Наталья Павлищева

Лукреция Борджиа. Лолита Возрождени

СЕМЕЙСТВО С НЕЛЕСТНОЙ РЕПУТАЦИЕЙ

Ее называют исчадьем ада и немыслимой распутницей, обвиняют во всех грехах, какие могут быть у женщины, кроме, правда, одного – отсутствия материнского инстинкта. Матерью Лукреция, даже по мнению презирающих ее, была хорошей…

История этой семьи – ярчайший пример, как из мухи на страницах книг можно вырастить даже не слоника, а целого взрослого мамонта. За что ни возьмешься, все оказывается непроверенными слухами, почему-то возведенными в ранг документальных свидетельств, домыслами или просто пасквилями.

Это вовсе не означает, что семейство отличалось высоконравственным поведением, Борджиа не были святыми, напротив, были распутны, жестоки, любили деньги и власть, но… не больше, чем окружающие их люди! Просто все недостатки того, кто стоит выше остальных, особенно хорошо заметны. А завистникам тем более.

Удивительно, но стоит только задаться вопросом, откуда взяты страшилки о кровожадности, инцесте, жестокости Борджиа, свидетельства тут же рассыпаются, как карточный домик. Все основано на слухах: «одна бабушка сказала». Даже у серьезнейшего автора многотомной «Истории средневекового Рима» Грегоровия в основе утверждений сплетни, догадки, домыслы…

Сожительство Папы со своей дочерью Лукрецией? Но у Александра в то время была Джулия Фарнезе – куда более красивая и горячая любовница, чем тринадцатилетняя голенастая и еще не оформившаяся дочь (ее первому официальному мужу Джованни Сфорца даже запретили пока исполнять супружеский долг).

Кстати, Лукреция вовсе не была писаной красавицей, разве что имела прекрасные золотистые волосы и голубые глаза. Обе невестки Родриго Борджиа оказались гораздо красивей, просто отец свою дочь любил и оберегал больше других.

На свадьбе Лукреции плясали полсотни голых проституток, а Папа лично бросал за корсажи дам сладости? На деле оказывается, что при переводе старинных текстов слово «sinura» (подол) было вольно заменено словом «corsage», что, согласитесь, не одно и то же. Просто подвыпивший понтифик (ничего удивительного, свадьба любимой дочери) приказал наградить участниц какого-то представления, преподнеся им большущие подносы с воздушным печеньем. Дамам оказалось не во что набирать дары, и они подставили… подолы своих верхних юбок. Верхних, заметьте, а было таковых штук по шесть на каждой. А уж когда развеселые кавалеры еще и стали кидать в эти подолы сладости издали… Разврат!

Подол не корсаж, но муха на глазах раздулась до гигантских размеров, и поднятые верхние юбки превратились в обнаженные тела… весьма строгие донны (например, испанка Адриана Мила, всегда ходившая только в черном в знак траура) и вовсе переименованы в проституток, а обычный, хотя и роскошный пир – в оргию.

Это один из примеров, остальные такого же качества. И все же разврат был, и инцест, возможно, тоже, просто это Кватроченто, конец XV века, когда такие вещи ни у кого не вызывали смущения. Женщина, не имеющая любовника, неполноценна, мужчина, не переболевший венерическими болезнями и не проводящий ночи у проституток, импотент. Именно в это время привезенный из Нового Света сифилис (не бытовой!) превратился в Европе в настоящую эпидемию, унесшую немало жизней.

По утрам трупы в Тибре находили десятками, и это никого не удивляло. Хотя едва ли их всех убивали Борджиа.

А как же со знаменитым ядом Борджиа (даже название придумали – карталена), тем, который без вкуса и запаха и убивал через некоторое время, но точно рассчитанное?

Ни единого достоверного свидетельства применения этого яда нет! Медики вообще утверждают, что такое невозможно. Яды могут убивать мгновенно, когда человек погибает, едва коснувшись его губами (цианиды). Могут действовать медленно, тогда жертва либо угасает, либо умирает в долгих мучениях. Но не существует ядов, которые действовали бы через какое-то время (бывало до месяца!), причем человек после принятия яда жил, как ни в чем не бывало, а потом вдруг окочуривался с симптомами, например, дизентерии.

Доказательства, что Борджиа таким пользовались? Очень просто, ведь умирали же кардиналы, побывавшие на обеде или ужине у Папы! Чтобы понять, что это притянуто за уши, достаточно просто вдуматься. Большинство кардиналов немолоды, а на пирах у Папы бывали все, понтифик редко проводил вечера в одиночестве. Но если умирал человек, тут же принимались вспоминать, бывал ли он у понтифика? Конечно, выяснялось, что бывал. День, неделю или даже месяц назад, но пировал. Вывод однозначен: отравили! И какая разница, что со времени пира у одного прошло пять дней, а у другого двадцать? Это свидетельствовало только о точном расчете отравителей.

Согласитесь, нелепо списывать на неведомый яд все, от смерти от дизентерии турецкого принца Джема (кстати, сидевшего в это время заложником у французского короля) только потому, что он месяц назад ужинал с понтификом, до выловленных в Тибре трупов с ножевыми ранениями. Это не значит, что Борджиа не убивали или не приказывали убивать, конечно, расправлялись и они, но не чаще, чем остальные.

Обвинявший Борджиа в симонии (подкупе) кардинал Джулиано дела Ровере сам стал Папой Юлием II именно таким образом. Но при этом скромно умолчал, что именно он привел в Италию французскую армию Карла VIII, чтобы с ее помощью сместить ненавистного соперника. Да и Борджиа выбрали Папой вопреки подкупу французов в пользу дела Ровере.

Поистине, чтобы выглядеть чище кого-то, не обязательно мыться до блеска, достаточно выпачкать этого другого. Рыльца в пушку у всех, и чтобы не заметили пух на собственном, достаточно указать пальцем на другого.

Не доверяйте слепо «фактам», они могут оказаться из серии «а не придумать ли нам еще какую-нибудь гадость?».

ДЕТСТВО

– Шлюха! Шлюха! – Мужской голос почти срывался на визг.

Эти крики, доносившиеся из-за ограды сада, привлекли внимание золотоволосой девочки.

– А кто такая шлюха?

Служанки, присматривавшие за малышкой, явно смутились, но она требовательно смотрела, ожидая ответа… Что четырехлетнее дитя из этого ответа поняло, неизвестно, но вернувшись в дом, девочка кинулась к матери с радостным криком:

– Мама, я знаю, ты шлюха!

На мгновение в комнате установилась звенящая тишина, потом мать тихо поинтересовалась:

– Кто тебе это сказал?

Девочка уже догадалась, что произнесла что-то не то, ее голубые глазенки наполнились предательской влагой.

– Я… я сама поняла…

Тонкие, почти прозрачные ручки нервно теребили край оборки платьица.

– И почему же?

– Дон Перуччи зовет так свою жену, потому что к ней ходит кардинал…

Договорить она не успела, Ваноцци Катанеи выскочила из комнаты, залившись слезами, а к малышке подошел брат:

– Никогда не говори, не подумав.

Девочка подняла на брата испуганные глаза:

– Чезаре, мама обиделась? Я сказала плохо?

Второй брат Джованни с удовольствием рассмеялся:

– Вот тебе попадет от дяди Родриго!

Маленькая Лукреция окончательно залилась слезами. Чезаре, как старший и самый разумный, погладил ее по светлым волосам:

– Мама тебя простит, только больше не повторяй чужих слов. Наша мама не такая, у нее есть муж…

Сестренка снова вскинула на него глазенки и тихо возразила:

– Но у донны Джулианы тоже есть муж…

– Мужья бывают разными.

Лукреция так и не поняла, почему ее мама Ваноцци Катанеи не шлюха, хотя к ним ходит кардинал Родриго Борджиа, а соседка именно такова. Из-за того, что кардинал другой? Но девочка вовсе не хотела, чтобы дядя Родриго ходил не к ним, а к донне Джулиане. Она подумала и решила, что мама боится того же, поэтому и расплакалась. А еще решила, что обязательно попросит дядю Родриго ни за что не менять их на соседку.

Услышав такую просьбу из уст Лукреции, кардинал Родриго Борджиа, который в действительности был вовсе не дядей, а отцом детей Ваноцци Катанеи, обомлел. Он посадил малышку на колени, погладил по головке и тихонько поинтересовался:

– Кто тебе сказал, что я могу ходить к донне Джулиане?

Ваноцци почувствовала уже не просто дурноту, а почти помрачение сознания; как теперь доказать Родриго, что она не учила дочь всем этим глупостям?!

Лукреция, уловив, что дядя Родриго ничуть не сердится, честно рассказала о вчерашнем происшествии. Кардинал хохотал во все горло, из чего малышка заключила, что все не так страшно.

– Нет, ты можешь не бояться. Самые дорогие моему сердцу люди живут в этом доме, и я буду ходить только сюда.

Ваноцци перевела дух. Борджиа насмешливо посмотрел на любовницу и подозвал к себе сыновей:

– Следите за сестренкой, если этого не могут сделать глупые служанки. Не стоит, чтобы она слушала с улицы что попало.

Чезаре важно кивнул и сокрушенно пояснил:

– Сосед слишком громко кричал, она невольно услышала.

Ответом был новый приступ смеха у кардинала. Лукреция поняла, что бури не будет. Но она так и не поняла, почему же тогда плакала мама.

Девочка не понимала многого. Старшие братья почему-то не любили младших братиков Джоффредо и совсем кроху Оттавиано. И дядя Родриго явно выделял их троих – Чезаре, Джованни и ее. Это, конечно, хорошо, но почему нельзя жалеть маленького Оттавиано? Он всегда болеет, бледный, слабый… И почему надо держаться подальше от забавного колобка Джофре? Ведь они все ее братья, потому что дети мамы Ваноцци.

Чезаре объяснил:

– Они не наши, они не Борджиа! Борджиа только мы трое!

Наверное, они не Борджиа, потому что еще маленькие…

– А когда они будут Борджиа?

– Никогда!

Лукреция услышала в голосе брата такую гордость, что поняла: принадлежностью к Борджиа нужно гордиться. Правда, пока не знала, что это такое.

Зато она знала, что братья борются за ее внимание с первых дней появления сестры на свет. Почему родилось это соперничество, не помнил никто, но оно задавало тон не только в отношении братьев к сестре, но и в их взаимоотношениях. Лукреция быстро это усвоила и научилась таким положением дел пользоваться.

Если ей чего-то хотелось, она просто заставляла братьев, соперничая, это доставать. Возможно, Джованни, которого в семье частенько называли на испанский манер Хуаном, и не столь уж нужна любовь сестрички, но Чезаре всегда подчеркивал, что Лукреция относится к нему лучше, потому что он сам в большей степени Борджиа и любимый брат, значит, и Хуану нужно завоевать внимание сестрички. Лукреция, еще не осознавая детским умом, что происходит, интуитивно улавливала, что дядя Родриго, например, предпочитает Хуана, а вот мама – Чезаре. Ее любили одинаково сильно и, пожалуй, сильнее братьев, но если они постоянно соперничали друг с другом, то в отношении сестренки были единодушны: любимая.

Постепенно взрослея, Лукреция многое осознала. Она поняла, что мать плакала не из-за сказанного дочерью. Шлюха в те времена не была чем-то особенно унизительным, женщины сплошь и рядом подрабатывали или даже зарабатывали на жизнь своей семьи именно таким способом. Ваноцци Катанеи просто была высокого класса и жила с одним любовником – кардиналом Родриго Борджиа, от которого и родила своих детей. Лукреция вообще родилась в замке Субиако, куда Ваноццу со старшими мальчиками отправил кардинал Борджиа.

После рождения малышки кардинал всерьез задумался над будущим детей. Их матери надо было дать соответствующий статус, и тогда в большом доме Пьяццо Пицци ди Мерло появился тихий, ласковый человек – Джордже ди Кроче, которого детям велено называть папой. Чезаре шепнул Лукреции:

– Только не вздумай называть его так при дяде Родриго.

Девочка только кивнула, удивляясь, почему у взрослых столько глупых ограничений и откуда о них всех знает Чезаре. Чезаре умный, но не потому, что он самый старший, он просто умный, так говорили все. И прочили Чезаре великое будущее, недаром он назван в честь великого Цезаря. Лукреция не знала ни кто такой великий Цезарь, ни что такое великое будущее, но она соглашалась, лучше ее брата Чезаре мальчишки нет.

Он всегда объяснял что-то непонятное маленькой сестренке. Именно он сказал, что Джофре и Оттавиано не Борджиа, Лукреция это усвоила, правда, потом Джофре все же назвали Борджиа, но Чезаре презрительно твердил, что это из жалости. Если честно, то ни Родриго, ни Ваноцци сами не знали, чей же сын Джофре – Родриго или Джордже ди Кроче. А вот про Оттавиано вопросов не возникало, он безусловно не был Борджиа.

А потом умерли Джорджо ди Кроче и младший из детей – Оттавиано. Они оба болели какой-то тяжелой болезнью, очень трудно переносили летнюю жару, и однажды Джордже слег, ему нечем стало дышать. Не выдержал и малыш.

Лукреция горько плакала, она была доброй девочкой и любила маленького Оттавиано и доброго Джордже, которого они называли папой. Мама тоже плакала, один Чезаре злился из-за их слез. Он не уставал повторять сестренке, что Оттавиано не Борджиа.

После смерти Джордже ди Кроче в жизни всех детей и их матери произошла разительная перемена. Лукреция уже не была той маленькой девочкой, которая с восторгом сообщила матери, кто та есть на самом деле. Теперь она сама поняла, что происходит. У Ваноцци Катанеи появился новый муж, им стал Карло Канале, служивший у кардинала Франческо Гонзага. Девочке ничего не говорило это имя, но она слышала, что супруг ее матери знаком со многими поэтами и художниками, а Франческо Гонзага вообще замечательный человек. Так впервые Лукреция услышала имя того, кто позже сыграет заметную роль в ее жизни.

Ваноцци Катанеи получила мужа, но из дома уехали трое старших детей, позже к ним присоединился и Джоффредо. Кардинал забирал своих Борджиа, чтобы дать им соответствующее воспитание и образование. Мать не возражала, она уже давно привыкла к такой мысли. Лукреция тоже не возражала, только плакала от страха, ведь жить предстояло с чужими людьми в незнакомом доме.

Дом на Монте-Джордано возле моста Святого Ангела был большим и богатым, его владельцы семейство Орсини вообще отличалось состоятельностью. Но какая же разительная перемена ждала детей! У матери на Пьяцца Пиццо ди Мерло они были обожаемыми проказниками, которым позволялось если не все, то очень многое. У тети Адрианы Мила и дяди Лодовико Орсини, напротив, царила сдержанность. Богатая отделка дома, множество слуг, серебряная и золотая посуда, но при этом строгая дисциплина, постоянное присутствие священников, молитвы и мало веселья и вольностей.

Очень быстро Лукреция и Чезаре почувствовали, что их в этом мире всего двое, иногда приходил кардинал Родриго и изредка их отводили на Пьяццо Пицци ди Мерло проведать мать. Именно тогда родилась тесная дружба брата и сестры, о которой позже распустят слухи, как о любовной связи. Они любили друг дружку, несомненно любили, возможно даже физически, а тогда эти двое оказались среди чужих им людей и вынуждены были привыкать к новой жизни. И именно поддержка друг друга помогла им выстоять.

С ними не было брата Джованни, его отправили в Испанию к старшему брату Педро Луису, сыну Родриго Борджиа от какой-то другой женщины, где Джованни должен обучиться военному искусству. Джованни уезжал в столь любимую Родриго Борджиа Испанию, он чувствовал себя совсем взрослым и важным в отличие от Чезаре и, тем более, от Лукреции. Но Лукреция девчонка, что с нее взять, а вот над Чезаре стоило посмеяться.

И Джованни откровенно смеялся, расшаркиваясь или размахивая игрушечным мечом:

– Позвольте вас приветствовать, господин епископ… Вы уже выбрили свою тонзуру? Не напекло ли вам выбритую головку? Не беспокойтесь, я защищу вас от опасностей, поскольку в моих руках будет меч, а не крест…

Чезаре несколько раз побил брата, от более жестоких драк Джованни уберег только его отъезд. Действительно, Чезаре отцом была предопределена духовная карьера, хотя он тоже мечтал о воинской, желая этого даже больше Джованни. Но Чезаре должен изучать каноническое право в университетах Перуджи и Пизы, а пока готовиться к поступлению туда.

Лукреция боялась, что Чезаре натворит что-нибудь, видно, этого боялся и кардинал Родриго, он серьезно поговорил с сыном, объяснив, что Джованни слишком несерьезен, чтобы усидчиво изучать что-то, что Родриго полагается на разум Чезаре и прочит ему великое будущее на духовном поприще. Какому мальчику хочется представлять себя духовным лицом, кто в детстве мечтает о кардинальской шапке и бритой тонзуре, а не о победах на поле боя? Только не Чезаре!

Но он слишком хорошо понимал, что сопротивляться не может, а потому подчинился. Однако ненависть к будущей карьере и… к брату оформилась окончательно.

Лукреция уже знала, что Родриго вовсе не дядя им, а отец, но называть его все равно следует «дядя Родриго», потому что дети числятся его племянниками. Девочка больше не удивлялась странному миру взрослых, она привыкла, что в нем много несуразностей, хитрости, даже лжи, и если хочешь быть успешным, то нужно и самой уметь хитрить и скрывать свои чувства. Если раньше она хитрила, сталкивая между собой братьев, только чтобы выудить себе что-то, то теперь хитрость стала основой жизни.

– Да, донна Адриана… конечно, донна Адриана… – Это наставнице, строгой, неулыбчивой, всегда в черном, которой не стоило возражать…

А самой собой можно быть только в детской с дорогим Чезаре, потому что только он понимал, как тяжело привыкать после радостного, светлого дома матери к толстым стенам замка Монте-Джордано, где непозволительно бегать, кричать, веселиться, где красавица тетя всегда в черной одежде и сосредоточена, где не слышен детский смех и визг, а топот чьих-то ног может означать только крайнюю степень тревоги.

– Дядя Родриго, а скоро мы вернемся к маме?

Родриго хмурился на такой вопрос, но его задавала малышка Лукреция, сердиться на которую было просто невозможно, и кардинал спокойно объяснял:

– Дитя мое, Борджиа не пристало жить в скромном доме Пьяццо Пиццо ди Мерло, вам нужен совсем другой дом…

– Но здесь скучно и темно, – шептала на ухо кардиналу девочка.

Родриго быстро нашел, как возразить дочери:

– Посмотри на брата, он привык и нашел себе занятие. Чезаре вовсе не жалеет, что из дома матери попал сюда.

Это было правдой, первым, как ни странно, освоился сильнее всех бунтовавший Чезаре. Просто ему пришлась по душе строгая дисциплина замка и физические упражнения, которыми он теперь много занимался. Стоя на балконе дома, Лукреция частенько наблюдала, как Чезаре учится рукопашному бою, осваивает верховую езду, стреляет из лука и ловко метает кинжалы.

Привыкшая всегда и во всем слушаться брата и следовать за ним, смирилась и Лукреция. Но скоро Чезаре уехал в Перуджу, и девочка осталась совсем одна. Вот тогда полились потоки слез. Вместе с тем Лукреция невольно почувствовала, что стала… свободней, словно все эти годы Чезаре странным образом подавлял ее. Тогда она еще не понимала, что так и было, сильная натура Чезаре главенствовала над всеми, кто оказывался хоть чуть слабее либо равным ему. Лукреция, несомненно, была слабей, к тому же она выросла под этим давлением брата, чувствовала духовную зависимость от него, и теперь вместе с горем от отъезда обожаемого ею Чезаре вдруг обрела некоторую свободу.

Лукреция свыклась со строгим распорядком замка Монте-Джордано, поэтому ей было несложно и в монастыре Сан Систо на Аппиевой дороге, куда Родриго определил дочь для обучения. Девочку учили испанскому, латыни, музыке, рисованию и рукоделию. А еще боролись с привычкой сутулиться, шаркать ногами и кусать ногти. Светская дама должна уметь держаться прямо, иметь прекрасные манеры и быть образованной. Лукреция в последующие годы славилась своей осанкой, грациозностью, блестящим знанием латыни и умением поддержать любой разговор. Многие вспоминали, что она была очень приятной в общении, доброжелательной и большой умницей. А монастырь на Аппиевой дороге не раз становился ее прибежищем в трудных жизненных ситуациях, однажды даже надолго…

Чезаре уехал, у донны Адрианы умер супруг Лодовико, дворец Монте-Джордано надолго погрузился в траур, хозяйка вообще заявила, что никогда его не снимет, и теперь Лукрецию спасали только занятия в монастыре. Сын донны Адрианы Орсино заменить Чезаре никак не мог, он, как говорила сама донна, настоящий испанец – молчаливый и сдержанный. Лукреции хотелось возразить, что кардинал Родриго тоже испанец, но Орсино вовсе не похож на него.

Орсино был просто жалок – невысокого роста, хилый, с желтоватой кожей и страшным косоглазием, которое усиливалось в минуты волнения. Лукреция старалась не смотреть в глаза и вообще в лицо родственника, потому что поймать его взгляд трудно, и от этого становилось не по себе.

И вдруг… донна Адриана объявила, что в их доме скоро появится ее дочь! Лукреция едва не подавилась куском мяса, который жевала в тот момент. У донны Адрианы, у этой строгой, набожной испанки есть внебрачная дочь?! В голове сразу мелькнула тысяча предположений. Девочка отнюдь не была наивной, даже в замке Монте-Джордано и в монастыре она невольно слышала разговоры о любовных связях и внебрачных детях. Лукреция давно поняла, что они с Чезаре и Джованни именно такие – внебрачные, Чезаре объяснил, что это только потому, что кардиналу нельзя жениться, будь это возможно, отец обязательно женился бы на матери.

С помощью Чезаре Лукреция привыкла к мысли, что мужчине все можно, даже то, что нельзя: иметь связи с женщинами, внебрачных детей и многое другое… Но женщинам?! Разве может достопочтенная мадонна иметь внебрачную дочь? Наверное, девочку где-то скрывали, пока был жив Лодовико Орсини. Ой, как интересно-о…

Но все оказалось не так. У донны Адрианы не было внебрачных детей, у нее и в браке был один хилый Орсино, которого вознамерились… женить!

– Женится Орсино?! – Лукреция не могла поверить своим ушам.

Этот тщедушный мальчик, которого мог запросто сдуть с балкона ветер посильней, который ни разу не рискнул сцепиться с Чезаре, а сам Чезаре не рисковал тронуть родственника и пальцем, чтобы не покалечить, женится?!

Неприкрытое изумление Лукреции не смутило донну Адриану. Она фыркнула:

– Орсино в том возрасте, когда уже возможно супружество. Немного рановато, конечно, но он будет обручен, и его невеста Джулия Фарнезе станет жить в нашем замке и воспитываться вместе с тобой. Она старше и, надеюсь, сможет преподать тебе уроки хорошего поведения. – Чуть помолчав с поджатыми губами, Адриана добавила: – Лучшие, чем в доме твоей матери.

В душе Лукреции все возмутилось при словах о матери, но она сумела не подать вида. Девочку уже научили скрывать свои эмоции.

Чтобы что-то спросить, она невпопад поинтересовалась, сколько лет невесте Орсино.

– Скоро пятнадцать. Это вполне подходящий возраст, чтобы рожать детей.

Для Лукреции, которой еще не было и девяти, будущая жена Орсино показалась очень взрослой. И все же девочке было ее жалко, она хорошо помнила свое появление в этом мрачном замке, помнила, как не хватало воздуха, света, свободы… Даже в монастыре оказалось светлее и легче.

Невеста Орсино должна приехать на следующий день. Ночью Лукреция долго лежала без сна, то радуясь появлению в доме нового человека, то переживая из-за этого. А вдруг эта Джулия Фарнезе окажется такой же строгой, как сама донна Адриана? Наверняка, так и есть, не могла же суровая мать Орсино выбрать ему в невесты веселую, живую девушку. О, нет, тогда лучше монастырь, там не придираются к каждому слову. Одновременно Лукреция чувствовала угрызения совести из-за того, что у нее не получалось быть столь же добродетельной и строгой, как донна Адриана. Не получалось, и все тут. Она знала, что это дурно, очень дурно, что отец определил их жить именно в доме донны Адрианы Милы, чтобы дети поняли, сколь добродетельными должны быть.

Лукреция все понимала, но ничего не могла с собой поделать, живая натура брала свое. Ей категорически не нравился черный цвет испанских нарядов, разве что оттенял ее светлые волосы, не нравилась мрачноватая обстановка дворца, зато очень нравились испанские танцы. Только танцевать их не с кем, Чезаре уехал, а Орсино и в голову не пришло бы выплясывать не только с Лукрецией, но и вообще с кем-то.

Донна Адриана сказала о Джулии Фарнезе, что та одна из самых красивых девушек Италии, во всяком случае, в Риме самая красивая, и теперь дочь Родриго Борджиа ожидала приезда красавицы-невесты своего родственника с затаенным недовольством. Вдруг она окажется много красивей самой Лукреции? Привыкшая к поклонению со стороны братьев и отца, к тому, что все восторгаются ее светлыми волосами, ее осанкой и милым выражением лица, Лукреция не желала рядом более сильной соперницы.

Если эта Джулия окажется черноволосой строгой красавицей, как сама донна Адриана и, в свою очередь, будет поучать Лукрецию вести себя подобающе, подолгу беседовать со своим будущим мужем Орсино, а к Лукреции относиться свысока своих пятнадцати лет, жизнь в замке станет совсем тоскливой.

Джулия Фарнезе не вошла, она впорхнула в жизнь замка Монте-Джордано в ярко-голубом платье, светловолосая, с очаровательными ямочками на щеках. Ее глаза блестели так, что в комнате стало гораздо светлее. Никакой строгой испанской красоты и никакого черного платья!

Лукреция растерянно переводила взгляд с Джулии на Орсино, как они смогут жить вместе?! Как вообще Джулия станет существовать в этом замке? Но саму красавицу, кажется, не испугали мрачные стены замка и строгая красота будущей свекрови.

Они с Лукрецией быстро подружились, Джулия действительно смотрела на новую подругу чуть свысока своих пятнадцати лет, но не важничала и не воспринимала замок как тюрьму. Напротив, заставила жизнь в этом оплоте испанского благочестия течь быстрее.

Лукрецию удивляла не только беззаботность Джулии, но и то, что она вовсе не переживает из-за своего будущего мужа. Однажды девочка попыталась осторожно поинтересоваться, не пугает ли новую подругу Орсино в качестве супруга. Джулия весело расхохоталась:

– Супруг? Но ведь всегда можно завести любовника!

При этом глаза красавицы блеснули таким задором, что Лукреция поняла: она далеко не все знает о подруге. И довольно быстро выяснила, чего именно не знает.

Строгая Адриана тоже, по мнению Лукреции, никак не могла выбрать столь жизнерадостную невестку. Оказалось, ей помог… Родриго Борджиа. Донна Адриана вдруг воспылала желанием увидеть Джулию в своем доме именно после намека на это кардинала и его обещания в случае такого брака всячески помочь семье Орсини. Орсини были богаты и влиятельны, но помощь всемогущего кардинала никому не помешала бы.

Очень быстро Лукреция поняла, почему выбрали именно Джулию. Это произошло после прихода кардинала Родриго Борджиа к дочери. Когда девочка с блеском в глазах стала рассказывать отцу о новой подруге, о том, какая она красивая, веселая, как с ней хорошо и насколько легче теперь жить, кардинал рассмеялся:

– Знаю. Я доволен, что вы с Джулией подружились.

– Вы знаете Джулию?

– И гораздо лучше, чем ты думаешь. Позови-ка ее, я приготовил вам подарки.

Джулия пришла быстро, Лукреция поразилась, как невеста Орсино была разодета – словно на праздник, ярко-голубое платье удивительно хорошо оттеняло ее глаза и светлые волосы. Настоящая красавица! Недаром Джулию Фарнезе в Риме прозвали просто La Bella – «прекрасная».

Но куда больше девочку удивило поведение Джулии и Родриго, красавица присела в поклоне, а потом спокойно поцеловала руки кардинала, а тот в ответ… поцеловал ее в щеку!

– Посмотрите, что я вам принес, – Родриго Борджиа вытащил из карманов два красивых браслета и протянул на ладонях дочери и ее подруге. Браслеты были хороши, во все стороны словно разлетелись солнечные зайчики от драгоценных камней, вставленных в золотые оправы.

Джулия сделала шаг назад:

– Пусть Лукреция выберет себе.

Удивленная Лукреция действительно выбрала один из браслетов, Джулия с удовольствием взяла второй.

– Какая красота! – девушка залюбовалась украшением, намереваясь надеть браслет на руку, но Родриго остановил девушку:

– Я сам надену эту красоту на ваши прелестные ручки.

И снова хитрая Джулия уступила очередь дочери кардинала. Родриго надел браслет Лукреции, а потом ее подруге.

– Ну, теперь можете расцеловать меня, если вам понравилось.

– Конечно! – почти взвизгнули обе и бросились целовать кардинала.

Родриго обнимал обеих, прижимая к себе, целовал в щеки, но от Лукреции не укрылось, что Джулию он целовал вовсе не как подругу дочери. А еще то, что они успели о чем-то договориться за ее спиной.

Когда вышли из комнаты, распрощавшись с кардиналом, Лукреция вдруг остановила подругу.

– Джулия, ты давно знакома с моим отцом?

Та заметно смутилась:

– Не очень…

Глаза Лукреции лукаво заблестели:

– Ты его любовница?

Джулия была поражена проницательностью девятилетней девочки.

– Я действительно люблю твоего отца. А он меня.

– Я очень рада, что у моего отца такая красивая любовница, самая красивая девушка в Италии!

– И ты на меня не сердишься?

– За что?

– За… за свою мать.

– Потому что она была его любовницей? Нет, у нее давно новый муж, хороший, добрый… А за отца я очень рада. – Лукреция вдруг лукаво потянулась к уху подруги и зашептала: – Ты мне расскажешь?

Джулия страшно смутилась:

– Лукреция…

– Мой отец хороший любовник?

– Я не знаю многих, но думаю – очень хороший.

– Самый лучший!

Джулия в ответ с удовольствием рассмеялась. Она стала любовницей всемогущего кардинала Родриго Борджиа и согласилась выйти замуж за Орсино Орсини, чтобы быть ближе к своему возлюбленному и одновременно обрести статус знатной дамы. Кардинал решил больше не подбирать своим любовницам мужей попроще. Донна Адриана, получив предложение женить сына на самой красивой девушке Рима, сначала удивилась, но потом здраво рассудила, что Орсино все равно, очень или не очень хороша его будущая жена, потому что даже дурнушка не пожелала бы себе такого мужа. Зато выгоды от такого брака можно обрести немалые, недаром многие считали, что кардинал Родриго Борджиа способен достичь многого, под этим многим понимался самый высокий сан, к тому же кардинал был очень богат и щедро оплачивал пребывание своей дочери в замке Монте-Джордано.

В конце концов, какая разница Орсино, будет ли его жена любовницей кардинала Родриго или кого-то другого, а вот помощь Борджиа весьма пригодится.

С этого дня началась новая «учеба» Лукреции, временами Джулия довольно откровенно рассказывала ей об удовольствиях, которые женщина получает от любовных отношений с мужчиной. Неясно, знал ли кардинал о таких откровениях, и если знал, как к этому относился. Лукреция по-прежнему большую часть времени проводила в монастыре, осваивая испанский и латынь, а также учась двигаться, играть на лютне и петь, но когда ее отпускали домой, бежала в замок уже с удовольствием, радуясь встрече с прекрасной Джулией и возможности поболтать с ней об обожаемом отце.

От Чезаре приходили письма, рассказывающие об учебе, однажды Лукреции из озорства пришло в голову ответить на латыни, это чрезвычайно поразило брата.

«Лукреция, я уверен, что ты станешь выдающейся мегерой, умеющей поддержать любой разговор даже с самыми умными мужчинами!» Мегерами в те далекие времена называли образованных женщин, уничижительный оттенок слово приобрело позже.

Когда появлялась возможность, приезжал и Чезаре, и каждый раз убеждался, что сестренка быстро превращается в красивую девушку. И хотя ей шел всего двенадцатый год, и выглядела она сущим ребенком, на дочь кардинала Борджиа заглядывались многие молодые люди, и вовсе не потому что дочь, а потому что искры веселья, брызжущие из голубых глаз, могли увлечь кого угодно, а наивность взора и внешности также кого угодно обмануть.

Лукреция не была испорчена, но даже когда через несколько лет ей пришлось, будучи на восьмом месяце беременности убеждать собрание кардиналов в своей… девственности при состоявшемся замужестве, внешность наивной девочки помогла ей лгать.

Рим притих в ожидании перемен. Они, несомненно, скоро должны случиться, и никто не мог знать наверняка, какими эти перемены будут. Папа Иннокентий VIII был не просто болен, его организм не принимал уже ничего, кроме женского молока. Нашелся врач, который посоветовал переливание крови, привели троих мальчиков, готовых дать понтифику свою кровь, но делать переливание тогда никто не умел, потому попытка привела к гибели всех троих детей, а самому Папе это не помогло.

Двадцать пятого июля 1492 года Папа Иннокентий скончался. Предстояли выборы нового понтифика.

Кардинал Борджиа не появлялся в замке Монте-Джордано все эти дни, было ясно, что ему не до любовницы и даже не до дочери. Лукреция впервые видела донну Адриану столь возбужденной, всегда невозмутимая и строгая испанка привычно много и подолгу молилась, но явно не могла договорить ни одну молитву до конца. Лукреция хорошо слышала, как донна Адриана начинала: «Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnium tuum…», но дальше дело не шло. Донна Адриана слишком волновалась, потому что кардинал Родриго Борджиа был одним из тех, кто мог стать следующим Папой.

Молилась и Джулия, причем как-то так, как не делала никогда. Вообще, с Джулией творилось что-то странное, кардинал к вечеру вдруг прислал за ней охрану, чтобы пришла во дворец Ватикана. Записка от Родриго Борджиа привела Джулию в явное смятение, она стала лихорадочно собираться, разодевшись, словно на свидание, но при этом сверху накинула большой черный плащ. Они о чем-то тихо разговаривали с донной Адрианой, та убеждала девушку довольно горячо и видимо убедила. Когда Джулия ушла, Лукреция рискнула пристать с вопросами к донне Адриане, но наставница не пожелала разговаривать:

– Идите спать, донна Лукреция, это не ваше дело.

Заснуть девочка не смогла, тревожные мысли не позволили даже смежить веки. Она лежала, глядя в потолок и размышляя. Понятно, что идет борьба за выбор Папы, понятно, что кардинал Родриго в этой борьбе участвует, слишком близко он стоит к престолу, но при чем здесь Джулия? Неужели кардинал так соскучился по любовнице, что не смог выдержать и нескольких дней? Нет, слишком мрачной и взволнованной была Джулия, а ведь она всегда встречала кардинала с улыбкой и была ему рада.

Джулия вернулась перед рассветом, быстро прошла в свою спальню, туда же слуги принялись таскать ведра с горячей водой, словно красавица желала что-то с себя смыть. Лукрецию она не допустила:

– Завтра поговорим.

И снова Лукреция лежала без сна, пытаясь понять, что произошло…

На следующий день Джулия встала поздно, выглядела так, словно ее побили, но когда Орсино презрительно фыркнул в ее сторону: «Шлюха», вдруг залепила мужу такую пощечину, что тот едва не отлетел к стене. Видевшая происходящее донна Адриана даже не сделала Джулии замечания. А Лукреция обратила внимание на новый перстень подруги с огромным камнем. Такого раньше не было.

Странные вещи происходили в их доме…

Еще через день Джулия пришла в себя, но разговаривать на тему ночных событий все равно не стала.

Посыльный принес из Ватикана от кардинала подарки, на сей раз их было не два, а целых три: привычно Лукреции и Джулии и еще большой усыпанный бриллиантами крест для донны Адрианы. Видно, тоже чем-то заслужила.

Позже Джулия рассказала подруге, что ей пришлось переспать со старым кардиналом, чтобы Родриго мог получить его голос при голосовании. Лукреция в ужасе раскрыла глаза:

– А… а если узнает кардинал Родриго?!

Несколько мгновений Джулия, не понимая, смотрела на подругу, потом расхохоталась:

– Лукреция, ты просто дитя! Родриго сам и подложил меня этой старой развалине! Надеюсь, он не помрет раньше, чем проголосует.

Нет, отец не мог так поступить со своей любимой Джулией.

В ответ любовница кардинала усмехнулась:

– Ты предпочла бы оказаться на моем месте?

– Я?! Но при чем здесь я?

– Старый кардинал хотел тебя, но допустить осквернения своей любимой дочери Родриго не мог, пришлось отдать любовницу.

В голосе Джулии слышался сарказм. Лукреция залилась слезами:

– Ты будешь меня ненавидеть?

– Тебя? Нет, что ты.

– А… кардинала Родриго?

– И его нет. Я получила такие подарки, о которых и мечтать не могла. К тому же он может стать Папой, и если в этом сыграет роль та ночь с кардиналом, то я буду только рада.

Лукреция получила прекрасный урок того, как ради выгоды можно лечь в постель даже со старой развалиной. Она вздохнула: только бы не зря, а то Джулия явно возненавидит ее отца.

Со временем появилось много обвинений Борджиа в симонии, мол, все кардиналы подкуплены, а одному из них даже обещана девственность Лукреции. Едва ли для престарелого кардинала представляла большой интерес голенастая, совершенно не оформившаяся девочка, ведь Лукреция до рождения первого ребенка была просто тощим гусенком, и в возрасте двенадцати лет женской привлекательностью не отличалась. Даже на фреске, написанной знаменитым Пинтуриккьо через несколько лет, Лукреция все еще худенькая и угловатая. Уж если предлагать кардиналу, то кого-то более аппетитного… Может, опытную Джулию? А в экстазе девственность уже не столь важна…

Что касается подкупа, то здесь распространителей слухов подвела арифметика. Кардиналы того времени вовсе не были бедными церковными крысами, это представители самых богатых и влиятельных фамилий Италии, имевшие, в том числе и от предыдущего Папы, большие имения, подкуп таких мог разорить не только кардинала, но и целое государство. Родриго Борджиа, услышав такие сплетни, вполне мог воскликнуть:

– Вы мне льстите!

Даже в свои лучшие, самые богатые годы Родриго Борджиа вряд ли имел такие средства, иначе через несколько лет французы не смогли бы войти в Рим, потому что, имей этакие деньжищи, Борджиа просто мог бы купить себе армию для защиты или перекупить французскую. При выборе нового Папы французский король поддерживал как раз противника Борджиа молодого честолюбивого кардинала Джулиано дела Ровере, вложив в его избрание огромные средства. Дела Ровере после своего поражения стал непримиримым врагом Борджиа на долгие годы. Это был умный, хитрый и решительный враг.

Кстати, став после Борджиа Папой Юлием II, Джулиано дела Ровере получил Святой престол именно так: при помощи симонии, и «отметился» во всех грехах (кроме инцеста), в которых с пеной у рта обвинял Борджиа.

В 1492 году у Борджиа имелись очень серьезные соперники: кардиналы Асканио Сфорца и Джулиано дела Ровере, по сравнению с фамильным богатством которых Борджиа были почти нищими, хотя сам Родриго Борджиа весьма богат. Возможно, сыграло роль именно соперничество кланов; так, если две большие собаки дерутся из-за кости, маленькая вполне может утащить ее себе.

Кардинал Родриго Борджиа был очень силен и богат, но только он, остальные Борджиа, спешно прибывшие из Испании, когда он стал кардиналом, чтобы поживиться чем-то от успешного родственника, поддержать его могли только на улицах Рима, но не в кардинальском Совете. Он не был маленькой собачкой, но за ним не стояла мощь семьи.

И все же именно Родриго Борджиа стал следующим Папой Римским под именем Александра VI. Избрать удалось со второй попытки, но все же удалось. Для многих такое избрание оказалось громом с ясного неба, но ведь против не подано ни единого голоса. Конечно, сторонники Сфорца, не желая, чтобы место досталось дела Ровере, голосовали за Борджиа, а сторонники дела Ровере, в свою очередь, поступили так же против Сфорца. Сомневающиеся кардиналы рассудили, что лучше Борджиа, чем кто-то из его соперников.

Папа был выбран после трех дней совещаний. Конечно, и Сфорца, и дела Ровере затаили к новому Папе ненависть, и если со Сфорца ему позже удалось наладить отношения при помощи брака Лукреции, то дела Ровере остались его врагами надолго, что привело к настоящей трагедии с вторжением французского короля Карла VIII. Но все это позже, а тогда Рим ликовал: Папа избран!

Когда в замок Монте-Джордано принесли эту весть, Джулия и Лукреция визжали от восторга, и донна Адриана снова не делала им замечания.

Лукреция теперь дочь Папы Александра, а Джулия любовница понтифика! Вообще-то, по церковным канонам ни того, ни другого в принципе не могло быть, но кто их соблюдал, эти каноны?

Как Лукреция жалела, что в Риме не было Чезаре! Как ей хотелось разделить радость с братьями! Донна Адриана разрешила девушкам съездить на Пьяццо Пиццо ди Мерло к Ваноцци, чтобы обрадовать и ее, Джулия сначала сомневалась, но потом махнула рукой; в конце концов, Ваноцци давно не любовница Борджиа.

Ваноцци встретила дочь радостными возгласами:

– Лукреция, девочка моя! Я так по тебе соскучилась. Вы забыли свою мать и редко бываете в моем доме. Ты помнишь, как здесь хорошо жилось?

– Я все помню, мама. Позволь познакомить тебя с Джулией Фарнезе, женой Орсино Орсини.

Ваноцци не надо напоминать настоящее положение красавицы, которую в Риме звали La Bella, она хорошо знала, что Джулия любовница отца ее детей. Катанеи смотрела на красавицу с легкой грустью, поскольку прекрасно понимала, что не может конкурировать с юной Джулией в свои уже немолодые для женщины годы.

– Ты красива, Джулия, верно о тебе идет слава в Риме. У Родриго Борджиа всегда был хороший вкус.

Джулия чуть смутилась откровенности соперницы, хотя какая теперь ей соперница Ваноцци? Сама Ваноцци перевела разговор на другое:

– Как себя чувствует донна Адриана? Она не слишком допекает вас своими постами и молитвами? Пишет ли Чезаре? А Джованни?

Лукреция терпеливо отвечала: донна Адриана не допекает, Чезаре ей пишет, а вот Джованни нет, он слишком ленив для этого.

Мать вздохнула:

– О Джованни ходят не слишком хорошие слухи, он не очень усерден и проводит куда больше времени в обществе своих дружков, отнюдь не принадлежащих к лучшим фамилиям Испании.

Лукреции вовсе не хотелось обсуждать неподобающее поведение уехавшего в Испанию брата, она перевела разговор на то, чего ради пришла:

– Я так рада за… кардинала Родриго. Бывшего кардинала.

– Я тоже очень рада за Родриго, он достоин такой чести. Только захочет ли он теперь знать нас всех?

Девушки изумленно переглянулись. Им и в голову не приходило, что Родриго Борджиа, став Папой Александром, может их забыть или даже просто изменить к ним отношение. Ваноцци, почувствовав, что расстроила дочь и ее подругу, засмеялась:

– Я не вас имела в виду, а нас с Джофре. Вас, своих обожаемых девочек, Родриго не забудет ни за что!

Ваноцци хорошо знала Родриго Борджиа, она была права, первым домом, куда отправился новый Папа, едва получив такую возможность, конечно, был замок Монте-Джордано.

Ах, как странно! Лукреция с детства привыкла, что кардиналу полагалось целовать руки, но Папе его сандалии!

Адриана подала пример молодежи, первой простершись перед понтификом:

– Ваше Святейшество, позвольте поздравить вас…

Александр принял этот знак внимания спокойно, словно давно привык к нему. Девушки последовали примеру тетки. И только когда правила были выполнены, Папа похлопал рядом с собой:

– А теперь, мои дорогие девочки, садитесь-ка сюда и расскажите, как вы провели то время, пока мы не виделись.

Адриана решила возмутиться:

– Сидеть рядом с понтификом?

Папа усмехнулся:

– Моя любовь к ним не улетучилась оттого, что я стал наместником Святого Петра.

– Нет, они все равно должны звать вас Ваше Святейшество! – настаивала Адриана.

В конце концов, она была права, Лукреция до конца жизни называла отца «Ваше Святейшество» и привычно падала ниц, чтобы поцеловать ступню. Это настолько вошло в привычку, что даже наедине дочь выполняла этот ритуал. Папа есть Папа, даже если он твой отец. Чезаре так поступал не всегда, но он мужчина, а, как была уверена Лукреция, мужчинам все можно. Правда, не всем мужчинам и по отношению не ко всем женщинам, но Чезаре можно.

Чезаре приехал только через месяц после избрания его отца понтификом, что удивило многих; казалось, Борджиа, столь любивший и ценивший своих детей, должен бы срочно вызвать сына к себе, а он, напротив, назначил Чезаре комендантом Сполето. Назначение брата Лукрецию очень обрадовало, он тут же принялся за дело и распоряжался с толком.

Отцу и сыну оказалось не до взаимных поздравлений, у обоих было дело, и Лукреция получила прекрасный урок, как дело может ставиться выше всего остального. Чезаре Борджиа командовал в Сполето, а Родриго Борджиа наводил порядок в Риме.

В замке шум, двое слуг, сопровождавших возвращавшегося домой Орсино, были убиты грабителями, еще трое ранены. Сам Орсино не пострадал, но был изрядно напуган. Донна Адриана принялась ругать сына на чем свет стоит, требуя, чтобы больше не выходил из дома по ночам и возвращался засветло. Тот огрызнулся:

– Лучше бы навести порядок в городе!

Орсино прав, преступность за время правления Иннокентия VIII стала неслыханной, ни один человек не мог надеяться пройти живым или не ограбленным и двух улиц. Все прекрасно понимали, что с грабителями и убийцами надо что-то делать, потому что их боялась даже городская стража, но все опасались за свои жизни, а потому стоило стемнеть, как по улицам передвигались целые отряды охраны, сопровождающие своего хозяина.

Такой же охранял и Орсино, но нападавших оказалось немало, в Риме процветала не просто преступность, а организованная преступность. Банды поделили районы города и держали в страхе все население. Больше сотни трупов ежедневно вылавливали в Тибре или подбирали на улицах, залитых кровью.

– Там идет штурм таверны, в которой всегда бывают днем бандиты! – Этот крик слуги Пьетро взволновал сначала Орсино, но когда слуга добавил, что штурмуют сразу несколько притонов, а на трех площадях уже висят несколько бандитов, ахнула даже донна Адриана.

Папа Александр взялся наводить порядок в городе твердой рукой, он разогнал половину судей, перевешал главарей банд, приказал безжалостно истребить всех, кого поймают за ночным грабежом, и сам стал принимать по четвергам жалобщиков. Нельзя сказать, чтобы в Риме наступило совершенное спокойствие, но больших отрядов для охраны уже не требовалось, многие вздохнули спокойно.

Еще Папа распорядился укрепить замок Святого Ангела, поставив в нем сильный гарнизон, и сам Ватикан. Борджиа прекрасно понимал, что стал понтификом в том числе из-за раздора между Сфорца и дела Ровере, а значит, они в любой момент, договорившись, могут попытаться его просто убить. Кроме того, нельзя списывать со счетов, что не все бандиты были уничтожены, нашлись и такие, кто успел бежать. Поэтому самого Папу всюду сопровождал сильный отряд охраны.

Лукреция вздыхала, ей казалось, что куда лучше и легче было жить кардиналом. Услышав от дочери такое рассуждение, Александр задумался, а потом вздохнул:

– Возможно, но человек, пока жив, всегда должен стремиться к большему.

– А вы стремитесь, Ваше Священство?

– Я достиг. Теперь моя мечта – ваш успех.

Борджиа смотрел на дочь и думал, что она совсем еще девочка, всего двенадцать, но и ей скоро предстоит сыграть отведенную роль в политической игре своего отца.

– Завтра приедет Чезаре. У меня есть для него хорошие новости…

Эти новости посчитал хорошими Папа, но не сам Чезаре, мечтавший о военной карьере. Понтифик решил сделать своего семнадцатилетнего сына… кардиналом. Он уже был епископом Валенсии (поэтому Чезаре часто звали Валенсийским), показал себя толковым комендантом Сполето, прекрасно выполнял все поручения, преподаватели университетов в Перудже и в Пизе отзывались об этом ученике только в превосходном тоне, он блестяще владел латынью, великолепно усвоил каноническое право, был умен, схватчив и умел держаться. Мнение было единодушным: у этого молодого человека великое будущее.

Не данные Чезаре вызывали вопросы у кардиналов, должных утвердить такое решение нового Папы, а история рождения юного епископа Валенсии. Он оказывался незаконнорожденным! Чезаре Борджиа просто не мог быть законным, иначе получалось, что у кардинала есть дети!

Александра ничуть не смутил такой вопрос, он широко улыбнулся:

– Я давно оценил достоинства этого юноши, потому позволил ему взять мою фамилию. В действительности же он рожден Ваноццей Катанеи от ее мужа.

Кто-то из кардиналов попробовал возразить, мол, какого мужа, если Ваноцца вышла замуж после рождения третьего ребенка, то есть Лукреции… И снова кардиналов откровенно смутила широкая улыбка понтифика:

– Я понимаю, кардиналам не пристало следить за всеми замужествами красивых женщин, я и сам не услежу, но могу сообщить, что до Джордже ди Кроче, которого вы имеете в виду, донна Ваноцца была замужем за неким Доменико д’Ариньяно, от которого и родила своего сына Чезаре. Повторяю, что позволил ему использовать свое имя, потому что оценил достоинства молодого человека, в которых, я надеюсь, вы не сомневаетесь. Как и в достоинствах донны Ваноцци.

Кардиналам оставалось только почесать свои тонзуры и согласиться с таким логичным рассуждением. Александр немедленно выпустил буллу, утверждающую, что Чезаре сын Ариньяно. Теперь кардинальская шапка была ему обеспечена.

Удивительно, но меньше всего этому обрадовался… сам семнадцатилетний кардинал!

Лукреция никак не могла найти брата, она знала, что Чезаре никуда не уходил, но слуги не видели молодого человека. Зачем искала, не могла бы и сама сказать, просто чувствовала, что обязательно нужно увидеть брата. Она обежала уже весь дворец, заглянула в самые потаенные углы; уже потеряв надежду отыскать брата, Лукреция остановилась, с досадой покусывая губу, и вдруг услышала сдавленные рыдания! Обернувшись, она увидела Чезаре, который сидел в уголке, согнувшись и закрыв лицо руками. Девочка присела рядом, осторожно коснулась локтя брата:

– Чезаре… ты плачешь?

