, пусть на строптивицу повлияют другие.

Финансист был немало удивлен этим визитом, но когда мадам сказала, что она по делу, жестом пригласил в кабинет.

Не будь Пуассон столь занята своими мыслями, она была бы потрясена всем, что увидела. Недаром мадам де Тансен даже в Версале говорила, что денег у Парисов по горло, замок был отделан роскошно. Но мадам не до замка, во всяком случае пока, ее куда больше заботила строптивость собственной дочери и возникшие в связи с этим проблемы, такие, как возможность потерять все будущие дивиденды от стольких лет усилий, вложенных в Жанну Антуанетту. Пуассон прекрасно понимала, что не один де Турнеэм и даже не столько он, сколько всемогущие Парисы создавали для ее дочери возможности появления в салонах Парижа и будущего покорения Версаля – без содействия финансистов в Версаль не попасть. Потому и приехала сюда.

Кабинет был великолепен, огромные размеры подавляли, словно подчеркивая могущество хозяев. Изготовленная лучшими мастерами Франции мебель, множество дорогих предметов интерьера, позолота повсюду, даже на корешках многочисленных книг, стоявших за стеклом в шкафах… золото словно налетом осело на всем, показывая богатство семьи. Да, Парисы – самые могущественные финансисты Франции…

– Мадам… – Хозяин также жестом пригласил Пуассон в кресло подле камина. Было тепло, и огонь не горел, но сам камин вполне достоин, чтобы подле него вести разговоры, любуясь великолепной отделкой.

Слуга тут же поставил на столик подле них поднос с красивым графином, бокалами и двумя вазами с фруктами и сладостями. Но мадам было явно не до угощения. Она следила за перемещениями слуги, явно не намереваясь говорить при нем. Прекрасно вышколенный, тот поставил поднос на стол и исчез, словно его и не было. Парис смотрел на свою бывшую любовницу молча, он не вспоминал их бурные утехи, это было давно и прелести мадам Пуассон, тогда еще не бывшей мадам, давно затмили другие, а потом и вовсе забылись. Нет, Парис думал сейчас о ее дочери, которую столь старательно готовил к будущему фавору в Версале де Турнеэм. Пока малышка д’Этиоль не была нужна, но это сегодня, а ведь жизнь так изменчива… Как и королевские пристрастия.

Хотя… Парис впервые за все это время задумался, сколько лет дочери мадам Пуассон, кажется, немало. Хм… Как бы не оказалось, что все старания прошли втуне. Сейчас у короля фаворитка Шатору – ставленница самих Парисов, финансовые дела которой они вели, дама немыслимо цепкая и решительная, но кто знает, сколько времени она может владеть сердцем капризного Людовика?

– Я вас слушаю, мадам.

И тут мадам Пуассон словно очнулась, ее вдруг потрясло понимание, что и Шатору тоже ставленница Парисов, им совсем ни к чему менять одну фаворитку на другую. Парисы на стороне Шатору? К кому тогда она пришла за помощью?!

Но отступать было поздно, и, набрав в легкие побольше воздуху, мадам Пуассон словно бросилась в холодную воду – принялась рассказывать о Жанне и нынешнем положении дел.

Парис слушал, не перебивая, и смотрел на мадам Пуассон не сводя глаз. Он никак не выразил своего отношения к ее словам, женщина высказала все, что считала нужным, и замолчала. На некоторое время установилось странное молчание. В голове у мадам Пуассон тоскливо забилась мысль, что она не просто зря потратила время, а сделала только хуже, потому что теперь Парис может предупредить Шатору и путь не только в спальню короля, но и вообще в Версаль ее дочери будет закрыт навсегда. Несколько секунд молчания показались мадам вечностью, но, оказалось, и вечность имеет пределы.

Мадам не подозревала, что совсем недавно у Парисов с мадам Шатору была почти стычка. Фаворитка слишком вознеслась, она посчитала, что может диктовать свою волю тем, кто подсунул ее в постель Людовика. Пока стычка ни к чему не привела, все обошлось, но Парисы не привыкли ждать возможных неприятностей, они предпочитали пресекать их загодя. Лучше заранее предпринять какие-то шаги, чем потом расхлебывать последствия. Нет, Шатору никуда не денется, она будет послушной, но урок братья-финансисты усвоили – всегда нужно иметь запасной вариант, чтобы кто-то другой не смог подсунуть королю свою кандидатуру на место фаворитки.

Конечно, Парис вовсе не был намерен выкладывать все эти соображения матери Жанны д’Этиоль, как и то, что ждет Шатору в случае непослушания. Он просто кивнул:

– Я поговорю с вашей дочерью, мадам. Не думаю, что сейчас она может завоевать внимание его величества, но попасться ему на глаза непременно надо.

Парис протянул мадам Пуассон руку, словно помогая встать, одновременно поднимаясь сам. Это недвусмысленно показывало окончание приема, пришлось откланяться.

Сев в карету, мадам едва не зарыдала от отчаяния. Парис ясно дал понять, что Жанне сейчас нечего делать рядом с королем. Шатору никого не подпустит близко, но ведь годы идут! Когда же, как не сейчас, кто знает, приедет ли король в Шуази в следующий сезон и не родит ли ненавистная Шатору ему за это время сына?

Обнадеживало только то, что Парис обещал посетить Этиоль и поговорить с Жанной.

Мадам Пуассон поняла, что остается только ждать. Бывают дни, когда ничего другого делать невозможно. Она почти горестно вздохнула и скомандовала кучеру ехать домой. Давал о себе знать голод. Парис не счел нужным пригласить странную гостью к обеду, не тот полет, а с утра во рту не было ни крошки.

– И побыстрее, Жан!

Кучер только кивнул, погоняя лошадей, ему тоже хотелось домой, хотелось есть, и его совершенно не интересовали ни замок Парисов, ни хозяйские дела.

В Этиоль зачастили гости, причем именитые. Они оказались рядом с Шуази, приехав вместе с его величеством, и поспешили нанести визит очаровательной мадам Ле Норман.

– Ах, как у вас уютно!

– Ах, какой прекрасный парк! Неужели это вы сами придумали столь прелестные лужайки?

– Ах, жила бы и жила в таком очаровательном месте!

Мадам только улыбалась, она вообще не была болтлива, потому ей часто поверяли небольшие секреты и шептали на ушко сплетни, выболтать которые очень хотелось, но было неимоверно опасно. А мадам Ле Норман не понесет сплетню дальше, можно не опасаться. Получалось, что и с языка все же слетало, и опасаться не стоило. Очаровательная эта мадам Ле Норман, повезло же глупому неуклюжему Шарлю Гийому Ле Норману!

Не глупому? Ну, хорошо, пусть умному, но ведь совершенному увальню по сравнению со своей прелестной супругой.

Для женщин мадам Ле Норман была ценна еще и тем, что всем волочившимся за ней мужчинам отвечала, что изменит мужу только с королем. Дамы посчитали это удачной шуткой и сделали вывод о безопасности со стороны Ле Норман. Лучше всего дружится с женщиной, не претендующей на твоего собственного любовника (ну, и мужа тоже). С Жанной Антуанеттой дружили, она была мила и не опасна, свой ум не демонстрировала, разговор поддержать умела, даже если не всегда задавала тон. К тому же дамы помнили, что она не просто новенькая, а пришла из более низкого слоя, значит, не могла претендовать на лидирующее положение. Это тоже было очень важно.

И каждый день Жанна Антуанетта теперь слышала: «Его величество… фаворитка… король… мадам Шатору…». Слушала и понимала, что могла бы быть на ее месте и о ней также говорили бы.

Наступил момент, когда Жанна дрогнула, ей так захотелось хоть одним глазком увидеть короля, о котором столько лет мечталось. Нет, она видела его величество во время парадных выходов, но, во-первых, король был окружен столькими людьми и вокруг столько желающих оказаться поближе, что даже рослый Людовик терялся среди разряженной и разукрашенной толпы. Через несколько дней после приезда матери она не выдержала и поехала в сторону замка Шуази.

Жанна Антуанетта много раз ездила по окружающим лесам, все вокруг и дороги тоже знала прекрасно. В тот день не было гостей, и ей удалось ускользнуть украдкой.

Шум охоты женщина услышала издалека, она прекрасно понимала, что подъезжать ближе опасно, но не потому что боялась показаться на глаза королю, а потому что в пылу охоты можно запросто получить стрелу в бок: никто не будет разбираться, олень за кустами или лошадь со всадником.

Самого короля она увидела довольно близко, он ехал впереди кавалькады всадников. Увидела и пропала. Рослый, прекрасно державшийся в седле, с живым румянцем на щеках, большеглазый и очень веселый… Это был ОН из ее давних мечтаний. Только таким мог быть тот, ради которого не жалко пожертвовать своей судьбой, даже жизнью! Сердце Жанны Антуанетты не просто дрогнуло, оно замерло, словно не собиралось биться дальше до тех пор, пока рослый красавец не бросит на хозяйку благосклонного взора, но тут же облилось кровью – рядом с королем ехала мадам Шатору.

Красива? Да, но не настолько, чтобы быть первой красавицей Франции. Хотя сама Жанна тоже не была красавицей в прямом понимании этого слова, она брала скорее обаянием, умением развлечь умной беседой, очаровать улыбкой, взглядом… Жанна вдруг отчетливо поняла: она не хуже! Она могла бы поспорить с Шатору. Могла бы…

Но какие у нее шансы по сравнению с фавориткой? Приходилось честно признать, что никаких! Отчаяние буквально захлестнуло женщину, из глаз невольно брызнули слезы. Лучше бы король вовсе не приезжал в замок Шуази! Мечтать о нем издали, никогда не видеть вот так близко и жить спокойно. В глубине души Жанна уже понимала, что никакого спокойствия теперь уже не будет. Даже отказавшись от возможности попасть ко двору и тем более к самому королю, она уже не сможет жить по-прежнему, ее мечта вдруг приобрела совершенно реальные очертания. Одно дело твердить, что изменишь мужу только с королем, не имея на это никаких шансов, и совсем другое действительно увидеть его величество неподалеку и понять, что могла бы соперничать с той, которая рядом с ним.

Она постаралась не тереть глаза, чтобы не покраснели веки, она несколько раз не удержалась и все же смахнула слезинки. Однако поездка верхом не прошла даром, когда Жанна Антуанетта уже въезжала в ворота замка, то почувствовала дурноту и боль внизу живота. Не хватало только пережить выкидыш! Очень хотелось отправиться к себе и лечь лицом к стене, чтобы никого не видеть и не слышать. Жанна только что пережила крушение своих надежд и вовсе не желала никого видеть и ни с кем разговаривать.

Однако пришлось, и не просто с кем-то, а с Парисом-старшим.

Ясно, мать пожаловалась на беременную дочь своим покровителям, и Парис приехал отчитывать строптивицу за желание родить ребенка. Нет уж, она родит, чего бы это ни стоило! И ездить верхом перестанет, пусть король резвится со своей Шатору, ее главная задача – выносить и родить наследника Шарлю Гийому. А там видно будет…

В глубине души она прекрасно понимала, что такое решение вызвано не столько желанием действительно родить ребенка от Шарля, сколько пониманием, что никто ее в тот блестящий мир попросту не пустит. Дочери бывшего лакея, выбившегося в люди, но осужденного даже на смертную казнь, нашлось место в парижских салонах, но не при дворе же! Недаром все те, кто бывал при дворе и восхищался Жанной, например у госпожи Жоффрен, никогда не показывались ни в замке Этиоль, ни в особняке де Турнеэма. Одно дело встречаться с приятной, даже очень приятной дамой в парижском салоне, ухаживать за ней, и совсем другое – наносить визиты в ее дом. Большинство морщило носы: нет, нет, увольте, эта мадам Этиоль очаровательна, но она же буржуа, таким не место при дворе подле короля, а значит, совсем ни к чему показывать всем, что ты дружишь с этой дамой. Можно покровительствовать, но только не посещать ее дом.

Неглупая Жанна Антуанетта прекрасно понимала пропасть, разделявшую ее с теми, кто представлен ко двору. Иметь возможность посещать балы и уж тем паче вечера в более узком кругу… это ли не мечта? Она много лет мечтала, подхлестываемая наставлениями и стараниями матери, силу этой мечте добавляли постоянные восторги окружающих, похвалы, расточаемые ей как со стороны мужчин, так и со стороны довольно скептически настроенных дам.

Но в тот день она воочию убедилась, что между мечтой и реальностью, если мечта касается двора и короля, особенно непреодолимая пропасть. И от сознания, что перепрыгнуть эту пропасть просто не дано, становилось так горько и больно, что жить не хотелось вовсе. Какие уж тут гости, даже если это Парис. Крушение всех надежд вовсе не способствовало хорошему настроению.

Но сам финансист так не считал, он бесцеремонно объявил, что приехал ненадолго, чтобы побеседовать с мадам Ле Норман.

– Я плохо себя чувствую, полагаю, вам известно, почему…

Не хотелось даже быть вежливой, не хотелось вообще ничего.

И снова Парис продемонстрировал, что вовсе не собирается считаться с капризами своей протеже.

– Вы правы, я все знаю, даже больше, чем вам кажется. И все же прошу меня выслушать. Постараюсь быть краток.

Парис-старший просто прошел за Жанной Антуанеттой в кабинет и намеревался проследовать даже в спальню. Пришлось жестом отпустить горничную и предложить нежданному гостю присесть.

– Я не буду говорить комплименты, тем более что выглядите вы отвратительно. Меня не интересует причина ваших слез. Сейчас имеет значение только одно: у вас есть возможность привлечь внимание короля, и вы это сделаете.

– Нет.

– Что нет?

– Я ничего не буду делать. Понимаю, что вам все рассказала моя мать, но дело не в моем нынешнем состоянии.

– Тогда в чем?

– Сегодня я воочию увидела разницу между моим и его положением. Для двора я никто. И чтобы стать кем-то, нужно выйти замуж за принца, но у меня есть муж и будет ребенок. Двор меня просто не примет и даже не допустит к себе. – Жанна Антуанетта вскинула свои непонятного цвета глаза на Париса. Слез в них уже не было, но была такая боль, что даже жесткому финансисту на мгновение стало жаль женщину.

Но Парис не был бы Парисом, если бы это длилось дольше мгновения.

– Вас должен заметить король, о дворе будете думать потом.

– Как?! Как он может меня заметить, если вокруг него столько придворных и прекрасных дам в том числе?! Разве только броситься под копыта его лошади, разбившись насмерть? Что же, в этом тоже можно найти утешение, ведь из чувства вины король может прийти на мои похороны…

В голосе несчастной женщины было столько горечи, что Парис вздохнул. И снова его сожаление длилось только мгновение:

– Ну, бросаться под копыта коня не стоит, а вот привлечь к себе внимание можно. Вы можете эффектно проскакать мимо. Вы же хорошо держитесь в седле, вам идет костюм для верховой езды…

Жанна вспомнила о боли внизу живота, которая не отпускала уже больше получаса, и грустно покачала головой:

– Из-за своего положения я вряд ли смогу ездить верхом в ближайшие месяцы.

Парис тихо выругался, но он привык принимать решения очень быстро, потому сразу посоветовал:

– Езжайте в коляске. Но только правьте сами, это тоже будет выглядеть недурно. Его величество не отличается постоянством, кроме того, мы найдем способ удалить от него эту фаворитку, когда придет время. Нужно, чтобы король вас запомнил.

– Удалите? Вы можете удалить фаворитку от короля?

– Почему вас это волнует сейчас? Ваше дело – попасться на глаза королю и заинтересовать его собственной персоной. Чем лучше и быстрее вы это сделаете, тем больше мы сможем помочь вам. Вас, мадам, обучали, воспитывали и выводили в свет вовсе не для того, чтобы вы плодили потомство Шарлю Ле Норману.

Финансист не стал долго беседовать с потрясенной Жанной Антуанеттой, только обещал, что завтра, в крайнем случае послезавтра, изящная коляска будет в Этиоле.

– Ваш любимый цвет, мадам? Красный, зеленый, синий, золотой?

Она ответила совершенно бездумно:

– Голубой и не яркий, пожалуйста.

– Хорошо, надеюсь, за эти дни вы приведете себя в порядок и осознаете важность момента. Кстати, ваш супруг отбыл по делам надолго и не будет досаждать вам своим присутствием. Отвечать на его письма тоже не обязательно, можете сделать вид, что просто не получали таковых, мы найдем оправдание.

Парис уехал, а женщина все не могла прийти в себя. Она действительно ушла в спальню, сказавшись больной, и долго лежала на кровати, раскинув руки и глядя в потолок.

Сначала не было даже мыслей, была только неимоверная усталость и опустошенность. Постепенно они поползли – вялые, но злые. Мать пожаловалась на нее Парисам, и старший из финансистов прибыл собственной персоной воспитывать непослушную протеже.

Жанну коробил деловой подход Парисов к ее персоне, слишком откровенно было сказано, что пора начать отрабатывать вложенные в нее деньги и усилия. Интересно, мать изначально понимала, что дочери придется платить, или осознала это только сейчас? Если первое, то жестоко, значит, все старания внушить, что она станет фавориткой короля, делались нарочно, чтобы приучить ее к этой мысли? Получалось, что ее с детства готовили именно к этой роли?

Все существо бунтовало против такого подхода, сознавать себя просто игрушкой, куклой в руках могущественных финансистов Парисов было нелегко. Мелькнула мысль разрушить все их планы, попросту отказавшись выполнять требования. Но Жанна тут же поняла, что не сделает этого, ведь тогда и Шарлю тоже будет плохо, а это означает весьма скромную жизнь не только для них с мужем, но и для будущих детей. Парисы умели наказывать, так оказался далеко от семьи и даже в опале Пуассон. Нет, ни для себя, ни для своих близких Жанна такого не желала, она уже привыкла к красивому замку, к достатку и почитанию.

Да, она постарается выполнить требования Парисов, ведь пока это ее ни к чему не обязывает. Привлечь внимание его величества и стать его фавориткой совсем не одно и то же.

Заглянув глубоко в душу, Жанна поняла, что обманывает самою себя. Совсем не по велению Парисов она постарается сделать шаг, приближающий к королю, просто перед глазами так и стоял красивый всадник, и сердце по-прежнему обливалось кровью от понимания, что рядом с ним другая, и замирало при мысли, что можно оказаться на ее месте.

Если несколько часов назад, возвращаясь из леса в замок, она готова была рыдать в голос из-за невозможности сделать этот шаг и от безнадежности, то теперь, почувствовав поддержку почти всесильных Парисов, поверила в успех дела. Она не просто поедет в Сенарский лес, она покажется его величеству во всей красе, даже если для этого придется перетерпеть сильную боль.

Жанна принялась мысленно перебирать наряды, в которых это можно было бы сделать. К утру решение созрело окончательно, горничная и еще две девушки с ловкими руками спешно посажены за некоторые переделки гардероба, а сама хозяйка замка Этиоль отсыпалась после бессонной ночи.

Людовик был в восторге, в этот год охотничий сезон удался. Сенарский лес одарил немалым количеством дичи, его самого окружали прекрасные дамы, мадам де Шатору была очаровательна, окрестности Шуази как всегда прекрасны, вечера проводились весело, а ночи бурно. Где-то там шла война, в которую Франция ввязалась согласно своему союзническому с Испанией долгу, но это не беспокоило ни его величество, ни саму Францию, ни тем более Париж и Шуази это никак не затрагивало, здесь царило веселье и темы бесед были только приятными.

Но в тот день появилась еще одна тема, и тоже приятная, правда не для всех. Мадам де Шатору она просто разъярила. Дело в том, что уже в третий раз королевский кортеж на охоте встречал изысканный экипаж хозяйки одного из соседних замков – мадам д’Этиоль. Выглядело это действительно эффектно: навстречу его величеству мчалась элегантная коляска изумительного голубого цвета, которой правила еще более изумительная женщина. Стройная красавица, одетая в нежно-розовый наряд с развевающейся пелериной, умело правившая лошадью, произвела впечатление на всех. Настоящая лесная нимфа.

Вечером герцогиня де Шеврез осмелилась восхититься грацией мадам Ле Норман и тут же получила такой пинок ногой под столом от фаворитки, что едва не потеряла сознание от страха. Мадам де Шатору не имела намерения ни хвалить кого-то из присутствующих либо просто представших пред взором короля дам, ни позволять делать это другим. Какие еще могут быть восторги по поводу грации какой-то Ле Норман?!

Фаворитка и без подсказки заметила, что Людовик заинтересовался дамой в розовом, разъезжавшей в голубой коляске. Похоже, его величество даже ждал появления очаровательной незнакомки. Так недолго и влюбиться. Вот еще!

Но Людовик поддержал разговор о нимфе Сенарского леса, он живо интересовался красавицей, рассказал, что отправил ей большое количество убитой в ее же лесах дичи:

– Невежливо же охотиться в чужих владениях и все забирать себе!

Дамы, смеясь, поддержали заверения короля, что охотиться в чужих угодьях без согласия на то хозяйки не слишком вежливо. Особенно если они принадлежат очаровательной женщине. Шутка получилась весьма фривольной, что и говорить…

Мадам де Шатору едва дотерпела до конца ужина. В замке Шуази оказалось даже опасней, чем в Версале! Нужно срочно принимать меры.

Мари-Анна шла в свой кабинет, едва сдерживаясь от гнева. Ей удалось не подать вида во время ужина, если не считать пинка под столом, но перед собственными слугами и секретарем она сдерживаться не собиралась. Ноздри красавицы раздувались, веер то раскрывался, то с треском захлопывался.

– Кто она? – почти сломанный веер полетел в кресло.

Секретарь уже знал все, что нужно, и прекрасно понял, о ком задан вопрос:

– Мадам Ле Норман, хозяйка соседнего замка д’Этиоль, дочь господина Пуассона.

Шатору с изумлением уставилась на услужливого молодого человека:

– Вы полагаете, я знаю всех господ в Париже и хозяев мелких замков в окрестностях? Точнее.

И снова секретарь понял, что от него требуется:

– Господин Пуассон служил у Парисов, был осужден, бежал в Гамбург, но потом возвратился и был оправдан. Мать состояла на содержании у Парисов и де Турнеэма…

– Это еще кто?

– Главный откупщик долгов. Сейчас интересующая вас особа замужем за племянником де Турнеэма Ле Норманом. Замок д’Этиоль принадлежит самому де Турнеэму, но хозяевами считаются молодые супруги. Есть предположения, что сама дама дочь именно де Турнеэма, а не Пуассона.

– Ах, у матери рыльце в пушку… Что ж, тогда с нее и начнем. Пишите, я буду диктовать. – Маркиза сердито прошлась по кабинету, насколько позволяли его размеры, и остановилась, задумчиво глядя на пламя свечи. – Только таких соперниц мне не хватало. Бороться с сестрами – это одно, а с мещанкой… фи! Пишите!

С утра накрапывал мелкий дождик, грозивший перейти в куда более сильный.

Жанна Антуанетта лежала в постели, борясь с тошнотой и болью, и пыталась понять, рада непогоде или нет. Конечно, если дождь усилится, его величество охотиться не поедет, а если и поедет, то ей-то выезжать нельзя. Промокнув, можно не только заболеть, но и потерять весь привлекательный вид. Вряд ли королю будет приятно видеть женщину, выглядящую как мокрая курица.

Вообще-то дождь шел уже третий день, и она никуда не выезжала. Дорога была мокрой, ездить в открытой коляске нелепо, а в закрытой карете бессмысленно. Да и куда, если веселая компания его величества сидит в замке Шуази, куда ей самой хода нет. Жанна вздохнула, она могла сколько угодно красоваться по совету Париса перед королем на дороге в Сенарский лес, но и только. Чего стоят ее положение и ее надежды, если обыкновенный дождь смог лишить ее возможности появляться перед Людовиком хотя бы вдали! Она никто, была мещанкой, таковой и осталась, пусть ее принимают в салонах Парижа, но не больше. В волшебный мир Версаля дочери бывшего лакея путь закрыт, и никакие Парисы тут не помогут…

Нет, лучше постараться сберечь свое дитя. После смерти первенца и двух лет отсутствия беременности они с Шарлем так надеялись на эту новую, но Жанна чувствовала себя все хуже. Неужели в этот раз вообще не доносит? Если каждый день трястись в коляске, то явно так и будет. Мелькнула мысль: хорошо, что Шарль не знает о том, что творит его супруга в Этиоле.

И снова Жанна прекрасно понимала, что лукавит сама с собой. Не из-за дождя и даже не из-за своего положения она была готова прекратить атаки на короля. Просто поняла, что никто ее к Людовику не подпустит, а ежедневные выезды навстречу его величеству травили душу хуже раскаленного железа. Видеть рядом с красавцем-королем другую куда тяжелее, чем не видеть его вообще.

И снова по лицу текли слезы, горькие, тоскливые. Ну почему она должна влюбиться в того, кто совершенно недосягаем?! Зачем матери было нужно вести ее тогда к гадалке и потом много лет убеждать в правоте предсказания? Какой фавориткой она может стать, если король на троне, а она даже не у подножия?

Парис говорил, что они смогут убрать фаворитку, когда придет время… Да какая разница? Если не будет Шатору, будет другая, но все равно из круга придворных дам. Король может провести ночь с пастушкой, находясь, например, в походе, но надеяться на то, что пастушку приведут в Версаль, никому не придет в голову. Сама она мещанка, какое бы образование и воспитание ни имела, какой бы красивой, разумной, умелой ни была. И этим все сказано. К чему было обольщать свое нежное сердечко глупой надеждой?

Жанна Антуанетта невесело усмехнулась, вспомнив россказни о том, как сумела соблазнить герцога Орлеанского госпожа де Тансен. Говорили, что она приказала убрать в галерее Пале-Рояль одну из статуй и, зная, что вот-вот появится принц, заняла ее место… совершенно обнаженной. Герцог остановился, оценивающе оглядел стройную фигуру де Тансен и протянул ей руку со словами:

– Прошу спуститься с пьедестала, в моих объятьях вам будет куда уютней.

Может, тоже следовало улечься нагой прямо в пыли под копытами лошади его величества? Смешно, пыльная и грязная соперница прекрасной Шатору…

Такие размышления если не развеселили, то хотя бы отвлекли, и Жанна невольно стала думать об Александрин де Тансен.

Удивительная женщина, достойная и восхищения, и осуждения в равной степени. Фонтенель ее превозносил, а Дидро ругал на чем свет стоит, называя мерзавкой. Мадам Ле Норман восхищалась – честно говоря, было чем.

Клодин-Александрин Герен де Тансен по воле родителей должна была провести жизнь в обители, но добилась разрешения папы Климента покинуть монастырские стены и отправилась жить к своей сестре мадам де Ферриоль. Красавица не вышла замуж, но имела любовников среди придворных: герцога Орлеанского, аббата Дюбуа, Рене д’Аржансона… и родила сына от шевалье Детуша, но, не пожелав связать с ним судьбу, отдала ребенка кормилице и больше им не интересовалась. Это было основным, что отталкивало в блестящей де Тансен Жанну Антуанетту. Ребенок стал знаменитым философом Даламбером, но мать свою признать отказался. Незаметно, чтобы мадам де Тансен сильно переживала.

Жанну в ней привлекало то, что провинциалка из Гренобля, проведшая юность в монастыре, сумела завоевать не просто Париж, а Версаль. Она сумела и своего брата аббата де Тансена сделать премьер-министром, пусть ненадолго, но все же… Мадам удавалось все: она писала блестящие романы, старательно скрывая свое авторство, интриговала, играла на бирже. Под руководством шотландского авантюриста Джона Лоу, о котором говорили разное, она успешно спекулировала акциями и сумела разбогатеть…

И даже в Бастилии мадам тоже побывала. Застрелившийся в ее доме на улице Сент-Оноре банкир де Френе в своем завещании открыто утверждал, что Тансен желала его убить. Возможно и желала, но даже продержав мадам в тюрьме, доказать этого не смогли и отпустили.

Вот тогда, решив, что денег на безбедную жизнь у нее достаточно, хотя их много не бывает никогда, мадам несколько угомонилась и занялась литературой.

Когда Жанна впервые встретила де Тансен в салоне госпожи Жоффрен, та была уже в возрасте, но былой привлекательности не потеряла. Умнейшая, прекрасно образованная женщина могла поддержать разговор на любую тему, слыла авторитетом в самых разных областях и любить жизнь не перестала, несмотря на то, что вплотную приблизилась к седьмому десятку. Она тщательно скрывала свое авторство романов, но Париж прекрасно знал, из-под чьего пера они вышли – в «Записках графа де Коммежа», очень популярных и любимых многими, легко угадывалась манера разговора и общения самой де Тансен. После этого романа была еще «Осада Кале», и шел слух, что мадам пишет новый роман о любви, конечно…

От размышлений о прекрасной де Тансен Жанну отвлек шум внизу.

В замок явно кто-то приехал, слышно, как распоряжаются по поводу лошадей и кареты. Только бы не Парисы и не Шарль. Первых видеть не хотелось совсем, а перед мужем Жанна чувствовала себя просто виноватой, и не потому, что ездила красоваться перед королем, а потому, что, возможно, не уберегла их ребенка. Боль внизу живота не отпускала уже целыми сутками…

Приехавшей оказалась мать. Мадам Пуассон была мрачнее тучи.

Жанна приподнялась на постели:

– Что случилось? Что-то с отцом или Абелем?

– Нет.

– С кем? С Шарлем?

Вместо ответа мать вытащила из рукава небольшой лист бумаги и протянула дочери. Жанна Антуанетта взяла его почти с содроганием, явно, что там нечто важное.

Мадам Пуассон принялась почти скорбно сморкаться в платочек, искоса наблюдая за дочерью. Чем дальше Жанна читала послание, тем больше вытягивалось ее лицо.

Маркиза де Шатору, не рассыпаясь в приветствиях или комплиментах, требовала от мадам Пуассон посоветовать дочери больше не появляться перед королем, обещая в случае непонятливости крупные неприятности! Фаворитка не церемонилась с какой-то там мещанкой, она просто приказала даже не ей самой, а ее матери и не сомневалась, что приказ будет выполнен.

Жанна Антуанетта усмехнулась:

– Парисы видели?

– Да.

– И что?

– Советуют пока подождать.

– Чего подождать, они собираются удалить фаворитку? Но через несколько месяцев я буду такой круглой, что никакому королю не смогу приглянуться.

Мадам довольно усмехнулась:

– Я полагаю, что ты уже приглянулась, если сама Шатору удостоила тебя таким гневом. Парисы и де Турнеэм тоже так считают.

Жанна Антуанетта чуть задумчиво поинтересовалась:

– Ты можешь объяснить, что именно не устраивает Парисов в Шатору? Ведь они поверенные маркизы, как же они могут что-то делать за ее спиной и против нее?

– Против Шатору герцог Ришелье… и еще много кто.

– А почему вы решили, что герцог был бы счастлив видеть в качестве фаворитки меня?

– Так решили Парисы…

– Парисы делают ставку на меня? Но почему?

– Ты умна, красива, умеешь очаровывать… К тому же ты с детства готовилась к этой роли.

– Какой роли, мама?

– Той, что тебе предсказала Лебон.

– Парисы готовы поддержать меня?

– Да.

– Тогда почему у тебя такой мрачный вид?

Мадам Пуассон вздохнула:

– Боялась, что ты придешь в ужас и будешь плакать.

– Нет, плакать я не буду, хотя все очень плохо. Но сейчас мне нужно доносить и родить ребенка, об остальном будем думать потом. Видишь, даже погода против моих поездок.

– Я очень рада, дорогая, что ты не слишком расстроилась.

– Ты не права, я расстроилась и очень-очень сильно, но понимаю, что пока выбора нет.

– Ты много лет мечтала быть фавориткой короля, я помню. И я поддерживала в тебе эту мечту, а теперь она рушится?

Жанна вдруг уставилась на мать долгим взглядом и ответила неожиданно даже для себя:

– Нет, всего лишь отодвигается. Всему свое время, я еще буду фавориткой короля.

Мать осторожно поинтересовалась:

– Потому что это предсказала Лебон?

– Нет, потому что я влюбилась в Людовика.

– О боже! Разве можно влюбляться в королей? И уж тем более в того, с кем собираешься спать?

– Только не говори Парисам, они ничего не смыслят в любви, а потому не поймут. Я не обману ваших надежд, но только по-своему. Чтобы завладеть королем, надо завладеть его сердцем, отдав взамен свое.

– Зря ты так думаешь, у Людовика весьма капризное сердце, ему нельзя дарить свое, растопчет.

– Поздно предупредила, я уже подарила.

– У тебя… у тебя что-то было с его величеством?! – ахнула мать.

– Нет, подарить сердце вовсе не значит отдаться в постели, я просто влюбилась в короля, как бы глупо это ни было. Ты знаешь, что такое влюбиться?

– Знаю. Я знаю, что такое любить многие годы, но держать это при себе, никому не показывая.

– Мама, – Жанна вдруг уткнулась в колени присевшей на край постели матери, – я буду любовницей короля, но не потому, что это выгодно, а потому, что он самый красивый мужчина Франции. И всего мира. И не забуду вас всех. Но только сейчас я должна родить ребенка, иначе не прощу себе гибели малыша из-за своих амбиций.

– Да, конечно, дорогая…

Если честно, то мадам Пуассон надеялась только на то, что любовь к королю у дочери просто пройдет за то время, пока она будет ходить беременной и рожать второго ребенка. Может, так и лучше? Жанна сильно похорошела после первенца, хотя и тяжело переживала его гибель. Но надо сказать, чтобы больше никаких детей, это сильно портит фигуру и грудь женщины. И еще, чтобы не смела даже думать о вскармливании грудью, как порывалась делать с первым ребенком.

Заботы мадам Пуассон и мадам Ле Норман на несколько месяцев оказались далеки от его величества и придворных интриг. Но о них не забыли Парисы.

Жанна прекратила поездки в коляске, перестала нервничать, тем более король со свитой покинули Шуази (не без настояний маркизы Шатору), состояние хозяйки замка Этиоль заметно улучшилось, и в положенный срок она родила дочку. Девочка в отличие от умершего сразу после рождения брата оказалась крепенькой, выжила и радовала родителей самим своим существованием.

Жанне некоторое время были просто противопоказаны следующие роды, что заставило Шарля Гийома держаться от спальни супруги в стороне. Но дочь и саму Жанну Антуанетту он очень любил.

А немного погодя начались события, сильно повлиявшие на дальнейшую судьбу всех Ле Норманов…

Конец фаворитки

Наступило время, когда фаворитка решила, что ей мало играть в любовь, и принялась играть в политику. Подтолкнуло ее к этому положение вокруг Франции, в частности война в союзе с Испанией против Марии-Терезии Австрийской. Эта война вяло тянулась уже около четырех лет, но теперь австрийцы стояли уже на берегах Рейна, угрожая Эльзасу. Вообще-то это мало волновало короля, и без него было кому командовать армией.

Фаворитку посетил герцог де Ришелье.

– Мадам, у меня к вам конфиденциальный разговор.

Шатору смотрела на герцога и ломала голову, что же могло понадобиться от нее ее врагу? Герцог – сама любезность и, похоже, действительно опасался, чтобы беседу не подслушали.

– Чем могла заинтересовать вашу персону скромная придворная дама?

Но герцог не обратил внимания на колкость, отпущенную фавориткой.

– Мадам, вы хотите прославиться, как Агнесс Сорель?

– Ну…

Шатору совершенно не понимала, чем таким она могла прославиться, кроме того, фаворитка вовсе не считала любовницу Карла VII ни красивой, ни достойной подражания. Прославиться, как Агнесс Сорель? Но, пожалуй, главное, о чем она сама вспомнила, услышав это имя, – обнаженный бюст дамы с картины Жана Фуке, а еще наполовину выбритую голову. Сколь ужасной была эта мода – выбривать себе волосы надо лбом до самого темени, а еще красить губы бантиком. Фи! Неужели герцог вздумал предложить и ей оголить бюст для какого-нибудь холстомарателя?!

При одной мысли о подобном у фаворитки перехватило дыхание от возмущения. Нет, она не против обнажить свои прелести, тем более было что, но не перед всеми же подряд.

Но герцогиня не успела возразить, Ришелье опередил ее, видимо понимая, что его странное предложение может вызвать у дамы негативную реакцию.

– Мадам, вас должны запомнить как патриотку Франции.

Нельзя сказать, что такое бодрое заявление внесло ясность, Шатору все равно не понимала, чего же от нее хочет герцог, но хотя бы перестала возмущаться.

– Франция уже четыре года воюет, и сейчас ситуация довольно опасна. Его величество должен вмешаться, но он слишком апатичен. Вы должны повлиять, напомнив королю о его долге перед Францией. Он просто обязан возглавить армию. – Ришелье сделал предупреждающий жест, хотя мадам вовсе не возражала. – Для него это будет совершенно безопасно, ведь необходимости отправляться на поле боя нет, достаточно лишь посетить войска. Зато какой резонанс! И его свяжут с вашим именем.

У Ришелье был в запасе еще один довод. Видя, что мадам де Шатору все еще сомневается, он выложил и этот последний довод:

– Вы же не хотите, чтобы его величество на этот подвиг вдохновил кто-то другой? Скажу по секрету, кое-кто давно готов к такому поступку. Спешите, чтобы вас не опередили.

– Но что я могу сделать?

– Дайте королю понять, что пришло время действовать не только на балах или в спальне, но и во главе армии.

– Что?!

Мари-Анна ожидала чего угодно, только не такого совета. Первой мыслью было, что ее просто хотят заманить в ловушку, потому женщина постаралась взять себя в руки и больше не показывать эмоций. Взгляд фаворитки стал слегка насмешливым, мол, ничего не получится, я все ваши уловки вижу насквозь.

Но герцога Ришелье этим не удивишь, он, видно, ожидал и такого развития событий тоже, а потому спокойно позволил маркизе осознать услышанное и слегка дотронулся до ее руки:

– Выслушайте меня, мадам, всего лишь выслушайте. Можете не отвечать и даже выбросить из головы то, что я скажу, как только за мной закроется дверь. Но если вы все же решите, что я прав, умоляю, не тяните время, действуйте.

Он не стал вдаваться в подробности развязанной войны, в которую Франция вступила согласно союзническим обязательствам, лишь коротко рассказал, насколько устали в армии от бестолковости и неурядиц, что нужно поднять боевой дух войск, а заодно и народа, которому надоело бездействие королевской власти в том числе. Нет лучшего способа обрести любовь подданных, чем выигранная, даже совершенно ненужная война. А если учесть, что австрийские войска уже серьезно угрожают границам самой Франции, тем более.

– Но это опасно для его величества!

Герцог слегка поморщился, правда стараясь, чтобы фаворитка этого не заметила. Не удалось, глаз у маркизы был наметанным, но она не заострила внимание на этой усмешке, пусть себе морщится.

– Прошли те времена, когда король должен был лично скакать на коне впереди своей армии. Ныне, чтобы ее возглавлять, достаточно просто присутствовать где-то рядышком. В армии достаточно боевых командиров, чтобы его величеству не пришлось даже приближаться к передовым позициям, он будет на столь безопасном расстоянии, что с ним сможете поехать и вы, мадам.

– Я?! Вы полагаете, что даме место на войне?

– Вам место рядом с королем, и если его величество будет в войсках, то и вы тоже. Зато и ваш, и королевский престиж будет поднят на невиданную высоту.

Шатору чуть задумалась, а потом вдруг вскинула глаза на герцога и несколько секунд буквально сверлила его взглядом.

– Почему вы предлагаете эту роль мне, ведь усовестить его величество и подвигнуть на такой подвиг, как посещение армии, мог бы и кардинал Флери?

Ришелье взгляд выдержал и ответил совершенно честно, в данном случае ему было выгодней не лгать:

– Да, кардинал смог бы, но стоило бы ему убедить его величество, как вы из простого чувства возражения оказались против. И я не знаю, чью сторону принял бы король. А если это сделаете вы, то возражений не предвидится ни с одной стороны.

– А почему вы решили, что не станет возражать сам король?

Бровь герцога основательно приподнялась, выражая крайнее изумление:

– Возражать, если возьметесь убеждать вы, мадам? Пожалуй, даже я бы согласился, а уж его величество…

Видя, что герцогиня задумалась основательно, Ришелье мягко напомнил о себе:

– Мадам, я удаляюсь, с вашего разрешения. Я дал вам совет, ваше право воспользоваться им или нет. Подумайте, вы мудрая женщина и прекрасно понимаете всеобщую выгоду в данном деле.

Герцог ушел, на прощанье легко коснувшись губами ручки прекрасной Шатору, дверь за ним давно закрылась, а герцогиня сидела, уставившись на пламя камина. Она размышляла, но уже не над тем, убеждать короля или нет, Ришелье прав, это было бы прекрасным способом завоевать любовь подданных, а о том, какие приводить аргументы самому Людовику. Король вовсе не горел желанием ни воевать, ни даже просто слушать о военных действиях.

Конечно, придется ехать вместе с ним или вслед за ним. И дело не только в том, чтобы выглядеть патриоткой, не в том, что сама Шатору жаждала королевских объятий, а в том, что Людовика просто могли увести! Герцогиня прекрасно понимала опасность долгой разлуки и особенно разлуки в таких условиях. Завести новую любовницу или подхватить какую-нибудь гадость от простой пастушки, как король однажды уже подхватывал от дочки мясника, – могло случиться что угодно.

Но поездка означала ломку всех привычек, множество неудобств…

И все же Шатору думала не о неудобствах, а о предстоящем разговоре.

Он состоялся уже на следующее утро. Его величество был немало удивлен, когда внезапно явившаяся фаворитка принялась убеждать его в необходимости съездить в… действующую армию! Людовик мог ожидать чего угодно – просьбы о новом замке, денег, просто капризов с требованием удалить из Версаля кого-то неугодного фаворитке, но только не разговора на такую тему. Король даже не сразу поверил собственным ушам.

Стать правителем и возглавить армию? Как она себе это представляет?

Да, все короли возглавляли армии.

Но армия не квартирует в Версале, для этого придется ехать далеко!

Прекрасно, фаворитка готова составить компанию.

И все же Людовик колебался, слишком необычной была идея герцогини. Необычной и, честно говоря, опасной. Людовик вовсе не был стяжателем воинской славы, с него хватало и альковной.

Видя, что любовник не поддается на уговоры, Шатору даже прослезилась от отчаяния. Ей уже пришлась по душе идея стать национальной героиней, убедившей короля в необходимости подвига, каковым, несомненно, являлась поездка в действующую армию. Опасаясь расплакаться, что не вполне соответствовало бы избранной ею тактике поведения (героини не плачут, Орлеанская Дева не в счет, она деревенская глупышка), Шатору поспешила прочь, решив, что надо все обдумать.

Видно, герцог Ришелье все же подозревал, что фаворитка начнет действовать, и довольно быстро, он поджидал мадам Шатору.

– Ничего не получается, он колеблется!

– А чего вы ожидали, что король немедленно потребует коня и шпагу?

– Как еще убеждать? Его величество думает, что это опасно.

– Напишите ему письмо.

– Письмо?

– Да, конечно. Одно дело слова, произнесенные прекрасным ротиком, глядя на который его величество забывает слушать и думает лишь о поцелуях, и совсем другое – написанное, да еще и дамой. Пишите, будьте убедительны, упирайте на то, что вы ратуете за его славу, заботитесь о его популярности в народе и армии.

– Вы можете гарантировать, что с его величеством ничего не случится?

– Не могу.

– Как?

– А вы можете гарантировать, что с вами ничего не случится, даже если вы не сделаете и шага за пределы Версаля?

Шатору некоторое время смотрела на герцога, а потом рассмеялась:

– Вы правы.

– Я могу лишь обещать, что если его величество лично не полезет под пули или копыта лошади, то будет цел. А уж об остальном пусть позаботятся другие.

Король получил это письмо, оно потрясло Людовика до глубины души.

«Вы не были бы королем, если бы Вас можно было бы любить ради Вас самого… Ваше присутствие, сир, вдохновит войска, вселит в них уверенность и заставит победить – Вы завоюете все сердца… я ратую за Вашу славу…»

Читая и перечитывая вдохновенные строки, написанные рукой любимой женщины, король все больше и больше проникался мыслью действительно возглавить армию… хотя бы временно, чтобы вдохновить солдат. Король с нами! – это ли не повод одержать победу над австрийцами? Шатору умница, она вовремя почувствовала то, что нужно. А еще говорят, что женские головки годятся только для того, чтобы носить прически. Это смотря какие, его возлюбленная настоящая патриотка, и она так заботится о его славе и любви к нему подданных…

Но почти сразу на Людовика нахлынула волна почти тоски. Уехать и столько времени быть без Шатору? А если его ранят или, того хуже, сделают ни на что не годным калекой? Всякое ведь бывает. Нет, он просто не сможет оставить любовницу одну в Париже, а значит, не поедет и сам. В войсках достаточно герцога Ришелье и Мориса Саксонского. Нет, нет, война не для него!