Чезаре и слезы вещи совершенно несовместимые. За все годы Лукреция ни разу не видела в глазах брата слез, он презирал Джованни за то, что тот иногда плакал. Что же должно было случиться, чтобы заплакал сам Чезаре?!

Брат вскинул на нее глаза, блестевшие такой злостью, что Лукреция даже отшатнулась. Но почти сразу взгляд смягчился, а вот в голосе злость осталась.

– Он отказался от меня!

– Кто?!

– Отец! Я не Борджиа! Он объявил, что я сын какого-то… Доменико д’Ариньяно, о котором никто даже ничего не может сказать!

– Не может быть! Отец всегда говорил, что ты настоящий Борджиа.

– Иди! Иди, спроси у него! Сегодня подписал буллу о том, что я сын Ваноцци Катанеи и Доменико д’Ариньяно, служителя церкви.

Лукреция действительно растерялась. Отец не мог сделать такого, просто не мог! Он всегда считал Чезаре своим сыном, конечно, было заметно, что Папа любит Джованни больше, чем Чезаре. Но чтобы отказаться…

Вдруг она решительно вскочила:

– Я сейчас… я сейчас спрошу… не может быть, чтобы это было так!

Лукреция бросилась к отцу, но сразу поговорить с понтификом не удалось, тот был в кабинете. Пришлось остановиться у двери, ведущей в его личные покои, и немного подождать. Вернее, ждать пришлось довольно долго, Папа совещался с кем-то из кардиналов по нескольким весьма важным вопросам.

Девочка сокрушенно вздохнула и, скучая, прислонилась к стене. Уйти, чтобы прийти позже? А вдруг совещание сейчас закончится? Потом отца могут отвлечь другие дела, и до самого вечера с ним не удастся поговорить… А Чезаре плачет…

Лукреция никогда не видела плачущего Чезаре, это было столь необычно, что она до сих пор не могла опомниться. Отец отказался от старшего сына? Такого просто не могло быть! Родриго Борджиа любил всех детей, даже Джофре, про которого Чезаре говорил, что он им не брат. Пусть Джованни он любил больше, но ведь их с Чезаре одинаково?

Она попыталась мысленно доказать брату, что его даже больше, чем ее. Не получалось. Лукреция даже разозлилась сама на себя: ну как можно измерять, кого отец любит больше?! Просто Джованни более слабый и глупый. Джофре еще глупей, но он пока слишком мал, подрастет – поумнеет.

Сердясь на саму себя, она прислушалась к голосам за дверью. Кардиналы говорили о короле Неаполя Ферранте. То, что услышала девочка, заставило ее забыть даже о слезах любимого брата. Лукреция осторожно перекрестилась, потому что Асканио Сфорца с легким смешком рассказывал об ужасах, творившихся в подвалах страшного короля.

Король Неаполя Ферранте действительно был чудовищем даже по меркам страшного времени, когда жизнь человеческая не стоила ничего. Но он не убивал, он мучил. Невысокого роста, коренастый, обросший не просто волосами, а черной шерстью, смуглый, с такими же черными кустистыми бровями, почти скрывавшими под собой глаза, он действительно похож на зверя. У Ферранте имелась еще одна особенность, приводившая в ужас всю Италию: взамен выбитых еще в молодости в драке двух передних зубов ему выковали золотые и вставили в челюсть. Но то ли кузнец не рассчитал, то ли просто так получилось, только эти золотые зубы были больше похожи на клыки зверя, и считалось, что Ферранте не носит с собой оружие, оно ему не нужно, потому что зубами король способен загрызть любого, кто рискнет напасть. Говорили, что он прокусывает вену и пьет кровь жертв.

Этого никто не видел, зато многие видели, что он держит своих врагов, попавших в плен либо захваченных обманом, в клетках на цепи и ежедневно прогуливается меж рядов этих клеток в ожидании, когда очередная жертва погибнет от пыток и голода. Но и тогда клетка не оставалась пустой – лекари бальзамировали умершего, и труп возвращали обратно в назидание остальным, чтобы понимали, что и после смерти им не убежать от Ферранте.

Даже самых преданных своих слуг это чудовище приказывало убивать во сне. Иногда просто так, чтобы остальные боялись спать, боялись всего, чтобы каждый день превращался в пытку, ибо как бы ни была трудна жизнь, человек цепляется за нее до последнего.

Теперь венгерский король просил разрешения на развод с дочерью этого чудовища донной Элеонорой. Лукреция понимала, что дочь может быть совсем не похожа на отца, но все равно содрогалась. Король Неаполя Ферранте, в свою очередь, разводу всячески противился, прислав в Ватикан с подарками и заверениями в дружбе своего среднего сына. Теперь на Папу давили с севера и с юга, а он ловко лавировал, пытаясь удержать на привязи, но на расстоянии обе стороны. Ловкости Родриго Борджиа не занимать, лавирование удавалось.

Лукреция знала, что и она сама тоже предмет торга, ее замужество должно послужить политическим целям. Уже достаточно наученная общением с хитрой Джулией и во многом благодаря ее наставлениям юная девушка была уверена, что за кого бы ее ни выдали, она сумеет завести себе достойного любовника, оставаясь при этом в прекрасных отношениях с мужем. Если Джулии удается держать на расстоянии своего недотепу Орсино, мирно жить с его матерью донной Адрианой и при этом иметь дочку от Родриго Борджиа, то почему это же не удастся Лукреции?

Дочь Папы была в себе уверена. Она хорошела день ото дня, потому что относилась к той породе женщин, которые с возрастом превращаются из гадких утят в прекрасных лебедей. Правда, до лебедя было еще ой как далеко, но гусенок уже чувствовал свою силу. И прежде всего эта сила заключалась в имени Борджиа!

Лукреция так задумалась, что даже не услышала окончания разговора и едва успела отскочить в сторону, когда дверь вдруг открылась. Пришлось низко склониться перед вышедшим первым кардиналом Джулиано дела Ровере. Кардинал строго и недовольно глянул на девушку, лицо его буквально перекосило. Женщинам не место в Ватикане вообще, как может понтифик разрешать своей дочери расхаживать по кабинетам дворца?! Это граничило с оскорблением Святого престола.

Вдруг дела Ровере внимательно посмотрел на присевшую девушку. Понятно, что та явилась к кабинету отца без разрешения, но почему бы этим ни воспользоваться? Хороший повод в очередной раз пнуть противника.

В этот миг Лукреция, не выдержав паузы, вдруг подняла любопытные глаза на кардинала. Все продолжалось всего несколько мгновений, но дела Ровере, встретившись взглядом с юной девушкой, вдруг понял, что именно против этого ребенка он не будет делать ничего. Вот не будет, и все тут.

Кардинал окинул ее взглядом с ног до головы и усмехнулся, а Лукреция тихонько вздохнула: как он хорош! Джулиано дела Ровере действительно являл собой прекрасный образец мужской красоты. Он был высок, силен, лицо казалось высеченным из камня, настолько тверды его черты, даже ямка на подбородке сродни мраморной… Жесткий взгляд синих глаз…

Лукреция уже была готова влюбиться, как вдруг из кабинета кардинала окликнул голос понтифика. Папа всего лишь спросил что-то малозначащее, но ответом оказался взгляд дела Ровере, полный такой ненависти, что девушка даже отшатнулась. Этот красивый сильный человек ненавидел ее отца!

Лукреция невольно прижалась спиной к стене и стояла так, пока Джулиано дела Ровере и еще два кардинала не вышли из комнаты. Стражник у двери кивнул ей на кабинет:

– Никого…

Девушка тихонько скользнула внутрь, совершенно не думая, что скажет Папе, просто стоять под сочувствующими взглядами стражи было неловко. Понтифик откровенно испугался:

– Что, Лукреция?! Что случилось?

Женщинам не полагалось появляться в Ватикане, а уж вот так – без вызова, без предупреждения входить в кабинет Папы… Это могло быть только в случае чего-то особенного.

Первые мгновения Лукреция не могла вымолвить и слова, перед глазами стояло лицо Джулиано дела Ровере. Это еще больше испугало Александра. Он попытался усадить дочь в кресло, погладил по волосам. Лишь почувствовав знакомые прикосновения, услышав родной голос, девушка, наконец, смогла вымолвить:

– Как он вас ненавидит, Ваше Святейшество…

– Кто?

Кивок на дверь подсказал понтифику, кого имеет в виду его дочь. Александр усмехнулся:

– Это уже давно, Лукреция. Я привык. Кардинал Джулиано дела Ровере был моим главным противником на выборах, проиграв, он утроил свою ненависть.

– Но как вы не боитесь его?

– Все в руках Господа, девочка моя. Но ты не из-за этого пришла сюда? Что-то случилось?

Лукреция вспомнила о причине своего неожиданного появления:

– Ваше Святейшество, Чезаре… плачет.

– Плачет? Почему?

– Он плачет, потому что вы от него отказались.

Понтифик откровенно расхохотался.

– Дитя мое, я никогда не откажусь от вас, никогда! И от Чезаре не думал отказываться. Просто, чтобы он стал кардиналом, нужно доказать законность его рождения, дав фамилию мужа его матери.

Видя, что дочь немного успокоилась, Александр взял ее за руку и позвал:

– Пойдем, я покажу тебе, как можно приходить сюда, оставаясь незамеченной.

– Откуда приходить?

– Пойдем, пойдем…

Понтифик действительно показал дочери тайный подземный проход во дворец, который решил ей подарить. Поняв, что у нее отныне будет свой дворец, Лукреция просто расплакалась. Вытирая тыльной стороной ладони брызнувшие из глаз слезы, она только кивала и блаженно улыбалась на уговоры отца не плакать.

– А Чезаре, у него будет свой дворец?

– Чезаре теперь кардинал, ему полагается жить в Ватикане. Но ты будешь приходить к нам, теперь знаешь как. А с Чезаре я сегодня поговорю, скажи брату, что приду вечером.

И все равно Чезаре не был в восторге от своего назначения, он ворчал:

– Я бы лучше, как Джованни, учился военному делу. Мне по душе охота, верховая езда, бои, а не сутана…

Понтифик пожал плечами:

– Воюй, кто же мешает? И охотиться можешь сколько угодно.

– Но как? В кардинальской мантии?

– Вовсе нет. Ты часто видел Джулиано дела Ровере в мантии? К тому же он очень любит охотиться…

При упоминании кардинала дела Ровере Лукреция испуганно вскинула на отца глаза, а кулаки Чезаре невольно сжались. Папа чуть улыбнулся, сестра, видно, поделилась с братом дневными наблюдениями.

– Но охотиться вместе с кардиналом не советую, он не всегда попадает в дичь…

Не успела Лукреция осознать, что значат слова отца, как понтифик с удовольствием добавил:

– Джулиано дела Ровере сегодня уехал на север. Думаю, поехал жаловаться на меня французскому королю Карлу.

– Вы не боитесь, Ваше Святейшество?

Улыбка снова тронула красивые губы Папы:

– Не боюсь. У меня есть дети, которые мне помогут. Лукреция, тебе пора замуж.

Это был столь неожиданный переход, что девушка даже отложила воздушное печенье, которое держала в руке. Ужин превращался в серьезнейшую беседу.

– Мне? За кого?

Лукреция уже дважды была помолвлена, но оба раза отец заранее давал понять, что не намерен выполнять условия помолвки, чтобы она не беспокоилась. Она даже не чувствовала себя невестой. Неужели на сей раз все серьезно?

Сообщение о возможном замужестве Лукреции совсем расстроило Чезаре, представить себе любимую сестренку в объятьях какого-то мужлана он был не в состоянии.

– Ты сегодня видела моего врага, самого сильного врага. Я должен разрушить его союз с остальными итальянскими правителями. Для этого нужны браки со Сфорца и с Неаполем. У короля Неаполя Ферранте есть…

Договорить Александр не успел, Лукреция побледнела, словно смерть, и, невольно ахнув, с ужасом прижала пальцы к губам. Она вспомнила страшилки о короле Ферранте, которые услышала, стоя за дверью кабинета. Сознаться в том, что подслушивала, неудобно, но и сдержаться она оказалась не в силах.

– Чего ты так испугалась? О короле говорят много плохого, но он стар и речь пойдет о его внучке – незаконной дочери его сына Альфонсо Санче Арагонской. Вполне подходящая особа для нашего Джоффредо.

Теперь изумился и Чезаре:

– Джоффредо? Но он совсем ребенок.

– Ему одиннадцать, сейчас можно обручить, а женить чуть позже.

– А эта Санча… она уже выросла из пеленок?

– Выросла, она почти ровня тебе.

Чезаре фыркнул так, что стало ясно – он презирает саму мысль о возможности женитьбы на незаконной внучке какого-то Ферранте.

– А тебя, Лукреция, лучше выдать замуж за Сфорца.

Лукреции было все равно, только бы не к Ферранте.

– Я подумал и решил, что вполне подойдет граф Пезаро Джованни Сфорца. Он племянник Лодовико Моро.

Чезаре позволил себе усмехнуться, продемонстрировав прекрасное знание родственных отношений фамилии Сфорца:

– Лодовико Сфорца не слишком вежлив со своими племянниками.

– Да, он правит вместо Джана Галеаццо, но кто же тому виной, что племянник не может дать дяде отпор? Для Милана это куда лучше.

И снова сын показал отцу, что знает многое:

– Ваше Святейшество, осмелюсь напомнить, что ныне положение поменялось. У Лодовико Моро умерла его дражайшая супруга Беатриче д’Эсте, боюсь, что именно она была главной зачинщицей поведения мужа. А Джано Галеаццо, напротив, женился на внучке того же Ферранте Изабелле Арагонской.

– И все-то ты знаешь, – не без удовольствия улыбнулся Папа. Он был доволен осведомленностью сына, это означало, что ему самому будет хороший помощник и замена. Дочь пока слишком юна, она лишь молча следила за разговором мужчин, но придет время, и она тоже станет помощницей, отец это чувствовал. Хороших детей родила ему Ваноцца!

Польщенный Чезаро решил продемонстрировать, что он в курсе дел и возможного будущего зятя.

– А Джованни Сфорца всего лишь граф Пезаро? Полагаю, владение не приносит ему большого дохода?

– Зато хорошо расположено.

– Венеция? – Глаза юноши блеснули живым интересом. Папа поразился проницательности сына. Ответил уклончиво:

– Многое.

– Но он имеет всего двенадцать тысяч годового дохода.

– Поможем иметь больше, тем сильнее будет привязан.

– А согласится?

Они обсуждали положение дел почти на равных – отец и сын. В свои семнадцать Чезаре был куда более разумен, чем многие в сорок. Это нравилось и немного настораживало понтифика, Александр словно почувствовал какую-то угрозу, исходящую от Чезаре, но угрозу не жизни или положению, а угрозу подчинения. Чезаре всегда подчинял себе окружающих людей, конечно, он был слишком молод против Папы и уважал отца, но сейчас и понтифик почувствовал, что со временем подчинится воле сына.

– Согласится. Для этого есть кардинал Асканио Сфорца и его дядя Лодовико…

О Лукреции, казалось, забыли. Но она привыкла к мысли, что женщина полностью находится во власти мужчины, тем более, дочь во власти отца, да еще и отец – Папа Римский!

Девушка решила осторожно расспросить своего всезнающего брата об этом графе Пезаро, пусть хоть что-то расскажет.

…Александр в тот вечер долго лежал без сна, думая о своих детях. Из всех рожденных от него Борджиа всегда выделял детей Ваноцци – Джованни, Чезаре и Лукрецию. В этой троице Лукреция, конечно, стояла особняком, она была дочерью, а женский пол Борджиа любил особенно. Он с огромной нежностью относился к Лукреции, всегда баловал ее, надеясь на ответную любовь. Надеялся не зря, дочь обожала отца в той же степени, как и он ее.

Борджиа всегда понимал, что замужество Лукреции будет просто выгодной сделкой. Конечно, хорошо бы найти ей одновременно молодого и красивого мужа, который любил бы ее, девочка того достойна. Но с красивым есть опасность стать рогоносицей, может, лучше все-таки иметь послушного мужа, как вон Орсино у Джулии. Сказано уехать в родовое имение в Бассанело – уехал и лишний раз супругу оттуда не беспокоит.

Понтифик вздохнул, нет, и в таком случае не все так просто, Джулия родила дочь, но что-то подсказывало Александру, что это не его дочь. Маленькая Лаура подрастала, и все больше становилось понятно, что так и есть. Папа подчеркнуто прохладно относился к дочери своей любовницы, Джулия вопросов не задавала, видно понимая, что Александр подозревает не зря.

Лаура действительно была похожа на Орсини, что означало, что косой супруг Джулии не так прост, потому и был отослан прочь в Бассанело. Расстаться с самой Джулией у Александра не хватило духа, он любил эту красавицу, несмотря на все подозрения. К тому же у неверной любовницы было оправдание – она «изменила» с собственным мужем.

Будет ли Джованни Сфорца столь покладистым мужем, чтобы Лукреция осталась больше дочерью Борджиа, чем его женой? Все, что Александр узнал о будущем зяте, говорило за это. Джованни Сфорца двадцать шесть, он вдовец, но без детей. Это хорошо, Папа не мог представить, что будущий муж его дочери будет любить кого-то сильнее Лукреции. О том, что может вообще не любить, он даже не помышлял. Александр настолько обожал свою девочку, что был абсолютно уверен и в обязательной любви остальных.

Сейчас для отца было главным, чтобы его девочку не вырвали из-под его влияния и не лишили его общества. Это должно стать первым условием, которое будет поставлено самому графу Пезаро. Кардинал Асканио Сфорца, дядя предполагаемого жениха, смеясь, обещал поговорить с ним на эту тему:

– Ваше Святейшество, я прекрасно понимаю, что вы скорее предпочтете потерять руку или ногу, чем долго не видеть свою дочь. Думаю, Джованни Сфорца будет послушным зятем, и вообще, он должен быть благодарен, не всякому предлагают руку прекрасной Лукреции Борджиа!

За окнами уже забрезжил рассвет нового дня, а понтифик все размышлял. Теперь он думал о сыновьях. Даже сам себе Родриго не всегда сознавался, что любимый сын – Джованни, или по-испански Хуан. Почему не Чезаре? Наверное, потому что Джованни всегда требовалось больше внимания и заботы, он был слабее и беспомощней, а еще его постоянно приходилось защищать от брата.

Но при этом Джофре, который был еще меньше и слабее, такой отцовской заботы не видел. Но здесь все куда проще – Джоффредо не его сын, Ваноцци родила его от мужа, то есть поступила, как и Джулия. Борджиа дал ему свою фамилию, что вызвало возмущение Чезаре.

Если кто и достоин имени Борджиа, так это Чезаре. Высокий, стройный, сильный физически, он выделялся умом и проницательностью не только среди сверстников, но и в сравнении с куда более взрослыми и опытными людьми. Не обладай Чезаре внешностью красивого молодого человека, никто не поверил бы, что ему всего семнадцать, а не сорок. Может, потому, а не только из-за положения его отца кардиналы и признали Чезаре равным себе?

Казалось, в этом молодом человеке все замечательно: он умен, красив, силен физически, умел себя держать с людьми так, что они попадали под его обаяние… Почему же не один раз Борджиа замечал, что его сына боятся, причем боятся даже те, кому он вовсе не причинил никакого зла? Люди словно чувствовали эту угрозу будущего зла.

Чезаре учился держать себя в руках, Александр, прекрасно зная взрывной характер своего сына, понимал, как тяжело ему это дается, а потому радовался растущему умению новоиспеченного кардинала усмирять гнев. Это нужно уметь обязательно, иначе беда. Покойный муж донны Адрианы Лодовико Орсини сыграл большую роль в физическом развитии мальчика как раз, когда тот становился юношей, теперь Чезаре легко гнул подковы одной рукой и во время состязаний сворачивал головы быкам, приводя в изумление зрителей. Любимым объектом его охоты были медведи, и Папа подозревал, что далеко не всегда его сын пользуется помощью других.

Но не эта сила пугала понтифика. В Чезаре была другая – моральная сила, которая значила куда больше. С детства все, находившиеся рядом с мальчиком, понимали, что его требование лучше выполнить, и чувствовали, как его воля неуклонно подчиняет своей. С годами это умение подавлять чужую волю у Чезаре только росло, теперь и Папа чувствовал, что попадает под его влияние.

Это было тем более удивительно, что сам понтифик отличался умением словно околдовывать собеседников. Еще о кардинале Родриго Борджиа говорили, что каждый собеседник попадает под его обаяние и соглашается со всем, им сказанным, раньше, чем успеет сообразить, что ему предложили.

Но в том и беда, что обаяние у отца и сына было несколько разное. Родриго Борджиа очень любил жизнь во всех ее проявлениях и не боялся грешить, надеясь, что за полученное удовольствие Господь простит ему эти грехи. Потому и обаяние у него было особенное, оно словно обволакивало, не оставляя ощущения насилия, подчинения своей воле. У Чезаре иначе. Встречаясь с проницательным взглядом юного кардинала, человек чувствовал, что попал во власть его воли, хотелось немедленно вырваться из-под этой власти. Тех, кто подчинялся сразу и безропотно, Чезаре презирал. А вот те, кто пытался сопротивляться, становились его врагами, а быть врагом Чезаре Борджиа можно было пожелать только своему кровному врагу.

Александр помнил, как однажды, говоря о Джованни, Чезаре усмехнулся:

– Не будь он моим братом, был бы врагом.

Это было страшное признание, но отец в него поверил.

Сам Александр чувствовал, что тоже медленно, но верно попадает под влияние сына, зато сам Чезаре все реже оказывается под отцовским. В глубине души Папа понимал, что сын сможет поставить под свою руку всю Италию, но только одним способом: на колени. И сделает это, если хватит времени. Вопрос был только в том, как долго проживет сам понтифик, и дело здесь не в его физическом здоровье, с этим у Александра было все в порядке, а умении отравителей. Справиться с политическими врагами вроде Джулиано дела Ровере Папа рассчитывал своей хитростью, против нападения бандитов или убийц существовала охрана, а вот уберечься от предателей с ядом было куда труднее. Оставалось уповать на помощь Господа, хотя меры Папа, конечно, принимал.

Когда понтифик все же заснул, ему приснился Чезаре в привычном черном одеянии, которое он так любил, на черном коне, смеющийся над поверженными врагами. И хотя враги были повержены, а сын смеялся, проснулся понтифик в отвратительном настроении, к тому же ему очень не нравился смех собственного сына во сне, он был каким-то… дьявольским.

Папа долго стоял на коленях, молясь о спасении души своего Чезаре, даже сам себе не сознаваясь, что действительно боится за бессмертную душу сына.

ГРАФИНЯ ПЕЗАРО

Не все понимали, почему Александр VI выбрал для своей любимой дочери именно Джованни Сфорца. С династической точки зрения это не был блестящий выбор. Джованни незаконнорожденный сын Констанцо Сфорца и племянник всесильных Лодовико Моро и Асканио Сфорца. Но у него самого всего двенадцать тысяч годового дохода, что очень мало для содержания двора Пезаро и любящей роскошь супруги.

Лукреции пока наплевать на финансовые проблемы, девушке куда больше нравилось чувствовать себя взрослой. Она важничала уже после подписания первого брачного договора, однако, когда все расстроилось, а потом стало ясно, что Его Святейшество не намерен выдавать дочь и по второму договору, Лукреция стала относиться к сватовству, как к некой игре, которая обязательно будет прервана в самый интересный момент, а потому не переживала бы, если и этот расстроится.

Однако все шло к свадьбе…

И тут ей стало страшно. Муж… конечно, это не навсегда, возможен развод или вдовство, но ведь могут быть и дети.

– А как дела у Джованни, Ваше Святейшество?

Понтифик улыбнулся:

– Все прекрасно, он наладил отношения с супругой. Теперь пойдут дети.

Чезаре только вздохнул, как бы он хотел быть свободным, новоиспеченному кардиналу куда больше нравилось командовать гарнизоном в Сполето, чем стоять службы в Ватикане. Но с отцом не поспоришь…

Это прекрасно понимала и Лукреция, только ей и в голову не приходило спорить. Характер у Лукреции удивительно сочетал в себе отцовские и материнские черты. Только отцовским – хватке, умению управлять людьми и решать дела – еще предстояло проявиться, а вот материнские уже были заметны. Лукреция быстро привыкала ко всему и со всем соглашалась. К тому же она подобно Ваноцци готова оправдать все, особенно если дело касалось обожаемых ею мужчин – отца и братьев.

Такое согласие с любыми поступками приводило в изумление Джулию Франезе. Не раз она возмущалась:

– Как ты можешь твердить, что твой брат хорош, если он ведет себя неподобающе?!

Речь шла о Джованни Борджиа, получившем в качестве приданого Ганди и ставшего герцогом Гандийским. Брат Лукреции действительно вел себя неподобающе, он проводил все ночи вне дома, разгуливая по улицам и кабакам с сомнительными приятелями, пьянствовал, без устали транжирил отцовские деньги, но главное – не исполнял супружеский долг, откровенно предпочитая своей жене проституток весьма сомнительного качества.

Это едва не привело к скандалу, потому что король и королева Испании дали понять Родриго Борджиа, что если их сын будет и дальше вести себя неприлично, то брак потребуют расторгнуть. Старшего брата Педро Луиса, к которому отправляли Джованни, уже не было в живых, а потому присматривать за шалопаем оказалось некому.

Но Лукреция отвечала Джулии:

– Наверное, он не может иначе…

– Не может? Ты и своего мужа так же будешь оправдывать? Супруг будет гулять ночами, а ты плакать втихомолку?! Тогда тебе не видать настоящего любовника!

Знать бы Джулии, как повернет судьба подруги… Лукреции доведется испытать все: в ее судьбе будут три супруга, и все разные, будет и небрежение мужа, и любовь, и презрение родственников, и настоящая борьба за свое место, достойное место донны. И даже любовь будет очень разной – от чувственной страсти до романтической и платонической. Правда, людская молва забудет именно о такой, зато припишет дочери Папы Александра много преступлений, которых она не только не совершала, но и просто никак не могла совершить. Людская молва часто несправедлива, зато падка на большую ложь…

Джованни Сфорца граф Пезаро вовсе не желал жениться на незаконнорожденной дочери Папы. Ему была противна сама мысль породниться с Борджиа, но пойти против воли всего клана Сфорца он не мог. А Лодовико Сфорца задумал большую игру, и женитьба племянника, чувства которого его вообще не волновали, сейчас была ему очень нужна. Папа должен до времени состоять в сторонниках, чтобы не встал на сторону Джана Галеаццо. Папская область располагалась весьма кстати между Миланом и Неаполем; если понтифик решит не пропускать через свои земли войско страшного Ферранте, то Милану можно не бояться. Ради такого личным счастьем Джованни Сфорца можно и пожертвовать.

Сам граф Пезаро не обладал железным характером, чтобы настоять на своем или хотя бы выбрать сторону кого-то одного, и, без конца подчиняясь чужой воле, себя уже ненавидел. Не меньше он ненавидел и будущую супругу Лукрецию, которую еще не видел в глаза и которая ничем перед будущим мужем не провинилась. В Рим на свадьбу он ехал точно на Голгофу, не ожидая для себя ничего хорошего.

Зная будущее развитие событий, можно подтвердить, что ничего хорошего и не вышло, но только потому, что сам Джованни Сфорца ничего не сделал, чтобы завоевать сердце Лукреции – всесильной повелительницы сердца Папы. За спиной жены он мог бы получить многое, а опираясь на могущество Папы, стать видным человеком, но остался кем был – вялым, нерешительным, довольно трусливым человеком.

Но Лукреции предстояла свадьба с Джованни, и тринадцатилетняя девушка пыталась заочно влюбить себя в будущего супруга. Лукреции сказали, что он хорош собой, спокоен, иногда даже слишком, старше ее, значит, опытней, крепок физически, значит, будут хорошие дети.

И вот Джованни Сфорца въезжал в город. Его встречали торжественно, братья Лукреции выехали к воротам, все были разодеты в пух и прах, даже лошадиные попоны украшены драгоценными камнями. Роскошь, роскошь и еще раз роскошь… Глядя на все это великолепие, Сфорца невольно вспоминал обличительные проповеди флорентийского монаха Савонаролы. Сам Джованни не слишком увлекался его горячими речами, считая, что все хорошо в меру, но сейчас, когда перед глазами на солнце тысячами искр рассыпались блики от драгоценных камней на одежде, оружии и даже лошадиной упряжи сыновей Папы и их свиты, он вдруг страстно пожелал, чтобы требования Савонаролы уничтожить роскошь вдруг исполнились. Тем более, ему самому пришлось взять на время у Джоффредо некоторые украшения, чтобы не выглядеть уж совсем бедным родственником.

Небось, и Лукреция такая же! Сфорца вдруг ужаснулся: как же он ее содержать-то будет?! В качестве приданого за Лукрецией давали тридцать тысяч золотых дукатов, не считая украшений и нарядов. Эти деньги весьма пригодились бы Джованни Сфорца, чтобы подремонтировать начавший заметно ветшать дворец в Пезаро, заменить в нем мебель, обивка которой грозила расползтись, купить новых лошадей…

Но если бы он мог выбирать, то лучше остался вдовцом в ветхом дворце, чем стал зятем Папы, а вот выбирать и не приходилось. Собственных денег у бедолаги Джованни Сфорца было, по меркам богатого Рима, очень немного. Пезаро давал ему всего двенадцать тысяч годового дохода, при том, что Чезаре только за одну должность получал шестнадцать, а было их несколько. Сознание этого не добавляло графу Пезаро ни настроения, ни желания жениться.

Тихая ненависть к будущей супруге, возникшая из-за его собственных проблем, помешала Джованни Сфорца заметить прелесть его невесты, то, как она старалась быть с будущим мужем доброжелательной, старалась угодить, понравиться… Нет, даже увидев ее на балконе дворца, взволнованную, замершую в ожидании его восхищения или хотя бы простого восторга, он хмуро и сухо приветствовал девушку.

Лукреция обомлела от такого невнимания жениха. Привыкшая к обожанию, она расценила такое невнимание к себе со стороны Джованни как откровенную пощечину.

– Джулия, я что, уродина? Или плохо одета?

Джулия Фарнезе и сама не могла поверить глазам, будущий муж Лукреции едва взглянул на них и сдержанно поклонился.

Лукреция, убежав в комнату, бросилась на постель и разрыдалась. Подруга принялась утешать ее:

– Успокойся, может, он просто плохо видит? Не понял, что это ты, слишком взволнован?

Она перебирала и перебирала причины, по которым Джованни Сфорца мог так идиотски вести себя с будущей женой. Постепенно Лукреция успокоилась, ей сделали примочки, чтобы убрать припухлости под глазами от слез, поправили волосы в красивой сетке, переодели в другое платье… Глядя на себя в большое венецианское зеркало, Лукреция вздохнула:

– Просто у него сердце занято другой… – Вдруг глаза ее сердито блеснули. – Но даже если это так, просто приветствовать дочь Папы он мог бы!

Поправляя ей волосы, Джулия рассмеялась:

– Утешь себя тем, что у тебя будет возможность ему отомстить.

– Чем?

– Ответным невниманием. Можно выйти за него замуж и немедленно завести себе любовника, а в его нищий Пезаро ехать отказаться. Я думаю, Его Святейшество тебе не откажет.

Лукреция фыркнула:

– Я вообще попрошу отца пока только обвенчаться, но не вступать в связь. Мне еще рано…

Джулия хотела сказать, что вовсе не рано, тринадцать лет самое время, но, глянув на худенькую, как былинка, Лукрецию с совершенно детским выражением лица и ясными голубыми глазами, с подругой согласилась. Не каждой дается в эти годы стать настоящей оформившейся женщиной, некоторые всю жизнь остаются худыми. Джулия вспомнила себя в таком возрасте и мысленно усмехнулась: она уже успела сменить не одного любовника и в пятнадцать стала любовницей кардинала Борджиа, опытной женщиной. Что ж, каждой свое…

Лукреции удалось убедить отца, что спать с мужем в ту же ночь не обязательно, и отправляться за ним далеко на север тоже. Глядя в несчастные, полные слез голубые глаза своей обожаемой дочери, понтифик не мог отказать ей в такой мелочи.

В остальном все оказалось с размахом. Венчание проходило в Ватикане, чего вообще-то быть просто не могло. Но слово Папы закон, Александр захотел, кардиналы подчинились. И пир тоже удался, что дало повод многим позлословить по поводу свадьбы.

Для Лукреции все происходило как во сне. Долгая беседа со священником перед одеванием в свадебный наряд; тот словно боялся, что она перед алтарем может сказать «нет», потом облачение в тяжеленное роскошное красное платье, причесывание и, наконец, сам выход. Где-то в затаенном уголке еще жила надежда, что, увидев ее, такую красивую, со светлыми волосами, убранными в золотистую сеточку с обилием драгоценных камней, стройную, взволнованную, Джованни Сфорца все же оценит драгоценность, которую получает.

Но… этого не произошло. Роскошные золотистые волосы невесты, ее голубые глаза, сверкавшие ярче камней в украшениях, ее очаровательная юность и хрупкость, почти умоляющий взгляд очаровали всех, кроме жениха. Джованни Сфорца лишь хмуро покосился на девушку и молча подал ей руку в нужный момент.

Сначала Лукреция была на грани обморока, все поплыло перед глазами, девушка ясно видела множество восхищенных глаз, заметила, как улыбнулся при виде своей дочери понтифик, как качали головами многие гости – очень уж юна и хороша невеста, но никак не могла поймать тот единственный взгляд, который был ей так нужен.

Потом девушку взяло зло, если ему все равно, то и ей тоже! И все же перед алтарем она стояла едва живая, сквозь сон слышала чужой голос и отвечала сама…

Супруга… жена… графиня Пезаро… ненужная мужу даже в день свадьбы!

– Сестричка, мы с тобой будем танцевать? – Это Чезаре, он понял ее состояние и понял, чего ей не хватает для возвращения уверенности в себе. Джованни Сфорца Чезаре уже ненавидел!

Ненавидел со вчерашнего дня, когда заметил, как тот подружился с Джоффредо, годившимся ему в сыновья, и с турецким принцем Джемом, жившим в Ватикане на положении почетного пленника. В первый же вечер, не пожелавший даже толком поклониться своей несчастной стоявшей на балконе невесте, Джованни Сфорца отправился вместе с Джемом и Джофре к… проституткам. Достойное поведение без пяти минут мужа!

Чезаре с трудом сдерживался, чтобы своими руками не придушить этого слизняка, который даже драгоценности на шляпу вынужден взять взаймы у Джоффредо, было очень обидно за сестру…

А потом они танцевали… конечно, испанские танцы. И гости были в восторге, Папа радостно хлопал в ладоши своим детям… У Лукреции не испанская внешность, тем разительней казался контраст худеньких ручек и их манящих, страстных движений, голубых глаз и того огня, который они выплескивали на окружающих, когда всего на мгновение она приподнимала опущенные ресницы…

– Как ты хороша, сестричка…

Казалось, Лукреция просто забыла о муже, мрачно наблюдавшем за танцем, но в какой-то миг их глаза все же встретились, и девушка поняла, что вовсе не безразлична Джованни Сфорца, он просто делает вид, что ему все равно! Ах, так?! Движения стали еще более страстными, а взгляд завораживающим.

Но когда она еще раз осторожно глянула в сторону графа Пезаро, надеясь встретиться с влюбленным взором, увидела, что тот… спокойно разговаривает с какой-то дамой весьма посредственной внешности! Обида захлестнула Лукрецию, муж явно не желал даже замечать ее красоту, умение двигаться, очарование, о котором твердили все вокруг.

Странное поведение супруга заметили гости, Лукреции начали сочувствовать, а это было еще оскорбительней. Вот тогда она и подошла к Папе просить разрешения не становиться женой в эту же ночь. Понтифик тоже видел, сколь откровенно пренебрегает юной красавицей-супругой Джованни Сфорца, он уже успел поинтересоваться у Джоффредо, не импотент ли тот. Младший сын замотал головой:

– Нет, что ты! Мы провели ночь у шлюх!

Тем обидней казалось невнимание к молодой жене. Понтифик дал дочери такое разрешение, чем вызвал новый град насмешек. Чтобы отвлечь мысли гостей от неприличного поведения жениха, Папа распорядился наградить участниц импровизированного спектакля, который разыгрывали перед гостями приглашенные актрисы, сладостями со стола.

Слуги понесли большие подносы с воздушным печеньем, которое особенно удалось в тот день повару, но набрать его женщинам оказалось не во что. Тогда одна из актрис просто подставила подол верхней юбки! За ней последовали остальные… Поднялся смех и визг, потому что нашлись желающие, а среди них и сам понтифик, добавить печенье и конфеты в эти подолы, мужчины принялись кидать сладости прямо со стола в подставленные края юбок, а женщины ловили их.

Уже на следующий день по Риму поползли слухи, что на свадьбе дочери понтифика голые куртизанки ловили бросаемые им сладости, как только могли. Что делали среди гостей, в числе которых было немало достойных дам вроде донны Адрианы, и отцов церкви, голые куртизанки, не мог объяснить никто, но все поверили. Разврат, разврат и еще раз разврат!

Где и как провел ночь супруг, Лукреция не знала. Сама она долго лежала, одетая ко сну, с заплетенной на ночь косой, глядя сухими, остановившимися глазами в потолок, и заснула только под утро. Но то, что консумация брака не состоялась, позже ей помогло, ведь свидетелей их первой близости с супругом не было. Как и самого супруга.

А утром Джованни Сфорца встретил ее как ни в чем не бывало, сухо приветствовал, предложил руку, чтобы пройти к столу, как того требовал этикет. Лукреция чувствовала, что тихо ненавидит мужа, причем, с каждой минутой все сильнее. Она поняла, что никогда не сможет простить ему вот этого прилюдного унижения. Ее, как могла, поддерживала Джулия, а еще Чезаре.

Между их дворцами был сделан такой же тайный ход, как и к покоям понтифика. Папа желал, чтобы он и его любимые дети могли видеться в любое время суток, не привлекая ничьего внимания. Теперь этот ход пригодился.

Граф Пезаро не бывал в спальне жены, хотя после свадьбы прошла уже почти неделя. Это было унизительно, муж откровенно пренебрегал своей красавицей женой. Не заставлять же силой приходить! Конечно, Лукреция могла пожаловаться отцу или хотя бы Джулии, но она ни за что не стала бы этого делать. А Чезаре опасно говорить даже слово, он и так скрипел зубами при одном виде графа Пезаро.

В тот вечер Лукреция, целый день ломавшая голову над тем, как надолго Папа дал им разрешение не быть вместе, в очередной раз пыталась понять, ждать ей мужа или нет. Сомнения рассеял Чезаре, он зашел пожелать сестре спокойной ночи и словно между делом сообщил, что граф Пезаро вместе с Джоффредо и Джемом снова отбыли к проституткам:

– Я видел их уже на улице, неподалеку от дома Алиетты.

– Кто это?

– Это куртизанка, которая не боится Джема. Турецкий принц бывает там часто. Теперь вот решил приучить и Сфорца…

Это было жестоко, но разве лучше, чтобы сестра ждала супруга бесполезно всю ночь?

Лукреция действительно ждала, хотя и со страхом. Потом накинула халат и отправилась в покои Джулии. Но подруги там не оказалось. Лукреция прекрасно знала, где ее искать – в спальне Папы. Стало неимоверно горько, все кого-то любят и всех кто-то любит, а ею муж просто пренебрегает. До сих пор Джованни не сделал ни одного движения, не сказал ни единого слова, чтобы как-то расположить ее к себе. Возьми муж ее даже просто за руку, скажи несколько ласковых слов, и сердце навек было бы отдано ему. Сердце Лукреции было готово любить, как глотка свежего воздуха, оно жаждало любви, страстной неги, тело просило объятий, губы ждали поцелуев, искали другие губы…

Но Джованни Сфорца она оказалась не нужна, он предпочел ее постели постель проститутки, ее объятьям объятья продажной женщины. Да, она ничего не умела, но кому, как не мужу, обучить? Лукреция готова учиться, все ее существо страстно желало любви!

Промучившись некоторое время в постели, она вдруг снова вскочила, надела халат и бросилась… в потайной ход, ведущий к брату!

Чезаре еще не спал, он сидел, мрачно уставившись на пламя свечи и размышляя о несправедливости судьбы. Увидев полуодетую сестру, кардинал ахнул:

– Лукреция, что случилось?!

А у нее вдруг словно прорвало плотину, рекой полились слезы, Лукреция прижалась к груди брата с рыданиями:

– Я… не могу… почему… за что, Чезаре?!

Он обхватил ее худенькие плечики, гладил светлые волосы, успокаивал:

– Ну, ну, перестань. Не плачь, Лукреция, он не стоит твоих слез…

Постепенно ее рыдания стали слабее, Чезаре нежно поцеловал сестру в висок, почувствовав, как бьется тоненькая вена. Невольно его губы скользнули дальше, к щеке, они ведь так часто целовали сестренку в щеку. Но на щеке не остановились, почувствовав под губами ее нежную щеку и так близко припухшие от слез губы, а под руками горячее гибкое девичье тело, Чезаре просто потерял голову… В конце концов, он тоже молод и горяч, а сестра красива, хотя ее муж этого словно не замечал.

После долгого-долгого поцелуя Лукреция вдруг снова разрыдалась:

– Я не хочу… с ним… не хочу…

Чезаре не выдержал, его голос стал хриплым:

– А… со мной?

– Да.

Они очнулись нескоро, страшно смущенные и восхищенные друг дружкой. Он гладил и гладил тело сестры, удивляясь гладкости кожи, ласкал ее еще не вполне оформившуюся грудь, с удовольствием проводил рукой по тонкой талии и уже крутым бедрам… запутывался пальцами в шелковых волосах… Коса, заплетенная служанкой на ночь, распустилась, и волосы покрывали почти всю спину Лукреции.

Она вдруг опомнилась:

– Мне нужно идти…

Хотелось оставить ее до утра, ласкать и ласкать, целовать, гладить, но брат прекрасно понимал, что еще немного, и Лукрецию примутся искать. Ни к чему давать лишние поводы для глупой болтовни.

Прощаясь, Чезаре поцеловал Лукрецию долгим страстным поцелуем.

– Я люблю тебя.

Она вскинула на брата голубые, горевшие счастьем глаза:

– И я тебя.

Отсутствие хозяйки, конечно, заметили, но служанка, видевшая, что она пошла по потайному переходу к брату, успокоила остальных:

– Придет. Жаловаться на мужа пошла.

На следующее утро счастливое смущение Лукреции заметили все, ее глаза снова блестели ярче бриллиантов, но не возбужденным ожиданием, а счастьем. Вокруг тихонько хихикали, ясно же, что перед ними не девственная девушка, а счастливая женщина. Даже Джованни Сфорца пару раз изволил взглянуть на супругу с некоторым удивлением.

Тем более странным выглядело прежнее равнодушие графа Пезаро. Кое-кто решил, что Джованни просто отменный лицедей: привел жену в экстаз, но делает вид, что ни при чем.

Заметил состояние дочери и Папа, но от его внимательного взгляда не укрылось, что сама Лукреция больше не ищет глазами глаза мужа, как это было в предыдущие дни. Зато с братом они переглянулись совсем иначе. Это был перегляд тайных любовников, Александр знал в этом толк! Одни глаза спросили: «Ты придешь?», вторые ответили с восторгом: «Да! Да!». Неужели…

Понтифик на мгновение прикрыл свои глаза, чтобы никто не заметил мелькнувшую в них догадку. Его дети любовники? Снова скользнув взглядом по фигурам танцующих Лукреции и Чезаре, он усмехнулся: а почему бы и нет? Они молоды и прекрасны, и если это приносит счастье обоим…

А как же тогда быть с Джованни Сфорца? Ну что ж, если этот дурень не желает замечать красоты собственной супруги, тем хуже для него. Нужно только предупредить, чтобы были осторожны, хотя, если Лукреция окажется беременна, ее супруга всегда можно будет заставить совершить консумацию брака и списать ребенка на этот единственный случай. Странно, что у него от первой жены не было детей, может, вообще не способен? Тогда действительно детям надо быть осторожней.

Вечером особо доверенный понтифика Дуарто скользнул по темной улице Рима к дому куртизанки Алиетты. Таких визитов за ним до сих пор не замечалось, неужели и строгий Дуарто стал пользоваться услугами этой не слишком дорогой проститутки? Странно, Папа мог бы платить столь нужному человеку побольше, чтобы хватало на самых высокооплачиваемых шлюх.

Но Дуарто вышел из дома слишком быстро, обычно шлюхи от себя клиентов так быстро не отпускали. А потом они с понтификом долго хихикали, закрывшись в кабинете.

На следующий вечер Александр, старательно вымывшись и надушившись розовой водой, ожидал у себя в спальне любовницу. Джулия, пройдя все тем же потайным ходом, поскольку была одной из очень немногих, кто имел право им пользоваться, скользнула в спальню к понтифику. Она тоже была вымыта и надушена, но красивые волосы забраны в сеточку, Папе очень нравилось самому освобождать ее от платья и от сеточки для волос. Момент, когда длинные золотистые волосы любовницы ниспадали по ее спине, был для Александра одним из самых любимых.

Джулия ответила на поцелуй Папы страстным поцелуем и привычно повернулась спиной, чтобы любовник мог высвободить волосы. Однако Александр почему-то остановил ее:

– Подожди, Джулия, я хочу кое-что сказать.

Любовница обернулась. Папа знаком позвал ее к себе, усадил на постель рядом и принялся тихонько расспрашивать, что она знает об отношениях Лукреции с мужем. Джулия только вздохнула:

– Этот Джованни Сфорца странный, Ваше Святейшество. Ему словно не нужна молодая красивая жена. Может, он импотент?

– Нет, он исправно посещает Алиетту, которая, хотя и не в восторге от его способностей, но об импотенции не говорит.

– Значит, он просто боится Лукрецию. Бедная девочка.

– Джулия, я хотел попросить тебя с ней поговорить.

– Утешить?

– Нет, предупредить, чтобы была осторожней.

– Я не понимаю… В последние дни Лукреция выглядит весьма довольной, только я не пойму чем, ведь граф Пезаро точно не ходит в спальню к жене.

– Зато она сама ходит кое к кому…

– У Лукреции есть любовник? – заблестела глазами Джулия. – Ах, как интересно! Кто же и откуда Ваше Святейшество об этом знает?

– Тише. Тише, об этом никто не должен знать. Я тоже лишь подозреваю. Просто намекни Лукреции, чтобы они с Чезаре были осторожней, и если она вдруг что-то почувствует, чтобы сразу дала мне понять, мы должны успеть заставить ее глупого мужа совершить обряд консумации брака.

Несколько мгновений Джулия недоверчиво смотрела на любовника, потом тихо хихикнула:

– Чезаре? Как же я сама не догадалась?! Конечно, они оба выглядят так странно…

– Джулия, им нужно быть осторожней, есть грязь, отмыться от которой почти невозможно. Ты поняла, что нужно сказать?

– Да, конечно, я завтра же осторожно поговорю с Лукрецией. – Она чуть помолчала и мечтательно добавила: – А красивая была бы пара… Как жаль, что они брат и сестра…

– Тебе нравится Чезаре?

Джулия уловила в голосе понтифика нотки ревности и поняла, как опасно себя ведет.

– Только как сын своего замечательного отца, – она подставила губы для поцелуя. Понтифик легко, словно дразня, коснулся их и повернул любовницу спиной, чтобы расстегнуть застежки у сетки для волос. Она капризно надула губки:

– Почему совсем без страсти? Я вам больше не нравлюсь?

В ответ на откровенное кокетство Папа рассмеялся:

– Ты мне куда больше нравишься без платья, в одних украшениях.

– О, это пожалуйста…

Волосы от сетки уже были освобождены, и Джулия, легко скинув платье и нижнюю рубашку, осталась действительно в чем мать родила, только с браслетами на руках и ожерельем на шее.

– Поди сюда, – позвал ее Александр. – У меня есть необычное украшение. Женщины на Востоке носят браслеты и на ногах… Я хочу надеть тебе такое же.

Он действительно достал из дорогого резного сундучка красивый довольно массивный браслет, заставил любовницу поднять ногу на стул, надел украшение и нежно поцеловал ее щиколотку. Джулия изобразила смущение:

– Ах, Ваше Святейшество, это я должна целовать вашу ступню.

– Целуй, – согласился Папа. – И не только ступню.

– Руки, – обнаженная Джулия склонилась к ладоням понтифика, ее роскошные волосы упали, закрыв лицо и плечи, зато открылась красивая крепкая спина и ягодицы. Любовница Александра была сильной здоровой женщиной, не то, что тоненькая Лукреция. Повернув ее спиной к себе, любовник перекинул вперед волосы и стал ласкать фигуру от плеч до колен, потом подтолкнул к постели:

– Туда…

Голос понтифика был глух…

Лукреции не пришлось долго тайком посещать спальню брата, но не потому, что у ее мужа вдруг возникло желание спать в постели супруги, просто у Чезаре нашлось немало дел вне Рима. По тому, как настоятельно советовал Папа заняться именно делами в Сполето, Чезаре догадался, что он о чем-то догадывается.

Брат и сестра и сами понимали, что пора прекратить эту любовную связь, пока о ней не стало широко известно в Риме. Конечно, Вечный город ничем не удивишь, даже связью брата с сестрой, но если Чезаре не боялся никаких слухов, то Лукреции портить репутацию, едва выйдя замуж, не стоило.

Да и сама Лукреция, утолив первую страсть, немного успокоилась и согласилась на отъезд любимого брата. Джулия поговорила с ней, убедила, что для начала надо наладить отношения с мужем, а потом заводить любовника.

– Дорогая, я стала любовницей твоего отца только с согласия Орсино и донны Адрианы. Мой муж не против этой связи и готов признать всех детей, рожденных от нее, своими. Если твой муж поступит так же, то ты будешь счастливой женщиной.

Лукреция прошептала:

– Что будет, если догадается отец?!..

Джулия улыбнулась:

– Он догадался в первый же день. Это он попросил сказать, чтобы вы были осторожны.

– И он не сердится?

– Твой отец тебя обожает и хочет только одного: чтобы ты была счастлива. Но все же будь благоразумна.