И все же герцогиня убедила, король отправился в действующую армию, правда, это была весьма странная поездка, потому что его величество сопровождали фаворитка и еще множество придворных. Меньше всего кортеж был похож на военный и куда больше на парадный выезд его величества, например на охоту. Ехали весело, на частых остановках устраивались пикники, а в городах вечера и даже балы. Герцог Ришелье старался вовсю, но присутствие рядом с королем фаворитки совсем не нравилось французам, они считали, что Людовик просто позорит армию.

Чтобы жителей городов не смущали визиты его величества к любовнице, было приказано размещать мадам де Шатору в соседнем доме через стену с королем и загодя прорубать потайные двери в стенах.

– Сир! – губки мадам де Шатору не просто капризно надуты, они дрожали от обиды. – Сир, вы больше не любите меня?

– Я?! – Людовик потерял от такого вопроса дар речи. – Что случилось, мадам?

– Меня поселили в аббатстве Сен-Арну!

Король обернулся к герцогу Ришелье, тот лишь развел руками: что делать, если в Меце не нашлось достойных зданий рядом? В результате король и его фаворитка оказались на одной улице совсем рядом, но стены их особняков меж собой не соприкасались. Можно бы и пройти, но Людовик слишком хорошо помнил, какую встречу устроили ему жители Лиона, после чего любовников и стали размещать по соседству. Однако в Меце генерал-квартирмейстер двора граф де ля Сюз сбился с ног, но ничего подходящего подобрать не смог.

Выход нашел епископ Меца, он предложил спешно построить галерею, соединяющую два здания, а на вопрос горожан ответил, что это для удобства прохода его величества в церковь.

И снова фаворитка жаловалась королю, требуя скорее покинуть негостеприимный город.

Это было неправдой, жители оказались не слишком гостеприимны только по отношению к ней самой, вернее, открыто осуждали Людовика за то, что повсюду возил за собой не супругу, а любовницу.

– Если король приехал в Мец, чтобы подать дурной пример его жительницам, то лучше бы ему не выезжать из Версаля!

По городу распевали позорящие Шатору куплеты.

Но мадам не сдавалась, она прекрасно помнила, что даже в Сенарском лесу король может встретить прекрасную незнакомку, которая западет ему если не в душу, то в память. Это опасно, потому приходилось всюду быть буквально рядом с его величеством, не оставляя место на королевском ложе ни на одну ночь. Жизнь мадам Шатору была не из легких…

Ей очень хотелось уехать из Меца, но куда? Не отправляться же в действующую армию? Там не будет возможности строить галереи ради альковного общения любовников… Да и король вовсе не собирался подвергать собственную жизнь хоть малейшей опасности. Опасность на охоте – это одно, а вот в войсках – совсем другое. Нет-нет, с Людовика достаточно и Меца.

Наступил август 1744 года, и вдруг стало ясно, что ситуация тупиковая. Ехать дальше просто некуда, не на фронт же, и возвращаться тоже нелепо. Король развлекался, а его окружение ломало голову над способами выхода из ситуации.

В одном из домов Парижа собралась компания из четырех серьезных людей, они обсуждали будущее короля, его фаворитки, а заодно и Франции.

Мужчины были сосредоточенны, даже задумчивы, один из них почти сокрушенно покачал головой:

– Пора.

– Неужели другого выхода нет?

– Я вчера имел беседу с фавориткой, она становится неуправляемой.

– Ох уж эти женщины! Когда им помогаешь вознестись наверх, обещают быть послушней овечки, но как только устраиваются рядом с королем, забывают обо всем.

– Маркизу невозможно привести в чувство?

– Вполне возможно, я беспокоюсь не о том. У короля не слишком устойчивый нрав, он легко увлекается, и мадам нервничает, потому что ее в любую минуту может заменить кто-то другой.

– Пора менять самим?

– Пожалуй…

– Есть на кого?

– Есть, только нужно немного подождать.

– Но как отделаться от самой Шатору? У нас нет времени, сидеть в Меце полгода нелепо.

– Этим уже занимаются. Все будет сделано так, чтобы и король сумел вернуться в Париж, и мадам отослал подальше. Нам поможет отец Перюссо.

Далеко от Парижа, в Меце, действительно разворачивалось действие, которого никто не ожидал, да и не мог ждать. Кроме разве тех, кто его тщательно подготовил.

Мари-Анна и сама не знала, отчего вдруг стала нервничать. Людовик не собирался двигаться вперед в действующую армию, ему вполне хватало веселых пирушек в Меце. Угрозы наступления австрийских войск тоже не было, тем более таких, чтобы пришлось спасаться поспешным бегством. На горизонте не было ни одной дамы, способной затмить саму фаворитку, а если бы и появилась, мадам Шатору умела с такими расправляться загодя. Не считать же серьезной соперницей собственную сестрицу Лорагэ, готовую на все, но неизменно служившую Мари-Анне только подспорьем, когда она сама слишком уставала от бурных ласк его величества.

Шатору тяжело вздохнула: Людовик несколько раз намекал, что неплохо было бы порезвиться втроем, пока от такой сомнительной чести удавалось отшутиться, но, видно, все же придется. Мари-Анна задумалась, куда бы ей девать сестру, ведь одно дело – изображать страсть наедине с королем и совсем другое – предаваться оргиям в компании. Так недолго повторить ошибку старшей сестры де Майи, превратившей опочивальню Людовика в настоящий притон. Сегодня он требует развлечений втроем, а завтра добавит к двум сестрам еще нескольких человек… Становиться участницей оргий не хотелось совсем.

Мадам лежала без сна, пытаясь понять, как удавалось их сестре де Вентимиль заставить Людовика быть почти примерным мужем при любовнице. Хотя, что тут думать, сестра просто родила, а король не успел начать ей изменять. Но такой вариант совершенно не подходил самой Шатору. Быть беременной и носить в собственном животе кого-то, кто будет там ерзать, стать неуклюжей и долгое время не иметь возможности заниматься с Людовиком любовью… Это даже опасно, в конце концов!

Мари-Анна не желала сознаваться самой себе, что отвергает счастье материнства прежде всего из-за этого – невозможности некоторое время иметь короля в любовниках. Кто знает, кем он соблазнится, пока фаворитка будет донашивать своего ребенка? Нет-нет, это очень опасно, никаких детей! Лучше уж делить ложе с сестрой. Лорагэ представляет меньшую угрозу, чем, например, та красотка из Сенарского леса. Шатору и сама не знала, почему вдруг так обеспокоилась женщиной в розовом, словно нутром чувствовала опасность. Шатору передали отзывы о мадам Ле Норман, услышанные в салонах госпожи Жоффрен и даже мадам де Тансен. Фаворитка нутром почувствовала настоящую угрозу своему спокойному существованию, успокаивало только то, что эта мадам из Сенарского леса была беременна и некоторое время не страшна.

Что ж, этим временем надо воспользоваться. Для того чтобы удержать короля в своих сетях, годились любые способы, кроме разве тех, что использовали две из сестер Нейль – развратные оргии де Майи и полное непротивление и неразборчивость Лорагэ. Но это и неплохо, рядом с глупой толстой Лорагэ мадам Шатору выглядит даже лучше, пусть Людовик почувствует эту разницу.

Еще немного поразмыслив, она решила дать согласие герцогу Ришелье на его, с первого взгляда, нелепое предложение: делить королевское ложе с сестрой. Лучше рядом глупая Лорагэ, у которой все мысли дальше простого соития не идут, чем какая-нибудь умница, которая сумеет развлечь не только в постели, но и в салоне.

Герцогу было написано письмо, содержавшее одно-единственное слово: «Согласна». Если бы только Шатору знать, какую пружину она отпустила, какие развернутся после этого события и чем лично для нее все закончится! Но человеку не дано знать о грядущих событиях, а если и дано, то не в подробностях.

Ришелье немедленно занялся подготовкой очень веселого ужина, последствия которого для многих оказались весьма плачевными, но для некоторых ожидаемыми…

Из покоев, в которых поселился герцог де Ришелье, доносился веселый женский смех, там ужинали его величество со своей фавориткой и сопровождавшими ее дамами: госпожой де Лорагэ, двумя принцессами де Конти, герцогиней Шартрской и еще кое-кем помельче. Герцог был в ударе, ужин получился приятным и весьма фривольным, даже Ришелье позволил себе распустить руки, конечно, не по отношению к мадам де Шатору или Лорагэ. Напротив, он умудрился увлечь обеих сестер вместе с его величеством в отдельную комнату, где стояла огромных размеров кровать, и запереть троицу там.

Повернув ключ в замке, герцог вздохнул, едва не отирая пот со лба. Услышав тихий смешок, Ришелье оглянулся и приложил палец к губам, показывая герцогине Шартрской, что не стоит никому рассказывать о такой забавной мелочи. Во дворе все привыкли к королевским шалостям и довольно странным предпочтениям, ведь мало кто даже при желании находил приятные черты у мадам Лорагэ, а Людовику она нравилась. Провести ночь в объятиях двух столь непохожих меж собой сестер показалось герцогине тоже капризом его величества. Что ж, на то он и король, чтобы его капризы выполнялись.

Вздохнув, но вовсе не из зависти, для себя он вовсе не хотел таких капризов, герцог Ришелье подмигнул герцогине Шартрской и предложил ей руку, чтобы проводить обратно в столовую, где веселая компания продолжала ужин. Не дойдя до выхода из комнаты, он вдруг выпустил руку мадам и… деловито ощупал зад своей невольной приятельницы. Неизвестно, чем бы все закончилось в другое время, но сейчас герцогиня только ахнула:

– Шалун!

Веселый вечер продолжился… и не только у короля…

Но именно для Людовика утро оказалось тяжелым, как и последующие дни.

Стук в дверь был очень требовательным. Заспанный слуга доктора Кассера, с трудом очнувшись ото сна, зашаркал стоптанными башмаками к входной двери. До чего же тяжело служить доктору! Ни ночью, ни днем никакого покоя, видно, снова кто-то рожает или попросту объелся до полусмерти, вот и требуют, чтобы его хозяин немедленно мчался перерезать пуповину или давать рвотное обжоре. Бывало, когда в горле у больного застревала кость или кому-то слишком крепко приложили по голове в драке… Всякое бывало, Марселя мало интересовал повод для стука, он дотащился до двери, зевая, распахнул ее, ожидая увидеть перепуганную служанку или какого-нибудь разбитного малого, вызвавшегося за звонкую монету сбегать за доктором.

Но увиденное, а главное, услышанное заставило его икнуть и встряхнуться. После первых же слов Марсель опрометью помчался за своим хозяином, забыв про башмаки. Помощь доктора требовалась… королю!

Уже немного погодя сам доктор Кассер, дрожа и ежеминутно моля Господа о помощи, пристраивал под руку его величества тазик, чтобы пустить венценосному пациенту кровь. Людовик чувствовал себя очень плохо, у него невыносимо болела голова и трясло, словно в лихорадке. Вокруг суетились две дамы, явно сестры, и множество разных людей. Почему рядом с королем не оказалось его собственного врача, непонятно, но доктор Кассер был единственным сведущим среди ахающих и охающих.

Но что он мог сказать? Совершенно непонятная лихорадка сотрясала его величество и 8, и 9 августа. Не помогло и слабительное, королю становилось все хуже. Герцог Ришелье отвел доктора в сторону:

– Что вы думаете о причине недомогания?

Тот пожал плечами:

– Не знаю, не могу объяснить. Разве только отравление…

– Какое отравление, вы с ума сошли?! Король ел все, что и мы, но никто из бывших на ужине не почувствовал ни малейшего недомогания. Возможно, это простое переутомление.

Взгляд герцога был столь внушительным, что сознание доктора мгновенно прониклось пониманием:

– Безусловно, это переутомление! Его величеству никак не следовало так утруждать себя.

– Да, тем более он провел ночь, бурную ночь, смею вас уверить, с двумя дамами сразу.

Кассер в ужасе уставился на Ришелье, он не знал, как следует реагировать на такое откровение герцога. Ришелье подсказал сам:

– Но этого не следует знать остальным, достаточно просто сказать, что король слишком переутомился.

– Но я не могу ручаться за жизнь его величества, пока он в таком состоянии…

Герцог кивнул:

– Безусловно, королю нужен покой и надлежащий уход. И никаких дам! Хотя бы на время…

С доктора явно снималась всякая ответственность за состояние венценосного больного, это было Кассеру на руку, и он согласно закивал.

Уже вечером доктору совсем полегчало, потому что прибыл еще один врач. Чего нельзя было сказать о пациенте – королю становилось все хуже. Посовещавшись, эскулапы решили, что на всякий случай его величеству следовало бы причаститься.

Мец в ужасе замер. Смерть короля легла бы черным пятном на репутацию города.

Самому Людовику было очень плохо, он мало что понимал, но когда его духовник патер Перюссо заговорил о необходимости сначала публичного покаяния и прощения со стороны королевы, прослезился.

– Я согласен просить прощения у ее величества.

Фаворитка с ужасом смотрела на своего благодетеля, появление королевы в этой спальне, которую они с Лорагэ не покидали с той минуты, как Людовику стало плохо, означало, что сестры должны немедленно покинуть и Мец, и, возможно, даже Версаль.

Шатору бросилась к патеру Перюссо:

– Отец мой, помогите мне избежать бесчестия! Неужели меня удалят от его величества с позором?

Но за спиной патера Перюссо стоял епископ Суассонский монсеньор Фитц Джеймс, отнюдь не настроенный оставлять вблизи с королем парочку развратных красоток. Не сомневаясь в готовности Людовика покаяться, все же для любого человека страх перед вечностью сильнее опасений потерять любовницу, он уже отправил гонца к королеве с просьбой немедленно приехать и принять покаяние блудного супруга. И епископа куда меньше волновала судьба фаворитки, чем то, успеет ли примчаться в Мец Мария Лещинская, пока не перестанет действовать средство, подсыпанное в питье его величества для пребывания в состоянии лихорадки.

Епископу и тем, кто стоял за ним, все удалось, королева примчалась вовремя, фаворитка была с позором изгнана, король покаялся и поклялся больше не вести скандальный образ жизни.

Герцог Ришелье навестил фаворитку. Мадам де Шатору не могла найти себе места, их с сестрой удалили из королевских покоев, запретив показываться на глаза, вести оттуда приходили одна хуже другой. Поэтому, когда в двери показался герцог Ришелье, обе дамы метнулись к нему, как к последней надежде:

– Что?!

– Мадам, уезжайте, и как можно скорее.

– Как уезжать? Совсем?

– Быстрее, пока до горожан не дошли известия, что его величество прилюдно покаялся перед супругой и обещал больше не грешить.

– Но… я не готова. Экипаж не заложен, вещи не собраны…

– Какой экипаж?! Какие вещи?! Уносите ноги в простой карете, если хотите остаться живой.

Крупная, полная Лорагэ, слабо пискнув, рухнула в кресло, также пискнувшее под ее весом. Шатору оказалась более разумной и собранной:

– Нас могут обвинить во всем?

– Уже обвинили.

– А как же король, неужели он тоже считает нас виновными в его болезни?

– Король слишком слаб, чтобы отстаивать еще и ваши интересы, он покаялся перед королевой и исповедался. Пока об этом не узнали в Меце, уезжайте. Простая карета готова, задерните занавеси и сидите тихо до самого Парижа.

– Нам в Версаль?

– Боюсь, что в свое имение, во всяком случае пока. Поспешите.

Герцог удалился, чтобы не заметили его общения с опальной фавориткой, а дамы уставились друг на дружку, пытаясь привести чувства в порядок. Лорагэ вдруг возмутилась:

– Нет, мы не виноваты, почему мы должны отвечать за негодные продукты на столе за ужином?!

Шатору прижала пальцы к вискам:

– Кто станет в этом сейчас разбираться? Герцог прав, главное успеть сбежать, пока не обвинили во всех королевских грехах и не закидали камнями.

– Кам… кам… камнями?! Нет, я никуда не поеду! Они не посмеют переступить порог этой спальни, здесь все же аббатство! Мы просто пересидим здесь, пока все успокоится, а потом вернемся в Версаль. Король придет в себя и нас защитит.

– А если нет? Поехали!

Несмотря на свои возражения, мадам Лорагэ послушно двинулась следом за своей сестрой, однако, канюча:

– А драгоценности? А гардероб? А мои любимые собачки?

– Все привезут следом, Ришелье распорядится. Поспешим.

Скромная карета пробиралась по узким улицам Меца. Через открытые из-за огромного наплыва народа двери большого кафедрального собора Сент-Этьен доносились звуки непрекращающейся службы за здравие Многолюбимого. Солнце, выбравшись из облаков, ярко осветило роскошные цветные витражи Сент-Этьена, которыми так гордились горожане Меца, называя свой собор «Светильником Бога».

Но ни благостные звуки, ни яркое солнце не могло обрадовать двух дам, тихонько сидевших в углах экипажа. Сестры Нейль – мадам де Шатору и мадам де Лорагэ – спешно покидали ставший вдруг негостеприимным Мец, стараясь, чтобы никто не догадался, чья скромная карета движется к выезду из города.

Не удалось – то ли кучер выкрикнул что-то выдавшее хозяек экипажа, и народный гнев немедленно обратился против дам, стали раздаваться крики с требованием вытащить потаскушек и разделаться с ними, словно те виноваты в болезни короля. Обвинения обеим сестрам в распутстве и обиде королевы уже доносились со всех сторон, горожане, кто смог дотянуться, пинали и толкали карету, грозившую попросту развалиться на части.

Большего ужаса и стыда сестры не испытывали в жизни. Все же экипажу удалось пробраться сквозь разъяренную толпу, но неподалеку от самого Меца они были вынуждены остановиться, потому что теперь плохо стало Лорагэ. Толстуха попросту лишилась чувств.

Долго пробыть на постоялом дворе, который был оскорбителен уже самим своим захудалым видом, дамы не смогли, за ними пристально следили люди епископа. Немедленно прибыло распоряжение удалиться от двора как можно дальше. Пришлось, едва приведя в себя мало что соображавшую от страха Лорагэ, двигаться дальше. Сообщение о том, что их лишили даже статуса статс-дам, настроения и уверенности в завтрашнем дне не прибавило.

В одном из городков по пути в Париж дамы едва не были растерзаны возмущенной толпой. Всю ответственность за беспутное поведение своего короля народ возложил на его любовниц, за самого Людовика беспрестанно молились, сообщений о состоянии его здоровья ждали с нетерпением, то ликуя, если становилось хоть чуть лучше, то стеная, если положение ухудшалось.

Дамы ехали в Париж, а сам Людовик действительно находился между жизнью и смертью целую неделю. Ему то пускали кровь, то давали слабительное, на некоторое время становилось легче, но почти сразу следовало новое ухудшение состояния. Людовик сделал все, что от него требовали: помирился с королевой, публично покаялся и принес ей извинения за свое беспутное поведение, изгнал фавориток бывшую и настоящую, исповедался… даже побеседовал с дофином, которого вовсе не желал видеть, потому что понимал, что сын приехал скорее из любопытства, чем из желания помочь.

Но улучшения не наступало. Людовик отправлял одного за другим гонцов за своим доктором Демуленом, которому доверял больше других, но тот все не ехал.

И вот когда конец казался уже совсем близким, в королевской спальне появился лекарь, которого никто не звал и никто не знал. Как ему удалось проникнуть в тщательно охраняемую по приказанию герцога Ришелье спальню, осталось загадкой, которую, однако, разгадывать никто не собирался.

Этот лекарь был весьма непрезентабельного вида, но очень решителен. Он попросту разжал зубы его величеству и влил в утробу слабеющего короля огромную дозу рвотного. Следующие часы Людовика рвало почти беспрестанно, когда в желудке уже ничего не оставалось, короля снова поили большим количеством воды, и рвота начиналась снова.

Зато через час больному заметно полегчало. Измученные беготней и суетой слуги и присутствующие в недоумении оглянулись: решительного лекаря и след простыл. Зато Людовик спокойно спал; хотя бледность заливала его щеки, дыхание было ровным и спокойным.

С этой минуты началось выздоровление короля. Через день приехавший в Мец Демулен сказал, что жизни его величества уже ничего не угрожает. По всей Франции снова зазвонили колокола, только теперь уже не тревожно, а радостно: король выжил, он поправляется!

– Конечно, нужно было прогнать проклятых баб и покаяться!

– Вот что делает покаяние!

– А все эти бабы виноваты, блудницы проклятые!

Под горячую руку не одна виновница мужниных рогов получила по заслугам. А те, кто промышлял развратом, оказались вынуждены попросту притихнуть на время.

Людовик лежал на постели, обессиленный и задумчивый. После обильной рвоты состояние его улучшилось, вернулась способность воспринимать происходящее вокруг, и король задумался, что же действительно случилось. Пусть для всех его спасло покаяние и примирение с королевой, он-то сам понимал, что это было жестокое, но необходимое действие незнакомого лекаря. Значит, все-таки отравление? Но чтобы понять, кто это мог сделать, для начала нужно делать вид, что он ничего не понимает.

И король старательно прикидывался очень слабым и больным еще пару дней. Потом неожиданно встал и… отправился в армию, но теперь безо всяких сопровождающих дам. Королеве, растерянно поинтересовавшейся, ехать ли с ним, ответил довольно резко:

– Обойдусь без вас.

Вместе с тем король призвал к себе герцога Ришелье, на отставку которого вместе с фавориткой надеялись очень многие.

Сам Ришелье, до смерти кардинала Флери надеявшийся на пост премьер-министра, но его не получивший, зато оставшийся первым дворянином королевских покоев, тоже беспокоился о возможных последствиях болезни его величества лично для себя. Должность первого дворянина давала ему очень многие привилегии, главной из которых была возможность допускать или не допускать к королю неугодных самому Ришелье людей, доводить или не доводить до его сведения ненужные новости. Потерять столь сильное по влиянию место было очень нежелательно.

Король уже не лежал, он сидел в большом кресле, настолько большом, что даже крупная фигура Людовика тонула в нем едва ли не с головой.

– Садитесь, герцог, я хочу задать вам несколько вопросов.

Ришелье опустился на небольшую скамеечку у ног короля, словно демонстрируя свою готовность ответить на любые вопросы и подчиниться любому решению государя.

– Где мадам де Шатору?

– В Париже, в своем особняке на улице Бак.

– Я был слишком слаб и плохо помню, что произошло. Я прогнал ее?

– Не совсем так, сир. – Ришелье уже почувствовал, что правильно сделал, не отказав в помощи всесильной фаворитке, похоже, король недолго каялся и готов вернуть свою любовь, несмотря на любые происки врагов. – Хотя от вас потребовали выгнать мадам с позором, она успела уехать несколько раньше. Мадам пришлось пережить немало неприятных минут, пока она покидала Мец и добиралась до Парижа, но тут я был бессилен ей помочь, долг удерживал меня подле вас.

– Тогда еще два вопроса. Первый: это вы подсказали мадам уехать?

– Да, сир, – Ришелье склонил голову, словно винясь, хотя прекрасно понимал, что его ни в чем не обвинят. – Я предложил мадам де Шатору и мадам Лорагэ простую карету. Чтобы их не узнали жители Меца. И это почти удалось.

– Благодарю вас. И второе: откуда взялся лекарь, давший мне рвотное средство?

Герцог замялся, словно не решаясь говорить. Он не знал, откуда взялся этот лекарь, но хорошо знал, что того уже нет в Меце и вообще на свете, видел, как бедолагу прикончили сразу за воротами особняка, видно, чтобы не проболтался.

Людовик расценил легкое смущение Ришелье как то, что лекаря привел он сам.

– Хорошо, можете не говорить, я понял.

Герцог с трудом сдержал вздох облегчения.

– Я благодарен вам за помощь и мне, и дамам. А теперь расскажите-ка мне как можно подробней, кто и как себя вел, пока я находился между жизнью и смертью.

Ох, какой опасный вопрос задал король! Несколько мгновений Ришелье размышлял, словно о том, с кого начать, а в действительности прикидывая, чью сторону ему занимать. И вдруг решил: ничью! Он просто честно расскажет Людовику о поведении каждого, а дальше будь что будет.

Герцог принял очень правильное решение, во-первых, он заработал большую приязнь со стороны его величества. Во-вторых, не понадобилось хитрить и изворачиваться, что-то утаивая или перевирая, а это куда легче, чем лгать. А, в-третьих, сама Шатору уже писала герцогу, давая понять, что вынашивает планы мести тем, кто подверг ее столь жестокому унижению. Понимая силу фаворитки, герцог ловил себя на мысли, что ему вовсе не хочется оказаться в числе тех, кому мадам решит мстить.

Час за часом, день за днем герцог Ришелье рассказывал королю о поведении его родных и окружения, честно отвечая на вопросы, часто весьма нелегкие. Людовик менялся на глазах, кажется, он просто переродился после своей болезни, стал понимать, что оказался игрушкой в чьих-то руках. Повторения этого не хотелось.

Людовик все же приехал в армию, его появление весьма подняло боевой дух, потому что все помнили о королевском покаянии и уважали мужество, с которым он перенес нелегкую болезнь. Показавшись армии и народу, король с триумфом вернулся в Париж, где в своем особняке несчастная мадам де Шатору вместе с сестрой Лорагэ все еще мечтали о мести обидчикам.

Неожиданно для всех король решил вернуть фаворитку и написал ей письмо с предложением снова исполнять свои прежние обязанности.

Два серьезных человека вели несколько странную беседу, не называя имен, но было заметно, что они прекрасно понимают, о ком и о чем идет речь.

– Ну что ж, если не удалось просто удалить, нужно уничтожить.

– Каким образом?

Ответом было простое пожимание плечами:

– Как сделали с королем. Только не отправлять к ней спасителя.

– А если догадается сделать это сама?

– Нам не нужно тянуть время, пусть все произойдет быстро…

Склоненная голова означала согласие и повиновение…

Послание привез капитан королевских телохранителей герцог де Люксамбур. В глазах Шарля Луи де Монморанси мадам де Шатору прочла почти сочувствие. Она просто обомлела, увидев письмо от короля, даже руки задрожали. Что это, окончательная опала с приказом исчезнуть в каком-то монастыре или… Сердце советовало надеяться на второе, потому что Ришелье нашел способ сообщить ей об интересе, проявленном Людовиком к судьбе любовницы после его выздоровления.

С трудом сдерживаясь, чтобы попросту не растерзать печать на послании, мадам отпустила всех, включая секретаря и горничную, незачем кому-то видеть ее радость или отчаяние. Наконец печать сломана, но прочесть удалось не сразу, руки тряслись и строчки плясали перед глазами. Пришлось несколько раз глубоко вздохнуть и даже присесть, прежде чем удалось успокоиться настолько, чтобы можно было разобрать написанное. Слишком многое зависело от этого письма. Красивая ленточка, перехватывавшая письмо, не желала развязываться, затянувшись вместо бантика в тугой узелок. Это, видно, из-за ее торопливости. Не желая тратить время на поиски ножниц или звать секретаря, мадам принялась распутывать узелок зубами.

Неожиданно Мари-Анна звучно чихнула, в носу засвербело, на глазах даже выступили слезы, но это было мгновенное ощущение, которое тут же прошло. Да и как можно думать о чихе, если в послании Людовик предлагал вернуться!

Это была победа, победа над всеми врагами и недоброжелателями сразу. Она уничтожит тех, кто посмел пинать ее, пока король болел, отомстит тем, кто злорадствовал, обязательно расскажет Людовику об унижениях, испытанных и в Меце, и по дороге, и здесь, в Париже. Король все должен знать, все! Единственный человек, который отнесся к ней хорошо, – герцог Ришелье. И об этом тоже будет знать король.

Мадам де Шатору трясло от нервного возбуждения, она с трудом смогла справиться с собой, чтобы оповестить немногих друзей о своем возвращении, набросав несколько записочек. Чтобы отправить их, фаворитка позвала секретаря. Тот внимательно пригляделся к хозяйке:

– Мадам, вы хорошо себя чувствуете?

Она махнула рукой:

– Голова страшно болит, но это от возбуждения и радости. Его величество возвращает меня к себе. Эти записочки должны быть доставлены по назначению немедленно, я хочу, чтобы к моему появлению в Версале там были мои друзья, а не только враги.

– Конечно, я немедленно отправлю. И все же вам следует позвать доктора или хотя бы лечь в постель, мне кажется, вы просто горите.

Мари-Анна и сама чувствовала, что полыхает, но решила, что это действительно из-за перевозбуждения, потому распорядилась принести успокоительное и попросила шире открыть окна, хотя на улице отнюдь не было тепло.

– Здесь слишком жарко натоплено, погасите камин и откройте окна.

– Мадам, снаружи снег и холодно, вы можете простыть.

– Нет, вдруг его величеству придет в голову посетить мой скромный приют или немедленно потребовать моего прибытия в Версаль? Я должна быть готова.

Но всем, в том числе и ей самой, было ясно, что никуда она не поедет, потому что жар не только не проходил, но и усиливался. Немного погодя она оказалась даже не в состоянии написать ответ, невыносимо болела голова. Пришлось все же лечь в постель.

Не дождавшись срочного ответа от любовницы и сгорая от нетерпения, Людовик отправился на улицу Бак сам. Конечно, инкогнито не получилось, передвижения короля слишком заметны, но ему было все равно. Решив, что фаворитка слишком обижена из-за унижений, которые пришлось вынести, Людовик поехал просить прощения за все, что мадам вытерпела.

Каково же было его разочарование, когда вместо пусть и обиженной, но красивой, цветущей фаворитки он увидел совершенно разбитую женщину, половину лица которой изуродовал растущий просто на глазах флюс! Как ни старался король не замечать проблем у мадам Шатору, это не удавалось сделать. Самой фаворитке оказалось не до короля, она горела и начала бредить.

Горничные объяснили, что это от возбуждения после полученного письма. Секретарь подтвердил эти сведения:

– Мадам чувствовала себя хорошо, но слишком сильно разволновалась и вдруг слегла.

И снова Людовик казнил себя за столь сильные страдания любовницы. Если его письмо виной болезни фаворитки, то, может, стоило написать как-то иначе или вообще отправить к ней герцога Ришелье, тот смог бы сделать все ловко?

Заниматься любовью с женщиной, страдавшей от невыносимой головной боли и огромного флюса на щеке, невозможно. Король побеседовал с мадам, пожелал ей скорейшего выздоровления, обещал наказать всех виновных в ее унижениях и отбыл, потребовав от доктора маркизы докладывать о ее состоянии как можно чаще.

Между Версалем и особняком на улице Бак зачастили гонцы, привозя его величеству новости о состоянии его фаворитки, не успевшей вернуться во дворец.

Мадам Шатору умирала, она буквально сгорала от невыносимого жара. Никакие средства, применяемые докторами, не помогали, жар шел изнутри, и, не умея справиться, его объясняли излишним волнением маркизы.

Все сведения королевские посланцы получали от доверенного лица самой мадам де Шатору банкира Париса де Монмартеля, принявшего живейшее участие в судьбе несчастной фаворитки. Он заказал несколько месс за ее выздоровление, без конца гонял по Парижу разных посланцев, привозивших все новые и новые средства, вызывал лекарей, лично следил за тем, чтобы мадам давали лекарства, но ничего не помогало.

Несколько месс заказал и сам Людовик, но все старания помогли мало.

7 декабря 1744 года, понимая, что ей не выжить, мадам де Шатору приняла последнее причастие. Король не мог быть рядом с ней в тот миг, не в силах вынести такого удара судьбы, он тайно уехал в свое имение в замок Ла Мюэтт. У его величества всколыхнулись все застарелые страхи смерти, мучившие его с детства и, казалось, счастливо преодоленные за последние годы сначала счастливой семейной жизни, а потом и разгульной с фаворитками.

Людовик в своей жизни видел слишком много неожиданных и страшных смертей, чтобы не опасаться и за свою жизнь тоже. Стало казаться, что и в смерти мадам де Вентимиль виноват тоже он, ведь, если бы не было той беременности и родов, мадам была бы жива. Теперь вот Шатору… Ну почему прекрасные женщины отдают свои жизни из-за него? Как он будет жить без Мари-Анны?

Двор притих в тягостном ожидании.

– Ваше величество…

И без дальнейших слов ясно, какое именно известие с улицы Бак привез маркиз Гонто. Опущенный взор, склоненная словно в скорби голова Шарля-Антуана де Гонто ясно демонстрировали, что он очень удручен, почти в трауре.

Людовик поднял на маркиза глаза, полные боли, он действительно любил свою капризную Принцессу, как называл мадам де Шатору, и действительно тяжело переживал ее смерть. У Шарля-Антуана даже мелькнула странная мысль: стал бы так же переживать король в случае смерти королевы?

– Да, сир, все кончено… Она помнила о Вас до последнего мига.

Последнее было ложью, мадам умерла в бреду и никого не помнила, но маркиз понимал, как такое заявление будет приятно королю, а потому сказал. Людовик только коротко кивнул.

Двор в трауре, то есть официально никакого траура не было и быть не могло, фаворитка – не член королевской семьи, однако придворные уважали непритворную скорбь его величества, а потому никаких увеселений, разговоры вполголоса. Ничего напоминающего о прежних развлечениях или о самой почившей мадам. Потянулись тоскливые дни, когда вернувшийся в Версаль король сиднем сидел в своем Трианоне, общался с узким кругом людей, числившихся в друзьях мадам Шатору, и тосковал…

Придворные в Версале вежливо тосковали рядом с королем, при любой возможности перемещаясь в Париж, чтобы развлекаться там. Во-первых, даже бесконечно уважая его величество, страдать рядом с ним столь долго не желал никто. Во-вторых, и в-главных, мадам Шатору слишком многие терпеть не могли за ее надменность и непомерные требования, а потому радости из-за ее безвременной кончины было едва ли не больше, чем грусти. Тем более умершая фаворитка освободила место, на которое мечтали попасть слишком многие, хотя не все могли надеяться.

Двор снова загудел, как растревоженный улей. Соблюдая ради приличия скорбную тишину в Версале, вне него в салонах Парижа дамы и кавалеры вовсю обсуждали возможные варианты замены.

Пора

Август выдался душным, к жаре добавились мелкие нудные дожди, и трудно дышать стало даже вполне здоровым людям. Но мадам Ле Норман хорошо переносила беременность. Это весной она испытывала сильные боли, видимо, из-за своих поездок в коляске ради встреч с королем, а после того как стала беречься, просто медленно ходить пешком, а еще выкинула из головы всякие глупости по поводу хозяев замка Шуази, ей весьма полегчало.

10 августа тоже не принесло облегчения всем страдавшим от духоты…

– Луиза, вы не могли бы обмахивать меня веером, сегодня слишком душно, к тому же у меня что-то крутит внутри. Неужели снова появятся прежние боли?

– Мадам, – горничная внимательно пригляделась к тому, как держится за поясницу ее хозяйка, – а вам не пора ли рожать?

– Может, и пора. Я с таким ужасом думаю о родах…

– Почему?

– Вдруг ребенок снова не проживет долго?

Но дольше разговоры вести не удалось, Жанну Антуанетту действительно скрутил очередной приступ боли внизу живота, и Луизе пришлось уложить ее в постель, отправив Бишо за доктором и позвав на помощь двух служанок.

Когда доктор появился в замке Этиоль, рядом со счастливой матерью уже лежала очаровательная малышка, щуря голубые, как у всех новорожденных, глазенки и смешно причмокивая губками.

– Нет, нет, мадам, не стоит кормить ребенка самой, ваша очаровательная грудь может потерять форму!

Жанну так и подмывало спросить, откуда старый доктор знает о форме ее груди, но она лишь рассмеялась:

– Александрин уже покормили, доктор. Я просто попросила положить ее рядом, пока малышка не спит, чтобы ощутить, что это мое дитя и оно живо.

– Господь с вами, мадам. Живая, прекрасная малышка, никаких осложнений! – ахнула Луиза, которой вместе с двумя совершенно неопытными девушками пришлось принимать роды самой. – Посмотрите, доктор, все ли мы верно сделали?

Старик оглядел все, что требовалось, и удовлетворенно кивнул головой:

– Все хорошо. Теперь мадам нужно отдохнуть, потому заберите ребенка и дайте мадам успокоительное.

– Я совершенно спокойна и не хочу спать.

– Это ради вашего же здоровья, мадам.

– Хорошо, хорошо. Луиза, нужно отправить весточки Шарлю Гийому и господину де Турнеэму.

– В этом нет необходимости! – загремел от двери голос де Турнеэма. – Поздравляю тебя, дорогая, ты родила чудесную малышку.

– Откуда вы здесь, сир? – Жанна счастливо смеялась.

– Умница Луиза, как только началось, тотчас отправила ко мне посыльного, и я примчался. А Шарль в отъезде, но завтра будет в Париже и сразу приедет сюда.

У Жанны Антуанетты началась новая жизнь – матери. Она обожала свою малышку, нареченную Александрин. Мать не стала говорить, что ей хотелось бы для своей девочки такой красоты и разумности, как у мадам де Тансен, потому и имя такое, и все считали повод для выбора имени совсем другим. У самой мадам Ле Норман в блестящем будущем дочери ни малейших сомнений не было, как когда-то не было и у мадам Пуассон.

На следующий день из Парижа действительно примчались счастливые отец ребенка и бабушка – мадам Пуассон.

– Ах, Жанна, она будет очень красивой! Очаровательная малышка!

Муж в восторгах оказался куда скромней, но много эмоциональней, он так стиснул в объятиях супругу, что та со смехом взмолилась:

– О, Шарль! Ты меня просто поломаешь!

– Прости, прости, я не совсем понимаю, что делаю. Я счастлив, Жанна, очень счастлив.

Счастливыми были (или хотя бы казались) все, и не находилось ни малейших поводов для размышлений о пророчестве госпожи Лебон.

– Ты подаришь мне сына?

– Шарль, я едва успела родить дочь… Это не так просто, как ты полагаешь. Девять месяцев бесконечных ограничений, дурноты, а потом сами роды…

– Я тебе очень благодарен, но нам нужен сын.

– Поживем – увидим.

Жанна не стала говорить, что в ближайшее время вовсе не намерена снова оказываться в таком положении, потом когда-нибудь…

Девочку крестили в церкви Сен-Рок Александриной, Шарль Гийом вовсе не был против такого прекрасного имени.

Жанна узнала о болезни и смерти мадам де Шатору, но почему-то большого значения этому не придала, она словно на время исключила из жизни саму возможность общения с королем, предоставив все течению времени. Если Лебон была права и ей судьба быть любимой его величеством, то судьба к этому приведет, а пока куда важней то, что у маленькой Александрин не болит животик, что она весела, хорошо ест и спокойно спит. А еще то, что цвет лица самой мадам заметно улучшился за то время, что она провела в Этиоле. Деревенская жизнь явно пошла молодой женщине, обладавшей далеко не крепким здоровьем, на пользу.

Мадам Ле Норман вернулась в салоны Парижа осенью и узнала много новостей, от которых была оторвана из-за своего положения и пребывания в Этиоле.

Ее теперь стали называть мадам д’Этиоль, чтобы различать с матерью Шарля Гийома.

После вторых родов Жанна немыслимо похорошела, она оставалась стройной, на бледном лице на щеках и без румян горели пятна, большие серые глаза смотрели то весело, то грустно, заставляя гадать, что же такое знает их владелица, заставляющее смеяться и грустить.

Мадам Этиоль с удовольствием закружилась в вихре развлечений и встреч, которые преподносил ей Париж. Снова заговорили о ее прелести и о том, как несказанно повезло этому увальню Ле Норману, отхватившему такую супругу.

Но у дам в салонах нашлись и другие темы для сплетен, они активно обсуждали возвращение к нормальной или почти нормальной жизни короля. Для совсем нормальной ему не хватало фаворитки, чем и были озабочены все вокруг. Прелестные губки снова шептали друг дружке на ушко, передавая свои подозрения, наблюдения и делая выводы. То соглашаясь, то не соглашаясь с выводами собеседницы, слушательницы ахали, закатывали глазки, давая понять, что услышанное потрясает их до глубины души, тут же придумывали свою версию… Так продолжалось до самого декабря.

И вдруг новость: его величество вернулся в Версаль, и даже в свои покои, а не в Трианон… Его величество уже выходил на утренний прием…

– Герцогиня де Рошешуар решила взять короля просто измором.

– Да, да, я тоже слышала, что она преследует его величество, где бы тот ни появлялся.

– Поджидает его на дорожках парка, выскакивая из кустов, словно олень из чащи.

– Какой олень, она скорее лосиха!

Дамы смеялись, однако не слишком усердствуя в обличении герцогини, кто знает, вдруг ее настойчивость даст результат, как бы не оказаться тогда в опале у пусть и мимолетной, но фаворитки.

Но когда короля начали атаковать госпожа де ля Поплиньер и супруга президента Портай, дамы задумались окончательно. Те, что постарше, вздыхали, мол, нам бы ваши годы, мы бы уж короля не упустили… Все прекрасно понимали, что это только предположения, но возражать всесильным старухам не смели.

Мадам де Тансен со смехом разводила руками:

– Сестер Нейль больше не осталось, король всех перепробовал. Придется ему самому подыскивать себе красотку.

В тот вечер Жанна засиделась у госпожи Жоффрен допоздна. Составилась веселая партия карт в кадриль, много музицировали, она сама с удовольствием пела, была оживленной и шутливой. Сама хозяйка салона, указывая на мадам Этиоль президенту Эно, усмехнулась:

– Вот какая любовница нужна королю. У нее достоинств с избытком. Кроме разве одного – рождения.

– Любой мужчина пожелал бы иметь ее своей любовницей, – согласился президент. Это не удивило мадам Жоффрен, все знали, что Эно давно нравится мадам Этиоль, он сам говорил об этом госпоже дю Деффан.

Но нравиться и даже быть любовницей придворных – это одно, а посягать на внимание его величества – совсем другое. Все, в том числе и Жанна, это прекрасно понимали. Недаром придворные дамы откровенно смеялись над попытками буржуа проникнуть в Версаль, нет, делить с королем ложе – привилегия аристократок, и будь дама хоть семи пядей во лбу и немыслимо красива, дорога к сердцу его величества ей заказана.

Так думала и сама Жанна Антуанетта, она хорошо помнила свою попытку попасть на глаза королю в Сенарском лесу. Да, попала, да, даже понравилась, его величество, словно подыскивая повод пообщаться, прислал огромное количество дичи, правда, убитой в ее же владениях. Но тут же на страже обычаев встала мадам Шатору, и все быстро закончилось, не успев начаться.

А если бы не было мадам Шатору? Неважно, был бы кто-то другой. Путь к сердцу короля и на его ложе для мещанки закрыт, об этом следует помнить.

Умом Жанна Антуанетта прекрасно это понимала, а вот сердце не желало мириться с такими выводами совершенно. Оно болело… Все же встречи в Сенарском лесу для нее не прошли даром, бедолага попросту влюбилась в короля. Было во что, рослый, мужественный (хотя вовсе не был так уж мужествен и воинствен), попросту красивый, Людовик мог очаровать любую женщину, особенно если хотел этого.

А если еще добавить многолетнюю уверенность в будущей любовной связи с королем?

Когда же, если не сейчас, когда его сердце пусть и кровоточит, но одиноко, а она пока еще молода и красива? Кто знает, что будет завтра?

Жанна вошла в спальню, задумчиво покусывая губу. Спать не хотелось, и женщина присела к своему столику, чтобы немного почитать.

На столике лежало письмо.

Вошедшая следом за хозяйкой горничная объяснила:

– Это привезли от Парисов, когда вы были вне дома.

– Принеси еще света…

Письмо действительно от Парисов. Жанна не знала их почерка. Но печать была Париса де Монмартеля. А на листке всего одно слово: «Пора».

В висках застучала кровь, все существо молодой женщины охватила паника:

– Нет, нет! Нет, как можно!

Горничная заглянула в лицо хозяйке:

– Вам дурно, мадам?

– Нет, мне не дурно. Помоги раздеться.

– Вы будете принимать ванну, все готово?

Жанна очень любила мыться, чем заметно отличалась от большинства дам. Ловкие руки Луизы быстро освободили ее от платья и нижнего белья, горничная помогла опуститься в теплую воду, поверхность которой обильно покрывали лепестки роз – тоже излюбленное удовольствие мадам Этиоль. Отдав себя во власть заботливых горничных, Жанна размышляла о своем.

Парис де Монмартель считает, что она способна очаровать короля? Возможно, это и так, но как попасться ему на глаза? Париж и Версаль – не Сенарский лес, а по улице Сен-Оноре его величество ездить, как по лесной опушке, не станет.

После ванны она долго не могла заснуть, пытаясь придумать способ оказаться хоть на шаг ближе к королю. Попросить о содействии мадам де Тансен, ведь она близка с герцогом Ришелье и даже, как болтали дамы в салоне, участвовала в сближении с его величеством госпожи де Майи…

Нет, как бы ни относилась де Тансен к самой Жанне, как бы ни хвалила ее певческие и актерские способности, ее вкус и умение держать язык за зубами, помогать в таком деле мещанке она не станет. Для де Тансен, как и для всех остальных придворных, представление ко двору является границей, которую буржуа пересекать нельзя. И те, что по ту сторону границы в Версале, тщательно берегут свою территорию от проникновения посторонних.

У Жанны невольно сжались кулачки. Ну чем она хуже той же Майи или толстухи Лорагэ?! И даже де Вентимиль или Шатору? Разве ее вина, что родилась в доме Пуассона, а не по соседству с королевской спальней? Многим дамам двора далеко до нее, почему же им позволено лицезреть красавца-короля и даже надеяться на его внимание, а ей нет?

Рассвет застал Жанну уже на ногах, эта привычка осталась со времени жизни в монастыре урсулинок. Девочка пробыла там меньше года, но многое хорошее успела перенять. Привычка мало спать и рано вставать позже очень пригодилась.

И в тот день тоже. Первым и совершенно неожиданным визитером к мадам Этиоль был… банкир Парис де Монмартель! Конечно, он сделал вид, что приехал по делам к своему приятелю и коллеге де Турнеэму, но, едва оказавшись с Турнеэмом в кабинете с глазу на глаз, тут же потребовал к себе его племянницу.

– Я думаю, пора, пока короля не подобрал кто-нибудь похуже Лорагэ.

– Но как? – Турнеэм почувствовал сильное волнение. Парисы почти всемогущи, если они решили уложить в постель короля Жанну, то сделают это. Но Турнеэму было страшно за свою, как он считал, дочь. Он хорошо помнил несчастную судьбу Шатору. Но, чуть подумав, Турнеэм решил, что всегда успеет подсказать Жанне, чтобы была осторожней и вовремя отступила.

Откуда было Турнеэму знать, что мадам Пуассон пошла на все и умудрилась подбросить самому Парису де Монмартелю ту же мысль об отцовстве относительно Жанны, как сделала это давным-давно с самим де Турнеэмом. Мадам Пуассон могли оправдать только две вещи: она действительно не знала, кто настоящий отец Жанны, хотя не сомневалась, что это не Пуассон, а во-вторых, она очень хотела блестящей судьбы для своей дочери и свято верила в предсказание Лебон. Парис поверил, Жанна казалась ему красавицей, вполне достойной считаться его дочерью.

К тому же пришло время заняться ее судьбой всерьез. А умная фаворитка могла значительно повысить доходы королевского банкира. Если он был доверенным лицом мадам Шатору, то почему бы не побыть и при Жанне д’Этиоль? Оставалось только привести мадам д’Этиоль в объятия Людовика.

Жанна Антуанетта несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь погасить волнение. Ее горничная Луиза никак не могла понять, что же такое произошло, что мадам столь взволнована. Она сумела увидеть, что в письме всего одно слово, но почему это слово столь много значило?

Но не дело горничных размышлять над вопросами своих хозяев, и Луиза старательно поправила все складочки на платье Жанны и перекрестила ее вслед на всякий случай, мало ли что…

Парис де Монмартель смотрел на племянницу де Турнеэма чуть странновато, словно что-то оценивая. В другое время де Турнеэма, да и саму Жанну неприятно поразил бы такой взгляд, но сейчас они прекрасно понимали, что тот действительно оценивает.

Увиденное Париса явно устроило, он даже согласно кивнул головой:

– Вы похорошели, мадам.

– Благодарю вас, сир.

– Я не буду вести долгие беседы, убеждая вас в важности момента. Скажу только одно: время наступило. Король одинок и несчастен, ему нужно утешение, которое вы, надеюсь, сумеете ему дать.

– Но как я смогу его дать, если не бываю в Версале?

– Вы полагаете, что утешать можно только там?

Жанна выпрямилась, по ее щекам пошли красные пятна. Она влюблена в короля, мечтала стать его любовницей, но не съемной женщиной на ночь!

Парис, услышав такие речи, не возмутился, а даже залюбовался красавицей, полыхавшей праведным огнем. Наконец его узкие губы тронула усмешка:

– Я не могу представить вас ко двору, думаю, что и никто другой, кроме самого короля, тоже, или хотя бы по его желанию. Но я могу сделать так, чтобы его величество захотел встретиться с вами. И не в Версале, – глаза Париса заблестели насмешкой, – напротив, приехав туда, вы бы оказались в положении женщины на ночь. Мы заполучим его величество в вашу спальню, конечно, не ту, где вы спите со своим Шарлем, для этого будет предоставлена другая, я постараюсь. А уж дальше ваше дело, чтобы король пожелал продолжения. Если вам удастся, тогда будем действовать дальше. Сумейте очаровать его величество, и вы займете место мадам Шатору.

После этих слов Жанна даже побледнела. Парис снова усмехнулся:

– Не будьте столь впечатлительны, это мешает. Я не имел в виду место ее упокоения. Но советую быть более послушной и благодарной, чем мадам.

Жанне Антуанетте было все равно, для женщины главной в ту минуту казалась сама возможность побывать в объятиях короля, о чем она столько лет мечтала. После разговора она вернулась к себе и долго сидела в кресле, бездумно глядя на огонь, пока не пришел де Турнеэм. Дядя сел во второе кресло, услужливо подвинутое Луизой, вытянул ноги и тоже некоторое время сидел молча. Потом усмехнулся:

– Жанна, помнишь пророчество гадалки? Конечно, помнишь… А ведь оно сбудется, Лебон не ошибается. Парисы сумеют действительно уложить короля в твою постель, а вот что ты сумеешь сделать дальше, будет зависеть только от тебя. Ты не единственная, кого они сейчас могут подсунуть королю, у тебя много соперниц, вообще в Версале очень тяжело, поэтому подумай, хорошенько подумай. Я знаю твое нежное сердечко, оно не перенесет королевского пренебрежения. Ты не Лорагэ или Майи, а его величество уже вкусил разврата.

Турнеэм помолчал и почти горестно вздохнул:

– Возможно, все будет не так, как мы рассчитываем. Очень часто ожидаемые подарки судьбы, попав к нам в руки, оказываются совсем не нужными. У тебя есть несколько дней, хорошенько подумай. В конце концов, – вдруг почти весело заключил он, – в худшем случае просто переспишь с королем.

– А как же Шарль?

– Ты же обещала Шарлю изменить только с его величеством? Пусть тебя это не беспокоит, я хочу, чтобы ты поняла одно: если тебе придется не по вкусу постель с королем, никто неволить не станет. Но если решишь, что это нужно, то я помогу, да и Парисы, думаю, тоже.

Он ушел, а Жанна долго обдумывала свое положение. Интересно, как они собираются заполучить короля в ее постель? Разве что похитят и привезут связанным?

Эта нелепая мысль немного развеселила.

После обеда от Парисов пришел большущий оплаченный счет на новые наряды и всякие мелочи. Жанна растерянно смотрела на огромную цифру, которую гарантировали банкиры, и понимала, что ее просто покупают. Стало очень тошно, но тут ее взгляд упал на акварель, сделанную в Сенарском лесу. В этих местах она встречала короля летом… сердце бешено забилось.

Нет, даже если ей предстоит всего ночь с тем, о ком она столько мечтала, если потом он пренебрежительно забудет о ней, она готова. Ради одной ночи готова даже быть зависимой от Парисов и изменить мужу!

Утро в Версале начиналось для всех по-разному, но для одного человека всегда одинаково. Этим человеком был король.

В чьей бы спальне его величество ни провел ночь, с рассветом он обязан быть в собственной постели и либо спать, либо изображать сон, если в действительности проснулся давным-давно. Этикет обязывал.

Пожалуй, ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ЭТИКЕТ был единственным, кому безропотно подчинялись даже те, кто в остальном не подчинялся ничему. Особенно усердствовал прадед Людовика XV, предыдущий король Людовик XIV, который возвел Этикет в ранг абсолюта, сильно осложнив жизнь и себе, и придворным, и своему правнуку.

Рано поутру, старательно скрывая зевоту – придворные дамы за раскрытыми веерами, а кавалеры за кружевными манжетами своих камзолов, – в приемном зале ждали появления церемониймейстера с объявлением, что его величество проснулся.

За те дни, что король страдал сначала в Ля Мюэтте, а потом в Трианоне, двор несколько отвык от необходимости ни свет ни заря топтаться в ожидании церемонии поднесения королевского ночного горшка, и теперь многие были даже не против, если бы таковую вообще отменили. Но кто мог посягнуть на святая святых – ЭТИКЕТ?! Ни-ни, никто не рискнул бы, даже король, которому тот страшно досаждал.

Все вернулось на круги своя: печатая шаг, в зал вышел церемониймейстер, важно и медленно прошествовал на середину, строго оглядел собравшихся, грохнул о пол здоровенным жезлом и провозгласил хорошо поставленным голосом:

– Первый смотритель ночного горшка его величества!

Не менее важно и медленно к нему приблизился, держа ночную вазу в вытянутой руке, исполненный важности от сознания своей роли в жизни короля и двора придворный.

Убедившись, что ваза прибыла, церемониймейстер снова ударил об пол:

– Второй смотритель ночного горшка его величества!

Теперь вышагивал второй смотритель. Он с легким поклоном принял драгоценный сосуд от своего предшественника и так же торжественно понес его к двери королевской спальни.

Когда до двери оставалось два шага, посох еще раз попытался пробить дыру в паркете:

– Третий смотритель королевского горшка!

В распахнутой двери, готовый принять драгоценность, уже стоял третий смотритель, он был к его величеству ближе остальных, а потому самым важным и двигался еще медленней.

Герцогиня де Рошешуар, срочно прибывшая в Версаль в надежде помочь скрасить одиночество королю, лукаво шепнула своей соседке:

– Только бы его величество дотерпел до конца церемонии…

Дамы хихикнули, прикрыв лица веерами. Смеяться над утренними действиями вокруг короля не полагалось вообще, а сейчас, когда двор практически в трауре из-за смерти любимой королевской игрушки, тем более.

Людовик действительно с трудом сдерживал естественное желание получить драгоценный сосуд в свои руки поскорей, он едва не выхватил горшок из рук третьего смотрителя. Зато какое король испытывал облегчение, когда ваза добиралась по назначению… Это может понять только тот, для кого найти место для отправления естественных надобностей иногда проблема. У его величества такое бывало почти ежедневно.

– Уф… наконец-то! Теперь одеваться.

В отличие от нормальных людей королевская чета не имела возможности совершать вполне обычные для других действия втайне, с легкой руки «короля-солнце» Людовика XIV абсолютно все, включая естественные надобности, совершалось на виду и приравнивалось к государственному акту.

– Лучше совсем не раздеваться, чтобы потом не тратить столько времени на торжественное натягивание чулок или штанов, – ворчал король. Окружающие вежливо хихикали, считая эти слова простым кокетством.

Два десятка разряженных в свою очередь придворных один за другим передавали особо приближенным детали королевского туалета, зорко следя, чтобы кто-то не пролез вперед и смотритель левой туфли короля ненароком не прихватил и правую, например, и страшно завидуя тем, чьи руки оказывались к телу его величества ближе, чем их собственные.

Вся церемония утреннего туалета и отхода ко сну короля была одним сплошным сеансом зависти. Не допущенные к драгоценному сосуду завидовали первому смотрителю королевского горшка, тот второму, второй третьему, а третий страшно завидовал тому, кто подавал его величеству левый чулок… Не завидовал никому только король. Может, и завидовал тем, кому не нужно ждать, пока очередной придворный натянет очередную штанину, но вида не подавал. Людовик с раннего детства привык к постоянному присутствию и суете многих людей вокруг себя, ведь стал королем в пять лет, наверное, он даже не замечал ненормальности всей этой суеты.

Наконец после торжественного священнодействия вокруг королевской тушки наряд его величества был закончен, и изрядно уставший Людовик получил возможность свободно вздохнуть и показаться придворным.

Придворные тоже устали ждать, они уже пересказали все новости и сплетни, которых было в последнее время не слишком много, все же король вел на редкость затворнический образ жизни, веселье переместилось в Париж, но улизнуть туда удавалось не всем, да и что за новости в Париже, это же не Версаль!

В раскрытой двери королевской спальни показался герцог Ришелье, неизменно поддерживавший короля в дни его траура. Это означало, что последует выход Людовика.

Дамы оживились: кто знает, когда и на кого упадет взгляд его величества в выборе новой фаворитки? Сестер Нейль больше не осталось, мадам Лорагэ, говорят, отправлена в отставку насовсем, стоило побеспокоиться…

Высокая, красивая брюнетка принцесса Роган, стоявшая в первом ряду встречавших короля придворных, присела в реверансе ниже обычного. Было страшно неудобно, но так лучше видна ее грудь, ради одного королевского взгляда в декольте платья принцесса согласна терпеть неудобство. Король глянул, но не слишком. Грудь принцессы осталась неоцененной.

Может, в следующий раз повезет больше? Не раздеваться же догола, как когда-то сделала госпожа де Тансен перед герцогом Орлеанским! Зато старания принцессы заметил ее бывший любовник Ришелье, он усмехнулся, откровенно заглядывая в вырез.

Убедившись, что его величество проследовал дальше, принцесса тихонько зашипела:

– Что вы там ищете, мсье?

– Пытаюсь вспомнить, что там было раньше…

Ришелье чувствовал себя в фаворе даже больше, чем раньше, он все сделал верно, и фаворитку выгораживал, и короля поддерживал, и мог позволить себе насмешку над претенденткой на королевское внимание. Принцесса Роган несколько ошиблась, пытаясь предпринять что-то самостоятельно, ей следовало бы заручиться поддержкой бывшего любовника. Осознав это, женщина даже закусила губу с досады!

А король уже шествовал дальше, милостиво кивая по пути тем, чьи лица ему были приятны либо более знакомы, чем окружающие. На этих утренних выходах так много чужих, что можно невзначай кивнуть кому-нибудь, вовсе того не заслуживающему, а потом двор будет неделю обсуждать, почему король оказался знак внимания столь малозначительной личности. Потому Людовик и старался приветствовать только хорошо знакомых.

Очередной день его величества начался как обычно. Он еще был невесел, но уже занимался делами и постепенно оживал. Дамы радовались, даже не надеясь занять место мадам Шатору, они жалели, что в Версале стало скучно, все же настроение короля очень влияло на настроение двора. Скорей бы уж закончился этот траур, пусть лучше его величество найдет новую любовницу и снова станет веселым и обаятельным.

Да здравствует королевская любовь! А уж гадать, кто же окажется новой фавориткой… это ли не занятное дело? Языки придворных дам и кавалеров заработали вовсю, их болтовня перекинулась в салоны Парижа. Сплетники и сплетницы почувствовали себя снова в боевой готовности.

– Ах, вы слышали, его величество дважды за вчерашний вечер взглянул на герцогиню Рошешуар! Нет, нет, этот взгляд вовсе не был скучающим и рассеянным… Ну, может, первый и был таковым, но второй…

– Полноте, о герцогине говорят, что она словно лошадь из малой королевской конюшни, всегда в запасе, но на ней никогда не ездят.

– Да, надеяться можно на что угодно, король держит ее под рукой, как когда-то держал Лорагэ, но не больше.

– Как можно сравнивать герцогиню Рошешуар с Лорагэ?! Той все-таки удавалось попасть в постель к королю.

– Скорее не в постель, а на диванчик или еще куда-нибудь…

Дамы хихикали, так и сяк прикидывая шансы разных претенденток. Речь о королеве не шла вообще, бедная Мария Лещинская больше как женщина не воспринималась.

Погода немного улучшилась, тяжелые тучи, обложившие с утра все небо так плотно, что никакой надежды на появление солнца не было, все же расступились, и лучи заиграли на глади многочисленных луж. Вернее, на ряби, потому что тучи сумел разогнать сильный пронизывающий ветер.

В такую погоду гулять все равно немыслимо, потому его величество решил пройтись по Зеркальной гостиной, чтобы хоть чуть размять ноги. В окна ярко светило солнце, отражаясь в многочисленных зеркалах противоположной стены, оно дробилось, множилось и освещало все в зале.

Но сделав всего несколько шагов, король вдруг застонал, как от зубной боли. Оказавшийся рядом камердинер дофина Бине де Марше обеспокоился:

– Сир, вам плохо?

Король прошипел сквозь зубы:

– Как она мне надоела! Пойдемте обратно, причем как можно скорее…

Проследив за взглядом Людовика, Бине понял, чего тот испугался: в другом конце Зеркальной гостиной короля поджидала герцогиня Рошешуар. Да, дама была излишне настойчивой, даже навязчивой. Делая вид, что отвлекает его величество серьезной беседой, Бине со смехом тихонько посочувствовал королю:

– Кажется, единственное место, где вы можете спрятаться, сир, это спальня.

– Туда она старается попасть всеми силами. И мне кажется, если сумеет этого добиться, то не выгонишь.

– Как бы не пришлось тогда самому сбегать из спальни…

Конечно, это была вольность, но Бине хорошо почувствовал момент, сейчас королю был нужен именно такой разговор, а рядом никого, кто мог бы защитить его величество от посягательств навязчивой дамы, не оказалось. Но и Бине не зря был рядом, у него имелось собственное задание, которому как нельзя лучше подошла сложившаяся неприятная ситуация.

– Неужели все женщины таковы?

– Нет, уверяю вас, сир. Я знаю, по крайней мере, одну, которая ведет себя совершенно иначе.

– Это только пока она не оказалась рядом со мной. У них всех навязчивая мысль затащить меня к себе в постель или попасть в мою. Хотя нет, я тоже знаю такую. Госпожа де Флаванкур так и не поддалась моему напору…

В голосе короля появилась грусть, потому что он вспомнил умерших сестер Нейль – Вентимир и Шатору и их сестру Флаванкур, которая единственная осталась непокоренной. Вот уж это Бине было вовсе ни к чему, он быстро возразил:

– О, уверяю вас, сир, перед Вашим очарованием не устоит никто, а госпоже де Флаванкур просто муж обещал свернуть шею, если она подчинится. Хотя другого любовника легко простил.

Это было не слишком приятным открытием, потому теперь уже король поспешил перевести разговор на другое:

– Так что за любовница у вас, так непохожая на остальных?

В душе Бине ликовал, все шло как задумано и даже лучше, но внешне он ничем не выдал свою радость, напротив, почти горестно вздохнул:

– О нет, сир, какая любовница! Эта женщина недоступна для всех, кроме мужа и вас.

– А меня-то почему?

– Она поклялась, что изменит супругу только с королем.

– А… еще одна жаждущая посетить мою постель?

Бино чуть принужденно рассмеялся:

– Если и мечтает, то никогда не станет вот так преследовать. – Не давая возможности Людовику возразить или просто отмахнуться, он продолжил: – Красива, удивительно умна и тактична. Общаться с ней просто восхитительно, прекрасный вкус, изумительный голос…

– Вы меня заинтриговали. Кто это, сейчас попробую угадать, о ком вы так восхищенно рассказываете…

– Нет, сир, не пытайтесь, вы не знаете ее имени. Она не из Версаля, потому и отличается от наших дам.

– А откуда же?

– Из Парижа.

– Дочь мясника или булочника? Или вообще торговка рыбой на рынке? Да, очаровательная у меня поклонница!

Королю было почти весело, но Бине загадочно улыбался:

– Нет, она из семьи банкиров, сама замужем за финансистом… за моим кузеном. Повезло же увальню заполучить такую красотку и умницу!

Бине хотел еще многое добавить о Жанне Антуанетте, но вовремя остановился, нельзя выдавать все сразу, пусть Людовик заинтересуется по-настоящему.

Король заинтересовался:

– Действительно так хороша?

– Обаятельна, когда находишься рядом с ней и слышишь нежный голосок, о внешности забываешь. Ну, и никаких придворных ужимок…

Внимательный взгляд, который кинул на камердинера дофина король, говорил о том, что он заинтересован. Дольше им секретничать не дали, король не бывает подолгу один и даже в компании камердинера. Да еще и не своего. Герцог Ришелье вырос словно из-под земли, вернее, паркета.

– Мы еще поговорим с вами об этой даме, Бине.

– Да, конечно, ваше величество.

– О какой даме шел разговор, сир? Не о принцессе де Роган? Она готова изменить мне с вами, ваше величество, – рассмеялся Ришелье, беспокойно блестя глазами на короля.

– Она давно изменяет вам со всеми подряд, я в их число не вхожу и входить не намерен. Скажите, вы знаете хоть одну женщину, готовую изменить мужу только со мной?

– Мадам де Флаванкур, – не задумываясь отчеканил Ришелье.

– У нее есть любовник?

– Да… да, есть…

– Но это не я, как видите. Больше прошу не вести речи о мадам де Флаванкур. Сестры Нейль остались в прошлом. И вообще, мне надоели развлечения двора, не пора ли съездить в Париж?

– К-куда?

– Герцог, невозможно всю жизнь грустить об одной, даже самой прекрасной, женщине. Я король, и мое место во главе королевства. Из-за смерти мадам де Шатору я едва не забыл о предстоящей свадьбе собственного сына. Надеюсь, вы не забыли?

– О нет! – Герцогу очень хотелось показать, насколько он заботлив и предусмотрителен.

– Так расскажите, что там предстоит.

– Ваше величество, это зависит от вашего желания.

– Праздник должен быть большим, очень большим. Пусть гуляет весь Париж, если не вся Франция. Франция не должна печалиться, и мой сын тоже.

Следующие полчаса герцог Ришелье вкратце рассказывал о задуманных грандиозных празднествах, все больше и больше входя во вкус. Король прекрасно понял, что тот многое придумывает на ходу, но согласно кивал.

Ему действительно надоело страдать, хотелось новой любви и новых развлечений. Но в Версале его величество больше всего пугала сумасшедшая настойчивость придворных дам, временами королю казалось, что он дичь и окружен ловцами с сетями, каждый шаг мог привести к падению в нарочно вырытую яму, а из-за каждого куста может полететь ловчая сеть, опутав с ног до головы. Что и говорить, ощущение не из приятных…

Мысль о раскинутых ловчих сетях напомнила Людовику об охоте в Сенарском лесу. Ах, как было прекрасно! И какая там несколько раз встречалась дама… Она явно намеревалась привлечь к себе внимание, но только привлечь и не более. Хозяйка соседнего замка, как его называли… Этиоль, кажется. Интересно, так ли хороша дама вблизи, как издали?

Надо попросить Бине, чтобы разузнал, похоже, он ловкий малый. Герцогу такое доверять нельзя, иначе немедленно будет знать весь Версаль. Ришелье, конечно, тоже весьма ловок, временами даже излишне. Королю начала надоедать его ловкость.

С трудом отвлекшись от мысли о нимфе Сенарского леса, Людовик неожиданно прервал словесные излияния герцога Ришелье:

– Все прекрасно, я все равно не запомню всех ваших придумок и доверяю во всем вам. Но, думаю, вам надо бы заняться не только подготовкой встречи в Версале, можете поручить это вашим доверенным лицам, но и выехать навстречу будущей дофине. Я могу доверить это только вам.

Герцог на мгновение замер, пытаясь сообразить, что это – опала или новое доверие. Но никакой угрозы от своего отсутствия рядом с королем в Версале не увидел, его величество явно не намерен уступать никому из крутившихся вокруг дам, а потому согласился.

Хитрость удалась, герцог Ришелье исчез из окружения короля на некоторое время, и Людовик снова позвал к себе камердинера дофина.

Словно между прочим он поинтересовался:

– Что вы там говорили о необычной даме?

– Это моя кузина, вернее, супруга моего кузена. Дама действительно необычная и весьма привлекательная.

Королю очень хотелось попросить разыскать лучше даму из Сенарского леса, но он благоразумно решил, что всему свое время, пусть Бине сначала приведет ту, которую предлагает сам. Очередь нимфы Сенарского леса еще придет.

Жанна снова получила небольшую записочку всего в два слова, писал кузен Шарля камердинер дофина Бине де Марше: «Завтра вечером». Привезший записку слуга добавил только, чтобы мадам была готова завтра к десяти вечера ехать. Куда не сказал, но Жанне было все равно, она понимала одно: завтра вечером, если будет все, как написано, она увидит своего обожаемого короля совсем близко, возможно, даже окажется в его объятиях!

Она долго не могла уснуть, но потом спала до самого обеда. Попыталась отказаться от обеда, но Луиза настояла:

– Мадам, вы же не хотите, чтобы в самый неподходящий момент ваш желудок заурчал, требуя наполнения?

Приняла ванну, розовых лепестков в которой было больше чем обычно, ловкие руки Луизы помассировали тело…

Наконец пришло время обязательной для дам процедуры – клистира. Без этого ни одна из прелестниц не мыслила себе выхода в свет, ведь клистир улучшал цвет лица, кроме того, вычищенный кишечник позволял потуже затянуть корсет, что тоже немаловажно.

Потом прическа. Парикмахер Жюльен, считая, что клиентка собирается на бал, предложил очередное немыслимое сооружение, но, к его удивлению, дама попросила прическу несколько сложней повседневной… Мастер усмехнулся: свидание… что ж, прекрасно, лицо у мадам приятной овальной формы, такое и особых украшений не требует.

А вот от пудры и румян, и даже от мушек Жанна категорически отказалась. Во-первых, щеки пылали сами по себе уже сейчас, во-вторых, она терпеть не могла осыпающейся пудры, в-третьих, не представляла, как будет выглядеть, если краска размажется от неосторожного прикосновения к лицу. Нет, нет!

И снова изумленный Жюльен пожимал плечами: странная все же эта мадам Ле Норман. Она совершенно не похожа на многих других дам, но мила, мила… Да, парикмахер был вынужден признать, что мила прежде всего своей красотой, а не различными ухищрениями, и как опытный мастер Жюльен понимал, что это куда лучше.

Уважая волю мадам, он лишь чуть подправил ей брови и зачесал волосы. Интересно, к кому она собирается, пока муж в отъезде? Но любовные свидания не только в отсутствие супруга, но и тогда, когда тот сладко почивает в своей пустой супружеской постели, были столь привычны для Парижа, что никаких нареканий со стороны не вызывали. Жизнь без супружеской измены, причем с обеих сторон, никто себе не представлял. Разве что старый муж, сам не способный к изменам, мог возмущаться наставленными рогами, но это именно из-за невозможности ответить тем же.

Итак, мадам собиралась на свидание… По тому, с каким тщанием она это делала, Луиза поняла, что свидание необычное. Никто не принимал всерьез слова Жанны Антуанетты о том, что она изменит мужу только с королем, потому кандидатура последнего даже в голову горничной не приходила. Бедная Луиза гадала, кто же смог соблазнить мадам Ле Норман.

– Мадам, мне ехать с вами?

– Да, Луиза, но ты должна поклясться, что никто, ни один человек не узнает, куда мы поедем и как долго я там пробуду.

– Клянусь, мадам.

Ровно в десять за мадам Ле Норман приехал ничем не приметный экипаж. Снаружи это была обычная карета, каких много ездит по улицам Парижа. Зато внутри карета оказалась обита роскошно, также роскошно украшена.

– Чье это? – шепотом поинтересовалась Луиза, помогая хозяйке устроиться на мягких подушках.

Жанна лишь приложила палец к губам, жестом показав, чтобы горничная получше задернула шторки на окнах.

Немного погодя экипаж явно выехал из города, а еще немного погодя не утерпевшая и все же выглянувшая в щель между занавесками Луиза тихонько ахнула:

– Версаль, мадам!

Жанна кивнула.

– Неужели?..

Ответом снова был кивок.

Претендентка

Людовик почему-то волновался перед встречей с прекрасной незнакомкой, о которой ему столько успел рассказать Бине. У нее необычного цвета глаза, не серые, не синие и не зеленые, они словно меняют цвет от освещения и от душевного состояния хозяйки… Дама прекрасно образована и способна поддержать разговор на любую тему, включая философию и экономику…

– Она скучна?!

– Нет, нет, что вы, сир! Она прекрасная актриса, играла в пьесах Вольтера, который был от такого исполнения в восторге. Хороший, богатый оттенками голос, душевные интонации…

– Вы совершенно меня заинтриговали, Бине.

Король появился в небольшой квартирке камердинера дофина раньше, чем было оговорено, Жанна еще не приехала.

– Ах, ваше величество, мадам еще нет, она будет, как мы договорились, позже. За ней уже послана карета.

– Я помню, но просто подожду в ваших комнатах, если вы не против. Боюсь, что в моих собственных мне просто не дадут покоя.

Действительно, король после сложной церемонии уже официально отошел ко сну и вынужден был либо бездумно лежать в постели, либо, как раньше происходило чаще всего, одеваться снова при помощи уже слуг и исчезать через потайную дверь, чтобы очутиться в спальне любовницы.

Бине назначил встречу с претенденткой несколько позже, чтобы короля не сумели подловить наверняка. Но Людовик не вытерпел и, едва отослав придворных, снимавших с него чулки и все остальное согласно этикету, тут же засобирался снова.

Теперь он вынужден был стоять у окна, прислушиваясь к подъезжающим экипажам. Бине видел нетерпение его величества и страшно переживал, чтобы ничего не случилось с Жанной, чтобы она опоздала и вела себя достойно. Он не стал говорить королю, что экипаж подъедет с другой стороны, чтобы успеть хоть шепнуть женщине о том, что король уже ждет.

Так и произошло, стоило Жанне скользнуть в прихожую Бине, как тот бросился навстречу:

– Его величество уже здесь.

Жанна прижала руки к груди, силясь перевести дыхание. Наступала решающая минута, которая должна определить всю ее дальнейшую жизнь. Предсказание Лебон сбывалось, сегодня она будет любовницей короля, а вот будет ли завтра – зависело от нее самой.

Сбросив плащ на руки Луизе и наспех поправив кружева на рукавах, Жанна облизала губы и решительно шагнула к двери, ведущей в спальню Бине. Тот склонился перед кузиной, мысленно поражаясь ее самообладанию. Было прекрасно видно, что мадам близка к обмороку, но изо всех сил держит себя в руках.

Дверь почти неслышно распахнулась, Людовик обернулся от окна и замер. Дама сделала вперед всего лишь шаг, чтобы дверь могли закрыть, и присела в глубоком реверансе. Король видел в своей жизни очень много разных женщин и спал уже со многими, ему ничего не стоило с первого взгляда определить внешние достоинства дамы. Хотя Бине больше упирал на внутренние, Людовик усмехнулся: если душа и ум лучше внешности, то перед ним и впрямь шедевр, достойный Версаля.

Стройная фигурка очень грациозно склонилась в реверансе, ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, но не настолько, чтобы вывалить для обозрения все прелести декольте, как это старательно делали перед королем многие дамы Версаля. И вдруг…

Жанне показались бесконечными мгновения, тянувшиеся, пока Людовик разглядывал ее, склоненную в реверансе. Король подошел ближе:

– Мадам… вы бывали в Сенарском лесу?

В голосе сомнение, коснувшиеся рукава пальцы его величества давали сигнал, что она может выпрямиться. Вовремя, потому что ноги у Жанны просто дрожали.

– Да, сир.

У нее действительно совершенно непонятного цвета глаза, большие, лучистые, они завораживали. Людовик был в восторге: перед ним стояла нимфа Сенарского леса!

Проводив даму к креслу и усадив в него, его величество устроился в соседнем настолько близко, что чувствовал запах ее волос и тела. От дамы пахло розами, совершенно определенно только ими. Очарование только возрастало…

Бине не ошибся, сама Жанна действительно была близка к обмороку или к истерике. Войдя в комнату и увидев у окна короля, она почувствовала, что готова либо броситься к нему на шею, либо просто расплакаться. Как же он красив! Людовик действительно в расцвете мужских сил был хорош – рослый, сильный, с крупными, красивыми чертами лица, хорошей кожей, которую не сумели испортить даже частые винные излияния и распутный образ жизни, а также абсолютное отсутствие привычки мыться, он мог произвести впечатление на любую даму. А уж стоило ему посмотреть своим долгим, зовущим взглядом, которым так славился его величество, как сопротивление оказывалось невозможно. И все-таки она сопротивлялась! Словно чувствуя, что если сдастся вот так, без боя или просто рухнет без чувств, то встреча будет последней, Жанна собрала всю волю в кулак и сопротивлялась собственному неимоверному влечению к королю, как к мужчине.

Странно, дама давно должна была потерять голову, но Людовик с изумлением замечал, что головка на месте. Нет, она смотрела откровенно влюбленным взглядом, голос чуть заметно дрожал (Бине не лгал, похоже, красавица и впрямь влюблена), но на шею не бросалась и даже не делала никаких знаков, говорящих о ее готовности прыгнуть в постель без приглашения. Да уж, ему попался удивительный экземпляр.

Самого Людовика все больше поглощала волна даже не желания, а нежности, хотелось провести пальцами по тонкой шейке, осторожно коснуться губ, словно нарочно созданных для поцелуев, потом медленно обнажить плечи и все остальное… Он не сомневался, что тело под платьем близко к совершенству. Сомнение оставалось только в одном: так ли горяча дама в постели, как хороша внешне?

Они о чем-то говорили, незнакомка (а Людовик намеренно не спрашивал ее имени, так интересней) была действительно умна, она рассказывала смешные истории, изящно шутила, потом ни он, ни она не могли вспомнить, о чем именно шла речь, мягкий голос очаровывал… Король потерял голову, и наступил момент, когда он решил, что общение вполне можно продолжить в постели.

Его величество встал, протягивая руку Жанне. Та поднялась, с ужасом думая о том, что последует – с ней распрощаются или… И снова мгновения тянулись немыслимо долго.

Пальцы короля коснулись ее щеки, тронули нежное ушко, опустились на шею… И вот они уже на плечах… Умница Луиза зашнуровала платье так, чтобы его можно было скинуть одним движением, что и сделал Людовик. Жанна осталась в одной сорочке.

На шее часто билась тонкая синяя жилка, выдавая волнение хозяйки. Сделав знак, чтобы женщина не двигалась дальше, Людовик спокойно снял камзол, потом скинул рубашку, все время пристально наблюдая за Жанной. Теперь он был совсем рядом, его руки притянули ее к себе, губы наконец коснулись ее прекрасных губ…потом шеи… ямки под шеей… груди… Сорочка уже валялась на полу, а сама Жанна была в сильных руках короля.

Теперь она могла не сдерживаться, отдавшись во власть этих рук, этих губ, этого тела… Восторг, который женщина испытала со столь опытным любовником, каким был Людовик, не шел ни в какое сравнение с наслаждением от близости с Шарлем Гийомом.

Почти до рассвета Жанна пребывала в состоянии, которое сама определить не могла бы. Но проснуться в объятиях его величества ей было не суждено, удовлетворив свою страсть (и не единожды), король поцеловал любовницу и развел руками:

– Я вынужден вас покинуть, мадам, просыпаться мне полагается в собственной спальне, таковы требования этикета Версаля.

Глядя вслед Людовику, Жанна едва не расплакалась. Ей нужно отправляться восвояси тоже. Для его величества она женщина на ночь.

Быстро одевшись теперь уже с помощью Луизы, Жанна села в ту же карету и отправилась домой. Бине на прощание успел шепнуть, что его величество в восторге.

Колеса стучали по камням, а Жанна сидела, прикрыв глаза и пытаясь понять, что чувствует. Главным ощущением был восторг, король не просто красив и галантен, он отменный любовник, горячий, неугомонный, сильный… Принадлежать такому мужчине, даже не будь он королем, все равно счастье. А если добавить к этому ореол самого желанного мужчины Франции…

Жанна поняла, что, если ее еще раз не позовут туда же, она умрет! Вот попросту умрет, и все! Все остальные мужчины перестали существовать, а Шарля не то что видеть, даже вспоминать не хотелось. Она была отравлена королем, на всю жизнь отравлена его красотой и силой, его зовущим взглядом. И теперь оказалась просто несчастной, потому что его величество даже не спросил ее имени. Осознав это, Жанна залилась слезами.

– Что, мадам, что случилось?

– Луиза, – теперь Жанна плакала, уткнувшись в плечо верной горничной, – если это не повторится, мне незачем жить!

– Полноте, господь с вами, мадам! Вы, несомненно, понравились его величеству.

– Понравиться и стать его любовницей – не одно и то же.

– А разве вы не стали? – в голосе Луизы явно слышалось сомнение. Что же тогда столько времени делал король с совершенно голой Жанной?

– Переспать один раз вовсе не значит стать любовницей. Захочет ли он меня еще?

– Захочет! – уверенно заявила горничная.

– Да? Ты так думаешь?

– Знаю! Он от души смеялся над вашими шутками. Ну, видно, перед тем как лечь в постель…

Вот это и было самым ужасным, над шутками смеялся и даже целовал страстно, но король видел дам куда более горячих, Жанна очень боялась, что не вполне удовлетворила его величество.

Оставалось ждать, поделать она ничего не могла, не преследовать же короля, как это делает герцогиня Рошешуар. Его величество очень недоволен таким преследованием…

После ночного визита мадам спала почти до обеда. Неудивительно, ведь король был неугомонен.

Она едва успела встать, как в спальню пришел де Турнеэм.

– Жанна, ты умница, очаровать пресыщенного всем короля удается не каждой…

Жанна Антуанетта вскинула на дядю большие глаза:

– А что дальше?

В ответ тот просто протянул листок. Бине снова написал несколько слов: «Время то же. Корсет не надевать».

С трудом сдержавшись, чтобы не завизжать от восторга, Жанна все же вскочила, не в силах усидеть на месте. Луиза, закалывавшая ей шпильки в прическу, взвыла, потому что пострадала сама.

Она приезжала в квартирку Бине еще дважды, и каждый раз после увлекательной беседы (теперь Жанна уже понимала, что и о чем говорит) следовали бурные ласки почти до утра, а перед рассветом король удалялся в свои покои, а женщина уезжала к себе. Никто в Версале не знал, где и с кем проводит ночи его величество. Конечно, утаить свое отсутствие в спальне королю не удалось, но куда он уходил, так и не поняли. По Версалю поползли слухи о новой пассии короля, но слухи были неясными, к тому же времени прошло слишком мало, чтобы что-то проявилось.

После третьей ночи, проведенной с Людовиком, Жанна долго не могла прийти в себя. Она не была столь же ненасытной, как король, скорее наоборот. Даже любовь к Людовику не позволяла ей откликаться горячо. Но беспокоило женщину вовсе не это.

День давно перевалил за свою середину, когда Жанна наконец с трудом разлепила глаза. Вернувшись домой с рассветом, она еще долго не могла уснуть. К тому же пришлось принимать ванну, потому что в спальне Бине оказалось немало противных насекомых, да и в парике самого Людовика, и в его одежде тоже. В первый день она даже не поняла, что притащила с собой этих противных блох и даже клопов. Когда осознала, то была в ужасе. Луизе и слугам пришлось все перетряхивать и проветривать, благо погода стояла подходящая.

В тот день встречи не предвиделось, Людовик предупредил об этом перед своим уходом, потому что ожидался какой-то прием почти до утра.

– Я буду скучать по вашим очаровательным глазам и запаху роз, мадам…

Хотелось бы верить, но Жанна не позволяла себе надеяться. Пусть все идет как идет…

Но тут она задумалась, пытаясь понять, что же подспудно беспокоит. Ее темперамент явно не соответствовал королевскому. Несколько раз за ночь откровенно многовато, но, возможно, его величество тоже поутихнет, отведя душу?

От госпожи Жоффрен принесли записку с выражением беспокойства по поводу ее отсутствия на вчерашнем вечере в салоне. Было так весело… умница Вольтер снова блистал… Пришлось писать, что она чувствовала себя несколько нехорошо, видно, сказывается зимнее ненастье…

Именно эта записка подтолкнула Жанну к серьезным размышлениям о своем положении. Казалось бы, пророчество Лебон сбылось, она стала любовницей короля. Но не фавориткой же! Жанна Антуанетта с горечью подумала, что Людовик даже не спросил ее имени. Почему?

Королю нравилась обстановка тайны, сопровождавшая их встречи, это добавляло прелести. Изящные беседы с незнакомкой, потом горячие объятия, а утром никто и не подозревал, что он всю ночь держал в руках пахнущее розами молодое тело… Она не слишком горяча и вовсе неумела, впрочем, второе скорее говорит о ее неопытности, а значит, и в ее пользу, но первое… Людовику не хватало огня. Все остальное пока было выше всяких похвал.

И король не спешил узнать, с кем же проводит свои ночи.

Но Людовик – это одно, а Жанна – совсем другое. Для короля она была скорее забавным приключением, такие долго не длятся. А что потом? Возвращаться к повседневной жизни, когда рядом в супружеской постели похрапывает верный Шарль Гийом, мечтающий о сыне? Слушать об очередных похождениях его величества и видеть очередную его фаворитку, вспоминая горячие ласки времени их короткой страсти?

Почему страсть должна быть короткой? Потому что она сама отдалась без боя? Но Жанной двигало не только и не столько желание попасть в постель короля, сколько настоящая любовь к нему. Она влюбилась не просто в его величество, после первой ночи она уже не могла жить без Людовика. А он без нее?

Честно взглянув на ситуацию, она вынуждена была признать, что не уверена в его привязанности. Почему? Нет, королю было хорошо с ней даже в отсутствие горячей страсти, это женщина знала точно, но именно то, что Людовик даже не поинтересовался ее именем, говорило, что страсть будет недолгой. Для него она – мимолетное приключение, одна из многих, побывавших на ложе и забытых на следующий день. Турнеэм и Бине верно говорили, уже одно то, что ее пригласили трижды, – бешеная удача для дамы из Парижа, а не Версаля. Такие в Версальском дворце надолго не задерживаются.

Одна из череды… просто одна из…

Вот что не давало покоя Жанне! Немного погодя его величество просто даст понять, что ее время закончилось, и что тогда?

Она еще не успела осознать принятое решение, оно даже не оформилось окончательно, а рука уже нашла колокольчик, чтобы позвать Луизу. Услышав приказ хозяйки, горничная вытаращила глаза:

– А если…

– Во-первых, сегодня никаких «если» не будет, а во-вторых, приказов я не повторяю. Собирайся, пожалуйста.

– Мадам, вы будете принимать ванну?

– Обязательно, мне кажется, что я никогда не смогу отмыться от этих противных насекомых. Надо заказать блохоловку поизящней…

– Вы надеетесь вернуться? – осторожно поинтересовалась Луиза.

Жанна посмотрела на нее долгим взглядом и усмехнулась:

– Я обязательно вернусь, но не сюда, а туда!

И не нужно было объяснять куда, мадам д’Этиоль явно имела в виду не спальню Бине, предоставленную им для королевских утех, а сам Версальский дворец.

Карета очень спешила, кучер подхлестывал лошадей так, словно за ними кто-то гнался. Крестьяне, завидевшие такие гонки экипажа степенного де Турнеэма, только пожимали плечами и сокрушенно качали головами. Что такого могло случиться, чтобы престарелый уже откупщик столь поспешно преодолевал расстояние между Парижем и замком Этиоль в не самую подходящую для поездок погоду, когда растаявший снег превратился в кашу, летевшую во все стороны из-под копыт лошадей и колес кареты?

Де Турнеэм спешил не только в экипаже, он и по лестнице почти бежал, совершенно запыхавшись. В гостиную мадам Этиоль он почти влетел с шипением:

– Вы с ума сошли?! Король разыскивает по всему Парижу!

Жанна, стоявшая у окна, спокойно повернулась к дяде:

– Его величество ищет меня?

– Конечно! – Видя спокойствие племянницы, Турнеэм уже вовсе не был уверен в том, о чем думал всю дорогу. Нет, она вовсе не дура, которой улыбнулось счастье и которая умудрилась его упустить. Она сбежала в Этиоль не из страха или каприза, а явно с каким-то намерением…

Осознав, что исчезновение Жанны – часть хитрого плана, причем ее собственного, потому что даже Парисы ничего не подозревали, Турнеэм обессиленно опустился в кресло:

– Что вы задумали?

Жанна села напротив, чуть устало улыбнулась:

– Я едва не стала для короля просто очередной женщиной в его постели, у которой он даже имя не спросил.

– Бине говорил, что его величеству так интересней, тайна подстегивает.

– И как долго могла продолжаться эта тайна? До первой красотки, которая сумеет стать его фавориткой? К тому же где уверенность, что я действительно нужна королю? Я, понимаете, а не окружающая меня тайна?

Она встала, взволнованно прошлась, остановилась у окна.

– Исчезни я сегодня, вспомнит ли он завтра обо мне?

– Вспомнил, что вам еще нужно?

– О… многое, слишком многое, чтобы просто ездить по ночам в спальню Бине для услаждения страсти его величества. Я хочу стать его фавориткой. Разве вы с Парисами хотите не этого?

– Но как вы рассчитываете стать таковой, бежав из Парижа?!

– Какая женщина была бы интересна лично вам, дядюшка? Та, которая виснет у вас на шее, поджидает вас за каждым углом, не давая прохода, или та, что, доставив удовольствие и очаровав, вдруг исчезла, причем ничего не прося за свои услуги? При том, что королю не раз повторялось, что я в него давно влюблена.

Турнеэм смотрел на Жанну во все глаза.