Чезаре уехал по делам, жизнь потекла по-прежнему, но теперь Лукреция знала себе цену, как любовнице, и смотрела на Джованни совсем другими глазами.

Их отношения, но только не супружеские, все же немного наладились, муж стал хотя бы разговаривать с женой, проводить некоторое время с ней и перестал шляться по ночам к Алиетте. Этому способствовал и разговор, который произошел у него с кардиналом Асканио Сфорца. Просто кардинал понял, что ни к чему хорошему такое пренебрежение своей супругой графа Пезаро не доведет. И так Папа уже недовольно косился на зятя.

– Джованни, что происходит?

– Я выполнил то, чего от меня требовали – женился на дочери Борджиа.

– Женился? Это ты называешь женитьбой? Тебя завтра же с позором разведут!

– Но Его Святейшество сам дал понять, что пока трогать его дочь не следует, она слишком молода.

– Но разговаривать с ней, как с женой, ты можешь? Или понтифик просил тебя отворачиваться, когда на тебя смотрит Лукреция? Какого цвета у нее глаза?

– Не знаю, – удивился Джованни.

– Не сомневаюсь. Ты хоть заметил, что она хороша собой и умна?

– Все равно она не подходит мне.

– Почему?

– Если она дочь Папы, то незаконнорожденная, если нет, то дочь какого-то Джордже ди Кроче. Кто это, мелкий секретаришка кардинала? Я граф Пезаро из рода Сфорца!

– А она Борджиа, каким бы именем ни была названа! И принесла тебе тридцать тысяч дукатов, которые ты не получишь, потому что воротишь нос. Это немалые деньги при твоем собственном доходе.

Конечно, понимание, что его могут лишить обещанного, при том, что он уже немало потратился на свадебные расходы, основательно портило настроение графу Пезаро. Но то, что ему приходится продавать свое графское достоинство, злило его еще сильней.

– Зря я согласился на этот брак…

Кардинал понял, что давить на племянника именем Борджиа и деньгами не стоит, попытался подойти с другой стороны.

– Джованни, а ты пробовал посмотреть на нее не как на дочь понтифика, а просто как на Лукрецию? Поверь, она доброжелательна, образованна, умеет поддержать разговор…

– О нарядах я не разговариваю.

– И все же, дай мне слово, что в ближайшие три дня ты попытаешься хотя бы не отворачиваться от жены. Если не заметишь в ней ничего хорошего, я не стану настаивать…

Ладно, три дня можно и вытерпеть дурацкие женские ужимки. Небось, эта Лукреция только и болтает об украшениях и тряпках.

Джованни согласился пытаться поддерживать разговор с супругой, но только на три дня. Кардинал Асканио хитро улыбнулся: я посмотрю на тебя, дорогой племянник, уже завтра…

В тот же вечер граф Пезаро, тяжело вздохнув, направился к супруге поближе, приветствовал и молча встал рядом. Лукреция почти удивленно подняла на Джованни глаза, она привыкла, что муж держится от нее как можно дальше.

Сфорца испытал первое удивление – глаза Лукреции оказались голубыми и блестящими. И болтала она с приятелем своего брата Доменико вовсе не об украшениях… Они говорили о поэзии, причем обсуждали Флорентийский кружок Лоренцо Медичи. Лукреция с явным удовольствием прочла:

– Помни, кто во цвете лет, —

Юн не будешь бесконечно.

Нравится – живи беспечно:

В день грядущий веры нет.

Доменико рассмеялся:

– Лукреция, никто лучше вас не декламирует «Вакхическую песню» Лоренцо Великолепного. А как вам нравится Луиджи Пульчи?

– Насмешник, временами злой! Но забавный.

– Чем же? Я обожаю его «Моргайте».

– И после этого вы твердите, что он не насмешник? А как же «Бека да Дикомано»? – Лукреция покосилась на мужа и поняла, что тот не читал никакой «Беки…», чуть улыбнулась и объяснила: – Луиджи Пульчи норовит всех передразнить. Вы помните у Лоренцо Великолепного «Неча да Барберино», это пастушеские стихи о возлюбленной? Не помните? Пастушок обещает своей возлюбленной любой подарок, только чтобы пришла на свидание, готов даже отдать собственные косточки, чтобы из них сделали для любимой бусы.

Джованни смотрел на Лукрецию во все глаза, она вовсе не самовлюбленная глупышка. Привыкла, конечно, к вниманию, обожанию, поклонению, но вполне доброжелательна, кардинал Асканио прав.

– А Пульчи передразнил, он тоже восхищается возлюбленной, хотя та у него мала ростом, кривобока, хрома, с бельмом на глазу и бородой…

Доменико поспешил тихонько исчезнуть, пусть супруги сами обсуждают, достойна Бека да Дикомано восхищения крестьянина Путо или нет. Джованни этого даже не заметил.

– Я не столь хорошо знаю поэзию Лоренцо Великолепного.

– Неудивительно, он флорентиец и больше известен там. Мне очень хотелось бы побывать во Флоренции. Вы там бывали?

– Нет, дальше Милана, честно говоря, не ездил.

– А чем знаменит Пезаро? Ну, кроме того, что там наверняка красивое море.

– Вы знаете, где расположен мой город?

– Конечно, брат показывал мне на карте Италии.

– Я не подозревал, что вы умеете разбираться в картах…

Лукреция чуть лукаво улыбнулась:

– Errare humanum est (человеку свойственно ошибаться)…

Рядом раздался голос кардинала Асканио:

– Stultum est in errore perseverare (глуп тот, кто в ошибках упорствует)!

Джованни нахмурился, похоже, его супруга даже латынью владеет лучше, чем он.

Очень быстро граф Пезаро убедился, что не одной латынью. Лукреция созналась, что отец частенько позволял ей присутствовать в библиотеке, когда обсуждались весьма важные дела, латынь она слышала с малых лет и учила в монастыре.

– У Его Святейшества и раньше была прекрасная библиотека, а теперь тем более. Он тоже любит поэзию и вовсе не возражает, чтобы я читала даже Пульчи! – смеялась Лукреция. – Скажу по секрету: эти стихотворения привез из Перуджи Чезаре.

К удовольствию от общения с умной девушкой у графа добавилось опасение, что придется заняться собственным образованием, которое, конечно, куда проще, чем у того же Чезаре, учившегося в университетах Перуджи и Пизы.

Папа заметил оживленную беседу между дочерью и ее супругом. Может, наладится…

Граф Пезаро держался теперь с Лукрецией доброжелательно, но в спальню к ней по-прежнему не ходил.

Через три дня кардинал, конечно, не преминул поинтересоваться:

– Джованни, ты не передумал уезжать от Лукреции в свой Пезаро?

– Только вместе с ней.

– Не думаю, что Его Святейшество тебе это разрешит, для него Лукреция – обожаемая дочь, и отпускать ее куда-то он едва ли намерен.

– Но жизнь в Риме мне не по карману! К тому же дома полно дел.

– Подожди, все еще наладится. Нужно, чтобы сама Лукреция захотела в Пезаро, даже просто побывать, а там, глядишь, и останется. Она вполне способна править городом в твое отсутствие.

Джованни вспомнил разумные речи своей юной супруги и согласно кивнул.

– Ты спишь с ней?

– Нет, понтифик сам просил не трогать.

– Он просил тебя всего на одну ночь. Она тебе интересна? Мне кажется, эта малышка должна быть горячей любовницей.

– Да, интересна.

– Тогда в чем дело? Атакуй крепость, пока не вернулся ее брат, он-то тебя не жалует. И ревновать к сестре будет страшно, учти это, сын мой.

– Спасибо.

Кардинал Асканио был, как всегда, прав. Чезаре действительно страшно ревновал Лукрецию к ее мужу. С удовольствием он обнаружил, что полностью брак еще не состоялся.

– Ты плачешь?! – Чезаре заглянул в лицо Лукреции, кажется, для него не было события страшней слез любимой сестры. С чего бы, неужели жалеет об отношениях с мужем?

Лукреция нехотя показала брату письмо. Тот взял, искоса поглядывая на сестру. Конечно, Чезаре не ошибся, послание могло быть только от Джованни, от кого же еще? И, конечно, герцог Гандийский ныл по поводу своего возвращения в Рим. Вот уж этого Чезаре не хотелось вовсе.

Джованни Борджиа, герцог Гандийский, которого теперь частенько называли на испанский манер Хуаном, наконец обрюхатил свою супругу и мог бы вернуться, выполнив свой долг перед испанской короной, умолял, чтобы за ним выслали галеры. Он прислал такое же письмо с просьбой и самому Чезаре, тоже утверждал, что для него каждый лишний день в Испании словно год… Так же герцог писал и Папе.

– Тебе жалко Хуана? – В голосе Чезаре слышалась откровенная ревность.

В другое время Лукреция постаралась бы возбудить ревность брата, но сейчас не до того. Она откровенно хлюпнула носом и пожаловалась:

– Сегодня утром случилась неприятность. Ты еще не знаешь?

– Нет. С тобой?

– С Джулией, но она мне как сестра. Джулия вышла на балкон, и в нее с проклятьями неверной жене кинули камень. Понимаешь, в Джулию кинули камень, намекая на ее связь с отцом. Почему люди столь злы, Чезаре?

– Ну, ну, сестренка, нашла из-за чего плакать… Люди действительно злы, и нужно, чтобы они боялись нас, Борджиа, настолько, чтобы никому не пришло в голову не только бросать камни и проклинать вслух, но и думать о нас что-то дурное.

– Но как ты можешь заставить не думать?

Глаза Чезаре сверкнули не просто злостью, Лукреции показалось, что в них пламень адова огня. Стало страшно…

– Перестань рыдать сама и успокой Джулию. Тот, кто сам спит с соседской женой, со своей племянницей или дочерью, не может осуждать кого бы то ни было.

– Ты о ком говоришь?! – ужаснулась Лукреция.

– О римлянах. Ты думаешь, осуждая неверную своему Орсини Джулию, римляне не занимаются тем же? Загляни в любой дом, там происходит такое… Я слышал немало рассказов об исповедях, в чем только не каются! – Чезаре почти зло рассмеялся, казалось, что людские грехи и преступления доставляют ему удовольствие.

– Разве можно разглашать тайну исповеди?

Брат посмотрел на сестру, словно на маленькую девочку, погладил по голове и тихо рассмеялся:

– Удивительно, ты остаешься наивным ребенком даже в Ватикане. Блудница и девственница одновременно, это очень привлекательно. Лукреция, ты зря переживаешь, люди относятся к пороку куда более терпимо, чем тебе кажется. Просто потому что порочны все, только кто-то умеет грешить с удовольствием, а кто-то при этом кается и делает грех настоящим грехом.

Чезаре немного постоял, глядя в окно, потом вдруг тихонько рассмеялся:

– Вчера один из прелатов рассказывал о такой исповеди. Очаровательная малышка каялась в любовной связи с соседом, при этом стараясь не пропустить ни одной подробности, мол, он и так меня поворачивал, и этак… Прелат, не будь дураком, заявил, что каждый поворот надо отмаливать как отдельный грех, но перед тем, чтобы точно знать, какой именно, обязательно продемонстрировать самому прелату. После этого красотка неделю ежедневно ходила на исповеди, а священник после встреч с ней едва таскал ноги.

Лукреция тихо хихикала. Слова брата вселяли в нее робкую надежду, что не все так плохо.

– Лучше расскажи, как у тебя дела?

– Его Святейшество разрешил нам с Адрианой и Джулией уехать на лето в Пезаро.

– Думаю, вам с Джулией в Пезаро будет весело. Граф Пезаро должен из шкуры вылезти, чтобы подобающе принять свою супругу.

– Мне нужно постараться наладить отношения с мужем и родить ему ребенка, чтобы у нас была полноценная семья.

Ее нежная ручка легла на руку брата, голубые глаза смотрели умоляюще, Лукреция словно извинялась за свое желание наладить семью и спать с законным супругом. Оба понимали, что стоит Чезаре возмутиться, и сестра пойдет на попятный, отвернется от супруга в угоду брату. Она считала себя обязанной и привязанной к брату.

Чезаре вдруг пробормотал:

– Я бы на твоем месте не торопился…

– Почему?

– Джованни Сфорца не тот зять, который сейчас нужен Его Святейшеству.

– А кто нужен Его Святейшеству?

Чезаре чуть подумал, покусал губу, потом присел рядом с Лукрецией.

– Скажи, ты очень дорожишь мужем?

В ответ только пожимание плечами. Как можно дорожить тем, кто не очень-то обращает на тебя внимание? Лукреция привыкла к всеобщему восхищению и обожанию, а Джованни Сфорца словно деревянный. Это было неприятно и в какой-то степени даже оскорбительно. Конечно, сначала она сама не хотела супружеских отношений, поскольку была слишком молода, но прошло время, можно бы и сделать ей ребенка. Гордость не позволяла Лукреции просить мужа о внимании или жаловаться кому-нибудь, но она чувствовала себя весьма уязвленной.

Узнав о предполагаемой поездке, Лукреция твердо решила завоевать внимание графа Пезаро и стать полноценной графиней. «Мне нужен ребенок от Джованни, тогда можно и любовника заводить…» – решила она.

Именно поэтому Лукреции вовсе не хотелось обсуждать свои супружеские отношения, и без того каждый дурак в Риме знает, что граф Пезаро не спит в постели своей жены. Объяснений тому ходило великое множество, люди умельцы придумывать их в меру своей испорченности. Твердой моралью Рим никогда не отличался, а потому и версии были самыми грязными: Лукреция попросту спит со своим обожаемым братом Чезаре! Нет, с другим братом, Хуаном Гандийским… правда, слухи про Джованни Борджиа как-то стихли, поскольку тот был далеко. Зато стали поговаривать о связи Лукреции с собственным отцом! Или вообще одновременно с Чезаре и Папой!

Чтобы выглядеть чище какого-то человека, вовсе не обязательно отмываться, можно облить его грязью куда большей, чем собственная. Лукреция отнюдь не была невинной и строгой в поведении, скорее наоборот, но грязь, которой ее поливали в слухах на улицах Рима, превышала разумные пределы. Подливал масло в огонь секретарь Папы Иоганн Бурхард, записывавший вроде только происходившее в Ватикане, но как записывавший! Если он не знал окончания какой-либо истории, то легко придумывал последнюю фразу записи такой, чтобы читатель мог довершить описание при помощи разнузданного воображения. Что можно представить себе после слов «…и удалились в покои Папы, где провели больше часа…»? Кому придет в голову подумать об обсуждении серьезных вопросов в кабинете? Конечно, только объятья отца и дочери. Какой ужас!

Конечно, Лукреция понятия не имела, что там пишет Бурхард в своем дневнике, но вместе с остальными придворными немало страдала от его требований – Иоганн Бурхард был церемониймейстером. Причем церемониймейстером с большой выдумкой и очень жестким. Все важные приемы и праздники, касавшиеся Папы, проходили по придуманному им сценарию, расписанному по минутам, с оговоренными каждым шагом и жестом. Когда и как подойти к понтифику, как поцеловать его руку или ступню, как поклониться, как повернуться… все это стало при Бурхарде законом, иногда страдал и пытался угомонить не в меру ретивого церемониймейстера даже сам понтифик. Помогало мало.

Чезаре продолжил расспрашивать сестру:

– А он тобой?

– Чезаре, я его жена согласно венчанию и буду стараться стать таковой в действительности. Я рожу Джованни сына, даже нескольких, он полюбит меня. Не переживай, я сумею стать хорошей женой…

– Может, не стоит стараться?

– Как это?

– Мы найдем тебе лучшего супруга…

– Кто «мы» и зачем искать?

– Мы с Его Святейшеством. А искать стоит в другой стороне. Сфорца больше не нужны Ватикану, если хочешь, мы освободим тебя от этого мужа.

В слове «освободим» Лукреции послышалась угроза жизни графу Пезаро, она даже вскочила:

– Нет, нет, Чезаре! Я стану Джованни хорошей женой, а он мне хорошим мужем! Не нужно освобождать!

Кардинал только вздохнул, до чего же глупы эти женщины, даже самые умные! Если Лукреция Борджиа способна, как клуша, носиться со своим недоумком мужем, то что говорить об остальных? Он, правда, признавал, что Санча сообразила бы куда быстрее, но мысль о том, чтобы подсказать решение проблемы Санче, а та научила бы Лукрецию, Чезаре выбросил сразу.

Вздохнув, Чезаре тоже встал и поцеловал сестру в голову:

– Что за глупости приходят тебе в голову? Я только прошу не слишком стараться. Одна мысль, что моя сестра будет унижаться перед супругом, почти вымаливая у него внимание к себе, приводит меня в ярость. Ты гордая женщина и не должна стараться завоевать его внимание. Пусть он старается завоевать твое!

Чезаре сознательно нажимал на гордость сестры, он знал, что эти слова засядут у Лукреции в голове, и она действительно не станет сильно стараться завоевать сердце графа Пезаро.

Но уйдя от сестры, Борджиа размышлял не о Лукреции, а о… Санче и себе. Ну почему, почему судьба так несправедлива к нему?! Почему все лучшее достается братьям?! Совершенно неспособный к военному делу Джованни носит форму, а он, Чезаре, всегда мечтавший о завоеваниях и карьере, подобной Цезарю, сутану? Они с Лукрецией настоящие Борджиа, вполне достойные всего лучшего и способные завоевать мир. Имей возможность выбирать жену, он выбрал бы собственную сестру, выбрал бы Лукрецию, имей возможность выбирать карьеру – стал бы военным. Но Лукреция замужем за недоумком Сфорца, а сам Чезаре кардинал!

Руки сжимались в кулаки, но что он мог сделать? Лукреция добьется своего и родит от графа Пезаро сына, а в Рим вот-вот вернется Джованни и снова станет первым, потому что ему дозволено то, что нельзя Чезаре. Это основательно подпортило настроение кардиналу; вернувшись в свои покои, он категорически отказался надевать сутану, чтобы отправляться на службу, на которой должен присутствовать.

– Я болен, мне вреден воздух Рима и нужно немного подышать другим!

ВРЕМЯ НЕПРИЯТНОСТЕЙ

Из Рима действительно разъехались все: Лукреция, Адриана и Джулия в сопровождении Джованни Сфорца и мужа Джулии Орсини отправились в Пезаро, Папа уехал в загородное имение, Чезаре отправился на виллу Фарнезе. И не только из-за римской жары или желания действительно подышать свежим воздухом – в Рим привычно пришла чума…

Но если Чезаре и даже Папа уехали тихо и почти незаметно, проводы обожаемых понтификом женщин вылились в грандиозное событие, но не в виде праздника, а в виде сумасшедшей суеты. Обе красавицы заявили, что не могут ехать без своей свиты, без множества слуг и охраны. Джованни Сфорца хватался за голову, видя, как с каждой минутой растет кортеж Лукреции, Джулии и Адрианы. Казалось, такая толпа просто не поместится на узких улочках Пезаро, да и как их прокормить?

Папа с тоской смотрел на большую процессию, сопровождавшую его дорогих девушек, так хотелось поехать с ними, но возможности сделать это не было. Когда кортеж красавиц скрылся из вида, понтифик со вздохом отправился в кабинет заниматься делами. И за что глупым Сфорца и Орсини такие женщины? Ни тот, ни другой не способны оценить красоту, которая им досталась.

Родриго Борджиа вспомнил недавний разговор с сыном. Чезаре прав, все лучшее достается недостойным, а тем, кто достоин, приходится за свое бороться и надеяться только на собственные силы. Папа подумал, что лукавит сам с собой, и ему, и его сыновьям, и дочери многое досталось легко, это стоило честно признать.

Но он невольно сравнивал своих детей. Любимый сын Джованни Борджиа, ему всегда приходилось помогать больше, поддерживать, и что? Джованни женили на достойной, весьма достойной девушке, сделали герцогом Гандийским, в его руках все, о чем только можно мечтать в его годы, но уже немало слухов, что герцога Гандийского силой заставили посещать спальню своей супруги, что он неподобающе ведет себя в Испании, бездумно транжирит деньги отца… Если так пойдет и дальше, то рассчитывать на сильную руку сына не придется.

Конечно, Борджиа прекрасно понимал, что куда лучшим полководцем был бы Чезаре, но этому сыну уготовано другое поприще. Как бы ни противился сам Чезаре, Борджиа надеялся, что он будет Папой следом за отцом. У Чезаре хватит ума и хватки, чтобы удержать все завоеванное, да не просто удержать, а приумножить.

Чезаре тот, на кого можно положиться, ему двадцатый год, а ума как у сорокалетнего умудренного жизнью мужчины. Но главное – он больше остальных чувствует себя Борджиа и это же внушает Лукреции…

Мысли понтифика снова вернулись к дочери и любовнице. Как они там в дороге? Лукреция у него умница, многие, даже Чезаре, недооценивают именно ум в этой прелестной головке. Эта юная женщина способна править королевством! Сейчас Папа очень жалел, что навязал ей такого слизняка-мужа. Ну, ничего, пусть пока поживет в Пезаро, Борджиа даже себе до конца не сознавался в причинах, по которым отправил дорогих женщин в такую даль.

Все дело во французах. Казалось, причем здесь далекий король Карл, прозванный за свой маленький рост и большое уродство Карликом? Какое отношение к нему имела поездка Лукреции в далекий Пезаро на побережье Адриатики в родовое поместье своего мужа? Но связь была.

Карл серьезно взялся за свое итальянское наследство, полагая, что имеет право на Милан и… Неаполь. Против Милана Борджиа не имел ничего, строптивого миланского герцога Лодовико Сфорца по прозвищу Моро, то есть Мавр, мало считавшегося с волей Папы, давно следовало наказать. С Неаполем хуже. Морем французам туда добраться трудно, у Неаполя неплохой флот, а идти сушей пришлось по территории не просто Италии, а Папской области. И вот это понтифику не нравилось совсем.

Просто пропустить, тем более, помогать французам значило потерять понтификат наверняка, не пропускать – биться с огромной французской армией в одиночку, потому что все остальные, кроме Неаполя, сидящего за спиной у Папы, уже сдались.

Французы предприняли атаку на арагонский флот, но не на юге, а почти у себя дома – под Рапалло, и одержали убедительную победу. Следом за этим белые полотнища знамен Валуа перевалили через Альпы и начали победный марш по итальянским городам. Миланский герцог Лодовико Моро, так много кричавший о неприступности города, даже сопротивляться не стал, выехал навстречу захватчикам. К нему присоединились герцог Феррары Эрколе д’Эсте, а также ярый противник Борджиа кардинал Джулиано дела Ровере. Италия стелилась к ногам короля Франции, сопротивляться оказалось просто некому!

Папа прекрасно понимал, что довольно быстро Карл дойдет и до Рима, защищать который некому. Джованни Борджиа в Испании, Джоффредо в Неаполе, Чезаре носит сутану… Но он и не собирался воевать, рассчитывая на то, что время все расставит на свои места, только вот дочь и любовницу отправил подальше от опасности. Сам понтифик бодрости духа не терял.

А красавицы тем временем пробирались в далекий Пезаро. С каждой милей, приближавшей их к городу, Джованни Сфорца становился все уверенней, он словно оживал, освободившись от власти Папы. С одной стороны, он расправлял плечи, чувствуя себя свободным, с другой, не мог не замечать, как изменилось отношение к нему родственников. Для всех Сфорца он теперь был прежде всего зятем Папы, и пока в далекий Пезаро еще не дошли вести о грядущем наступлении французов, Джованни упивался вниманием к собственной персоне. Конечно, он прекрасно понимал, что таким положением обязан Лукреции, а потому стал куда более внимательным к жене.

В Пезаро им подготовили роскошную встречу, Джованни Сфорца уже предвкушал свой несомненный триумф, но… судьба была справедлива, какой бывает не всегда. Всю дорогу их сопровождала прекрасная погода, но именно при подъезде к городу небо поспешно заволокли тучи, из которых просто низверглись потоки холодной воды! Сильный ветер срывал вывешенные на балконах и окнах домов флаги, множество цветов, которыми был украшен город, быстро превратились в грязные веники, красивые платья Лукреции и Джулии оказались безнадежно испорчены, а их прически под щедро усыпанными драгоценными камнями сетками повисли мокрыми прядями! Торжественного въезда не получилось, природа Пезаро не пожелала принимать в свои объятья новую хозяйку.

На следующий день ярко светило солнце, блестело ласковое синее море, окрестные холмы покрыла зелень, но первое впечатление, особенно у Джулии, было испорчено. Она чихала, страдала и ворчала.

Но окрестности Пезаро все же оказались хороши: ласковое лазурное море, синее небо, яркое солнце, множество улыбок вокруг… А еще веселье, потому что один за другим в честь графини Пезаро и ее сопровождающих следовали балы, маскарады, приемы… А еще там они познакомились с одной из самых красивых женщин Италии – Катариной Гонзага. Слава о красоте этой дамы дошла даже до Рима.

– Мы должны ее затмить! – решительно объявила Джулия. – Нужно немедленно вымыть волосы.

Для Лукреции, а тем более для самой Джулии это было долгим и не таким простым делом, потому что роскошные волосы любовницы Папы почти доставали ей до пят. Золотистые локоны требовали надлежащего ухода, и подруги часто помогали друг дружке мыть и бережно сушить свое богатство, чтобы не потерять ни единого волоска.

Катарина Гонзага оказалась вовсе не такой уж красавицей, у нее, несомненно, была превосходная фигура и хорошая кожа лица, но портивший это лицо плоский нос и кривые зубы, не позволявшие бедняге не только улыбаться, но и вообще говорить. Об этом Лукреция немедленно с явным удовольствием сообщила в Рим отцу.

Папа Александр радовался каждой весточке от своей любимой дочери, словно ребенок, получивший долгожданный подарок. Несмотря на победное шествие армии под белыми знаменами Валуа по территории Италии и ее неумолимое приближение к Риму, понтифик был почти спокоен и уверен в будущем. Эта их общая с Лукрецией отличительная черта.

Узнав, что Лукреция была больна, пролежав с лихорадкой несколько дней, Борджиа разразился упреками в ее адрес, выговаривая за то, что пишет не каждый день, и требуя, чтобы возвращалась в Рим. Даже Чезаре не мог убедить отца, что Лукреции в Пезаро менее опасно, чем в Риме.

В Пезаро действительно было весело и спокойно. Джованни Сфорца очень надеялся, что французы не станут прилагать слишком много усилий и добираться до побережья Адриатики, только чтобы захватить и разорить его крошечное графство. Лукреция об этом не задумывалась. Юная женщина, совсем недавно ставшая полноценной супругой, весело проводившая время вместе с красавицей-подругой Джулией, пребывающая в привычной атмосфере восхищения и обожания, вовсе не желала забивать свою красивую головку мыслями о французской угрозе. Какая угроза, если внизу плескалось ласковое лазурное море, ярко светило солнце, казалось, что они попросту отрезаны от всего остального мира!

Она знала, что у мужа проблемы с деньгами, потому что миланский герцог, у которого находился на службе граф Пезаро, не спешил платить ему, тем более, в новых условиях. Когда Джованни посоветовал Лукреции быть более экономной и не тратить столько на праздники и наряды, она сначала недоуменно уставилась на мужа, а потом пожала плечами:

– Если у тебя нет денег, я возьму у Его Святейшества.

Лукреции казалось совершенно естественным, что отец даст ей деньги на наряды и украшения, а как же иначе, ведь до сих пор давал безо всяких напоминаний. Она же должна блистать? Не хватало только, чтобы Катарина Гонзага выглядела лучше! Против самой Катарины Лукреция ничего не имела, они даже подружились со знаменитой красавицей, на поверку оказавшейся не такой уж красивой, но дружба дружбой, а наряды нарядами.

Однако Сфорца такое положение дел совершенно не устраивало, брать деньги у Папы означало быть ему обязанным, вернее, просто служить. Конечно, понтифик мог назначить ему любое жалованье за любые мелкие услуги, но Джованни прекрасно понимал, чего понтифик потребует в ответ, – возвращения дочери, как только станет спокойней.

Поэтому пока Лукреция и Джулия резвились и демонстрировали изделия своих портных, граф Пезаро ломал голову над тем, как вывернуться из этого положения. Ему предстояло сделать выбор: брать всю ответственность за жену на себя и самому раздобывать средства на жизнь или идти на поклон к ее отцу. Больше того, бедному Джованни предстояло выбрать между службой Папе и верностью родственникам Сфорца, хотя те его и предали.

Как для всякого слабого человека, именно выбор для графа Пезаро был самым трудным делом.

Лукреция необходимости выбирать вообще не понимала:

– Почему ты должен выбирать? Ты мой муж и должен служить Его Святейшеству.

Джованни смеялся:

– Не понимаю, в чем связь.

– А я не понимаю, чего ты не понимаешь. Его Святейшество не воюет со Сфорца, почему ему нельзя служить?

Разговор ни к чему не привел, но с каждым днем граф Пезаро становился все мрачней, и постепенно так прекрасно начавшееся пребывание в Пезаро становилось все тягостней. Особенно все изменилось, когда они получили несколько неприятных сообщений.

День обещал быть прекрасным, легкий бриз не позволял воздуху и камням раскаляться, как это происходило в жаркие месяцы в Риме, великолепно пахли цветы в небольшом внутреннем садике, доносились голоса споривших о чем-то слуг, жизнь казалась мирной и спокойной, даже не верилось, что где-то французская армия захватывает один город за другим, вернее, города сами сдаются на милость победителей.

Сладко потягиваясь на лоджии небольшого, но довольно красивого дворца графа Пезаро, Лукреция промурлыкала:

– Знаешь, чего мне не хватает?

Джованни ожидал чего угодно, только не следующих слов, вернее, предпочел бы их не слышать.

– Отца и братьев.

– Учись жить без них, – недовольно пробурчал Сфорца. – Я вообще предпочел бы не уезжать из Пезаро.

Лукреция немного растерялась:

– Джованни, здесь хорошо, но только на некоторое время. Мой дом в Риме, и Его Святейшество зовет меня вернуться туда.

– Зовет вернуться?! Но я твой муж и живу здесь! И ты будешь жить вместе со мной.

Неизвестно, чем бы закончился спор, явно грозивший перерасти в ссору, чего очень боялась Лукреция, но они вдруг увидели спешившего во дворец гонца.

– Что-то случилось!

Оказалось, что гонец прибыл к Джулии от ее родных из Каподимонте. У бедняги дрожали губы, когда она читала присланное сообщение.

– Что? Джулия, что случилось?

– Анджело… мой брат при смерти! Я должна ехать, Лукреция, я не могу быть вдали, когда мой любимый брат опасно болен.

Лукреция понимала, как это тяжело – знать, что родной брат смертельно болен, но как можно без разрешения Папы взять и уехать?!

– Каподимонте это же так далеко, немного ближе, чем Рим! И ездить сейчас женщинам по дорогам опасно, можно встретить французов!

Джулия и сама все понимала, она залилась слезами. Конечно, если бы Александр разрешил им отправиться навестить Анджело… но на это не стоило надеяться, область Лацио прямо на пути у французской армии, да и Джованни ни за что не согласится сопровождать их туда.

Джулия не просто поступила по-своему, она в Каподимонте наладила отношения с супругом, видимо опасаясь, что Александр потеряет свое влияние, и готовя пути к отступлению. Семейство Орсини встало на сторону французов и приложило немало усилий, чтобы сместить с престола Александра VI. Не удалось, а красавица Джулия своими стараниями угодить и всесильному любовнику и мужу с Папой отношения испортила.

Александр все же встречал ее в Риме с распростертыми объятьями, но шила в мешке не утаишь, довольно скоро Джулия попала в немилость и из жизни Александра и Лукреции исчезла совсем. Прощавший многое и многим, предательство Папа прощал редко.

Но это оказались не все проблемы.

Папа решил, что зять не должен отсиживаться в своей глуши. Если Чезаре получил бригаду в неаполитанской армии, то почему бы этого не сделать относительно Джованни Сфорца?

Прочитав такое предложение, бедный граф Пезаро даже дар речи потерял. Лукреция перепугалась:

– Что?!

Понтифик отправлял его к заклятым врагам Сфорца в Неаполь да еще и воевать с французами, с которыми остальные Сфорца подружились!

Лукреция задумалась:

– Опасно, конечно, война есть война, но думаю, Его Святейшество знает, что делает.

– Опасно?! Ты говоришь, опасно?! Да это верная смерть!

– Но почему, ведь воюет же Чезаре.

– Чезаре Борджиа, а я Сфорца! В Неаполе у меня кровные враги. Идти в армию Неаполя, чтобы защищать кровных врагов?!

У несчастного Джованни даже лицо исказилось от гнева и изо рта летела слюна. Лукреция брезгливо поморщилась:

– Сейчас защищают Италию, а не Борджиа или Неаполь. Что будет, если каждый станет думать только о себе, своей вражде или неприязни?

Сфорца расхохотался:

– И это говоришь ты? Твой отец всегда думал только о себе. Интересно, что он будет делать, когда французы захватят Рим и сместят его? Куда денется вся спесь Борджиа! И ты права, наступило время, когда каждый должен думать о себе.

– Крысы бегут с тонущего корабля…

– Можешь называть меня крысой, но я не желаю рисковать своей жизнью ради Папы, которого завтра сместят.

Лукреция вскинула голову:

– Только корабль не тонет! Ты можешь не рисковать, но тогда и денег не получишь.

Почему-то именно спокойный и уверенный тон жены быстро охладил истерику графа Пезаро, он понял, что Лукреция права, никто другой денег на жизнь ему не даст, а останется на своем месте Папа или его сместят – еще как сказать. Джованни Сфорца уехал в Неаполь, чтобы готовиться к войне с французами в составе армии ненавистных ему неаполитанцев.

Отношения у супругов стали не просто натянутыми, а почти враждебными. Лукреция понимала, что никогда не сможет простить мужу этого выпада против ее семьи, она чувствовала себя Борджиа сейчас куда сильнее, чем раньше.

Где-то там на западе и юге французы победным маршем шли по итальянской земле, не встречая сопротивления. Как образно заметил Папа Александр, им оказалось нужно единственное оружие – мелки квартирмейстеров, чтобы отмечать занятые территории. Понтифик ругал итальянцев на чем свет стоит, называя трусами, способными только маршировать в парадной одежде, но неспособными оказать малейшее сопротивление врагу.

Итальянцы гневные филиппики понтифика не замечали.

А армия уродливого короля Карла не просто перевалила через Альпы и прошла землями миланского герцогства, французы заняли Флоренцию, Карл объявил о своих правах на Неаполитанское королевство и намерении пройти туда землями Папской области. В Рим отправились послы с формальной просьбой пропустить на юг огромную армию французов (Карл привел девяносто тысяч воинов, к которым присоединились еще и миланцы, и отряды итальянских Орсини и Савелли).

Александр задумался. Открыть дорогу французам означало самому поступить так, как сделали это проклинаемые им итальянцы. Кроме того, это означало немедленно получить врага в лице короля Неаполя. На аудиенции французским послам в начале декабря понтифик отказал королю в свободном проходе через Папскую область!

Карл в изумлении кричал:

– Он сумасшедший! Старый Борджиа выжил из ума!

А миланский герцог Лодовико Моро и его приспешники с удовольствием потирали руки, казалось, дни понтифика сочтены.

Так казалось не только им, даже кардиналы в Риме качали головами: к чему рисковать, ведь французы не просто сильнее, они многократно сильней. Конечно, соберись все итальянские силы вместе, Карлу ни за что не одолеть бы их, но каждый город сам по себе, каждый герцог сам за себя, но никто не хочет подчиняться Риму.

Французская армия повернула на Рим, причем двинулась форсированным маршем и быстро оказалась в предместьях города. Король Карл прислал понтифику сообщение, что любая попытка противодействия обернется штурмом и почти уничтожением города! Подвергнуть прекрасный город штурму?! Этого не простят ему не только нынешние жители, но и потомки в веках.

Сам Папа удалился в замок Святого Ангела, держа при себе и Чезаре. Джованни оставался в Испании, Лукреция сидела в Пезаро, Джоффредо давно отбыл в Неаполь, а их мать Ваноцца была надежно спрятана в дальнем имении. Чезаре метался, пытаясь добиться, чтобы Папа поставил его во главе обороны Рима. Но тот пребывал в удивительном спокойствии, словно знал что-то такое, чего не знал никто другой.

– Я молод и здоров, я могу возглавить не просто отряд, а целую армию, но сижу с Вашим Святейшеством за крепостными стенами! Вы не доверяете мне?

Александр чуть улыбнулся все той же своей непонятной улыбкой:

– Не доверяю? Нет, Чезаре, в моем окружении ты единственный, кому я доверяю. Ты слишком возбужден, впервые вижу тебя в таком состоянии. Где же знаменитая невозмутимость Чезаре Борджиа?

– Какая может быть невозмутимость, если решается судьба Италии?!

Но тон Чезаре был куда спокойней, он понял, что отец замыслил нечто такое, о чем не мог сказать вслух.

– Сядь, поговорим спокойно.

Повинуясь жесту Папы, Чезаре сел в кресло. Понтифик опустился во второе напротив и некоторое время разглядывал сына. Умное, волевое лицо с проницательными глазами очень нравилось Родриго. Чезаре умеет управлять людьми, ставить интересы дела выше своих эмоций, жесток к врагам, но милостив к тем, кто ему дорог, но главное – самое дорогое для Чезаре то, что он носит имя Борджиа. Сын понял, почему отцу пришлось отказаться от своего отцовства прилюдно и дать ему чужое имя, при этом он остался Борджиа по духу. Чезаре и Лукреция – вот кто достоин быть Борджиа. Папа вынужден признать, что даже любимый им Джованни не столь соответствовал гордому имени.

Коротко вздохнув, понтифик тихо проговорил:

– У Карла столь большая армия, да еще и поддержанная нашими врагами в Италии, что сопротивляться ей бессмысленно…

– Но не отдавать же им Рим?!

Александр снова немного помолчал…

– Бывают минуты, когда нужно согнуться, чтобы тебя не унесло ветром, даже припасть к земле. Но как только буря утихнет, можно будет встать и продолжить путь. Это лучше, чем быть снесенным в пропасть.

Чезаре не понимал замысла отца, но молчал, зная, что тот скажет все, что нужно, чтобы понять.

– Французы возьмут Рим, а вот разграбят или просто пограбят, зависит сейчас от моего решения.

– Но почему тогда не пропустить их сразу через свои земли, чтобы прошли на Неаполь?

– Карл может взять Неаполь, но не удержит его. Получить врагов у себя под боком после ухода французов обратно очень опасно. Все видели, что я сделал, что смог, но сопротивляться во много раз превосходящим силам бессмысленно; когда Карл войдет в Рим, он наверняка потребует для продвижения вперед заложника, – глаза понтифика внимательно смотрели на сына, – и этим заложником наверняка будешь ты. Вот тогда и сможешь послужить мне и Риму.

– Ты хочешь, чтобы я убил Карла?

– Упаси Господи! Пусть живет, самонадеянный глупец на троне куда лучше умного и толкового. Довольно быстро этот урод надоест своим же людям и от него избавятся без нас.

– Но он завоюет Неаполь.

– Пусть. Завоевать не значит иметь. Не станет же этот кривобокий дурень сидеть в Неаполе постоянно? А как только уйдет, дни французов в городе будут сочтены. Кроме того, идти ему придется тем же путем. Мы не станем сейчас противиться их проходу, мы их побьем на обратном пути. Но для этого ты должен не просто выжить, а ловко обмануть Карла. Подумай, как это сделать, не подвергая Рим риску разорения.

Когда сын уже поднялся, чтобы идти к себе для раздумий, Папа с усмешкой добавил:

– Зато на троне Неаполя сменится король.

Все случилось именно так, как предполагал Папа Александр. В начале января 1495 года французская армия вошла в Рим. Конечно, город был пограблен, но не разграблен и не разрушен. Король Карл расположился во дворце Сан-Марко. На следующий день его прибыли приветствовать семь кардиналов во главе с Чезаре Борджиа.

Отправляя сына к французскому королю, Папа, конечно, имел в виду не столько изъявление дружественных чувств, сколько разведку планов на будущее. Насколько скоро уродливый король намерен отправиться дальше?

Рядом с высоким, стройным, красивым Чезаре маленький, кривобокий, со скошенным лбом и подбородком Карл казался особенно неприглядным. У Борджиа даже мелькнула мысль: головастик! Но за этим головастиком, прозванным собственными подданными Карликом, стояла большая и сильная армия, а противопоставить ей такую же у Папы возможности не было. Ничего, возьмем хитростью, решил про себя Чезаре.

Когда полусонные глаза Карла встретились с умными проницательными Чезаре, король почувствовал, что запросто может перемудрить и угодить в подстроенную западню, и принял единственно верное для себя решение: он не стал мудрить и говорил откровенно. Единственная цель пребывания французской армии и его лично на земле Италии – завоевание Неаполитанского королевства. Чезаре усмехнулся, но только мысленно, он уже владел собой и мог не выражать эмоций внешне, лицо кардинала было спокойным и выражало доброжелательность.

Но то ли сам Карл был не такой уж дурак, то ли советники попались умные, только двадцатичетырехлетний правитель попытался поставить условия с позиции силы, которая за ним стояла: на всякий случай предоставить в распоряжение французской армии замок Святого Ангела и отправить с ним на юг двух заложников. Перед словом «двух» король чуть споткнулся, потому что изначально планировал одного – принца Джема, брата правящего турецкого султана Баязида. В последний миг Карл добавил к Джему самого Чезаре.

Шестеро кардиналов ахнули, не в силах сдержать охватившего их волнения. Понтифик никогда не согласится отдать собственного сына в качестве заложника! Спокойным остался только будущий заложник Чезаре Борджиа, он и бровью не повел. Никто не догадывался, что для Папы куда большей неожиданностью будет требование отправить с королем принца Джема.

Этого принца хотели бы заполучить многие правители Европы, потому что его именем можно было начать гражданскую войну в Турции, но жил принц в Ватикане на положении не то гостя, не то пленника… Странный это был гость – у главы христиан нашел свое убежище мусульманин. Но это не все, свои интересы в проживании принца Джема в Ватикане соблюдал и… его старший брат султан Баязид. Он платил Папе по сорок тысяч дукатов ежегодно, чтобы принц дальше Рима носа не совал. Но Джем и не пытался, после скитаний по монастырям и дворам Европы жизнь в Риме пришлась ему весьма по вкусу, он жил в свое удовольствие. И вот теперь Карл решил заполучить себе столь драгоценного заложника.

Карл просто боялся, что Папа может призвать себе на помощь… турков Баязида в обмен на голову принца Джема. Папу страшно возмутило само предположение о таком союзе христиан с султаном, но основания сомневаться у короля были. Султан тоже испугался быстрого продвижения французских войск и действительно решил предложить Александру союз, для чего отправил с письмом посланника. Но союз этот касался только избавления от радостей и горестей этого мира бедолаги принца. За триста тысяч дукатов золотом Папе предлагалось избавиться от Джема любым способом, какой ему покажется подходящим.

Письмо было перехвачено, попало в руки дела Ровере, а затем короля. И теперь Карл требовал выдать ему принца Джема живым, чтобы у Папы не появилось искушение отправить его на тот свет. Просто так согласиться на эти условия Александр, конечно, не мог. Он отказался… на день. Однако на следующий день был вынужден согласиться, потому что французская армия начала грабеж Рима.

Потом был торжественный прием в Ватикане в честь короля Франции, и Папа имел возможность убедиться в верности определения, данного своим сыном завоевателю: головастик. Сам Карл чувствовал себя в присутствии Папы очень скованно. Рослый, крупный, сдержанный понтифик просто подавлял маленького короля, хотелось не просто поцеловать сандалию Папы, как полагалось по этикету, но и пасть ниц пред ним. Александр улыбался вполне миролюбиво, говорил только о вечном, ни словом не упоминал о грабежах и завоеваниях, и даже о предстоящих заложниках, зато убеждал в необходимости вести праведный образ жизни.

Глядя в умные, проницательные глаза понтифика, Карл думал о том, сколько похожи отец и сын, а также о том, насколько лживы распускаемые слухи о развратности, сребролюбии и жестокости Борджиа. Ну разве мог вот этот приятный, вежливый человек с такими мудрыми глазами быть гадким развратником или убийцей? Как и его красивый, столь выдержанный и доброжелательный сын? Не могут – решил для себя Карл, он был почти готов подружиться с Чезаре и предложить ему если не править от имени короля Франции завоеванным Неапольским королевством, то нечто похожее.

Чезаре об этом не подозревал, да если и подозревал бы, то вряд ли согласился. Он-то знал, что все уступки только для видимости, а потому готовился в путь вместе с Карлом основательно. Чтобы задобрить своего «хозяина», Чезаре подарил королю шесть великолепных боевых коней. Восхищенный Карл долго благодарил, но все же, по совету своих приближенных, охрану от заложника не снял.

Французские войска простояли в Риме целых двенадцать дней, наградив за это время уже бушевавшей во Франции новой болезнью – сифилисом – немало римских красоток.

Перед отъездом Александр снова поговорил с сыном, опасаясь шпионов, разговаривали осторожно, почти одними намеками, но Чезаре понял главное: все идет, как ожидалось.

– Джованни своего добился…

Это означало, что король и королева Испании решили объявить войну Карлу, о чем должен сообщить присланный ими посол.

В том, что посол дон Антонио де Фонсе не поехал в Рим, а решил ждать короля в небольшом городке Веллетри, тоже была своя хитрость, которая очень пригодилась Борджиа. Пока король выслушивал посла и потом долго совещался со своими советниками, Чезаре, переодевшись конюхом, сумел выбраться из самого городка и бежать! Он не стал возвращаться в Ватикан, чтобы не подвергать риску нового вторжения Папу и остальных римлян, а поехал сразу в Сполето, комендантом которого являлся.

Обнаружив на следующий день пропажу одного из заложников, Карл был вне себя, он отправил в Ватикан гневное послание. Привезший его придворный вручил протест короля Папе и на словах добавил, что король весьма раздражен. Александр спокойно взял письмо, сломал печать, пробежал строчки глазами и вдруг… закашлялся.

Приложив платок к губам, понтифик почти сокрушенно покачал головой:

– Ай-ай-ай… как же он так? Сбежать, не спросив разрешения?.. Ай-ай…

Кашель не позволил Папе говорить дальше, он сделал жест рукой, отпускающий придворного, а сам почти бегом ринулся прочь за дверь в свои покои. Почему-то придворному показалось, что глаза Папы… смеялись! Эти итальянцы вели себя вообще неправильно, они не оказывали сопротивления, пропуская чужую армию, спокойно отдали ценных заложников, теперь вот сын Папы бежал, а в его семнадцати огромных сундуках, обтянутых дорогим бархатом, над которыми покатывались со смеха все французы, оказались… камни! Разве так ведут себя приличные заложники? По правилам заложники должны быть спокойны и послушны до самого их выкупа, а не бегать по ночам в одежде конюха.

Придворный был прав, Борджиа действительно смеялся. Сумев скрыть откровенный смех за кашлем, он долго не мог успокоиться уже за дверью в свой кабинет. Секретарь, прочитавший гневное послание, тоже не смог сдержаться. Карл был очень обижен на Чезаре, с которым собирался почти побрататься, еще и за обман с сундуками. К чему тащить с собой камни? А французские солдаты грузили эту тяжесть, перетаскивали на собственных плечах там, где невозможно было протащить повозкой, охраняли… Ну, где, скажите, уважение к армии, прошедшей маршем всю Италию?

Но это оказались не все неприятности короля Карла. Испанские король и королева объявили ему войну, угрожая напасть, если он все же возьмет Неаполь. Угроза не слишком серьезная, у Испании, как и у Франции, для ведения войны лишних денег не было. Карлу для своего похода пришлось влезть в громадные долги к кредиторам, и Неаполь был ему необходим, как глоток воды в пустыне, иначе не расплатиться.

И вдруг еще одна новость: умер принц Джем! Принца, чтобы не сбежал и этот заложник, король отправил под усиленной охраной в Мантую. Вообще-то, принц умер так, как умирали тысячи простолюдинов – от дизентерии, потому что не привык к походным условиям, ведь даже в почетном плену у Папы его содержали по-королевски. Дизентерию лечить не умели, да и не считали нужным.

Это простолюдин имел право умереть засранцем, благородным такого не дозволялось. Немедленно пошли слухи, что его отравили Борджиа, причем еще там, в Риме, мол, у коварных Борджиа имелся такой страшный яд – карталена, который не имел ни вкуса, ни запаха и убивал через некоторое время, причем от дозы зависело, как скоро.

Король с придворными испытали шок, потому что помнили, что тоже ели и пили во дворце у Борджиа! Карл силился понять, мог ли его отравить Александр? Теперь бедолага прислушивался к малейшему недомоганию, любой поход на стульчак превращался почти в трагедию, королю с трудом удавалось обходиться без истерик, если вдруг тянуло освободить кишечник.

Радовало только одно: король Неаполя Альфонсо оказался не таким гостеприимным, как все прежние итальянцы, он попросту отрекся от престола в пользу брата и сбежал на Сицилию. Его брат Фредериго от короны отказываться не стал, но и устраивать пышную встречу захватчикам тоже, а в свою очередь, просто удрал на остров Искья. Неаполитанцы не расстроились, они открыли ворота французам, справедливо решив, что если армия не обороняется, то остальным и вовсе ни к чему.

Измотанная зимним походом французская армия встала на отдых в Неаполе.

Вот там-то и пришлось переживать опасавшемуся за свое здоровье королю Карлу. Нет, с ним не случилось ничего дизентерийного, он умер во Франции вскоре после своего итальянского похода. Причем умер крайне нелепо – входя в дверь с низкой притолокой, столь сильно ударился о нее, что получил сотрясение мозга, от которого и скончался. Эта смерть вызвала немало вопросов, потому что ни одна дверь не могла быть слишком низкой для малорослого Карла, разве что самого короля приподняли или притолоку основательно опустили. Но вопросы никто не задавал, Карла не любили все, в том числе и собственная супруга Анна, которую он фактически силой заставил стать своей женой.

Немало волнений слухи о страшном порошке Борджиа вызвали у магов и алхимиков. Опытные отравители знали великое множество ядов, одни действовали мгновенно, человек не успевал поднести кубок ко рту, как падал в страшных конвульсиях; другие, напротив, убивали медленно, человек либо угасал, теряя силы, либо просто загнивал; третьи вызывали кровавую рвоту или понос; четвертые заставляли задыхаться… Но ни один яд не убивал в заранее установленное время, да еще и через месяц после его приема!