– Я знал, что вы умны, что настолько…

Та рассмеялась в ответ:

– Вы поможете его величеству обнаружить меня, тайно, конечно. Но в постель Бине я больше не вернусь, – она поморщилась, – в ней слишком много клопов и блох. Парис де Монмартель обещал приемлемую спальню в Париже, пусть подготовит. Мы будем встречаться с его величеством на моей территории и по моим законам. А дальше я все сделаю сама.

Обратно экипаж де Турнеэма ехал быстро, но уже не так. Снова летели брызги из-под колес, снова смотрели вслед крестьяне, снова размышлял генеральный откупщик, глядя в окно. Но теперь он не злился и не досадовал, он был доволен.

Такое могла придумать только женщина, причем хитрая женщина. Королю и впрямь до смерти надоели версальские красавицы, расставляющие сети вокруг него, потому Жанна, приезжавшая тайно и так же тайно вдруг исчезнувшая, умная, умевшая поддержать разговор, обаятельная, пусть и не слишком горячая в ласках, должна показаться его величеству лакомым кусочком и свежим ветром в затхлых коридорах Версаля. Ай да Жанна!

Турнеэм с удовольствием сообщил о хитрости их протеже Парисам, де Монмартель тоже был в восторге, с его языка едва не сорвалось замечание, что так могла поступить только его дочь! Вовремя сдержался…

И Бине, потерявшему след красавицы, сообщили, что та удалилась в свой замок, потому что страдает из-за любви к его величеству.

Король, в свою очередь услышав о причине отсутствия и месте пребывания новой возлюбленной, обомлел:

– Бине… такого не бывает…

– Да, сир, Жанна страдает, решив, что больше не интересна вам. Она не в состоянии видеть вас, слышать о вас и подозревать, что больше не нужна…

– Как это не нужна?! Но… но я не могу поехать в этот ее замок… как его…

– Этиоль, сир.

– …Этиоль лично. Прошу вас, отвезите от меня подарок и уверения в моей искренней привязанности, нет, любви, и просьбу вернуться.

Бине с трудом сумел справиться с собой, чтобы не остаться с распахнутым ртом. Жанне с легкостью удалось сделать то, чего неимоверными усилиями не смогли добиться принцесса де Роган или герцогиня Рошешуар, да еще много кто из дам Версаля. Вот что значит обаяние, а еще ум!

Когда выяснилось, что Жанны нет в Париже, Людовик недоумевал:

– Но почему, Бине?! Я что, не понравился ей как мужчина? Дама ничего не говорила обо мне?

– О, сир, о вас она твердит только одно: «люблю больше жизни!».

– Почему же тогда сбежала?

Хорошо, что у Бине хватило ума не комментировать исчезновение своей кузины, он мог испортить все дело. Жанна исчезла столь поспешно, что договориться со своим помощником просто не успела, но у того хватило ума просто пожать плечами:

– Мы ее разыщем, сир, и вы сами спросите о причине побега.

– Да уж, пожалуйста. И как можно скорее.

Уже через пару часов де Турнеэм, бросив все дела, мчался в Этиоль, кляня на чем свет стоит строптивую девчонку, которая воспользовалась его вчерашним отсутствием в Париже и умудрилась сбежать в Этиоль в то время, когда король ищет ее.

Теперь он вернулся, потрясенный разумом и мудростью своей дочери (как он считал, называя Жанну племянницей, потому она была женой его племянника Шарля Гийома).

Жанна в волнении мерила шагами спальню дома, предоставленного ей для свидания с королем Парисом де Мормантелем. Бине было сообщено, где она сейчас находится, оставалось только ждать, появится ли король, не охладел ли к своей незнакомке…

Шум подъехавшего экипажа заставил ее замереть. Согласно задуманному, Жанна поспешно села к клавикордам и принялась тихонько наигрывать и напевать. Кажется… о, только бы то был ОН! Быстрые шаги уже подсказали женщине, что она права, сердце бешено забилось. Она запела чуть погромче, шаги на мгновение замерли перед дверью, словно пришедший прислушивался. Это, несомненно, король, никто другой прислушиваться бы не стал, да и просто не пришел бы в такое время.

Действительно, дверь распахнулась и на пороге появился Людовик собственной персоной, одетый, как простой буржуа!

На мгновение оба замерли, а в следующий момент… Если бы король приехал в своем привычном одеянии – расшитом золотом камзоле со множеством бантиков и золотых пряжек, Жанна просто бросилась бы ему на шею не раздумывая. Но необычный вид Людовика заставил ее… расхохотаться, всплеснув руками.

Король изумленно застыл, но веселый смех подскочившей к нему любовницы, которая попросту принялась поворачивать обомлевшего от такой вольности Людовика, вовсе не казался обидным.

– Сир, вы просто очаровательны! Вам идет любой наряд! Наверное, даже в пиратском одеянии вы были бы самым красивым пиратом на свете!

– Вы так находите?

Ей удалось смутить короля, которого смутить уже не могло ничто!

Жанна изобразила реверанс, но не слишком низкий, в меру…

– Ах, сир, вы, несомненно, самый красивый мужчина Франции.

Глаза непонятного цвета смеялись, но лукаво и немного вызывающе.

Людовик сгреб любовницу в охапку:

– Если это так, почему вы бежали от меня?

Жанна мгновенно стала не просто серьезной, в ее глазах появилась… боль! Женщина сокрушенно покачала головой:

– Я бежала не от вас, а от себя. Что я для вас? Только мимолетное приключение, о котором вы завтра забудете, а мое сердце разбито навсегда…

Она вдруг ловко выскользнула из рук короля и широко улыбнулась:

– Но не будем о моих страданиях. Извините, ваше величество, что доставила вам некоторое беспокойство, заставив приехать сюда. Согласитесь, – она обвела рукой изящно обставленную на деньги Парисов гостиную, – здесь много лучше, чем в квартирке моего кузена де Марши.

Король горел желанием заключить любовницу в объятия, такой женщины у него действительно еще не было. Она по-прежнему ничего не требовала, ничего не просила и даже о своих переживаниях сказала вскользь. Зато обладала бездной обаяния.

Не зная, что ответить, он кивнул на раскрытые клавикорды:

– Вы пели, я слышал ваш голос…

– Да, я всегда пою, когда грущу. И когда веселюсь тоже!

– Спойте для меня.

Новый реверанс и лукавый взгляд:

– Что предпочитаете послушать, сир?

– На ваш выбор! – король сел в кресло, не спуская глаз с Жанны.

Все было рассчитано точно, не зря она заставила слуг переставить клавикорды и расположить единственное удобное кресло так, чтобы ее можно было лицезреть в самом лучшем ракурсе. Нежное лицо, очаровательная шейка и голос, которым восхищались все… А еще ария Армиды, та самая, которой она несколько лет назад покорила парижские салоны. Чувственность, сила страсти, сила переживаний, не плотских, а душевных, горящие глаза и становившийся чуть лукавым взгляд, который Жанна бросала на короля…

Людовик пропал, окончательно и бесповоротно. Он хорошо понимал, что даже если ему придется каждую ночь ездить сюда, чтобы видеть эту женщину, слышать этот голос, целовать эти уста, он будет ездить, и плевать на все условности этикета!

Допеть не удалось, король не выдержал, уста Жанны были взяты в плен его устами.

В ее доме розами и вообще цветами пахло все, но этот запах не был удушливым, напротив, пахло свежестью и очарованием юности. Словно он окунулся в чистый источник. Людовику стало даже чуть не по себе от собственного запаха пота, но, охваченный страстью, он быстро об этом забыл.

Вернувшийся из поездки герцог Ришелье, да и все остальные не могли надивиться на короля. Его величество не просто пришел в себя после потрясения, вызванного смертью фаворитки, не просто ожил, он жил какой-то своей, никому не ведомой, а оттого непонятной жизнью. Людовик с удовольствием окунулся в празднества, посвященные предстоящей свадьбе сына, он весь светился изнутри. Не зная причины этого, придворные ломали голову, что же снизошло на его величество.

Февраль выдался очень веселым и в Версале, и в Париже тоже.

Герцог Ришелье не мог поверить собственным ушам: король ездил в Версаль на городской бал-маскарад инкогнито! Никто даже не знал, в какой костюм был одет его величество, зато прошел слух, что он сопровождал прекрасную незнакомку. Ни король, ни его спутница маски не сняли и ничем себя не выдали, потому слухи были неуверенными, скорее из области подозрений.

Никто не знал, что идея Жанны проникнуть на маскарад в простом платье под большой маской и уйти неузнанным очень понравилась Людовику. Он лично выбирал наряд крестьянина, а любовнице помог нарядиться цыганкой. Такого веселья король не испытывал никогда! Восторг от возможности весело провести время, не оглядываясь на соблюдение этикета, радоваться, забыв, что за каждым его движением, словом, взглядом следят сотни заинтересованных глаз, был так велик, что он едва сумел скрыть свою радость в Версале.

На следующую ночь они с Жанной смеялись, обсуждая то, как тяжело было не подать вида, что в предыдущий вечер выплясывал в обнимку с цыганкой, наступая на ноги другим таким же веселым танцорам. Версаль не подозревал, как развлекается король вне его стен, и в этом тоже была своя прелесть. А заслуга в этом потоке счастливых эмоций принадлежала его любовнице.

– Мадам, вы получили приглашение на бал-маскарад, который состоится в Версале на следующий день после венчания дофина? Я хочу, чтобы вы там были обязательно. Вы никогда не были на балах в Версале?

Жанна присела на скамеечку у ног короля, сложив руки у него на коленях, глаза ее вдруг стали грустными:

– Получила, сир. Я никогда не была в Версале на балу, но боюсь, мне будет там очень грустно…

– Почему?!

– О, сир, представьте, каково будет моему бедному сердечку видеть, как вокруг вас вьется множество красавиц-аристократок, а я не имею возможности даже подойти… Я уже заранее плачу. Мое сердце обливается кровью от ревности.

Прелестные губки чуть надулись, носик даже шмыгнул, а плечи приподнялись и опустились от горестного вздоха. Людовик несколько мгновений смотрел на любовницу, а потом махнул рукой:

– Я придумал, я тоже буду в костюме, и никто не узнает, каком. И мы с вами будем весь вечер танцевать на виду у Версаля!

Жанна рассмеялась, словно над шуткой ребенка, она ловко переместилась на подлокотник кресла, что очень нравилось Людовику, принялась перебирать руками его волосы:

– Ах, сир, если вы полагаете, что вас не узнают только потому, что вы не в камзоле, а в простой рубахе… Вас выдадут ваш рост и ваша стать.

Король опрокинул любовницу к себе на колени, склонился над ее лицом:

– Я знаю, что делать. Несколько человек будут в совершенно одинаковых костюмах, и среди них мой слуга, рост которого одинаков с моим, а уж стати ему не занимать… Но хватит об этих глупостях! Вы что, мадам, не замечаете, что я немыслимо хочу вас? А ну в постель! Не то я просто не доживу до маскарада.

Король как всегда был неутомим и горяч. Лишь с рассветом, оставив любовницу приходить в себя, он со вздохом оделся и снова склонился к ее лицу:

– Я бы не против продолжить, но боюсь не успеть до рассвета вернуться в свою спальню. Не будем выдавать наш секрет до маскарада…

Страстный поцелуй на прощание, и его величество уже резво сбегал по лестнице к ожидавшей его карете, оставив Жанну размышлять над последними словами.

Не выдавать секрет до маскарада… а что потом? Неужели он готов обнародовать их связь? Сердце сладко замерло. Она немыслимо уставала от ночных ласк, все же сил у короля хватило бы на несколько любовниц, ей самой, пожалуй, требовалось подхлестывать страсть, но даже мысли о том, чтобы прекратить ее, не возникало. Никого другого вместо Людовика Жанна рядом с собой уже не представляла.

– Мадам, вы преуспели… – Парис де Монмартель был очень вежлив, он уже не диктовал, а лишь напоминал и советовал. – Король очарован и готов на все.

– На что «все»?

– Я думаю, он готов показать вас Версалю.

– Стоит ли?

– Безусловно. Пока вы вели себя исключительно умно, не перестарайтесь и дальше. Вы умны, очаровательны, но, попав на место фаворитки, не переусердствуйте, этого пока будет достаточно.

– Через несколько дней вернется Шарль, что я ему скажу?

– Вашего супруга дела задержат еще на несколько дней, на столько, сколько понадобится для вашего воцарения в Версале.

Жанна закрыла лицо руками:

– Мне совестно перед Шарлем.

Парис уже поднялся, чтобы уйти, он вдруг чуть усмехнулся:

– Вы всего лишь выполнили свое обещание изменить ему с королем. Шарль не станет возражать против такого расклада. Но сначала надо попасть в покои фаворитки. Я не стану вам советовать, как это сделать, – как выяснилось, вы куда умнее нас, прямолинейных мужчин. Вы очаровательны, мадам, я преклоняюсь перед вами.

Никогда раньше Парис де Монмартель не целовал рук у Жанны. Кем она была для знаменитого финансиста, банкира королевского дома? А вот теперь седая уже голова банкира склонилась над ее рукой в непритворном почитании.

В голове у Жанны почему-то мелькнула мысль: то ли еще будет! Она постаралась прогнать эту негодную мыслишку. Счастье так зыбко, так обманчиво, как и королевская привязанность и благосклонность самой судьбы. У Людовика было столько любовниц… а сколько еще будет? Долго ли она сумеет продержаться в постели капризного короля? Можно ли вообще задержаться в его постели?

Нет, нет, сейчас не стоит думать об этом вообще, она даже не попала туда. Несколько ночей, проведенных в объятиях Людовика, два совместных тайных выхода и общая тайна – вовсе не повод, чтобы считать себя королевской любовницей.

Заглянув в свою душу поглубже, Жанна поняла, что больше, чем действительно официальное положение королевской фаворитки, ее беспокоят две вещи: как не потерять самого Людовика, без которого жизни уже не мыслила, и то, как быть с Шарлем. Она не представляла, как сможет сказать мужу о своей измене и предпочтении короля. Но не могла даже помыслить, что увидит рядом с королем другую и узнает, что эту другую Людовик жарко целовал в ночи и другой шептал поутру, что готов продолжить, да дела не позволяют.

При одной мысли о такой возможности у Жанны на глаза наворачивались слезы, а дыхание перехватывало. Казалось, большего горя, чем потеря Людовика как любовника, не придумать. Разве только несчастье с ее любимой малышкой Александрин.

– Мадам, его величество так радуется предстоящей свадьбе дофина? – Камер-фрау королевы не зря проявляла озабоченность, разительные перемены в облике, а главное, поведении короля заметили все.

Людовик не только прекратил грустить, не только сбросил десяток лет, он словно стал мальчишкой. Всегда хандривший и часто даже угрюмый король теперь то и дело улыбался своим мыслям, поглядывал лукаво на окружающих, словно он один знал какую-то очень приятную тайну, о которой остальные не догадывались, и эта тайна позволяет ему дурачить придворных. По сути так и было, но пока о самой тайне никто не догадывался.

Вот и сейчас губы его величества дрогнули в лукавой усмешке, он явно вспомнил что-то очень приятное. При дворе настолько привыкли, что приятным может быть только любовная интрижка, что пошли разговоры о наличии у его величества тайной любви. Однако сколько ни оглядывались, никого заподозрить не могли.

Удивительно, но Людовик стал меньше избегать супругу, хотя и не посещал ее спальню, но активно обсуждал предстоящие торжества и даже настоял, чтобы состоялся бал у принцесс.

– Но, сир, они вовсе не увлекаются такими развлечениями.

– Не может быть! Все девушки в их возрасте любят танцевать! В молодости все любят развлекаться, с возрастом это проходит.

Королева с изумлением смотрела на супруга. Он был очень весел, мало того, вдруг принялся спрашивать, не слышал ли кто-нибудь о четырех коврах с изображением мужчин с подписями в стихах, некогда бывших на острове Нотр-Дам. Конечно, дамы такого не видели, а вот герцог Ришелье вспомнил, что где-то о таких слышал.

– А что за ковры? – Мария Лещинская спросила осторожно, мало ли что мог означать вопрос его величества.

– Сейчас попробую вспомнить… кажется, это выглядело так. На первом молодой человек с подписью: «В любовную игру, о братья, способен день и ночь играть я».

На втором молодой мужчина соглашался: «И я, друзья мои, не скрою, частенько занят сей игрою».

На третьем мужчина средних лет с взрослой дамой: «Я, други, правду не скрываю: когда могу, тогда играю».

И на последнем седые старик со старухой: «О, милосердный наш Творец! Ужель я больше не игрец?».

Дамы спрятали лица за веерами, королева последовала за своими придворными, а король и герцог Ришелье смеялись открыто и от души.

Мария Лещинская с мысленным вздохом отметила, что кто-то таинственный словно разбудил ее мужа. Несомненно, это была дама, и, несомненно, о ней ничего не знал даже Ришелье. Королева почувствовала одновременно и благодарность к незнакомке, возродившей к жизни ее мужа, и укол зависти и ревности, ведь таким его величество не был даже в молодости.

Король действительно шалил, он настоял на проведении у дочерей бала-маскарада и явился туда переодетым крестьянином! Столь вольное поведение короля вызвало сильнейшее изумление двора и массу пересудов. Теперь уже никто не сомневался в наличии у Людовика любовницы, и все равно никто не знал ее имени. Его величество куда-то исчезал ночами после своего официального отхода ко сну и возвращался в спальню только с рассветом.

Зависть и любопытство снедали не одну только королеву. Все придворные дамы просто сошли с ума, выдвигая самые нелепые предположения. Конечно, это не осталось незамеченным самим Людовиком, он откровенно наслаждался таким неведением двора, испытывая огромное удовольствие от возможности дурачить всех вокруг.

Но король прекрасно понимал, что долго это не продлится, все равно станет известно, куда и к кому он ездит по ночам, к тому же ему самому становилось неудобно и довольно тяжело не спать и совершать дальние прогулки. Как бы Людовик ни сгорал от страсти, как бы ни восхищался уютным гнездышком своей любовницы, он стал понимать, что пора что-то решать.

Приближалась сама свадьба дофина, его суженая уже выехала из Испании. Пора выезжать навстречу…

Людовик решил побеседовать с сыном. Между ними были натянутые отношения с той поры, когда король лежал в лихорадке в Меце на грани жизни и смерти. Тогда Людовику показалось, что сын приехал из любопытства, выяснить, как скоро можно ожидать собственного восшествия на престол. Может, и не так, но осадок остался.

Как же они были похожи и не похожи одновременно! Луи-Фердинанд внешне повторил отца – тот же рост, открытое лицо, внимательный взгляд, та же красота и способность очаровывать… Но только внешне. Полноватый увалень, заставить которого ездить верхом и уж тем более охотиться было невозможно (впервые взяв в руки ружье, он убил человека, а во второй раз ранил женщину и навсегда зарекся иметь дело с оружием), дофин предпочитал умные беседы со своими наставниками-иезуитами, книги, размышления, но отнюдь не фривольные. От такого будущего короля никак нельзя было ожидать ничего компрометирующего королевскую семью.

Глядя на сына, Людовик размышлял о том, что долгое время и сам был таким же. Даже женился по подсказке и честно соблюдал верность супруге, пока не встретил де Майи. Да, он тоже увеселениям двора предпочитал, правда, не столько беседы с кардиналом Флери, сколько занятия ботаникой, собирание и классификацию камней, книги и еще многое… Жалел ли теперь Людовик о смене интересов? Отнюдь, разве можно представить жизнь без чудной нимфы Сенарского леса с глазами непонятного цвета, знающей тысячи забавных историй, имеющей чудесный голос?..

Но как объяснить сыну, что есть интересы помимо серьезных занятий и что молодой человек должен сначала познать любовь, а только потом становиться серьезным. Надо веселиться смолоду, пока тебя не обременяют государственные и семейные заботы, чтобы потом, имея уже взрослых детей, не пускаться во все тяжкие… Нет, Людовик вовсе не осуждал сам себя, он наслаждался жизнью и решил делать это, пока будет возможно, тем более теперь у него была женщина, знающая, как доставить удовольствие не только плотское, умевшая развлечь и развеселить. Она была совершенно не похожа на сестер де Нейль, умевших развеселить и ублажить, но совсем иначе…

Как объяснить молодому человеку, которому идет шестнадцатый год, что ему самое время влюбиться?

Луи-Фердинанд все понял с полуслова:

– Сир, вы можете не волноваться за меня. Я твердо намерен полюбить свою супругу и быть ей верным мужем и хорошим отцом своим детям.

Людовик вытаращил глаза на сына, словно впервые его увидел. Когда же он успел вырасти и стать таким занудой?! Юноша, которому нет еще и шестнадцати, обещает быть примерным мужем и отцом? И влюбиться согласен по приказу.

– О нет, я вовсе не того жду от тебя!

– Я буду послушным сыном.

Хотелось схватиться за голову и с криком выбежать вон. О чем сейчас говорить с сыном? Поздно, все поздно… Самого его воспитал кардинал Флери, ясно, что в противоположность прадеду Людовику XIV, но кто таким воспитал Луи-Фердинанда? Неужели будущий Людовик XVI прославится как ленивый толстяк, не способный оценить женскую красоту и вообще быть живым и обаятельным?

Людовик XV не подозревал, что так и будет, но Людовиком XVI станет не его сын Луи-Фердинанд, а его внук, несчастный внук, которому вместе с его супругой Марией-Антуанеттой по решению народа Франции отрубят головы. Но дед до этого не доживет, хотя немало будет способствовать разрушению авторитета монархии во Франции.

Конечно, король ни о каком авторитете власти тогда и не помышлял, ему хватало проблем с собственным сыном. Немного подумав, он решил, что не все потеряно, сын еще молод, и если действительно полюбит свою супругу и произведет на свет достаточно жизнеспособных наследников, то позже, как и он сам, вполне успеет вкусить прелести вольной жизни.

Успокоив себя таким образом, Людовик решил отправиться к Жанне, но не тут-то было, на сей раз герцог Ришелье бдительно стоял на страже в королевской опочивальне. Пришлось оставаться дома. Мысленно посмеявшись над собой и над озадаченным Ришелье, король все же исхитрился отправить любовнице записочку с извинениями, но спать не улегся.

Король… отправился гулять в парк. Это было тем более нелепо, что погода вовсе не способствовала приятным прогулкам. Несильный, но весьма неприятный ветер норовил забраться за воротник, в рукава, выстуживал само нутро. Но Людовик словно не замечал ни холода, ни противной мороси, которая начала осыпать все вокруг.

Бедному герцогу пришлось тащиться следом, гадая, чем вызвано столь непонятное поведение его величества, и мечтая, чтобы тот поскорей вернулся в тепло дворцовых покоев.

– Ваше величество… Сир, вы рискуете заболеть после такой прогулки.

Действительно начавший промокать и замерзать король вдруг потребовал:

– Герцог, прикажите, чтобы согрели как можно больше воды и принесли в мою спальню самую большую ванну, какую смогут найти. Я хочу принять ванну после прогулки.

Сказать, что у Ришелье глаза полезли на лоб, значило не сказать ничего. В первые мгновения он попросту пытался осознать произнесенное королем, потом судорожно глотнул и на всякий случай уточнил:

– Ваше величество намерены принять ванну?

– Я что, недостаточно ясно сказал?

Главной мыслью бедолаги-герцога было: что это с королем? Мыться Людовику?! Да в его спальне и ванны-то никогда не бывало.

– У вас самого есть ванна?

– У меня? – зачем-то переспросил герцог. – Где-то есть…

– Поспешите с распоряжениями, я и впрямь начал промерзать.

Промерз не только король, все невольно сопровождавшие его придворные уже хлюпали носами и дрожали, как осиновые листья на ветру.

Конечно, для его величества и ванна нашлась быстро, и горячая вода в избытке тоже, остальным было куда хуже, пришлось принимать большое количество согревающих напитков, отчего встать с утра оказалось довольно сложно.

Людовик же действительно плюхнулся в горячую воду и сидел в ней с удовольствием до тех пор, пока не остыла. Это оказалось приятным времяпровождением. Наблюдая за млеющим в горячей ванне королем, Ришелье ломал голову над тем, кто научил короля таким глупостям, как принятие ванны после прогулки. Вдруг это войдет в привычку? Одно дело – провожать его величество после ужина в постель к красотке и совсем другое – вот так носиться сначала по стылому парку, а потом зевать, следя за тем, как слуги таскают ведра с горячей водой.

Кто бы ни был виновником такого внезапного увлечения короля гигиеной, Ришелье ненавидел его уже заочно. Герцог понимал, что это женщина, понимал, что именно она подсказала его величеству столь странный способ получения удовольствия, но никак не мог догадаться, кто это. Никто из придворных дам за принятием ванн замечен не был, все боялись испортить прически, да и не имели особого желания смывать с себя пудру и румяна. К чему, если завтра их придется наносить снова? Разве что отвалятся кусками, тогда придется смыть почти все и намазать поверх, а без особой необходимости кто же станет очищать лицо, да и тело тоже…

В общем, отход ко сну в тот день у его величества получился весьма странным, нарушающим все правила этикета. Недоволен был уже не только Ришелье, но и все остальные. Придворные, которым тоже пришлось разгуливать по мерзлому парку на пронизывающем ветру, дрожа от холода, а потом еще ждать, пока король полежит в ванне, чтобы убедиться, что их услуги не нужны, шипели, как стадо рассерженных гусей. Попадись им виновница столь странных перемен в поведении его величества, быть бы ей растерзанной.

Не попалась, Жанна скучала в своей квартирке в городе Версале одна.

Ближе к рассвету в квартирку, где обитала мадам Ле Норман, принесли записочку из Версаля.

«Мадам, я принял ванну! Придворные потрясены и не знают, кого проклинать за такое святотатство, берегитесь.

Помните, что вы должны быть на балу 24 февраля. Бине все подскажет…

Но это еще так не скоро!

Ах, если бы вы могли сейчас оказаться рядом со мной прямо в ванне! Скучаю. Люблю. Ваш Луи».

Щеки мадам и без румян пошли пятнами. Даже не имея возможности приехать к ней, король не забыл прислать весточку. По поводу ванны Жанна посмеялась от души.

Да, это она «подала королю дурной пример» принятия ванны. Просто в один из вечеров они, возвращаясь после тайного посещения бала-маскарада, основательно продрогли в своих легких нарядах. Войдя в дом, Жанна зябко передернула плечиками:

– Сейчас принять бы ванну, и все бы как рукой сняло.

Людовик изумленно приподнял красивую бровь:

– Вы принимаете ванну?

– Конечно, почти каждый день.

Удивлению короля не было предела:

– Зачем?!

– Чтобы приятно пахнуть, ведь вам, сир, нравится запах роз, исходящий от меня?

– О да, вы пахнете чудесно.

Жанна не стала говорить, что еще и для того, чтобы было поменьше блох и вшей.

Вдруг ему в голову пришла шальная мысль:

– Мадам, я желаю, чтобы вы приняли ванну при мне!

Жанна ответила еще более шальной:

– Только вместе с вами, сир!

Несколько мгновений они стояли, уставившись друг на дружку, а потом от души расхохотались. Остаток ночи прошел действительно в ванне, причем они не столько грелись или мылись, сколько занимались любовью…

Королю понравилось…

Несмотря на совершенно необычное поведение в предыдущий вечер и ночь, с утра его величество был бодр и весел, а вот многие придворные хлюпали носом, прогулка на ледяном ветру существенно повредила их здоровью. Королева, уже оповещенная о странностях супруга, внимательно вгляделась в его лицо: что на уме у Людовика? Тот весело рассмеялся:

– Что вы все меня разглядываете, словно в ванне я смыл что-то важное?

– Почему вам пришла в голову столь странная, – королева едва не сказала «нелепая», – мысль принимать ванну посреди ночи?

– Следовало бы спросить «вообще принимать». Замерз, решил согреться.

– А к чему ходить по парку в непогоду?

– Захотелось!

Марии Лещинской показалось, что его величество близок к тому, чтобы вдруг поскакать на одной ножке. Кто же та кудесница, что превратила тоскующего короля в совершенного мальчишку, готового резвиться?

Двор уже знал, что это дама не из Версаля, а потому всерьез незнакомку не воспринимал. Фавориткой короля могла стать только аристократка, это даже не обсуждалось. А некоторые вольности вроде ночных посещений прелестницы вне версальских стен его величество мог себе позволить, на то он и король. В предвкушении занятия вакантного места официальной любовницы дамы были готовы простить небольшое увлечение какой-то посторонней дамой, пусть себе, резвее будет. Видеть веселого, оживленного, даже несколько ребячливого короля куда приятней, чем притворно вздыхать по умершей прежней фаворитке и скучать в Версале, пока там скучает его величество.

В общем, придворные были даже благодарны незнакомке, возродившей для веселой жизни его величество, а заодно и двор, но только пока она не предъявляла никаких прав на сам Версаль.

Королевская семья и большая часть двора намеревалась выехать навстречу инфанте, которая вот-вот должна стать дофиной – супругой наследника престола.

Король больше не интересовался чувствами сына и его мнением, согласен Луи-Фердинанд быть счастливым, пусть будет таковым, так даже легче…

В королевскую спальню заглянул герцог Ришелье, как первый кавалер двора, имевший на это право, с сообщением, что наступило время, назначенное королем для церемонии утреннего туалета. Людовик согласно кивнул и сладко потянулся:

– Приступайте…

Двери немедленно распахнулись, и вокруг засуетились придворные. В зале привычно грохнул об пол церемониймейстер, требуя ночной горшок его величества, началась повседневная суета вокруг королевской особы. Но у Людовика еще не прошло вчерашнее шаловливое настроение, он лукаво поинтересовался у Ришелье, поманив того к себе поближе:

– А что, если я до поднесения горшка сделаю свои дела прямо вон в ту вазу?

Герцог в ужасе раскрыл глаза:

– Ваше величество…

– Боитесь, что вам придется наполнять горшок вместо меня, чтобы было что показать лекарям?

Ришелье уже не знал, что и думать. Неужели король намерен нарушать правила этикета?! Страшно подумать, чем это грозило, нашлось бы столько недовольных…

Во время завтрака, на который его величество пригласил всю королевскую семью, включая дочерей, окружающие снова не находили себе покоя из-за странного поведения и, главное, взглядов короля. Он вдруг замолкал на полуфразе или начинал пристально разглядывать чье-нибудь лицо, то ли сравнивая его с другим, то ли о чем-то размышляя.

Людовик много болтал с дочерьми, поддевая тех намеками на сердечные дела, во всеуслышание давал советы, как соблазнить мужчину, чем вгонял бедных принцесс в густую краску, временами интересовался у королевы, правильно ли говорит. Ее величество тоже краснела, чего не мог скрыть даже толстый слой пудры на лице.

Придворные, стоявшие в стороне в ожидании, когда королевская семья насытится, ломали головы над тем, что теперь будет.

Наконец завтрак закончился, к облегчению многих, и пришло время отправляться за невестой дофина.

Из ворот Версальского замка одна за другой потянулись нарядные красивые кареты, поскакали всадники, потащились непременные возы, на которых везли то, без чего двор не мог обходиться и минуты. В движение пришло, казалось, все. Но даже для таких случаев ритуал предусматривал все, от момента выхода его величества и ее величества до захлопывания подножки кареты и слов кучера перед щелканьем кнутом.

Вопреки опасениям герцога Ришелье король не стал нарушать этикет, он послушно выполнил, что полагалось, позволил тем, кто имел на это право, закрыть подножку кареты, ее дверцу, помахать вслед кружевными платочками. Пусть себе, мысли короля были далеко от всей этой суетящейся толпы.

Жанна была даже рада полученной передышке. Она вернулась в парижский дом, привела себя в порядок, хорошенько отдохнула, немного поразмышляла над тем, что произошло. Если честно, серьезно подумать не получилось – она была слишком влюблена в короля, чтобы трезво оценивать его к себе отношение и свое собственное положение.

А еще она с радостью повозилась со своей малышкой. Александрин исполнилось пять месяцев, она росла здоровым, жизнерадостным ребенком. Глядя, как дочь шустро перебирает ручонками, ползая по ковру, Жанна даже прослезилась: вот ее счастье – маленькая Александрин и Людовик, который хоть и не с ней, но рвется к ней сердцем.

Бине прислал слугу с очередной записочкой от короля с напоминанием о бале-маскараде. «Я буду тисом». Людовик предупреждал, в каком он будет костюме, неужели он полагает, что никто не догадается? Смешно, как ребенок…

Но у Жанны были не только приятные новости и размышления, но и тяжелые. Приехала мадам Пуассон, и дочери совсем не понравилось то, как она выглядела. Бледное лицо, которое не оживлял даже толстый слой румян, в глазах боль…

– Что, мама, что с вами?!

– Не беспокойся, ничего страшного, просто стало что-то болеть внутри. Вероятно, это из-за холодной зимы, уже пришла весна, и скоро все пройдет.

Мадам Пуассон улыбалась, стараясь скрыть боль, но это плохо удавалось.

– Расскажи лучше о себе. Король уехал, как ты думаешь, он вернется к тебе?

Жанна жестом показала на три письма, лежавшие на столике:

– Это свидетельства того, что он не забыл обо мне.

– Жанна, тебе трудно с ним?

Дочь вздохнула:

– И легко, и трудно одновременно. Я люблю, и потому легко, но король ненасытен, поэтому трудно.

Мать кивнула и принялась рассказывать о всевозможных средствах поддержания своего и мужского желания. Жанна старалась запоминать.

– Я научу тебя готовить суп из сельдерея и шпината с трюфелями.

Король с интересом разглядывал свою будущую сноху, а все остальные короля. Невеста дофина его величество совершенно не впечатлила, она была на три года старше жениха, рыжая, с некрасивым, почти грубым лицом, держалась высокомерно… Людовику вдруг страшно захотелось вогнать в краску и ее, он даже открыл рот, чтобы сказать что-то непозволительное, но тут увидел взгляд Луи-Фердинанда, и рот закрылся сам по себе. Дофин смотрел на будущую супругу совершенно счастливым взглядом!

Ему понравилась рыжая дылда? Если это так, то ради бога! Пусть будет счастлив хотя бы до рождения первенца, потому что ложиться в постель с женщиной, которая тебе категорически неприятна, трудная задача. Оглянувшись на собственную супругу, Людовик на мгновение даже вытянул губы трубочкой, словно в раздумье. А ведь и Мария Лещинская не была ни красавицей, ни совсем юной, когда он вот так же потерял от нее голову. Это хорошо, что дофину нравится его невеста, и наплевать, если не нравится остальным. Были бы счастливы.

Венчание проходило в придворной церкви, торжественный выход молодых – в Зеркальной гостиной, куда их вывел сам король. Толпа придворных и специально приглашенных с вожделением глядела, как разодетый в пух и прах Людовик XV шествует впереди пары молодоженов, выглядевших куда менее внушительно и интересно. Да, такого короля трудно было затмить, а увальню дофину и его рыжей дылде и вовсе невозможно. И все же придворные шептались о том, что Людовик-младший становится все больше похож на отца.

– Ах, нет, только внешне!

– Он действительно неуклюж и вовсе не галантен, от дофина комплимента не дождешься.

– Его величество тоже не был слишком галантен в его годы…

– О да! Зато потом…

– Может, и дофин также?

Дамы прятали свои лукавые улыбки за веерами, невольно вспоминая, что король, кажется, закрутил интрижку с незнакомкой в Париже. А еще о том, что назавтра назначен большой бал-маскарад в Версале, куда будут допущены очень и очень многие. Его величество обещал не просто быть, но и быть в костюме. Как интересно…

Женщины ревниво оглядывали друг дружку, дамы интересовались тем, в каком костюме будет подруга или соперница, но каждая притворно устало махала ручкой, мол, ничего особенного, пастушкой или кем-то похожей…

Уже было известно, что дофину и дофине заказаны костюмы пастушка и пастушки. Честно говоря, пастушки получались излишне упитанными, но кто же критикует наследников престола? Королева переодеваться не намерена. А вот король… Его величество задумал нечто, об этом двор уже знал и потому не мог дождаться бала.

Оперу в тот день слушали невнимательно, и ужин прошел быстро и не слишком весело. Двор жил в предвкушении завтра…

Толпа оказалась огромной, в Геркулесову гостиную допустили всех, кто был в костюме и маске, – это позволило попасть в Версаль и тем, кто никогда там не бывал раньше. Жанна порадовалась, что смогла приехать пораньше и укрыться в квартирке у Бине, иначе пробраться сквозь множество желающих лицезреть королевскую семью было бы невозможно.

И вот выход королевской семьи. Королева Мария, как и обещала, просто в роскошном парадном платье, а дофин и дофина нарядились пастушками. Все шеи вытянулись, пытаясь разглядеть короля позади его семьи, но там никого не было. По залу пронесся едва ли не вздох разочарования, неужели его величество не посетит бал?

И вдруг… двери зала со стороны королевских покоев распахнулись и через них выбежали целых восемь совершенно одинаковых… тисовых дерева. Толпа ахнула. Костюмы сшиты мастерски, маски закрыли не только глаза и нос, но и щеки до самого подбородка. Ясно, что это и есть выдумка короля, но как отличить его среди восьми тисов, если они почти одного роста и телосложения, а за щеки заложены орешки, чтобы изменить голоса?

О… Его величество действительно мастер шутить!…

Голос Бине над самым ухом Жанны, одетой в простой, без всякой вычурности костюм Дианы-охотницы, произнес:

– Третий справа…

Жанна быстро приметила расположение «ветвей» на костюме дерева, чтобы потом не спутать с другими. Сама она не слишком старалась нарядиться, заметно выиграв от этого. Среди разряженных в пух и прах многочисленных пастушек и пастушков мадам д’Этиоль выделялась стройностью фигуры, мало скрытой легким нарядом, нежностью кожи и особенно грацией. Блеск множества украшений придворных дам не затмил блеска глаз из-под маски Дианы, а тщательно затянутые корсеты не сумели сделать талии их обладательниц столь же тонкими, какой могла похвастать эта богиня безо всякого корсета.

Но Диана меньше всего волновала придворных дам, они впились глазами в тисовые деревья, мигом оказавшиеся окруженными хороводом прелестниц. Каждой казалось, что именно она угадала короля, а потому, когда тисовые деревья принялись ухаживать за красавицами, отказа не было. Один из тисов сумел пробраться и к Диане, склонился перед ней:

– Позволительно ли простому дереву пригласить на танец богиню? Мою дерзость может оправдать только то, что богиня охотилась и в моем лесу…

Привлекая к себе трепещущую Жанну, Людовик тихонько добавил:

– Вернее, я в ее… Но я готов платить за такую дерзость бесконечно. Каким будет условие богини?

– Любовь и только любовь…

– Согласен, после маскарада у Бине вы получите сполна, столько, сколько будете в силах выдержать.

– О, сир…

– Вы с ума сошли, я просто Тис, как и другие, а вы Диана, но не просто…

– Ах, просто Тис? Значит, я могу танцевать и с другими?

– Попробуйте только! Вы же не желаете их гибели? Я Тис, но я ревнивый Тис и никому не позволю охотиться в моем лесу!

– Как вы меня узнали?

– Во-первых, от вас пахнет розами, во-вторых, эту грудь и эти бедра я узнаю теперь в любом одеянии, а уж эти пальчики тем более… Не вздумайте сбежать, не возвратив мне должок.

– Какой должок?

– В прошлый раз я целовал вас гораздо больше, чем вы меня. За вами долг в… по меньшей мере два десятка поцелуев.

Конечно, внимание одного из Тисов к Богине заметили, но многие полагали, что король совсем не он. Президентша Портай даже пострадала из-за своей ошибки, она позволила рослому Тису с крепкой, как у короля, фигурой увлечь себя не только в толпу, но и из зала в укромное местечко, где Тис беззастенчиво воспользовался ее непротивлением и только потом снял маску. Увидев, что это вовсе не его величество, президентша пришла в ужас.

– Вам не понравилось, мадам?

Если честно, понравилось, королевский слуга, весьма схожий с хозяином фигурой, тоже был силен и ловок в альковных делах, Портай только вздохнула:

– Понравилось…

– Тогда продолжим?

Продолжили и даже договорились о повторе на следующий день или при любом удобном случае, но ошибки это не исправило.

Пришло время снимать маски. Один из Тисов, о котором уже все все поняли, поднял руку, призывая к вниманию, зал прорезал громкий голос короля:

– Приказываю всем снять маски!

Вокруг раздались ахи и охи, кто-то действительно был изумлен, даже потрясен увиденным у соседа или соседки, кто-то ахал весьма притворно… Жанна смотрела на лукаво улыбавшегося короля восхищенными глазами. Людовик действительно великолепен! И тут он сделал то, что потом долго обсуждали при дворе, – не имея возможности пробраться сквозь толпу к ней близко, король бросил в сторону богини Дианы взятый у нее недавно платочек.

По залу пронеслось: «Платок брошен!». Это означало выбор короля, его любовница определена. Тысячи любопытных, завистливых, даже ненавидящих глаз впились в лицо и фигуру Жанны. Вывод был мгновенным и единодушным: просто каприз! Его величество решил поиграть в любовь с простушкой, его утомили утонченные придворные дамы в костюмах пастушек, захотелось настоящей. Ничего, это не опасно, потому что ненадолго!

В следующие дни придворные уверились в своих выводах, потому что даму, захватившую внимание короля, не было видно на торжествах в Версале. Монаршая любовь закончилась, едва начавшись? А чего же можно ожидать от мещанки из Парижа, даже переодетой в богиню? Чтобы действительно быть богиней, нужно родиться в Версале или близко к нему.

И все же двор шумел: кто эта д’Этиоль? Жена какого-то помощника откупщика долгов… Практически никто. Мадам д’Этиоль даже жалели, небось, питала такие надежды, а все обошлось одной ночью любви. Эти парижанки глупы, неужели они думают, что его величество может выбрать простушку для более длительной связи? Нет, можно стать любовницей короля на ночь, ну, на несколько, но стать фавориткой – привилегия только аристократок!

Убедившись, что новое увлечение короля неопасно, придворные дамы начали новую охоту за сердцем, а вернее, постелью его величества. Сам Людовик вел себя донельзя странно…

В соборах и церквях без конца звонили колокола, все же было пасхальное воскресенье. Но радовались далеко не все, мадам д’Этиоль, наоборот, страдала. Настроение не поднимали ни яркое солнце с утра, ни птичий щебет, обещавший, что совсем скоро придет настоящее тепло и появится первая зелень. Ничто не радовало молодую женщину.

Жанна была в ужасе. Стоило ей всего на три дня выбыть из строя, как его величество принялся оказывать знаки внимания другой?! Теперь она понимала мадам де Шатору, боявшуюся отпускать короля от себя даже на пару часов.

Она не верила своим ушам: Людовик назначил какой-то дочери финансиста свидание на балу в ратуше в последний день месяца?! Что это, крушение всех надежд? Женщина лежала, стараясь не плакать, чтобы не покраснели глаза, она должна быть готова встретить его величество в любую минуту и выглядеть прекрасно днем или ночью.

Но как выглядеть, если сердце гложет тоска и мысли одна хуже другой? Если король готов так легко сменить ее на другую, только потому что она не может спать с ним несколько дней по вполне понятной причине, то на что надеяться?

В дверь спальни поскреблись, видно, это Луиза, но Жанне не хотелось видеть даже верную горничную. И все же она крикнула, чтобы та вошла, мало ли что…

– Мадам, вам письмо…

Сердце Жанны сжалось, дыхание перехватило, с трудом сломав печать, она впилась глазами в строчки. Людовик назначал ей встречу в той самой ратуше на том самом балу, что и дочери финансиста! Что это, желание порезвиться сразу с обеими? Ей стало даже дурно, такое уже бывало, король имел в любовницах сразу двух сестер Нейль. Первым желанием было отказаться. Она влюбилась в Людовика, не мыслила себе жизни без него, но опускаться столь низко, чтобы делить его ложе вместе с кем-то еще…

Горло снова перехватила волна горечи. Несколько мгновений Жанна боролась сама с собой и вдруг вскочила:

– Луиза, ванну!

Финансист с супругой не собирались отдавать свою дочь распутному королю в мимолетные любовницы, они заперли ее дома. Но красотка вовсе не была нужна Людовику, назначенное свидание оказалось простым отводом глаз, поводом, чтобы в обществе герцога д’Айена улизнуть из Версаля в наемном фиакре и пробраться в ратушу для встречи с той, о которой думал все дни разлуки.

Но Жанна-то этого не знала! Борясь с чувством горечи, захлестывавшим все ее существо, женщина готовилась к предстоящему балу так, словно он мог быть последним в жизни. В записке король просил быть в домино. Жанна терпеть не могла этот дурацкий костюм, но выбора не было.

Ратуша оказалась не просто полна народу, она была им набита. Оказавшись в немыслимой толпе, женщина с тоской оглянулась, ища глазами, конечно же, короля. Но как можно в зале, где не протолкнуться, среди сотен не самых вежливых людей найти одного-единственного, к тому же желающего быть инкогнито?