Polvere di Borgia (порошок Борджиа) мгновенно стал легендой. Такого не имел никто! Без запаха, вкуса, цвета… убивал через некоторое время, а если при помощи дозировки можно это время еще и растягивать… О… какие возможности сулил такой порошок! Чего только ни говорили! Поскольку ни один из магов не рискнул объявить себя автором этого ядовитого чуда (нашелся такой, он оказался шарлатаном), решили, что секрет известен Борджиа от Ваноцци Катанеи, мол, она привезла из Испании.

Сами отец и сын слушали эти басни с изумлением, но решили ни от чего не открещиваться, во-первых, не поверят, во-вторых, пусть лучше боятся. Тут они просчитались, потому что теперь любая смерть или убийство людей, хотя бы как-то связанных с семейством Борджиа, приписывались действию этой самой карталены. По слухам получалось, что Борджиа совместными усилиями травили по полдюжины человек в день, не меньше. И неважно, что кого-то находили утопленными в Тибре, кого-то с перерезанным горлом, кого-то придушенным – все списывалось на карталену, мол, сначала отравили, а потом зарезали… или утопили… Кто утопил? Да все эти Борджиа, им что, чем больше мертвецов, тем лучше, крепче спится и аппетит улучшается.

Давно подмечено: чем нелепей слух, чем он глупее и неправдоподобней, тем легче в него верят. Отныне Борджиа стали символом отравителей, жестоких, безжалостных, коварных… И неважно, что Папа не получил никаких дивидендов от султана за смерть Джема, неважно, что до него даже не дошло письмо с предложением такого заработка (кстати, оно попало в руки кардинала дела Ровере, который вполне мог воспользоваться таким предложением), выгоду все равно приписали Борджиа. Как и выгоду от смертей кардиналов.

Стоило кому-то из весьма немолодых прелатов отдать Богу душу, как вспоминали, и оказывалось, что в недавнем прошлом кардинал бывал на обеде или ужине у Папы (это неудивительно, потому что понтифик практически не принимал пищу в одиночестве), даже если все происходило давным-давно, все равно выдвигалась версия, что отравлен именно у Борджиа! А как же, ведь у них есть яд! Кардинал был немолод и давно болел? Ну и что, ведь не умирал же до сих пор. Один умер через неделю, другой через пару дней, а третий прожил целых двенадцать дней после того, как последний раз побывал у Папы за столом? Ну и что, это говорит только о точности расчета и дозировки.

Кому выгодна их смерть? Борджиа, ведь Папа забирал в свою казну имения умершего кардинала. И никого не волновало, что эти же имения кардинал от Папы сначала и получил, видимо, на время своего кардинальства. Такая практика была всегда, и до Александра, и после него: новому кардиналу отдавалось то, что не успел разорить прежний. И умирали они при Александре ничуть не чаще, чем раньше или позже, просто Борджиа почти вдвое увеличил число самих кардиналов, потому и смертей стало больше.

А как же тогда с карталеной? Слухи, господа, все слухи… Ни единого документального подтверждения применения или вообще существования такого яда нет и не было. В конце книги есть отдельная глава, повествующая, откуда что взялось…

Пока французская армия осваивала бордели Неаполя, а король Карл и его придворные прислушивались к своему самочувствию, пытаясь понять, отравил ли их коварный Борджиа, сам Борджиа не бездействовал. На севере Италии начала образовываться коалиция против французов. Итальянцы словно опомнились и решили лучше объединиться, чтобы показать, что сильны не одними домами терпимости или праздниками в честь захватчиков, но вполне способны дать отпор.

Лодовико Сфорца предложил Венеции объединить усилия и привлечь к этому Папу. Никто не знал, чего ожидать от Александра, но понтифик согласился на союз. Первым начал действовать Лодовико Сфорца, напавший на французский флот в Генуе.

Теперь Карл бегал на стульчак уже скорее от раздражения, чем из-за мнительности. Его предали! Эти итальянцы коварны все до единого, подумать только, сначала встречают с распростертыми объятьями, позволяют пройти через свои земли, дают заложников, не противятся ни в чем, а потом? Заложники сбегают, вчерашние сторонники громят флот, в оставленных сундуках оказываются камни, а неаполитанская корона никому не нужна!

Странная ситуация: он прошел всю Италию с севера на юг, взял вожделенный Неаполь, но назвать себя завоевателем или просто хозяином этой земли не мог. Карл вовсе не был глуп, он прекрасно понял, что единственное спасение – немедленное возвращение домой. А как же корона, ведь он должен короноваться? Но короновать предстояло тому же Папе или его представителю, а Папа против… Ругая себя за то, что во время пребывания в Риме не настоял на документе от понтифика, подтверждающем его право на неаполитанскую корону, Карл бросился обратно в Рим.

Но Александра там уже не было! Он не стал дожидаться подхода французских войск и под защитой венецианцев отбыл в хорошо укрепленную крепость Орвието, комендантом которой был его любимый сын Чезаре. Вот теперь понтифик полагался не на кардинальский сан Чезаре, а на его военные умения.

Еще хуже Карлу стало, когда он узнал, что к итальянцам выразил желание присоединиться и австрийский император. К Папе поехал посол от короля Карла с предложением переговоров. И… вернулся ни с чем! Послу было отказано в аудиенции у понтифика. Его Святейшество не желал вести никаких переговоров с захватчиками. Однако, понимая, что от Рима до Орвието не очень далеко, а настоящей большой осады крепость не выдержит, несмотря на все приготовления, Александр бежал дальше – в Перуджу.

Настолько в глубь итальянской территории Карл забираться не рискнул, тем более, герцог Гонзаго из Мантуи уже вывел объединенные силы против французов. Состоялись две битвы – у реки Таро и у Форново. Сильно потрепанная, потерявшая свою артиллерию и, главное, обозы, французская армия поспешно отходила на север. Гонзага мог потирать руки, ему досталась добыча на сто двадцати вьючных лошадях – награбленное в Неаполе, которое возвращать в город никто не собирался. Карл практически удирал восвояси из ставшей вдруг негостеприимной Италии. Он так и не получил Неаполитанскую корону, зато обрел много противников и недругов, поссорился с понтификом и окончательно разорил собственную казну. Его армия провела больше полугода в мягком итальянском климате, не сумев сохранить награбленное, зато рассчитавшись за теплый прием оставленными итальянцам венерическими заболеваниями – il morbo dallico – французской болезнью, которую, в свою очередь, подхватили у возвращавшихся из Нового Света мореплавателей.

Надо сказать, расплата была жестокой, вскоре сифилис перерос в настоящую эпидемию, а лечили его при помощи ртутных препаратов, от чего пациенты становились скорее мертвыми, чем живыми.

Горе-завоеватели сбежали обратно за Альпы, пора налаживать и свою жизнь.

Для начала Папа объявил вне закона тех Орсини, которые поддерживали французов и позже не встали под знамена коалиции, их земли подлежали конфискации в пользу церкви. Понятно, что добровольно Орсини ничего отдавать не собирались, потому из Испании был вызван Джованни Борджиа с предложением возглавить карательный поход.

В Неаполе трон занял молодой король Фердинанд II, возражать ему оставленный королем Карлом французский комендант д’Обиньи не стал.

Родриго Борджиа решил, что опасность миновала и в Рим пора возвращать дорогую сердцу дочь Лукрецию, все это время жившую в Пезаро без мужа и вообще без родственников.

Лукреция действительно очень скучала в одиночестве, потому что Джулия уехала к умирающему брату и не вернулась, отправившись из Каподимонте сразу в Рим, Адриана была с ней, Джованни Сфорца служил в войске Папы и даже вестей не присылал. Сам Папа переписывался с дочерью постоянно, прекрасно понимая, сколь тяжело ей без известий от родных. Он старался вселять уверенность, что все будет хорошо, хотя были моменты, когда французы прошли почти по всей Италии, и казалось, все потеряно. Получая послания от отца, хотя и не рассказывавшего дочери о своих задумках и тайных планах (это опасно, все же Сфорца не до конца поддерживали понтифика), она твердила всем вокруг, что Папа справится с трудностями, французы будут изгнаны.

Граф Пезаро вернулся совершенно неожиданно, он больше не собирался служить неаполитанскому королю. Лукреция смотрела на погрубевшего, привычно недовольного всем подряд мужа и старалась убедить себя, что она очень рада его появлению, готова ласкать супруга, родить от него ребенка. Старалась, но это не получалось, все нутро Лукреции противилось его грубому напору, муж не поинтересовался тем, как она жила все это время, не выразил особой радости при виде жены. А ведь мог бы заметить, что она похорошела, это твердили все вокруг. Но граф Пезаро был занят только собой, Лукреция заметила, что он сильно нервничает.

Нервничать Джованни Сфорца было из-за чего. Его родственники открыто поддержали французов, сам граф Пезаро разрывался на части от желания угодить и тем, и другим, и даже когда остальные вроде Лодовико Моро уже участвовали в коалиции и воевали с французским флотом у берегов Генуи, Джованни продолжал поставлять сведения о неаполитанской армии людям короля Карла. Но для французов все закончилось весьма печально, и теперь граф Пезаро действительно боялся, чтобы как-то случайно его неблаговидное поведение не выползло на свет. Особенно страшно стало, когда Папа объявил вне закона Орсини.

Единственной надеждой оставалась Лукреция, но, увидев жену и услышав, как она переживала за отца и брата, как ждала изгнания французов, Джованни понял, что Лукреция-то и не должна ничего узнать, потому что ни за что не станет помогать предателю. Слабый человек, он не мог выбрать какую-либо сторону и честно, до конца служить интересам одного хозяина, все время пытаясь быть полезным обеим противоборствующим сторонам.

Возвращаться в неаполитанскую армию для Джованни было смерти подобно, и он задумался, как бы убраться от Неаполя подальше. Вспомнив о внезапной дружбе с Ватиканом ранее ненавидевшей Папу Венеции, граф Пезаро решил, что вполне может претендовать на должность в армии дожа. При этом он не учел, что Борджиа не собираются оставлять любимую дочь и сестру в глуши Пезаро и в Венецию к дожу тоже не пустят (мало ли что, дружба дружбой, дорогих родственников лучше держать при себе).

Александр смеялся, показывая письмо от Лукреции сыну:

– Чезаре, ты посмотри, чего хочет этот слизняк!

У кардинала Валенсийского даже кулаки сжимались при одном воспоминании о Джованни Сфорца, он негодовал, что сестре приходится быть женой графа Пезаро.

– Мы должны вытащить ее в Рим и больше не отпускать никуда!

Родриго Борджиа со вздохом уселся в большое кресло.

– Он хочет получить должность в армии дожа? Пусть командует отрядом…

– Не слишком ли это много для такого человека, ведь ты поставил командиром к дожу нашего Джованни.

– …с оплатой в четыре тысячи дукатов, – спокойно закончил Папа. Чезаре чуть смутился, отец явно демонстрировал, что спешить в разговоре с ним не следует, окончание фразы может напрочь перечеркнуть ее начало.

Джованни Сфорца не был талантливым полководцем, он вообще никем не был, кроме того, граф Пезаро зря думал, что о его шпионской деятельности не подозревали Борджиа, отец и сын были слишком проницательны, чтобы этого не заметить. Джованни Сфорца терпели только из-за Лукреции.

Чезаре прекрасно понимал, что граф Пезаро не стоит больших денег, но их явно не хватит на содержание семьи, значит, ему придется либо отпустить Лукрецию в Рим к отцу одну, либо самому приехать с ней и служить уже верно. Отец и сын подумали об одном и том же, потому Папу не удивил вопрос Чезаре:

– А если он и здесь?..

– Накажем так, чтобы…

– Как бы я хотел освободить сестру от такого мужа! Бедняжка, как ей там скучно и одиноко.

Александр сделал жест, чтобы Чезаре позвал секретаря; когда тот быстро и бесшумно скользнул к своему месту, Папа принялся диктовать зятю письмо с предложением места в армии дожа. Кардинал Валенсийский усмехнулся: дочери понтифик писал лично.

Джованни Сфорца такое предложение возмутило. Лукреция очень удивилась:

– Но ведь ты хотел служить в венецианской армии?

– Но не с такой мизерной платой!

– А сколько получают остальные командиры отрядов у дожа?

– Не знаю, наверное, столько же, но твоему братцу Джованни твой отец платит в несколько раз больше!

Глаза Лукреции сверкнули нехорошим блеском:

– Ты верно заметил: мой отец моему брату.

Ледяной тон жены не остудил возмущения графа, тот продолжал кипеть до самого вечера. Эти Борджиа на каждом шагу унижали его! Ему постоянно давали понять, что он всего лишь граф Пезаро! И снова Лукреция фыркнула:

– А разве это не так?

Джованни смотрел на свою повзрослевшую и похорошевшую супругу и ловил себя на мысли, что ему очень хочется обхватить ее тонкую шейку стальными пальцами и держать, пока не посинеет лицо и не вывалится язык. После его возвращения они спали врозь. Сначала Джованни отговорился усталостью после пути, потом недомоганием, а потом просто не пришел. Гордая Лукреция после третьей ночи в одиночестве при вернувшемся домой муже задавать вопросов не стала, а Джованни больше ничего не объяснял и не оправдывался.

В действительности же он боялся проговориться о своем предательстве во сне. Для Лукреции это было сильнейшим унижением, муж вернулся злой, все время придирался, выговаривал, что к нему плохо относятся Борджиа, но главное – пренебрегал близостью с ней. Долгое одиночество, когда вокруг только слуги и неизвестно, что будет дальше, а теперь вот такое пренебрежение не добавляли Лукреции радости. Тем сильнее ее тянуло в Рим к отцу и братьям (в Рим вернулся и Джованни Борджиа), к тем, кому она всегда дорога, кто всегда был рад ее видеть, кто ее любил и баловал.

– Отец и братья зовут меня к себе в Рим.

– Ты никуда не поедешь! – Граф Пезаро прекрасно понимал, что во второй раз Лукреция сюда не вернется, значит, придется самому ехать к ней, а Рима и проницательного взгляда Чезаре он боялся до смерти.

– Поеду, отец зовет меня.

– У тебя есть муж, и я не разрешаю тебе ехать!

И тут Джованни увидел, что Лукреция действительно Борджиа, бровь женщины чуть приподнялась, а взгляд стал очень похож на взгляд брата, жена напомнила ему Чезаре.

– Муж? Я забыла, что это такое.

Лукреция просто развернулась и вышла из комнаты. Джованни остался стоять, не зная, как поступить.

Граф Пезаро чувствовал себя отвратительно. Он не желал этой женитьбы, никогда не любил свою жену, ведь Лукреция вовсе не была красавицей, какой ее прославляли всюду, разве что хороши золотистые волосы и тонкий стан. Да еще какое-то беззащитное выражение почти детского лица и взгляд серых глаз, но Джованни прекрасно знал, что взгляд может быть и иным, таким, как сейчас, – твердым и чуть насмешливым.

Он отнюдь не был глуп и не был по натуре предателем, Джованни Сфорца был просто слабым и небогатым человеком, зависящим от родственников и благоволения Папы. И от того, и от другого очень хотелось освободиться, но тогда не на что жить. А тут еще женитьба на женщине, привыкшей к роскоши и обожавшей своих родных. Пойти у нее на поводу означало попасть в полную зависимость от Папы; если бы Джованни любил свою жену, такая жертва стала бы возможной, но как раз любви и не было ни с его, ни с ее стороны.

А теперь муж не желал и просто исполнять супружеские обязанности.

Первые ночи после его возвращения Лукреция плакала, стараясь по утрам скрывать следы от слез. Через несколько дней она разозлилась и твердо решила уехать, как бы ни злился Джованни. В Пезаро она мужу не нужна, если он уедет в Венецию, то придется снова оставаться одной. Привыкшей к роскоши, к окружению многих любящих людей Лукреции такая жизнь казалась тюрьмой. Она спокойно пережила трудные времена в Пезаро, заботилась о дворце, помогала кому только могла, горожане вспоминали ее добрым словом, но вечно сидеть в далеком небольшом городе, дожидаясь мужа, к тому же вовсе не склонного спать с ней, – это слишком.

Пожалуй, приласкай он Лукрецию, жена простила бы Джованни все – безденежье (деньги были и свои), долгое отсутствие без писем, даже вынужденное одиночество, но просто сидеть в Пезаро, ожидая неизвестно чего, она не могла и не хотела.

Ночью снова были слезы, и снова в ее постели не было Джованни Сфорца.

Утром граф Пезаро застал свою супругу за распоряжениями об укладке вещей.

– Что вы делаете?

– Как видите, распоряжаюсь об укладке багажа.

– Я же сказал, что вы никуда не едете. Я не позволяю.

Она просто посмотрела на него долгим взглядом Борджиа – проницательным, проникавшим, казалось, в самые темные закоулки души, и Джованни снова показалось, что Лукреция все о нем знает.

– Если я не поеду, то вы не получите никакой должности от Его Святейшества, и у дожа тоже.

Конечно, она уехала, но удивительно, что еще до супруги уехал граф Пезаро, правда, он не учел одного: поехал в Рим, в то время как Папа и кардинал Валенсийский все еще пребывали в Перудже. Лукреция отправилась туда. Джованни Сфорца умчался вперед, объяснив, что жена со своим обозом будет слишком медленно тащиться, но это было Лукреции на руку, ей вовсе не хотелось ни видеть Джованни, ни беседовать с ним. Замужество явно оказалось неудачным, и как теперь быть, женщина просто не знала, но решила ничего не говорить родным о пренебрежении ею мужем, это было слишком унизительно.

За время пути в Перуджу Лукреция постаралась выбросить супруга вместе с проблемами из головы. Она так давно не видела своих родных, так хотелось поцеловать руки Его Святейшеству, обнять брата, станцевать с ним что-нибудь испанское… Перед отъездом Джованни попробовал надавить на жену, чтобы она помогла заполучить кардинальскую шапку его родственнику Сиджизмондо Гонзага, брат которого Франческо Гонзага был героем разгрома французов при Форново.

– Это все, что тебе нужно? Может, еще кого-то из родственников пристроить, чтобы ты мог перед ними похвастать?

Лукреция была права, Джованни Сфорца хвастал перед Гонзага, что отправляет жену в Рим, чтобы та ходатайствовала по поводу этого дела, мол, дочь Папы сделает все, как ей велит муж!

– Но ведь Его Святейшество с легкостью раздает посты своим родственникам и тем, кому пожелает.

– Его Святейшество не раздает, а назначает кардиналами тех, кому он может доверять, не думаю, что среди них будут твои родственники.

Она все больше и больше злилась на мужа, не желавшего обращаться с женой так, как она привыкла, и все больше жалела о таком союзе.

В небольшой кабинет, где сидели, занимаясь делами, Папа и Чезаре, осторожно заглянул секретарь:

– Ваше Святейшество…

Александр нахмурился, он просил не беспокоить их с сыном, но лицо секретаря расплылось в улыбке, и прежде чем понтифик успел рассердиться, счастливый секретарь выпалил с мечтательным выражением на физиономии:

– Донна Лукреция…

– Что?!

– Приехала!

Знал, что сообщать, Папа и кардинал Валенсийский вскочили со своих мест и бросились навстречу своей любимой девочке, едва не сбив с ног самого секретаря. По коридору к ним действительно спешила Лукреция!

– Девочка моя… – раскрыл ей объятья понтифик.

Дочь, как полагалось, попробовала присесть в поклоне, поцеловать руки Папы, но тот не позволил, поднял, расцеловал в обе щеки, рядом стоял Чезаре, с трудом дожидаясь своей очереди. Заметив нетерпение сына и в очередной раз порадовавшись такой дружбе детей, понтифик подтолкнул Лукрецию к Чезаре. Теперь объятья были еще горячей.

– Ах, как я рада вас видеть! Как же я по вас соскучилась!

– А мы как скучали без тебя!

– Ты посмотри, отец, как она выросла, как повзрослела!

Лукрецию поворачивали то одним, то другим боком, хвалили, восторгались, она снова чувствовала себя в привычной атмосфере любви и обожания. Это было то, чего она так страстно желала, чего так ждала. Пятнадцатилетней графине была очень нужна именно такая атмосфера.

– А где твой супруг?

Лукреция чуть нахмурилась, но тут же махнула рукой:

– А! Он не слишком подходящая для меня компания!

– Даже так?

Александр с Чезаре переглянулись, будь Лукреция чуть внимательней, она поняла бы, что разговор о несоответствии супругов между отцом и сыном уже бывал, но юная женщина так радовалась, что снова среди родных и дорогих ей людей, что мысли о муже постаралась просто выбросить из головы.

– Мы будем сегодня танцевать? – Глаза Чезаре смеялись, он прекрасно понимал, сколь заманчиво для сестры такое предложение.

– О, да! Испанские танцы! Можно, Ваше Святейшество?

– При одном условии, вернее, двух.

Брат с сестрой удивленно замерли, никогда не бывало такого, чтобы отец, обожавший смотреть на танцы детей, не соглашался с восторгом.

– Первое: вы будете еще и петь. – Лица брата и сестры расплылись в улыбках. – А еще ты немедленно поцелуешь меня и назовешь отцом. Мне надоело твое «Святейшество». Иди ко мне, моя девочка!

Секретарь издали наблюдал, как понтифик снова обнял и расцеловал свою дочь. Кому еще может быть позволено вот такое? Только любовнице. Неужели…

Он подумал, что о происходящем нужно обязательно рассказать Иоганну Бурхарду, церемониймейстеру двора, который к тому же подробно записывает все, происходящее в Ватикане.

Секретарь был новеньким и не знал, что объятья и поцелуи у Папы возможны с теми женщинами, которых он больше всего любил (необязательно плотской любовью), но главной среди них была дочь Лукреция. Потому что любовница сегодня может быть одна, а завтра другая, а дочь, да еще и такая, у него единственная. Эти трое – Джованни, Чезаре и Лукреция были для понтифика семьей Борджиа, за которую он готов отдать не только все сокровища, но и саму жизнь. Его дети… Что могло быть ценней?

Вечером действительно был пир и были танцы. Устроил праздник местный владетель Бальони. Лукреция с таким удовольствием окунулась в привычную суету перед пиром, потом принимала комплименты по поводу своей красоты, выслушивала заверения, что пребывание в Пезаро ей явно пошло на пользу, что она со временем только хорошеет… Но главное… она танцевала с братом. Месяцы, проведенные в Пезаро, вдруг показались вечностью, неужели вот так они танцевали всего год назад? Казалось, это было так давно…

Сейчас Лукреция вполне ощутила, что для нее означали эти месяцы разлуки с родными и любящими ее людьми, поняла, что она не сможет жить без Его Святейшества, без Чезаре, без другого брата – Джованни, который тоже должен скоро приехать, без римской суеты и праздников. В Пезаро тоже не было скучно, даже после отъезда графа Пезаро его супругу часто приглашали на разные пирушки, общество было приятным, но с Римом не сравнится.

Лукреция с Чезаро действительно много танцевали; глядя на детей, с удовольствием выплясывающих испанские танцы, Папа млел, ему не хватало только Джованни, о Джофре он и не вспоминал. Как сама Лукреция не вспоминала о своем мрачном муже Джованни Сфорца.

– Ну, сестричка, дома лучше? – Чезаре грациозно поклонился, как велел рисунок танца.

Кланяясь в ответ, Лукреция беззаботно рассмеялась:

– Конечно!

– Как ты похорошела!

В Риме Папу встречали, как победителя, ведь ни для кого не секрет, что хотя он и не оборонял Рим, именно благодаря его хитрости и умению вести переговоры французы оказались в дураках. Мысль о том, что завоеватели едва унесли ноги, нравилась всем, конечно, в самом городе мародерствовали не только французы, немало домов было разграблено, а женщин изнасиловано своими же итальянцами, но вспоминать об этом как-то не хотелось. Напротив, Рим готовился встретить Франческо Гонзага – победителя при Форново, того самого, что заставил армию Карла поспешно уносить ноги за Альпы и которому достались немалые богатства, награбленные французами в Неаполе.

Вообще-то, Карл считал, что это он победил в битве на реке Таро, ведь французская армия сумела прорваться сквозь ряды итальянцев и уйти. А вот итальянцы считали, что выиграли они, ведь Карл ушел «налегке», бросив все, вместе с пушками и обозом… А еще были пленные, за которых предстояло получить неплохой выкуп.

Папа позвал дочь к себе. Лукреция, обласканная и задаренная отцом, предвкушала новый подарок и была очень довольна. Глядя на свою повзрослевшую дочь, которая за год отсутствия превратилась из тоненькой девочки в столь же тоненькую, но уже женщину, Александр с досадой покусывал губу: надо немедленно придумать, как избавить ее от этого мужлана Сфорца! Но пока речь шла не об этом.

– Лукреция, я хочу, чтобы прием в честь героя Форново прошел в твоем дворце Санта Мария ин Портико.

– В честь Франческо Гонзаго?! У меня?

– А ты против? – рассмеялся довольный смущением дочери Александр.

– Как я могу быть против, я боюсь не справиться. Отвыкла за год…

– Бурхард поможет все организовать, я выделю средства. Твоя роль – с почестями принять дорогого гостя. С этим справишься?

– Да.

Глаза Лукреции счастливо блестели. Ей предоставлялась возможность быть хозяйкой большого приема не в маленьком Пезаро, где пусть и весело, но все же провинциально, а в Риме да еще и в честь общепризнанного героя!

– Завтра вечером.

Лукреция низко присела, поцеловала руки Папы и буквально выскочила за дверь. Навстречу шел Чезаре; завидев счастливую, возбужденную сестру, он, широко улыбаясь, поинтересовался:

– Что?

– Прием в честь Франческо Гонзаго пройдет в моем дворце!

– Какой же ты еще ребенок! – не выдержал брат. – Иди сюда, я тебя поцелую.

Нежный поцелуй Чезаре не остался незамеченным Иоганном Бурхардом, который расценил его как подтверждение слухов о связи сестры и брата.

Осторожно крякнув, чтобы прервать объятья брата и сестры, церемониймейстер низко склонился в поклоне, но не столько, чтобы выразить свое почтение, сколько чтобы скрыть смущение. Столь откровенные объятья в Ватикане… о, на это способны только Борджиа! Совсем уже потеряли стыд!

– Его Святейшество поручил мне разработать церемонию встречи героя Форново к завтрашнему дню…

– Да, прием будет у меня во дворце. Вы поможете мне его организовать?

– Конечно, мадонна.

Джованни Сфорца несколько удивила суета во дворце. Туда с раннего утра вдруг потянулись повозки со всякой всячиной: снедью, посудой, коврами, рулонами ткани, фонариками, забегали десятки чужих слуг (хотя отличить своих от чужих он едва ли смог бы, но потому, как слуги тыкались, не зная расположения комнат, было ясно, что это чужие).

Остановив одного из слуг, граф Пезаро потребовал ответа: почему суета? Слуга пожал плечами:

– Готовимся к сегодняшнему приему, господин.

Джованни показалось, что слуга смотрит насмешливо, потому дальше расспрашивать не стал, отправился прямиком в спальню супруги. Вскочившую перед ним Пантецилию, которая охраняла сон хозяйки (Лукреция не встала так рано), граф просто отодвинул. Пискнув, как мышонок, под его твердой рукой, служанка вынуждена была подчиниться. В конце концов, он супруг хозяйки и имеет право входить в эту спальню в любое время дня и ночи, если, конечно, хозяйка не распорядилась никого не пускать. Но такого распоряжения не было.

Пантецилия с недоумением смотрела в спину графа Пезаро, странный все же муж у донны Лукреции, к чему приходить утром, если здесь можно было провести всю ночь? Но, похоже, Джованни Сфорца не собирался проводить утренние часы с женой, он намеревался задать ей вопрос, слишком решительным был его шаг.

Лукреция сладко спала, ее волосы разметались по подушке, графиня Пезаро и днем была похожа на ребенка, хотя ей почти шестнадцать, а во сне она вообще выглядела нежной девочкой. На мгновение Джованни замер, глядя на сладко посапывающую супругу. Ну почему он такой неудачник?! Почему у него нет достаточно денег, достаточно сил, чтобы просто увезти вот эту девочку и, не обращая внимания на ее родственников, держать у себя в Пезаро, там организовать двор не хуже, чем в Ферраре, Милане или даже блестящей Флоренции? Чем он хуже? В глубине души он прекрасно понимал, что это только из-за собственной слабости. Даже Франческо Гонзага после начальных уступок сумел стать героем коалиции, сумел вовремя возглавить армию и дать отпор французам, а он, граф маленького Пезаро, так и останется всего лишь Джованни Сфорца, одним из тех Сфорцо, с которыми мало кто считается.

Когда Джованни женили на дочери Папы, одни над ним посмеивались, другие завидовали, но все ожидали, что он сумеет извлечь выгоду из такой женитьбы. Но до сих пор Джованни ничего не сумел, Лукреция была мила, ласкова, терпима, но она не добилась кардинальского места для брата Франческо Гонзага, как обещал своим родственникам Джованни, и граф понимал, что теперь насмешек не избежать.

Воспоминание о проваленном обещании разозлило бедолагу еще сильнее, жена жила так, словно его вовсе не было на свете! Если бы только она…

– Лукреция!

Она открыла глаза не сразу, а открыв, не испугалась. Нежные губы тронула улыбка:

– Джованни…

Понимая, что сейчас даст слабину и уже ничего не сможет потребовать, граф Пезаро напустил на себя строгий вид:

– Что происходит в нашем дворце?! Что за прием ожидается сегодня?

Лукреция села на постели, ночная рубашка чуть сползла, открыв худенькое плечико, на которое Джованни старался не смотреть.

– Его Святейшество устраивает прием в честь Франческо Гонзага.

– А при чем здесь наш дворец?

– Он доверил такое важное дело мне.

Если бы Лукреция сказала «нам», Джованни, пожалуй, не взъярился бы, но его снова отодвигали в тень.

– Тебе? А я здесь ни при чем? Почему я от слуг узнаю, что моя жена намерена принять в доме героя Форново?!

В голосе супруга звучало столько едкой желчи, словно она сделала что-то совершенно недопустимое, гадкое по своей сути. Почему? Потому что согласилась принять Франческо Гонзаго? Лукреция поправила ворот рубашки, закрыв плечо, и спокойно ответила:

– Потому что это поручение Его Святейшества было дано вчера вечером, а вы, граф, отсутствовали. Ваше местонахождение мне было неизвестно, потому ни посоветоваться, ни просто сообщить вам не было возможности.

Даже если бы она накричала, было легче, но она демонстрировала спокойствие не меньшее, чем ее знаменитый брат. Джованни воочию увидел одну из знаменитых черт Борджиа – спокойствие, вернее, умение не терять его ни при каких обстоятельствах.

Это была пощечина, которую он вполне заслужил, потому что действительно вернулся под утро, но от справедливости сказанных слов стало еще хуже. Граф вскочил и почти выбежал прочь. Вслед ему несся все такой же спокойный голос жены:

– Надеюсь, вы будете сегодня дома, граф.

Конечно, он был. Во-первых, отсутствие означало бы открытый вызов Борджиа, чего позволить себе граф Пезаро никак не мог, во-вторых, прием все же в честь Франческо Гонзага, отсутствие хозяина дома оскорбило бы герцога Мантуи.

Бал, несомненно, удался. Хозяйка была очень хороша, хозяин мрачен, но этого даже не заметили, как не заметили самого Джованни Сфорца, мог бы и не быть дома… Для себя Джованни решил, что уедет вместе с Франческо Гонзага и больше не появится рядом со своей супругой, хватит быть всеобщим посмешищем. Жена ему не так уж и нужна, для ночных развлечений есть продажные женщины, а постоянно испытывать унижение не хотелось, поставить же себя на достойное место перед Борджиа он не надеялся.

Франческо Гонзага показался Лукреции совершенно удивительным человеком. Он был по-своему хорош – рослый, жилистый, сильный, одновременно крепкий, с таким не страшно, и элегантный… Круглые, большие глаза герцога смотрели внимательно и чуть устало, красиво обрисованные, немного пухлые губы выдавали в нем опытного и страстного любовника… Герой Форново, блестящий придворный, красивый мужчина, опытный любовник… чего еще желать? К тому же он был женат на Изабелле д’Эсте, одной из самых замечательных женщин Италии. Ее сестра Беатриче была замужем за Лодовико Моро, но два года назад скончалась.

Лукреция во все глаза смотрела на маркиза Мантуанского, вот каким должен быть мужчина, и у такого мужчины, конечно, должна быть такая супруга, как знаменитая Изабелла! Тогда она еще не догадывалась, что пройдет время, и с Франческо и с Изабеллой судьба их еще сведет, причем не просто сведет, а теснейшим образом свяжет.

Но дочь понтифика никоим образом героя Форново не интересовала – слишком молода, совсем девочка. Ведь Лукреция еще и выглядела моложе своих шестнадцати лет. Трогательная в своем старании казаться взрослой замужней дамой, она восхищала грацией, роскошными волосами цвета горящего на солнце золота, а еще необычайными серыми глазами, принимавшими оттенки одежды, в которую наряжена.

Это был страшный разговор. Лукреции показалось, что либо она, либо Чезаре сошли с ума.

– Прости, Чезаре, мне не по себе, сегодня необычайно душный день…

– Ты не беременна ли, сестренка?

Лукреция испуганно вскинула на брата глаза:

– Нет, что ты!

Чезаре чуть улыбнулся:

– Хорошо, если ты не против, я немного погодя подойду к тебе в комнату, и мы обсудим этот план подробно. Мне хотелось бы слышать твое мнение.

– Да-да, конечно. – Бедная женщина едва ни задыхалась.

– Я приду…

– Да…

Лукреция быстрым шагом удалялась в свои покои, сделав вид, что ей срочно нужно отпустить шнуровку из-за духоты. Кардинал смотрел вслед сестре со все той же легкой улыбкой. Будь она чуть внимательней, заметить эту усмешку не составило труда, но бедняге не до того.

То, что услышала от Чезаре Лукреция, повергло ее в шок. Брат говорил о… планах убийства Джованни Сфорца! Нет, Лукреция вовсе не дорожила мужем, честно говоря, вечно недовольный оказываемой ему честью и сравнивающий дары Папы своим сыновьям с дарами себе, Джованни страшно действовал супруге на нервы. Хотелось крикнуть:

«Сначала надо стать если не Борджиа, то хотя бы достойным такого имени, чтобы чего-то ожидать!»

Джованни ругал Папу и ждал от него подачек, причем размеры этих подачек ему всегда казались недостаточными. Но еще хуже – он пытался усидеть на двух стульях, служа одновременно и Папе, и Сфорца. Но после событий последних лет ни о какой дружбе со Сфорца у Александра не могло быть и речи, в лучшем случае он терпел предавшую его в трудную минуту фамилию, а Лодовико Моро, несомненно, ненавидел. В такой ситуации нужно было снова выбирать, а делать этого муж Лукреции не мог и не хотел. Разрываясь между службой Риму и Милану, он в результате не служил никому и со всеми испортил отношения.

Но не до такой же степени, чтобы его убивать!

Сначала Лукреции хотелось выкрикнуть это прямо в лицо брату, она даже рот раскрыла, но замерла, не произнеся ни звука, потому что вдруг поняла: ее согласие будет означать соучастие в убийстве! Она не выносила даже мысли об убийствах, девочкой закрывала уши, когда при ней рассказывали о найденных в Тибре трупах. Чезаре смеялся и заставлял уши открывать, а потом снова и снова говорил о раздувшихся в воде животах, о вывалившихся синих языках… Лукреция кричала:

– Ты злой! Злой!

Что она должна кричать сейчас, когда брат деловито обсуждает с ней план убийства ее мужа?!

Лукреция мгновенно решила, что должна предупредить Джованни, как бы он ни надоел, убивать графа Пезаро не за что. Пусть лучше бежит, скрывается в своем замке на берегу моря, хотя и туда за ним могут последовать убийцы, но это будет потом и… далеко, не на ее глазах…

И вдруг почти у собственной двери ей попался на глаза Джакомино – дворецкий графа Пезаро, видно, намеревался что-то спросить от имени Джованни. Лукреция быстро оглянулась и, не заметив никого, схватила Джакомино за рукав:

– Тихо! Только молчите!

Изумленный дворецкий послушно почти бежал за супругой хозяина, ломая голову, с чего это донне Лукреции пришло в голову нападать на него в коридоре и тащить с собой в комнату. Но не кричать же, отбиваясь от женщины?

В комнате произошло и вовсе странное: Лукреция взволнованным голосом велела немедленно выйти служанке, которая возилась, складывая в сундук какие-то вещи:

– Потом закончишь. Оставь нас!

Не успел Джакомино удивиться, как донна затолкала его за ширму, шепотом распорядившись:

– Сидите здесь тихо и молчите, что бы ни услышали!

Едва бедолага перевел дух, как в дверь постучали и, судя по голосу, вошел человек, которого сам дворецкий боялся больше всего в Ватикане – кардинал Валенсийский Чезаре Борджиа!

– Тебе стало лучше, Лукреция? Ты уже можешь спокойно поговорить со мной?

– Да, да, мне уже лучше. Но мне было так дурно, что я даже не поняла, о чем ты говорил. Ты не мог бы повторить, Чезаре?

– Пойдем в твой кабинет?

– Нет, нет! – Лукреция почти схватила брата за рукав, потянула к креслу. – Присядь, поговорим здесь.

Она столь откровенно покосилась на ширму, что Чезаре догадался, что за ней кто-то есть.

– Ты одна?

– Да! – быстро подтвердила сестра.

Но Чезаре, прежде чем сесть, плотно прикрыл дверь в спальню. Лукреция снова бросила осторожный взгляд на ширму, что подтвердило догадку брата. Однако он старательно делал вид, что не замечает опасений Лукреции. Спокойно сел, откинулся на спинку кресла и стал пересказывать план убийства графа Пезаро.

– Я думаю, он надоел уже всем, в том числе Лодовико Моро. – Чезаре рассмеялся. – Разве что в своем Пезаро его еще любят.

Лукреция тоже натянуто рассмеялась, поддерживать разговор она была не в состоянии и молила бога только о том, чтобы брат не заставил и ее обсуждать такой план. Видно, заметив ее состояние, Чезаре усмехнулся:

– Нет, ты определенно беременна! Такой рассеянной я тебя никогда не видел.

– Да нет же! Нет!

– Ты уверена? – участливо заглянул в лицо сестре Чезаре.

– Уверена.

– Хорошо, ты подумай, поговорим позже. Когда будет не так душно…

Прятавшийся за ширмой Джакомино подумал, о какой духоте может идти речь, если с утра дождь как из ведра и довольно прохладно. Вообще-то, он был потрясен, не каждый день приходится слышать об убийстве собственного господина.

Когда Чезаре вышел за дверь, Лукреция сделала знак высунувшемуся из-за ширмы дворецкому, чтобы пока не выходил, осторожно приоткрыла дверь и, только убедившись, что брат уже довольно далеко, наконец, смогла перевести дыхание. Она не заметила, что когда чуть скрипнула приоткрывшаяся дверь, Чезаре на мгновение замер, но тут же прибавил шаг. На его лице играла почти лукавая улыбка.

Теперь Лукреция сама вытащила из-за ширмы Джакомино:

– Ты все слышал? Тихонько выберешься из моих комнат и сообщишь все хозяину. Только осторожно.

Дворецкий только кивал, не в состоянии вымолвить ни слова. Ни Джакомино, ни сама Лукреция не сообразили, что в разговоре Чезаре вообще не сказал, как и когда должен быть убит граф Пезаро, только несколько раз повторил, что приказ о его убийстве уже отдан. И даже не сказал, кем отдан. У страха, как известно, глаза велики, а у смертельного и вовсе огромны. Джакомино с трудом сдерживал себя, чтобы не бежать в покои своего господина, а там, пока выйдут прочь слуги, чтобы сообщить ему новость наедине.

На Рим опустилась темная южная ночь, она была теплой, хотя весна еще не закончилась. Город уже притих, когда два всадника с низко опущенными на лица капюшонами плащей выехали через северные ворота и пустили коней в галоп – Джованни Сфорца и его дворецкий Джакомино уносили ноги в Пезаро. Граф так испугался услышанного от своего слуги, что загнал коня. Конь дворецкого пал раньше, Джакомино пришлось остановиться, не доехав до Пезаро, и купить новую лошадь. Арабский скакун самого Джованни Сфорца дотянул до площади перед дворцом, но там пал и он.

Бедному Джованни едва удалось перевести дух. Он прекрасно понимал, что как бы далеко ни находился Пезаро, убийцам не составит большого труда добраться в его дворец, а потому усилил охрану, перестал выезжать куда-либо, заставлял все того же Джакомино пробовать все блюда, прежде чем брал в рот что-то сам.

Но постепенно полегчало, видно, Борджиа не до сбежавшего зятя, Джованни Сфорца оставили в покое.

Теперь встал вопрос, как быть с Лукрецией. Вообще-то, это она спасла жизнь мужу, но граф Пезаро даже благодарить не намерен: Лукреция одна из Борджиа, а все они преступники, убийцы безо всякой жалости. Выбравшемуся из Рима невредимым Джованни Сфорца казалось, что он побывал в аду. Когда немного полегчало, принялся вспоминать разные ужасные слухи, которые слышал в Риме и вообще о Борджиа. Теперь граф Пезаро верил всему.

Борджиа убийцы? О, да, конечно, иначе почему он бежал бы из Рима столь поспешно? Не из-за трусости же!

Да, в их арсенале кинжал, яд, воды Тибра…

Нашлись те, кто вспомнил о слухах про яд Борджиа – карталену – порошок без вкуса и запаха, который действует медленно, убивая жертву через много дней после принятия этого яда. Причем умирает жертва в мучениях…

Джованни почувствовал, как у него скрутило внутренности. Неужели?! О, боже, неужели проклятый Чезаре сумел напоить его ядом раньше, чем сказал об этом Лукреции?! Врачи немедленно дали несчастному графу Пезаро сильное слабительное:

– Нужно очистить внутренности. Правда, прошло уже много времени… но все равно надо попытаться…

Бедолага ничего не ел, зато пил огромное количество молока и не вставал со стульчака. И вдруг вспомнилось, что именно так – обессилев от поноса – умер принц Джем. Вот оно! Несомненно, действовал яд.

Прием слабительного прекратили, и некоторое время несчастный Джованни лежал без сил, только охая. Но еще через день он почувствовал, что страшно хочет есть. Пожевал хлеб, потом попросил мяса, а к вечеру уже махнул рукой и уселся за стол, восстанавливать силы.

Графу было не до Лукреции, но оправдаться в глазах окружающих и своих собственных требовалось. Чего сбежал? Испугался отравления, это было достаточным оправданием. Но к чему Борджиа травить своего зятя? Все очень просто – Джованни мешал им, потому что… потому что… Лукреция любовница своего брата!

Вообще-то, Лукрецию в Пезаро помнили как вполне достойную и совсем не падшую женщину, она прилично вела себя, даже когда мужа не было дома, любовников не имела. Нашлись те, кто усомнился в такой версии своего графа. Джованни, которому отступать уже было некуда, принялся уверять, что так и есть. У Лукреции в Пезаро не было любовников? К чему они знатной донне, когда дома в Риме ждет красавец брат, и еще один брат… и вообще, сам понтифик, который, как известно, большой любитель женщин. Та красотка, что приезжала с донной Лукрецией, донна Джулия Фарнезе тоже любовница Папы Александра, это каждый римлянин знает!

Люди не всегда верят мелким сплетням, но если сплетня огромна, даже немыслима, переходит все разумные пределы, в нее верят вполне охотно. Конечно, чесать языки об инцесте понтифика с собственной дочерью опасно, можно и головы лишиться, а вот любовь Лукреции и Чезаре… о, это такая история… такая история… Они красивы, а потому любят только друг дружку, презирая остальных.

Сплетня увеличивалась, как снежный ком, обрастая новыми и новыми подробностями. Особенно старались те, кто ни Чезаре, ни даже саму Лукрецию в глаза не видел. Молва превратила дочь Папы в красавицу, заодно приписав ей невиданное распутство. Жители Пезаро словно забыли, что Лукреция вовсе не так уж красива, что она вполне добропорядочна и распутна не более чем любая другая супруга в их же городе.

Вообще-то, сплетня гуляла по Италии уже безо всякого участия жителей Пезаро, они давно забыли о семейных неприятностях своего графа, а молва о Лукреции и Чезаре продолжала обрастать гадкими подробностями. Знающих мельчайшие подробности о Лукреции и Чезаре нашлось столько, что казалось, будто любовники оповещали весь Рим, прежде чем соединиться в объятьях друг дружки.

Лукреция не могла поверить своим ушам:

– Никто не собирался убивать?! Но почему тогда ты говорил мне такие страшные слова?

Чезаре усмехнулся:

– Все получилось так, как я хотел. Твой муженек, узнав об этих замыслах, дал такого деру, что и прогонять не пришлось.

– Ты… мы почти стали мужем и женой!

– Почти или стали? Даже если стали, велика беда, перестанете. Он будет сидеть в своем Пезаро, боясь высунуть нос за крепостную стену, а ты свободна. Можешь снова приходить ко мне.

– Нет.

– Хорошо, не приходи, если не хочешь, – резкий ответ сестры чуть смутил брата.

– А… Его Святейшество знал о твоем замысле?

– В общем-то, да.

– Ты сломал мне жизнь.

– Глупости. Я избавил тебя от несчастного слизняка. Думаю, его действительно лучше было бы убить, а не пугать.

После ухода брата Лукреция бросилась писать супругу письмо. Она, торопясь, выводила слово за словом, горькие слезы капали на бумагу… Поверит ли в ее непричастность Джованни? Поверит ли в ее искренность?

Но главным в письме было не раскаянье в невольном участии в обмане, а новость о беременности! Прошло чуть меньше двух месяцев после бегства графа Пезаро, она и сама не была уверена до конца, но не могла не написать о своем состоянии мужу.

Поставив точку в своем спешном послании, Лукреция вдруг задумалась, как его переправить в Пезаро. Просто отдать или снарядить гонца значит выдать себя отцу и брату. Сказать Джулии тоже нельзя, она расскажет понтифику, тем более, после Пезаро отношения с Джулией у Лукреции испортились окончательно. Не имея возможности довериться отцу и брату, она вдруг оказалась совершенно одинока.

Лукреция решила попросить о помощи кардинала Асканио, он родственник Джованни, сможет переправить письмо в Пезаро. Она засунула письмо за корсаж и отправилась искать Асканио Сфорца. Но кардинала не оказалось в Риме. Расстроенная Лукреция едва не налетела на секретаря Папы Педро Кальдеса. Симпатичный молодой человек всегда был внимателен и доброжелателен. Лукреция подозревала, что он влюблен, но кто такой для нее Педро? Всего лишь секретарь понтифика, каких у Папы несколько.

Педро пришлось почти схватить Лукрецию за плечи, чтобы она не упала, потому что у юной женщины кружилась голова.

– Донна Лукреция, что случилось? Позвать вашу служанку?

Лукреция быстро сообразила, что если о ее состоянии или попытке написать письмо мужу станет известно отцу и тем более Чезаре, то разразится скандал, и быстро попросила:

– Нет, нет, ничего. Пожалуйста, не говорите никому, что мне стало дурно, поднимется ненужная суета.

– Позвольте вам помочь присесть где-нибудь.

– Да, пожалуйста.

Они действительно присели в сторонке и некоторое время сидели молча; почувствовав, что ей полегчало, Лукреция робко поинтересовалась:

– Как приходят в Рим вести с севера?

– Из Пезаро? Когда как. Если вам нужно что-то передать супругу поскорее, то я к вашим услугам, я завтра отправляюсь в Урбино и вполне могу заскочить в Пезаро, там недалеко.

Лукреция решилась:

– Я не хочу, чтобы о моем письме знал кто-либо, даже Его Святейшество.

– Да, донна Лукреция, для вас я готов на все.

– Вы отвезете письмо моему мужу тайно?

– Да, можете написать его. Клянусь, даже под пытками я не выдам этой тайны.

Лукреция ловко вытащила послание из-за корсажа и передала Педро, почему-то она доверяла этому секретарю, наверное, потому, что в его глазах всегда была любовь. Еще раз напомнила, что ни Его Святейшество, ни кардинал Валенсийский ничего не должны узнать.

Секретарь уехал, первые дни Лукреция с опаской косилась на Чезаре и постоянно ожидала вызова от отца. Нет, все спокойно, Педро действительно не выдал.

К тому времени, когда он вернулся, Лукреция уже твердо знала, что беременна. Теперь она с большим нетерпением ждала ответного письма от мужа, как должен обрадоваться Джованни, узнав сразу две такие новости: что у них будет ребенок и что его никто не собирался убивать. Лукреция написала мужу, что это была дурацкая шутка Чезаре, который просто решил их попугать и посмеяться. Она не очень представляла, как потом станет мирить мужа и брата, надеясь, что все обойдется, казалось, самое главное, чтобы Джованни вернулся. Тогда они объявят о будущем ребенке, и все будут счастливы! Лукреция не сомневалась, что понтифик будет совершенно счастлив, узнав о будущем внуке. Или внучке. И Чезаре тоже, как бы он ни презирал Джованни, ребенок примирит всех. Именно потому Лукреция пока скрывала свою беременность, тем более, переносила ее легко.

Как же она ждала ответа от Джованни, сотню раз представляя себе его радость! Иногда появлялась надежда, что муж вообще примчится, получив такое известие. Но шли дни, а Джованни не было. Ничего, он приедет вместе с Педро, видно, решил не суетиться, чтобы выглядеть солидней.

Вдруг пришла мысль, что его могло не быть в Пезаро, когда там появился Педро Кальдес. Что тогда? Оставлять письмо опасно…

Узнав, что Кальдес вернулся, Лукреция с трудом дотерпела до той минуты, когда сможет поговорить. Педро выглядел смущенным, неужели ему не удалось передать письмо? Лукреция почти расстроилась, но секретарь, улучив минутку, передал ей послание. Спешно засунутое за корсаж письмо просто жгло кожу, время на пиру, где они с Педро сумели всего на несколько мгновений оказаться рядом, текло невыносимо медленно.

– Что с тобой? – Взгляд Чезаре тревожен и, как всегда, проницателен.

Испугавшись, что брат сможет все прочитать в ее глазах, Лукреция быстро отговорилась женским недомоганием и попросила разрешения уйти.

– Ты не беременна ли?

– Нет, нет, что ты!

– Хорошо, я передам отцу, что ты плохо себя чувствуешь.

– Нет уж, только не это! Через четверть часа у моей постели будет стоять сонм врачей и всякий на свой лад мучить. Просто здесь душно. Но я лучше останусь.

Чезаре рассмеялся:

– Ты права. Пойдем танцевать.

Для них лучшее средство отвлечься – танец, так и на этот раз. Остаток вечера пролетел незаметно, но до своей комнаты и своей постели Лукреция добиралась, словно на пожар. Брат подозрительно посмотрел ей вслед. Что-то сестренка скрывает, а вот что?

Чезаре слишком умен, чтобы не понять: суетливость у Лукреции появилась после возвращения из Урбино секретаря понтифика Педро Кальдеса. Если они секретничают, то спрашивать у самого Педро бесполезно, однако, он ездил не один, вокруг были охранники, значит, надо спросить у них…

Вызнать все оказалось совсем не трудно. Лукреция еще не успела прочитать ответное письмо мужа, а ее брат уже знал, что Педро побывал в Пезаро, и прекрасно понял, что за секреты у этой глупышки. Он решил, что за Лукрецией надо приглядывать получше, чтобы не натворила еще каких-то глупостей вроде побега вслед за своим трусливым муженьком.

Лукреция с трудом дождалась, когда же уйдут из комнаты служанки, оставив всего одну свечу. Она никого не попросила ночевать вместе с собой, быстро улеглась и закрыла глаза, сделав вид, что провалилась в сон.

Когда за Пьячеттой закрылась дверь, она, наконец, смогла вытащить из-под подушки послание и осторожно развернуть его…

Нет, наверное, одной свечи мало, поэтому ей видятся всякие глупости! Может, попросить зажечь еще? Лукреция не могла поверить своим глазам, ее муж не верил, что будущий ребенок от него! Да, да, Джованни не верил, что она не наставила ему рога, пока он был в Пезаро! Хотелось крикнуть, что не нужно было удирать, но Лукреция вспомнила, что сама же предупредила Джованни о якобы большой опасности для него.

По поводу этого предупреждения граф Пезаро и вовсе бесился, мол, сговорились с братцем посмеяться надо мной? Ну так смейся теперь сама над собой, брошенная жена!

И, наконец, требование: если это все правда, если ты действительно желаешь сохранить семью и беременна от меня, то бросишь своих отца и брата и приедешь из Рима в Пезаро. Мало того, ты прилюдно, в полный голос откажешься от них, от имени Борджиа, объявив своих родных лжецами и преступниками!

У Лукреции потемнело в глазах. Джованни не только не высказал ни малейшей радости от известия, что у них будет ребенок, он подчеркнул, что это ее ребенок, и от кого будет рожден, неизвестно. Он не поверил в ее искренность, в ее желание всех примирить, сохранить хоть видимость семьи. И потребовал отказаться от единственных людей в мире, которые любят ее!

Да, Чезаре поступил с ними жестоко, он посмеялся над страхами Джованни, но ведь не один Чезаре на свете. Как же быть ей и будущему ребенку? Уехать в Пезаро, отказавшись от имени Борджиа? Это немыслимо, если муж сейчас не верит, сумеет ли она потом убедить Джованни, что это его дитя?

Лукреция постаралась не плакать, чтобы завтра не были красными глаза. Размышляла почти до рассвета. Единственным разумным решением показалось все же уехать в Пезаро, но отказываться от имени Борджиа она, конечно, не собиралась. Ничего, когда она окажется в Пезаро, Джованни поверит в правдивость ее слов, а потом и сам вернется в Рим. Чезаре пообещает больше никогда не поступать так жестоко и некрасиво.

Оставалось придумать, как убедить в необходимости отъезда отца. Но Его Святейшество любит свою дочь, он поймет. Только открывать ли ему секрет? Еще подумав, Лукреция решила, что пока не стоит.

Но она ошиблась, понтифик даже разговаривать об ее отъезде не стал:

– Нет!

– Но почему, Ваше Святейшество?! Там мой муж, и я должна быть рядом.

– Сбежавший, заметь. И не в первый раз.

– Но его просто испугали угрозой убийства.

– Бегать за мужем, который не желает жить рядом с тобой, не желает спать в твоей постели… это недостойно не только имени Борджиа, но и вообще недостойно женщины.

Лукрецию обдало жаром; несомненно, Папа прав. Негоже женщине так унижаться, где ее гордость, ее достоинство?

Понтифик расценил неожиданное молчание дочери по-своему, он решил, что та придумывает какую-то хитрость.

– Если ты сбежишь в Пезаро, я тебя прокляну!

Сказал и пошел прочь. Лукреция не знала, что его сердце в это время просто обливалось кровью. Было обидно; его дочь позволила себе унижение, и ради кого?! Ради какого-то слизняка, который и мизинца ее не стоит, который на виду у всех пренебрегал ею, которого уже единожды пришлось выманивать в Рим всяческими посулами. Но Джованни Сфорца свое получил, а служить или хотя бы угождать супруге не собирался.

Понтифик был готов озолотить зятя только за то, чтобы он доставлял удовольствие Лукреции, пусть бы не служил, ничего не делал, только бы не предавал, как во время нашествия французов, и не обижал Лукрецию.

Но если первое еще как-то оставалось под вопросом, то Лукрецию Джованни Сфорца определенно оскорблял, чтобы понять это, достаточно посмотреть на то, как она переживает, как мучается и ждет. Мерзавец! Ему доверили такое сокровище, а он нос воротит! Александр твердо решил развести дочь с этим слюнтяем и предателем. Его совершенно не волновали чувства зятя, за переживания дочери он был готов лично придушить графа Пезаро.

А Лукреция мучилась от невозможности что-то предпринять.

И все-таки она решила уехать. Сделать это открыто ей бы не позволили, потому пришлось тайно. Выбрав день, когда Папы не было в Риме, Лукреция с небольшим числом сопровождавших слуг, ничего не сказав даже Адриане, направилась прочь. Но она не смогла доехать даже до ворот. У Чезаре везде были свои люди, в ее дворце тоже.

– Ты куда это собралась, сестричка?

Как она могла надеяться, что птичке дадут выбраться из клетки? Что делать, не кричать же прямо посреди улицы, что едет к мужу, потому что ждет от него ребенка. К мужу, который не хочет ее знать и ничему не верит.

Неожиданно для себя Лукреция вскинула голову:

– В монастырь!

Но Чезаре не обманешь.

– В какой?

– В Сан Систо.

– Тебя проводить?

– Мне достаточно Пантецилии и нескольких слуг. В обители спокойно.

– И все же я провожу мою дорогую сестрицу.

Он не только довез Лукрецию до монастыря, но и о чем-то долго беседовал с настоятельницей. Наказывал не спускать с беглянки глаз?

Понтифик отнесся к исчезновению дочери иначе, он обиделся. Неужели этой глупышке глупый Джованни Сфорца дороже собственной семьи?

Но Борджиа знал все и обо всех, он уже знал, что Педро Кальдес тайно побывал в Пезаро, а потому решил привлечь секретаря для поддержания связи со строптивой дочерью. Лукреция была рада появлению Педро в обители, однако он мало что мог рассказать госпоже о ее муже, граф Пезаро не пожелал разговаривать с ее посланником, только вручил ответ, презрительно ухмыляясь.

Конечно, в обители Лукреции было спокойно, она много молилась и плакала, но это были чистые слезы, настоятельница советовала выплакаться.

Шли недели, а строптивица возвращаться не собиралась. Папа начал терять терпение, но еще больше злился Чезаре.

– Я привезу ее сюда.

– Она скоро вернется сама.

Но всех отвлекло от Лукреции страшное событие – был убит старший из братьев Борджиа – Джованни.

Джованни оказался совершенно бездарным полководцем, у него было так много провалов в руководстве армией, что только подход испанцев смог спасти войско Папы от разгрома. Чезаре скрипел зубами от досады на брата, но что он мог поделать?

Джованни до Испании был хорош, а уж вернувшись, и вовсе стал невыносим. Он смотрел на всех свысока, задирал, часто пускал в ход оружие. Кто мог возразить старшему сыну понтифика? Только сам Папа, а тот молчал.

В тот вечер Ваноцци собрала дома своих мальчиков – Джованни, Чезаре и Джоффредо. Не было только Лукреции, но о ней даже разговора не вели, почему-то не позволил Чезаре. То ли Чезаре что-то знал об обожаемой сестре, то ли просто считал ее своей почти собственностью и не желал допускать в эти отношения старшего брата, ревнуя, как бывало в детстве…

Ваноцци смотрела на выросших сыновей, сильных, мужественных, красивых, и думала о том, как быстро пролетела жизнь. Ее мальчики такие взрослые, но ссорятся по-прежнему, казалось, двое старших, как в детстве, вот-вот вцепятся друг в дружку из-за любого пустяка. Что их ждет? Сможет ли отец защищать сыновей до тех пор, пока они не встанут на ноги крепко?

Ваноцци меньше беспокоилась за младшего Джофре, тот покладист и примет любую судьбу, а вот двое старших… Каждый по-своему хорош и по-своему плох. Мать видела излишнюю презрительность ко всем у Джованни, опасную жажду власти Чезаре, все это пока сдерживал отец, но он не вечен, Родриго Борджиа уже немало лет, конечно, он крепок, здоров, но с годами не поспоришь.

Рядом с Джованни странный человек в черной маске. На вопрос матери, зачем маска, сын только фыркнул:

– Лицо изуродовано!

Но лицо лицом, а глаза в прорезях маски были не просто злыми, они смотрели угрожающе. Ваноцци почувствовала эту угрозу, пока еще не зная, против кого она. Стало не по себе.

– Чезаре, будь осторожен.

– Я всегда осторожен. Ты зря боишься за меня.

– Я боюсь за всех вас.

Маска ни на шаг не отходила от Джованни, словно держа того на привязи. Может, это просто охрана? Ваноцци схватилась за эту, как ей показалось, спасительную мысль. Да, да, конечно, это просто охранник! При виде такого зловещего спутника у кого поднимется рука против ее сына?

Мысль успокоила, но ненадолго. Мать не находила себе места, хотя вечер прошел прекрасно, братья даже не поссорились, много смеялись и немало пили. Только Чезаре, как всегда, сильно разбавлял вино водой, он не любил крепкие напитки.

Когда сыновья прощались с ней перед уходом, сердце Ваноцци снова сжала тоска от дурного предчувствия. Почему-то была уверенность, что один из них больше не вернется.

– Прошу вас, не расставайтесь сегодня…

Они не поняли, но уехали действительно вместе. Все трое.

И один действительно не вернулся.

Сначала понтифик решил, что Джованни загулял, такое бывало и раньше. Много выпил, хорошо провел ночь у сговорчивой красотки, поздно проснулся и, не желая показываться всему Риму в не лучшем виде при дневном свете, решил переждать до вечера. Но и вечером следующего дня Джованни тоже не было.

Чезаре и Джофре в один голос рассказывали, что расстались с братом, который почему-то посадил позади себя на круп лошади человека в маске и уехал.

Папа понял, что случилась беда. На ноги были подняты все, Джованни искали, проверяя каждый дом, каждый уголок. Страшное известие принесли с берега Тибра. Какой-то рыбак, оставшийся ночевать на берегу, чтобы не растащили вываленный у воды хворост, рассказал, что видел, как ночью привезли и выбросили в реку труп богато одетого мужчины. Человека, который привез этот труп на лошади, слуга называл «ваша милость». На вопрос, почему он ничего не сказал охране, рыбак пожал плечами:

– Я столько видел разных трупов, что если из-за каждого поднимать шум…

Немедленно прочесали дно Тибра и действительно нашли погибшего Джованни. При нем были все ценности, потому ограбление исключалось, но убили сына понтифика жестоко – на теле обнаружили множество ножевых ран, горло было перерезано.

Рим содрогнулся. Убийства, и даже жестокие, для города вовсе не были в новинку, рыбак прав, трупы вылавливали в Тибре десятками, после сведения счетов людей часто выбрасывали в воду, как мусор с улиц, но на сей раз убитый был слишком знатен.

Сам понтифик, казалось, потерял интерес к жизни совсем. Он никого не желал видеть и слышать, метался по своим покоям, как раненый зверь.

Чезаре попытался провести расследование, но человек в маске исчез, словно его в Риме и не было. Хотя, кто мог знать, не снял ли он эту маску, чтобы теперь быть неузнанным?

…Отцу и брату было не до Лукреции. Она горько плакала, узнав страшную новость, но помочь родным ничем не могла. И хотя они с Джованни не были так близки, как с Чезаре, воспоминания о Джованни, особенно таком, каким он был в детстве, вызывали у Лукреции потоки слез.

Хотелось поехать к матери и поплакать с ней вместе, но Лукреция боялась, что мать уловит ее состояние. Много рожавшую женщину не обманешь, она сразу поймет, что дочь беременна. И Лукреция плакала втихомолку… Почему жизнь так жестока? Джованни убили, муж не желает признавать ни их ребенка, ни ее саму… Что делать, бедная женщина не знала. Первое дитя, его бы родить в любви и согласии, радоваться растущему животу, тому, что он шевелится, бьется ножкой, а она вынуждена скрывать даже от родных.

Пожалуй, ей тяжелее всего была именно необходимость скрывать беременность от отца и брата – единственных, у кого она могла просить помощи, кто способен ее защитить.

Убийство Джованни казалось полной катастрофой, теперь отцу совсем не до нее, разве можно рассказать понтифику о своем положении, когда у него такое горе? У них всех такое горе. Это может убить его окончательно. Нет, она не совершит столь жестокий поступок, она будет молчать. Хотя бы пока молчать.

Ваноцци не удивилась неожиданному приходу Папы, словно и не было тех многих лет, когда он не появлялся в доме любовницы. С тех пор, как Родриго Борджиа, став Папой, увел их детей, только сама Ваноцци приходила к нему во дворец, но всегда днем и по предварительной записи – подавала заявление, как полагалось остальным, конечно, прекрасно понимала, что не откажет, но ведь это была не спальня, а в лучшем случае кабинет, и обязательно секретарь в углу за столом.

А тут Борджиа вдруг появился сам. Видно, гибель сына повлияла и на непробиваемого Папу.

Не глядя, протянул руку для поцелуя, сел, долго сидел молча. Ваноцци всегда умела разобраться в настроении любовника, а потому тоже молчала, понимая, что все утешения фальшивы, и выжидая, когда Родриго заговорит сам.

– Ваноцци… почему-то мне кажется, что ты знаешь, кто убил…

Голос хриплый, видно, что слова даются с трудом. Он просто сказал-спросил, но в глазах, которые Родриго поднял на мать своих детей, стояли слезы. Солгать нельзя.

– Сначала я задам вопрос: тебе трудно выбирать между ними?

Ваноцци назвала Папу на «ты», как в самые первые годы их любви, но даже не заметила этого.

Борджиа немного помолчал, потом вздохнул:

– Да. Иногда очень трудно.

– А мне нет. Никогда.

Родриго вскинул глаза, потом сразу опустил, пробормотав:

– Как же я сразу не догадался…

Он больше не стал ничего спрашивать или говорить, просто тяжело поднялся из кресла и шагнул к двери, не глядя на Ваноцци. Уже у двери Борджиа остановил ее голос:

– Знаешь, почему он пошел с тем человеком? Убивать Чезаре…

И снова Родриго ничего не ответил, только замер на мгновение, но его спина вдруг показалась Ваноцци непривычно сутулой. Никогда раньше Борджиа не сутулился, напротив, отличался прекрасной осанкой.

Ваноцци появилась в коридоре следом за вышедшим туда любовником, остановилась в дверном проеме и тихо добавила:

– Это не Чезаре… и не я…

– Кто?

Но спрашивал понтифик у закрытой двери, Ваноцци там уже не было.

Борджиа прекрасно знал свою любовницу, все же провел с ней немало лет, и теперь понимал, что даже пытками из нее не вырвешь признания. Ваноцци права, Родриго подозревал Чезаре и ее саму тоже подозревал… Чезаре подозревали все, больше всего Джованни мешал именно ему, а приказать убить и даже убить сам этот Борджиа вполне способен.

Через день понтифику принесли запечатанное письмо, но печать на нем была вдавлена не перстнем, а пробкой от какого-то флакона. И все же Александр не сомневался, от кого послание. В записке были всего две фразы:

«Черная маска – испанец. Джованни виновен».

Папа долго сидел, глядя на пламя свечи и размышляя. Сын в чем-то провинился перед своими родственниками или даже не родственниками, а просто испанцами. Что это – кровная месть или наказание за оскорбление? Прирезали жестоко, словно овцу, он даже не защищался. Похоже на месть, но почему тайно?

Вопросов больше, чем ответов, но их даже задавать некому.

Александр решил ничего не говорить Чезаре, посмотреть, как тот будет себя вести. Ведь письмо могло быть просто попыткой Ваноцци отвести подозрение от любимого сына. Папа вздохнул: Чезаре обязательно обвинят, даже если он найдет убийцу и распнет его посреди Рима, обвинят.

На мгновение стало страшно: если написанное в письме правда и второй сын попробует расследовать, то не ждут ли и его воды Тибра?

Понтифик потребовал от Чезаре ничего не расследовать:

– Достаточно убийств и горя. Пора подумать и о Лукреции. Как она там?

– Льет слезы, чего еще ожидать от моей плаксивой сестрички.

– Пусть поплачет, полезно. Надо думать о ее новом замужестве.

Чезаре поднял на отца удивленные глаза:

– Она еще с первым не развязалась.

– Развяжем. Сфорца мне больше не нужен. Пора думать о Неаполе. Надо намекнуть ей через Кальдеса, чтобы возвращалась.

РАЗВОД. ВТОРОЕ ЗАМУЖЕСТВО

– Возвращение блудной дочери?

Папа не только не вышел из-за стола, как делал обычно, когда приходила Лукреция, он даже головы от бумаг не поднял, продолжал писать, лишь спросил насмешливо.

Это было сильнейшим ударом для Лукреции, она почувствовала, что привычный мир вокруг нее рушится. Единственное, что у нее оставалось, – любовь отца и брата, если ее лишат этого, останется гибель. Молодая женщина медленно опустилась на колени прямо посреди кабинета:

– Простите меня, если сможете, Ваше Священство…

Это было слишком. Отец решил ради наказания ослушавшейся и набедокурившей дочери говорить с ней строго, чтобы почувствовала глубину своего проступка и их с Чезаре обиду. Но ее дрожащий голос и низко опущенная голова показали, что она сама наказала себя куда больше, чем могли придумать они с Чезаре.

Одновременно раздались два вскрика:

– Лукреция!

Из-за стола так быстро, как только смог, выскочил сам понтифик, а из-за шпалеры Чезаре, оба бросились поднимать женщину. Посадив дрожавшую от волнения и горя Лукрецию в кресло, Александр устроился во втором рядом, а Чезаре опустился перед ней на колени.

Они гладили светлые волосы, плечи, а Лукреция рыдала, закрыв лицо руками.

– Ну, будет, будет… успокойся. Глупенькая наша девочка… Мы всегда рядом с тобой, что бы ни случилось.

И эти простые ободряющие слова вызвали новые рыдания у Лукреции. Почувствовав свою защищенность, она теперь выливала слезами все неприятности и страхи последних месяцев. И в тысячный раз убеждалась, что дороже вот этих двоих мужчин у нее никого нет. Отец и брат – ее единственная надежда и ее спасение.

– Успокойся, сегодня отдохни, а завтра поговорим о том, как тебе жить дальше.

Но Лукреция вдруг замотала головой и горестно прошептала:

– Сначала я должна открыть тайну. Возможно, потом вы не захотите меня видеть вовсе.

Чезаре смотрел на сестру почти с ужасом, а Папа с сочувствием и любовью.

– Я… у меня… – Не в силах продолжить, она снова залилась слезами, закрыв лицо руками.

Александр положил руку ей на голову:

– Не стоит плакать так много, от этого будет хуже ребенку…

– Какому ребенку? – изумился Чезаре.

– Ты ведь это хотела сказать, Лукреция?

Бедная женщина только кивнула, низко опустив голову. Она сжалась, ожидая дальнейших слов, Чезаре взвился:

– Кто посмел коснуться пальцем моей сестры?!

– Сядь и замолчи. Сейчас надо думать не об этом. Ни к чему, чтобы кто-то знал о беременности Лукреции, потому не кричи. – Голос Папы спокоен, словно и не было страшного признания дочери. – Как скоро?

– Скоро.

Понтифик охнул:

– Надо либо поторопиться с разводом, либо наоборот – оттянуть его до рождения ребенка.

– С разводом? Но Джованни не согласится, он не раз твердил это. Он потребует, чтобы я приехала в Пезаро.

– Да, конечно, потребовал бы, но вас разведут совсем по другой причине. Мы объявили, что между вами не было супружеских отношений. Ты должна твердо заявить об этом перед собранием кардиналов.

– Но… но как я могу?!

Понтифик встал, вернулся на свое место за столом, чуть помолчал, задумчиво глядя куда-то в сторону, потом вздохнул:

– Сейчас иди и отдыхай, но никому ни слова о своем положении. Рядом с тобой будет только твоя служанка Пантецилия. Завтра поговорим.

Он позвонил в колокольчик и распорядился вошедшему секретарю, чтобы Пантецилия зашла за донной Лукрецией.

Перепуганная служанка вошла бочком, низко склонилась, приветствуя сидевшего за столом понтифика, молча выслушала совет, чтобы никто ни о чем не догадывался, и помогла Лукреции подняться из кресла:

– Пойдемте, госпожа, вам надо отдохнуть…

– Лукреция… ты не одна, все будет хорошо. Если ты будешь нас слушаться.

Волна благодарности захлестнула Лукрецию, она снова попыталась встать на колени, но Чезаре не позволил:

– Что ты, сестра! Будь осторожней…

…После ее ухода двое Борджиа некоторое время сидели молча, первым нарушил тишину Чезаре:

– Я убью этого наглеца.

– Ты ничего не сделаешь. Нельзя сейчас привлекать внимание к сестре и ее положению. Ребенок должен родиться тайно и так же тайно быть увезен.

– Но мы не можем просто отдать на воспитание каким-нибудь крестьянам ребенка Лукреции! Ведь он тоже в какой-то мере Борджиа!

– Об этом еще будет время подумать. Сейчас важнее другое. Нас только трое: вы с Лукрецией и я, мы должны помочь нашей оступившейся девочке. Надо подумать, сможет ли она выстоять перед кардиналами.

– Я поговорю с ней, отец.

– Нельзя допустить ненужных слухов, это может повредить самой Лукреции. И не спрашивай пока, кто отец ее ребенка.

– А если он решит сам разболтать эту тайну?

Папа вздохнул:

– Это не тайна, и он не разболтает. Это Педро Кальдес, мой камер-паж. Только он из мужчин в последние месяцы бывал рядом с Лукрецией, больше некому.

Чезаре даже задохнулся. Его сестра беременна от пажа?!

– Я убью его!

– Нет, ты ничего не сделаешь, если не хочешь позора своей сестре.

– Но отец!

– Чезаре, сейчас не время расправляться с Кальдесом, если это вообще он. Научись сдерживаться до времени. Хладнокровие и спокойствие иногда дают куда лучшие плоды, чем вспыльчивость и даже смелость.

Чезаре подумал, что отец знает, о чем говорит, но это не делало ненависть к наглому пажу слабее.

– Хорошо, я убью его позже.

Папа усмехнулся:

– Договорились.

Он не подозревал, что Чезаре не забывает ничего и обязательно выполнит свое обещание.

– Завтра тебе предстоит встретиться с советом кардиналов. – Чезаре говорил об этом так, словно это мелочь. Лукреция тихо ахнула. Брат протянул ей лист: – Посмотри, я написал, что ты должна сказать.

Дрожащие пальцы приняли лист. Чезаре внимательно наблюдал, как сестра читает написанное. Голова Лукреции склонялась все ниже, а из глаз закапали горькие слезы.

– Перестань плакать.

– Чезаре… это его ребенок…

– Чей?!

– Это ребенок Джованни, мы были близки перед его отъездом. А с Педро Кальдесом были вместе много позже…

– Не смей! Слышишь, не смей! Сфорца больше нет в твоей жизни. Я скорее соглашусь, что ребенок Педро, чем этого слизняка.

Он взволнованно ходил из угла в угол, потом пообещал:

– Я приеду завтра утром. Будешь готова?

Лукреция только кивнула.

Недовольный переживаниями матери, ребенок сильно толкался внутри, словно протестуя, что мать так обходится с отцом.

Ночью Лукреция почти не спала, но стоило смежить веки, как приснился Джованни Сфорца. Приблизившись к ее постели, муж наклонился и закричал прямо в лицо:

– Ты решила мне отомстить?! Ты мне так мстишь?!

Лукреция во сне пыталась оттолкнуть его руками и, закричав, села. К ней бросилась Пантецилия:

– Что, госпожа, схватки?!

Женщина оглядывалась вокруг, тяжело дыша.

– Где он?

– Кто?

– Мой муж.

– Не знаю. Наверное, в Пезаро…

– Он не приходил сюда?

– Да нет же, мы одни.

– Приснилось…

Но облегчения не было, снова билось внутри дитя, снова сжимало сердце.

До самого утра Лукреция просто лежала с открытыми глазами, глядя в темноту.

Она не любила Джованни, а он не сделал ничего, чтобы это случилось. Первые дни даже не смотрел в ее сторону. От Лукреции не укрылось внимание к их разговорам со стороны кардинала Асканио, умная девушка поняла, с чего вдруг муж стал внимателен. Это так оскорбительно – знать, что с тобой беседуют и на тебя обращают внимание только по чьему-то приказу.

Тогда она как-то нечаянно познала любовь с братом. Чезаре был великолепным любовником, наверняка одним из лучших в Риме. Когда с Джованни все же дошло дело до постели, он показался Лукреции неумелым и бесчувственным. Выдержать конкуренцию с Чезаре Джованни Сфорца, конечно, не мог, да и не пытался. Он не спрашивал, кто научил Лукрецию любви, просто делал свое дело, не обращая внимания на нее саму.

Но она очень старалась стать настоящей графиней Пезаро. Так же терпеливо, как вначале его невнимание, теперь сносила одиночество, отсутствие каких-либо писем, потом его требования теплого местечка и нежелание выбирать между Сфорца и Борджиа, когда пришлось.

Именно тогда они снова стали совсем чужими – она была Борджиа до мозга костей, а он метался, из-за слабости характера не решаясь сделать окончательный выбор. И все-таки, когда Джованни снова приехал в Рим, они пытались снова наладить отношения, вдвоем пытались. Однако мысли и чувства развели их уже очень далеко, потом она спасала Джованни, а оказалось, что все это происки Чезаре.

А потом Педро тайно привез ей письмо от мужа, предложившего выбор: или он и семья, или Борджиа. Если бы он просто позвал в Пезаро ради сохранения брака, Лукреция уехала бы, но Джованни требовал прилюдно отказаться от семьи, от имени Борджиа! И ничего не обещал взамен. Лукреция выбрала семью и сейчас думала о том, что таким образом перечеркнула саму возможность семьи для еще не родившегося малыша. Его заберут сразу после рождения и отдадут на воспитание чужим людям, причем, зная отца и брата, Лукреция понимала, что ей не скажут, кому именно.

Но вернуться в Пезаро означало бы бедность (Папа никогда не простил бы отказ дочери от его имени), невнимание мужа, снова одиночество. Приезд жены в Пезаро и ее публичное заявление нужно Джованни Сфорца только для самоутверждения, сама жена ему не очень нужна. Чем больше Лукреция об этом думала, тем ясней понимала, что поступила правильно. С Джованни у нее не было будущего, любовь так и не родилась ни с ее, ни с его стороны. Жить с нелюбимым и нелюбящим супругом далеко от дорогих ей людей для Лукреции смерти подобно.

Значит, развод, значит, завтра она должна твердо произнести речь, заготовленную Чезаре, и смотреть в глаза кардиналам твердо и решительно.

Утром под глазами Лукреции легли синие круги, и без того тонкая кожа стала совсем прозрачной. Чезаре заглянул в лицо сестре:

– Ты в состоянии ехать и говорить там?

– Да.

Она молчала все время, пока ехали, молчала, пока шли коридорами Ватикана, молча сделала знак, что с ней все в порядке, когда он перед дверью еще раз поинтересовался ее самочувствием.

И вот перед смущенными кардиналами предстала худенькая, бледная девочка, правда, одетая в платье из красного бархата, щедро расшитое золотом с большими оборками. Платье явно велико, но это выглядело так, словно Лукреция сильно похудела. Кардиналы старались не смотреть на бедную девушку, совестно разглядывать ту, что так страдает.

Нежный облик, бледное, совсем юное лицо, детское выражение обиды на нем, как этим умудренным жизнью людям было жалко тоненькую девочку, как хотелось защитить ее. Многие прекрасно помнили совершенно неприличное поведение ее супруга в первые дни после свадьбы. Тогда никто не мог понять, почему этот мужлан не желает замечать почти умоляющего взгляда своей юной жены.

Ребенок сильно толкнулся внутри, у Лукреции даже закружилась голова, перехватило дыхание. Показалось, что вот-вот родит. Она постаралась дышать глубже и успокоиться. Тихо, мой хороший, тихо, потерпи немного, мысленно уговаривала она свое дитя. Ей стало до боли жалко себя и не родившегося ребенка. Джованни знал о том, что она беременна, но не поверил или не захотел поверить. Значит, они не нужны графу Пезаро?

Вдруг она вскинула головку: ну что ж, если они не нужны, то и его жалеть нечего. В голубых глазах блеснули слезинки.

Чезаре пришел в ужас, услышав первые слова ее речи. Нет, Лукреция послушно выучила все, что он написал, но говорить стала от души и… почему-то на латыни. Строгие слова из уст юной дочери понтифика, которая казалась совсем девочкой, тяжелое бархатное платье, заметно большего, чем нужно, размера, только подчеркивавшее ее хрупкость, припухшие, видимо, от слез веки, синие вены, просвечивающие сквозь тонкую кожу, золотистые волосы и полные слез голубые глаза – разве можно было не поверить в такую невинность?

Лукреция молила дать ей возможность найти другого мужа, с которым она могла бы найти женское счастье, родить детей и быть прекрасной матерью. Эти слова юная женщина произносила от души, ей действительно хотелось удачно выйти замуж и быть хорошей матерью. В ее голосе была искренняя горечь, горечь из-за того, что она не сможет сама тетешкать ребенка, бьющегося внутри ее, что не сможет протянуть его, только родившегося, отцу, подарить малышу свою любовь и любовь своих родных.

Может, поэтому ее голос звучал особенно проникновенно, настолько, что пожилые кардиналы не раз смахнули слезинки из глаз и горестно вздохнули. Лукрецию не стали долго мучить, переспросили, действительно ли она так желает развода. В этот последний миг она вынуждена была собрать все свое мужество, но не потому, что сомневалась, а потому, что дитя толкнулось особенно сильно.

Голубые глаза глянули прямо и твердо:

– Да.

Ее объявили девственницей и потребовали от Джованни Сфорца признать это.

И все же состояние Лукреции не укрылось кое от кого из молодых кардиналов. Сама она укрылась в монастыре Сан Систо, а по Риму пополз слух о ее беременности.

Тусклое утро с моросившим дождиком было сродни настроению людей. Кардиналы и епископы, собравшиеся во дворце Пезаро на заседание, меньше всего хотели бы на нем присутствовать, но отказаться значило бы поставить под угрозу не только свое положение, но и саму жизнь. Нет уж, пусть этот глупый Джованни Сфорца расплачивается сам, если не сумел обрюхатить супругу за время брака. Богословов даже зло брало на нелепого родственника Лодовико Моро, нечего сваливать на неспособность Лукреции родить ребенка, сумел же ее обрюхатить кто-то другой?

Настроение было мерзким не только от понимания, что они должны засвидетельствовать несправедливость, но и от того, что каждый чувствовал себя дураком, потому что в угоду Папе называл черное белым и наоборот.

Джованни Сфорца должен подписать документ, присланный Асканио Сфорца, в этом документе была мерзкая фраза, что Лукреция даже в браке с графом Пезаро осталась «virgo intacta» (девственницей). Это фактически означало признание Джованни импотентом, потому что спать в одной постели с красивой молодой женщиной, к тому же обладая правами супруга, и не тронуть ее нормальный мужчина просто не мог.

Сам граф Пезаро вошел в помещение быстрым шагом, мрачный и поникший, приветствовал всех, ни на кого отдельно не глядя, и, не дожидаясь вопросов, произнес фразу, заготовленную для него Лодовико Моро. Дядя несчастного постарался, он составил короткую речь Джованни так, чтобы она была как можно менее оскорбительной для самого графа и давала как можно больше свободы действиям его мучителей.

– Я не осмелюсь противоречить Его Святейшеству, если он настаивает на своей правоте. Пусть поступает так, как считает нужным.

Священники были благодарны Сфорца за этот поступок, потому что разбираться в его отношениях с супругой с опасностью для собственной жизни не хотелось никому.

– Вы должны подписать вот этот документ…

– Да, конечно.

Граф Пезаро быстро поставил свою подпись в углу присланной бумаги, снова коротко и ни на кого не глядя поклонился и быстро вышел. Священники вздохнули с облегчением – желание Папы выполнено.

Следом за племянником из кабинета вышел и Лодовико Сфорца, он догнал несчастного Джованни и тихо посоветовал:

– А теперь женись и как можно скорее рожай ребенка. Другого выхода нет.

Тот снова коротко кивнул.

А Лукреция в это время коротала последние дни перед рождением ребенка в монастыре Сан Систо.

…Родился мальчик, которого назвали в честь погибшего дядюшки Джованни. Фамилию понтифик дал свою. Чтобы Лукреция не страдала, ей даже не позволили увидеть малыша, его сразу передали на воспитание в чужую семью.

Дочь понтифика увидела своего старшего сына нескоро, когда у нее был уже второй сын от второго мужа, а замуж она собиралась в третий раз. Обоих мальчиков воспитывали другие люди, но если второго – Родриго – она всегда помнила и любила, то первый действительно остался чужим.

С графом Пезаро их развели именно по причине «отсутствия супружеских отношений», весь Рим потешался над вердиктом кардиналов о невинности Борджиа. Но дело было сделано.

– Джоффредо так подражает Чезаре… как бы беды не вышло…

– Вы о чем?

– Ваш младший сын слишком старается походить на старшего, он и раньше смотрел Чезаре в рот, копировал его поведение, а теперь особенно.

Борджиа усмехнулся:

– В чем это выражается?

– Во всем. Любовниц, правда, нет, но задирист стал, ночами ходит по улицам, ко всем пристает, словно нарываясь на неприятности, норовит показать владение оружием. Он и раньше старался подражать Чезаре и во всем тому угодить…

– Чем?

– Всем и во всем. Кажется, пожелай Чезаре, Джофре самого себя не пожалел бы. А сейчас, когда брата нет в Риме, будто стремится его заменить…

Кардинал говорил еще что-то, но Папа уже не слушал. Его осенило, словно вышел из темноты подвала на яркий дневной свет: Джоффредо! Он прекрасно знал, что Джованни мешает Чезаре, что братья всегда соперничают, что его любимый Чезаре мечтает занять место Джованни. Джофре готов отдать не только собственную жену Санчу, но и собственную жизнь, только чтобы обожаемый им Чезаре был доволен! Готов отдать собственную жизнь? А чужую? Это подарок посерьезней Санчи, подарок, за который нельзя быть неблагодарным, но и благодарным тоже.

Неужели Ваноцци своей запиской просто отвела подозрения от сына, а Джофре действительно убил Джованни ради того, чтобы услужить Чезаре?!

Кардинал заметил, что понтифик его не только не слышит, но и вообще забыл о существовании собеседника. Что же такое поразило Папу, неужели сообщение, что его младший сын настолько неосторожен? Кардинал решил распорядиться присматривать за Джоффредо получше, чтобы тот не попал в какую-нибудь историю. Всем известно, что Папа не считает Джоффредо Борджиа, хотя и дал ему свое имя, но сейчас Джованни убит, а Чезаре во Франции, и неизвестно, когда вернется. Рядом из сыновей только Джоффредо. Может, потому Папа так беспокоится за младшего из сыновей?

Кардинал ошибся, Родриго не волновался за Джофре, он прекрасно понимал, что это не его сын, не только по крови, но и по духу не его. Родриго признал бы Борджиа скорее Санчу, внучку презираемого им Ферранте и дочь ненавистного Альфонсо II, чем сына Ваноцци, носившего по его милости имя Борджиа. Это была насмешка судьбы: Чезаре, более всего достойный называться Борджиа, носил имя Ариньяно, а Джофре, который явно сын Джоржо ди Кроче и размазня в папашу, зовется Борджиа!

Но сейчас Папа размышлял даже не о том, чей сын Джофре, он пытался понять, верна ли его догадка и если да, то как относиться к случившемуся.

Если Джованни убил Джофре, то явно чтобы помочь своему обожаемому Чезаре. Только это медвежья услуга, убийство незамедлительно приписали Чезаре, ему не отмыться… Чувство было двояким, причем меньше всего Родриго думал о самом Джофре.

С одной стороны, была радость, что это сделал не Чезаре, ведь убийство брата не красило никого. Когда-то, чтобы расчистить себе путь к папскому трону, Родриго сделал такой шаг, и его брат отправился к праотцам, правда, все было чисто и не столь жестоко, но пятно на совести осталось навсегда. Как бы ни считали, что у Борджиа совести никогда не было в помине, в глубине души что-то лежало тяжким грузом. И Родриго не хотел, чтобы его сын имел такой же груз.

С другой – досада на глупого Джофре за этакую услугу.

После всех неприятностей и бед сначала из-за французского вторжения, потом бегства супруга, развода и тайного рождения законного ребенка Лукреция не скоро пришла в себя. Но она была молода и очень любила жизнь.

Возраст и любовь окружающих постепенно делали свое дело – Лукреция ожила, в конце концов, когда тебе всего шестнадцать, а на дворе весна, жизнь не может долго казаться ужасной.

Найден и новый муж для дочери понтифика, им оказался брат Санчи Альфонсо Арагонский. Альфонсо не чета Джованни Сфорца, он молод, красив, богат и сразу же по уши влюбился в будущую супругу. Влюбленность оказалась взаимной.

Свадьба получилась на славу, семнадцатилетние новобрачные были красивы, восторженны и уверены в прекрасном будущем. Этот муж все ночи проводил в спальне супруги и никаких подозрений, что брак мог не состояться, не было. Альфонсо, как и все, не поверил в невинность Лукреции, но вопросов не задавал. Не те времена, чтобы интересоваться лишним. Он был влюблен и счастлив.

Чезаре тоже собрался жениться, именно ради его успеха была задумана свадьба Лукреции. Если Джованни и Лукреции полагались незаконнорожденные отпрыски благородных фамилий, то Чезаре должен жениться на законной – Шарлотте Арагонской.

Невеста воспитывалась при дворе французской королевы Анны. Туда и пришлось отправиться сыну понтифика. Все было кстати, ведь Людовик XII просил разрешения Папы на брак с Анной, бывшей супругой собственного брата – короля-неудачника Карла. И хотя все прекрасно знали, что Карл принудил Анну согласиться на брак с собой и брак этот состоялся лишь формально, за такое согласие понтифик помог и поторговаться.

Король Людовик страстно желал Анну и был совсем не против женитьбы графа Валентинуа, как теперь все чаще называли Чезаре на французский манер (в Италии его звали герцогом Валенсийским), на арагонской принцессе, ему не жалко.

Чезаре прибыл во Францию во всеоружии. Столь разряженной процессии французы не видели в жизни, даже подковы у лошади графа Валентинуа были золотыми, попона из золотых листиков, а хвост оплетен жемчужной сеткой. О его собственном наряде не стоило говорить. Бриллианты и золото прекрасно смотрелись на черной парче.

Правда, это не могло отвлечь внимания от лица самого герцога, а вот тут природа с Чезаре сыграла злую шутку. Его лицо было покрыто сыпью из-за обострения давнишнего заболевания – французской болезни. Где и когда подхватил сифилис сын понтифика, неизвестно, он не знал и сам, но временами болезнь переходила в атаку, уродуя его красивую внешность. Рядом находился врач, умевший лечить эту напасть. И хотя такая болезнь никого не удивляла и мало кого миновала, даже считаясь признаком мужественности, дам она все же приводила в ужас.

Неизвестно, из-за этого ли или еще почему, но Шарлотта Арагонская категорически отказалась становиться супругой герцога Валентинуа! Она не поддавалась ни на какие уговоры и держала оборону так стойко, что оставалось даваться диву. Поговаривали, что ее поддерживала сама Анна, в свите которой Шарлотта и находилась. Как бы ни злился Чезаре, изменить положение дел он не мог.

Прибывшему с такой помпой во Францию сыну Папы оставалось отбыть обратно ни с чем. Видимо, предвидя такую возможность, понтифик настоятельно советовал не отдавать королю согласие на брак с Анной до тех пор, пока не пройдет обручение самого Чезаре с Шарлоттой. Что произошло во Франции, не знает никто, то ли Чезаре все же поспешил и отдал столь желанное разрешение, то ли его вынудили отдать, то ли король женился и без разрешения, только королевская свадьба состоялась, а Чезаре остался с носом.

Но Людовик прекрасно понимал, что отправить ценного молодого человека ни с чем из Франции нельзя, это чревато самыми непредсказуемыми неприятностями, понтифик еще не разучился их делать. К тому же королю была нужна помощь Чезаре в будущем завоевании Неаполя, а теперь герцог Валентинуа был на Неаполь не просто зол, он это королевство ненавидел. Ненависть одного сильного итальянца к другому очень полезна для французов.

Людовик бросился подыскивать Чезаре другую невесту. Оскорбленный итальянец отказался, не желая выглядеть нелепо и, конечно, сгорая от жажды мести. Но довольно быстро понял, что улыбки и торжественный прием значат так же мало, как и слова. Его попросту посадили под почетный арест! Чезаре понял, что иначе как женатым, а еще лучше предварительно обрюхатив свою супругу, он Францию не покинет.

Сын понтифика умел трезво смотреть на вещи и также оценивать положение дел. Он согласился на брак с семнадцатилетней красавицей Шарлоттой д’Альбре – дочерью герцога Гиены и сестрой короля Наварры. Неплохой брак, жена красавица, но ощущение позора все равно осталось.

Что бы там ни думал Чезаре, он сумел справиться, рассказ о его мужской силе, проявившейся в первую брачную ночь, потряс французов, а за ними и римский двор. Людовик в письме Папе восторженно описывал неутомимость герцога, выраженную в семикратном исполнении супружеского долга. Чувства Шарлотты при этом в расчет не брались.

Семейное счастье было совсем недолгим, и уже скоро герцог, оставив в наследство юной супруге беременность и завещание на случай своей гибели, вдел ногу в стремя. Больше они не виделись, Шарлотта родила дочь. На удивление, некрасивую при таких красивых родителях. Позже эту дочь совсем крохой Чезаре умудрился сосватать сыну маркиза Мантуи Франческо Гонзаго, бывшему в еще более нежном возрасте. Сватовство удалось, а вот сам брак, конечно, нет, потому что за эти годы произошло много чего.

Вот теперь король Неаполя сполна мог вкусить последствия строптивости собственной дочери. Отказ Шарлотты Арагонской стать супругой Чезаре сделал его мужем Шарлотты д’Альбре и врагом Неаполя. Герцог Валентинуа в стане французов и против Неаполитанского королевства – это уже серьезно.

В Риме две семейные пары живо почувствовали угрозу. Брат и сестра Альфонсо и Санча стали не нужны Ватикану. Но если Санча с Джофре жили почти врозь и не особо интересовались друг дружкой, то Альфонсо с Лукрецией были в браке счастливы, она очень любила юного мужа и была беременна.

Первая беременность закончилась выкидышем из-за неосторожности – дамы, резвясь, сбегали по склону холма, Лукреция поскользнулась и упала, а на нее сверху повалилась еще одна женщина. Никто не виноват, но доносить девочку не удалось, та родилась до срока и мертвой. Теперь Лукреция снова была беременна.

Казалось, браку Лукреции и Альфонсо ничто не угрожает. Влюбленный муж не изменял супруге даже тогда, когда посещать ее спальню перед родами было нельзя. Альфонсо действительно любил, и Лукреция отвечала тем же. Она снова купалась в обожании, рядом не было двух братьев – Чезаре и Джованни, но были отец и Альфонсо, а еще будет ребенок.

Красивый, молодой, сильный, влюбленный Альфонсо давал Лукреции столько счастья, что иногда ей даже становилось страшно. Муж читал стихи Лоренцо Великолепного, пел для нее, рассказывал всякие занимательные истории… Но главное, он не ходил по проституткам, хватало обожаемой супруги.

Глаза Лукреции сверкали ярче любых драгоценных камней, которыми ее щедро осыпал за внука понтифик.

Но давно замечено, что темнее всего перед рассветом, а счастье кажется самым большим перед бедой.

БРОШЕННАЯ ЖЕНА

Никто не знал о тайной беседе между Асканио Сфорца и Альфонсо Арагонским, да и ни к чему знать, это слишком опасно. Рядом с Борджиа опасно все, и хотя Альфонсо был зятем Папы, а Асканио его большим сторонником, оба чувствовали растущую угрозу из-за разворота Борджиа в сторону Франции. Папа постоянно твердил, что короля Людовика интересует только Милан и ему не нужен Неаполь. Но все прекрасно знали цену заверениям Родриго Борджиа. Его сын Чезаре шел вместе с французской армией и вовсе не был настроен останавливаться на владениях Милана. После отказа Неаполитанского короля выдать свою дочь Шарлотту за Чезаре тот мог мечтать только об одном: уничтожить короля вместе с самим Неаполем!

Июльская жара не так сильна, как августовская, когда, кажется, даже камни Рима раскаляются и от них идет поток горячего воздуха, как от каминов. Ночи в это время черны и опасны, хотя когда они в Риме безопасны?

Но эти двое встретились днем на охоте, то, что Альфонсо уехал на целый день, никого не удивило, герцог часто и подолгу охотился. И что встретился с кардиналом, тоже неудивительно. Проехали рядом, поговорили…

Конечно, у Альфонсо нашлись слуги, которые донесли Папе об этом разговоре, но шли дни, ничего не менялось, и следить за Альфонсо перестали. Правда, немного погодя Асканио Сфорца уехал в Милан для поддержки своего брата Лодовико Моро, которому откровенно угрожало французское нашествие.

Папа знал другое: Альфонсо каждую ночь бывает в спальне жены, а сама Лукреция светится от счастья. Похоже, этот супруг столь пришелся по вкусу дочери Борджиа, что она не променяет его ни на кого другого. К тому же Лукреция была беременна… И хотя сам Альфонсо уже вовсе не был нужен Родриго Борджиа в качестве зятя, Папа прекрасно понимал, что расставание с мужем станет для Лукреции слишком тяжелым ударом, Альфонсо Арагонский не Джованни Сфорца, и на развод с ним Лукреция не пойдет. Приходилось такого зятя терпеть… Пока терпеть, Папа прекрасно понимал, что как только вернется Чезаре, проблема будет решена. Но сына не было в Риме, дочь носила ребенка своего законного супруга, претензий не могло быть, вернее, они были, но их не высказывали.

Зная строптивый нрав своей дочери, Папа беспокоился, что та может просто удрать вместе с мужем в Неаполь. Лукреции уже не тринадцать лет, она способна постоять за себя, потому предпринимать ничего нельзя. Размышляя об этом, Борджиа невольно вздыхал, он чувствовал, как не хватает рядом сыновей, даже не просто сыновей, а именно Чезаре…

– Дорогая, я не приду сегодня, ты не обидишься?

– Почему? – Нет, Лукреция не обиделась, но в ее голосе сквозило откровенное беспокойство. Альфонсо постоянно посещал ее спальню, был нежен и по-мужски силен, если муж «пропускает» свой визит, значит, что-то случилось.

Альфонсо постарался усмехнуться как можно беззаботней:

– Подвернул ногу, больно наступать… Прости…

– Тебе нужен врач!

– Уже был, велел немного поберечь ее, и все. Потому завтра до полудня буду просто валяться в постели.

– Валяйся в моей! – рассмеялась Лукреция. – Я разрешаю.

– Разве я смогу валяться рядом с тобой? Нет уж, если хочешь поберечь здоровье, надо держаться от тебя подальше.

Обеспокоенная здоровьем любимого мужа женщина не уловила в его голосе натянутости. Альфонсо сумел убедить супругу, что ничего страшного не произошло и это просто предосторожность.

Целуя перед сном супругу в ее золотистые волосы, Альфонсо прошептал:

– Надеюсь, что очень скоро смогу держать тебя в объятьях каждую ночь…

В его голосе слышалась такая любовь, что Лукреция даже всхлипнула. Альфонсо постарался поскорее скрыться за дверью. При этом он заметно хромал.

Почему он хромает на правую ногу, если сказал, что повредил левую? Но Лукреция постаралась выкинуть эту мысль из головы. Наверное, она ослышалась или просто Альфонсо оговорился. Как жаль, что он болен… Но Альфонсо молод и силен, он быстро поправится, и они снова будут проводить жаркие ночи в объятьях друг друга!

Впервые за время, прошедшее после их венчания, Лукреция спала одна.

Служанки переглянулись между собой, с удивлением наблюдая, как их хозяйка устраивается в постели. Прикрыв дверь в спальню, одна кивнула другой:

– Герцога сегодня не будет у госпожи?

– Нет, он сказал, что повредил ногу.

– Странно, я видела, как он шел сюда, он не хромал.

– Неужели отправился к проституткам?

– Жаль будет, если и он заведет себе любовницу, наша Лукреция так любит своего супруга…

Утром оказалось, что Альфонсо Арагонского в Риме нет. Он уехал ночью, тайно, даже не простившись с любимой женой.

На Лукрецию было страшно смотреть, у нее остановившийся взгляд и глаза плачущие, но без слез. Плакать сухими, широко распахнутыми глазами еще страшней.

Ее придворные даже обрадовались, когда слезы, наконец, появились, пусть лучше ревет, чем сидеть вот так, уставившись в никуда.

Адриана тоже уговаривала:

– Поплачь, поплачь, полегчает…

Санча с тоской и сочувствием смотрела на подругу. Она даже забыла о собственном положении, прекрасно понимая, каково сейчас Лукреции.

Сама Лукреция растерянно развела руками:

– Я… я не обидела его ничем… ничем…

Глаза застилали слезы, горло перехватил спазм. Душила обида даже не за то, что Альфонсо уехал, а что не сказал ей ни слова, не доверился. Но ведь она всегда была честна с мужем, казалось, и он любил. Неужели все это ложь?

Как большинство мужчин, Папа не переносил женские слезы, а уж слезы любимой дочери тем более.

– Я уничтожу этого мерзавца! Даже ради этого стоило бы взять Неаполь и не оставить в нем камня на камне! Бросить беременную жену, опозорив на весь мир!..