А толпа все напирала, Жанну толкали, временами ей казалось, что вот-вот раздавят. Черное домино уже было изрядно помято, состояние близко к обмороку. Уже не надеясь ни на что, она попыталась хотя бы просто выбраться вон, чтобы не быть смятой и растоптанной. Главное – удержаться на ногах, стоило упасть, и ее просто затоптали бы. Но бедной женщине не удавалось даже выбраться из толпы. Ее охватило настоящее отчаяние!

И вдруг взгляд выхватил знакомое лицо без маски, это был купеческий прево господин де Бернаж. Уже совершенно не думая о том, какое впечатление произведет на него присутствие супруги помощника генерального откупщика в этой толпе в одиночку, она окликнула, прося помощи. Господин Бернаж действительно изумился, но раздумывать было некогда, работая локтями, плечами и кроя окружающих бранью, он умудрился сначала пробиться к несчастной Жанне, а потом вытащить ее прочь в маленькую гостиную, куда доступ другим гостям был запрещен.

Домино Жанны оказалось смято и изрядно потрепано, волосы пришлось приводить в порядок…

– Господин де Бернаж, вы не могли бы вызвать мне фиакр и проводить до него? Я буду вам весьма благодарна.

Жанна уже не думала о том, чтобы разыскать в толпе короля, напротив, мелькнула мерзкая мысль, что он устроил все это нарочно, чтобы посмеяться над незадачливой любовницей. Из глаз готовы были брызнуть слезы, и только сильнейшим усилием воли их удавалось сдержать, плакать, явившись неизвестно зачем в ратушу и будучи потрепанной толпой, смешно и позорно. Больше всего Жанне хотелось даже не встретить короля, а поскорее оказаться дома и либо нырнуть в спасительную воду ванны, либо просто выплакаться, уткнувшись в подушку. Испытанный страх и унижение были слишком сильны.

Купеческий прево отправился пробиваться сквозь толпу, чтобы действительно привести экипаж к задним воротам ратуши, иначе выбраться оказалось бы невозможно, а она осталась ждать непонятно чего.

Людовик отпустил дофина на прием в ратушу одного, а сам остался чего-то ждать в Версале, одевшись в черное домино. Рядом с ним в таком же костюме коротали время за картами герцог Айен и маркиз де Вальфон. Наконец его величество объявил, что пора.

У Севрской заставы они встретили карету дофина, возвращавшегося с приема, и порадовались, что сами едут в наемном экипаже. Но оказалось, что радоваться рано: пробиться к ратуше, куда все еще продолжали съезжаться теперь уже на маскарад горожане, было совершенно невозможно. С тоской оглядев сплошную запруду из фиакров, король вдруг предложил:

– В Оперу, там тоже бал.

– Конечно, ваше величество.

– Прекратите звать меня так, иначе никакого инкогнито не получится! Сегодня я просто Луи.

– Да, ваше величество.

И тут же все расхохотались, король определенно был настроен шалить, приходилось подчиняться. Что ж, так даже интересней, чем церемонно кланяться дамам, то и дело стряхивая с собственного наряда осыпающуюся пудру и ежеминутно оглядываясь, как бы не попасть кому на крючок.

Но в Опере его величество был как на иголках. По его просьбе герцог Айен оказался вынужден все же отправиться в ратушу в поисках какой-то дамы. Король долго танцевал, не будучи узнанным, но по тому, как он оглядывался на дверь, видимо, в ожидании герцога, маркиз де Вальфон понял, что вся поездка не ради вот этих танцевальных па, а ради прекрасной незнакомки, о которой в последнее время судачит двор.

Герцог вернулся расстроенным, найти даму не удалось, он объяснил, что там вообще невозможно кого-либо найти, потому что внутри еще тесней, чем перед самой ратушей. Если дама и там, то… Герцог только развел руками.

– Едем!

– Куда, Ва… Куда, Луи?

– В ратушу, куда же еще! Меня там ждут.

На сей раз к ратуше пробиться удалось, но найти там кого-либо действительно не представлялось возможным.

– Мне нужна мадам д’Этиоль, и пока я не уверюсь, что ее действительно здесь нет, или не увижу ее перед собой, не уеду. Лучше второе.

Герцог и король стояли у стены, оглядывая гудящий сотнями голосов зал. Да, это не бал в Версале, где при любой тесноте тебе не наступят на ногу. А если это и случится, последуют тысячи извинений. Все же в этикете есть своя прелесть, решил Людовик.

Маркиз тоже попытался что-нибудь или кого-нибудь разглядеть, но не тут-то было. Он крутил головой, стараясь не выпускать из вида два черных домино под большими масками, еще не хватало потерять из вида короля! Вдруг почти рядом один из присутствующих окликнул пробивавшегося сквозь толпу буржуа:

– Господин Бернаж, вы уже уходите?

– Не столько ухожу, столько пытаюсь увести отсюда мадам д’Этиоль. Бедная дама пришла без сопровождения, и ее едва не задавили. Я уже вызвал фиакр, теперь предстоит провести к выходу ее саму…

Маркиз схватил говорившего за плечо:

– Где мадам д’Этиоль?!

– А тебе-то что, приятель?

Едва не огрызнувшись на «приятеля», маркиз попросил уже спокойней:

– Мой друг ищет эту даму. Боюсь, что она пришла в такую толпу именно ради него.

– Ну да? – недоверчиво покосился на настойчивого незнакомца Бернаж. Но что-то подсказало ему, что так и есть. Ай да мадам д’Этиоль!

– Клянусь. – Не выпуская из своих цепких пальцев рукав прево, маркиз закричал, обернувшись к герцогу и королю: – Герцог! Ваше ве… Луи!

И тут же пояснил обомлевшему Бернажу:

– Вас отблагодарят. Ведите к даме!

Жанна уже потеряла счет времени, она сидела, бездумно глядя на пламя камина, ожидая только возвращения Бернажа, чтобы хоть как-то добраться домой. О короле старалась не думать, боясь попросту разреветься.

Вдруг от входной двери гостиную пересекли двое в черных домино и масках, и более рослый протянул ей руку, шепотом позвав:

– Мадам, пойдемте.

Дыхание снова перехватило, потому что это был Людовик. Губы у Жанны все же задрожали, король на мгновение прижал ее к себе:

– Только не плакать, моя бедная девочка…

Вот теперь это требовало неимоверных усилий…

Господин Бернаж, получив в руку золотую монету, смотрел вслед удалявшейся четверке с изумлением. Ну дела… супруга Ле Нормана сначала приезжает в ратушу одна, потом изрядно страдает в толпе, а потом ее уводит король?! В том, что рослый человек в черном домино именно король, купеческий прево уже не сомневался, пока пробирались к гостиной, маркиз все же умудрился назвать Людовика вашим величеством.

Они сумели пробиться через толпу к задним воротам ратуши и сесть в фиакр, приведенный Бернажем. Только когда закрылась дверца фиакра, Жанна позволила себе оглянуться на короля, а тот снял маску.

– Мадам, простите мне такую неловкость, я понятия не имел, что будет твориться в ратуше.

Маркиз предпочел не следовать за королем, а вернуться в Версаль, поэтому в карете они оказались втроем.

– Куда ехать-то? – оглянулся на странных пассажиров возница. Даже увидев короля без маски, он все равно не узнал бы его – и потому, что было темно, и потому, что не мог предположить, что везет монарха.

– Назовите свою улицу.

Жанна с трудом произнесла:

– Круа-де-Пти-Шан.

Герцог повторил погромче, возница покачал головой:

– Трудно будет пробраться, весь Париж словно обезумел, давненько я такого не видел. Все на улицах…

Людовик сгорал и от нетерпения и от досады, он каялся, что в погоне за таинственностью поставил любовницу в столь дурацкое положение и создал неимоверные проблемы.

– Дайте ему луидор, чтобы вез побыстрее.

Герцог остановил короля:

– Нет, Луи, не больше экю, иначе через минуту о нас будут знать все.

Возница остался чаевыми весьма доволен:

– Домчу мигом!

Людовик снова обнял Жанну, шепча ей в висок:

– Простите меня, я доставил вам столько неудобств. Я все компенсирую с лихвой…

Компенсировал…

Отправив герцога домой, Людовик остался в спальне мадам д’Этиоль до утра. На сей раз он не исчез с рассветом, а самого рассвета любовники просто не заметили.

Луиза не смогла сдержать своего изумления, увидев на пороге дома хозяйку в сопровождении… Одно дело принимать венценосного любовника в спальне нарочно снятого для этого дома, и совсем другое – привести его в свою собственную!

А любовники так истосковались за прошедшие дни, что бросились в объятия, едва закрыв дверь в спальню. Жанне было все равно, даже если бы Шарль вздумал вернуться через полчаса, она попросту не заметила бы супруга. Снова ощутить на своих плечах руки Людовика, на своих губах его губы, отдаться во власть его жаркого страстного тела… Они просто срывали друг с дружки одежду, бедное домино, и без того помятое в толпе, вовсе оказалось разорванным, как, собственно, и наряд короля. О том, в чем его величество будет возвращаться обратно в Версаль, не думалось. До возвращения ли им?

Такой ночи любви ни у него, ни тем более у нее никогда не было, ночь безумств осталась в памяти надолго. Они то сливались в единое целое, то, уставшие, тяжело дыша, лежали, глядя в потолок…

Утром Людовик, отдышавшись после очередного безумия, вдруг заявил, что… безумно голоден! Жанну охватила паника, она никак не ожидала, что утро застанет его величество у нее в постели, а потому никакого завтрака, похожего на королевский, не предполагала.

Людовик с интересом наблюдал, как любовница, накинув на плечи пеньюар, пробралась к двери и через щелку что-то долго объясняла своей служанке. Сам он встал, завернувшись в простыню, поскольку все равно ничего другого не было.

Сообразив, что королю нечего надеть, а то, что она могла бы предложить из мужниного, не подойдет ему по росту, Жана вдруг расхохоталась.

– Что? – оглядел себя Людовик, полагая, что любовница смеется над его видом.

– Сир, вы поедете в Версаль вот так? Боюсь, что штаны Шарля Гийома будут вам несколько коротковаты…

– Что за мужа вы себе нашли, мадам?! Штаны и те мелковаты! А то, что в штанах? – взгляд Людовика стал таким же игривым, как и тон.

– Несут завтрак! – быстро предупредила Жанна.

Действительно, Луиза принесла сначала один, а потом второй поднос со всем, что удалось срочно собрать в доме. Завтрак не шел ни в какое сравнение с тем, что могли предложить королю в Версале, но ему очень понравился. Утолив первый голод и запив съеденную половину вчерашней куропатки бокалом хорошего вина, Людовик вдруг принялся задумчиво разглядывать любовницу. Теперь насторожилась уже Жанна:

– Что, сир?

– А вы знаете, у вас ведь очаровательная родинка ниже поясницы…

– Что?!

– Да, да! Хотите покажу?

Как могла женщина разглядеть родинку у себя на копчике? Но короля это не волновало, он подхватил Жанну на руки и опрокинул на постель вниз лицом.

– Ну вот, я же говорил, что очаровательная, а вы не верили. Вот еще одна чуть пониже… О, да тут очаровательна не только родинка, но и все остальное!

– Сир…

– Лежите спокойно, я хочу разглядеть вас при свете, надоело все осваивать на ощупь.

Он разглядел, и не только родинку на пояснице, но и всю фигуру любовницы в подробностях, без конца вгоняя ее в густую краску своими замечаниями. Правда, замечания были восхищенными. Оставшись весьма довольным, Людовик снова заключил Жанну в объятия:

– Вот теперь я лучше представляю что и как…

– Сир…

Герцог Айен оказался куда сообразительней влюбленной пары, на всякий случай он прислал одежду короля в дом на Круа-де-Пти-Шан, потому его величество вернулся в Версаль хоть и в девять утра, но не в простыне на голое тело.

Герцогу Ришелье его величество объявил, что сегодня церемония утреннего одевания состоится в… пять вечера!

– Надо же мне отдохнуть хоть немного…

Герцог Айен стойко молчал о том, где же так трудился всю ночь король и куда именно возили под утро для него одежду.

Сам Людовик задумался над тем, как заниматься любовью с Жанной, но не ездить ради этого в наемных фиакрах по ночным улицам Парижа. Завтракать с любовницей, обернувшись одной простыней, конечно, замечательно, но его величество чувствовал насущную потребность любить новую подругу почаще и делать это в более приемлемых условиях. Пора было на что-то решаться.

О самой мадам д’Этиоль уже ходили слухи один другого нелепей и нелестней тоже. Двор разделился пополам, одна часть не верила, что страсть короля может продлиться долго, а потому отмахивалась:

– Ах, полноте, это просто мимолетный каприз!

Вторая, более проницательная, чувствуя настоящую угрозу, бесилась от возмущения: король предпочел аристократкам какую-то буржуа?! Мещанка сумела влезть в сердце его величества своими грязными ногами?!

Конечно, в первой половине было больше мужчин, во второй женщин. Дамы раньше кавалеров поняли, что мимолетной страсть, ради которой совершают такие безумства, бывает не всегда. Им было тем более тяжело при мысли допустить в свои ряды какую-то мадам д’Этиоль.

Двор гудел, как растревоженное осиное гнездо, причем этот рой готов был просто впиться в саму Жанну, стоило той появиться при дворе рядом с его величеством. Спасало только то, что пока это было невозможно по двум причинам: во-первых, мадам д’Этиоль по своему положению и происхождению не могла быть представлена ко двору, во-вторых, она все же была замужем, что оставляло дамам надежду, что с возвращением супруга из дальней поездки любовная связь просто прекратится. Не станет же король проникать к любовнице в спальню по веревочной лестнице?

Правда, в ходе бурных обсуждений было высказано и такое предположение, с него могло статься, слишком уж обезумел. Оставалась надежда на господина Ле Нормана, вернее, его твердость и приверженность моральным устоям. Это было смешно – погрязший в разврате двор уповал на соблюдение моральных норм только потому, что им вовсе не подходила та, с которой король эти нормы нарушал.

В театре собиралось поистине блестящее общество, присутствовали король с королевой и почти весь двор. Лорнеты дам и кавалеров были направлены на королевские ложи, множество острых язычков обсуждало свадебные торжества дофина, то, что ему никак не удается стать настоящий супругом, то, что король выглядел во время этих торжеств куда элегантней и красивей собственного сына-жениха, а уж как вел-то себя… О… это был предмет отдельного разговора.

– Как, вы не слышали, что его величество сделал выбор?!

– Конечно, слышала, но то, что вы называете выбором, таковым назвать нельзя. Это просто мимолетная интрижка с привлекательной дамой.

– Да, да, – поддерживала вторую третья дама, – его величеству захотелось поиграть в народ. Говорят, он даже на балу у принцесс появился одетым простым крестьянином.

– Должно быть, восхитительное зрелище, его величеству должна быть очень к лицу такая одежда.

– Его величеству все к лицу. Кроме разве… вы только посмотрите! Вот вам и мимолетное увлечение!

В мгновение ока все взгляды покинули королевские ложи, где еще не появились их величества, но уже находились те, кто имел на это право, и переместились на соседнюю. Все лорнеты повернулись на маленькую ложу, где расположилась некая дама… Платье цвета розы с в меру глубоким декольте открывало красивые плечи и оттеняло белизну чистой кожи. Дамы украдкой вздыхали: такой коже не нужны слои пудры. Везет же этим простушкам, у них часто такая ровная и гладкая кожа даже без специальных ухищрений.

Под сотней придирчивых взглядов и множеством направленных на нее лорнетов Жанна с трудом удерживалась, чтобы попросту не сбежать. Но она все вынесла, Парис де Монмартель, проводивший красавицу на ее место, усмехнулся:

– Ваш первый выход в свет, мадам. Сейчас каждая оборка на вашем платье будет рассмотрена и по достоинству оценена, сам фасон платья мысленно скопирован, а драгоценности просто съедены взглядами. Как и вы сами. Чувствуете?

– О да, вполне.

– Это вам не на балу-маскараде под маской и пока в качестве просто легкого увлечения. Ее величество… пора приветствовать… Его величество… поклонитесь чуть ниже, только не переусердствуйте.

Двор просто не знал, как относиться к этой самозванке из мещанок. Будь придворные уверены, что увлечение короля продлится недолго, сколько желчи и гадости было бы вылито на бедную Жанну (она понимала, что это все впереди), но пока неясно: а вдруг действительно фаворитка? Распускать языки опасно, и придворные ограничились тихим злорадством о дурном влиянии на короля знакомства с простолюдинкой, мол, даже его речь стала… как бы выразиться… несколько вольной, грубой… В чем это выражалось, никто бы не смог сказать, потому что, если честно, то речь Жанны была куда более правильной и изысканной, а она сама образованна лучше многих.

Но даже просто допустить мысль о том, что женщина «из этих…», под которыми подразумевались все рожденные не аристократами и не допущенные ко двору, может в чем-то превосходить их самих, придворные дамы не могли.

Его величество сделал знак начинать, но мало кто слушал оперу в тот день со вниманием, большинство так украдкой и разглядывало незнакомку, перешептываясь: «Д’Этиоль…». Сам король тоже схитрил, он поднес лорнет к глазам, словно разглядывая сцену, а сам в это время скосил взгляд на Жанну, та, почувствовав этот взгляд, в свою очередь скосила глаза на Людовика и получила от него лукавое подмигивание. Они снова играли в тайну, которая, правда, теперь была у всех на виду.

Губы любовницы дрогнули в легкой улыбке. Немного позже ей принесли совершенно озорную записочку без подписи и написанную, видно, загодя, но ее содержание заставило мадам д’Этиоль полыхнуть во всю щеку, хорошо, что зал уже погрузился в полумрак и мало кто заметил. Записка гласила: «Родинка ниже поясницы прелестна… и еще ниже тоже…».

Она снова осторожно перевела взгляд на короля, тот чуть улыбнулся совершенно невпопад идущему на сцене действию.

Немного погодя двор окончательно сошел с ума, потому что прошел слух, что король пригласил отужинать мадам д’Этиоль в узком кругу с госпожой де Бельфон и господином Люксамбуром, своими друзьями еще со времен мадам де Шатору. Ужинали в таком прелестном обществе два вечера подряд, и участникам избранного общества пришлось просто прятаться в своих комнатах, чтобы не быть растерзанными любопытными придворными.

Не удалось, и уже с утра бедная мадам де Бельфон выдержала атаки нескольких дам с требованием подробнейшим образом рассказать, что это еще за каприз у его величества! Прекрасно понимая, какого рода отзывов от нее ждут, и сознавая, что хорошим не поверят, мадам была просто в растерянности. Она пыталась вяло отнекиваться, мол, чувствовала себя не слишком хорошо… мало что запомнила…

Но после второго ужина отвертеться уже не удалось, пришлось объяснять, что за взрывы смеха доносились из малой столовой, где изволил ужинать король со своей любовницей. Госпоже де Бельфон пришлось признать, что собравшиеся от души смеялись над забавными рассказами королевской любовницы.

– Смеялись? Какого же рода были эти рассказы? Небось, что-то из происшествий на конюшне?

– Или на кухне между кухарками? Говорят, она сама умеет готовить какой-то суп?

Оставалось только поражаться осведомленности дам, потому что слова о супе были вскользь произнесены Жанной совсем не во время ужина, а почти наедине с королем. Очевидно, в Версале и стены имели уши…

– О, а что у нее за речь? Небось тоже все просто, без затей? Просто, грубо, тем и привлекательно для короля, которому надоели утонченные речи двора?

Госпоже де Бельфон тоже надоело, она резко возразила:

– У мадам прекрасная речь, и образованна она тоже прекрасно. Насколько я успела узнать, ее обучал господин Кребийон, и она дружна с господином Вольтером.

– О… им она оказывала услуги такого же рода, что сейчас королю?

– Не думаю, что стоит произносить столь опасные речи. Король не на шутку увлечен, и, честно говоря, есть чем. Дама не только хороша собой, она умна.

Если умна, значит, будет держаться подальше от двора! – таким был единодушный вердикт придворных дам. Они согласились, что мадам д’Этиоль может быть хороша и даже умна, но надеяться ей не на что. Неужели эта глупышка не понимает, что будет только игрушкой для его величества? Нельзя же всерьез ожидать, что буржуа может стать фавориткой короля? Нет, такое никому и в голову не приходило! Поиграть в таинственность, даже затащить даму в постель на некоторое время, даже поселить ее в Версале – это куда ни шло, но путь в королевские фаворитки буржуа заказан!

– Вы должны это объяснить мадам д’Этиоль, иначе правда может стать для нее сильным ударом. Жаль, если ей придется страдать из-за рухнувших надежд…

Придворные святоши, разом перестав возмущаться самой мыслью, что король уже не первый месяц спит (и с большим удовольствием) с женщиной из Парижа, а не Версаля, стали жалеть будущую несчастную Жанну, притворно вздыхая по поводу ее предстоящей трагедии.

А уж когда пронесся слух, что вот-вот должен вернуться рогатый супруг… Нет, дамы уже разузнали, что супруг не столь ревнив и крут, как у госпожи де Флаванкур, тот вообще обещал свернуть шею жене в случае измены, но не станет же господин Ле Норман д’Этиоль терпеть столь откровенные измены? И его величество небось не станет лазить в окна спальни своей любовницы?

Ах, какая получалась пикантная ситуация! Было о чем поговорить, это даже интересней занятий любовью его величества с мадам Лорагэ по углам и на лестницах. Двор пришел в движение, новости о встречах короля с Жанной передавались мгновенно, он еще не успевал залезть к ней в постель, а наушники уже сообщали точное время…

Сама Жанна жила словно во сне. Сбылась ее мечта, она любовница короля. Но для женщины теперь было важно не столько то, что Людовик король, сколько возможность принадлежать ему, подчиняться воле этого сильного тела, причем с восторгом. Людовик подарил любовнице то, чего она была лишена все прежние годы, – страсть сильного мужчины. Зато вне постели все больше он подчинялся ее воле.

Нет, его величество так и не стал мыться, находя принятие ванны слишком утомительным и требующим много времени делом, но он с большим удовольствием поддерживал разговоры на те темы, какие предлагала она, и ужины в узком кругу тоже удавались… Людовик гордился своей любовницей перед близкими друзьями, позволяя ей много рассказывать и даже петь. Благодаря заботам Кребийона Жанна была прекрасной рассказчицей, а ее голосом восхищались давным-давно. В результате вечерние «посиделки» превращались в состязания в остроумии, в которых неизменно побеждала мадам д’Этиоль.

Однажды король спросил у герцога Люксамбура:

– Как вам мой выбор?

– Она прелестна, сир, но боюсь, двор не допустит этого.

– Еще посмотрим!

Герцогу очень хотелось спросить, так ли хороша мадам д’Этиоль, чтобы ради нее решиться пренебречь мнением двора, но, заметив, как блестят глаза его величества, когда он видит перед собой Жанну, Люксамбур не стал спрашивать, и без того ясно. Король влюблен, и не на шутку. Вопрос был только в том, как надолго и понимает ли Людовик, что д’Этиоль не из тех, с кем можно переспать и бросить, с ней нужно либо не связываться вообще, либо идти до конца. Проблема в том, что «до конца» в данном случае означало сделать женщину своей фавориткой.

Похоже, это понимал и король, а потому все чаще задумывался, особенно после того как уходил от любовницы…

Де Турнеэм пришел к племяннице поутру, когда уже не было опасности застать в ее спальне августейшего любовника, а она сама не спала.

Вид дядюшки, как Турнеэма называли Шарль и Жанна, сразу насторожил ее. Так и есть:

– Послезавтра приезжает Шарль Гийом. Дольше невозможно держать его вдали от Парижа.

У Жанны широко раскрылись глаза: ну вот и все! И казалось, нет на свете женщины несчастней. Все это время она старательно гнала мысль о возвращении супруга, но гнать – не значит забыть.

Она не успела. Не успела стать фавориткой, просто для женщины «из Парижа» для этого мало пары месяцев, нужен долгий срок. Любая придворная дама давно была бы признана официальной фавориткой, буржуа для этого требовались немыслимые усилия… Король принадлежал ей сердцем и телом, но она сама не принадлежала Версалю, и этим все сказано.

Это означало, что она либо станет просто нагрешившей за время отсутствия мужа женой, если Шарль оставит ее дома, либо женой брошенной, от которой отвернутся все, если супруг сочтет себя слишком сильно оскорбленным. Почему об этом не думалось раньше, она не могла бы сказать. Все существо просто стремилось к Людовику, наслаждалось счастьем обладать им, быть рядом, все время думать о нем, знать, что он тоже постоянно думает…

Теперь придется расплачиваться. Счастье оказалось немыслимо коротким. Просто измену Шарль смог бы простить, хотя обижался бы долго, но простить столь откровенную, практически с вызовом измену… нет, на это он ни за что не пойдет. А значит, у нее судьба быть брошенной, разведенной, обвиненной в прелюбодеянии. Им занимаются почти все, но грешить и быть прилюдно обвиненной в грехе – разные вещи.

Тут Жанну пронзила мысль, что в случае развода Шарль непременно оставит Александрин себе, ему ничего не будет стоить доказать, что дочь нельзя доверять матери с такой репутацией. И никто, даже господин де Турнеэм, не сможет спасти ее, отныне Жанна будет считаться и называться падшей женщиной! О Господи! Когда-то репутация, хотя и исправленная, ее матери отравила жизнь дочери, неужели Жанна своей любовью к королю также бросила тень на будущее Александрин? Неужели нет никакого выхода и за не такое уж долгое счастье любить и быть любимой придется расплачиваться всю жизнь не только ей, но и дочери?!

Жанна схватилась за голову. Де Турнеэм наблюдал за ней с сочувствием, пока ничего не советуя.

Нет, Александрин она Шарлю не отдаст, ни за что не отдаст! Что же делать? Упасть перед мужем на колени, вымаливая прощение? Но это мало поможет в общественном мнении. Да и за что просить, за то, что посмела любить и быть любимой? Женщина буквально застонала. Был только один человек, который мог ей помочь, против которого никто, ни Шарль, ни даже двор не смог бы восстать и даже возразить. Но пойдет ли король на это, ведь разыскивать, с риском быть узнанным, любовницу в ратуше или проводить с ней ночи в Версале не значит пожертвовать ради нее мнением двора. Настолько ли сильно любит ее Людовик, чтобы защитить в такой ситуации, когда нужно наплевать на общественное мнение?

Рука потянулась к колокольчику:

– Одеваться!

Де Турнеэм задал только один вопрос:

– Куда?

– К королю!

Дядюшка кивнул, видно, она делала то, чего от нее так ждали, но Жанна даже не заметила. У нее не было выбора, кроме как упасть в ноги либо мужу, либо любовнику. Душа протестовала против первого и очень боялась второго. Если король не рискнет помогать, то позор будет во сто крат сильнее, тогда точно только монастырь…

– Ваше величество, к вам мадам д’Этиоль…

Без приглашения и предварительной договоренности Жанна никогда не приезжала, эта любовница была не в пример предыдущим и многим дамам двора тактична, она хорошо понимала, что своей вольностью может поставить короля в крайне неловкое положение. Если так вдруг приехала, значит, что-то случилось.

– Проведите в мой кабинет, я сейчас буду.

Жанна стояла, взволнованно дыша и почти ломая пальцы. Время от времени жемчужные зубки впивались в губу, но вовсе не из желания сделать цвет ярче, она слишком волновалась, чтобы контролировать свои действия.

Людовик плотно закрыл дверь за собой, Жанна обернулась, глядя расширенными, полными почти ужаса глазами.

– Что случилось?!

Они стояли уже рядом, но женщина не протянула рук, чтобы обнять, как делала обычно, а Людовик замер, пораженный ее видом.

– Шарль… он приезжает послезавтра… Я пришла… я хочу попрощаться…

– Но почему?!

Она не стала говорить, что Париж – не Версаль, там не принято жить одновременно с мужем и любовником, разве что по обоюдному согласию, да и то тайно. Замотала головой:

– Мне нужно бежать… куда-нибудь, иначе он разведется и отберет у меня Александрин! Шарль не простит мне…

Людовик схватил ее за плечи, что она говорит?! Бежать? Куда, зачем?!

Большие непонятного цвета глаза были полны слез:

– Я хотела только проститься… Я люблю вас…

– Куда вы собрались бежать? От мужа или от меня?

– От мужа, он либо убьет меня, либо просто разведется. Все кончено…

И столько горя было в этих последних словах, что король едва не упал перед ней на колени. Она все-таки разревелась.

Его рука осторожно подняла за подбородок ее лицо, неожиданно для себя Людовик снова восхитился совершенным овалом ее щек, нежностью кожи.

– Глупая моя девочка… неужели твой супруг посмеет что-то сделать против короля?

Жанна звучно хлюпнула носом, едва не заревев в голос, как же он не понимает?!

– Но Шарль послезавтра будет дома…

– А ты сегодня здесь, в Версале. Уж в королевские апартаменты он не придет скандалить, надеюсь?

– Я в Версале?

– Конечно, причем не на ночь-другую, как раньше, а насовсем.

Что он говорит? Насовсем – значит, она становится фавориткой? Не просто любовницей, с которой приятно провести время ради развлечения, а настоящей фавориткой? Забрать любовницу в Версаль значило признать ее почти официально.

– Ну, ты согласна?

Жанна похлопала мокрыми ресницами:

– И мы будем проводить ночи вместе?

Спроси она что угодно другое, Людовик бы подумал, что ее появление в его покоях – просто ловкий трюк, хотя, несомненно, именно так и скажут, но то, что Жанна поинтересовалась возможностью продолжения любви с ним больше, чем своим собственным будущим, всколыхнуло в душе короля такую волну нежности, что он вместо ответа приник к таким красивым и желанным губам. Женщина вверила ему свое будущее, не задумываясь, только потому, что любила. И какая женщина! Это стоило скандала с двором.

Двор действительно ужаснулся: его величество, презрев все каноны, не просто выбрал себе в качестве любовницы простолюдинку, но и привел ее в Версаль.

– Ах, так нас скоро заставят здороваться с этой дамой!

– Не только здороваться, но и беседовать!

– Боюсь, что дело может зайти дальше, придется приседать перед ней в реверансе!

Ах, если бы только дамы знали, что пройдет время, и они будут приседать в реверансе и приветствовать даже не утонченную Жанну Антуанетту, а довольно грубую и совершенно необразованную мадам Дю Барри, приведенную Людовиком в Версаль вообще из парижской лавки. Подозревай они такое, может, меньше травили бы Жанну Антуанетту? Хотя вряд ли, все равно она была не их круга, она «из Парижа»…

Но Жанне с каждым днем было все труднее соответствовать королю в его бешеном темпераменте. Горячий, ненасытный Людовик был явно куда более страстным, чем сама мадам д’Этиоль. Это грозило перерасти в большую проблему.

Жанна вспомнила совет матери о супе из сельдерея и трюфелей, а также о шоколаде со всякими добавками. Пришлось применять. И все же она понимала, что долго не выдержит. Женщина достала флакон, данный мадам Пуассон как последнее средство. В нем было сильное возбуждающее, мадам говорила, что если уж это не поможет, то…

Первое использование вызвало настолько сильное желание, что даже Людовик чуть испугался, но скоро отбросил все сомнения и воспользовался горячностью любовницы, перестав гадать, чем она вызвана. В глубине души Жанна понимала, что это гибельный путь, но иного уже не видела, она жила словно во сне, причем сне горячечном. Оказаться в объятиях любовника любой ценой, растаять в его руках, забыв обо всем, а там будь что будет.

Но не все думали так же.

В Версале у нее была новая горничная – мадам д’Оссэ, с новыми обязанностями неопытной в дворцовых делах Луизе было бы не справиться. Именно горничная и разглядела странности в поведении королевской любовницы, а поскольку одна из немногих относилась к ней действительно хорошо, бросилась советоваться с еще одной сочувствующей – герцогиней де Бранка, знавшей Жанну по салону мадам Жоффрен.

Та заподозрила неладное и пришла поговорить со своей невольной подопечной.

На столике в спальне стоял небольшой флакон, Жанна не успела убрать. Тот самый, что дала мать, наказывая применять в крайнем случае и очень маленькими дозами. Пока хватало действительно маленьких, но приходилось использовать каждую ночь. Это тяготило Жанну, потому, когда герцогиня обратила внимание на флакон, женщина поспешила убрать средство. Герцогиня не позволила сделать этого, напротив, взяла флакон в руки и внимательно присмотрелась, поморщившись:

– Вы используете эту гадость?

Жанна чуть смутилась:

– Но я не могу иначе… Желание не удается пробудить ни шоколадом, ни сельдереем. Честно говоря, меня мутит от запаха ванили, и от сельдерея с трюфелями тоже. Даже у короля уже изжога от острых блюд.

Герцогиня смотрела насмешливо, ее рука потянулась к изящной склянке со снадобьем, и вдруг… флакон полетел в камин. Де Бранка оказалась весьма меткой – во все стороны брызнули осколки стекла, а по комнате поплыл странноватый приторный запах. Жанна ахнула, за снадобье было так дорого заплачено! И заказывать его снова – проблема, ведь делать это надо тайно, чтобы не заподозрил никто из придворных.

– Дорогая, внимательно выслушайте то, что я скажу, и запомните на всю жизнь, неважно, пройдет ли она подле короля или кого-то другого. Вы желаете царствовать? Но царствовать в желудке мужчины – удел кухарки, пониже – шлюхи, а ваше место в сердце и уме Людовика. Для этого необязательно быть красавицей, достаточно не быть уродливой, просто сделайте так, чтобы король не мог обходиться без вас ни минуты и каждой минутой с вами наслаждался.

Жанна смотрела на старшую подругу во все глаза.

– Неужели столь пресыщенного общением с прекрасными дамами короля можно привлечь душой?

– Не душой, дорогая, а общением. И у вас это прекрасно получается, его величество ценит общение с вами. Королю скучно? Сделайте так, чтобы он стремился в ваше общество и развлекался только рядом с вами. Людовик умен, но ведь и вы тоже. У него неплохой вкус, но ведь и у вас тоже. Вы нашли способ привлечь его, показав свою незаурядность, так найдите такой же способ привязать его к себе. Но не красотой, красивая грудь в Версале у многих, и гораздо лучше вашей, шея и талия тоже, да и в любовных утехах многие дадут вам фору. Возьмите короля прежде всего не как мужчину, а как человека, которому не с кем общаться. Вы совершенно верно сделали, когда после первой ночи исчезли с его глаз, иначе он выпроводил бы вас сам. Продолжайте в том же духе.

Жанна так задумалась, что была не в состоянии поддерживать разговор, и, поняв это, герцогиня откланялась. Любовница короля проводила наставницу рассеянно, но герцогиня не была против, она прекрасно понимала, что такие слова надо обдумать, и хорошо знала, что природный ум Жанны Антуанетты сделает свое дело, она все поймет как надо и советом воспользуется.

Жанна действительно не спала всю ночь, хорошо, что короля не было в Париже, потому что к утру под глазами легли синие круги, а бледность разлилась по лицу без всяких ухищрений. Она и сама чувствовала, что как любовница совершенно не соответствует Людовику, слишком холодна для его бурного темперамента, а это чревато простой отставкой, держать рядом с собой даже привлекательную даму из жалости король не станет. И вокруг слишком много тех, кто спит и видит, как бы вернуть обратно в небытие «мещаночку».

Женщина невесело усмехнулась: с каким удовольствием придворная камарилья примется пинать ногами униженную отставную любовницу! Где была ее голова раньше, когда она только стремилась в постель к Людовику?! Ведь в глубине души прекрасно понимала, что долго удержаться там слишком сложно, но почему-то совсем не думала о том, что за отставкой последует. Если уж Франция ревниво принимала фаворитку благородных кровей, какой была мадам Шатору, то против мещанки несомненно будет поднята целая волна недовольства. Ей не слишком противятся, но это только пока все считают, что королевского обожания надолго не хватит.

Это верно, если все будет так, как сейчас, то совсем ненадолго. И герцогиня Бранка права, не сумев завоевать душу короля, она станет мимолетным развлечением в его жизни. Удивительно, но чем больше размышляла Жанна, тем больше сознавала, что беспокоится даже не столько о том, что может потерять место при дворе (отставных любовниц не оставляют в Версале), сколько боится потери самого Людовика. Да, он король, и присутствие его в ее спальне сделает королевской фавориткой, а изгнание из Версаля будет сродни изгнанию из рая. Но вдруг оказалось, что ей куда труднее было бы потерять самого Людовика. Никак не ожидая того, Жанна… влюбилась!

Она, веселая, живая, изумительная, но совершенно холодная, влюбилась в короля. Мать всегда твердила, что влюбляться в тех, с кем спишь, никак нельзя, это глупо, потому что влюбленный человек беспомощен, его легко можно обидеть, предать, использовать в своих целях, он совершает глупости.

Но ей было все равно, любовь не спрашивает, кто и в кого, она просто приходит и захватывает, лишая не только покоя и сна, но и способности разумно мыслить. И становится все равно, что будет потом, чем грозит подчинение разума чувствам. Жанне было все равно, она любила и была любима.

Но она понимала, что герцогиня права: если не завладеть душой короля, то его тело потребует другую раньше, чем Людовик это осознает. Король избалован дамским вниманием, вокруг него без конца крутятся готовые на все прелестницы, и надо обладать либо способностями неуемной любовницы, какими были сестры Нейль, либо недюжинным умом и умением очаровать.

Первого у Жанны не было точно, иначе к чему тайные средства? Только однажды, после сумасшествия в ратуше, она была безумно горяча безо всякого подстегивания. Оставалось второе. Но чтобы заполучить себе короля надолго, нужно быть действительно семи пядей во лбу и настолько интересной, чтобы у него не мелькнуло даже мысли о замене собеседницы.

Пока ей удавалось сохранять этот интерес, во время ужинов в узком кругу Жанна царила за столом, она остроумно шутила, рассказывала множество забавных историй, даже напевала… Но сколько же понадобится сил и энергии, чтобы поддерживать такой же интерес долго! Но Жанна была готова. Это куда лучше, чем пить гадкое средство, от которого потом мутит весь день.

Она станет для его величества добрым ангелом, человеком, без которого он не сможет прожить и дня! Это будет ее победа над двором. Но станет не ради такой победы, а потому, что любит Людовика и ради того, чтобы быть рядом с ним, готова и на питье отравы, и на бесконечные старания быть самой интересной.

Король понятия не имел о мыслях любовницы, а ее остроумие, веселость, способность находить интересное и приятное во всем заметил давно. Он любил и был любим, прелестная женщина одарила его своей страстью, а потому был счастлив. А мнение двора… к чему обращать на него внимание? Все равно все довольны не будут. Но он король, а потому его мнение куда важнее всех остальных. Даже вместе взятых.

Вернувшись домой, Шарль получил пренеприятное известие: Жанна выполнила свое давнее обещание изменить ему с королем. Да так удачно, что стала любовницей его величества и даже перебралась в Версаль.

Несчастный муж сидел на пустой кровати, обхватив голову руками, и плакал. Турнеэм, которому выпало сообщить новость племяннику и утешать того, вздохнул:

– Шарль, мальчик мой, что случилось, того не вернешь.

– Зачем она ушла, я бы простил, я бы сделал вид, что ничего не случилось. Мы бы жили по-прежнему, все было бы как раньше. Клянусь, я бы не попрекнул этой связью!

И тут Турнеэм сказал то, чего никак не ожидал Шарль Гийом:

– Думаю, там любовь. С таким ты бы жить не смог, и она тоже.

– Это потому что он король?

Наверное, было в большой степени так, но унижать племянника не хотелось, де Турнеэм снова попытался успокоить:

– Бывает, когда люди влюбляются без памяти. Придется смириться, Шарль.

– Но любовь проходит, она вернется, пусть поживет в Версале и вернется.

– Не унижайся, не вернется. Даже если ее разлюбит король, не вернется, не тот человек Жанна.

– Что мне делать?

– Смирись, отступись. Я отказываюсь от должности генерального откупщика в твою пользу, у тебя будет много забот, много работы, столько, что тебе некогда будет думать о Жанне.

– А ночами?

– Смирись.

– А Александрин?

– Дочь останется с матерью, это обязательное условие.

Они еще долго беседовали, де Турнеэму удалось убедить племянника не возражать против такого поворота событий, смириться с судьбой.

– Ты еще встретишь женщину, которая подарит тебе любовь.

– Но я никогда не разлюблю Жанну.

Де Турнеэму было очень жаль племянника, но он понимал, что обратного пути нет, нельзя было допускать встречи Жанны с королем в самом начале, а теперь, сказав «А», следовало идти дальше, до конца. Только вот до какого конца?

Взять любовницу в Версаль еще ничего не значило, король влюблен и, похоже, сейчас без памяти, но это сейчас. Ветреная натура Людовика хорошо известна, кто знает, что будет завтра. Оставалось только надеяться на ловкость и везение Жанны. А еще на судьбу, напророченную гадалкой Лебон, – Жанна должна стать не просто любовницей, а фавориткой короля.

В день возвращения Шарля Жанна не находила себе места, ожидая известий от Турнеэма. После разговора с племянником тот поспешил в Версаль сам, чтобы успокоить «вольноотпущенницу». Жанна встретила его, просто бросившись навстречу:

– Ну что?

Король осторожно наблюдал со стороны. У де Турнеэма хватило ума сначала приветствовать его величество и только потом успокоить его любовницу.

– Мне удалось убедить Шарля ничего не предпринимать против… – Он не стал договаривать, против кого, нарочно не рассказывая, как в действительности проходил разговор. Ни к чему королю знать, что обманутый супруг был готов простить неверную жену, пусть думает, что чудом удалось избежать вызова на дуэль со стороны рогоносца-мужа. – Я передаю Шарлю Гийому свою должность, потому он снова уедет по делам и не станет досаждать ни вашему величеству, ни мадам.

Следовало бы спросить, каким образом помощник или даже генеральный откупщик долгов сумел бы досаждать королю, но Людовик был озабочен другим:

– Но мне тоже придется уехать…

– Как?! Куда? – Жанна растерянно прижала руки к груди, глаза смотрели почти жалобно. Если бы он позвал, она поехала бы хоть на край света, но женщина понимала, что это невозможно.

– Через неделю я отправлюсь во Фландрию, иначе нельзя.

– А… я?

– Нет, нет, вы со мной не поедете!

Король не стал говорить, что у него еще слишком свежо воспоминание о предыдущей поездке в войска вместе с фавориткой. Но над тем, как быть с Жанной, он действительно не первый день ломал голову.

Неожиданно де Турнеэм напомнил о себе:

– Мадам пока могла бы пожить в Этиоле. А еще заняться разделом имущества с супругом и определением раздельного с ним проживания.

Король хмыкнул, это было очень толково. Жанну интересовало другое:

– Но вы вернетесь ко мне?

Турнеэм с тоской подумал, что все женщины дуры, даже самые умные. Нашла время для сантиментов! Но тут же убедился, что в сердечных делах сердце куда лучший подсказчик, чем разум. Людовик снова приподнял ее лицо за подбородок и нежно коснулся губ:

– Как вы могли подумать, что может быть иначе?

Король уехал в действующую армию на сей раз без любовницы и других дам, а сама Жанна действительно перебралась в Этиоль. Но не одна, ее сопровождали мадам Пуассон, младший брат Абель, де Турнеэм и еще несколько совершенно неожиданных лиц. О дополнительном сопровождении позаботился Людовик.

Король действительно размышлял над тем, каким теперь будет положение любовницы. Он слишком любил Жанну и слишком дорожил ею, чтобы просто держать в Версале на тот случай, если вздумается переспать с ней. Людовик решился…

Он лучше любовницы понимал, что ее ждет, сколь жесток может быть двор и как больно может ранить. Кроме того, королю вовсе не хотелось подставлять любовницу под насмешки придворных еще и потому, что в таком случае объектом насмешек невольно становился он сам. Нет, над его величеством не рискнули бы смеяться, но видеть, как любимая женщина попадает в нелепые ситуации, Людовик просто не мог. Одно дело – выплясывать с прекрасной Дианой в образе Тиса на маскараде, и совсем другое – иметь возможность танцевать с ней на обычном балу, вести за руку на торжественных приемах, сажать рядом в театре или за ужином. Ему не хотелось скрывать свою любовь или прятать за завесой тайны, тайна хороша до определенных пределов.

Людовик желал, чтобы та, которой он так увлекся, блистала при дворе, но к этому надо было готовиться. Прежде чем быть представленной ко двору, требовалось выполнить столько условий, преодолеть столько препятствий. И здесь одной их любви будет мало. Даже самой сильной страсти его величества мало, дама должна иметь имя.

Это было первым и непреложным условием. Значит, Жанне нужен маркизат, как было сделано для Вентимиль или Шатору. Но разница в том, что те уже были придворными дамами, а Жанна простая мещанка из Парижа. И неважно, что она в образованности, знаниях, талантах, умении ладить с людьми, уме могла дать сто очков вперед той же дофине – за рыжей дылдой стояло величие ее рождения, значит, для Жанны усилий требовалось много больше, чем для любой аристократки, а злословия будет в тысячу раз больше.