Тут взгляд Борджиа упал на Санчу.

– Думаю, король Неаполя не пожелает оставлять в Риме ничего из своего имущества? Потому собирайся и немедленно отправляйся вслед за своим братцем!

Санча выпрямилась. При всей внешней непохожести сейчас она очень напоминала Лукрецию, только не несчастную и плачущую, а ту, которая могла дать отпор. Так и было, Санча гордо вскинула красивую голову:

– Я поступлю так, как мне скажет мой муж.

Она едва успела договорить последнее слово, как увидела, что такое гнев понтифика. Александр поднялся во весь свой немалый рост, навис над обеими женщинами, голос его загромыхал:

– Голос твоего мужа здесь ничего не значит! Здесь я хозяин! Пошла вон из Рима!

Папа рявкнул это с такой силой, что заколыхались, едва не погаснув, три свечи в подсвечнике на его столе. Санча фыркнула:

– С удовольствием!

Выходя из кабинета, она услышала, как Александр говорил дочери:

– Я верю, что ты ничего не знала. Ей не верю, а тебе верю. Иди к себе, потом поговорим.

Лукреция плакала, и вести беседу с ней пока было бессмысленно. Санча подождала подругу в коридоре, намереваясь поговорить и как-то утешить, но Лукреция двигалась словно во сне, она даже не посмотрела на Санчу. Лукреция шла, гордо вскинув голову, словно не замечая слез, которые текли по нежным щекам, губа закушена, чтобы не разрыдаться.

– Лукреция… – осторожно окликнула подругу Санча.

Та повернула голову и почти прошептала:

– Я ничем его не обидела… а он нас бросил…

И пошла дальше, неся свою обиду на сбежавшего мужа и стараясь сдержать рыдания до своей комнаты. Санча бросилась следом:

– Лукреция…

– Уйди!

– Но я-то чем виновата?! Я же тоже не знала!

– Предатели! Вы все предатели! Верно Чезаре ненавидит Неаполь!

– Что ты говоришь?! – ужаснулась Санча. Она понимала боль и обиду подруги, но нельзя же так!

Хотелось одновременно догнать несчастную Лукрецию или наоборот бежать из Рима без оглядки, как это сделал Альфонсо. Победило второе. В конце концов, почему она должна молить Лукрецию о прощении, если ни в чем не виновата? Санча не только не подозревала о подготовке брата к бегству, но и не собиралась следовать за ним, если бы Папа не приказал это.

Вернувшись в свои покои, Санча приказала служанкам собираться:

– Мы отправляемся завтра.

Почему не в тот же день? В глубине души оставалась надежда, что и Лукреция, и Джофре придут с ней хотя бы проститься. А еще ей очень хотелось увидеть Чезаре, хотя того и не было в Риме.

Первым пришел Джофре, он был откровенно смущен, но понимал, что должен как-то поговорить с женой.

– Санча… хотя я и не был тебе настоящим мужем, но я люблю тебя… Конечно, не так, как Чезаре, прости, я так не могу… Мне очень жаль, что ты уезжаешь, ты хорошая… и Лукреция плачет… Передай Альфонсо, что его жена очень расстроена его поступком, она все время плачет, потому что думает, что он бросил их с будущим ребенком…

Кажется, переведя речь на Лукрецию, Джофре испытал даже облегчение. Ему явно было трудно говорить о своем отношении к Санче, а та прекрасно понимала, что Джофре сознательно уступил ее брату и чувствовал себя из-за этого крайне неуютно. Самой женщине тоже вовсе не хотелось обсуждать с мужем свои отношения с Чезаре, потому разговор пошел о Лукреции и Альфонсо.

– Джофре, прошу тебя, убеди Лукрецию, что муж ее не бросал. Мы же не знаем, почему он столь поспешно уехал, возможно, у него были серьезные причины.

– Лукреция твердит, что раз он ничего не сказал жене, значит, не любит, не доверяет, боится ее…

Санча подумала, что не доверяет вполне резонно, ведь Лукреция прежде всего Борджиа, а потом герцогиня Бисельи, и неизвестно, как поступила бы она, знай о возможном бегстве мужа. Видно, об этом же подумал и Джофре, он даже мотнул головой:

– Лукреция никогда не предала бы Альфонсо, она его действительно любит.

Санче пришло в голову объяснение:

– Но знай Лукреция о готовящемся бегстве Альфонсо, ей трудно было бы не сказать отцу. Это означало бы предать Борджиа. Может, поэтому Альфонсо и ничего не сказал – чтобы не заставлять Лукрецию кого-то предавать?

Джофре ахнул:

– А ведь ты права! Но это нужно сказать Лукреции! Ты должна ей это сказать!

– Как?! Она не желает со мной разговаривать, считая, что и я ее предала.

– Я скажу.

Глядя вслед мужу, Санча вздохнула: он не сделал попытки уговорить отца отказаться от изгнания жены, не заступился за нее, даже не выразил своего протеста. Но как мог протестовать против всесильного Борджиа тот, кто и сам-то с трудом удерживался в качестве члена этой семьи? Кто такой Джофре? Для Папы никто, Родриго Борджиа никогда не был уверен в своем отцовстве относительно этого сына Ваноцци, а с годами похожесть на Джордже ди Кроче и непохожесть на Борджиа становились все заметней. Сказывалось это, прежде всего, в характере. Насколько бешеными были оба брата – Джованни и Чезаре, настолько мягким и спокойным оказывался Джофре. В нем не было огня Родриго Борджиа, который получили все дети Папы. Раньше сам Борджиа не отрицал свое отцовство относительно Джофре, бесились только Джованни и особенно Чезаре, но с годами неприязнь к Джофре становилась у понтифика все заметней.

Папа не винил в побеге мужа свою дочь Лукрецию, и это было справедливо. Но он винил Джофре в побеге брата его супруги! Скорее всего, потому что нужно было кого-то винить, кроме не углядевших за Альфонсо шпионов.

Санча сочувствовала своему незадачливому мужу и злилась на него. Ну что ж, следовало признать, что ее замужество было весьма неудачным с первого до последнего дня. Интересно, под каким предлогом Папа разведет их с Джофре, ведь объявить брак несостоявшимся нельзя, она не Джованни Сфорца, чтобы ничего не суметь в постели. Если Борджиа вздумается обвинить ее в супружеской неверности, то она на весь мир объявит, что наставляла супругу рога с Чезаре Борджиа, который был в то время кардиналом!

Подумав об этом, Санча поняла, что ей и впрямь нужно уносить ноги как можно скорее, за такие слова можно поплатиться не только браком, но и жизнью. Супружеская неверность невестки, как и обвинения в связи с ней Чезаре для Папы будут значить мало, но у разозлившегося Чезаре очень длинные руки, и, как рассказывали, у Борджиа очень действенный яд.

Лукреция ревела уже который день. Санча уехала, Джоффредо не сделал и попытки последовать за женой. Папа сначала злился, потом задумался. Видно, дочь и впрямь любит своего трусливого мужа. Но Борджиа не мог допустить, чтобы она уехала в Неаполь или даже в Сквиллаче вместе с Санчей. Он не сознавался даже себе, что предпочел бы отъезд Джоффредо вместе с супругой. Каждый день видеть убийцу сына было уже невтерпеж, тем более зная, что обвиняют в этом убийстве другого.

Но Джоффредо даже не попросил разрешения уехать, не то что удрать тайком.

Родриго мучился от всего сразу: от откровенного горя Лукреции, ее бесконечных слез, от неизвестности в отношении судьбы Чезаре, от необходимости ежедневно видеть Джоффредо и знать, что не может ничего против него сделать… Но больше всего его раздражала дочь. Неужели можно так полюбить человека, если тот не Борджиа? Конечно, Альфонсо хорош собой, возможно, он ласков и приятен в общении, возможно, он прекрасный любовник, но чтоб так горевать из-за бегства этого слизняка?.. С Лукрецией нужно было что-то делать.

Папа сгоряча обещал дочери, что сделает все, чтобы вернуть беглеца. Вообще-то, ему вовсе не был нужен Альфонсо, но обещание дочери приходилось выполнять. Королю Неаполя было отправлено послание с укором из-за поступка Альфонсо Арагонского и просьбой содействовать возвращению блудного мужа к законной супруге.

Но что делать, если король предложит попросту поступить наоборот – жене приехать к мужу? По сути, так и должно быть, но отпускать любимую дочь в Неаполь, тем более беременную, чтобы они с ребенком оказались попросту заложниками короля, как уже оказался Чезаре?.. Нет, допустить этого Борджиа не мог!

Но он вынужден признаться, что Лукреция вполне способна сбежать к своему Альфонсо и без разрешения отца. Конечно, ее можно окружить сотней слуг, сторожить день и ночь, приковать цепью, в конце концов, но Лукреция не Джоффредо, она и слуг разгонит, и цепь порвет. И все же надо что-то придумать…

На столе почти горой бумаги, которые не могли дождаться своего часа, Папе не до дел. Но Родриго умел взять себя в руки. Быстро проглядывая одно за другим оставленные секретарем прошения, которые следовало разобрать поскорее, он вдруг наткнулся взглядом на название города: Сполето. Сполето… Город на сто пятьдесят миль северней Рима, то есть дальше от Неаполя и от Альфонсо, но сейчас не это интересовало Борджиа.

В Сполето давно нет губернатора, Папа никак не мог решить, кого из кардиналов или епископов туда отправить. Его взгляд уперся в колонну и долго что-то изучал на ней. Но Борджиа не видел красивой резьбы, не замечал позолоты. Он придумал, как привязать свою дочь к Риму, а заодно и привести ее в чувство.

Слуга появился по первому зову, он прекрасно знал, что все Борджиа не любят ждать.

– Позови ко мне донну Лукрецию. Скажи, что мне срочно нужно ее видеть, пусть придет, как есть, даже если она не причесана.

…Лукреция действительно была не причесана, но служанкам удалось быстро забрать ее роскошные волосы в сетку и разложить на плечах. Все же хорошая придумка эти украшенные сетки, можно убрать волосы быстро и без особого труда.

Она торопилась в кабинет отца, надеясь услышать новость об Альфонсо, зачем иначе так срочно мог вызвать ее понтифик? Впервые за последние дни слезы на глазах Лукреции высохли, сами глаза сверкали, дочь Борджиа была взволнована. Служанки едва поспевали следом за своей почти бегущей госпожой, прямо на ходу что-то поправляя в ее наряде, встречные служители отходили в стороны и с беспокойством глядели на Лукрецию. Что еще случилось в семействе Борджиа?

Лукреция почти вбежала в кабинет отца, Родриго обернулся, окинул взглядом слуг, коротко приказал:

– Оставьте нас.

Те быстро выскользнули из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Подслушивать Борджиа не рекомендовалось, можно найти свою смерть в мутных водах Тибра.

Лукреция смогла сдержаться, пока они не остались одни, потом поспешно подошла к руке понтифика, поцеловала, подняла на отца взволнованные, умоляющие глаза:

– Что случилось, Ваше Святейшество?

– Успокойся, присядь. Дурных вестей о твоем муже нет, правда, и хороших пока тоже…

Поймав тревожно-удивленный взгляд дочери, усмехнулся:

– Есть дела и кроме блудного супруга…

– Чезаре?!

– Нет, это касается только тебя.

У Лукреции в голове пронесся вихрь мыслей, но главным было опасение по поводу развода. Отец вполне мог такое затеять. Развода с Альфонсо она не боялась, если только на это не решится сам беглый муж. Но тогда она просто послушно отправится вслед за ним в Неаполь. Лукреция не страшилась угрозы стать заложницей короля Фредерико; во-первых, она верила в своего отца, способного разрешить любые проблемы, кроме любовных, конечно. Во-вторых, Лукреция вообще верила в то, что все будет хорошо, верила всегда, во время любых неприятностей и трудностей.

– Я слушаю.

На мгновение Папа отвернулся, потом спокойно сел за стол и подвинул к себе какие-то бумаги.

– В Сполето и Фолиньо нет губернатора…

Дочь подняла на отца удивленные глаза. Конечно, он не раз призывал ее в свой кабинет, чтобы присутствовала при серьезных разговорах, что весьма не нравилось кардиналам и посетителям. Но еще меньше им нравилось, когда Папа оставлял за себя юную дочь, уезжая куда-то ненадолго и поручая ей разбираться с просителями и небольшими делами.

Неужели отец позвал ее в такое время, чтобы посоветоваться, кого назначить губернатором Сполето? Лукреция мысленно усмехнулась: хочет отвлечь от мрачных мыслей. Но к чему такая срочность?

– Ты размышляешь над тем, кого назначить на этот пост? – Наедине дети называли отца на «ты», чего никогда не делали прилюдно. Родриго ввел это совершенно сознательно, это необычайно сближало, сплачивало Борджиа. Джоффредо такого не позволялось, он был в числе «чужих», Санча тоже. Только они трое – Джованни, Чезаре и Лукреция имели такое право, любимым детям оно было даровано и добавляло гордости за свою принадлежность к Борджиа.

– Размышляю? Нет, я решил. Губернатором Сполето и Фолиньо станешь ты, Лукреция.

– Я?! – На мгновение она даже потеряла дар речи. Что это, шутка? Непохоже, отец вполне серьезен и деловит. – Но губернатором может быть только кардинал или епископ! И уж, конечно, не женщина!

– Это Папская область, и мне решать, кто кем там будет. К тому же все когда-то бывает впервые. Я не хочу отдавать должность чужому, тем более, предстоят трудные времена; если французская армия все же вторгнется в Италию, даже с благими намерениями, чтобы защитить нас, нужно подготовить город. Там могут начать сопротивляться и вызовут разграбление. Я полагаю, ты сумеешь навести порядок и сделать все толково. К тому же Людовик не посмеет войти в город, где губернатором его родственница, да еще и столь прекрасная…

Папа встал, обошел стол и сел в кресло рядом с потрясенной дочерью, мягко положил руку на ее запястье:

– Я понимаю, Лукреция, тебе сейчас несколько не до того, к тому же скоро рожать, но прошу принять такое назначение. Отправишься в Сполето, наведешь там порядок и вернешься в Рим. Надеюсь, к этому времени твой супруг одумается и присоединится к тебе. – Родриго усмехнулся: – Если уж он так боится жить в Риме, пусть приезжает туда. Там ты хозяйка, ни меня, ни такого страшного для него Чезаре не будет рядом.

Он снова встал и вернулся за стол. Теперь голос понтифика звучал деловито и уверенно, он больше уговаривал:

– Донна Лукреция, я подписал бумаги о вашем назначении на пост губернатора Сполето и Фолиньи и надеюсь, вы поспешите отбыть туда, чтобы выполнить все мои поручения и свои обязанности. Лукреция, ты будешь первой женщиной-губернатором, ты хоть это понимаешь? Выполняй свои обязанности как должно, и пусть твоему супругу станет стыдно за свое поведение.

Лукреция снова разрыдалась.

– Ну, теперь-то почему?

– Благодарю тебя, отец. Я постараюсь справиться.

– А я вернуть твоего блудного мужа. Поверь, если он увидит, что ты не мчишься сломя голову по первому его зову, он приедет сам. А еще: он никому не нужен в Неаполе.

– Ты… не собираешься меня с ним разводить?

– Разводить?! – Кабинет огласил смех Папы. – И не думал! Если уж он тебе столь дорог, держи его при себе. Ты достойна куда более мужественного мужчины, но если ты его любишь, живи с таким. И береги будущего ребенка.

Поцеловав руку понтифика и выразив приличествующую случаю благодарность уже как губернатор, Лукреция отправилась к себе. Но она не успела выйти из кабинета, когда отец добавил еще одну просьбу:

– Забери с собой Джоффредо, он надоел мне со своим нытьем.

– А… Санча?

– Только вместе с Альфонсо!

В ответ на чуть лукавую улыбку отца Лукреция тоже улыбнулась. Она верила, что Папа сумеет убедить Альфонсо вернуться, тем более, сделать это можно не в Риме, а в Сполето, которым ей предстояло править.

Мысли Лукреции перекинулись на предстоящее губернаторство. Папе требовалась немалая смелость, чтобы назначить на этот пост не просто родственника, а дочь! Лукреция представила себе возмущение кардиналов и поняла, что должна справиться с возложенными на нее обязанностями как можно лучше, чтобы не опозорить имя Борджиа. К тому же отец прав – такая должность добавит ей веса в глазах Альфонсо.

Ах, Альфонсо, ты поймешь, как был не прав, тайно удирая из Рима! А еще убедишься, что твоя супруга не пустышка, только и способная думать о нарядах и любви, а весьма серьезный высокопоставленный государственный чиновник!

Хорошо, что Папа не мог услышать мысли своей дочери. Он так старался убрать ее подальше от блудного супруга и занять чем-то, что вытеснило бы страдания о нем, а эта глупышка даже хорошим губернатором была готова стать, только чтобы доказать свою толковость мужу! Конечно, Борджиа догадывался об этих мыслях, но он слишком хорошо знал свою дочь и понимал, что стоит только окунуться в дела, и ей действительно будет не до беглого муженька. Он так же хорошо знал способности Лукреции, ни на минуту не усомнившись в том, что она справится с порученным заданием.

Теперь предстояло срочно подготовить все для такого путешествия.

Джоффредо, услышав о назначении Лукреции, широко раскрыл глаза:

– Лукреция… ты теперь большой чиновник!

Та довольно рассмеялась:

– Да, в ма-аленьком Сполето…

– Не такой уж он и маленький, раньше был очень важным, даже отдельным княжеством, пока не стал Папской областью. Но все равно, никогда раньше не бывало женщин-губернаторов.

– Зато бывали царицы и правительницы.

– Цариц не назначают, ими становятся по рождению или при замужестве. А ты чиновник. Как я рад за тебя, сестричка!

Лукреция вдруг подумала, почему Папа не назначил в Сполето Джоффредо, ведь он тоже сын. Но спросила другое, помня о просьбе отца:

– Ты поедешь со мной?

– Я? – Кажется, брат даже растерялся. – Меня не отпустят из Рима.

– Я попрошу отца, скажу, что мне одной будет трудно и страшно. А когда вернутся наши с тобой супруги, мы тоже вернемся в Рим. Или останемся с ними в Сполето!

– Ты думаешь, они вернутся?

Лукреция вздохнула:

– Надеюсь…

Они действительно уехали вместе, но не вдвоем, а в сопровождении огромного числа навязанных Папой людей. Конечно, это могло изображать почетный эскорт, все же ехала новый губернатор города, но брат и сестра прекрасно понимали, что это надсмотрщики. Джоффредо грустно вздохнул, кивая на чуть не полсотню экипажей сопровождающих лиц:

– Неужели Папа так боится, что мы сбежим в Неаполь?

Рука сестры легла на его руку:

– Мы никуда не будем бежать, наши супруги приедут к нам в Сполето, и мы будем там счастливы. Отец обещал мне это.

Ответом был лишь еще один грустный вздох.

Почему-то это разозлило Лукрецию, теперь она понимала, почему Папа не назначил Джоффредо губернатором города, куда ему справиться! А я справлюсь, даже если придется рожать на ходу! – твердо решила женщина.

…Рожать на ходу не пришлось, ребенок появился на свет, как положено, осенью, до этого произошло еще много разных событий, а вот добирались до Сполето медленно и тяжело. Было жарко, Папа очень боялся, чтобы не растрясло Лукрецию, а потому, только выехав из Рима верхом (в специальном удобном седле со скамеечкой для ног!), она пересела в носилки.

Носилки двигались медленно, соответственно медленно ползли и все остальные. Наконец, на шестой день пути вдали на вершине горы показался замок. Кто-то произнес:

– Сполето…

Лукреция высунула любопытный нос из носилок, хотелось посмотреть на место, где она намеревалась быть счастлива с Альфонсо, как только он туда приедет. Но сначала нужно привести в порядок все дела, наверняка отремонтировать покои, в которых давно никто не жил, освоиться, может быть, приказать разбить новый сад (никто толком не смог сказать, есть ли достойный сад в замке Сполето), да еще много чего. Лукреция оглядывала окрестности Сполето хозяйским взглядом, прикидывая, что понравится, а что нет дорогому Альфонсо, что нужно бы подремонтировать, что перестроить, что просто снести…

Это продолжалось и в самом городе. Сполето удивлял, казалось, дома города торопливо карабкались по довольно крутому склону, чтобы укрыться за стенами крепости. Она не была уж очень мощной или тяжелой, но снизу казалась совершенно неприступной. Башни и здания крепости построены без особых изысков, просто четырехугольные с небольшими окнами, без изящных фризов, капителей, все просто и скромно.

Но почему-то именно эта простота сейчас пришлась особенно по душе Лукреции, она будто начинала новую жизнь и не хотела в ней никаких излишеств прежней. Правда, внутри обнаружился великолепно украшенный с большой лоджией Зал чести, где проводились приемы, но Лукреции больше понравился вид с самой высокой точки крепости. Внизу, скрываясь в зелени деревьев, торопливо сбегали дома, также скрытая зеленью, едва угадывалась река Мареджо, и было так спокойно и радостно, что даже защемило сердце.

Ах, если бы ей разрешили описать эту красоту Альфонсо! Она сумела бы рассказать мужу, как прекрасны окрестности Сполето, как хорошо будет им вдвоем… нет, уже втроем, если он приедет. Если приедет… почему-то впервые за все время Лукреция вдруг осознала, что Альфонсо может и не приехать! Нет, нет, эти глупые мысли нужно немедленно выбросить из головы! Он приедет, он обязательно приедет, ведь Альфонсо столько раз твердил, что любит ее и их будущего ребенка.

А вдруг родится девочка? Не все отцы любят девочек так, как любит ее саму отец. Почему-то они с Альфонсо ни разу не говорили о дочери. Лукреция испугалась…

Но долго страдать не пришлось, ее уже ждали в Зале чести, где подготовлен прием в честь нового губернатора. В следующие дни дела поглотили ее настолько, что даже не сумела выбраться на крепостную стену, чтобы полюбоваться окрестностями. Лукреция прекрасно понимала, что если будет просто украшением города, а не правительницей, все решат, что отец отправил ее сюда, чтобы как-то подсластить горькую правду о брошенной жене. Только бурная и толковая деятельность нового губернатора могла заставить остальных понять, что это не бегство от действительности, что Папа прислал дочь не развлечься. В первый же вечер один из знатных людей Сполето оказался нетактичен, поинтересовавшись, когда же прибудет супруг губернатора. Вокруг все замерли, мысленно прикидывая, доживет ли глупец до утра, но Лукреция мило улыбнулась и просто объяснила, что у ее супруга накопилось много дел в Неаполе, как только решит необходимые вопросы, так и приедет.

– Я уверена, вам придется по душе герцог Бисельи.

Родные любопытного глупца перевели дух, гадая, как это надолго. Но Лукреция словно забыла о нетактичном вопросе, она была оживлена, деловита и, казалось, не знала усталости.

Никто не знал, что она намеренно выматывала себя настолько, чтобы к вечеру не оставалось сил на раздумья.

Но они все равно приходили. Гасли свечи, погружался в ночную тьму Сполето и замок над городом, укладывались спать придворные и слуги, были слышны только окрики стражи и ночные шорохи, а Лукреция лежала без сна, пытаясь понять, почему нет известий от Альфонсо, что мешает мужу приехать к ней в Сполето, если уж он боится в Рим?

В маленьком Сполето нашлось много интересного…

Лукреция остановилась, задрав голову, чтобы разглядеть фреску на куполе апсиды собора. Прямо перед ней было изображено Успение Богородицы, но женщине куда больше нравилась фреска под куполом, вернее, ее центральная часть, где стояла коленопреклоненная Мадонна. Какое же нежное у нее лицо! Тонкое, чуть обиженное, грустное… небольшой подбородок, как у самой Лукреции, и, наверное, светлые волосы…

От необходимости смотреть вверх у Лукреции даже закружилась голова, она упала бы, не подхвати под руку какая-то женщина.

– Разве можно в вашем положении, донна Лукреция, долго стоять, задрав голову вверх!

– Благодарю. Мне уже лучше.

Она жестом отодвинула служанку, пытавшуюся помочь. Почему-то хотелось поговорить именно с этой женщиной. Похоже, ту не смущало соседство со столь высокопоставленной донной и уходить она не собиралась.

– Вы кто?

– Я местная повитуха и буду с вами рядом, чтобы не случилось вот такого, как сейчас. Зовут меня Мария.

Желание разговаривать пропало. Очередная надсмотрщица…

– Ее тоже звали Лукрецией… – вдруг объявила Мария, кивнув вверх.

– Кого?

– Ту, с которой фра Филиппо Липпи писал всех своих мадонн. И она чем-то похожа на вас, донна Лукреция.

Если это и надсмотрщица, то очень занятная…

– Расскажи мне о ней.

– Я мало что знаю. Только то, что болтали про нашего фра Филиппо. Вон он, – рука Марии указала на одну из фигур фрески.

На изображении у довольно пожилого мужчины в белом плаще поверх черной сутаны и в черной шапочке был слегка недоверчивый взгляд.

– Да-да, фра Филиппо встретил Лукрецию, когда был примерно в таком возрасте – 50 лет. А вообще, он был завзятым сердцеедом и притом монахом. А она монахиней…

Лукрецию поразила трехдневная щетина на щеках, близко посаженные круглые глазки и торчащие небольшие уши. Она перевела взгляд на Богоматерь под самым куполом, потом снова на фигуру художника, чуть усмехнулась…

– Монахиня позировала художнику-монаху?

– Да, это большая любовь. Фра Филиппо уже был известным во Флоренции, когда его пригласили расписать стены в монастыре Святой Маргариты в Прато. Художника очень любил Козимо Медичи и покровительствовал ему. Вот там-то фра Филиппо и встретил свою Лукрецию Бути, которая была послушницей. С нее писал фигуры на стенах, а потом помог бежать из монастыря. Если бы не заступничество Козимо Медичи, наказали бы обоих, но все обошлось. Папа освободил их от обетов и позволил венчаться. Говорят, все Мадонны, написанные фра Филиппо после встречи с Лукрецией, как одна похожи на возлюбленную, а младенцы на его собственных детей.

Лукреция слушала затаив дыхание. Потом долго смотрела то на изображение словно чем-то слегка раздосадованного толстячка, то на тонкий, нежный лик Богоматери под куполом апсиды. Чем же должен был взять эту нежную девочку взрослый, чуть потрепанный жизнью мужчина, что она бежала с ним, презрев не только родительское проклятье, но и обет, данный Господу?

Мария в ответ пожала плечами:

– Полюбила. Видно, было за что. Его могила здесь, в соборе. Сполетцы не позволили увезти прах художника обратно во Флоренцию.

– Он жил во Флоренции? Но почему тогда умер здесь?

– Ох, темная это история… Они расписывали апсиду вместе с другом фра Диаманте, семью художник оставил во Флоренции. Как-то вечером засиделись в кабачке, изрядно выпили, а наутро фра Филиппо не проснулся.

– Отравили?

– Возможно… Он и в шестьдесят четыре года, говорят, мог соблазнить любую красотку, – Мария кивнула на лопоухое изображение. – Шли разговоры, что отомстил отец очередной обманутой девчонки. Но в Сполето его все равно любили, не отдали во Флоренцию.

По пути в покои своей новой хозяйки Мария еще рассказывала о запретной любви фра Филиппо и Лукреции, которая не испугалась ничего и бежала из монастыря с любимым человеком. Не испугалась даже проклятья собственного отца.

– Как ты думаешь, она была счастлива? На фреске у нее грустное лицо…

– Не думаю, что всю оставшуюся жизнь, муженек-то не угомонился, так и жил в бедности, хотя имел большие доходы…

– Почему?

– Видно, у художников деньги не держатся в руках, к тому же он продолжал тратить на красоток… – Мария сокрушенно вздохнула. – Все мужчины таковы…

– Не все.

Лукреция и сама не знала, почему вдруг возразила. Просто ей очень хотелось, чтобы Альфонсо был другим, верным и готовым на жертвы.

Ночью Лукреции снился нежный грустный образ с купола апсиды, написанный любвеобильным Филиппо Липпи со своей супруги Лукреции. Проснувшись в слезах, она долго лежала в темноте и тихо плакала. О чем? И сама не знала. О том, что Альфонсо далеко, что скоро родится ребенок, но его отец не возьмет малыша на руки первым, что она брошенная жена, что все складывается вовсе не так, как хотелось.

Не думалось только о том, что Альфонсо виноват. Нет, даже сейчас Лукреция не винила мужа в побеге. Альфонсо слал сумасшедшие письма, в каждой строчке, каждом слове которых сквозила любовь к ней и будущему ребенку, звал к себе, но ни словом не обмолвился о том, что вернется. А она не могла уехать, теперь кроме ребенка, который вот-вот родится, и имени Борджиа у нее был Сполето – город, за который она ответственна. Разве можно предать жителей Сполето, которые не предали своего такого странного художника?

Лукреция уже вспомнила, что знала о Липпо. Этот художник славился тем, что рисовал Мадонн совершенно обычными женщинами. И хотя она не видела до сих пор ни одной работы Липпи, слышала, что у него учился Сандро Боттичелли и что Липпи первым стал расписывать купола по кругу. Несомненно, любовь подсказала фра Филиппо писать Мадонн с лицом возлюбленной…

Утром, увидев Марию, Лукреция вдруг заявила:

– Она была счастлива!

Повитуха не удивилась, кивнула:

– Конечно, тот, кто любит, обязательно счастлив.

Наклонившись к уху новой подруги, Лукреция вдруг заговорщически заявила:

– Вот рожу сына, наведу порядок в Сполето и тоже удеру к своему возлюбленному!

Мария явно почувствовала на своей шее петлю… Папа не простил бы им всем побега любимой дочери с внуком или внучкой. Но отговаривать сейчас Лукрецию было бесполезно, во-первых, она явно дочь своего отца, а потому ей плевать на любые уговоры, во-вторых, очень не хотелось разрушать веру женщины в торжество любви, тем более, перед самыми родами. Мария тихонько вздохнула: и что за глупец у нее муж?

– Мадонна Лукреция! Мадонна Лукреция!

Лукреция с трудом стряхнула с себя сон:

– Что случилось? Что слу… – договорить не успела. – Альфонсо!

Альфонсо зарылся в светлые волосы своей супруги:

– Лукреция, любимая, как я по тебе скучал! Простишь ли ты меня когда-нибудь?

– Я не сержусь, главное – ты вернулся! Я так не хотела, чтобы наш ребенок родился без отца!

Папа сумел договориться с королем Неаполя Фредерико, дядей Альфонсо, о его возвращении к супруге. Фредерико посмеялся над новым назначением Лукреции, ему было ясно, чего ради Борджиа затеял этот маскарад, но если честно, самого короля мало волновала судьба незаконнорожденного племянника: Альфонсо помогали только потому, что он был разменной монетой между Папой и королем. Как и Лукреция…

Эти двое не принадлежали себе, их судьбы были завязаны на происходившие по воле короля Франции Людовика события, в которых принимал активное участие Чезаре и был весьма заинтересован Папа.

Супружеская пара, счастливая воссоединением и подготовкой к рождению ребенка, много времени проводила вместе. Правда, начались осложнения, которые удалось счастливо разрешить.

В первый день Лукреция не хотела никого видеть, кроме своего драгоценного Альфонсо. Она не могла наглядеться на мужа, конечно, показала ему изображения Филиппо Липпи и его фрески, рассказала историю необычной любви, до самого заката с крепостной стены показывала окрестности, хваля и хваля Сполето и округу… По ее словам выходило, что лучше этого места на Земле нет. Жители и охрана радостно приветствовали красивую молодую пару, явно любящую друг дружку. Это так приятно видеть…

– Ты так хвалишь город, словно в нем родилась.

– Я очень хочу, чтобы Сполето понравился и тебе тоже. Мы могли бы остаться здесь жить…

– Остаться? Что ты, Лукреция! Никто тебе этого не позволит, я не заезжал в Рим, но знаю, что Папа ждет не дождется, когда ты вернешься.

– Он сам отправил меня губернатором в Сполето.

И тут Альфонсо допустил ошибку, усмехнувшись:

– Чтобы чем-то занять и убрать подальше от меня!

Лукреция вскинула головку, глаза возмущенно заблестели, в голосе послышались металлические нотки:

– Я правлю Сполето, а не просто пребываю здесь! Это только сегодня я позволила себе не заниматься делами из-за твоего приезда, но их за день накопилось немало и завтра придется просидеть в кабинете куда дольше обычного!

– Не сердись, любимая, я не хотел усомниться в твоих талантах. Просто Папа мог бы сделать губернатором Джоффредо, ведь он сын, а не дочь, к тому же беременная. Джоффредо приехал с тобой в Сполето, но, насколько я понял, бездельничает?

– Вот именно! Джоффредо не способен быть правителем, Его Святейшество знал, кому доверить город.

В голосе Лукреции слышалась такая уверенность в своих силах, что Альфонсо невольно улыбнулся, он привлек жену к себе, поцеловал в золотистые волосы:

– Ах, ты, мой губернатор… Как же я люблю тебя.

Лукреция вдруг вспомнила свои сомнения:

– Альфонсо, скажи… а если родится девочка, ты будешь ее любить?

– Конечно, буду! Как можно не любить свою дочь, да еще и рожденную такой прекрасной матерью.

– Не меньше, чем сына?

Он снова поцеловал жену:

– Я буду любить того, кого ты родишь. Только не перетруждай себя, умоляю, ты должна доносить ребенка, чтобы не было выкидыша.

– Я чувствую себя прекрасно, особенно после того, как ты вернулся к нам.

Проснувшись утром, Альфонсо не обнаружил рядом супруги. Широкая кровать позволяла им спать, не задевая друг дружку, но как жена сумела так тихо улизнуть? На мгновение стало страшно: вдруг ее похитили?! Хорош муж, если не слышал, как из-под носа воруют жену!

Он окликнул слугу, лукавая физиономия Пьетро не выражала ни малейшего беспокойства, значит, все в порядке, тревоги в замке нет. Да и как можно было похитить Лукрецию из этого замка на вершине?

Одеваясь, Альфонсо осторожно поинтересовался, не видел ли Пьетро хозяйку.

– Донну Лукрецию? Она с рассветом на ногах и занята делами. Просила вас завтракать одному, а обед подадут на всех…

Альфонсо оделся, действительно позавтракал в одиночестве, поглазел на окрестности со стены, без дела пошатался по замку и решил поинтересоваться, чем же занимается его супруга.

– Донна Лукреция в кабинете…

Дверь в кабинет он открыл тихонько, но Лукреция заметила, подняла голову от бумаг, которые обсуждала с какими-то людьми, кивнула:

– Герцог Бисельи, мы решаем вопрос о строительстве нового моста через реку Мареджо…

Альфонсо счел это за приглашение присоединиться к обсуждению и вошел. Присутствующие поклонились мужу губернатора, чуть расступились, но он сделал знак, что послушает чуть в стороне. Альфонсо не хотел смущать Лукрецию своим присутствием, а потому старался сделать его как можно менее заметным.

Непонятно, заметила ли сама Лукреция его маневры, но она тут же вернулась к обсуждению дел. Прислушавшись, Альфонсо понял, что это не попытки чиновников Сполето красочно расписать некое мероприятие, на которое дочь Папы могла бы выпросить у него деньги. Нет, Лукреция обсуждала подряды на строительство, доказывала, что их стоимость завышена, подсказывала, как лучше договориться… потом речь шла о ремонте дороги в замок.

– Она нужна прежде всего не мне, а самим жителям. Французы недалеко, мало ли что…

Потом обсуждали нужды школы, здесь Лукреция все решила быстро и просто:

– Отремонтировать за мой счет, я выделю необходимые средства. А двоих мальчиков, что показали особенные способности к рисованию, отправить учиться, куда – подумаем. На это я тоже выделю деньги. – Она вдруг чуть лукаво улыбнулась. – У Сполето должны быть свои художники не хуже Филиппо Липпи. А Лукреции для них найдутся, местные девушки весьма красивы.

Альфонсо уже устал, а его супруга все решала и решала многие вопросы. Она определяла, повышать ли плату охране на местном рынке:

– Пока не стоит, пусть сначала наведут порядок, а то два дня назад избили мальчишку за кражу куска хлеба.

– Но ведь он вор…

– Нужно было поймать мальчишку и привести ко мне. Ребенок не станет воровать хлеб, если ему есть что кушать дома. А настоящих воров словно не замечают. Если так пойдет, велю поставить виселицу и сама прослежу, чтобы повесили разбойников, как это сделал когда-то Его Святейшество. Или тех, кто допустил, чтобы они хозяйничали на дорогах вокруг Сполето.

О том, сколь жесткой рукой Папа Родриго Борджиа когда-то навел порядок в Риме, знали многие, и многим же верилось, что рука у дочери не дрогнет тоже…

Альфонсо смотрел на решительную, деловитую Лукрецию, на то, как прислушиваются к ее словам окружающие, как готовы выполнить любое распоряжение, и понимал, что это не игра и не первое вот такое их обсуждение. Лукреция действительно правила, а не пребывала в Сполето, хотя никто не предъявил бы претензий, если бы молодая беременная женщина вовсе не вмешивалась в дела города и округи, а лишь развлекалась.

Сидеть, просто слушая, было скучно, и Альфонсо тихонько выскользнул из кабинета. Кажется, этого никто не заметил.

Немного позже за обедом Лукреция, словно извиняясь, объяснила:

– Я вчера пропустила такую встречу. Сегодня пришлось наверстывать упущенное. Ты не скучал?

– Лукреция, я мог бы помочь тебе. Ты говорила о разбойниках и необходимости навести порядок на дорогах вокруг Сполето.

– Нет, только не это!

– Почему?

– Это опасно.

– Для кого?

– Для… для всех!

Альфонсо рассмеялся. Он понял, что недоговорила Лукреция, она просто боялась за мужа.

– Лукреция, я взрослый человек и способен не только постоять за себя, но и справиться с разбойниками…

– Нет, Альфонсо, пожалуйста, нет! Я так долго ждала тебя, что сейчас боюсь, чтобы с тобой ничего не случилось.

Они довольно долго спорили, спор закончился ничем, но каждый задумался о своем.

За последние месяцы, пока Альфонсо не было рядом, а она сама вынуждена заниматься кучей серьезных дел, с которыми не всякий мужчина справился бы, Лукреция неизмеримо повзрослела. Взрослости ей добавляло и ожидание ребенка, вернее, ответственность за него. Потеря предыдущего малыша заставила молодую женщину быть более осторожной и серьезной.

Альфонсо же остался влюбленным юношей, и теперь, несмотря на то, что Лукреция выглядела совсем девочкой, она оказалась взрослой женщиной, испытывавшей к мужу скорее покровительственные, чем уважительные чувства. У Лукреции появилось желание не только обнимать и ласкать Альфонсо, но и в большой степени опекать его.

Хорошо, что этого пока не понимали оба. Интуитивно Альфонсо старался из-под этой опеки ускользнуть, но самому по-настоящему опекать жену ему не приходило в голову. Для герцога Бисельи его жена была просто возлюбленной, которая вот-вот родит ребенка. И сам того не замечая, Альфонсо действительно все больше становился опекаемым, а решения, даже касавшиеся обоих, все чаще принимала жена.

Понимая, что любимому скучно, Лукреция старалась проводить с ним как можно больше времени, теперь супруги много ездили верхом, много гуляли, чувствовала себя молодая женщина прекрасно и была уверена, что на сей раз родит здорового, крепкого младенца, неважно, мальчика или девочку, ведь ее обожаемый Альфонсо сказал, что будет любить дочку не меньше, чем сына.

И Родриго Борджиа, став дедом, тоже будет обожать внучку не меньше дочери. Лукреция думала о будущей дочери даже с некоторым налетом ревности, она прекрасно помнила, как баловал ее саму отец, и понимала, что внучку он будет лелеять еще больше. Гладя свой большой уже живот, она тихо уговаривала толкавшегося в нем ребенка:

– Ты будешь любимым для всех. Тебя ждет великое будущее…

А от Папы приходили одно за другим почти требования вернуться в Рим, в его словах был резон, Родриго Борджиа настаивал, чтобы дитя родилось в Риме:

– Я хочу видеть, как крестят моего первого внука! Я имею на это право!

В конце концов, он даже пригрозил, что вызовет Лукрецию с отчетом как губернатора. Дочь долго смеялась над такой угрозой:

– Папа бросит меня в темницу, и там я рожу.

И все же не только требование отца подтолкнуло Лукрецию вернуться в Рим, в октябре она уже не могла долго ездить верхом – опасно, не могла составлять компанию мужу, а самому Альфонсо было в Сполето просто скучно. Поэтому, когда пришло сообщение, что в Рим вернулась Санча, Лукреция тоже заторопилась в родной город. Пусть она родилась в Субиако, родным все равно считала Рим.

В середине октября они с Альфонсо вернулись в Рим, радости Папы не было предела.

– Лукреция… девочка моя… как ты выросла и похорошела!

– Выросла? Ваше Святейшество, я давно не расту, растет только мой живот.

Родриго осторожно приложил ладонь к большому животу дочери:

– Скоро?

Та кивнула:

– Через неделю…

Родила через две.

– Мальчик! Донна Лукреция, у вас сын! А какой хорошенький!..

Счастливая мать приняла маленький сверток, заглянула в личико:

– Как он похож на Альфонсо.

Родриго Борджиа, в свою очередь, глянул на внука:

– Вот еще! Вовсе не на Альфонсо, он вылитый Борджиа.

Дошла очередь и до самого отца, Альфонсо смотрел на сморщенное личико малыша, пытаясь понять, что к нему чувствует. И тут мальчик открыл глазки, голубые, как у всех новорожденных, сладко чмокнул губками и заснул снова.

– Лукреция, у него голубые глаза, как у тебя.

– Я же говорю: Борджиа! – с удовлетворением подтвердил понтифик.

– Как его назовут?

Альфонсо не успел открыть рот, чтобы ответить на этот вопрос, его опередила Лукреция:

– Родриго в честь дедушки.

Вообще-то, в Италии первенца называли в честь отца, и хотя Альфонсо был не против назвать в честь Папы, его задело скорее то, что Лукреция даже не посоветовалась. Она так привыкла решать все сама, что не подумала о необходимости обсудить такую важную вещь с мужем. Санча только головой покачала. А вот Родриго Борджиа даже прослезился от радости.

Рождение внука примирило Родриго Борджиа с необходимостью терпеть рядом Альфонсо. В конце концов, если дочь счастлива со своим мужем, то ни к чему искать другого. А Лукреция действительно была счастлива. Ее поздравляли, говорили о том, насколько она похорошела, хотя куда уж больше, твердили, что такого красивого малыша Италия еще не видела!

Крещение сына Лукреции и Альфонсо вылилось в настоящий праздник и было обставлено не просто роскошно, а сверхроскошно. Конечно, все понимали, что крестят не столько первенца герцога и герцогини Бисельи, сколько внука Папы и сына любимой дочери Борджиа. Церемония затмила собой все, что до сих пор видели римляне, понтифик сумел выжать из семейного праздника и политические дивиденды, ведь крещение общего с Арагонской династией малыша символизировало как бы примирение Ватикана и Неаполя. Мало кто из понимавших реальную ситуацию в такое примирение из-за крошечного Родриго поверил, но все сделали вид, что верят. Король Неаполя тоже прислал поздравления и подарки внучатому племяннику. Иллюзия примирения состоялась.

МЫ – БОРДЖИА!

ВРиме карнавал, город гулял так, словно завтра конец света! Музыка, казалось, не затихала вовсе, когда в одном конце города чуть стихало шествие, в другом оно начиналось, многие горожане едва держались на ногах от усталости, но перебирались с площади на площадь, иногда даже держась за стены. То-то славно гулял Рим!

Но даже такой шум стих, когда в последнюю неделю февраля прискакал гонец с сообщением, что Чезаре близко от Рима и готов въехать в город…

Почему-то над городом повисла напряженная тишина. Именно такую тишину нарушил цокот копыт лошадей отряда герцога Валентинуа. Рим притих, замер словно от ужаса перед повелителем. Чезаре уже чувствовал себя таковым.

Но повелитель повел бровью и приказал, чтобы праздник продолжался. Праздник продолжили…

Лукреция радовалась возвращению любимого брата, но было в его поведении то, что ее сильно насторожило – Чезаре почти с ненавистью смотрел на их с Альфонсо счастье.

– Чезаре, я хочу, чтобы у меня был муж…

Он с усмешкой пожал плечами:

– Но у Джулии и Санчи тоже есть мужья.

– Я хочу, чтобы у меня были дети!

– У Джулии есть дочь.

У Лукреции даже слезы выступили на глазах:

– Ты хочешь, чтобы я была… как Санча и Джулия?..

– А чем плохо? Их любят, дарят подарки, не допекают. Живут свободные и любимые. Так же жила наша мать.

– Я хочу быть уважаемой донной, я люблю своего мужа…

Чезаре вдруг схватил сестру за руку, притянул к себе. Глаза глянули в глаза. И хотя Лукреции было больно, даже слезы выступили на глаза, она сдержалась, когда Чезаре смотрит вот так, лучше не противиться.

– А меня, меня ты любишь?

– Люблю, но ты мой брат.

Он выпустил запястье сестры, но смех ужаснул ее даже больше, чем боль и бешенство в глазах:

– Хочешь, чтобы стал любовником?

– У тебя жена…

– Которая далеко и не нужна мне, я уже достаточно постарался для нее.

И тут Лукреция показала, что она тоже Борджиа, в ее голосе зазвенел металл:

– А у меня есть муж, которого я люблю!

Впервые за много лет она не молила, не подчинялась, она сопротивлялась!

Она шла к себе во дворец и размышляла над тем, как уберечь Альфонсо, которому теперь грозила просто смертельная опасность. Бежать вместе с ним из Рима? Едва ли это спасет. Молить о защите отца? Нет, он не поверит, и Чезаре уже сильней. Умолять самого Чезаре?

Если помощи просить не у кого, она сама убережет Альфонсо, будет рядом с мужем с утра до ночи и ночью тоже. Чезаре не посмеет его убить при сестре! Как же это ужасно – восставать против обожаемого брата, у которого всегда искала защиты, но иначе нельзя, потому что сейчас защита была нужна любимому мужу.

Отчаянье захлестывало молодую женщину. Ну почему ее любимый, умный, красивый брат сеет вокруг только разрушение? Почему ему обязательно нужно создать пустыню, все выжечь ненавистью, превратить друзей и любящих людей во врагов?

И все-таки это случилось! На Альфонсо напали совсем рядом с домом, ранили, но он выжил! Лукреция смотрела на мужа, лежавшего без сознания из-за большой потери крови, и думала, как ей теперь жить с ненавистью к брату. Но тогда важней было, чтобы выжил сам Альфонсо.

Лукреция с Санчей решили не уходить из комнаты Альфонсо, чтобы с их любимым человеком ничего не сделали. Они сами перевязывали его раны, сами готовили еду и пробовали все, прежде чем дать Альфонсо. Что подействовало сильнее – мольбы всем святым двух любящих красивых женщин или молодость и крепость организма самого Альфонсо, неизвестно, скорее, все вместе, но он выжил.

Пока они старались не задумываться, что будет дальше, ясно, что рядом с Чезаре Альфонсо оставаться нельзя, но как быть с Лукрецией и маленьким Родриго, который воспитывался под жестким присмотром Папы. Родриго Александр не отдаст никому!

Лукреция решила откровенно попросить помощи у отца против Чезаре. Он сам любил, знает, что это такое, к тому же понтифик так любит свою дочь. Отец поможет! Больше защиты искать не у кого. Лукреция твердо решила, что как только Альфонсо сможет встать с постели, они бросятся в ноги к Папе, умоляя отпустить их и не преследовать. Даже Родриго пусть остается с дедом, если это так важно. При мысли о возможности оставить сына ей становилось тошно, но Лукреция понимала, что готова заплатить даже такую плату, только чтобы уберечь любимого.

Глаза Лукреции и Санчи уже радостно блестели, на устах появились улыбки, все налаживалось, и вдруг…

Увидев в двери ненавистного ей Микеллотто, племянника Папы и любимого палача Чезаре, Лукреция почувствовала ужас. Микеллотто был не один, его сопровождали несколько головорезов.

– Что?!

– По распоряжению Его Святейшества мы должны проводить герцога Бисельи в тюрьму.

– Что вы несете?! Он ранен, он потерял много крови!

– Нет!

Лукреция с Санчей пытались своими телами заслонить Альфонсо от Микеллотто.

Невозможно было поверить, что понтифик способен приказать такое. Лукреция почувствовала, что теряет почву под ногами окончательно. Всего лишь минуту назад она думала о том, как просить защиты у Папы, а он сам на стороне Чезаре?! Но если понтифик против, то нельзя умолить даже Господа, ведь он Его наместник на земле?!

Почти теряя сознание, Лукреция выкрикнула:

– Нет, не верю!

Микеллотто усмехнулся:

– Можете спросить Его Святейшество сами.

Ухмылка аспида, но обе женщины словно обезумели, забыв о том, что раненого нельзя оставлять одного, они бросились из комнаты разыскивать Папу, чтобы потребовать у него ответа. Что и было нужно Микеллотто.

Секретарь с изумлением уставился на двух мадонн, ворвавшихся в приемную словно ураган.

– Где Его Святейшество?!

– Его сегодня нет во дворце…

– Как нет?!

Санча еще что-то смогла спросить, Лукреция уже нет. Она поняла все: их просто выманили из комнаты, чтобы убить Альфонсо без помех…

Объяснения Микеллотто, что у герцога Бисельи вдруг открылись раны и тот слезно просил задушить его, чтобы не оставлять мучиться, никому не были нужны. Лукреция их даже не услышала. Она не уберегла Альфонсо, позволила себя обмануть этому палачу, она потеряла свое счастье… Все остальное было неважно, даже то, накажут или нет убийц.

Вне всякого сомнения: Господь решил ее покарать. За что? Лукреция не сомневалась – за ложь о Джованни Сфорца, за то, что скрыла от него рожденного ребенка, что не последовала как добрая жена за своим мужем в Пезаро. Но она и сейчас не сомневалась, что не нужна графу Пезаро ни одна, ни с ребенком. Джованни с первого дня не желал ее, не мог обеспечить и защитить. Почему же тогда нельзя с ним развестись? И чем пред Господом виноват Альфонсо?

Лукреция больше не верила Чезаре и не желала его видеть. Может быть, потом… когда-нибудь… но не сейчас. Казалось, у брата на руках кровь Альфонсо, казалось, его кровь забрызгала и одеяние Папы.