Перед отъездом Людовик решил серьезно поговорить с любовницей. Жанна откровенно испугалась, что король намерен отправить ее в Этиоль насовсем и попросту наезжать туда, когда станет скучно. Но она была согласна даже на это! Жизни без Людовика Жанна уже не мыслила.

– То время, пока я буду отсутствовать в Версале, вы должны потратить с толком. Чтобы быть представленной ко двору, этот двор нужно прежде изучить, иначе попадете впросак. Вы должны будете знать не просто каждого из придворных, нужно запомнить истории их семей, то, как к кому обращаться, что говорить и что делать в каком случае. Карнавалы закончены, мы больше не будем развлекаться в ратуше, а чтобы делать это в Версале, вы должны выучить тысячу и одно правило этикета и привыкнуть неуклонно ему следовать. Да, это обременительно, но это так, ни отменить в угоду вам этикет, ни как-то его переиначить я не могу. Придется привыкать, иначе неизбежны неприятные и даже смешные ситуации. Я не хочу, чтобы вы в них попадали.

Жанна прекрасно понимала все сама, она согласилась, что, пока Людовик воюет, ей нужно выучить, вызубрить, знать как заклинание, как молитву каждое положенное по этикету слово, каждый жест, каждый взгляд. Она обещала учиться и учиться…

Король надеялся, что природный такт и ум любовницы сделают свое дело, помогут ей освоиться достаточно легко.

– Кого бы вы предпочли в качестве учителей?

– О, сир, прежде всего тех, кого посоветуете вы сами.

Общими усилиями были выбраны аббат де Берни и маркиз де Гонто, кроме того, графиня д’Эстрад и госпожа де Тансен.

Это было исключительно разумное решение, Людовик показал себя не только влюбленным, но и очень заботливым человеком, он сделал все, чтобы любовница после того случая в ратуше больше не испытывала неприятных моментов. Во всяком случае, ему так казалось. И король преуспел.

Его величество и дофин отбыли в армию, вызвав бурю восторга со всех сторон. Тем более, что его новоявленная любовница уехала в свой Этиоль!

О, с каким восторгом двор принял это известие! Из уст в уста при дворе передавались новости:

– Эта парижаночка отправлена в свой лес!

– Король одурачил ее, сорвав прелесть загадочности и попросту бросив.

– Говорят, она даже делит имущество и отказывается от проживания с мужем.

– Она беременна, да-да, шесть недель!

– Куда же она с ребенком? Ведь после скандала супруг едва ли признает его своим.

– Я слышала большее: она уходит в монастырь и поклялась не возвращаться, пока король не попросит об этом!

– А!.. Но тогда она рискует умереть монашкой.

– Ах, как пикантно…

– А мне ее даже жаль, столько надежд и так скоро все закончилось.

Наконец при дворе точно узнали, что мадам д’Этиоль живет в замке Этиоль в Сенарском лесу вместе со своей матерью, дочерью, младшим братом, господином де Турнеэмом и еще несколькими не то гостями, не то… наставниками.

Людовик и здесь перехитрил двор, все, что делалось относительно Жанны, было под покровом тайны, никто не знал ничего. А Жанну действительно учили, пока король воевал, причем очень успешно – под его командованием была одержана блистательная победа под Фонтенуа, его любовница постигала азы придворного этикета, училась вести себя за столом, сдерживать эмоции (к чести будущей фаворитки, она так и не освоила эту науку, оставалась излишне эмоциональной и непосредственной, что часто ставилось ей в вину), зубрила, зубрила и зубрила.

Кроме того, Жанна много общалась с зачастившим в Этиоль Вольтером, которого совсем недавно назначили историографом двора. Он пел дифирамбы хозяйке Этиоля, очень надеясь, что в ответ та станет хорошо отзываться о нем в беседах с королем. Вольтер раньше остальных понял, что отношения у короля и Жанны всерьез и надолго, раньше многих других разглядел в ней то, что следовало разглядеть.

Но главным для самой Жанны были даже не наставления, а письма самого короля. Людовик писал ежедневно, подписываясь «Верный». Курьеры преодолевали многие мили, чтобы отвезти послание его величества и привезти обратно очаровательные, пахнущие розами листки, на которых красивым почерком рассказывалось о том, как мадам старательно осваивает придворную науку, чем занимается с утра до вечера, но, главное, как тоскует ночами и ждет возвращения возлюбленного. Каждое слово, каждая буква кричала: «Люблю! Люблю! Люблю!».

Жанна действительно жила в счастливом угаре, не задумываясь, что может вдруг проснуться.

Пока короля и дофина не было в Версале, двор тоже покинул его, разъехавшись кто куда. Поэтому-то никто не видел, что апартаменты маркизы де Шатору отделывают заново. Это был подарок короля своей любовнице, Жанна сказала, что ее коробит обилие ярких цветов, особенно большое количество красного и золотого.

– Чего же вы желали бы?

– О, я люблю розовые цвета, особенно приглушенные, люблю… – Жанна покрутила в воздухе ручкой, – бирюзовый, лазоревый, нежные оттенки зеленого… Но больше всего я люблю ваши глаза, сир.

Разве можно возразить против такого предпочтения?

Покои бывшей фаворитки отделывались согласно вкусам будущей. Фавориткой Жанна пока не стала, она еще пребывала в состоянии любовницы. Для фаворитки требовалось представление ко двору, а значит, имя.

С самого утра госпожа де Тансен без конца заставляла Жанну приседать в реверансе, вернее, они репетировали проход при представлении ко двору.

– Итак, – громко заявляла уже в двадцатый раз пожилая дама, – я королева. А вы мне представляетесь. Подходите!

Жанна, одетая в платье с большущим шлейфом (его соорудили из целого куска тюля, чтобы имитировать настоящий тяжелый шлейф), делала положенные шаги, приседала, отступала, стараясь не наступить на разложенный шлейф, отходила обратно… И каждый раз госпожа де Тансен обнаруживала какой-то недочет. Она указывала графине д’Эстрад веером:

– Посмотрите, мадам снова скосила глаза влево! А если бы там стоял герцог Ришелье или, хуже того, несносный Люинь?! Немедленно пошли бы слухи, что мадам строит глазки!

– Но я смотрела вовсе не на то место, где мог стоять герцог, а просто убедилась, что мне есть куда отступать.

Госпожа де Тансен вспыхивала, как сухая трава от хорошего факела, хватаясь за голову:

– Дорогая моя, это вам не Париж, это Версаль! Понимаете, Вер-саль! Там не смотрят откровенно и даже не скашивают глаза. В Версале все видят боковым зрением, если вы станете поворачиваться ко всем, кого хотите разглядеть, на вас станут показывать пальцами уже завтра, нет, даже сегодня.

Жанна пробовала хитрить:

– А разве можно показывать пальцем?

– Можно! На вас можно. Немедленно повторите подход и не смейте оглядываться, ничего и никого, кроме королевы, а королева – это я, для вас не существует!

– А король? – Жанна просто тянула время, потому что уже неимоверно устала, ей очень хотелось хоть чуть отдохнуть.

Но госпожа де Тансен была безжалостна, только когда в десятый раз получилось безукоризненно, она обрадованно воскликнула:

– Ну вот, теперь мы будем повторять этот подход каждый день с десяток раз, и вы запомните все движения.

Жанна осторожно поинтересовалась у графини д’Эстрад:

– А когда вас представляли ко двору, вас так же мучили? Неужели придворные действительно следили за каждым вашим взглядом и движением?

– Вообще-то следили, но не так пристально, как станут следить за вашим. Боюсь, госпожа де Тансен права, разглядывать вас будут как никого другого.

– Потому что я любовница короля?

– Потому что вы из Парижа. Любовницы у короля бывали и до вас, а вот парижанок не было, это всегда были свои, из Версаля. Вы нарушаете правила в одном, значит, должны безукоризненно соблюдать их в другом.

Жанна соблюдала…

Она все чаще задумывалась над советом герцогини де Бранка. И впрямь удержать короля только любовными сценами будет невозможно, он слишком многих любовниц повидал, слишком искушен в альковных делах. Значит, надо быть интересной ему в любой миг, уметь ответить на любой вопрос, веселой, несмотря на собственные недомогания. Но Жанна Антуанетта была к этому готова.

Вот когда она с благодарностью вспоминала долгие часы учебы, привычку к чтению, жесткие требования Желиота держать осанку и следить за грациозностью любого движения… Учителя могли гордиться своей ученицей, новая любовница короля выглядела прекрасно.

Снова и снова Жанна Антуанетта повторяла движения, жесты, которые должна сделать, слова, которые должна произнести, взгляды, которые должна или не должна бросить. И все это с непринужденной улыбкой и полнейшей безмятежностью, потому что отсутствие спокойствия или улыбки тоже расценят как оплошность.

Несколько раз Парис де Монмартель устраивал приемы у себя в имении Брюна, обставляя их точно королевские. Делалось это нарочно для того, чтобы Жанна привыкла.

В один из таких приездов Парис де Монмартель как-то странно смотрел на мадам д’Этиоль, пожурил ее за то, что плохо следит за своим здоровьем, и похвалил, что добилась от суда раздела имущества и гражданского развода с Шарлем Гийомом. Он сообщил что-то очень важное и хорошее де Турнеэму, но Жанна, увлеченная своей ролью будущей фаворитки, этого даже не заметила. Все крутилось вокруг нее, все были готовы помочь ей не то что войти, а впорхнуть в жизнь Версаля, от короля приходили восторженные, полные любви письма… мадам была счастлива.

Жизнь на природе пошла ей на пользу, и раньше отличавшаяся прекрасным цветом лица и нежной кожей, теперь Жанна просто светилась.

– Ах, дорогая, – вздыхала госпожа де Тансен, – как я вам завидую! С таким цветом лица никаких румян не нужно. Ваше прелестное личико будет даже жалко замазывать пудрой и румянами.

Жанна пожимала плечами:

– Я не собираюсь пользоваться пудрой, это так неприятно, когда она осыпается толстым слоем на одежду…

Госпожа де Тансен и графиня д’Эстрад переглянулись между собой: пожалуй, если Жанна выполнит свою угрозу, скандала не миновать. Как это не пользоваться пудрой и румянами?! А мушки?

– Да, дорогая, а почему вы не пользуетесь мушками?

– Зачем?

– Но мушки – это язык общения с мужчиной, которого вы хотите привлечь.

– Но у меня один мужчина, – рассмеялась Жанна, – и он обо мне все знает. К чему лепить мушку, чтобы сказать, что я его жажду? Или что я жду встречи.

– Научитесь сдерживать свой смех, он слишком откровенный и даже вызывающий. Дама должна смеяться очень тихо, прикрыв лицо веером. К тому же это позволяет скрывать желтые или выпавшие зубы.

– Но у меня красивые белые зубы, мне нечего скрывать! – смеялась королевская любовница, временами приводя старшую наставницу в отчаянье. Госпожа де Тансен ахала и закатывала глаза, представляя, какие сложности ждут эту девчонку при дворе.

– Мадам просто не представляет, в какую окунется атмосферу. Если ее любит король, это может означать только то, что ее будут ненавидеть остальные. Во всяком случае, дамы обязательно, – жаловалась де Тансен аббату де Берни.

Пьер де Берни, которого не сразу удалось уговорить взять на себя роль главного воспитателя королевской любовницы и который быстро пришел от нее в восторг, только вздыхал. Да уж, той, что захватила сердце короля вопреки желанию двора, не позавидуешь.

Переживали все: госпожа де Тансен, графиня д’Эстрад, мадам Пуассон, аббат де Берни, маркиз де Гонто, де Турнеэм, Парис де Монмартель, Вольтер, все, кто шил наряды, и даже церемониймейстер двора, дававший ей уроки реверанса… и только сама Жанна, казалось, была безмятежно спокойна.

Но это только казалось, никто не догадывался, как у нее дрожат поджилки при одной мысли, что придется предстать перед огромным количеством вовсе не дружественно настроенных людей, придирчивых, которые не упустят ни малейшей ее оплошности, все неудавшееся преувеличат, все удачное не заметят, все обсудят и осудят. Жанна прекрасно понимала, что это не появление в ложе театра, когда ее просто разглядывали в лорнеты, вместо того чтобы смотреть спектакль. Теперь ей предстояло задать тон, навязать свою власть там, куда ее и пускать-то никто не желал.

И допустить ошибку и даже простую мелкую оплошность тоже нельзя, это будет удар по королю, такого Жанна допустить не могла. Доставить неприятность Людовику, когда он так страстен, так нежен, так ласков в письмах! Она никому не показывала эти послания, но по вечерам перечитывала по несколько раз.

В ответ в шутливой форме рассказывала о своих ежедневных тренировках и учебе, смеялась над своей неловкостью и неуклюжестью, описывала смешные мелкие происшествия и жаловалась, что тоскует и ждет встречи…

Жанна с аббатом де Берни прогуливались по парку, стараясь держаться в тени, потому что было довольно жарко.

– Пьер, объясните, пожалуйста… я столько слышу про этикет, столько выучила правил и тонкостей… знаю, что каждый шаг его величества определен, он ритуально одевается по утрам и ритуально раздевается перед сном… по ритуалу обедает и по ритуалу целует ручки дамам… Но ведь я знаю совсем другого Людовика, он снова одевается после церемонии и уходит по своим делам. И в постель возвращается только к церемонии. Я что-то не то говорю? Не беспокойтесь, я прекрасно понимаю, что такого не стоит спрашивать при дворе, это только с вами можно откровенно…

– Вы абсолютно правы, мадам, король ведет двойную жизнь.

– Но почему, вернее, зачем? Я не могу спросить этого у его величества, боясь обидеть его. Скажите вы.

Де Берни принялся объяснять. Правила этикета ввел не Людовик XIV, но он довел их до совершенства, оставив своему правнуку, нынешнему королю, столь строгую систему, что нарушить ее не приходит в голову никому. Но строго соблюдать ее для его величества тяжело, жить все время на виду у множества людей невыносимо, но и отменить правила тоже чревато многими неприятностями.

– Людовик XV поступил проще – он разделил парадную и личную жизнь. Король соблюдает обязательный ритуал пробуждения и отхода ко сну, когда все происходит по строго заведенным правилам, пусть даже нелепым и смешным, приемы, представления и даже балы тоже проходят согласно этикету. И парадные покои его величества мало пригодны для жизни, они скорее для церемоний. Но у короля есть другие покои и другая жизнь, закрытая для большинства придворных, куда допускаются лишь избранные, те, кто его величеству приятен. Попасть в этот узкий круг мечтает каждый, но удается немногим. Церемония отхода короля ко сну вовсе не означает, что он действительно собирается спать, как и церемония утреннего вставания то, что он только что проснулся. Позволив придворным торжественно и по ритуалу раздеть себя, его величество переходит в свою малую спальню во внутренних покоях, снова одевается и отправляется… мм… заниматься своими делами.

Это аббат мог бы и не объяснять, чем занимается его величество после официального отхода ко сну, Жанна знала, пожалуй, лучше самого де Берни.

– Таким образом соблюдаются внешние приличия, каждый знает свое место, знает, чего ему ждать и на что надеяться, а король получил некоторую свободу, отсутствием которой явно тяготился в последние годы жизни даже его предок.

Можно иметь доступ во внутренние покои, но не иметь ко двору, можно наоборот. Конечно, лучше всего и туда, и туда. Думаю, сейчас его величество озабочен именно тем, как представить вас ко двору. Чтобы вы имели возможность появляться в королевских парадных покоях ежедневно, нужно быть представленной ко двору, но для этого…

И снова аббат мог не объяснять: чтобы это осуществилось, король должен был даровать своей любовнице дворянство. Это был бы очень серьезный шаг. Одно дело держать прелестницу даже во вновь отделанных покоях бывшей фаворитки и совсем другое – поставить буржуа вровень с высокородными дамами. Конечно, такое уже бывало, дамы и кавалеры получали дворянство и бывали представлены ко двору. Но их отделяло от предков более низкого происхождения по крайней мере два поколения, то есть только внучка или внук получивших дворянство не по древности рода (а чтобы быть представленным ко двору, нужно доказать, что твой род хорошо известен не менее как с 1400 года), а по воле его величества могли надеяться попасть во дворцовые покои не в общей толпе в дни больших праздников, а в святая святых, туда, где вращаются избранные.

Могла ли надеяться на это Жанна? Все сестры де Нейль задолго до своего фавора уже были придворными дамами, потому проблемы с их присутствием рядом с королем не существовало. Жанна была для двора никто, и принимать эту самозванку кроме как таинственную мимолетную любовь короля никто не собирался. Нынешние учителя Жанны понимали это куда лучше нее самой. Даже если его величество рискнет подарить ей дворянство (что еще большой вопрос), то представить любовницу ко двору он вряд ли сможет.

Мадам д’Этиоль и аббат долго прогуливались по берегу пруда, наслаждаясь прохладой, пока их не позвали во дворец. Навстречу, держа какой-то пакет, шел де Турнеэм. Вид бывшего генерального откупщика долгов был торжественным. У Жанны екнуло сердце, явно что-то случилось.

Когда они с аббатом приблизились, де Турнеэм попытался изобразить поклон и протянул Жанне конверт, на котором значилось: «Маркизе де Помпадур».

Женщина вскинула изумленные глаза на своего наставника:

– При чем здесь я?

Легкая улыбка тронула губы де Турнеэма:

– Это теперь вы.

– Маркиза? Я? Я маркиза?

Аббату срочно пришлось подставить свой локоть, чтобы новоявленная маркиза смогла на него опереться. Жанну окружили остальные присутствующие:

– Поздравляем, маркиза!

– Ах, Ренет, я так рада за тебя!

– Мадам, позвольте поцеловать вашу ручку.

Жанна смотрела счастливыми, полными слез глазами, не в силах ничего сказать. Людовик не обманул, он действительно любит ее, он решился дать ей дворянство, теперь стало возможным ее представление ко двору! Благодаря беседам с аббатом де Берни Жанна знала, что это может произойти очень нескоро и вообще произойдет ли, но сейчас главным было именно то, что даже в разлуке Людовик думал о ней не просто как о любовнице на время, а как о фаворитке, пусть и будущей.

Оказалось, король давно распорядился, чтобы Парис де Монмартель выделил из казны двести тысяч для покупки для своей возлюбленной маркизата Помпадур, где не осталось наследников мужского пола. Де Турнеэм знал об этом давно, но ничего не говорил, пока документы не были готовы.

Госпожа де Тансен была в абсолютном восторге, она приписывала часть успеха д’Этиоль себе, считая, что сумела благотворно повлиять на молодую женщину столь успешно. Сама Жанна верила, что это еще не все, но хорошо понимала, что трудности, с которыми столкнется при дворе, будут немыслимыми.

«О, Сир! Не могу выразить, насколько признательна Вам за такой подарок! Ведь он означает, что я смогу находиться рядом с Вами каждый день в Версале, а не только украдкой в ратуше или квартире на Круа-де-Пти-Шан. Я буду видеть Вас ежедневно. Это такое счастье!».

Фландрская кампания для Людовика была исключительно удачной, одна победа при Фонтенуа чего стоила. Франция обожала своего короля-победителя, сказать только: его величество вместе с дофином лично участвовали в бою, никто не сомневался, что именно поэтому и была одержана столь блестящая победа!

Король написал довольно сухое письмо супруге и восторженное – любовнице. Жанна тоже была счастлива, ее возлюбленный не просто хорош на приемах или балах, не просто великолепен в постели и нравится тысячам женщин, он показал себя как истинный герой Франции, блестящий полководец, неустрашимый воин… О, она любима лучшим мужчиной в мире! При одной мысли об этом у новоиспеченной маркизы кружилась голова. Самый красивый, самый любимый тысячами французов и желанный тысячами француженок мужчина выбрал именно ее и именно ей ежедневно писал восторженные, полные страсти и нежности письма.

Король возвращался из Фландрии, и маркиза де Помпадур тоже поспешила в Париж. Изящная карета, украшенная гербом рода Помпадур – тремя серебряными башнями на лазурном поле, на запятках и облучке которой устроились четыре лакея в парадных ливреях, украшенных серебряным галуном, и треуголках с богатыми плюмажами увозила маркизу в новую жизнь. Для начала в Париж в небольшую квартирку во дворце Тюильри. Тайна этой квартирки была в том, что она при помощи потайной двери сообщалась с квартирой герцога Ришелье, а та, в свою очередь, с покоями, предназначенными для его величества. Париж намеревался устроить не просто торжественный прием для победителя, столица, как и вся Франция, хотела достойно отпраздновать победу и чествовать короля-героя не один день и от души.

Герцог Ришелье, проглядевший появление подле короля новой любовницы, да еще какой, теперь вовсю старался внести свою лепту в возвышение маркизы де Помпадур. Он готов был предоставить не только квартиру, в которой расположился, но и собственную постель, если бы понадобилось.

Но маркиза не собиралась спать в чужой постели, она даже в Тюильри привезла свои надушенные розами простыни. У Жанны от нервного напряжения едва не началась лихорадка. И тут именно герцог оказался королевской любовнице весьма полезен. Он примчался в Тюильри выполнять тайное задание его величества – размещать фаворитку. Ришелье было не впервой создавать условия для тайных королевских свиданий, потому он все сделал быстро и ловко, никто даже не заподозрил, что через квартиру герцога влюбленные намерены ходить на ночные встречи.

И вот теперь герцог стоял перед новоявленной маркизой и пытался понять, чего от нее ждать. Жанна, уже предупрежденная и госпожой де Тансен, и графиней д’Эстрад о роли Ришелье в жизни ее возлюбленного, понимала, что с герцогом ей нужно подружиться, и чем скорее, тем лучше. От ловкости этого придворного зависело слишком многое в ее жизни, особенно на первых порах.

– Монсеньор, расскажите мне о привычках его величества.

– Боюсь, маркиза, вы успели изучить их лучше, чем я.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я была с его величеством слишком недолго и в… – она смутилась и чуть покраснела, – в определенных условиях. А хотелось бы знать о том, что нравится и чего терпеть не может король в обычной жизни.

Ришелье слушал ласковый голос королевской возлюбленной, смотрел в ее непонятные глаза и дивился: как сумел король найти эту удивительную женщину среди многих дам, да еще и в Париже. Понятно, кто-то устроил эту встречу, только вот кто? Это следовало выяснить немедленно, чтобы не попасть впросак, отозвавшись о покровителе или покровительнице маркизы дурно.

– Неужели вам не рассказывали ваши знакомые из тех, кто часто бывает в Версале?

И снова маркиза оказалась на высоте. Она чуть улыбнулась:

– Те придворные, с которыми я знакома, не знают тайных привычек короля.

– Даже аббат де Берни?

– О, аббат тем более!

Ни один не желал уступать и делать первый шаг. Жанна даже чуть разозлилась, не хочет говорить, не нужно, без него обойдемся!

Увидев чуть надутые губки фаворитки, герцог даже испугался:

– Маркиза, не желаете ли посмотреть свои комнаты?

Желала, но досада на герцога осталась, пришлось Ришелье спешно оказывать всяческие услуги маркизе, чтобы не поплатиться за свою неуступчивость. Но он просто не мог рисковать. Дело в том, что герцог очень старался помочь прежней фаворитке, рассказывая в письмах об особенностях, достоинствах и недостатках короля. Когда Шатору вдруг оказалась в опале, Ришелье не мог быть уверенным, что она уничтожила опасные письма, а уж когда вдруг умерла, для герцога и вовсе наступили страшные времена. Он пережил много неприятных часов, не имея возможности ни разузнать о судьбе своих писем, ни понять, знает ли о них король.

Постепенно все затихло, но опасения остались. Рисковать второй раз и доверять королевские тайны даже его любовнице герцог больше не хотел.

Короля действительно принимали торжественно, весь Париж высыпал на улицы, карету с королем и дофином готовы были нести на руках, когда его величеству удалось добраться до Тюильри, восторженная толпа проследовала за ними, запрудив весь сад и оглашая окрестности криками «Виват!».

Пришлось еще довольно долго стоять на галерее, чтобы народ мог лицезреть своего короля. Наконец он ушел переодеваться к ужину, потом поужинал с королевой большим кувертом, еще немного побеседовал и под предлогом усталости ушел спать, дав понять, что в этот день помогать ему в какой-либо церемонии не следует.

Кто-то из придворных вздохнул с облегчением, потому как тоже устал, кто-то понимающе усмехнулся: его величество, несомненно, отправился в объятия своей любовницы.

Так и было, исчезнув в своих покоях и запретив себя беспокоить, Людовик поспешно отправился через квартиру Ришелье к Жанне. Та весь день не находила себе места.

– Но что с вами, ваша светлость? – теперь обращение даже графини д’Эстрад было таким.

– Ах, зовите меня по-прежнему Жанной, прошу вас.

– Почему вы плачете?

– Это слезы счастья и отчаяния одновременно. Как я рада за короля и как хотела бы видеть его триумф! Но не могу быть рядом.

– Ничего, скоро все изменится, его величество что-нибудь придумает, чтобы представить вас ко двору.

– Вы думаете?

И вот со стороны квартиры герцога раздались торопливые шаги. Их Жанна узнала бы из сотен других. Людовик! Она выпрямилась как струнка, сухие глаза блестели, руки комкали платочек…

Дверь распахнулась, и король появился на пороге.

Несколько мгновений они просто стояли, молча глядя друг на дружку, потом Людовик сделал два шага вперед, дверь за ним закрылась, и теперь Жанна оказалась уже совсем рядом. Судорожно вздохнув, она почти обессиленно произнесла:

– Благодарю Вас…

Король, полагая, что это за маркизат, едва не махнул рукой, мол, мелочи, но любовница продолжила:

– …за то, что позволили мне быть с Вами…

И вот от этой благодарности – не за дворянство, не за титул или замок, а за возможность любить его – у Людовика просто перехватило горло. Больше любовница сказать ничего не смогла, потому что оказалась в объятиях короля, ее уста в плену у королевских, а голова закружилась так, что устоять удалось только с помощью любовника. Вернее, не устоять, а переместиться на его руках в постель.

У них выдалась еще одна безумная ночь вроде той, что оказалась после кошмара в ратуше. Истосковавшиеся друг по другу за время вынужденного отсутствия Людовика, они теперь наверстывали упущенное.

Следующие дни маркиза де Помпадур находилась рядом с Людовиком и одновременно далеко от него. Король и королева ужинали в большом зале ратуши, сидя во главе огромного стола, за которым присутствовало хотя и большое количество приглашенных, но все это были гости либо королевской крови, либо особо приближенные ко двору, им была оказана такая честь.

Маркиза де Помпадур в это же время ужинала инкогнито в маленькой столовой над большим залом.

Королева заметила, что супруг мыслями часто далеко от присутствующих, и прекрасно поняла, о ком он думает. Так и есть, король знаком подозвал к себе герцога Ришелье, что-то тихо сказал, и герцог, кивнув, поспешно исчез. Через некоторое время он вернулся и, видно, дал отчет о своем отсутствии, после чего его величество значительно повеселел. Конечно, Марию Лещинскую задевало такое внимание короля к любовнице, но она прекрасно понимала, что уже не может конкурировать с молодой красивой женщиной. Оставалось надеяться, что та хоть окажется умна и тактична. Наблюдая за мужем, королева украдкой вздохнула.

Герцог Ришелье действительно по поручению короля посещал маркизу де Помпадур в ее столовой. Если честно, то ему даже не хотелось возвращаться обратно в огромный, гудящий множеством голосов зал из маленького, в котором приятная компания из прелестных дам – самой маркизы, госпожи д’Эстрад и госпожи де Сассанж – ужинала вместе с де Турнеэмом и братом маркизы молодым Абелем Пуассоном. У маркизы веселье было неподдельным, а разговор очень оживленным. Немного посмеявшись вместе со всеми шуткам Жанны, герцог вздохнул:

– Я должен вернуться вниз, его величество не простит мне долгого отсутствия.

Маркиза была счастлива тем, что возлюбленный не забыл о ней даже во время приема. Она обещала дождаться короля, как бы поздно ни закончился его день.

Не дождалась, потому что король после приема поехал еще смотреть фейерверк на Вандомской площади и освободился только в два часа ночи. Пока он добрался до своих покоев, а потом через квартиру Ришелье до спальни возлюбленной, та сладко посапывала в постели.

Стараясь не разбудить Жанну, Людовик на цыпочках пробрался к кровати и осторожно присел. Молодая прекрасная женщина спала, лицо ее было безмятежно, а потому еще более прекрасно. Совершенный овал лица, трепетные ресницы, губки, словно нарочно созданные для поцелуев, небольшая, но упругая грудь… Пальцы нежной ручки чуть дрогнули, то ли пытаясь что-то ухватить во сне, то ли кого-то приласкать…

У Людовика мелькнула ревнивая мысль, что этот кто-то вовсе не он. Король наклонился к любовнице, от его движения Жанна проснулась, не успев толком открыть глаза, она улыбнулась и обхватила шею Людовика:

– О Сир…

Все дни празднеств придворные обсуждали маркизу де Помпадур, ее присутствие все время ощущалось, но не было ни навязчивым, ни даже заметным. Придворные были прекрасно осведомлены, что его величество встречался с любовницей, но ни разу та не переступила правил приличия и не показалась не только рядом с ним, но и вообще на публике, чтобы не отвлекать внимание от короля.

Маркиза уже въехала в покои, занимаемые раньше Шатору, предварительно переделав их в своем вкусе. Это тоже явилось колоссальным поводом для сплетен. Главным вопросом было: что же изменилось? Но почти никто не мог просто пойти и посмотреть, поэтому тех, кто имел туда доступ, едва не рвали на части. Получалась интересная ситуация, с одной стороны, двор презирал выскочку, по воле короля в одночасье вдруг ставшую маркизой из простых буржуа, не допуская даже мысли, что можно общаться с ней и посещать ее комнаты в Версале. С другой, всем было страшно любопытно, чем же отличается новая фаворитка от бывшей.

Вторым поводом для бесконечных пересудов являлся вопрос самого представления ко двору фаворитки. По правилам это должны сделать две придворные дамы. Одна уже нашлась, это была кузина ее бывшего мужа графиня д’Эстрад, сама не так давно прошедшая такое представление. А вот вторую удалось найти не сразу. Король предложил сию честь принцессе Луизе Елизавете де Бурбон Конде, вдове принца де Конти. Принцесса от такого предложения пришла в ужас, ей, вдове принца де Конти, дочери принца де Конде и мадемуазель Нант, узаконенной дочери короля Людовика XIV, представлять какую-то мещанку?!

Герцог Ришелье посоветовал средство, позволившее принцессе стать значительно сговорчивей, напомнив о ее немалых долгах, отравлявших жизнь блистательной вдове. В результате принцесса согласилась, но всем и каждому в Версале твердила, что не имеет к этому представлению никакого отношения, более того, никогда в глаза не видела этой госпожи д’Этиоль! Королева посмеялась:

– Уверяю вас, видели! Помните даму в прекрасном платье в ложе в театре? Когда вы заметили, что она больше смотрит в сторону его величества, чем на сцену?

Принцесса с притворным ужасом всплеснула руками:

– Это и есть госпожа д’Этиоль?!

– У вас стала слабеть память, принцесса. Нужно попросить лекаря, чтобы прописал вам какое-нибудь средство. Вы сами тогда назвали мне ее имя.

Лицо принцессы даже под слоем румян и пудры пошло красными пятнами. Хорошо что разговор с королевой происходил почти тет-а-тет. Но принцесса не сомневалась, что в Версале даже фигуры на гобеленах страшно болтливы и завтра весь двор будет знать о ее промахе.

И вот настало 14 сентября 1745 года – день представления ко двору маркизы де Помпадур, начала ее двадцатилетнего правления в Версале. Хотя, конечно, тогда о правлении речь еще не шла, напротив, маркиза дрожала как осиновый лист, старательно делая вид, что ничего не боится.

В предыдущий вечер король даже не стал у нее задерживаться, чтобы маркиза выглядела поутру отдохнувшей и бодрой. Он только зашел пожелать спокойной ночи и подбодрить любовницу.

– Готовы?

– Да.

– Ничего не бойтесь, даже если что-то пойдет не так, они не посмеют заметить.

Честно говоря, его величество вовсе не был так уверен в своих словах, но не мог же он пугать и без того едва живую Жанну? Оба прекрасно понимали, что малейшее отступление от правил этикета, малейшая заминка или оплошность маркизы будет раздута до неимоверных размеров, обсуждена и осуждена.

В предыдущий день Жанна уже нанесла положенные по этикету визиты придворной даме и камер-фрау королевы. Но это было почти в узком кругу, теперь ей нужно предстать перед всем двором. На церемонии не полагалось присутствовать большому количеству придворных, это тоже почти камерные церемонии, что у короля, что у королевы, но в Версале собралось столько народа, словно предстоял большой прием. Все они с нетерпением ждали прохода в королевские покои новой фаворитки, а потом вестей о том, как она держалась у его и ее величеств, что говорила и что говорили ей.

Этот миг настал в шесть вечера. Когда в двери галереи появилась маркиза де Помпадур, придворные притихли, словно встречали короля. Сотни любопытных, придирчивых, далеко не дружелюбных глаз впились в Жанну. Даже сопровождавшие ее принцесса де Конти, все же признавшая знакомство с маркизой, и графиня д’Эстрад почувствовали волну любопытства, смешанного с враждебностью.

У самой Жанны было ощущение, что эти сотни глаз раздели ее, разобрав наряд по кусочкам, бантикам и кружевам, а потом так же разобрали и саму фигуру. Только колоссальное усилие воли и огромное желание не доставить неприятностей любовнику позволили ей удержаться. Маркиза была великолепна, в потрясающем, неярком, но немыслимо элегантном платье с длиннющим шлейфом (знали бы придворные, сколько десятков раз пришлось ходить туда-сюда с куда большим шлейфом под придирчивым безжалостным взором госпожи де Тансен!) она внешне совершенно спокойно прошествовала в кабинет его величества.

Жанна словно наблюдала за собой со стороны, причем взглядом, близким к строгому взору де Тансен. Глубокий реверанс… хорошо, теперь несколько небольших шагов вперед к королю, только немного, чтобы позже не оказаться с ним нос к носу… следующий реверанс… еще пара шагов… а из зала вытянули шеи придворные, кажется, они сами забыли правила этикета и приличия, попросту столпившись у открытой двери… и последний самый глубокий и почтительный реверанс… только не смотреть на короля, только не встретиться с ним взглядом!

Встретилась. Смутились и она, и он. Король что-то тихо сказал, маркиза так же тихо ответила. На этом беседа была закончена, но от тех, кто стоял рядом, не укрылся взгляд его величества. Он подбадривал фаворитку: умница, все прекрасно!

Но это только начало. Теперь нужно так же с тремя реверансами попятиться, умудрившись не наступить на собственный шлейф, порванного платья или вообще падения Версаль не простит. Мерси, госпожа де Тансен! Огромное спасибо за мучения с тяжелым шлейфом в Этиоле, зато теперь он исключительно элегантно оказался там, где мог красоваться, не рискуя попасть под каблук туфельки.

При всем желании заметить неловкость или ошибку придворные не сумели этого сделать. Ну не было неловкости в поведении фаворитки, если, конечно, не считать таковой явное смущение ее и короля.

Графиня д’Эстрад сзади зашептала:

– Молодец! Вы прекрасны!

Жанна чуть перевела дух, теперь церемонию предстояло повторить у королевы, потом у дофина, у дофины, у дочерей короля. Но там ее никто не будет подбадривать взглядом. Напротив, там она совсем не желанная гостья, и помочь Людовик ничем не сможет. Ему осталось ждать в своем кабинете, делая вид, что занят беседой с придворными. Король был совершенно не в состоянии беседовать, пока его возлюбленная проходила тяжелое испытание. Но делать вид, что слушает собеседников, и рассеянно отвечать его величеству не пришлось, потому что придворные страстно желали присутствовать при остальной части экзекуции маркизы де Помпадур, даже если не в самих апартаментах, то хотя бы рядом, а потому под разными предлогами поспешили покинуть королевский кабинет.

Людовик оглядел опустевшую комнату и вдруг расхохотался:

– Герцог, идите уж и вы. Лучше расскажете мне, как все прошло. Пока маркиза держалась весьма уверенно.

Ришелье покинул короля тоже с видимым удовольствием, пообещав немедленно все рассказать.

Когда маркиза вошла в кабинет королевы, шум затих не только в нем самом, но и в прилегающих галереях и, кажется, во всем Версале. Дамы затаили дыхание, чтобы услышать, что именно скажет королева новой фаворитке своего мужа. Маркиза элегантна. Потому похвалить платье будет не слишком большим прегрешением, вернее, просто похвалить его. Если честно, то хвалить нужно очень.

Снова три реверанса и в поклоне уже совсем рядом с ее величеством наклон, чтобы поцеловать край платья королевы, выражая почтение. Все получилось, кроме одного: делать это нужно со снятой перчаткой, а та возьми да не удержись во второй руке! Но конфуза не получилось, перчатку подняла принцесса де Конти, оказавшаяся рядом, а сама королева в ответ на заверения маркизы в уважении и желании быть приятной ее величеству принялась говорить о… госпоже де Сессак, с которой дружна госпожа де Помпадур.

Обе говорили очень тихо, и если бы дамы не боялись пропустить хоть слово из этой беседы, по Версалю пронеслась бы целая волна ахов. Она все равно пронеслась, потому что беседа получилась немыслимо продолжительной. Жанна уже отправилась в кабинет дофина, а дамы шепотом передавали друг дружке потрясающую новость:

– Было произнесено двенадцать фраз!

– Представьте себе, целых двенадцать!

– Нет, нет, не о платье или прическе! Об общей знакомой!

На целый день госпожа де Сессак сделалась самым обсуждаемым лицом в Версале, все стали вспоминать, где же могла подружиться с ней королева, а где фаворитка…

А у Жанны продолжалось представление. Она посетила дофина, вдруг поразившись тому, насколько тот похож на отца. Луи-Фердинанд действительно внешне во многом повторил короля Людовика, но только внешне. Угрюмый и недовольный, он едва пробормотал что-то сквозь зубы в ответ на приветствие любовницы отца, ничем не выказав своего расположения.

Не лучше оказалась и дофина. Мария Терезия Испанская просто не знала, как себя вести в подобном случае, а потому смотрела на фаворитку отсутствующим взглядом, не выражая ни радости, ни недовольства. У Жанны мелькнула мысль: как уснувшая рыба.

Неприветливо встретили любовницу отца и две старшие дочери короля – Аделаида и Анриетта.

Это, конечно, подпортило настроение маркизы де Помпадур, но совершенно испортить праздник не смогло. Она великолепно держалась все это время, и только когда закрылась дверь в ее квартирку в бывших покоях мадам де Шатору, Жанна позволила себе расслабиться и просто рухнула в кресло без сил, чтобы посидеть с закрытыми глазами.

Но закрыть их не удалось, потому что из спальни донесся тихий смех и на пороге появился поджидавший ее король!

– Поздравляю! Лучше выдержать представление не смог бы и я сам. Вы были великолепны.

– Сир…

– Мадам, теперь вы придворная дама и можете появляться у короля и королевы в любой день, присутствовать на балах, ужинах и вообще в моем сердце.

Жанна чуть лукаво блеснула глазами:

– А разве я не была там до сих пор?

– Были, конечно же, царили. Но теперь вам предстоит царить и в Версале. Я приду вечером…

Король исчез за гобеленом, скрывавшим потайную дверь на лестницу, ведущую в его собственные покои, а Жанна осталась осознавать свой успех.

То, что успех был полным и безоговорочным, подтвердили все пришедшие к ней в течение дня: графиня д’Эстрад, герцогиня де Бранка, госпожа де Лашо-Монтобан и даже принцесса де Конти, решившая, что помнить свое знакомство со столь уверенной фавориткой, милостиво принятой ее величеством, пожалуй, лучше, чем делать вид, что ты ее не знаешь. Мало ли как повернет…

Принцесса принесла потерянную фавориткой перчатку, это был хороший повод поддержать неожиданное знакомство. Перчатку можно было отослать и с горничной, но почему бы не воспользоваться возможностью заглянуть туда, куда рвались многие, при этом категорически отказываясь признавать хозяйку.

Принцесса де Конти, попав в заново отделанные покои фаворитки, больше глазела по сторонам, чем поддерживала разговор с той, которую вроде представляла ко двору. Маркиза душевно поблагодарила принцессу за оказанное содействие, выслушала ее вздохи по поводу того, что, конечно, вести себя при дворе еще нужно научиться, если маркиза пробудет в Версале некоторое время, то у нее, несомненно, будет возможность освоиться и усвоить некоторые правила «этой страны»! «Этой страной» назывался королевский двор.

Получилось изящно пнуть фаворитку, словно усомнившись, пробудет ли та на своем месте так долго, чтобы успеть хоть что-то выучить. Жанна мысленно усмехнулась, но ответила очень любезно, что если бы принцесса была столь добра, чтобы преподнести ей правила «этой страны», то их усвоить удалось бы гораздо быстрее.

Вот еще, не хватало учить самозванку привалам этикета! К тому же она только что продемонстрировала, что прекрасно во всем разбирается! Ничего, короля никогда надолго не хватало, пройдет любовный угар и он поймет, что не стоило связываться с простолюдинкой и тем более вводить ее в круг придворных. Губы принцессы приветливо улыбались, в то время как внутри зрела ехидная мысль, что завтра же дамы могут просто отвернуться от самозванки, оскорбленные самой необходимостью находиться рядом с особой, происхождение которой вызывает столько нареканий.

– Дорогая, – принцесса решила, что ей позволительно разговаривать с фавориткой свысока и почти надменно, – завтра вам необходимо находиться на мессе у королевы. Это ваше право и почти обязанность, если вы хотите завоевать расположение ее величества, как сами изволили выразиться.

– Конечно, я была бы очень рада сделать это.

– Так почему же нет?

Жанна понимала, что это подвох, хотя пока не видела в чем, но отказываться нельзя. Решив вечером спросить у короля, чем отличается месса его супруги от всех остальных, она немного успокоилась.

Эта ночь бурной не получилась, оба слишком устали от перенесенных волнений. На вопрос о мессе Людовик ответил, что ничем, только дамы наверняка подчеркнут свое нежелание принимать новенькую в свои ряды.

– И всего-то?

– Вы зря полагаете, что справиться с придворными дамами получится так же легко, как сегодня со шлейфом, – расхохотался Людовик. – Война может получиться кровопролитной и затяжной.

– А я не собираюсь ни с кем воевать. Для меня самое важное – иметь возможность жить вот здесь, куда вы можете прийти по потайной лестнице, и иметь право видеть вас днем, хотя бы находясь среди толпы придворных. И за это я готова платить не только мучениями со шлейфом.

Она действительно не стала воевать, напротив, пришла на мессу, была исключительно любезна со всеми, не дав ни малейшего повода позлословить по ее поводу. Дамы, сцепив зубы, вынуждены были признать, что новоиспеченная маркиза умеет держать себя, а мужчины отметили ее несомненный шарм.

Но его величество решил, что с него достаточно официальных церемоний.

– Мадам, мы уезжаем в Шуази. Завтра же.

Первой мыслью Жанны было, что она все же что-то нарушила, потом и на лице отразился почти испуг:

– Почему?

– Во-первых, я устал от парадной толпы. Во-вторых, в Версаль намерен приехать король Станислав Лещинский, отец ее величества, встречаться с которым у меня нет никакого желания. И главное – я очень хочу побыть с вами не под присмотром тысяч глаз. Или вы против?

– О нет! – Жанна бросилась на шею любовнику, едва не взвизгнув от восторга. Медовый месяц в Шуази – это великолепно.

Короля сопровождали прелестные дамы: госпожа де Лорагэ, госпожа де Сессанж, госпожа де Сен-Жермен, госпожа де Бельфон. Кавалеров д’Айена, де Меза и Дюраса возглавлял герцог Ришелье. Компания получилась веселой, но насладиться прекрасным времяпровождением не удалось.

Проблемы начались у короля, его величество так усердно наверстывал упущенное за время своей военной кампании, что даже заболел. То ли от переедания, то ли от большого количества сладкого у короля появился большой нарыв на десне, даже поднялась температура, и вместо танцев с любовницей он был вынужден провести часть времени в постели, врачи приняли решение даже пустить его величеству кровь. Но все обошлось, хотя и вызвало немалый переполох.

Королева попросила разрешения навестить больного супруга. Первым движением короля было отказаться от такой чести, сообщив, что уже вполне здоров и в этом нет никакой необходимости. Но письмо королевы Людовик раскрыл в присутствии маркизы де Помпадур. Узнав, о чем оно, Жанна вдруг попросила:

– Сир, ее величество не видела переделок в замке?

– Конечно, нет.

– Почему бы вам не устроить небольшой отдых и королеве, ведь она тоже устала от версальской суеты?

Людовик смотрел на фаворитку во все глаза: что это ей взбрело в голову?

– Сир, мне кажется, что добрые отношения с королевой пойдут на пользу всем…

Голос у фаворитки мягкий, а ум твердый. Король кивнул:

– Пусть приезжает.

На рукав его камзола легли нежные пальчики:

– Не отправляйте просто приглашение на словах даже через герцога Ришелье, напишите несколько строк. Ее величеству будет очень приятно.

Не поддайся Людовик на эти слова, Жанна была готова добавить: «она мать ваших детей», но не пришлось. Изумленный король послушал совета любовницы, не меньше изумив и собственную супругу, которой давно не позволялось быть рядом с королем, кроме парадных приемов.

Королева примчалась немедленно, пробыла всего день, но что это был за день! Нет, они не были вместе с Людовиком, как когда-то в молодости. Мария Лещинская прекрасно понимала, что не сможет конкурировать с более молодой, очаровательной и умной маркизой, но она все равно была счастлива.

Людовик пожелал лично показать ее величеству замок в новом его виде, подробно рассказал о предстоящих изменениях, был весел, оживлен, очень любезен. Однако королеву поразило не столько это, сколько поведение фаворитки. Маркиза де Помпадур участвовала в беседах и развлечениях, была остроумна, любезна, очаровательна и все же оставалась скромной. Такая способность быть в центре внимания, одновременно не выпячиваясь, поразила Марию Лещинскую. К тому же фаворитка явно выказывала ей свое почтение, что тоже заметно шло вразрез с наглым поведением сестер Нейль, ведь даже давно получившая отставку Лорагэ по-прежнему смотрела на ее величество почти свысока. Как умудрялась Помпадур жить мирно даже с толстухой Лорагэ, для королевы оставалось загадкой.

Решив, что фаворитка неопасна, королева стала смотреть на маркизу снисходительно.

Сама Жанна заметила, что, несмотря на все радости пребывания в Шуази, ее величество чем-то сильно озабочена. На осторожный вопрос, чем именно, Лорагэ фыркнула, пожав полными плечами:

– Небось снова наделала карточных долгов свыше меры.

– Ее величество играет?

– Да, и довольно неудачно. Говорят, что везет либо в любви, либо в картах. Мадам не везет ни в том, ни в другом.

У королевы большие карточные долги? Герцог Ришелье подтвердил: да. Но почему их не заплатит король? В ответ только пожимание плечами: но ее величество не просила супруга об этом.

Жанна осторожно попросила сама. Действовать нужно было действительно с опаской, чтобы Людовик не решил, что она вмешивается в его семейные дела. Маркизе помогли природный такт, умение разговаривать с людьми и убеждать их в том, к чему они вовсе не были склонны.

Если честно, то король просто не задумывался над проблемами супруги, казалось, свои денежные вопросы королева должна решать сама. Когда он обещал срочно заплатить долги ее величества, Жанна со смехом пообещала в ответ никогда не играть в карты, чтобы не создавать проблем возлюбленному.

– А на что вы станете тратить деньги?

Фаворитка откровенно задумалась:

– На создание прекрасных замков… на картины… на предметы искусства… – Встретившись с изумленным взглядом любовника, она удивилась в свою очередь: – Разве это дурно?

– Нет, нет! Вы очаровательны, такой женщины у меня еще не было.

Королева решением супруга была потрясена, с одной стороны, ее несколько задевало, что благодеяния король выказывает по подсказке фаворитки, с другой, королева выразилась в том смысле, что если уж придется терпеть фавориток короля, то лучше эта, чем другая. Место при дворе королевы маркизе де Помпадур было обеспечено.

Мало того, осознав, что увлечение его величества за пару месяцев не прошло, а только окрепло и продолжает усиливаться, придворные осторожно сменили гнев на милость. Нет, никто не собирался признавать права «этой мещанки» стоять вровень с потомственными аристократами, но двор признал право короля на такую любовницу. Пусть позабавится…

Весьма привередливый герцог де Люинь писал своему кузену:

«Все находят маркизу де Помпадур очень вежливой. Она не только совсем не зла и не говорит ни о ком ничего дурного, но и не страдает, когда плохо отзываются о ней. Она весела и охотно ведет беседу на любую тему»…

Двор начал осознавать, что маркизат Помпадур госпожа д’Этиоль получила не только за красивые глаза и по чистой прихоти короля. Но так думали не все, в отличие от своей дочери бывший король Польши Станислав Лещинский вовсе не был в восторге от фаворитки своего зятя. Он тоже поспешил навестить короля в Шуази, якобы выражая озабоченность состоянием его здоровья, а в действительности посмотреть на самозванку, рискнувшую занять место на ложе короля, по праву принадлежавшее Марии Лещинской.

Вот уж кого меньше всего желал видеть Людовик, так это тестя. Встреча получилась короткой и не слишком теплой. Не желая вести беседу с зятем в присутствии фаворитки, которая скромно играла в карты в углу большой королевской спальни, не вмешиваясь ни во что, Станислав Лещинский быстро откланялся. Да… Мария насовсем потеряла возможность влиять на мужа, теперь ее место занимают другие, вот такие, даже не из Версаля, а просто из Парижа. О, как низко пали нравы французского двора!

Был еще один человек, совершенно уверенный в скором падении фаворитки именно из-за ее низкого происхождения. Начальник полиции господин Фейдо де Марвиль твердил, что король быстро устанет от просторечного разговора красотки и уж тем более от ее родственников.

Этого ожидал весь двор. Дамы, потеряв надежду обнаружить погрешности в поведении фаворитки на приемах, с увлечением принялись обсуждать, как маркиза станет выпутываться при вопросах о своем происхождении, как будет старательно скрывать своих парижских родственников.

И тут двор ждало новое потрясение. Фаворитка определенно не вписывалась ни в какие нормы поведения, при этом умудряясь ничего не нарушать, она не отказалась от своего прошлого, не находя в нем ничего предосудительного. В ее покоях бывали и мадам Пуассон, и господин де Турнеэм, и ее брат Абель, и, конечно, господа Парисы. Во дворец не ездил только сам господин Пуассон, который категорически не желал подчиняться правилам поведения при дворе и не слишком туда рвался. Но отрицать свое родство с ним маркиза не собиралась.

Королева уже явно благоволила к любовнице мужа, а вот дофин и дофина категорически ее не переносили. Однажды в сугубо приватной беседе маркиза де Помпадур умудрилась заметить дофину, явно желая сделать ему приятное, что он очень похож на отца, тот ехидно ответил:

– Я? Да, я похож на своего отца. А вы на кого, мадам?

Никто не знал, что творилось в тот миг в душе у Жанны, но она лишь улыбнулась:

– Я на своего тоже, монсеньор.

Ее улыбка была столь обезоруживающей, что Луи-Фердинанд просто подавился следующим замечанием, так и не произнеся его:

– На эту деревенщину?

Дофина поддерживали сестры и супруга. Против маркизы Помпадур составилась коалиция младших членов королевской семьи, не желавших замечать положительных изменений в жизни их отца, да и всего Версаля.

Сама маркиза немало страдала из-за привычек двора, но у нее хватало ума не возражать.

Еще в первые дни, вернее, ночи с королем она обратила внимание на стойкий запах пота, исходивший от него, но возлюбленному прощалось все. Тем заметней был ее собственный запах – свежести и цветов, чаще всего роз.

Но оказалось, что запах пота и пудры – это запах самого Версаля. В «этой стране» устойчиво пахло пылью, старыми париками, немытыми телами и крепкими духами, призванными перебить остальные запахи. С париков и лиц щедро сыпалась пудра, оставляя седой налет на всем, в огромных париках и накладках из волос водилось немыслимое количество больно кусавшихся насекомых, огромные фижмы были страшно тяжелыми и неудобными, бывали случаи, когда, неловко повернувшись, дама сбивала с ног стоявшего чуть сзади кавалера. Пыльно, тяжело, неудобно, но все по правилам этикета и никак иначе.

Первым, что отменила лично для себя новая фаворитка, были мушки, пудра и румяна. Для портретов от нее требовали ярких пятен на щеках, иногда приходилось раскрашиваться и для приемов, но никак не каждый день!

Маркиза заказала себе туфельки на каблуках, какие бывали только у мужчин, и носила их с легкостью. Пока дамы за такой модой не следовали, наоборот, осуждали.

Кроме того, по слухам, она принимала ванну почти каждый день. Дело было не в расточительности, воду можно наносить, а в том, что это вредное излишество, ведь всем известно, что через чистые поры в организм проникают болезнетворные бактерии. Придворные качали головами, теперь понятно, почему у новой фаворитки столь слабое здоровье, да она его смыла!

Приучить придворных и даже короля мыться так и не удалось, они продолжали пахнуть потом и пылью, чесаться от множества блох, любили холодные скользкие шелка за то, что в них не водятся вши, и предпочитали сильные благовония, чтобы перебить вонь.

Остальные переделки были пока впереди, сначала надо освоиться в Версале, понять, кто есть кто, а тогда что-то менять.

Война в «этой стране»

– Сир, переделки в Шуази будут вечными и повлекут очень большие денежные расходы…

– Но что делать, нельзя же жить постоянно в одних и тех же интерьерах? Кроме того, мне показалось, вам понравились эти переделки…

Людовик был немного неприятно удивлен, любовница так хвалила его задумку с новыми фресками, террасой над Сеной… Но Жанна кивнула:

– Мне очень понравились ваши задумки в Шуази, еще многое можно было бы сделать, но и в Шуази, и в Версале, и в Тюильри столько недоделок, что здания вот-вот начнут попросту рушиться! У королевских дворцов не должно быть осыпающихся углов! Ваш прадед оставил вам дворцы в великолепном состоянии, а сейчас это состояние все больше становится плачевным.

Король в изумлении уставился на маркизу:

– Кто вам это сказал?

– Хотите убедиться сами? Пройдемте немного по парку и вокруг дворца.

Людовик просто из любопытства кивнул, они оделись и действительно прогулялись вокруг зданий. Увидев и впрямь облезлый угол Трианона, король едва не принялся топать ногами, но маркиза легко нажала на его руку:

– Я вам сейчас объясню, в чем дело. Не стоит ругать тех, кто ответствен за содержание здания, им просто не выделяли деньги.

– Значит, надо наказать тех, кто не выделял! Хорошо, что вы обратили мое внимание на такое безобразие. Королю жить в ободранных зданиях?!

– Сир, спокойней, пожалуйста, что вы ругаетесь, как разгневанный муж? Кстати, кружева на вашем камзоле совершенно не сочетаются с кружевами на воротнике, попросите заменить.

Сбитый с толку Людовик теперь уставился на свои рукава:

– Да?

И снова прелестная ручка маркизы легла на его запястье:

– Сир, я хочу, чтобы мой любимый король был прекрасен во всем и жил в прекрасных апартаментах.

Людовик уже понял, что маркиза отлично знает истинное положение дел и знает, как исправить положение. Пришлось прислушаться.

Королевские здания действительно постепенно стали приходить в плачевное состояние просто потому, что до них не доходили руки. Должность директора королевских зданий, в ведении которого находились не только постройки и их интерьер, но и руководство королевскими академиями живописи, скульптуры и архитектуры, а также наука, долгое время была занята генеральным контролером финансов Филибером Орри чисто из соображений экономии.

Генеральный контролер считал, что вполне способен руководить градостроительством и искусством вообще между делом, и попросту не справился с огромным объемом работы. Но если искусство продолжало развиваться и без чуткого руководства господина Орри, хотя и предпочло бы, чтоб его поддерживали, то здания постепенно начали приходить в упадок. Новые почти не строились, а старые латались наспех все в тех же целях экономии. Любая переделка интерьеров королевских дворцов вызывала у экономного Орри зубовный скрежет и головную боль.

Но Орри получил отставку, о которой еще в прошлом году просил сам. Эту отставку, конечно же, связали с именем новой фаворитки, ведь всем известно, что она ставленница Парисов, которые с Орри в не лучших отношениях. Мало того, маркиза предложила королю на должность директора королевских зданий де Турнеэма с последующим занятием этой должности ее братом Абелем, ставшим маркизом де Вандьером.

Людовик почувствовал себя почти в западне. С одной стороны, ему вовсе не хотелось идти против воли фаворитки и отказывать ей, с другой – король прекрасно понимал волну слухов из-за такого назначения, кроме того, он очень не любил новых людей вокруг себя, да еще и из Парижа, а не Версаля!

Жанна пожала плечами:

– Я не прошу назначать де Турнеэма росчерком пера. Просто я не знаю более достойного для такой должности человека. Вы могли бы познакомиться с ним сами и решить, насколько я права или не права. В конце концов, есть должности, для которых важнее не родословная, а деловые качества. Кто из принцев или герцогов согласился бы все время разъезжать по стройкам и контролировать работу подрядчиков и архитекторов?

Возразить против столь разумных рассуждений, хотя и прозвучавших из уст прелестной женщины, было нечего. Людовик только покачал головой:

– Когда вам надоест быть моей любовницей, я сделаю вас премьер-министром.

Маркиза кивнула:

– Согласна, сир, когда я надоем вам, вы поручите мне управлять вашим государством!

– И не надейтесь!

– На что? На управление?

– Нет, на то, что сможете мне надоесть…

Маркиза потерлась щекой о его руку, промурлыкав, как кошечка:

– Я очень постараюсь, чтобы этого не произошло…

Она не пользовалась пудрой и румянами, рука короля осталась чистой.

Людовик тайно встретился с господином де Турнеэмом, убедился в его не просто толковости, а деловой и коммерческой хватке и назначил наставника своей любовницы директором королевских зданий. На бурю слухов ему было просто наплевать, потому что толк от нового назначения выявился довольно быстро.

Уже через пару дней, выглянув из окна фаворитки в парк, его величество увидел, что с фонтаном Нептуна что-то делают.

– Что это, они собираются включить фонтан зимой? Кто распорядился? А если завтра сильно похолодает?

Жанна подошла к королю, легко оперлась на его руку:

– Распорядился де Турнеэм, но фонтан не собираются включать, его просто моют, очищая от грязи и тины.

– Моют? Фонтан моют? Но он и так все время в воде.

– Конечно, и в воде не самой чистой. Прочистят трубы, вымоют саму скульптуру, кое-что подкрасят, и весной Нептун будет как новенький. Кстати, это же делают и с остальными фонтанами.

– Кто придумал, вы?

Фаворитка пожала плечами:

– Де Турнеэм, недаром вы назначили его директором…

– А что еще придумал ваш де Турнеэм?

– О… многое, вам понравится.

В тот же день король давал пояснения по поводу возни с фонтанами королеве и ее дамам:

– Все будет должным образом вычищено, выкрашено и предстанет весной во всей красе.

– Мама, мне не нравится ваш вид. Не пытайтесь убедить меня, что с вами все в порядке, такая бледность и худоба не бывают обычными.

Мадам Пуассон уже не скрывала, что тяжело больна, ее снедало что-то внутри. Но она не сказала дочери главного – болезнь эта расплата за ее положение, за ее успех. Ведь когда-то гадалка Лебон, предсказав блестящее будущее Жанне Антуанетте, обещала, что сама мадам за это заплатит. Дочь стала фавориткой короля, причем очень влиятельной, ей уже удалось убедить его величество назначить де Турнеэма директором королевских зданий, а Абеля – наследником этой должности. Значит, пришло время платить по счетам судьбы.

Горько было сознавать, что она не увидит еще более блестящего будущего дочери, в чем мадам Пуассон совсем не сомневалась, но если бы матери еще раз пришлось делать выбор, она снова бы пожертвовала собой.

Но у мадам Пуассон был еще один секрет. Она не стала говорить Жанне, что снова посетила Лебон, и та повторила свое пророчество: Жанна станет некоронованной королевой Франции надолго, король будет любить ее так, как не любил ни одну женщину до сих пор, но и ей придется заплатить смертью дорогого человека за такое возвышение.

– Смертью короля?!

– Нет, – покачала головой Лебон, – это будет единокровный человек, очень дорогой для вашей дочери.

Мадам старательно гнала от себя мысль, что это может быть Александрин, любимая дочь Жанны, да и Абелю такой судьбы тоже не хотелось. Но Лебон говорила об одиночестве Ренет после такой смерти, значит, все-таки дочь… Был миг, когда матери хотелось предостеречь дочь от дальнейшего взлета, который возможен только такой дорогой ценой, но увидев, как блестят глаза влюбленной Жанны, она промолчала. Вдруг гадалка ошиблась именно в этот раз? Жанну нельзя лишать счастья, которое у нее было с королем, она просто не выжила бы сама…

Трудный выбор был сделан, о втором пророчестве Лебон маркиза де Помпадур так никогда и не узнала. Никто не узнал, мать унесла его с собой в могилу, чтобы не отравлять жизнь дочери.

Мадам Пуассон действительно таяла на глазах, в середине декабря стало ясно, что долго ей не протянуть.

24 декабря мать королевской фаворитки мадам Пуассон скончалась. Жанна была настолько потрясена этой смертью, что слегла сама. Когда сочувствующий любовнице король предложил отменить все поездки и увеселения двора, фаворитка категорически отказалась:

– Нет, нет, мадам Пуассон никогда бы с таким не согласилась. Она не столь важная персона, чтобы из-за нее страдал двор.

Двор не слишком оценил скромность фаворитки, распустив ехидные слухи о смерти в результате несварения желудка из-за простого обжорства, хотя все прекрасно знали, что мадам Пуассон уже несколько месяцев страдала от рака. Но Жанна простила придворным и это, в конце концов, кто для них мадам Пуассон, всего лишь мать очередной фаворитки…

Зато сам Людовик проявил невиданные для него тактичность и заботу о любовнице.

Но не меньше была изумлена и королева. Не желая появляться на публике, когда маркиза страдает в одиночестве, Людовик едва не сорвал посещение вместе с супругой выставки, королеве пришлось долго ждать, откровенно нервничая. Зато когда его величество все же появился, то в качестве извинения королева получила от супруга роскошный подарок – табакерку с его портретом. Король давно ничего не дарил Марии Лещинской, а тут вдруг то оплата огромных карточных долгов, то мелкие презенты, явно подсказанные фавориткой, то драгоценная табакерка… Да, влияние любовницы было явно в пользу супруги. Конечно, королева предпочла бы вовсе не иметь соперниц, но если уж этого не миновать, то лучше вежливая и скромная маркиза, чем откровенно наглые сестры Нейль.

Влияние новой фаворитки на короля было самым положительным, она сильно смягчила довольно неуравновешенного Людовика, заставив его обратить внимание не только на супругу, но и на двор вообще. Король стал замечать людей, а не просто придворных, обязанных исполнять сложный ритуал. Он увез фаворитку в Шуази, чтобы Жанна могла прийти в себя.

Зато после возвращения ее жизнь снова изменилась. Начались перемены с в общем-то невинного замечания короля. Людовик ревниво выговорил своей фаворитке, что она… не допускает его в свой круг.

– Как, сир?! Я постоянно рядом с вами.

– Да, но вы не приглашаете меня на свои маленькие ужины. Я слышал, что у вас замечательный повар.

Жанна покраснела от удовольствия, ее повар действительно был хорош. И на такие ужины, которые маркиза устраивала, когда король бывал занят на парадных ужинах с королевой, к Жанне приходили те, кто ей приятен. Беседы велись непринужденные, шутки и смех звучали от души. Людовик действительно услышал, как о таком приятном вечере рассказывала герцогиня де Бранка, мол, у маркизы в малых покоях куда веселей и интересней, чем в парадных королевских, где, зевая, можно свернуть скулы.

– Так вы пригласите меня на свой ужин?

– О да, конечно. Кого бы вы хотели видеть за столом?

– Только тех, кого вы приглашаете обычно. Хозяйка вы, а не я.

– О, сир, уверяю, вы не пожалеете!

Король не пожалел, было действительно очень просто, вкусно и весело. Повар маркизы оказался на высоте, слуги, лишь подав на стол, исчезли, чтобы не смущать присутствующих, беседа завязалась как-то сама собой (при этом даже король не заметил, что ее все же организовала прелестная хозяйка), рассказы один смешней другого сыпались из уст присутствующих, звучали смех, шутки. Подшучивали даже над королем, хотя он все равно оставался на недосягаемой для остальных высоте. Его величество безобидно подшучивал над маркизой.

– Представьте себе: некоему господину выговаривают за неприличное поведение, мол, вы пьете! Он отвечает: «Покажите того, кто этого не делает». Его укоряют: «Вы бьете свою жену». – «А вы в случае провинности своей жены бьете соседскую? Или поручаете кому-то проучить свою супругу?». Обвинить так ни в чем и не удалось.

Компания весело смеялась, пытаясь представить себе, какие еще могли бы быть обвинения и как от них можно отговориться. Это превратилось в настоящую игру.

– Вы ссоритесь со своим мужем! – кричал герцогине де Бранка король.

Та с притворным вздохом отвечала:

– Но если я не буду этого делать, он решит, что я о нем совсем забыла…

– Вы транжира!

Бедолага Абель, в которого в запале игры ткнул Людовик, не сразу сообразил, что ответить. Выручила остроумная сестра:

– Но, сир, если мы не станем тратить деньги, многие люди останутся без работы.

И в рассказах ей тоже не было равных.

– Старый развратник постепенно заменил удовольствие от женщины удовольствием от выпивки и со вздохом говорил, что раньше при виде запертой двери думал, что за ней занимаются любовью, а теперь подозревает, что там пьют.

Жанна не рассказывала королю, откуда берет все эти истории, они сыпались из нее, как из рога изобилия, казалось, женщина придумывает просто на лету. Кое-что так и было, но основное она все же выуживала из книг или донесений начальника полиции Парижа, которые заставила приносить себе каждое утро. Как бы ни презирал начальник полиции фаворитку, ослушаться он не осмелился, а потому маркиза знала о состоянии дел в Париже куда больше короля.

Она вообще знала куда больше него, вынужденного все сведения о жизни получать либо со слов придворных, часто очень предвзятых, либо в постели, где до сих пор бывали те же придворные дамы. Зато теперь король узнал много нового, причем преподносилось все легко, в забавной форме, играючи.

Постепенно Людовик так привык к таким нескучным поучениям, что не мог представить себе и дня без общества фаворитки.

Оказалось достаточно всего нескольких таких вечеров, чтобы король стал откровенно тяготиться необходимостью присутствовать на парадных. Теперь Людовик не мыслил себе жизни без маркизы, ночи он проводил в ее спальне, возвращаясь в свою только чтобы провести церемонию вставания, после которой снова направлялся к фаворитке, вечером после церемонии отхода ко сну снова одевался и отправлялся в малые покои ужинать в приятном обществе.

Вот теперь придворные осознали, что явно недооценили фаворитку, здесь интерес всерьез и надолго. Отношение к ней стало странно двойственным. В своем кругу обсуждая, осуждая и попросту поливая грязью за низость происхождения, герцоги и герцогини, маркизы, графы и графини, все, от принцев крови до художников и поэтов, теперь стремились в малую гостиную фаворитки. В одиннадцать утра, когда маркиза совершала свой туалет, толпы желающих с прошениями, петициями или просто с выражением глубочайшего почтения норовили пробиться к ручке фаворитки.

Всех поражало то, как легко и непринужденно умудрялась вчерашняя мещанка справляться с этим потоком просьб, лести и знаков почтения. Оказавшись однажды в это время в покоях любовницы, Людовик обомлел, пораженный шумом, доносившимся из ее приемной. Он некоторое время стоял, прислушиваясь, за дверью спальни, потом осторожно вернулся к себе и прошел уже парадным переходом.

Появление его величества смутило большинство присутствующих, но только не саму Жанну. Маркиза присела в почтительнейшем реверансе, а король, оглядев разряженную, как на парадном приеме, толпу, тихонько поинтересовался:

– Что это?

– Они пришли приветствовать меня, ваше величество. А через меня вас.

– Часто у вас так?

– Каждый день.

Хмыкнув, Людовик присел в кресло и сделал знак, чтобы какой-то вельможа, прервавший свою речь на полуслове, продолжил. Надо ли говорить, что у того просто язык отказался действовать. Просить фаворитку – это одно, а самого короля – совсем другое. Маркиза рассмеялась:

– Что же вы смутились, господин Кошен, его величеству будет очень интересен ваш проект.

Не дождавшись вразумительной речи от художника, она так же со смехом протянула руку в его сторону:

– Давайте сюда ваши предложения, я сама познакомлю его величество с ними на досуге.

Постепенно у маркизы стал образовываться свой двор, теперь многие придворные откровенно предпочитали появляться чаще в малой гостиной фаворитки, чем у королевы, двор Жанны затмевал двор ее величества.

Но у самой фаворитки хватало ума не затмевать королеву, вернее, стараться при любой возможности выказать ей свое уважение и желание быть приятной. Удивительно, но ей удавалось удерживаться на тонкой грани между уважением и лестью, приветливостью и угодливостью. Достоинству маркизы, рожденной в Париже, могли бы позавидовать многие и многие придворные дамы Версаля.

Иногда вокруг нее складывались странные альянсы. Герцог де Люинь был не просто придирчив, он один из последних признал силу фаворитки и ее достоинства, а герцогиня де Люинь стала одной из ее постоянных советчиц и наставниц. Именно она фактически представляла интересы фаворитки при королеве, все просьбы Жанны к ее величеству передавались через де Люинь.

Не обходилось и без неприятностей. Все же маркиза де Помпадур не слишком хорошо разбиралась в дворцовых хитросплетениях, а интуиция подсказывала не всегда верно.

– Спешу вас обрадовать, маркиза, вам позволено присутствовать при отходе королевы ко сну. – Эту новость герцогиня де Люинь принесла Жанне в ответ на ее настойчивую просьбу замолвить словечко перед королевой.

Мария Лещинская согласилась допустить любовницу мужа на столь важную церемонию.

– Ах, как я счастлива!

Могла ли надеяться бывшая мадам д’Этиоль, когда-то страшно завидовавшая д’Эстрад, когда та оказалась представлена ко двору, что ей самой будет позволено то, что является привилегией принцесс и редких избранных дам? О том, что ей позволено вообще спать в постели с королем, Жанна почему-то не думала, Людовик был для нее прежде всего возлюбленным, который оказывал милости просто из любви. А вот завоевание королевы, дофина с дофиной, принцесс и двора считала собственным достижением.

У маркизы де Помпадур, не являвшейся статс-дамой королевы и никогда не присутствовавшей при отходе королевы ко сну, не было никаких обязанностей в данной церемонии, но ее величество нашла повод задержать Жанну дольше остальных. Они снова беседовали о пустяках, маркиза была очень вежлива, предупредительна и даже смогла поправить одеяло у лежавшей в постели Марии Лещинской.

А постаревшая жена смотрела на молодую красивую соперницу, которая уже и соперницей не была, и думала о том, как надолго маркиза сумеет задержаться у короля в спальне. Марию Лещинскую куда больше устраивала эта фаворитка, чем все бывшие у Людовика до сих пор. Она сама давно не спала с мужем и не возбуждала его, но в последнее время король стал относиться к супруге куда более внимательно. Мария понимала, что это влияние любовницы, и испытывала к ней двоякое чувство.

С одной стороны, была благодарность за то, что хотя бы так Людовика заставили чаще ужинать с семьей, приглашать супругу при выездах из Версаля в замки, посещать вместе с ней мессы или выставки, оказывать мелкие знаки внимания и дарить подарки, которых она давно не видела. Король заплатил карточные и другие долги ее величества, повысил ежегодное содержание, распорядился заменить кареты и пополнить интерьер…

С другой были дети. Дофин и принцессы слышать не могли о фаворитке, считая ту исчадием ада. Набожный и довольно лицемерный Луи-Фердинанд трясся от злости, если при нем только произносили имя Помпадур. Его поддерживала и дофина, также считавшая непозволительным столь откровенно попирать моральные устои общества; в Испании такое было бы совершенно невозможно. И никому из них не объяснить, что маркиза – меньшее из зол, раньше было куда хуже…

Младшие члены королевской семьи не допускали и мысли о возможной дружбе двух женщин!

Король был влюблен, дофин и принцессы маркизу ненавидели, королева держала нейтралитет. Дружбы не получилось.

Но разговоров все равно было немало. Ее величество задержала фаворитку у себя дольше остальных! Что за этим последует? Ханжи ахали, прикладывая руки к горящим от возмущения щекам, стараясь при этом не повредить многим слоям пудры и румян, самые рьяные ужасались, что если под влияние проклятой мещанки попадет и королева, то уж точно грядет гибель всего французского двора. Нет, эта наглая, самоуверенная буржуа определенно покушалась на сами дворцовые устои! «Эта страна» никогда не допустит, чтобы ей диктовала свою волю какая-то парижанка!

Дамы сплотились в намерении отразить атаки фаворитки на их преимущества аристократок перед буржуа. На королеву было оказано столь сильное давление, что она была вынуждена отступить. Больше на церемонии ее величества маркизу не допускали…

Отказала королева ей и в просьбе разрешить во время пасхальной мессы молиться в королевской часовне, тут не понадобилось давления противников маркизы, Мария Лещинская и сама не мыслила присутствия любовницы на богослужении рядом с ней самой!

Помпадур долго не размышляла, она оставалась внимательной к королеве, но несколько раз просто не подсказала королю, что нужно и ему проявить внимательность. Если Людовика не подталкивать, он самостоятельно таковую не проявлял ни к кому. Вернее, проявлял к самой Жанне, но это было удивительно, потому что остальные, даже его собственные дети, короля интересовали мало.

Ее величество быстро почувствовала разницу в поведении мужа и пошла на попятный, она пригласила маркизу в королевскую карету, как только там оказалось свободное местечко, и на ужин вместе со своими дамами двора. Но теперь маркиза хорошо знала цену королевскому вниманию, она решила добиться всего сама, добиться, чтобы ей оказывали знаки внимания не меньше королевских, решила стать некоронованной королевой.

Неизвестно, как повернуло бы, но в это время произошли радостное и следом очень грустное события.

Сначала дофина объявила, что готова подарить мужу наследника. Собравшийся уезжать на очередную весеннюю военную кампанию Людовик задумался, стоит ли это делать. Роды должны были пройти в июне, король, очень старавшийся наладить хорошие отношения с недружелюбной, вечно недовольной дофиной, отечески обещал Марии Терезии Испанской находиться рядом в столь ответственный момент, словно мог чем-то помочь. Но не ехать в армию нельзя, потому его величество обещал быстро вернуться.

Маркиза не знала, радоваться или вздыхать с облегчением. С одной стороны, она очень боялась влияния на короля своих врагов, только и мечтавших оторвать их друг от друга. Она ничуть не сомневалась, что тут же будут найдены множество поводов и возможностей познакомить его величество с хорошенькими женщинами, среди которых вполне могла оказаться та, что займет место в его сердце. Оставалось надеяться только на то, что король вернется быстро и что его сердце не дрогнет под чужим напором.

Ничего страшного не произошло, Людовик по-прежнему писал страстные и нежные письма и рвался душой к своей фаворитке. Перед своим отъездом король сделал ей роскошный подарок – первый из ее замков Креси. Конечно, обставили дело так, словно маркиза сама купила это имение с очаровательным домом на деньги, данные в долг Парисом де Монмартелем, но ни для кого не было секретом, откуда взялись эти средства и кто станет возвращать «долг».

Пока Людовик воевал, Жанна отправилась в новый замок, чтобы решить, стоит ли перестраивать дом и как его меблировать.

Карета маркизы де Помпадур, в которой находились также де Турнеэм (кому же, как не ему, осматривать то, что предстояло переделывать на казенные деньги) и Парис де Монмартель (должен же он увидеть то, на что «одолжил» средства королевской возлюбленной), подкатила к большому, совсем не старому, но уж очень запущенному дому. Перед ним разбита огромная чудная клумба, неимоверно заросшая сорняками, сквозь которые не удавалось пробиться цветам.

У Жанны руки чесались броситься самой рвать эти сорняки, чтобы показались наконец ее любимые розы. Де Турнеэм и де Монмартель с отеческой любовью наблюдали за восторженной молодой женщиной, каждый из них считал ее своей дочерью и каждый полагал, что основная заслуга в том, что Ренет красива, образованна, умна и достигла таких высот, принадлежит именно ему. Мадам Пуассон не раскрыла тайны отцовства своей дочери просто потому, что не знала сама, кто же в действительности ее отец.

За домом обнаружилась терраса, с которой открывался изумительный вид на долину с текущей по ней рекой.

– Ах, какая красота!

– Здесь богатые дичью леса и хорошая охота.

Маркиза чуть поморщилась:

– Я не люблю охоту и предпочла бы, чтоб его величество проводил время рядом со мной, а не со сворой собак или лошадью. Но вы правы, здесь очень живописно.

Потом она долго ходила по самому дому, прикидывая и приказывая, что и где нужно переделать, как меблировать и что изменить в интерьере.

Креси открыл целый список великолепных замков и дворцов, подаренных королем фаворитке и перестроенных ею. У Жанны был отменный вкус и изумительное чутье на то, что должно войти в моду. А может, она сама эту моду и формировала? Ведь любая постройка, любой интерьер, созданный по желанию и согласно вкусам маркизы, становились образцом для подражания.

Сама маркиза, нежная, хрупкая, тонкая, почти прозрачная, очень соответствовала стилю рококо, сменившему тяжеловесное, с обилием яркого, массивного декора, барокко. Как нельзя кстати пришлись вкусам Жанны новые цвета – приглушенные, такие же нежные… В ее комнатах взгляд отдыхал от красного и золотого, легко скользил по немного размытым оттенкам розового, голубого, лазоревого, зеленоватого. Если золото, то не сплошь, а только по краю, чтобы оттеняло основной цвет, если орнамент, то любимые ею розы, но не огромными букетами, а нежными бутонами… Это королеве в подарок она присылала розы охапками, вызывая откровенное недоумение у придворных дам.

В Креси, конечно, должен царить именно ее вкус… Никаких тяжелых гобеленов с массивными фигурами, никаких темно-красных занавесей или неподъемных канделябров. Все должно быть легко, изящно, воздушно…

Дом и само имение очень понравилось, придуманы и профинансированы основные переделки, маркиза вернулась в Шуази ждать возлюбленного и переживать, чтобы его не настроили против.

Король вернулся довольно быстро, но роды у Марии Терезии Испанской прошли нескоро. Только во второй половине июля, когда все уже просто извелись от ожидания, дофина наконец родила вместо ожидаемого мальчика девочку. Положение было тем нелепей, что как раз в это время пришло известие о внезапной смерти отца дофины. Чтобы не расстраивать будущую мать, было решено ничего ей не говорить и траур не объявлять.

После рождения принцессы стало казаться, что все страшное уже позади. Это ничего, что первая дочь, будут и мальчики, ведь дофина доказала свою способность рожать. И вдруг… она сгорела в одночасье, последовав за отцом! Никто даже не успел понять, с чего вдруг развилась послеродовая горячка, унесшая дофину буквально за день.

Королева испытала дополнительное потрясение – в то время как дофин и ее дочери плакали вместе с ней, Людовик рыдал, уткнувшись в колени любовницы! Марию Терезию Испанскую не любили, но никто не желал ей зла и все радовались рождению девочки. И все же Жанна не могла понять, что происходит. Короля словно подменили, вместо веселого шутливого красавца фаворитка вдруг увидела перед собой мрачного, подавленного меланхолика, одержимого множеством дурацких детских страхов.

Смерть даже в Версале не редкость, к ней относились философски, почему же Людовик вдруг потерял всякую тягу к жизни? Им овладели мрачные предчувствия и мысли о собственной смерти. Жанна не знала, что вытаскивать короля из подобного состояния придется довольно часто.

Только этого не хватало! Если в Версале все подчинено мыслям о смерти, то из него надо бежать. К удивлению маркизы, король подхватил идею уехать на время подготовки траурных мероприятий в Шуази.

Но и там не полегчало. Теперь при дворе объявлен настоящий траур, король переоделся в фиолетовый камзол, а остальные – в черное. Для Жанны куда тяжелее был траур в душе у любовника. Она прекрасно видела, что вовсе не трагическая смерть молодой женщины так потрясла короля, у него внутри словно что-то надломилось, и это что-то нужно было немедленно восстановить!

К такому пониманию ее подвиг еще один шаг его величества. Уже на следующий день после смерти снохи он всерьез задумался о другой кандидатуре на роль дофины. Не мог искренне скорбящий о смерти женщины так быстро пытаться найти ей замену. Значит, у короля просто обострилась его меланхолия, которую нужно срочно лечить. А еще его вдруг стали терзать угрызения совести из-за неподобающего образа жизни, который вел на протяжении стольких лет.

Этому способствовала еще одна смерть – в обители скончалась мадам де Майи.

Скончалась женщина, приучившая короля к разврату, безжалостно замененная им сначала на одну сестру, потом на другую. Для маркизы воспоминания о госпоже де Майи были опасны по двум причинам: во-первых, это была любовница, ничего не требовавшая себе от короля, кроме, собственно, близких отношений с ним. Майи от Людовика не получила ничего, ей не дарились подарки, не покупались замки или кареты, не приобретались лошади или предметы искусства. Даже следующая сестра Нейль не понимала Майи в ее странной бескорыстности.

Во-вторых, после того как король зашел слишком далеко, решив спать с двумя сестрами сразу, а потом и вовсе удалил от себя надоевшую безотказную любовницу, Майи вдруг осознала греховность своего поведения и бросилась отмаливать этот грех. Она удалилась в обитель, надела власяницу и вообще занималась полным уничижением, то ли надеясь, что Господь простит ей совращение примерного семьянина, то ли стараясь отмолить прегрешения и за себя, и за Людовика.

Жанне вовсе не хотелось, чтобы впечатлительный король серьезно задумался над судьбой бывшей любовницы. Вокруг и так было слишком много святош, с утра до вечера твердивших о наказании за распутство и необходимости покаяния.

После смерти дофины Людовик стал намного больше времени проводить в кругу семьи, но вовсе не потому, что так уж любил или жалел дофина, скорее попал под влияние вечно озабоченной своими молитвами, мессами, поездками в монастыри королевы. Мария Лещинская действительно давным-давно по собственной инициативе выезжала только в обители. Дофин издавна известен своей тесной дружбой с иезуитами, просто ненавидевшими фаворитку, и принцессы тоже твердили о необходимости перемены образа жизни.

Маркиза задумалась над тем, как быть. Становиться святошей даже в угоду возлюбленному она не могла. Фальшивить не хотелось, а искренне каяться Жанна не собиралась, не считая себя столь греховной, чтобы, как Майи, надевать власяницу. В чем каяться? Мужьям изменяют столь многие, что если за этот грех надевать власяницу, то она должна стать постоянным нарядом тех же придворных дам! С супругом она развелась, как только поняла, что не сможет жить без короля.

А если считать огромным грехом то, что она позволяет быть счастливым его величеству, старается, чтобы он не хандрил, был весел, приветлив со всеми, чтобы не забывал о королеве, пусть и не в спальне, то хотя бы в обычной жизни, то кто же тогда безгрешен? Неужели вечно хмурый и ворчливый, несмотря на свой юный возраст, дофин? Или капризные принцессы, неспособные ни на что, кроме нытья и ворчания? А может, Мария Лещинская, не сумевшая ни удержать мужа рядом с собой, ни заинтересовать его чем-нибудь?

Нет, маркиза де Помпадур не желала отдавать его величество всем этим противным святошам, она страстно мечтала вернуть короля к жизни, к прежней жизни.

Но как, не устроишь же праздник или фейерверк!

Не было больше веселых ужинов со многими шутками, не звучал так раздражавший придворных смех фаворитки, не слышна музыка… Да, Людовик предпочел плакать у нее на плече, именно ей доверял свое горе, свои страхи и боль, но Жанна предпочла бы видеть прежнего короля.

Людовик лежал прямо на ковре, положив голову на колени любовницы, сидевшей также на полу, и задумчиво глядел в никуда. Жанна осторожно перебирала его локоны пальчиками…

Какая уж тут поездка в армию! В таком состоянии его величество способен скорее провалить любую спланированную операцию, чем вдохновить кого-то на победу. Ехать никуда нельзя… Никуда? Почему никуда?

– Сир, давайте съездим в замок Креси?

Он только перевел на нее взгляд, ничего не ответив.

– Нет, нет, там никого пока нет, только стоит большой красивый дом… Вы лишь посмотрите на красивые места, где течет река, ласково журчит вода у берега… прогуляетесь по лесу… Никакой охоты или праздников, нет. Просто побыть в прелестном имении.

Король сел, обхватив согнутую в колене ногу. Похоже, предложение его заинтересовало.

– Может быть, вы что-то мне посоветуете в переделке. Конечно, все переделки не сейчас, после окончания траура, мы только посмотрим…

Они поехали, и маркиза не ошиблась, король буквально воскрес в новом месте, где ничто не напоминало о смерти. Ему понравилось все: дом, затеянные любовницей переделки, окрестности, вид на реку… А еще ужин, поскольку повар у маркизы всегда бывал на высоте. Конечно, ужин был скромным и спокойным, но побыть наедине с любовницей в столь красивом месте, развеяться, скинуть свое траурное оцепенение – дорогого стоило.

Фаворитке удалось вернуть короля к жизни, это стоило многих часов размышлений и страданий (Жанна просто не могла видеть мрачного, грустившего Людовика!), зато теперь она знала, как удержать его от приступов меланхолии. Нужно просто не давать покоя ни минуты.

Им было не до любви в постели. Вот когда маркиза добрым словом вспомнила герцогиню де Бранка. Фаворитка стала близка королю не столько как любовница, она сумела остаться близкой и необходимой даже в отсутствие жарких объятий и запретных ласк, Помпадур стала необходима королю как распорядительница его жизни.

В этом сказался весь Людовик. Став королем в пять лет, он был абсолютно уверен, что все если не в мире, то уж во Франции для него, ради него. Но к тому же привык, что все достается без малейших усилий, все придумано и организовано, все предусмотрено, остается только получать удовольствие.

Временами его охватывало чувство раскаяния, вроде того, что появлялось при упоминании о де Майи, но оно быстро проходило, если не переходило в жуткий приступ меланхолии. Людовик тяжело допускал в свою жизнь новых людей и так же трудно расставался с прежними, даже если понимал, что они больше вредят, чем помогают. Для него было настоящим подвигом кого-то назначить или уволить с должности, сменить министра, придворного или даже слугу. Об этом даже задумываться не хотелось.

Именно поэтому он с легкостью подчинился маркизе де Помпадур, когда та все взяла в свои руки. Назначенный по настоянию Жанны на должность директора королевских зданий де Турнеэм прекрасно справлялся со своими обязанностями? Значит, маркизе можно доверять в подборе на должности. Приобретен и перестроен новый замок, отремонтирован старый? Тоже отлично, там приятно находиться, пусть маркиза займется этими вопросами. Отделка новых апартаментов? На это есть де Турнеэм и маркиза де Помпадур, одна придумает, второй исполнит…

Но одно дело – менять интерьеры и устраивать праздники, и совсем другое – влиять на политическую жизнь.

Первую возможность маркиза получила довольно скоро, причем неожиданно. Дофину еще не похоронили, до конца траура оставалось много времени, а его величество уже спешно подбирал кандидатуру на ее место. Почему ему так срочно понадобилось снова женить только что овдовевшего сына, Жанна не понимала, но поспешила внести свою лепту в выбор невесты. Ей очень не хотелось повторения отношений с прежней дофиной, надеясь, что ставшая наследницей престола с ее помощью Мария Жозефа Саксонская будет к ней куда более благосклонна, чем была Мария Терезия Испанская, маркиза активно поддерживала именно ее кандидатуру.

– Ах вы коварная! – смеялся Людовик. – Говорят, принцесса некрасива.

– Сир, а разве прежняя дофина отличалась совершенными чертами лица? Зато она отличается отменным здоровьем, куда больше подходит его высочеству по возрасту, кроме того, дамы ее семьи отличаются плодовитостью.

Спорить было не с чем, король согласился с предложением фаворитки, дофину было все равно, а к мнению королевы не слишком прислушивались, хотя ей-то не было особенно приятно видеть рядом с собой представительницу рода, свергнувшего с польского престола ее собственного отца, короля Станислава Лещинского. Победила фаворитка, дофиной стала Мария Жозефа Саксонская, что обоснованно позволяло Жанне надеяться на ее особое к любовнице короля отношение. Кому, как не фаворитке, должна быть благодарна та, что станет королевой Франции в свое время?

Жанна не подозревала, что в угоду мужу Мария Жозефа довольно быстро превратится в одного из ярых ее врагов, напрочь забыв, кому обязана своим положением (не одна она). Но и королевой неблагодарной дофине стать не суждено, потому что король Людовик пережил своего сына Луи-Фердинанда. Только Жанна этого уже не узнала. А Мария Жозефа Саксонская действительно оказалась плодовитой и родила (помимо прочих детей) трех будущих королей – Людовика XVI, Людовика XVIII и Карла X. У всех троих были трагические судьбы, особенно у Людовика XVI, которого вместе с супругой Марией-Антуанеттой казнили во время Великой французской революции.