…Санча требовала мстить за Альфонсо… Но у Лукреции что-то словно сломалось внутри, какой-то стержень. Мстить… кому? Чезаре? Отцу? Они и Родриго – единственное, что есть у нее в жизни. Но они убили ее любовь, отца ее сына, единственного мужчину, который любил ее как женщину, а не как источник дохода и почестей.

Лукреция словно потеряла даже способность плакать, она лежала, глядя остановившимися сухими глазами в потолок, и молчала. Минуту за минутой, час за часом, день за днем… не реагируя даже на плач своего малыша Родриго. Думала ли она о чем-то? Если и были, то не мысли, а скорее просто понимание. Любого, кто станет ей дорог, кто окажется с ней рядом, ждет гибель. Она словно прокаженная, ее нельзя любить, с ней нельзя рожать детей…

Зачем? Почему? Они с Альфонсо так любили друг друга, так дорожили каждой минутой… Она снова вспомнила стихотворение Лоренцо Великолепного, которое читал ей муж, но тогда Альфонсо не произнес окончание, теперь оно всплыло словно насмешкой:

…Сперва молчал я и робел, как прежде,

Но страх привычный уступил надежде

На торжество. «Мадонна…» – начал я.

Конец свиданья мне, увы, неведом:

Растаял мимолетный сон, и следом

Награда улетучилась моя!

Как верно: «Растаял мимолетный сон»… Их любовь, их семья была лишь сном, гибельным для Альфонсо.

А для них с Родриго? Что теперь будет с ними? Жить как прежде невозможно, Лукреция не верила больше никому, даже Санче, которая почернела от горя.

Казалось бы, почему Санче? Но разве не она предложила бежать к Папе и просить за Альфонсо? Зачем сестра Альфонсо побежала вместе с Лукрецией, ведь могла остаться, при ней Микеллотто не рискнул бы расправиться с Альфонсо вот так запросто. Санча любовница Чезаре, возможно, они в сговоре.

Понимание этого делало черным весь мир вокруг, если уж Чезаре и Санча способны предать ее, то что оставалось? Только брать Родриго и бежать из Рима как можно дальше.

Альфонсо похоронили быстро, но это уже не играло никакой роли. Дав сестре выплакаться, Чезаре прислал к ней слугу сказать, чтобы пришла для разговора. Это было необычно: если Чезаре что-то нужно, он приходил сам. Лукреции не хотелось видеть ни его, ни даже отца. Как смотреть в глаза Папе, понимая, что тот знает о вине Чезаре и не наказывает его? Как смотреть в лицо самому Чезаре?

И все же Лукреция пошла… Она двигалась, как во сне, почти ни на кого не глядя, бледная, неживая.

Чезаре был зол на сестру, по кому вздумала плакать? Этот сопляк Альфонсо только и способен читать стихи своей жене да обниматься с ней. Как и Джованни Сфорца, Альфонсо Арагонский сразу не понравился Чезаре, первый потому, что подружился с Джоффредо, а второй потому, что похитил сердце Лукреции.

Чезаре желал царствовать всюду один! Заметив, что жена Джоффредо Санча нравится Джованни Борджиа, Чезаре сделал все, чтобы Санча стала его любовницей, но быстро потерял к ней интерес. Джованни, напротив, принялся всячески подчеркивать их близость, думая этим оскорбить Чезаре. Сопляк!

Но если Санча ему была безразлична, то отдать кому-то Лукрецию Борджиа не мог никак. Сама мысль, что его сестра тает в чьих-то объятьях и на кого-то смотрит влюбленным взглядом, приводила Чезаре в бешенство. Хотелось задушить Альфонсо собственными руками. А уж когда стало понятно, что этот брак мешает и отцу… Неаполитанское королевство стало просто обузой, под влиянием Чезаре Александр все больше разворачивался на север, теперь его интересовали Милан и французы. Папа решил, что с новым французским королем Людовиком можно договориться, не то что с Карлом.

Для нового брака Лукрецию нужно было освободить от прежнего, участь Альфонсо была решена. Но просто развести их было невозможно, консумация брака состоялась при свидетелях, не откажешься. Удрав в Неаполь, Альфонсо позволил уговорить себя вернуться. Чезаре мысленно обозвал его дураком, неужели непонятно, что ждет этого глупца?

Это Джоффредо можно оставить женатым на Санче, он большой роли не играл, а Лукреции нужен новый муж, более достойный.

Чезаре намеревался объяснить сестре необходимость нового брака и то, что пора перестать лить слезы по предыдущему. Альфонсо умер, его не вернешь, но жизнь-то продолжается. Но только глянув на сестру, понял, что все разговоры бесполезны, Лукреция его просто не услышит. То, что сестра так сильно переживала из-за ненавистного Чезаре Альфонсо, возмутило Борджиа окончательно, впервые за много лет он был груб с сестрой:

– Хватит ныть!

Та осталась безучастна даже к грубости.

– Лукреция, очнись! Хватит лить слезы по никчемному глупцу, только и умеющему клясться в любви и читать стишки и не способному себя защитить.

Сестра вдруг вскинула на него глаза и тихо произнесла:

– Ты убил его…

Чезаре просто подскочил, он схватил Лукрецию за плечи и прошипел прямо в лицо:

– Если ты еще раз произнесешь это, отправишься следом.

– Хорошо, – неожиданно согласилась женщина.

– С ума сошла?

Чезаре сел в кресло, скрипя зубами. Что делать с Лукрецией, он просто не знал, но теперь понимал одно: она не боится даже смерти и в таком состоянии может просто прилюдно произнести такое обвинение, а этого допускать никак нельзя. Когда от Лукреции удрал перепуганный Джованни Сфорца, поняв, что она не нужна никому, Лукреция была послушна и легко согласилась на брак с Альфонсо, но теперь ее страдания чреваты неприятностями, и в первую очередь для него.

Чего она может испугаться, если не боится даже за свою собственную жизнь? Разве что за жизнь Родриго?

– Если ты еще хоть раз произнесешь такое нелепое обвинение, то следом за Альфонсо отправишься не ты, а Родриго.

– Что?!

Кажется, Лукреция очнулась. Конечно, Чезаре не собирался уничтожать ни в чем не повинного племянника, но угроза помогла привести сестру в чувство. Обрадовавшись, что нашел, чем воздействовать на Лукрецию, Чезаре повторил:

– Любая твоя глупость дорого обойдется твоему сыну.

Дав сестре осознать угрозу, Чезаре неожиданно распорядился:

– Пока уедешь из Рима в Непи и поживешь там.

– С Родриго!

– Да, конечно.

Очень хотелось добавить, мол, кому нужен щенок Альфонсо, но Чезаре благоразумно промолчал.

Почему-то Лукреция не спросила о Санче, ясно, что ее просто так в Неаполь не отпустят, она тоже была свидетельницей убийства.

Лукреция так торопилась удрать из Рима, что даже отказалась встречаться с отцом. Это было сродни пощечине. Александр обиделся и в ответ написал дочери письмо, поставив в известность, что ее больше не любят.

Получив такое послание в другое время, Лукреция упала бы замертво, ей отказывал в любви самый дорогой человек – отец! Но сейчас ее мысли были только о маленьком Родриго. Она думала только об одном – увезти малыша подальше от страшного Чезаре, да и самой убраться с глаз брата. Не дождавшись толком, даже когда соберут вещи, Лукреция выехала в Непи.

Александр обиделся на дочь окончательно, она так легко меняла его на страдания по убитому мужу! Лукреция отдалялась от них, Папа чувствовал, что теряет почву под ногами, Джованни убит, Лукреция уехала прочь, даже не попрощавшись, Джоффредо, которого он и так не считал сыном, тоже отдалился, готовый вместе с Санчей отправиться в Неаполь. Борджиа и сам был бы не против отправить строптивую невестку к ее родственникам окончательно, он вообще жалел, что позволил ей вернуться в Рим, но Чезаре вдруг воспротивился отъезду Санчи!

– Неужели эта девка столь дорога тебе?

Чезаре усмехнулся в ответ на презрительный вопрос отца:

– Ничуть. Просто ни к чему, чтобы она наговорила глупостей в Неаполе. Пусть сидит здесь.

– Ты думаешь, в Риме она не сможет их наговорить?

Чезаре кивнул:

– Сможет. Для этого мы переселим Санчу в замок Сант-Анжело, пусть живет с удобствами, но под охраной. Микеллотто будет заботиться о ее безопасности.

Даже Александра поразил цинизм сына, поручить охранять сестру убийце брата…

– Ваше Священство, я сумею заткнуть рот этой дряни, сейчас лучше поговорить о Лукреции.

– Пусть пока сидит в Непи, не трогай ее.

Как бы ни был Александр зол и обижен на дочь, отдавать ее на расправу Чезаре он не собирался. Чезаре только пожал плечами:

– Пусть льет слезы. Но придет время, когда они высохнут, почему бы к этому времени не подыскать ей супруга? Думаю, знай она о замене, слезы тоже окажутся недолгими.

– Кого?

Александр уже понял, что сын все продумал и его только ставит в известность. Папу охватило не совсем приятное чувство, ведь из всех детей рядом оставался только Чезаре, а отец чувствовал, как все больше попадает под влияние сына. Еще немного, и главным в семье Борджиа станет Чезаре. Александр был бы не против, но уж как-то слишком активно и жестко забирал власть себе в руки его сын. И власть эта была не только внешняя, Папа чувствовал, что жесткий взгляд Чезаре подчиняет себе его волю, сын довлел над отцом.

Вот и сейчас вместо того, чтобы воспротивиться, Александр только поинтересовался:

– Кого?

– Есть несколько кандидатов. Первый – двоюродный брат французского короля Людовик де Линьи. Не прочь стать следующим супругом нашей Лукреции и Франческо Орсини, герцог Гравинский.

Чезаре вдруг рассмеялся:

– А ведь Лодовико Моро тоже вдовец… Его Беатриче умерла и место на ложе свободно.

– Только не Мавр!

– Согласен, Ваше Святейшество, Лодовико почти труп.

– Что?!

– А кто станет считаться с ничтожеством, готовым бегать от одного хозяина к другому в зависимости от того, кто сильней?

Новый супруг для Лукреции нашелся в Ферраре – небольшом, но сильном государстве, лежавшем между Папской областью и владениями Венеции, но в стороне от маршрутов французов. Мнение самой Лукреции ее дорогие мужчины привычно не спрашивали. Куда она денется, выплачет все слезы и пойдет под венец.

Идея Чезаре понравилась Папе. Сам герцог Валентинуа словно старался убрать сестру с глаз подальше, видно понимая, что убийство любимого мужа Лукреция никогда не простит. Начались долгие и трудные переговоры с феррарским герцогом.

Рука герцога Феррары Эрколе д’Эсте сжалась, смяв послание, полученное из Рима. Было отчего возмутиться. Александр VI высказывал свое пожелание, как обычно мягко, но настойчиво: он предлагал в жены старшему сыну феррарского герцога свою дочь Лукрецию!

Казалось бы, почему нет? Альфонсо д’Эсте вдовец, ему в жены предлагали одну из самых богатых и красивых невест Италии. Но Альфонсо – старший сын герцога Феррары, старая герцогиня умерла, и теперь его жена будет носить титул герцогини Феррары. Для такого титула незаконнорожденная дочь Папы Лукреция Борджиа, по мнению Эрколе, никак не подходила.

Как же можно не ужасаться? Сам Эрколе д’Эсте был женат на герцогине Элеоноре Арагонской, дочери короля Ферранте. Правда, Эрколе уже был вдовцом… Старшая дочь Изабелла замужем за мантуанским герцогом Франческо Гонзага, пусть и не слишком богатым, но весьма знатного рода. Младшая, недавно умершая Беатриче, была женой Лодовико Сфорца по прозвищу Моро. Старший сын Альфонсо был женат на сестре Миланского герцога Джана Галеаццо Анне Сфорца, он тоже был вдовцом. Еще один сын – красивый и элегантный Ипполито – был, как и Чезаре, связан кардинальской шапкой, а потому жениться не мог. Были еще три сына – необузданный, несдержанный Ферранте (он словно повторял нрав деда), тихий, никчемный Сигизмондо и черноглазый обольститель Джулио.

Из всех детей Эрколе выделял, конечно, Изабеллу. Вот кому бы быть королевой! Умна, образованна, с твердым характером и массой талантов, она была и считалась одной из самых замечательных женщин Италии. Если бы возможно, Эрколе предпочел видеть наследницей Феррары Изабеллу, а не Альфонсо, которого мало интересовало что-то, кроме обожаемой артиллерии и крепких простолюдинок. У Альфонсо д’Эсте действительно были две страсти – пушки и женщины, но не утонченные аристократки вроде его сестер, а простые горожанки или крестьянки, чем крепче, тем лучше. Всех детей, рожденных обласканными Альфонсо местными женщинами, не счесть.

Но сейчас Эрколе меньше всего интересовали незаконнорожденные внуки, ведь у Альфонсо всегда хватало ума ничего не обещать своим любовницам-простолюдинкам, они заранее знали, что сын герцога никогда не признает такого ребенка. Герцог д’Эсте размышлял, как бы увернуться от чести, предложенной Папой. Самому Альфонсо было совершенно безразлично, на ком жениться. Он не собирался слишком часто спать в постели супруги и вообще менять свой образ жизни. Лукреция так Лукреция…

Совсем иная реакция была у Изабеллы. Лукреция Борджиа войдет в их семью?! Ни за что!

В Мантуе у Изабеллы жил изгнанный Чезаре из своего Пезаро Джованни Сфорца, первый супруг Лукреции. Дочь герцога Эрколе приютила у себя несчастного родственника, давно и сильно обиженного на Борджиа.

Получив известие о предложении Папы, Изабелла немедленно примчалась в Феррару с воплем:

– Нет!

Такая активность даже удивила герцога. Пришлось пересказывать страсти, услышанные от Джованни Сфорца. Эрколе сокрушенно качал головой: о времена, о нравы! Даже если десятая часть того, что наговорил обиженный бывший муж, правда, и тогда эти Борджиа просто монстры. Понятно, что Джованни Сфорца сильно привирает, чтобы обелить себя и доказать, что пал жертвой козней Чезаре, причем пал дважды, впервые когда его заставили сначала жениться, а потом развестись с Лукрецией, а второй раз, когда Чезаре выгнал его самого из Пезары, захватив город себе.

Но Джованни прав, как бы ни скрывали Борджиа, о рождении ребенка у Лукреции, которая объявила о том, что с мужем не жила, в Ферраре знали. Хороша девственница, которая через пару месяцев после признания таковой вдруг рожает сына! И о том, что этого мальчика признал своим сыном Чезаре Борджиа (правда, оговорив, что его мать «некая римлянка»), тоже знали. Сфорца твердил, что его и развели с Лукрецией, только чтобы она могла стать полноценной любовницей своего брата.

У Эрколе вертелся на языке вопрос, что мешало Лукреции быть таковой при таком муже, как граф Пезаро? Но он не стал спрашивать. Какая разница, об этих Борджиа не только Сфорца, вся Италия говорит такое… А убийство Альфонсо Арагонского чего стоит? Да и Джованни Борджиа убил, несомненно, собственный братец, этот ужасный Чезаре. Говорят, они с сестрой неразлейвода, действительно любовники. Если и Лукреция похожа на брата, то допустить этакую змею в свою семью смерти подобно.

Наслушавшись дочь, Эрколе решил сопротивляться всеми доступными способами.

Первое, что он сделал, – вспомнил о сватовстве Альфонсо с Луизой Ангулемской. Не слишком подходящий брак, но лучше уж такой, чем с Борджиа.

Но и рассердить Папу тоже нельзя, к тому же Чезаре со своим войском не так далеко… В Рим полетело послание с выражением величайшего сожаления, что его сын Альфонсо никак не может вступить в столь почетный брак с дочерью понтифика, потому что уже дал согласие другой… Его Святейшество понимает, сколь жестоко было бы отказываться от данного девушке слова…

Его Святейшество, конечно, понял, но понял все правильно – герцог Феррары не желал родниться с его семьей, считая это унизительным. Никакие сожаления, высказанные в письме Эрколе, Александра не обманули, и теперь он решил добиться своего во что бы то ни стало!

Через несколько дней Александр нашел способ заставить Эрколе согласиться на брак старшего сына с Лукрецией, недаром Борджиа славился умением добиваться своего хитростью.

Прочитав ответ Папы, герцог Феррары заскрипел зубами. Его Святейшество также выражал искреннее сожаление, что наследник герцога уже дал согласие на брак с другой девушкой, но напоминал, что у Эрколе целых пять сыновей. Поскольку второй сын Ипполито принадлежал Церкви, то возможен брак третьего – Ферранте. Но… И в этом «но» содержался главный кошмар для герцога Феррары.

Александр напоминал, что его дочь очень богата, а посему не может быть просто замужней дамой, ей предстало быть супругой правителя какого-нибудь государства, например, Модены, которую можно выделить из состава Феррары. Деньги Лукреции помогут им с Ферранте стать правителями Модены.

Эрколе почувствовал дурноту. Предложение было весьма логичным и отказываться от него нельзя. Если отказ в случае с Альфонсо можно было объяснить давнишним сватовством, то как скажешь про Ферранте? К тому же герцог прекрасно понимал, что сын не упустил бы такую возможность. А если выделять земли Ферранте, то своего потребуют и остальные. Растащить Феррару на части?! Только не это!

Эрколе написал французскому королю Людовику с просьбой повлиять на Папу и помочь избежать столь нежелательного брака кого-то из его сыновей с Лукрецией Борджиа.

И снова ответ привел его в ужас. Нет, Людовик открыто не отказывался содействовать герцогу Феррары, он даже был согласен срочно обручить Луизу д’Агулем с его старшим сыном, но вот в остальном… Герцогу намекнули, что совсем избегать родства с Борджиа не стоит. Французскому королю вовсе не нужны были трения с Римом. Он собирался снова воевать с Неаполем и надеялся на поддержку Ватикана. А пожертвовать ради этого частью какой-то Феррары… Фи, мелочь!

Герцог понял, что избежать родства не удастся. Но тогда ему совсем ни к чему какая-то Луиза Ангулемская, лучше уж женить Альфонсо на Лукреции Борджиа. Чувства Луизы при этом волновали Эрколе меньше всего. Но теперь д’Эсте решил выжать из этого брака как можно больше, причем заранее, исходя только из одних обещаний будущей свадьбы.

Требования герцога Феррары поразили даже видавшего виды Александра:

– Лукреция, кажется, они желают взять вместе с тобой золота не меньше твоего собственного веса. Но старый хитрый лис знает, что я все отдам за то, чтобы ты стала герцогиней Феррары.

Начались долгие и трудные переговоры. Эрколе торговался и торговался, он старался для своих сыновей не меньше, чем старался для Лукреции Папа.

Лукреция с трудом сдерживала свое волнение. Многое передумав еще в Непи, она страшно боялась, чтобы это замужество не сорвалось. Ей так хотелось вырваться из жестких цепей своей семьи, из-под влияния отца и особенно Чезаре. Лукреция очень любила родных, готова для них на все, но то, как отец и особенно брат обходились с ее собственной жизнью, приводило женщину в ужас.

Лукреция была очень ласкова с Папой, однако понимала, что излишняя радость по поводу возможного замужества насторожит Борджиа, а нужно, чтобы они ничего не заподозрили, иначе не отпустят птичку из клетки.

– Ваше Святейшество, вы будете очень скучать по маленькому Родриго?

Александр мог не любить, даже ненавидеть Альфонсо Арагонского, но своего внука он обожал!

Лукреция сказала и испугалась, как бы такое замечание не убавило пыла понтифика, вдруг он действительно решит, что разлука с внуком будет слишком тяжела и по этому поводу прервет переговоры? Чтобы держать рядом внука, Папа вполне мог выдать дочь за кого-то, кто все время будет рядом. Но как раз этого Лукреция и боялась больше всего. Нет, она должна уехать к сильному, очень сильному мужу, не похожему ни на Джованни Сфорца, ни даже на Альфонсо Арагонского, уехать как можно дальше от Рима, но только не из Италии. Феррара была идеальным местом, а Альфонсо д’Эсте казался идеальным мужем.

Лукреция уже многое узнала о будущей семье. Эрколе строг и набожен. Его сыновья не похожи друг на дружку совершенно, и не только внешне. Старший (а ей был нужен именно старший!) настоящий мужлан, не слишком-то считающийся с женщинами. И все-таки это вполне устраивало Лукрецию, просто она наслышана об Изабелле.

Изабелла, будучи замужем за Франческо Гонзага, жила своей жизнью. Когда мужа не было в Мантуе, она легко управляла городом, а когда тот надоедал или просто хотелось развеяться, уезжала в родную Феррару. Там принято жить отдельно от мужа и видеть его только ради продолжения потомства. При таком положении дел сойдет и мужлан. Зато это не Джованни Сфорца, трус, способный только рассказывать про ее семью гадости, чтобы обелить себя. Об Альфонсо Арагонском она старалась больше не думать, его не вернуть, а жить дальше как-то надо.

Лукреция усмехнулась: по крайней мере, оттуда супруг просто не сможет удрать, некуда. И Чезаре навязывать свою власть тоже не сможет. А Папа… он уже совсем не молод, ему семьдесят, если не дни, то годы понтифика все равно сочтены.

Она зря боялась, что Папа будет скучать по внуку, тот покачал головой:

– Лукреция, если этот брак состоится, тебе неразумно брать с собой Родриго. Может быть, позже, потом, а пока сумей освоиться сама. Это будет не так легко, в Ферраре найдется немало тех, кто против тебя в качестве герцогини. – Он усмехнулся. – И в Мантуе тоже.

Лукреция поняла, о чем говорил отец, в Мантуе при дворе Изабеллы жил Джованни Сфорца, изгнанный из Пезаро ее братом. Что хорошего мог рассказать там сбежавший муж? Ничего.

Она была совершенно права: Джованни Сфорца вылил на бывшую супругу и ее родственников не просто ушаты, а целые водопады грязи! Не мог же он признаться, что знал о будущем ребенке и отказался от него? Что сбежал из-за устроенной Чезаре комедии с угрозами убийства. Что продавал секреты Неаполитанской армии французам. Что лебезил перед Борджиа, опасаясь за свою шкуру…

Конечно, не мог, а потому говорил и говорил, рассказывая гадости. Часть из них соответствовала действительности, но больше перевирала ее немилосердно. Создавалось впечатление, что Джованни за руку приводил супругу в постель к брату и даже отцу и сидел в кресле, наблюдая за любовными играми. Но разве тех, кто слушал, интересовали нестыковки в рассказах? Ничуть, дамы ахали, а потом пересказывали другим, сплетни обрастали огромным количеством нелепых подробностей, Сфорца становился почти героем, вырвавшимся из лап страшных Борджиа, а семейство исчадьем ада.

Рим, тем более Ватикан не слишком любили в остальной Италии, Папу Александра считали выскочкой (он не принадлежал к аристократической семье и имел испанские корни), а его детей наглецами.

Вот поэтому к сложностям в Риме добавились и сложности в Ферраре. С первого дня было совершенно ясно, что семья д’Эсте принимать Лукрецию в качестве невестки не желает и только вынуждена подчиниться диктату Папы и его подкупу. Это было неимоверно унизительно – знать, что лишь деньгами и предоставлением должностей родственникам и больших льгот ему самому Эрколе д’Эсте удалось уговорить согласиться на нежелательный брак.

Понимая, как переживает Лукреция, Александр прибегнул к уже испытанному средству – загрузил ее работой, но на сей раз отправлять куда-нибудь в Сполето не стал.

– Лукреция, дела зовут меня посетить территории Папской области. Правитель должен время от времени это делать.

Дочь подняла на него удивленные глаза:

– Но Чезаре далеко…

– А разве мы не сможем справиться без Чезаре? У меня есть дочь, которой опыта в управлении не занимать.

– Где?

– Где дочь? Вот она.

– Где управлять?

– В Ватикане. – Понтифик предостерегающе поднял руку. – Только светскими делами, никто не заставит тебя заниматься делами Церкви.

– Но я… но я…

– Ты не хочешь мне помочь?

– Хочу, очень хочу! Но я всего лишь женщина. Кардиналы будут недовольны.

– Ты часто видела их довольными? Покажи, на что ты способна в качестве правителя, пусть и в Ферраре посмотрят, кого я им отрываю от сердца. Ты прекрасно показала себя и в Сполето, и…

Папа хотел сказать «в Пезаро», но решил не напоминать дочери ее первое неудачное замужество. Та усмехнулась сама:

– В Пезаро? Там было несложно. Вашему Святейшеству известно, что Джованни Сфорца живет в Мантуе у Изабеллы д’Эсте?

– Конечно. Ты хочешь сказать, что он рассказывает о тебе гадости? Это, пожалуй, редкий случай, когда я не могу закрыть никому рот. Что ж, тебе предстоит самой завоевывать расположение будущих родственников.

– Вы… вы спокойно отпускаете меня в Феррару?

Лукреция задала вопрос, давно ее мучивший. Как бы ни любила она отца, как бы ни было ей тяжело расставаться с родными, она рвалась прочь всей душой и подозревала, что отец уловил это желание.

– Дитя мое, – Александр привычно поцеловал ее в голову, – я хорошо понимаю, как тебе хочется стать самостоятельной правительницей, выйти замуж за человека, который не сбежит от тебя и не будет убит, как хочется завоевать репутацию достойной донны. Я немолод и не проживу долго, даже если очень постараюсь. И я хочу увидеть твой триумф при жизни, а не с небес.

Он прошелся по большому кабинету, чуть постоял, потом вздохнул:

– Джованни отказался от своего ребенка, а Родриго ты оставишь в Риме, я позабочусь о внуках, не бойся.

Лукреция ахнула:

– Вы… знали?!

– О Джованни и твоем первом малыше? Конечно, плохим бы я был отцом, если бы не догадался и не проследил за тобой. Я читал его письма к тебе раньше тебя самой. Но не думаю, что в Пезаро твой брак был бы счастливым. Граф Пезаро из тех, кто в своих неудачах всегда винит других. Ты знаешь, что он продавал секреты неаполитанцев французам?

– Что?!

– Да, дочь моя.

– Почему же его не судили?

– Потому что тогда он был твоим мужем. И все-таки хорошо, что вас развели.

– А почему убили Альфонсо, мы ведь так любили друг друга?

Александр тяжело вздохнул:

– Он умудрился поссориться с Чезаре. Очень жалею, что помогал его возвращению, это была верная гибель.

– Все, кто ссорится с Чезаре, погибают?

– Не все, но многие. Ничего не говори ему о ребенке Сфорца, пусть думает, что это дитя Педро Кальдеса.

– Несчастный Педро, ему пришлось заплатить за это заблуждение жизнью.

– Он и так много знал, как и Патецилия. Ты знаешь, что бывает со слугами, которые много знают.

Лукреция вздохнула, да, она прекрасно знала, так поступали все, иначе слуги могли бы просто продать секреты хозяев, хотя относительно Педро и Пантецилии она была в этом не уверена. Напротив, казалось, они даже под пытками не сказали бы лишнего слова.

Понтифик действительно отправился по Папской области, а за себя управлять светскими делами Ватикана оставил дочь. Это было неслыханно!

Сначала кардиналы взвились, словно им наступили на любимые мозоли, немного успокоились, когда выяснилось, что вмешиваться в церковные дела Лукреция не собирается. И все равно их оскорбляло само понимание, что Папа оставил регентом не кого-то из многоопытных кардиналов, а молодую женщину, о которой ходило столько совсем нелестных слухов.

– Завтра Ватикан превратится в бордель! – Мнение было если не единодушным, то очень распространенным.

Советником при Лукреции Папа оставил восьмидесятичетырехлетнего кардинала Джорджио Косту. Престарелый служитель Церкви принял такое поручение со вздохом: как он станет советовать строптивой красотке? В первый же день после отъезда хозяина Ватикана кардинал, вздыхая и охая, поплелся в кабинет Папы, чтобы представить его дочери вопросы, которые предстояло обсудить на ближайшем заседании. Он решил для себя, что посоветует донне помалкивать и только важно кивать, все остальное скажу за нее.

Лукреция пока волновалась не слишком. Кардинала Косту она встретила с полнейшим почтением, поцеловала руку и пригласила к большому столу, где обычно сидел Александр, обсуждая какие-то вопросы со своими советниками. Было заметно, что дочь понтифика чувствует себя в этом кабинете хозяйкой, она уверенно села на стул рядом со стулом Папы. Косту понравилось то, что Лукреция не заняла место понтифика, а еще, что она весьма скромно одета, никаких глубоких декольте или вызывающих украшений, все спокойных тонов без обилия золота.

Но куда больше был поражен кардинал, когда понял, что и голова у дочери Александра работает отлично. Кардинал не был особенно близок к семейству Борджиа и способностей Лукреции не знал, но и не был настроен к ней предвзято, наверняка хитрый Александр нарочно выбрал такого наставника дочери. Лукреция спокойно взяла протянутый Косту список тем для завтрашнего Совета, пробежала его глазами и кивнула. Кардинала немало подивило это спокойствие, ведь список был на латыни.

Косту все-таки решил посоветовать женщине молчаливо кивать. Неожиданно Лукреция согласилась:

– Я и сама об этом думала, негоже мне говорить в присутствии князей Церкви. Но сейчас мы можем обсудить эти вопросы, чтобы я понимала, о чем пойдет речь? Если у вас нет времени, чтобы познакомить меня с проблемами, может, это сделает кто-то из секретарей?

– Я сам с удовольствием объясню.

Выходя после долгой беседы с Лукрецией из кабинета понтифика, кардинал Косту удивленно качал головой, если бы кто-то прислушался, то услышал, как он бормочет под нос: «А говорят, что она безмозглая распутница…»

Примерно это же подумали и остальные кардиналы, пришедшие на следующий день на обычный Совет. Их было немного, большинство лишь презрительно поморщились, мол, идти советоваться с легкомысленной женщиной – лишь зря тратить время. Зато те, кто все же пришел, не пожалели.

Они дивились и дивились скромности и толковости молодой женщины, все больше недоумевая, откуда взялись слухи о ее распутстве. Лукреция прекрасно справлялась с возложенными на нее обязанностями. Нет, она не молчала на заседаниях, как советовал в первый день кардинал Косту, напротив, задавала вопросы, советовалась, обсуждала, временами приводя в настоящее замешательство кардиналов.

Когда понтифик вернулся, большая часть Совета, то есть те, кто не игнорировал молодую женщину в качестве регента, были ею совершенно очарованы. Она толковая правительница, а что до распутства… то на то она и женщина. Доказывать князьям Церкви свою добродетельность Лукреция, конечно, не стала, с нее хватило репутации разумной.

ТРЕТЬЕ ЗАМУЖЕСТВО

Как могла относиться к Лукреции Борджиа Изабелла д’Эсте, дочь Эрколе д’Эсте, герцога Феррары, внучка короля Ферранте, к незаконнорожденной дочери страшного Борджиа? У Изабеллы в роду только правители, и какие! Сестра Беатриче была замужем за Лодовико Моро, сама Изабелла жена Франческо Гонзага… А Лукреция? Дочь какой-то Ваноцци Катанеи, уже дважды побывавшая замужем, причем первый муж Джованни Сфорца сбежал и довольно долго жил при дворе самой Изабеллы, рассказывая о семействе Борджиа такие страсти, что слышавшие эти рассказы хватались за сердце. Второго мужа вообще убили, и ни для кого не секрет, что сделали это по приказу Чезаре Борджиа.

Теперь по настоянию Папы Альфонсо д’Эсте должен стать третьим супругом страшной красотки.

У Изабеллы смешалось столько чувств в душе, что ей и самой сложно разобраться. Но все эти чувства были не в пользу Лукреции.

Оскорбленное достоинство (в их семью войдет незаконнорожденная!), страх перед жестокостью Борджиа, опасения за брата, презрение к женщине, совершившей инцест, к той, от которой сбегали мужья, нежелание родниться ни с кем из Рима… Но было еще одно чувство, в котором Изабелла ни за что бы не призналась не только кому-то, но и самой себе. Она привыкла царить, привыкла во всем быть первой – самой красивой, самой разумной, самой богато одетой… единственной, достойной внимания. Изабелла всегда стояла на ступеньку выше остальных.

Как-то незаметно вровень с ней, а то и выше встала младшая сестра Беатриче, бывшая замужем за Лодовико Сфорца по прозвищу Моро. Тощий подросток, не представлявший собой ничего, постепенно превратился в настоящего лебедя, с ней считался разумный муж, она верховодила не просто при дворе, а в Милане вообще, ее волей Лодовико отодвинул своего племянника Галеаццо и сам стал править, у Беатриче был блестящий двор, при котором прекрасно себя чувствовали художники, поэты, даже сам великий Леонардо. И Беатриче он написал, а вот Изабеллу изобразил всего лишь на рисунке. Старшая сестра не смогла убедить Великого Мастера создать свой портрет.

Изабелла страшно завидовала сестре за то, что она была замужем за Лодовико Моро, за то, что Милан не Мантуя, что у Беатриче куда больше возможностей. Но чтобы показать всем, какая она сама образцовая женщина, Изабелла исправно рожала для Франческо детей, страстно желая, чтобы каждый следующий оказался мальчиком. О ней ходили слухи, что, родив первую девочку, мать безжалостно выбросила малютку из приготовленной для ожидаемого ею сына колыбельки. Без материнской любви девочка долго не прожила, но в вину себе Изабелла это не ставила…

Она лучшая, она первая женщина Феррары, несмотря на то, что ее собственный муж вообще-то в Мантуе. Изабелла легко бросала супруга, тем более, тот тоже без конца был в отлучках, поскольку много воевал, и подолгу жила в Ферраре, в Венеции или даже Милане. Милан она стала посещать после смерти сестры, а в Венецию старалась не приезжать одновременно с Беатриче, слишком бросалась в глаза разница между их благосостоянием. Зато в Ферраре, где отец и брат очень ценили свою разумную Изабеллу, та бывала часто, временами слишком часто. Франческо смотрел на такие вояжи супруги сквозь пальцы, с удовольствием развлекаясь сам.

И вот теперь в Ферраре грозила появиться новая хозяйка. Немыслимо, Лукреция Борджиа будет женой наследника Феррары Альфонсо д’Эсте! Такого и в страшном сне не увидишь.

Изабелла рвала и метала, она, кажется, сточила себе зубы, скрипя ими. Ничего, она сразу же покажет этой Борджиа ее место: стать супругой Альфонсо и даже герцогиней Феррары вовсе не означает стать в Ферраре хозяйкой и завоевать любовь семьи.

Но как бы ни злилась Изабелла, как бы ни требовала поставить наглецов на место, герцог Эрколе д’Эсте был вынужден согласиться на брак Альфонсо д’Эсте с Лукрецией Борджиа. Но герцог Феррары долго и упорно торговался из-за приданого, возможных послаблений от Феррары в папскую казну и всяческих благ для своего второго сына кардинала Ипполито.

Выбив из понтифика все, что возможно и даже больше (приданое Лукреции было огромным, такого не давали ни за кем), и сколько возможно затянув время, герцог Эрколе был вынужден отправить за невестой своих сыновей – Ипполито и Ферранте.

Все положенные процедуры в Риме были проведены, приданое тщательно пересчитано и взвешено, договор подписан, формально брак состоялся. Теперь оставалось отвезти невесту в Феррару, чтобы он состоялся фактически.

Что думала об этом сама Лукреция? Она сделала все, чтобы письмами убедить будущего свекра, что вовсе не так страшна, как расписывает ее молва. Что она добродетельна и готова выполнить все условия, поставленные новыми родственниками. Верил ли Эрколе этим письмам? Конечно, нет! Но он, как и Изабелла, считал, что из двух зол выбирают меньшее, значит, придется принять такую невестку, а уж поставить ее на место в самой Ферраре будет не так трудно.

Это понимала и Лукреция, она чувствовала, что предстоящая жизнь будет очень нелегкой, а пожаловаться некому. Но теперь молодая женщина знала еще одну страшную вещь – ей вообще некому жаловаться. Она должна все только сама. Лукреция не могла перестать любить отца и даже Чезаре, они были ее семьей, но и не могла больше жить рядом.

Ей нужна другая семья, сильная, такая, чтобы мужа нельзя было удушить, если он неугоден. Лукреция хотела жить без груза страха и проклятий. Но ей предстояло доказать, что не все Борджиа убийцы, что она может быть верной, хорошей женой, что вовсе не распутна. Сделать это очень трудно, когда за тобой тянется такой шлейф слухов, сплетен, если у твоей семьи такая репутация…

Но молодая женщина уезжала в Феррару с твердым намерением добиться своего. Она согласилась оставить отцу маленького Родриго, не надеясь больше увидеться с сыном, попрощалась с маленьким Джованни, ловя себя на том, что отношение к детям разное. Родриго от любимого Альфонсо, она малыша холила и лелеяла до самого отъезда, а Джованни словно чужой.

Но Лукреция согласилась оставить сыновей не только по требованию Папы, она словно отсекала от себя прошлую жизнь, страстно надеясь на новую.

С помощью французов и своими собственными силами Чезаре создавал свое государство, с которого был намерен начать завоевание всей Италии. Понимая, что отхватывать куски Неаполитанского королевства или той же Венеции ему никто не позволит, герцог взялся за мелкие города. Почему бы не прогнать графа Пезаро, если точно знаешь, что сопротивляться тот не способен? Можно прихватить и немного венецианских земель, но совсем немного, чтобы не дразнить спящего льва. Проснувшись, венецианский лев был способен придушить самого Чезаре.

Новое герцогство называлось Романьо, и нашлось немало мелких правителей, спешивших заручиться поддержкой беспокойного сына понтифика в надежде, что тот пройдет мимо. Таким был и герцог Урбино Гвидобальдо.

Через Урбино предстояло проехать торжественной процессии, везущей невесту Альфонсо д’Эсте Лукрецию Борджиа. И между супружеской парой герцогов Урбино разгорелся скандал. Гвидобальдо предпочел бы не ссориться с понтификом, а его супруга Елизавета, урожденная Гонзага, захлебывалась гневом при одной мысли, что ей придется сопровождать эту выскочку в Феррару. Бесилась Елизавета с того самого времени, как в Урбино получили повеление Папы о помощи его детям.

…«За что она меня так ненавидит, что я сделала ей плохого?» Эти мысли не давали Лукреции покоя с первой минуты встречи с Елизаветой, герцогиней Урбино. Елизавета была урожденной Гонзага, ее брат знаменитый Франческо Гонзага когда-то произвел на Лукрецию очень хорошее впечатление, он был приятным в общении и очень доброжелательным. Почему же его сестра столь неприязненно относилась к новой герцогине Феррары?

Заметив выходки герцогини Урбино, Ипполито со смехом объяснил:

– Они с Изабеллой подруги, Елизавета заодно с моей сестрицей ненавидит тебя.

Ничего себе заявление! Обнадежил, называется. Лукреция и сама прекрасно понимала, что золовка вовсе не будет ей рада, но не до такой же степени, чтобы натравливать даже свою собственную золовку!

– Не думай, что Изабелла примет тебя с распростертыми объятьями. Можешь не сомневаться, что там уже приготовлено для тебя мно-о-ого всяких гадостей. Изабелла считает себя лучшей и первой во всем. Если ты станешь всячески унижаться и потакать ей, то превратишься в простой объект насмешек, сестрица делает это с удовольствием. А если станешь сопротивляться, то между вами начнется война.

– Я не хочу ни с кем воевать! Неужели нельзя меня просто оставить в покое?

– Только не Изабелле. Она даже при матери считала себя правительницей Феррары, и теперь принять новую герцогиню, в то время как она сама всего лишь маркиза Мантуи…

Ипполито не стал рассказывать, что немало попортил нервов Изабелле, расписывая ей умопомрачительные наряды будущей невестки, ее умение поддержать любую беседу, ее отменный вкус и красоту. Делал это кардинал не столько из-за настоящего восхищения Лукрецией, кардиналу хоть и понравилась будущая герцогиня Феррары, но не настолько, чтобы предпочесть ее всем остальным, скорее он писал сестре, чтобы позлить ту.

Ипполито знал, что вместе с братьями Изабелла, даже находившаяся в Мантуе, умудрилась отправить своего шпиона. Эль Претто столь старательно соблюдал наказ ежедневно отправлять подробнейшие отчеты в Мантую, что не заметить этого не смогли даже Борджиа. Но останавливать гонцов не стали, пусть пишет.

Братья тоже писали, каждый по-своему хваля будущую невестку, но Ипполито старался особенно, он знал, как разозлить сестру. Понимал кардинал и то, что добавит проблем самой Лукреции, заранее подливая масло в огонь, но почему бы и нет? Так Ипполито мстил за то, что ему придется довольно долго оставаться заложником у Борджиа и часто иметь дело с Чезаре, от которого д’Эсте чувствовал опасность. При желании они могли бы подружиться, однако Ипполито вовсе не стремился к этому, помня о слишком дурной репутации Чезаре Борджиа.

Но Лукрецию ему было жалко, кардинал понимал, каково бедолаге будет рядом с Изабеллой, а потому перед самым своим возвращением в Рим решил подробно рассказать невестке, что ее ждет в Ферраре. Она, кажется, не дура, а потому поймет и учтет его предупреждения. Ипполито надеялся также на то, что Лукреция в знак благодарности посоветует, как держаться с Чезаре Борджиа, чтобы не стать жертвой, как Альфонсо Арагонский.

Беседа получилась очень полезной для обоих, за эти часы Лукреция многое узнала о Ферраре, семействе д’Эсте и особенно Изабелле. Ипполито не очень поверил в то, что Джованни Борджиа убил не брат, что и Альфонсо тоже придушил не он, но с его согласия.

– Чезаре просто нельзя давать понять, что вы чем-то ему угрожаете. Он очень доброжелателен с теми, кому доверяет. И еще… всегда надо подчеркивать, что вы понимаете и признаете его силу, уважительно к ней относитесь.

Ипполито с интересом посмотрел на Лукрецию, а ведь она умна… Жаль, что Лукреция принадлежит семейству Борджиа, ох и трудно будет ей в Ферраре!

Елизавета Гонзага герцогиня Урбино была вынуждена признать, что Лукреция одета весьма элегантно, что она действительно хороша собой, что доброжелательна… Будь эта молодая женщина не Борджиа, герцогиня, пожалуй, могла и подружиться с новой д’Эсте, но одна мысль, что брат Лукреции Чезаре Борджиа, приводила Елизавету в ярость. Чезаре реально угрожал захватом Урбино, и приходилось всячески ублажать и его, и теперь его сестру, чтобы этого не случилось. А еще раньше муж Елизаветы Гвидобальдо герцог Урбино, находясь в армии Джованни Борджиа и выполняя его идиотские приказы, попал в плен, где заработал множество болезней, в результате супруг превратился в настоящую развалину, боящуюся всего, его суставы скрутил ревматизм, от былой красоты и уверенности не осталось ничего, а само герцогство находилось на грани разорения из-за огромного выкупа, который пришлось платить французам.

Елизавета и слушать не желала супруга, внушавшего ей, что девушка-то не виновата в том, что один из ее братьев оказался совершенно бездарным полководцем, едва не погубившим всю армию, а второй слишком жестоким. Они все Борджиа, и этим все сказано!

Сестра Франческо Гонзага сделала все, чтобы Лукреция поняла, что принимают ее только из-за жестокой необходимости, а еще, чтобы отравить ей все время пребывания на территории герцогства и до самой Феррары. Она нарочно замыслила измывательства, чтобы к Ферраре Лукреция приехала с испорченным настроением и соответственно видом.

Когда их покинул Ипполито, возвращавшийся в Рим в качестве заложника от семьи д’Эсте взамен Лукреции, пока та не станет настоящей герцогиней, бедная женщина почувствовала, что потеряла если не друга, то одного из немногих из Феррары, кто относился к ней хорошо. Теперь до Феррары ехать предстояло в обществе Елизаветы. Но если Лукреция была от такого в ужасе, то сама Елизавета… радовалась, предчувствуя возможность поиздеваться над Лукрецией.

С Лукрецией в Феррару отправились Адриана Мила и две племянницы Папы, не считая многих придворных дам и кавалеров, а также слуг.

Узнав, что ехать придется через Пезаро, Лукреция с трудом сумела не выдать своего смятения, как ни вглядывалась в ее лицо Елизавета, вот уж куда ей вовсе ехать не хотелось. Зато герцогиня Урбино радовалась, что сумеет показать этой самозванке чего она стоит. Ничего, ничего, вот когда жители Пезаро начнут выкрикивать ей оскорбления, она убедится, что иметь деньги Папы еще не значит иметь уважение!

Конечно, Лукреции вовсе не хотелось появляться в Пезаро, несмотря на то, что правил городом теперь оставленный Чезаре Ромиро де Лорка. Испанца не слишком любили в Пезаро, если не сказать ненавидели. А тут еще бывшая графиня, столь скандально разведшаяся с бывшим графом Джованни Сфорца. Конечно, Лукреции бы избежать появления в Пезаро, но Ромиро, желая выслужиться перед Чезаре Борджиа, подготовил феерическую встречу и множество пиров, маскарадов, фейерверков… причем не только в Пезаро, но и по всей территории нового герцогства Романио.

В Пезаро Лукреция въезжала словно на Голгофу. Елизавета умудрилась настоять, чтобы она ехала верхом, а Ромиро, желая показать дочери Папы, как подготовился город, активно поддержал герцогиню Урбино. Не желая показывать своей растерянности и боязни, Лукреция села в седло. Она старалась держаться прямо и не смотреть по сторонам, ожидая презрительных выкриков со всех сторон. Казалось, в ее адрес полетят оскорбления, проклятья и вообще гнилые фрукты. Но…

– Эй, да это же наша златовласка!

– Наша графиня Пезаро!

– Наша золотая графиня Лукреция!

Растерянная Лукреция подняла глаза, несмело улыбнулась, не веря своим ушам, потом улыбнулась уже шире и даже помахала рукой. Пезаро не забыли графиню, которая неплохо управляла городом и немало ему пожертвовала. А что до ее отношений с графом… то это их дело. Графа Джованни Сфорца не слишком любили в собственном городе.

Хороший прием продолжался все время, пока они ехали по Романио. Елизавете Гонзага оставалось только скрипеть зубами от злости.

Когда прибыли в Римини, она вдруг попросила, чтобы задержались хоть на день.

– Слишком холодно, я не могу согреться по вечерам и подолгу не могу заснуть. Нужно отдохнуть хоть немного.

– Но осталось совсем чуть-чуть…

– Я понимаю, вы молоды и полны сил, а я нет.

Лукреция со вздохом согласилась, хотя замечания Елизаветы не были справедливыми, они и так ехали очень медленно, в каждом небольшом городе останавливались, устраивали праздники, отдыхали. Но теперь, когда они двигались по территории Феррарского герцогства и Ромиро де Лорка больше не защищал, Лукреция чувствовала себя не слишком уютно, несмотря на то, что рядом с ней были два брата ее будущего мужа.

Она одевалась к предстоящему балу, когда в спальню скользнула перепуганная служанка Джулиана.

– Что случилось?

– Госпожа, я только что видела…

То, что рассказала Джулиана, совсем не понравилось Лукреции.

– Ну-ка, позови ко мне Пьетро.

Возглавлявший охрану Лукреции Пьетро пришел быстро, выслушал хозяйку, кивнул и исчез. Немного погодя из города в сторону Пезаро поскакал всадник, а за час до этого в другую еще один.

Немногие заметили, что в тот вечер на балу, который она открывала с братом будущего мужа Ферранте, Лукреция была беспокойна. Среди подметивших это была Елизавета Гонзага.

– Что с вами, почему вы беспокойны?

Ответить Лукреция не успела, в зал почти вбежал нарочный, присланный от городских ворот, конечно, он постарался не бросаться в глаза, но все равно устроил переполох сообщением, что у ворот собрались люди во главе с Каррачьолло.

Не так много времени прошло с того дня, когда Чезаре Борджиа попросту похитил невесту этого Каррачьолло Доротею, ехавшую на их свадьбу. Куда девалась девушка, так никто и не узнал. Чезаре категорически отказывался признавать свою вину, заявляя, что у него достаточно куда более красивых женщин, чтобы зариться на Доротею, но Борджиа никто не поверил. Тем более, перед этим он недвусмысленно ухаживал за чужой невестой.

Лукреция не знала, действительно ли Чезаре похитил девушку, но понимала гнев Каррачьолло. Она только не понимала, почему должна платить своей жизнью и честью за брата. Покосившись на Елизавету, Лукреция встретилась со злорадным взглядом Гонзага. Все прекрасно понимали, что может означать такая угроза.

Ферранте схватился за оружие:

– Мы не допустим оскорбления донны Лукреции!

А та вдруг выпрямилась, окинула взглядом замерших людей и звонким голосом спокойно возразила:

– Я думаю, вам не придется доставать свои мечи. Я предвидела опасности, которые мне уготованы на земле герцогства, а потому попросила вернуться Ромиро де Лорку с его отрядом. Немного погодя он также будет у ворот. А Каррачьолло, если у него есть претензии к Чезаре Борджиа, следовало бы воевать с ним, а не со слабой женщиной. Человек, мстящий слабому, вместо того, чтобы дать отпор сильному, недостоин даже презрения. Это не мужчина, а тряпка!

Елизавете она тихонько добавила:

– Боюсь, что мне придется просить защиты у брата, слишком много вокруг недоброжелателей…

Гонзага сделала вид, что ей дурно от испуга:

– Простите, донна Лукреция, я слишком взволнована грозящей вам опасностью, могу я удалиться?

– Да, конечно, и попросите также своих друзей удалиться от городских ворот, я действительно отправила гонца к Ромиро де Лорке.

Елизавета сделала вид, что не расслышала вторую фразу, но по тому, как она побледнела, Лукреция поняла, что она все слышала и действительно испугалась.

Глядя вслед родственнице, Лукреция тяжело вздохнула: ненависти женщин стоило бояться больше, чем банд преступников. Хорошо, что Джулиана случайно услышала, как Елизавета отправляет к Каррачьолло гонца, а ведь могла бы и не услышать. Ипполито прав, Изабелла Гонзага и вот эта Елизавета Гонзага ненавидели будущую герцогиню Феррары, не желая видеть ее супругой Альфонсо, они могли придумать что угодно: от простых оскорблений до отравления.

Ночью Лукреция долго лежала без сна и размышляла. За что?! Почему ее так ненавидят люди, которым она не сделала ничего плохого? Потому что она Борджиа? Потому что одни завидуют Папе, его умению вести дела, тому, что испанец из не слишком знатного семейства стал самым богатым человеком Церкви и покровительствует своим детям? Потому что Чезаре сумел стать одним из самых богатых людей Италии?