Но тогда до этого было еще очень далеко, во Франции правил король Людовик XV, а его фаворитка маркиза де Помпадур рассматривала предложения первого дворянина королевских покоев герцога де Жевра по организации празднеств по поводу новой женитьбы дофина.

Очень много времени и сил требовали театральные репетиции. Спектакли проходили с завидной регулярностью и частотой, а их вдохновительница и организатор просто сбивалась с ног. Зато это была прекрасная возможность развлечь короля и блеснуть самой.

Далеко не всем пришлась по душе деятельность фаворитки, напротив, гораздо большему числу придворных она встала поперек горла, многие почувствовали себя ненужными, ведь в театр из-за небольшого количества мест приглашали далеко не всех, парадные приемы король теперь устраивал реже, только по необходимости, многие жесткие правила этикета теперь не соблюдались.

Старики ворчали, что вот-вот его величество начнет отменять и должности, а это была уже катастрофа. Как же можно жить, если не нужно вставать чуть свет и топтаться в приемной короля, чтобы согласно своему должностному праву надеть на правую ногу короля туфлю? Или (страшно подумать!) доверить ночной горшок его величества слугам?! Кроме престижа должности давали еще и хороший доход и надежду повысить его, став, например, держателем королевского чулка вместо держателя королевской трости или третьим смотрителем ночного горшка вместо первого.

Разрушить этикет значило разрушить саму систему ценностей «этой страны», а любое разрушение чревато крупными неприятностями. И кто во всем виноват? Новая фаворитка, потому что она из Парижа, для нее «эта страна» чужая, как и сама новоиспеченная маркиза для двора. И никогда не станет своей, потому что родилась и выросла в Париже, а не в Версале, не впитала уважение к этикету и преклонение перед ним с молоком матери, а потому ненавистна всем придворным.

Ничего, что она пока соблюдает все правила и весьма четко, не за горами время, когда эта буржуа начнет их изменять. Все ее действия просто кричат об этом. Завести театр прямо во дворце и заставить играть в пьесках придворных, словно актеришек! Дамы прижимали ладони к щекам, стараясь, чтобы слой пудры не осыпался или не отвалился кусками, шепотом ахали, делая круглые глаза. Гримасничать нужно было осторожно, вообще в Версале не полагалось открыто выражать свои эмоции, смеяться можно только прикрывшись веером и тихонько, разговаривать едва разжимая губы, вполголоса… Неудивительно, черные зубы и дурной запах изо рта иначе не скроешь.

Конечно, менять правила этикета Жанна не собиралась, пока, во всяком случае, но отношения к ней завсегдатаев «этой страны» это не меняло. Она – буржуа и влиять на короля может только отрицательно – таков был вердикт придворных!

Против маркизы с первого дня стали складываться самые разные группировки, иногда в них оказывались люди, которым она не только не сделала ничего плохого, но и помогла.

Слуга Жером с самого утра был не просто на ногах, а в мыле. И не он один, когда у хозяина неприятности, и довольно крупные, покоя нет никому, даже тем, кто от него довольно далеко, а уж ближним слугам доставалось сполна.

Герцог д’Аржансон был столь взбешен, что попросту оторвал кружева на своем рукаве! Король объявил о его отставке и замене на ставленника Париса де Монмартеля маркиза де Пюизье. Герцог ни на минуту не усомнился, чьих это рук, вернее язычка, дело. Конечно, виновата маркиза де Помпадур, которую он всегда считал выскочкой, недостойной не только распоряжаться чем-то при дворе, но и вообще при нем появляться. В «этой стране» не место буржуа!

Если честно, то д’Аржансон прекрасно знал, что маркиза здесь вовсе ни при чем, но предпочитал думать, что именно она виновата в столь крупных неприятностях, постигших его. А уж думать о том, какое удовольствие ненавистной маркизе принесло сообщение о его отставке, герцог не мог вовсе, сразу начинали болеть зубы.

Что себе возомнила эта бабенка из Парижа?! Если ей когда-то удалось влезть в постель короля, не следует, что она может диктовать свою волю и свой вкус двору. Подумать только, низкородная буржуа, дочь бывшего лакея посмела встать вровень с аристократами и даже подчинить их своей воле. Смотреть не на что, ни фигуры, ни внешности, а туда же!

И снова герцог лукавил сам с собой, маркиза была хороша, очень грациозна и прекрасно сложена. Конечно, были и красивей, но не было столь же утонченной, столь же умеющей себя преподнести, очаровать и околдовать. Все оказавшиеся рядом подпадали под чары маркизы де Помпадур, но вынуждены были признавать, что это не только женские чары, но и чары умной, прекрасно образованной, много знающей актрисы.

А д’Аржансон имел вескую причину ненавидеть маркизу не только потому, что под ее влиянием находился король, но и потому, что самому герцогу в свое время не удалось очаровать тогдашнюю мадам д’Этиоль. Тех, кого не смогли победить, обычно ненавидят. Ненависть герцога была столь же сильна, сколь он сам умен и хитер. Нажить себе врага в лице бывшего министра иностранных дел очень опасно, но Жанна предпочитала этого не замечать.

Зря, потому что герцог нашел совершенно неожиданную союзницу в окружении фаворитки, тем более неожиданную, что она была близкой подругой маркизы де Помпадур…

Но фаворитку вовсе не занимало положение герцога д’Аржансона, ни бывшего министром иностранных дел, ни переставшего им быть. Жанна придумала новое развлечение для короля, у которого приступы меланхолии стали ужасающе постоянными. Она вспомнила о театре.

Ездить на представления из Версаля в Париж было не только неудобно, но и почти бессмысленно. Каждое появление короля в своей ложе вызывало ненужный ажиотаж, к тому же парижане вовсе не были в восторге от появления рядом с ним фаворитки, как и от ее появления вообще. Жанне становилось все труднее развлекать короля и не скучать самой.

Его величество, как капризный ребенок, все время ожидал сюрпризов, одаривая любовницу дорогими подарками вроде все новых и новых замков и домов в Париже и окрестностях, он ждал от маркизы искрометного юмора, интересных бесед, всезнайства, бесконечных развлечений, совершенно не задумываясь, когда она должна все успевать.

Жанне становилось все труднее придумывать для короля праздники, разбираться с министрами, вникать в строительство или обновление интерьеров зданий, принимать множество прошений ежедневно… заниматься действительно тысячей и одним делом и при этом выглядеть веселой, красивой, доброжелательной… Она не имела права быть не в настроении, на что-то пожаловаться, оказаться не в состоянии остроумно поддержать беседу, просто плохо себя чувствовать или быть не в духе. Фаворитка должна была соответствовать, соответствовать и соответствовать. То, что легко прощалось другим, могло стоить фаворитке ее места, потому Жанна не жила, а существовала в непрерывном старании быть лучше всех. Прежде всего это делалось для Людовика. Жанна прекрасно понимала, что малейший ее промах скажется на короле, а ее успехи приятны Людовику.

Шли месяцы, складывались в годы, а его величество не только не собирался избавляться от фаворитки, но и все больше попадал под ее влияние!

Буржуа из Парижа постепенно брала верх над высокородными, диктуя им свои вкусы. Конечно, вкус у маркизы был хорошим, но подчиняться ему те, в чьих венах текла кровь старинных родов, не желали. Они по-прежнему лелеяли мечту убрать от короля выскочку, заменив фаворитку пусть некрасивой, глупой, развратной, какой угодно, но своей дамой.

Заговоры вокруг Помпадур продолжали роиться…

Чем опасны близкие подруги

Герцог д’Аржансон спешил по коридору Версальского дворца в необычной для себя роли тайного посетителя. Ему нужно было срочно перемолвиться парой слов со своей любовницей маркизой д’Эстрад, считавшейся подругой фаворитки, но после начавшейся любовной связи с герцогом ставшей скорее ее врагом. Известие было весьма важным и не могло быть передано ни запиской со слугой (мало ли кому попадется на глаза), ни немного погодя на приеме (мало ли кто услышит, ведь в Версале уши есть и у стен). Пришлось отправляться самому. Конечно, тоже рискованно, но если и попадется, то все посчитают, что бегал на свидание. Смешно герцогу бегать, однако бывают случаи…

Он осторожно поцарапался в дверь к маркизе и стоял, оглядываясь. Нет, вроде никто не заметил… Царапанье в Версале заменяло стук, считалось, что так услышит меньше ненужных ушей.

С той стороны раздались торопливые шаги, и голос горничной поинтересовался:

– Кто?

– Это я, – шепотом ответил герцог и тут же был вынужден прикрыть нос платочком, потому что в отворенную дверь понесло не совсем приятные запахи даже для Версаля.

Д’Аржансон не успел сказать, что зайдет позже, как горничная ловко втянула его внутрь и дверь тут же закрылась.

Маркиза не относилась к высшей категории придворных, потому ее покои во дворце были весьма скромны, то есть состояли из двух комнат небольшого размера. Из второй, служившей спальней, с которой герцог был неплохо знаком, доносились весьма характерные звуки – маркиза ставила клистир перед вечерним приемом. Вернее, клизма уже была поставлена, и теперь кишечник просто освобождался от бывшего обеда.

Это было совершенно обычным делом для дам Версаля, клистир способствовал хорошему цвету лица и тонкости талии, а потому его обязательно делали перед каждым балом или когда надо выглядеть хорошо. Выглядеть надо было всегда, потому запахи и звуки последствий клистира тоже были обычны для дворца.

Из спальни донеслось:

– Кто там?!

– Это я, мадам. У меня одна новость: сегодня!

Видно, новость была весьма важной, потому что звуки прекратились, а сама маркиза тут же показалась из двери, одергивая подол платья.

– Сегодня? О, как я рада! Неужели удалось?

Рановато вышла мадам, жестокая необходимость позвала ее обратно в спальню, а герцог поспешил убраться вон, махнув на прощание рукой:

– Потом обсудим.

Провожали его горничная и все те же звуки из-за двери…

Мадам д’Оссэ закончила ночной туалет маркизы, но уходить почему-то не спешила. Жанна удивленно вскинула на горничную глаза:

– Вы можете идти.

– Мадам… позвольте мне кое-что сказать.

– Слушаю.

Жанна вдруг подумала: что, если д’Оссэ попросит отпустить ее с должности, это будет ощутимым ударом, ведь вокруг оставалось все меньше преданных людей и все больше готовых ужалить исподтишка. Она устала, очень устала постоянно слышать за спиной шипение, видеть завистливые и злые взгляды…

Нет, Жанна вовсе не была идеальной, но как же тяжело, когда вокруг только ненавистники! Даже отношения с королем в последнее время стали прохладными. Нет, она по-прежнему старалась всячески развлечь его величество, ставились спектакли, то и дело устраивались увеселительные прогулки, фейерверки, организовывались поездки, давались обеды… Но Людовику была нужна постель. Каждую ночь и до изнеможения, а у Жанны изнеможения хватало и без объятий. Однако дело не в том, что она смертельно уставала за день, все же приходилось крутиться, а в том, что организм все больше давал сбой, причем в той части, которая должна быть здоровой именно у нее. Каждая ночь превращалась в мучение, она чувствовала боль, поэтому ни радости, ни удовольствия не получала. Больше не было тех пылких объятий, которые сделали Жанну фавориткой, она просто физически больше не могла соответствовать Людовику как любовница.

Это не осталось тайной для Версаля, где вообще невозможно сохранить ничего в тайне.

Как же обрадовались все, кто твердил, что фаворитка долго не продержится. Она продержалась долго, до сих пор. Но что дальше? Людовик все чаще оставался неудовлетворенным, это плохо, очень плохо…

А ее саму покидают прежние подруги. Узнав, что у д’Эстрад любовная связь с ее злейшим врагом герцогом д’Аржансоном, Помпадур едва не схватилась за голову. Удалить от себя маркизу, числящуюся в подругах и к тому же представлявшую ее саму ко двору, немыслимо, но и терпеть рядом – значит, точно знать, что каждый шаг становится известен бывшему министру.

Жанне удалось удалить от двора, причем в жесткой форме, с запрещением вообще появляться рядом с королем, одного заклятого врага – Морепа, который не просто распускал гадкие сплетни, но и в изобилии сочинял отвратительные эпиграммы, в которых выдавал все известные ему секреты и раздувал мелочи до размеров постыдных слухов. Удалось хотя бы на время нейтрализовать даже Ришелье, который после своих военных побед в Италии возомнил невесть что и решил показать фаворитке подобающее ей место. Но тогда расправился сам король, он словно между прочим поинтересовался у герцога, сколько раз тот сидел в Бастилии. Умному Ришелье не понадобилось повторять. Откровенно третировать Помпадур он перестал, но Жанна не сомневалась, что тайные гадости не прекратились.

Именно поэтому Жанна так ценила верную и не болтливую д’Оссэ.

Горничная замялась, но потом вдруг тихо произнесла:

– Мадам, его величества сегодня не будет…

– Почему?

У Жанны ухнуло сердце. Неужели что-то с королем, а ей ничего не сказали?! Но тут же поняла, что дело совсем в другом. Так и есть…

– Его величество… он не один…

Жанна давно ждала этого, прекрасно понимая, что неудовлетворенный в постели Людовик обязательно заведет себе любовницу. А она тогда кто?

Это должно было произойти, это произошло. Но, как все катастрофы, даже если их предвидишь, случилось неожиданно. Жанна обессиленно опустилась в кресло. У Людовика любовница… Вот почему он в последние два дня словно избегал ее.

– Кто?

– Графиня де Шуазёль…

Племянница д’Эстрад… вот чьи это старания, недаром она не ждала ничего хорошего от связи подруги с д’Аржансоном! Две змеи, сплетясь в тесный клубок, не могли родить жаворонка, они породили новую змею. Жанна усмехнулась: Шуазёль удачно вышла замуж и стала появляться не просто при дворе, а на ужинах в узком кругу только благодаря самой фаворитке. Красотка нестрогих правил, о которой говорили, что ее благосклонностью пользовались слишком многие, явно нравилась королю, но Жанна и мысли не допускала, что тот мог затащить ее в постель. Ведь помимо бурных объятий существовало еще и общение… Неужели Людовик мог предпочесть общению с ней глупышку Шуазёль?

Фаворитка невесело усмехнулась: ну почему же общению? Он с Шуазёль не общается, он с ней удовлетворяет свою плоть, которую она сама удовлетворить не может. Выходит, герцогиня де Бранка не права, не всегда достаточно царить в сердце и уме, иногда зов тела сильнее?

Жанна встрепенулась: нет, это мимолетное увлечение, переспит пару раз и поймет, что одними постельными сценами не обойтись, а разговаривать с красоткой просто не о чем.

– Благодарю…

Горничная помогла маркизе лечь в постель, озабоченно напомнила, что она в соседней комнате, и удалилась.

Жанна лежала, бездумно глядя в темный потолок. Думать было просто не о чем. Она столько времени держалась изо всех сил, старалась угодить, развлечь, старалась быть лучшей, самой интересной, самой полезной… и все ради чего? Чтобы пустоголовая красотка увлекла короля в постель и тот забыл обо всех достоинствах фаворитки?

Но ведь ее давно предупреждали: у его величества страсть к молодым красивым женщинам, не стоит ждать верности, постоянства, не стоит надеяться на долгую связь. А она верила, надеялась, что духовная близость, ее разумность, ее умение найти подход к каждому, ее готовность уступать всем и во всем, доброжелательность растопят лед в отношениях с дофином и принцессами, что король оценит ее старания и предпочтет радость общения плотским утехам. Выходит, зря надеялась?

Фаворитка прекрасно знала маркизу Шуазёль, та не преминет воспользоваться своим положением, тем более при такой поддержке. Уже через несколько дней все будут знать, что фаворитка получила отставку. О, что тогда начнется… Версаль, «эта страна», не прощала королевского пренебрежения даже на день.

Но куда больше предстоящих унижений со стороны только и ждавшего малейшей оплошности двора Жанну удручало то, что после отставки ей вряд ли позволят даже просто остаться при дворе и видеться с Людовиком. Новая фаворитка постарается удалить прежнюю, это несомненно. Потерять Людовика, жизни без которого она уже не мыслила… Нет, только не это! Она готова испытывать любую боль по ночам, готова терпеть ее, закусив губы до крови, она будет изображать страсть вопреки боли, ведь она же хорошая актриса, только бы видеть любимые глаза, только знать, что она полезна Людовику, нужна ему!

Бессонная ночь и тяжелые раздумья не прошли даром, на следующий день Помпадур горела, как в огне, и не вышла к обеду, тем более зная, что за столом будет проклятая соперница. Король остался недоволен, он отправил к фаворитке врача, чтобы тот подтвердил, что это болезнь, а не каприз.

Доктор Кене поднялся наверх к фаворитке, размышляя, как себя вести. Он достаточно хорошо относился к маркизе, понимая, что лучшей женщины королю не найти, уже пять лет она облагораживает нрав его величества, а заодно и Версаля, и пять лет Версаль ждет ее падения. Глупые люди, неужели они не понимают, что любая другая будет еще хуже?

В чем обвиняли Помпадур? В том, что она покровительствует родственникам, добилась для Турнеэма должности, для своего брата тоже, помогает Парисам… Но кто же ведет себя иначе? Все покровительствуют. Но де Турнеэм работал прекрасно, а Парисы и до этой фаворитки заправляли всеми финансами во Франции.

Помпадур вежлива и доброжелательна со всеми, даже с теми, кто намеренно распускает о ней слухи и говорит за спиной гадости. Вежлива с королевской семьей, хотя дофины и принцессы ее ненавидят. Почтительна с королевой, которая сама не против фаворитки, но детям шипеть на нее змеями не мешает.

К фаворитке ходят с прошениями и за решением многих вопросов, но ведь она решает то, что король не собрался бы сделать еще полсотни лет. Помпадур во многом заменила его величество там, где королю просто лень задумываться. И ведь неплохо заменила!

Придворные дамы завидуют тому, что она в постели короля? Но ведь не она, так другая, постель его величества не бывает пустой.

Нет, дело не в том. Просто маркиза из Парижа, а не из Версаля, она буржуа. Вот чего не может простить Помпадур двор! И как бы она ни старалась, против всегда будут воевать, составляться заговоры, подобные тому, который только что принес успех глупенькой Шуазёль. Врач знал о заговоре, больше того, ему предлагали участвовать, но Кене отказался. Интриговать против Помпадур в пользу никчемной Шуазёль? Это глупость.

Однако интрига маркизе д’Эстрад и герцогу д’Аржансону удалась, Шуазёль удалось попасть в постель к королю и даже заполучить от него обещание удалить фаворитку. Его величество был настолько очарован, что допустил оплошность: он написал несколько писем своей новой пассии. Хотя почему бы королю не позволить себе это? Если его не упрекает королева, то не посмеет и фаворитка.

Размышляя таким образом, Кене добрался до покоев фаворитки и в очередной раз убедился, что вкус у Помпадур хотя и несколько странный для Версаля, зато отменный. Здесь не было кричащей позолоты, все в меру, все нежных тонов, неясных оттенков, все изящно. В комнатах уютно, обстановка выдержана в одном стиле. Доктор огляделся, да… жаль будет запускать сюда эту Шуазёль, наверняка же испортит все.

И вдруг он вспомнил еще одну тайну, которую знал. Не будет здесь жить Шуазёль, нет, не будет! Но не потому, что сильна Помпадур, а потому… Додумать он не успел, горничная пригласила в спальню фаворитки.

Почему-то Кене вдруг вспомнилась занятная история, связанная с давним учителем фаворитки Кребийоном-старшим. Узнав, что восьмидесятидвухлетний драматург живет не просто скромно, а в бедности, Помпадур постаралась добиться для него пенсии. Растроганный Кребийон пришел поблагодарить свою бывшую ученицу. Но мадам в тот день неважно себя чувствовала и приняла драматурга в спальне.

Старик сидел у ее постели, они вспоминали былые дни, когда в спальню вдруг вошел король. Кребийон ахнул:

– Мадам, я пропал, король нас застукал!

Его величество тогда долго хохотал над уместной шуткой старика.

Сегодня короля уже не столь заботило здоровье фаворитки, у него другие женщины на уме. Жаль…

Жанна действительно выглядела плохо. Доктор прописал несколько успокоительных снадобий, но пускать кровь или делать что-то подобное не стал, он понимал, почему нездорова женщина, это просто душевные страдания вылились в такое состояние. Понял и не смог не обнадежить. Уже собравшись уходить, Кене вдруг склонился ближе к фаворитке, хотя необходимости в этом не было, никто не подслушивал.

– Мадам, вам просто нужен отдых, вы переутомились.

Губы Помпадур чуть дрогнули, она не стала говорить, что это невозможно, вот даже полежать не дают, его величество недоволен, если фаворитка нездорова и не развлекает…

– И все же… А в этот раз вы можете не беспокоиться, дама долго в Париже не пробудет. Она в положении и скоро вынуждена будет уехать.

И все-таки маркиза ответила, она невесело усмехнулась:

– В этот раз…

Решив, что и так сказал слишком много, Кене поспешил удалиться.

Его величество выслушал сообщение о переутомлении фаворитки с недовольным видом, едко заметив:

– Поменьше бы уделяла времени своему театру, не переутомлялась бы!

Отчасти это было верно, но ведь Жанна создавала придворный театр прежде всего ради развлечения своего дорогого Людовика.

Маркиза Шуазёль действительно вынуждена была покинуть Париж, сильно разочаровав своих покровителей, которые и не подозревали о ее положении. Мало того, родив дочку, она умерла, но это случилось позже, а тогда король веселился с новой пассией, а Помпадур лежала в своей спальне и старалась не плакать. Нельзя, красные глаза фаворитки дадут такой повод для сплетен!

Подарок ей преподнесла д’Оссэ. Как ей это удалось, маркиза не объяснила, не рассказывать же, что пришлось привлекать дядю и даже мужа новой пассии. Подарок был странным и очень тяжелым для Жанны, но горничная правильно посчитала, что это необходимо.

– Что это?

– Мадам, возможно, я зря это сделала, но, полагаю, вы должны видеть эти письма своими глазами, иначе не поверите.

Сказала и вышла из спальни. Жанна дрожащей рукой раскрыла одно письмо, потом другое… Это были письма короля маркизе Шуазёль! Ее обожаемый Людовик писал своей крошке, приглашая на свидание и напоминая о каких-то моментах предыдущего.

Рука с письмом бессильно упала на колени. Это был конец, и неважно, что Шуазёль уезжает, найдется другая, если Людовик смог предпочесть ей пустышку, то на что надеяться? Нет, де Бранка не права, царить в уме и сердце короля бесполезно, если его куда больше интересуют альковные страсти.

Маркиза Шуазёль действительно уехала, маркиза Помпадур почти не показывалась, отговариваясь недомоганием. Его величество сам у фаворитки не появлялся, ему было совестно. Одно дело – жарко обнимать молодую красотку и совсем другое – после этого смотреть в глаза Жанне. Людовик чувствовал себя предателем, это его сильно раздражало. Когда-то он просил прощения у королевы после связи с Майи, но это была королева, его супруга, а почему нужно оправдываться перед фавориткой, которая и так ему обязана столькими годами возвышения?

Раздражаясь все больше и больше, Людовик пытался найти не только оправдание самому себе, но и вину Жанны. Почему он затащил в постель Шуазёль? Да потому, что у фаворитки тысяча и одна причина отказать в близости. Король прекрасно знал о запрете врачей вообще заниматься ей любовью, но что же теперь делать ему, стать святошей?

Оправдания получались какими-то куцыми, от этого раздражение только росло. Мало того, из-за отсутствия за столом фаворитки разговоры как-то не клеились, сама по себе беседа не текла, ее требовалось поддерживать. И развлечения почему-то не организовывались, и вообще ничего не получалось, министры приставали с вопросами, посетители с просьбами… Король начал просто злиться: без Помпадур все валилось из рук!

Оставалось одно: идти просить прощения, хотя она ни в чем не упрекала, ничего не выговаривала, Жанна просто болела, не выходя из своих комнат.

В конце концов решив, что так вести себя глупо и надо дать понять, что он волен поступать как пожелает, Людовик отправился к фаворитке.

Прошло всего три дня после отъезда новой пассии, Помпадур никого не принимала, отговариваясь недомоганием. Это привело двор к полной уверенности, что дни ее фавора сочтены. А как же иначе, если король к ней не ходит, сама маркиза не появляется? Заговорщики радовались, пусть с глупой Шуазёль ничего не вышло, но результат превзошел ожидания, королю оставалось только выселить маркизу из Версаля! Двор притих в предвкушении большого скандала, считая, что фаворитки прикидывается больной именно из-за нежелания выезжать.

А Жанна не столько болела, сколько размышляла.

Случилось то, что должно было случиться. Людовику нужна женщина в постели, причем такая, чтобы могла расшевелить его самого. У короля тоже стали случаться «осечки», Жанна просто никому об этом не рассказывала, словно не замечая. Сама она такой женщиной быть не могла в силу болезни и темперамента. Для нее заманчивей платонические отношения с любимым человеком, на что Людовик, безусловно, не согласится, осечки осечками, но обычно их не бывало.

И что теперь, уступать место очередной дурочке, которая сумеет залезть в постель его величества, вовремя уступив его желанию? Жанна поняла, что сделать это просто не сможет по нескольким причинам. Она уже столького добилась не только при короле, но и в Версале! Потратить столько сил в покорении Версаля, вытерпеть столько унижений и пережить столько неприятных минут ради чего? Чтобы все отдать своими руками? Сейчас Жанна прекрасно понимала, почему у Майи не хватило духа уйти от короля, даже когда тот предпочел другую, и почему Лорагэ оставалась даже третьей в постели.

Нет, никакой третьей Жанна быть не собиралась, но задумалась над тем, как сохранить свое место и влияние. В конце концов у нее дочь, и Александрин должна удачно выйти замуж, нельзя, чтобы над ней висело проклятье материнского имени, как когда-то было у самой Жанны. Если для этого придется терпеть в постели у короля очередную Шуазёль, то она вытерпит.

А еще она просто не могла уехать из Версаля и больше не видеть Людовика! Не могла, и все тут. Сердце болело, под глазами легли синяки, все тело охватила слабость, не хотелось ничего, только закрыть глаза и уснуть… навсегда… Если она не нужна Людовику, то не нужна никому. Как тогда жить, зачем? Но сразу приходила мысль о дочери, о том, что ее еще нужно выдать замуж.

Девочке всего восемь, она в монастыре, где учатся и другие девочки лучших фамилий Франции, Александрин общается с отцом, она ни в чем не нуждается… И матери всегда не до нее. Но и мадам Пуассон тоже было не до дочери, ничего, все успела: обучила, воспитала, выдала замуж… И она успеет, только надо что-то решить. А вот что, Жанна не знала сама.

Хуже всего то, что Людовик не приходил проведать, присылал своего камердинера Башелье узнать о здоровье, и все. Это было плохо, очень плохо, это могло означать отставку, опалу, и Жанна пока не могла придумать, как все исправить. Интуиция подсказывала, что спешить не стоит, хотя разум твердил, что нужно немедленно пойти к королю и все выяснить, потребовать… чего потребовать?

Со стороны королевских покоев на лестнице послышались шаги. Она очень хорошо знала эти шаги, это мог быть только Людовик. Но не было сил даже пошевелиться, как сидела в кресле снова с теми же проклятыми письмами в руках, так и осталась сидеть.

Она даже не поднялась навстречу любовнику, только спокойно следила, как он входит в потайную дверь и закрывает ее за собой. Людовик осторожно покосился на фаворитку, начал говорить:

– Мадам, как вы себя чувствуете?

Начал и осекся. Жанна просто протянула ему листы. Ее тонкая красивая рука дрожала, пальцы короля, принявшего письма, тоже дрогнули. Это был решающий миг, Людовик стушевался, но фаворитка не стала ни упрекать, ни даже плакать, она подняла на короля свои удивительные глаза и тихо поинтересовалась:

– Когда мне выезжать из Версаля?

– П-почему выезжать?

– У вас другая…

– Нет, нет! Я пришел сказать, что дарую вам герцогство!

Людовик выпалил это, не задумываясь, ничего такого он не предполагал, но не говорить же, чтобы действительно выезжала?

Король не мог себе представить жизнь без маркизы, эти три дня показали, что без нее не просто скучно, а невыносимо, без нее все разваливалось и не собиралось организовываться, беседы не клеились, шутки не смешили, все вокруг страшно надоели и вообще жизнь разваливалась!

– Какое герцогство?

– Я делаю вас герцогиней.

Такого не ожидал никто, даже сама Жанна. Уже приготовившись получить отставку, она вдруг вознеслась выше, чем раньше.

Больше не любовница

Двор был в шоке: столько мечтали об отставке фаворитки, а она вдруг стала герцогиней! Правда, ни от кого не укрылось, что между возлюбленными отношения все же испортились.

Для самой Жанны главным было то, что, даже изменив, Людовик не смог отказаться от нее, мало того, полностью признал ее влияние, подчинился ее воле.

Но вопрос будущих измен от этого не исчез, Жанна прекрасно понимала, что Шуазёль не последняя и что другие могут оказаться и умнее, и проворней. Эту проблему надо было решать, только вот как – непонятно.

И снова маркиза размышляла, только теперь в своих замках, она решила больше не находиться подле короля днем и ночью. Как выяснилось, если он захочет изменить, то присутствие фаворитки не удержит. Удивительно, но Жанна почувствовала себя намного свободней, словно отпустила от себя что-то тяжелое, не дававшее легко двигаться. Осталась легкая грусть о невозможности прежней жизни, зато возросла уверенность в своих силах. Помпадур знала себе цену и больше не боялась «этой страны».

Из подстроенного провала она вышла не просто сильнее, она вышла победительницей. Жанна перестала подражать Версалю, она заставила Версаль подражать себе. Теперь мадам де Помпадур диктовала свою волю и свои вкусы двору и делала это уже без оглядки на этикет!

Нет, она не будет носить фижмы и тяжелые робы, много приятней платья из легких тканей и к тому же нежных расцветок. Фаворитка и до кризиса в отношениях с королем одевалась так же, но теперь все чаще вынуждала двор принять свою моду.

Она надела туфли на каблуках, что до сих пор делали только мужчины. Объяснение короткое: дамская ножка на каблуке выглядит изящней.

Совершенно перестала пользоваться пудрой для волос и делать огромные прически.

Принимала ванну каждый день, поговаривали даже, что у новой герцогини парик, а под париком лысая голова, мол, потому и не боится испортить прическу. Она не раскрывала секрет, что достаточно обернуть волосы тонкой тканью, и им ванна не повредит.

Пользовалась духами с цветочным ароматом вместо тяжелого мускуса и амбры. И снова Жанна не выдавала тайну, что добавляет в эти духи по капельке… королевского пота. Человеку очень нравится собственный запах, чтобы привлечь короля, нужно хоть чуть-чуть королем пахнуть.

Она много что делала «не так». Строила дворцы и разводила в них розы, покровительствовала художникам, поэтам, архитекторам, скульпторам… не просто как любительница изящного, но как меценатка.

Выплачивала пенсии ветеранам и вдовам, оплачивала обучение женщин профессиям швей, модисток, кухарок… содержала приюты и больницы… издавала книги…

А еще она играла на бирже! Сказалась коммерческая жилка не то де Турнеэма, не то Парисов. Причем играла толково, часто зарабатывая очень большие деньги. Эти средства могли бы составить ее собственный капитал, но мадам отдавала деньги королю, который нуждался в них чаще, чем она сама.

Жанне больше не на кого стало тратить. Сбылось второе предсказание Лебон, о котором Помпадур не знала, – она осталась одна. Брат был где-то далеко за границей, Жанна сама отправила его в Италию учиться уму-разуму в области архитектуры.

Но самая страшная потеря для Жанны случилась летом. Она жила в Бельвю, когда туда вдруг примчался гонец из обители со страшным известием: внезапно от скоротечного воспаления легких скончалась Александрин! Девочка буквально сгорела в страшных мучениях за четыре часа, врачи были бессильны.

Жанна, услышав известие, упала в обморок и долгое время сама была при смерти. Король примчался, чтобы дежурить у ее постели. Были дни, когда надежды на выздоровление мадам не было, но она смогла выкарабкаться, несмотря на еще одно тяжелое известие. Не вынеся смерти своей любимицы, скончался и бывший муж Жанны Шарль Гийом Ле Норман.

С де Турнеэмом отношения как-то разладились, и у Жанны остался только один человек, ради которого она могла жить, – Людовик.

Их отношения сильно изменились, теперь Жанна стала его наставницей, вдохновительницей, советчицей, утешительницей и даже… наперсницей!

И снова Версаль жил в предвкушении изгнания Помпадур! О… это было бы восхитительно… Пикантность ситуации состояла в том, что вытеснила фаворитку не придворная дама и даже не буржуа, а вообще почти дворовая девка, бывшая натурщица, с которой художники рисовали различных богинь. Да, да, в такое мало верилось, но эта особа поселилась в комнатах фаворитки, а та переехала. Конечно, герцогиня Помпадур перебралась в более просторные апартаменты, но дальше от короля, теперь он не мог посещать мадам по ночам тайно.

«Эта страна» с вожделением ожидала, когда же девице будет дан статус фаворитки. Ненавидя Жанну и одновременно заискивая перед ней, двор злорадствовал в предвкушении будущего позора всесильной фаворитки, соглашаясь даже на присутствие среди них девицы вообще непонятного происхождения, мать которой торговала девственностью своих дочерей с немалой выгодой.

И никому оказалось невдомек, что Мёрфи, или, как ее прозвали, Морфиза, попала на глаза короля… с подачи самой фаворитки! Кстати, нимфетку сначала приметил Казанова, сделал своей любовницей, потом передал художнику Буше. Буше написал для Казановы портрет очаровательной нимфетки, лежавшей нагишом на животе. Буше в то время расписывал потолок в одном из дворцов маркизы Помпадур, а с Казановой фаворитка оказалась знакома.

Жанна быстро убедилась, что нимфетка не отличается ни умом, ни даже здоровой хитростью, скорее развратна и туповата, и после обследования красотки врачом решила, что для ублажения короля во избежание всяких Шуазёль эта вполне подходит.

Подсунуть изображение голой Морфизы Людовику не составило труда, постарались камердинеры, и немного погодя, получив за дочь приличную сумму, мамаша Морфизы отпустила дочурку с королем жить в небольшой особняк, позже прозванный Оленьим парком. Теперь маркиза могла быть спокойна, Морфиза оказалась весьма крепкой, она вполне удовлетворяла короля физически.

Но когда отлучки стали слишком частыми и, главное, продолжительными, Жанна сама предложила поселить нимфетку в своих комнатах, а самой выехать в другие. Ничего, что они не сообщались с королевскими, теперь его величество проводил ночи в постели с нимфеткой, а днем уходил к маркизе общаться и выслушивать ее умные советы.

Положение устраивало всех, но Морфиза забеременела. И снова Версаль встрепенулся, как снежный ком росли слухи, что после рождения ребенка король объявит его мать официальной любовницей, а маркизу все же прогонит прочь.

Но снова, в который уже раз, двор обманулся в ожидании провала маркизы Помпадур! Конечно, она переживала, ведь ей самой так и не удалось родить Людовику ребенка, поговаривали о трех выкидышах, которые перенесла Жанна в свою бытность королевской любовницей, но детей-то не было. А тут девица родила сына… И все же не зря маркиза Помпадур интересовалась не столько статями красотки, сколько ее умом. Морфиза допустила ошибку, стоившую ей пребывания в Версале. Так и не будучи допущенной никуда дальше своих покоев, она все же общалась с некоторыми придворными, дававшими красотке ненужные советы.

Вот и в этот раз к ней забежала, якобы убедиться, что родившийся младенец здоров, графиня д’Эстре.

– Ах, какая прелесть! Вылитый король!

Если честно, то утверждать так не стоило, потому что ребенок не был похож вообще ни на кого, ни на Людовика, ни на саму Морфизу, скорее уж он напоминал знаменитого любовника Казанову, но все делали комплименты, внушая королю, что родившийся младенец – его копия.

– Дорогая, теперь вы должны потребовать у короля совсем особые условия.

– Какие? – распахнула глуповатые глаза Морфиза. Она не могла представить, что могут быть более роскошные условия, чем те, в которых она живет. Работать не приходилось, кормили вдоволь да еще какими вкусностями, ела бы да ела…

Юная женщина после родов расцвела и раздалась, от тонкой талии не осталось и следа, а о существовании корсета она не подозревала. Знала, конечно, но утянуться самой не представлялось возможным. Жанна, увидев этакое роскошество тела, даже озадаченно фыркнула: как бы его величеству не расхотелось владеть столь пышным созданием, ищи потом другое.

– Вы мать его сына, значит, должны иметь официальный статус.

Кто бы еще объяснил Морфизе, что это такое. Ей было все равно, какой там у нее статус, главное, что условия хорошие. Но графиня д’Эстре настаивала:

– Нужно заставить короля прогнать от себя эту старуху, которая забирает у вас часть внимания его величества!

Когда графиня забежала еще раз с теми же намеками, Морфиза поддалась ее напору.

Людовик обомлел, услышав от красотки:

– Как там ваша старуха? Скоро вы ее прогоните?

Он даже отвечать не стал, но уже на следующий день Морфизы больше не было в Версале. Его величество не признал ребенка своим, несмотря на все заверения придворных о похожести, он-то хорошо знал, что девственницей, несмотря на все заверения матери, Морфиза не была, мало того, к моменту их встречи она уже явно была беременной! Несостоявшуюся фаворитку выдали замуж за обнищавшего дворянчика, дав приличное приданое. Новоявленный муж признал ребенка своим, но быстро погиб, а сама Морфиза через пару лет вышла замуж за одного из Ле Норманов, дальнего родственника де Турнеэма.

Жанна, сначала даже предлагавшая воспитывать рожденного ребенка, пришла в ужас. Но не потому, что юная женщина оказалась изгнанной, а потому, что недоглядела. Маркиза поняла, насколько тщательно надо подбирать будущих красоток для его величества, чтобы те не рожали детей через полгода и не требовали отставки той, что способствовала их возвышению.

С тех пор девочки в Олений парк поставлялись только нарочно отобранные и обученные, никаких Версалей и фаворитизма, чтобы исключить дурное влияние придворных дам, маркиза Помпадур предпочитала держать нимфеток на расстоянии от «этой страны». И обследование юных красавиц тоже стало более тщательным. Девственницы и только девственницы, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу, как когда-то с дочкой мясника.

Короля вполне устраивало такое положение дел, в его распоряжении всегда была очередная пара нимфеток в Оленьем парке и разумные советы маркизы Помпадур в Версале. Было ли это развратом? Наверное, но король едва ли страдал угрызениями совести и на исповеди в совращении несовершеннолетних не каялся.

А у маркизы появилось новое детище, прославившее Францию на весь мир, – севрский фарфор.

Король, как и сама маркиза, любил хороший фарфор, а Жанна приучила его не только к посуде, но и к статуэткам, что тоже оказалось делом занятным. Но фарфор был у саксонцев, а с императором Фридрихом они давно не дружили. Проведя розыск, Жанна выяснила, что фарфор можно изготавливать у себя на Венсеннской мануфактуре, а потом пошла дальше, уговорив Людовика основать новую в Севре рядом с Бельвю, куда было удобно ездить.

С того времени начались эксперименты, давшие замечательные результаты. Особенно удавались любимые цветы фаворитки, их научились делать из фарфора так, что отличить от живых можно было, только взяв в руки.

Замечательные сервизы король дарил важным иностранным особам, намереваясь их отличить. Только вот спасибо, похоже, маркизе так ни разу и не сказал…

Шли годы, занятая множеством дел Жанна Антуанетта стала настоящей некоронованной правительницей страны, ее волей творилось многое во Франции. Это дало возможность недругам и недоброжелателям обвинить ее во всех политических неудачах страны, в неурожае, голоде и эпидемиях.

В чем только не обвиняли королевскую фаворитку!

В узурпации власти, в дурном влиянии на короля, в огромных тратах, в потакании распутству, в нарушении многих правил придворной жизни…

Наверное, все это было, и власть она сосредоточила в своих руках, и на короля не всегда хорошо влияла, и жила с ним во грехе, и любви к девочкам потакала, и еще много что делала не так, как принято в «этой стране», называемой Версалем.

Но она строила приюты и больницы, жертвовала деньги на обучение неимущих, издавала книги, строила прекрасные замки, а потом отдавала их в казну, собирала коллекции предметов искусства, которые сейчас в музеях, помогала художникам, поэтам, писателям, скульпторам, архитекторам, платила пенсии и пособия из своих доходов, которые, кстати, пополняла, играя на бирже… да, она много тратила на себя, но много и возвращала в казну.

Двадцать лет рядом с королем Людовиком XV была Жанна Антуанетта, урожденная Пуассон, ставшая маркизой, а потом и герцогиней Помпадур. Из них меньше семи лет любовницей, а потом просто советчицей, утешительницей и организатором его жизни, а также некоронованной королевой Франции. Говорили, что она управляла Францией, нет, скорее она управляла королем, чтобы тот мог управлять Францией. Немногим женщинам это удается – родиться так далеко от трона и управлять королем.

Постепенно Жанна потеряла былую привлекательность, стала довольно грузной и солидной, только вот глаза по-прежнему были непонятного цвета.

Всей своей жизнью эта женщина нарушила пресловутый этикет, и смертью тоже.

В Версале не положено болеть и тем более умирать никому, кроме королей. Жанна Антуанетта не любила этикет, она и болела и умерла именно в Версале.

Ей было всего сорок два года, что за возраст для женщины? Но еще Жанна Пуассон не отличалась крепким здоровьем, а маркиза Помпадур его и вовсе подорвала. Слабые легкие уже не давали возможности нормально дышать, ложиться просто невозможно, приходилось спать сидя.

Король знал, что она доживает последние часы на этом свете, но не пришел поддержать ее в последнюю минуту. Людовик страшно боялся смерти всю свою жизнь, был меланхоликом и не желал видеть ничьих мучений, однако он позволил маркизе остаться в Версале, потому что перенести дорогу в любой из замков она просто не смогла бы.

В кресле полулежала слабая, сильно похудевшая женщина, недавно еще всесильная маркиза Помпадур. Удивительно, даже когда она стала герцогиней, ее продолжали звать маркизой, что значительно ниже по статусу. Потому что хотели обидеть? Но и она сама себя называла так. Просто маркизой она стала из любви короля, а герцогиней – в качестве платы за измену, эту любовь оборвавшую.

Священник уже принял ее короткую исповедь, сокрушенно покачав головой, ведь мадам так и не пожелала каяться в прелюбодеянии – сожительстве с королем без благословения церкви. Сама себя она в этом виноватой не считала, она любила Людовика, до последних минут своей жизни любила, даже когда он уже остыл. Много лет терпеливо сносила его трудный характер, его измены, его неблагодарность. Когда-то мадам д’Этиоль пожертвовала своей честью, всем, что у нее было, чтобы стать любовницей короля, и была счастлива. Каяться в своем счастье она не собиралась, кюре остался недоволен.

Слабая, едва заметная улыбка озарила лицо женщины:

– Одну минуту, господин кюре, мы уйдем вместе…

Она умирала на удивление спокойно, точно знала, что ее ждет по ту сторону бытия.

В половине восьмого вечера горничная прошептала:

– Кажется, все…

Действительно, даже слабого дыхания маркизы не было слышно. Маркиза де Помпадур, урожденная Жанна Антуанетта Пуассон, дочь бывшего лакея и содержанки, бывшая пять лет любовницей короля и потом еще много лет его другом и наставницей, женщина, утверждавшая и смещавшая министров, окончила свой земной путь.

Через несколько минут носилки, покрытые простым саваном, уже несли из замка в ее версальский дворец. К королю поспешил гонец с трагическим сообщением.

Конечно, все ожидали этого, слишком слаба была маркиза, но как бы ни готовились к смерти, она всегда неожиданна и трагична.

К Людовику подошел слуга, тихо проговорил что-то, король изменился в лице, оно вытянулось, стало напряженным. Коротко кивнув, его величество поднялся и удалился в свои покои, несмотря на то, что ужин не был закончен.

Хоронили маркизу Помпадур в ненастный дождливый день. По этикету король не должен следовать за гробом придворной дамы, даже если она двадцать лет была официальной фавориткой. Людовик не стал нарушать этикет, но на балкон все же вышел.

Он стоял под дождем без шляпы и смотрел, как уходит в последний путь та, что столько лет была рядом сначала любовницей, потом другом и советчицей. И только стоящий рядом Шанло услышал, как губы короля прошептали:

– Это все, что я могу для нее сделать…

Content

Наталья Павлищева
Мадам Помпадур. Некоронованная королева

Счастье в жизни предскажет гаданье…

Превращение примерного семьянина в развратника

Замужняя дама. Замок Этиоль

Нимфа Сенарского леса

Конец фаворитки

Пора

Претендентка

Война в «этой стране»

Чем опасны близкие подруги

Больше не любовница