Она прекрасно понимала, что отца и брата ненавидят не только за богатство, а потому что считают выскочками. Александру не могли простить его жизнелюбия, того, что не скрывает своих страстей, даже тяги к золоту не скрывает. Чем Александр хуже предыдущих Пап? Да ничем! Разве менее развратен любой из кардиналов, льющих на него грязь? Разве меньше любит деньги Джулианно дела Ровере? К тому же он продажен, это он привел французов в Италию. Разве нет любовниц у других кардиналов? Нет незаконнорожденных детей? Только Александр всего этого не скрывает, не прячет детей, называя их племянниками. Он ловкий политик, но разве от этого Италии хуже?

А Чезаре? Как же они не видят, что главная мечта Чезаре Борджиа – объединить Италию в единое государство вместо множества герцогств и отдельных городов-государств! Хочет сделать это под своей рукой. А другой хотел бы под чужой? Чезаре обвиняли в сотрудничестве с французами, но ведь у него жена француженка, кроме того, разве остальные поступали не так же? Лодовико Моро вообще заключил с ними договор, но его никто не осуждал. Эрколе д’Эсте тоже, да и многие другие.

Лукреция пыталась понять, что же вызывает у людей зубовный скрежет при одном упоминании имени ее брата. Конечно, то, чего боится и она сама – стремление подчинить себе все и вся, волю любого человека, оказавшегося рядом. Разве сама сестра бежала от брата как можно дальше в Феррару не от этого?

А еще Чезаре ненавидели за жестокость. Лукреция не раз видела примеры этой жестокости, иногда он делал больно даже ей, словно показывая, что может справиться с кем угодно, даже с теми, кого сильно любит. Да, брат жесток, он не считается не только с чувствами, но и с жизнями других, для Чезаре убийство не преступление. Даже по сравнению с не менее жестокими людьми он производил тяжелое впечатление. Борджиа мог быть очень милым, учтивым, доброжелательным, но потом в него словно вселялся дух безжалостности. Лукреция подозревала, что именно в таком состоянии он легко сворачивал шеи здоровенным быкам или побеждал в схватках медведей.

Но брат старался не показывать свою злость любимой сестре. с Лукрецией он был ласков, лишь изредка ее пугая. Зато рядом с братом она чувствовала себя защищенной. А теперь?

Ей вдруг стало страшно, не зря ли она это сделала, ведь почти сразу ей дали понять, насколько ненавистна, сколько опасностей вокруг, как легко можно погибнуть или быть обесчещенной. Под защитой Папы и Чезаре было куда спокойней, в Риме или даже в Пезаро ей и в голову не приходило, что она беззащитна, а что теперь? Может, не стоило соглашаться на брак так далеко от дома?

Но останься она дома или где-то неподалеку, все быстро вернулось бы на свои места: очередной муж чем-нибудь не угодил брату и погиб. Лукреция очень любила своих родных, несмотря ни на что гордилась тем, что она Борджиа, и от этого имени отказываться не собиралась. И все же любовь не помешала ей заметить, даже не осознавая этого до конца, что даже Папа все больше и больше попадает под влияние сына, что очень скоро все будет в руках Чезаре, а это не принесет ничего хорошего ни Риму, ни даже Италии. Чезаре нельзя допускать к власти! Он умен, он силен, он опытен, но он слишком подавляет.

А еще Чезаре был очень болен. Еще в юности Борджиа подхватил «французскую болезнь», как тогда называли сифилис, много лет его лечили с переменным успехом, но теперь болезнь откровенно брала верх. Недуг заставлял сильно страдать физически, но так же сильно подхлестывал морально. Словно назло своей болезни, а может, и предчувствуя, что ему недолго жить, Чезаре стремился довлеть над всеми, он подавлял, не оставляя людям возможности не подчиняться; тот, кто осмеливался делать это, был обречен. Чезаре становился злым гением Италии.

И все же, почему она должна платить за брата: просто потому, что она Борджиа?

Лукреция задумалась. Будь у нее выбор: всеобщая любовь или имя и ее родные, что выбрала бы? И поняла, что все равно осталась бы Борджиа! Да, она Борджиа и не намерена скрывать это ни перед кем! Даже если бы в комнату вдруг ворвались бандиты Каррачьолло, Лукреция все равно повторила бы это.

А всеобщую любовь она завоюет. В Ферраре завоюет, несмотря на множество самых страшных и гадких слухов, которые распространяют о ней Изабелла, вот эта Елизавета и множество других ненавидящих «выскочек Борджиа». Несмотря на все недостатки, Чезаре ее брат, а лучшего отца, чем Александр, и пожелать трудно.

С воспоминаниями об оставшемся в Ватикане отце она заснула.

Разбудили ее до рассвета, сообщив, что отряд Ромиро подошел к городу и готов сопровождать дальше. Но они решили не входить в сам Римини, чтобы не вызывать ненужных разговоров. Разумное решение, похвалила Лукреция и приказала немедленно отправляться.

Торжественных проводов не получилось, сонным слугам пришлось быстро уложить вещи, а сопровождающим, кое-как одевшись, двинуться в путь. Недовольная Елизавета попробовала ворчать, но Лукреция довольно резко оборвала ее:

– Если бы не вы, мы могли бы ехать без охраны и в свое удовольствие.

– При чем здесь я?

Ответом был только взгляд, но Елизавета Гонзага поняла, что и Лукреция умеет смотреть так, что по спине побегут мурашки. И все же немного погодя она еще раз попыталась испортить Лукреции настроение:

– Хочу тебя обрадовать, Джованни Сфорца решил тоже приехать на вашу свадьбу, ведь мы родственники Изабелле.

Лукреции стоило больших усилий не разразиться слезами или возмущенными воплями. Но Елизавета этого только и ждала, а унижаться перед этой змеей не хотелось. Выглянув за полог носилок, в которых они ехали, и дав несколько распоряжений охране, Лукреция снова откинулась на подушки:

– Джованни? Он не боится неприятностей?

– Каких? – приподняла бровь Елизавета. В голосе слышалась откровенная насмешка.

– Я слишком много неприглядного знаю о нем. – Голосок у Лукреции ангельский, но это не обмануло Гонзага. Насторожившись, она, однако, вида не подала.

– Но пока неприглядное рассказывает он о тебе.

– Конечно, почему бы не говорить, если я далеко. Посмотрим, рискнет ли он это сделать мне в глаза.

– Что ты знаешь о нем такого, чего должен бояться Джованни?

Лукреция широко улыбнулась:

– Я не Джованни Сфорца, не забывай, если скажу, то только в лицо. К тому же у меня есть документы, кое-что подтверждающие.

– То, что он импотент? Но граф Пезаро женился и весьма счастлив в новом браке.

– Столь счастлив, что никак не может забыть первый. Но документы вовсе не касаются наших с ним отношений. Если у тебя есть с ним связь, передай, что я могу их обнародовать. И в случае, если по его вине что-то случится со мной, они тоже станут известны.

Лукреция блефовала, никаких документов о предательстве бывшего супруга и его продаже секретов врагам у нее не было, но она понимала, что если понадобится, то Папа быстро найдет свидетелей, и документы будут. Сейчас ей хотелось одного: чтобы Елизавета, наконец, оставила ее в покое!

Получилось, озадаченная Гонзага до самой Феррары больше в разговоры не вступала. Лукреция поняла, что временами ей придется показывать зубы и давать понять, что на них может быть яд, без этого в Ферраре ее просто съедят. Ничего, я Борджиа, я справлюсь, решила она про себя.

И вот, наконец, трудный, хотя и не такой уж далекий путь позади, по ту сторону реки По Феррара. Переодевшись из дорожного в нарядное платье, Лукреция стояла на пароме и смотрела на стены города, в котором ей предстояло жить. Как-то встретит ее Феррара?

Рядом хмыкнул Ферранте:

– Сестрица едет.

Лукреция чуть прищурила глаза; действительно, к берегу, видно, предупрежденная стражей, приближалась целая кавалькада всадников. Впереди женщина. Уверенная посадка в седле выдавала опытную наездницу. Адриана подтвердила:

– Маркиза Мантуи выехала встретить вас.

Что это значило – Изабелла решила почтить ее потому, что действительно хотела добра, или это попытка разглядеть невесту раньше всех и успеть сделать какую-то гадость? Оглянувшись на Елизавету, Лукреция поняла, что второе, уж слишком злорадной была улыбка Гонзага.

Изабелла постаралась вложить в свое приветствие и объятья столько надменности и презрения, что Лукреции показалось, будто она обнимается с огромной змеей. Один неверный шаг, и тебя проглотят. Теперь постоянная злость Елизаветы выглядела просто мелким недовольством. Не зря ли она вообще ввязалась в эту историю с замужеством в Ферраре?

Но Изабеллу сопровождал красивый молодой человек, взгляд которого был весьма дружелюбным.

– Мой брат, незаконнорожденный сын герцога Феррары Джулио, – представила его маркиза Мантуи, явно сделав ударение на слове «незаконнорожденный», мол, кому же, как не ему приветствовать незаконнорожденную дочь Папы.

Изабелла тут же сделала вид, что заметила Елизавету, и бросилась к ней с возгласом:

– Ах, дорогая, как я рада тебя видеть!

Герцогиня Урбино ответила тем же, казалось, две возлюбленные сестры заключили друг дружку в объятья, но Лукреция уже ничему не верила. А еще говорят, что в Риме нечестны, что Борджиа фальшивы! Посмотрели бы эти объятья двух змей, готовых объединиться против нее.

Это же подумал и Джулио, он усмехнулся и тихонько шепнул Лукреции, кивнув на прижимавшихся щекой к щеке женщин:

– Две змеи…

Ответом был лукавый взгляд. Джулио подмигнул, стараясь, чтобы никто не заметил.

Лукреция мысленно вздохнула с облегчением: не все в Ферраре такие, как Изабелла, братья относились к ней неплохо, да и Изабелла не станет жить в Ферраре постоянно, у нее есть Мантуя. Надо только продержаться несколько недель, пока маркиза не уедет восвояси, а потом все наладится.

Старый герцог Феррары встречал сноху, спокойно глядя на то, как она подходит, как опускается на колени. Так же спокойно поднял ее и поцеловал в щеку:

– Я рад видеть тебя, дитя мое, в Ферраре. Это мой сын Альфонсо, твой муж.

Лукреция с Альфонсо обменялись взглядами, ничего не сказавшими остальным, они не стали рассказывать, что уже знакомы, это ни к чему знать противной Изабелле.

Дело в том, что, не вытерпев из-за самых разных нелепых слухов, в основном распространяемых сестрой о его будущей жене, Альфонсо, как мальчишка, бросился ей навстречу и поздно ночью прибыл туда, где пока остановилась невеста со своей свитой. Не показываясь никому, Альфонсо успел познакомиться с Лукрецией и понять, что та вовсе не монстр, каким рисовала Борджиа Изабелла.

По тому, как разглядывал ее Альфонсо, Лукреция поняла и его опасения, и то, что самое трудное еще впереди, поскольку маркиза Мантуи не упустит ни единой возможности сделать ей гадости или ославить на всю Италию. Что ж, хорошо, что поняла это заранее, а не тогда, когда было бы уже поздно.

Но поняла Лукреция и еще одно: она понравилась Альфонсо, может, он и не был в таком восторге, как другие братья, но остался доволен.

То, что Альфонсо ничего не сказал о своей выходке отцу, пришлось Лукреции по душе, у них с мужем будет маленькая, но тайна, а это сближает. Ей очень хотелось быть душевно близкой с мужем, такими были их отношения с Альфонсо Арагонским… Но о погибшем муже она запрещала себе думать, чтобы не плакать.

Изабелла постаралась сделать все, чтобы поставить невестку в неловкое положение, она лично выбрала лошадь для ее парадного въезда в город. Великолепная кобыла была и украшена соответственно, однако никто не подумал, что только опытная всадница сможет справиться с норовистым и капризным животным среди возбужденной, радостной толпы с выкриками, гвалтом, яркими цветами праздничных нарядов. Лукреция была опытной всадницей, она справилась, но только она знала, чего это стоило.

К концу первого дня бедная женщина с трудом смогла вернуть губы в нормальное состояние, казалось, теперь улыбку не стереть с лица, но вовсе не из-за испытываемой радости – Лукреция улыбалась, стараясь быть приятной всем феррарцам, начиная со старого герцога Эрколе и до маленького поваренка, чья любопытная рожица выглядывала из двери кухни.

Но это горожанам могла нравиться милая, выглядевшая совсем юной супруга Альфонсо, а вот его сестрице Изабелле ни за что. Анджела даже отвлеклась от Джулио, которому откровенно строила глазки, чтобы посочувствовать Лукреции:

– Покоя не будет, пока эта змея в Ферраре.

Изабелла неприязненно разглядывала наряд невестки, довольно громко делая замечания по поводу выбора цветов и качества отделки. Про фасон вообще было заявлено, что такое можно было придумать только в Риме. Больше нигде так не носят! Лукреция, не выдержав, не осталась в долгу. Улучив момент, когда никого из мужчин не оказалось рядом (ни к чему сразу говорить гадости при герцоге или муже), так же громко заметила Анджеле:

– Посмотри, здесь еще не знают, что при французском дворе давным-давно в моде вот этот фасон. – Дав время осознать Изабелле с ее подпевалами суть сказанного, Лукреция почти сокрушенно вздохнула: – Неудивительно, Феррара так далеко от остальных… Сюда едва ли быстро приходят вести из Франции.

Больше Изабелла в тот день замечаний не делала, видно понимая, что может нарваться на достойный ответ. Но и сама Лукреция прикусила язычок; как бы ни хотелось щелкнуть по носу мантуанскую змею, делать этого не стоило, все же она д’Эсте, ссориться с членом семьи, да еще и таким, желая быть в этой семье признанной, опасно.

Лукреция постаралась выбросить из головы все неприятности, связанные с Изабеллой, потому что ей предстояла первая брачная ночь с Альфонсо д’Эсте, причем на сей раз Папа настаивал, чтобы консумацию брака засвидетельствовали достойные люди. Пришлось Альфонсо и Лукреции заниматься сексом под любопытными взглядами троих достопочтенных мужчин. Альфонсо был на высоте. Он исполнил свой долг трижды за ночь, но и Лукреция не подвела, показав себя достаточно горячей женщиной. Консумация брака состоялась, о чем немедленно было сообщено в Ватикан.

Лукреция Борджиа стала законной женой Альфонсо д’Эсте. Хотя каждый понимал, насколько это зыбко, ведь у Лукреции за плечами спорный развод, а Папа не вечен. Стоит с ним чему-то случиться, и развод с Джованни Сфорца можно признать недействительным, следовательно, таким же мог оказаться и брак с д’Эсте. Может, герцог на это и рассчитывал?

Лукреции было нужно как можно скорее родить д’Эсте наследника, лучше не одного, чтобы укрепить свое шаткое положение в Ферраре. В Феррару и семью д’Эсте мало попасть, нужно еще и удержаться, что значительно труднее. И Папа помочь в этом не мог ничем.

ВОЙНА ГЕРЦОГИНЬ

Утром Альфонсо, несмотря на то, что это была их первая брачная ночь, куда-то умчался, едва рассвело. Когда Лукреция открыла глаза, его уже не было в постели. Лукреции рассказывали о его всепоглощающей страсти – пушках. Альфонсо наверняка отправился в литейную мастерскую. Что ж, у мужчин могут быть свои занятия, как и у женщин. Тратит же она много времени на уход за своими роскошными волосами, пусть муж занимается пушками.

Сначала Лукреция улыбнулась, но потом ее губки с досадой сжались. Понятно, Альфонсо удрал, не желая слушать всякие скабрезности, которые сейчас явятся говорить все, кому не лень. Нечего сказать, прекрасный поступок молодого мужа – оставить ее под насмешками одну.

Не успела подумать, как служанка сообщила, что к ней идут донна Изабелла с целой толпой. О, нет! Выслушивать гадости от этой змеи…

– Быстро закройте двери и не открывайте ни за что!

– Почему?!

– Скажите, что я еще сплю. И спать буду долго.

– Но, донна, закрыть двери перед донной Изабеллой, донной Елизаветой и братьями вашего супруга?

– Вот именно перед доннами и закрыть.

Адриана со служанками была вынуждена подчиниться, но Лукреция, поманив ее пальчиком, что-то сказала на ухо. Та хихикнула, кивнув:

– Обязательно.

Оказавшись перед закрытой дверью, Изабелла с Елизаветой действительно взъярились:

– Что это?!

– Донна Лукреция еще спит и спать будет долго. – Адриана почти смущенно опустила глаза. – Ночь была слишком бурной…

Несколько мгновений в Изабелле боролись желания: фыркнув, отправиться прочь и сказать какую-нибудь гадость в ответ. Победило второе.

– Три раза за ночь – это бурно? Неужели в Риме считают так?

Адриана терпеливо выждала, пока компания перестанет хохотать, и все так же держа глаза опущенными, почти сокрушенно вздохнула:

– Это при свидетелях три, а что было, когда все ушли… О, дон Альфонсо очень сильный мужчина. – Она дала время осознать сказанное и добавила: – А донна Лукреция сильная женщина. Заснула только под утро, пусть поспит.

Ноздри Изабеллы раздувались, но что она могла возразить? Возмутиться тем, что ее брата назвали сильным мужчиной? Но по Ферраре ходят столько похожих на Альфонсо детей, что сомневаться в этом никому не придет в голову. И все равно она не могла уйти просто так. Чуть придя в себя, Изабелла прошипела:

– Передайте донне Лукреции, что это некрасиво. В приличных семьях принято хотя бы пускать гостей в спальню.

Адриана кивнула:

– Когда проснется, передам. Прошу прощения, я не буду будить ее сейчас.

Строгая испанка, привычно в черном, стояла на страже двери так, что было понятно – войти туда удастся только через ее труп. А по другую сторону двери, прижавшись к ней ухом, Лукреция слушала всю эту перепалку, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха.

Зато когда Изабелла с сочувствующими удалилась и донна Адриана, убедившись, что они не вернутся, тихонько скользнула в спальню, как они хохотали, разыгрывая в лицах смятение маркизы Мантуанской! Несмотря на скромно потупленные глаза, Адриана прекрасно разглядела и возмущение, и гневно раздувающиеся ноздри Изабеллы, и то, как был доволен ее растерянностью Ферранте…

– А братцы сестрицу не слишком любят…

– За что ее любить, за то, что подавляет всех? Что распоряжается в Ферраре, словно она хозяйка? – Лукреция чуть задумалась. – Знаешь, Адриана, Изабелла красивая, умная, образованная, действительно первая дама не только Феррары, но и Италии, но у нее при каждом слове брызжет яд, а при каждом взгляде вылетают разящие стрелы. Теперь я понимаю, что Ипполито говорил правду, когда рассказывал мне о сестре.

– А что он говорил?

– Рассказывал, что Изабелла всегда завидовала своей младшей сестре Беатриче, которую выдали за Лодовико Моро, что пыталась переманить в Феррару даже мастера Леонардо, что считает себя главой семьи д’Эсте и была взбешена, когда узнала, что я стану герцогиней Феррарской. Ее могли бы поставить на место старый герцог или Ипполито, но отец слишком любит свою дочь, а Ипполито кардинал, хотя, как Чезаре, ненавидит свой сан.

– Она не всегда будет жить в Ферраре, у донны Изабеллы есть муж и Мантуя.

– Только это радует. Жаль, я мечтала, что смогу у нее многому научиться, чтобы потом научить наших с Альфонсо детей…

– Только не научись плеваться ядом, двух змей рядом я не вынесу.

– Обещаю, что не стану.

Они долго хохотали, но Лукреция все же задумалась.

Изабелла, несомненно, ее презирает и ненавидит, начала настоящую войну против невестки. Если начать ответную, то будет потеряно главное, что она так долго восстанавливала в Непи и старалась удержать до сих пор – душевное равновесие. Не стоило приезжать в Феррару, чтобы здесь истекать ядом и вести тайные военные действия.

Но что делать? Подумав, Лукреция поняла, что ей остается одно: не замечать выходок золовки. Надоест же ей когда-нибудь или действительно уедет в свою Мантую. О дружбе с Изабеллой и учебе у нее Лукреция уже не думала, какая тут учеба, Адриана права, научиться можно только высокомерию. Но как быть сейчас, просто делая вид, что не замечаешь подстроенных козней, можно прослыть дурочкой, а этого вовсе не хотелось. Лукреция поняла, что вести себя надо очень осторожно и с царственным спокойствием.

– А научусь всему сама, – вдруг заявила Лукреция.

– Чему?

– Я знаю латынь и многое другое, но мало образована в живописи и еще меньше знаю поэзию. Когда Альфонсо читал мне стихи Лоренцо Медичи, мне очень нравилось, только где возьмешь его произведения в Риме?

Адриана, раскрывшая рот, чтобы спросить, когда это Альфонсо д’Эсте успел читать ей стихи во время короткой, но бурной ночи, и неужели этот мужлан знает хоть одну поэтическую строчку, при слове «Рим» рот захлопнула, поняв, о каком Альфонсо идет речь. Но почти сразу заметила:

– Лукреция, тебе не стоит вспоминать прежнего мужа здесь, совсем не стоит.

– Я понимаю, невольно вырвалось.

– Следи за собой, можно также невольно обидеть мужа. Альфонсо Арагонского не вернешь, а с этим отношения испортишь.

– А что мне делать с Изабеллой, вернее, ее ненавистью ко мне?

– Не замечай. Не всю же жизнь она будет сидеть в Ферраре. Закончатся празднества, маркиза уедет в Мантую, Елизавету тоже выпроводим в ее Урбино, полегчает.

– Скорей бы уж.

– Ты же любишь праздники?

– Только не такие. Представляю, сколько еще гадостей они мне приготовили. Ничего, Борджиа умеют не только брать свое, но и ждать. Это умение не раз спасало отца, спасет и меня.

Адриана усмехнулась:

– Тебе понадобится ангельское терпение. У меня часто бывает желание просто придушить этих двух гадюк в женском обличье.

– Говорят, на Востоке змею умеют укрощать. Такой укротитель дует в дудочку, и змея раскачивается по его команде.

– И не кусает?

– Нет.

– Не может быть! Надеешься приучить Изабеллу раскачиваться по твоей команде?

Представив себе Изабеллу, в парадном платье раскачивающуюся по велению руки Лукреции, снова хохотали до слез.

Но Адриана была права, Лукреции понадобилось ангельское терпение, чтобы стерпеть все выходки Изабеллы. Эту необъявленную войну заметили все, в том числе и сам герцог Эрколе. Ему было жалко Лукрецию, потому что отец прекрасно знал, какой едкой может быть его дочь, но герцогу тоже хотелось поставить на место Борджиа, чтобы незаконнорожденная знала свое место в аристократическом семействе д’Эсте.

Большинство родственников и гостей наблюдали за военными действиями двух красивых женщин с любопытством. Вернее, войну вела Изабелла, а Лукреция… она даже не оборонялась, жила своей жизнью, словно и не было этих нападок со стороны золовки.

Отсутствие ответных действий приводило Изабеллу в еще большее бешенство. Эта особа держала себя так, словно она выше любых сплетен и слухов, словно все нападки маркизы Мантуи не больше досадного лая пса за забором, а она сама надоедливое насекомое!

Чего только ни придумывала Изабелла! При каждом удобном случае старалась показать, что Борджиа испанцы, следовательно, не достойны быть итальянскими аристократами. И каждый раз Лукреции удавалось ставить золовку на место так, что та снова и снова стирала себе зубы.

В честь новой герцогини Феррарской давали спектакль по пьесе Плавта. Он был так себе, но гости смотрели со вниманием просто из уважения к Лукреции. Вернее, не все, те, кто сидел рядом с Изабеллой и ждал ее команды, пересмеивались, довольно громко разговаривали, делали замечания… Сама Лукреция сначала молчала, делая вид, что не замечает выходок придворных, а потом, улучив момент, сказала Ферранте не слишком громко, но достаточно, чтобы услышали многие:

– У нас в Риме не принято мешать актерам играть. Это некрасиво…

Смешки прекратились.

На следующий день выбранная пьеса оказалась слишком фривольной, Изабелла громко объявила, что не позволит своим дамам смотреть такую гадость! Теперь Лукреция обратилась прямо к дамам, причем сделала это так, словно самой Изабеллы не было рядом. Обернувшись, она с царственным видом кивнула:

– Если эта пьеса способна испортить вашу нравственность, вы можете удалиться.

В следующий момент Лукреция уже от души смеялась над происходившим на сцене. Конечно, «Казина», которую показывали, была не высокохудожественной и нравственной тоже, но не Лукреция же ее выбрала. Все знали, что это выбор Изабеллы, а потому винить следовало ее саму. Конечно, маркиза хотела показать, что невестке нравится то, что в приличном обществе считаться достойным не может, но получилось все не так. Никто не обратил внимания на фривольное содержание, зато от души посмеялись над гипотетической возможностью испортить нравственность отъявленных распутниц. Некоторое время фразы вроде «я боюсь испортить вашу нравственность» стали любимыми при дворе, естественно, вызывая новый зубовный скрежет у Изабеллы.

Конечно, за Лукрецию мог заступиться Альфонсо, если бы он хоть единожды осадил сестру, его жене было бы куда проще, но Альфонсо не желал ввязываться в войну женщин. Их семейная жизнь вообще была довольно странной, ночью Альфонсо являлся страстным любовником, а днем будто забывал, что женат, занимался своими делами. По вечерам на праздниках сидел так, будто происходившее его не касалось.

Приструнить дочь мог и Эрколе, но и тот смотрел на все спокойно. Пусть Изабелла повоюет с этой Борджиа, тем сговорчивей будет сноха потом, когда узнает, что ей урезали содержание. Конечно, герцог Феррары понимал, что слишком откровенная война с Лукрецией опасна, она может привести к настоящей войне со стороны ее брата Чезаре Борджиа. Но Чезаре пока не до того, он с французами воевал с Неаполем, а потому в Ферраре пользовались свободой.

Эрколе не знал, что Лукреция ничего не пишет отцу о вражде со стороны Изабеллы и о том, как ей тяжело, иначе свои меры принял бы и Папа.

Она действительно ничего не писала, не желая расстраивать отца. Но Александр слишком хорошо знал свою дочь, чтобы не понять, что отсутствие упоминаний о маркизе Мантуанской что-то означает. Кроме того, его постоянно и подробно информировала Адриана. Какое-то время Папа терпел, потом задал откровенный вопрос об отношениях с золовкой.

Лукреция прекрасно понимала, что отца информируют о ее делах и не противилась этому. Но на вопрос об Изабелле ответила честно и твердо заявила, что справится сама:

– Я Борджиа! Не д’Эсте тягаться со мной!

Александр был в восторге от такого ответа. Его девочка, кажется, повзрослела. Она могла бы пожаловаться, и отец нашел бы способ просто уничтожить если не Феррару, то Мантую, чтобы этой змее в обличье прекрасной дамы было неповадно обижать Лукрецию. Но дочь не желала заступничества, она объявила, что способна дать отпор сама. Бедная девочка, как ей тяжело в этом рассаднике ненависти!

Старый Эрколе писал о своей снохе восторженные отзывы, хваля и хваля Лукрецию ее отцу, но теперь Папа не верил герцогу Феррары:

– Этот старый лис не способен защитить «любимую сноху» от ядовитых зубов собственной дочери, зачем же тогда хвалить ее?

Но Лукреция стояла на своем: я справлюсь сама, иначе мне никогда не будет покоя.

А справляться было с чем. Науськанные Изабеллой, придворные дамы старались отработать расположение своей хозяйки вовсю. У Лукреции передразнивали все: походку, манеру одеваться, даже ее знаменитую детсткость. И уж, конечно, то и дело напоминали об испанских корнях и незаконном рождении. Бедная женщина не могла дождаться, когда же закончатся празднества и весь этот выводок рептилий уберется по домам.

Лукреции надоели насмешки, и она просто прогнала придворных дам, приставленных к ней в Ферраре, запретив пускать их в свои покои. Это был уже скандал. Несмотря на действительно ангельское терпение новой герцогини Феррары, обстановка все же накалялась. А нервы самой Лукреции постепенно стали сдавать, невозможно слишком долго делать вид, что тебя не задевают гадости, которые шипят вслед. Когда на устроенные ею со своими придворными дамами испанские танцы с кастаньетами Изабелла фыркнула, мол, это просто испанская цыганщина, Лукреция громко возразила, что, конечно, не всем дано танцевать вот так страстно, у многих характер хоть злой, но бесцветный.

Война была объявлена. Но если Лукреция пыталась действовать сама, то Изабелла прибегла к помощи отца. Дочь легко убедила герцога, что Лукреция слишком много тратит, и вообще, масса гостей, которые только и знают, что есть и пить, давно надоела. Маркиза Мантуанская и не подозревала, что намеком о прекращении праздников только помогает Лукреции, которая не могла дождаться, когда все закончится и толпа разъедется. Она очень любила праздники, обожала танцевать и в Риме готова была делать это ежедневно.

Но в Риме, а не в Ферраре. Там все восхищались ее грацией, ее умением двигаться, страстью, которую эта женщина, все еще выглядевшая тоненькой девочкой, показывала в танце. В Ферраре над этим смеялись, а потому никакой радости от совершенств и праздников не было тоже. Вообще, радости в Ферраре пока не было, не считать же таковой умение давать отпор Изабелле.

Оставшись одна, Лукреция плакала:

– Я не хочу становиться такой же змеей, как Изабелла!

Адриана думала о том, что при всех недостатках семейства Борджиа обвинить Лукрецию в змеином характере нельзя. Конечно, она прежде всего Борджиа, но не все Борджиа одинаковы, почему же этого не желают видеть в Ферраре? Адриане хотелось кричать: очнитесь, перестаньте мучить Лукрецию, и она будет лучшей герцогиней, о какой может только мечтать Феррара, она будет прекрасной матерью, подарит герцогству много сильных, красивых и умных сыновей!

Но кому могла крикнуть эти слова Адриана? Никто не стал бы слушать. Все верили в рассказы о беспутстве дочери Папы, об оргиях, в которых она принимала участие, о ее бесстыдстве. А в том, что Лукреция сейчас выглядела вовсе не так и вела себя тоже, усматривали лишь хитрость и притворство. Разве можно верить этим Борджиа? И никто не желал проводить грань между Лукрецией и ее братом Чезаре.

Конечно, дочь Папы вовсе не была ангелом во плоти, не была ни невинной, ни слабой, но и той распутницей, какой ее считали, тоже не была. Слухи об инцесте распустил обиженный Джованни Сфорца, а Изабелла активно их поддерживала, но почему-то никто не заметил источника гадостей, зато с удовольствием подхватили. Все трое Борджиа были любовниками Лукреции? Конечно! Никого не смущало то, что у Папы была Джулия Орсини, что Джованни вообще жил в Испании, что понтифик оберегал дочь пуще глаза… Сказано блудница, значит, блудница.

Наконец, к явному облегчению Лукреции, торжества закончились, гости принялись разъезжаться. Пришло время отбыть и маркизе Мантуанской. Вот уж от чего Лукреция почувствовала настоящую радость! Но перед отъездом Изабелла смогла окончательно настроить герцога Эрколе против снохи, зато сама попыталась «подружиться» с невесткой.

Изабелла, которой никак не удавалось унизить Лукрецию прилюдно, решила зайти с другой стороны и сделать вид, что хочет стать ее ближайшей подругой. Изабелла заметила, что Лукреция очень хочет наладить с ней отношения, конечно, это надо использовать! Но герцогиню Феррарскую не обманула притворная дружба золовки, она уже давно поняла, что Изабелла вполне достойна Чезаре, ей верить нельзя ни в чем. Однако и отталкивать золовку тоже нельзя.

Маркиза Мантуи, решив, что ей удалось обмануть невестку, принялась вести с ней задушевные беседы, надеясь хотя бы так вывести Лукрецию на чистую воду.

– Почему о тебе говорят, как о распутной женщине?

Она старательно делала вид, что хочет задушевной беседы, вызывая невестку на откровенность, чтобы потом этой же откровенностью воспользоваться. Если удастся вытащить из дочери понтифика хоть одно признание в распутстве, то будет куда легче уничтожить ее растущее влияние в Ферраре.

Но все пошло не так, супруга Альфонсо подняла на Изабеллу свои чуть странноватые глаза:

– Кто говорит, – и после мгновенной паузы, – Джованни Сфорца?

Глаза Лукреции смотрели вполне безмятежно, Изабелла не смогла уловить в них и тени смущения. А вот самой маркизе Мантуи пришлось сделать усилие, чтобы ответить так же беспечно:

– И он в том числе.

– А что еще может сказать человек, который…

И без слов было ясно, что именно имела в виду бывшая супруга бывшего графа Пезаро.

– Но ведь он бывал в твоей спальне, не так ли? Джованни хорош в постели?

Голос у Изабеллы вкрадчивый, мол, расскажи, как все было…

Лукреция поняла, какая ей уготована западня, вовремя заметила и смогла избежать.

– Если хорошим может считаться супруг, заснувший пьяным, едва коснулся подушки, то каков же настоящий муж? У меня был прекрасный супруг – Альфонсо Арагонский, сделавший меня счастливой женщиной…

Глаза смотрели все так же прямо и безмятежно, на мгновение, всего лишь на мгновение Изабелла увидела в них насмешку. Или ей это показалось?

– Ты действительно осталась девственницей после этого брака? – Красиво выщипанные брови мантуанской герцогини приподнялись, выражая крайнюю степень изумления.

– У вас есть основания не верить святым отцам?

Впервые за много лет Изабелла смутилась. Она уже поняла, что Лукреция будет достойной соперницей, но отдавать Феррару этой выскочке не собиралась.

– А мой брат не сделал тебя счастливой женщиной?

И снова вопрос с подвохом. Стоит сказать лишнее слово, и по Ферраре пойдут слухи один другого гаже.

– Альфонсо великолепный мужчина, но женщине для счастья, кроме крепкого мужского тела, нужны ласка и внимание. Возможно, позже я получу и это.

Она не лгала, а потому была сильна. Изабелле не удалось подловить невестку ни на чем, зато сама чуть не попалась. И все же маркиза сделала еще одну попытку:

– Ты мне расскажешь о Джованни Сфорца?

– О Джованни Сфорца? Хочешь сделать его своим любовником? Не стоит, он трус и предатель, который смог избежать виселицы только потому, что был моим мужем, а потом принялся распускать обо мне слухи один другого хуже.

Давненько Изабелла так не смущалась. Эта самоуверенная особа сумела ввести ее в краску!

– Ну, почему же любовником… Нет, конечно, но почему ему грозила виселица?

Лукреция вдруг решила, что если Джованни позволительно рассказывать о ней гадости, то и ей о нем тоже.

– Он продавал секреты неаполитанской армии французам, об этом знаешь? Не думаю, что внучке короля Ферранте стоит принимать у себя того, кто подлостью помогал захватить земли деда. – Предупреждая даже мысли Изабеллы, она вдруг усмехнулась: – Даже Его Святейшество, которого обвиняли в пособничестве королю Карлу, и тот вел себя куда лучше, ты не находишь?

Изабелла поспешила перевести разговор на завтрашний праздник, ей вовсе не хотелось обсуждать бывшего мужа Лукреции. Невестка с удовольствием поддержала новую тему, но перед самым расставанием совершенно безмятежным голоском все же посоветовала:

– Джованни Сфорца лучше держать от себя подальше, кто знает, кого еще он предаст и потом обольет грязью? Стоит ли знаться с таким человеком?

И снова Изабелла д’Эсте скрипела зубами. Эта мерзавка сумела не просто поставить ее на место, но и откровенно показать, с кем дружит маркиза Мантуи – с человеком нечестным в поступках и словах, с предателем, который сумел избежать наказания благодаря супруге и ее же потом ославившего. Кто же будет верить такому? А маркиза поверила…

Если Лукреция и в Ферраре станет рассказывать о подлости Джованни Сфорца, то упадет репутация прежде всего самой Изабеллы.

Когда маркиза высказала эти обвинения самому бывшему графу Пезаро, тот взвился:

– Да как она может меня обвинять, если сама лгала кардиналам?! Она девственница? Ха! Она родила от меня ребенка!

Изабелла оставалась с открытым ртом несколько мгновений, потом осторожно поинтересовалась:

– А где этот ребенок?

Сфорца понял, что выдал себя, смутился:

– Не знаю.

– Как это вы, отец, не знаете, где ваш ребенок. Это сын или дочь?

– Кажется, сын…

– Джованни, я не понимаю… Когда Лукреция родила и почему вы об этом не знали?

Загнанный в угол Сфорца вынужден был сказать правду. Некоторое время Изабелла взволнованно ходила по комнате, покусывая губу и щелкая пальцами, потом вздохнула:

– Если об этом знаю только я, то я сохраню вашу тайну. Но вы сами не должны никогда и никому рассказывать о произошедшем, даже на исповеди до последнего своего часа молчите. Иначе никто не сможет уберечь вас от расплаты за предательство. И, конечно, покинуть Мантую.

Джованни только вздохнул. Кто же мог знать, что эта проклятая Лукреция станет герцогиней Феррары? Бывший граф Пезаро чувствовал себя загнанным в угол, ведь в Милане герцог Лодовико Моро едва ли мог защитить его, потому что сам сидел словно на углях. Куда деваться, бежать в Венецию? Но кому там нужен Сфорца без денег и земель?

Изабелла размышляла о другом, она уже вычеркнула из своей жизни неудачника Джованни Сфорца, не способного ни постоять за себя, ни даже по-настоящему схитрить.

Маркиза Мантуи поняла, что получила в Ферраре куда более сильную соперницу, чем ожидала. Она была готова к борьбе с глупой развратницей, а оказалось, что Лукреция вовсе не развратна, а главное, умна. Но отдавать Феррару новой герцогине Изабелла все же не собиралась. Нужно показать всем, что у этой самозванки, у этой римлянки нет ни художественного вкуса, ни достаточных знаний. На что она способна? Только обвешиваться дорогими украшениями, наряжаться в свои мавританские наряды да кичиться родством с Папой.

А в Ферраре происходили довольно трагичные события, хотя сначала они вовсе не казались таковыми.

Наконец, разъехались гости, и Лукреция решила перебраться в небольшие, как ей сказал герцог Эрколе, «уютные комнатки» под самой крышей, которые хозяин Феррары отвел своей снохе.

– Пойдемте, посмотрим, что там нужно вымыть и переставить, чтобы можно было сегодня же покинуть эти скучные парадные покои, которые мне изрядно надоели, – позвала Лукреция Адриану и Анджелу.

Зря они думали, что придется мыть и переставлять. Переставлять было просто нечего, потому что мебель оказалась откровенной рухлядью, буквально разваливавшейся от одного прикосновения, штукатурка на стенах не лучше, краски выцвели, облупились, позолота почернела… Сначала Лукреция стояла, чуть не плача и не понимая, как мог герцог предложить ей эти комнаты, потом тряхнула своими золотистыми волосами:

– Я отремонтирую и обставлю заново!

– Герцог ни за что не даст на это денег.

– Сделаю на свои.

– Лукреция, ремонтировать чужой дворец на свои деньги?

– Это теперь и мой дворец, здесь должны родиться мои дети, когда-нибудь я стану хозяйкой Феррары.

Она действительно начала ремонт комнат. Их было всего три – ее спальня, гостиная и спальня ее дам. Совсем не шикарно, даже слишком скромно и для дочери Папы, и для герцогини Феррары, но Лукреции так хотелось спрятаться от придворных герцога Эрколе и от него самого, что готова была ютиться и жить там, куда могут входить только ее друзья.

Узнав об этом, герцог возмутился. У Лукреции достаточно денег, чтобы ремонтировать себе комнаты и роскошно обставлять их? Тогда почему он должен ежегодно выделять ей двенадцать тысяч дукатов, как было оговорено в брачном контракте, а не меньше? Подумав, Эрколе решил, что хватит и восьми. Если покажется недостаточно, пусть урежет свои расходы или разгонит свиту, привезенную из Рима.

Услышав о том, что ее содержание будет урезано на треть, Лукреция возмутилась:

– Я не смогу жить на восемь тысяч дукатов! Было оговорено иначе!

– Я не могу себе позволить тратить на твои прихоти слишком много.

Глаза Лукреции твердо глянули в глаза свекра:

– К чему тогда было соглашаться? Я буду жить так, как живу сейчас, и на сокращение своих расходов не согласна!

– Ты живешь в Ферраре, а не в Риме, а я не столь богат, как твой отец, потому ты будешь жить на те деньги, которые я дам.

– Двенадцать тысяч дукатов! – твердо повторила Лукреция и тихонько добавила: – Феррарский лавочник.

Ее беспокоило даже не столько сокращение денежного содержания, в конце концов, Папа мог присылать недостающую сумму дочери, выделяя ее из доходов от принадлежавших ей имений, но она понимала, что стоит уступить один раз, и ее превратят ни во что. Кроме того, огромное приданое, выплаченное Александром своей дочери, позволяло выдавать ей в качестве ренты эти деньги.

Но это был открытый разрыв отношений с герцогом. Эрколе понял, что его сноха не так проста и слаба, что у Лукреции есть характер, с которым ему придется считаться.

К тому же она уже поняла, что беременна. Весть об этом обрадовала прежде всего Альфонсо, который счел свою обязанность выполненной и попросту сократил визиты к супруге. Это был сильный удар для Лукреции, со старым герцогом у нее постоянные унизительные споры из-за денег, друзей отправили из Феррары прочь, придворные относились отвратительно, денежное содержание сильно урезали, казалось, защита может быть только от мужа, но теперь и он отворачивался.

– Альфонсо, я так надеялась, что мы станем друзьями…

– Кем? С каких это пор я стал дружить с теми, с кем сплю?

– Но я твоя супруга.

– Ты всего лишь женщина, которая родит мне законных наследников. Этого достаточно. Ты забеременела, рожай, я мешать не стану.

– Ты мне не мешаешь, напротив, я хотела бы видеть тебя как можно чаще, слушать, как ты поешь, беседовать с тобой…

– Беседовать? О чем? У тебя одни наряды на уме, к тому же все Борджиа развратники и лжецы!

Лукреция сумела сдержать слезы, они лишь выступили на глазах, но не брызнули в стороны.

– Кого из Борджиа ты знаешь, кроме меня?

Альфонсо расхохотался:

– Мне достаточно твоей репутации развратницы.

– Кто ее создал, Джованни Сфорца? Мой бывший муж, торговавший секретами неаполитанцев, презренное существо, о которое никто не стал бы марать руки? Или твоя сестрица, у которой яд капает с зубов при каждом слове?

Альфонсо на мгновение замер, но тут же взял себя в руки.

– Я не собираюсь разговаривать с тобой. Ты моя жена и будешь жить по тем правилам, которые есть в Ферраре. – Словно что-то вспомнив, он добавил: – И на те деньги, которые тебе дадут.

Закрывая за собой дверь, Альфонсо не услышал, как жена прошептала:

– Правила можно и поменять, а деньги заставить дать…

У нее больше не было поддержки в лице мужа. Со свекром они ссорились, а Изабелла Мантуанская ее просто ненавидела. Ничего себе замужество!

Лукреция поступила так же, как обычно поступала, когда нужно было о чем-то серьезно подумать – отправилась в монастырь. Если требовалось просто успокоить нервы, она либо принимала ванну, либо мыла и с удовольствием сушила свои роскошные волосы, а вот когда раздумья требовались более длительные и серьезные, помогал монастырь. В обители Бедной Клары ее приняли хорошо, там никто не вспоминал о репутации развратницы, зато выделили келью, чтобы герцогиня смогла отдохнуть душой. Этому способствовала Пасхальная неделя.

Наблюдая, как подолгу стоит на коленях и истово молится Лукреция, монахини качали головами: что происходит, почему эту милую женщину с кроткими глазами и золотыми волосами так плохо приняли во дворце герцога? Лукреция не жаловалась, но шила в мешке не утаишь, Феррара знала о ее ссорах с Эрколе и о том, что донна Изабелла ненавидит невестку.

В самом городе пока относились к Лукреции настороженно, она Борджиа, а об этом семействе никто ничего хорошего в Италии сказать не мог. Однако о самой Лукреции в Ферраре никто не мог сказать плохого. Напротив, она щедро помогала всем, кому могла, ласково обращалась с просителями, правда, прогнала прочь приставленных к ней в качестве придворных феррарцев, но это ее право, если герцог считает, что она слишком много тратит на свой двор, то ее дело, кого именно удалять.

До Эрколе дошли разговоры о его размолвке со снохой, возмущенный герцог потребовал, чтобы Лукреция вернулась домой. Альфонсо было все равно, где обретается его супруга. В монастыре? Тем лучше. Пусть родит здорового наследника и может хоть постричься. Самой Лукреции немало порассказали об Альфонсо. Когда он перестал посещать спальню своей первой супруги Анны Сфорца, та в отместку стала развлекаться со своей чернокожей рабыней. Лукреция усмехнулась: это в Ферраре не считалось предосудительным, как и многочисленные связи самого Альфонсо с кем попало, зато злые наветы ее первого мужа-неудачника Джованни Сфорца приняли сразу и без сомнений!

Лукреции было так хорошо в обители, так не хотелось возвращаться в Феррару… Но герцог рекомендовал настоятельнице монастыря намекнуть герцогине сделать это как можно скорей.

Жизнь в Ферраре потекла по-прежнему: Лукреция и герцог в присутствии посторонних улыбались друг дружке, не разжимая стиснутых зубов, а наедине либо не разговаривали, либо ссорились. Альфонсо все реже посещал беременную супругу и ни для кого не было секретом, где он проводит ночи – в постелях у простолюдинок. Изабелла присылала из Мантуи полные затаенной злости письма. А двор замер в ожидании.

Конечно, Александр узнал о сокращении содержания дочери, он написал весьма резкое письмо герцогу Эрколе, на что тот не менее резко дал понять, что если всякие там незаконнорожденные желают попасть в приличную семью, то должны за это хорошенько заплатить, такой платой и явилось огромное приданое. А аппетиты супруге Альфонсо д’Эсте необходимо уменьшить соответственно требованиям хозяина Феррары.

Александр долго думать не стал, он попросту отменил все льготы в казну Церкви, которые до того даровал Ферраре, и урезал содержание Ипполито д’Эсте, живущего в Риме. Теперь уже Эрколе скрипел зубами, но от своего не отказался, правда, несколько уступив. Вместо восьми тысяч Лукреции было предложено десять. Что ей оставалось, воевать дальше? Скрепя сердце, Лукреция согласилась, но…

О, эти Борджиа! Разве можно верить их словам, их поступкам, их согласию?

В окружении Лукреции появился удивительный человек – Эрколе Строцци. У этого человека было все: аристократическое происхождение, богатство, прекрасное образование, блестящий художественный и поэтический вкус, не было лишь здоровья. Эрколе Строцци, рожденный с поврежденной стопой, вынужден пользоваться при ходьбе палкой и, конечно, не мог быть хорошим всадником. Это уродство сильно повлияло на его характер, Строцци был отъявленным циником и довольно развращенным человеком. Однако он умел очаровывать женщин, умел поддержать изящную беседу и действительно много знал, а потому легко стал приближенным Лукреции.

Откровенно ненавидя Альфонсо за его грубость и физическую силу, Строцци всячески старался помогать его супруге. Мало того, он быстро обнаружил пробелы в образовании Лукреции, которая прекрасно владела латынью и испанским, великолепно танцевала и хорошо пела, аккомпанируя себе, но была недостаточно знакома с поэзией и философией, особенно современной. К тому же она не слишком хорошо разбиралась в живописи и архитектуре. Для Строцци, дружившего со многими поэтами и художниками, открывалось огромное поле деятельности. Красивая женщина с хорошим вкусом и немалыми возможностями, к тому же герцогиня Феррары и дочь самого Папы жаждала его советов и наставлений. Разве такое можно упустить? Эрколе Строцци развернулся вовсю.

Надо отдать ему должное, советы добровольного наставника были весьма целомудренными, а его общество действительно облагородило Лукрецию. Она получила то, чего так не хватало в Риме – возможность общения с умным, образованным человеком, знания которого выходили за рамки церковных. Ведь даже блестяще образованный Чезаре знал больше каноническое право и военную историю, чем, например, поэзию Петрарки.

Лукреция теперь много читала, но совсем не то, что хранилось в библиотеке понтифика, книги ей поставлял Строцци, и, конечно, это была поэзия. Возможно, расслабившись из-за столь приятного знакомства, Лукреция и позволила себе согласиться на десять тысяч дукатов вместо двенадцати, определенных изначально на ее содержание.

Эрколе Строцци внушил Лукреции, что все, что продается в Ферраре и даже Риме, не идет ни в какое сравнение с товарами Венеции. Таких тканей, как там, нет больше нигде… Настоящие аристократки одеваются в ткани из лавок Венеции…

– Но не могу же я отправиться в Венецию, чтобы ходить там по лавкам? – смеялась Лукреция.

Ответ был удивительно простым и логичным:

– Я могу. Если донна Лукреция позволит, я мог бы отправиться туда и привезти самые роскошные ткани для ее нарядов.

Предложение крайне заманчивое, но если на сами ткани денег еще хватило бы, но на все остальное никак. Строцци просто пожал плечами:

– В кредит.

Лукреция задумалась всего на мгновение. Конечно, в кредит, свекор никуда не денется, оплатит, а если нет, то это всегда сделает отец. Он выплатил огромную сумму в качестве приданого, но Лукреция знала своего отца, тот уже наверняка восстановил утраченное. Она перестала задумываться о деньгах, в конце концов, почему герцогиня Феррары должна считать каждый дукат?! Строцци отправился в Венецию за тканями.

Присланные образцы привели Лукрецию в восторг, она согласилась со всеми предложениями, к тому же заказала дорогущую колыбельку для будущего ребенка, мысленно махнув рукой на возможное недовольство свекра:

– Пусть себе злится!

Эрколе д’Эсте, поняв, каким образом Лукреция смогла обойти его ограничения, буквально за месяц потратив годовой бюджет, пришел в ужас. Эта девчонка с ангельским личиком показала твердость характера, превосходящую даже металл пушек ее мужа. А увидев роскошь стола на вечеринке, устроенной Лукрецией в честь семейства д’Эсте, вообще взъярился. Сноха выставила на стол столовое серебро, подаренное еще во времена, когда она была графиней Пезаро. Однако на всем серебре выгравировано имя понтифика! С таким аргументом не поспоришь, Лукреция явно демонстрировала, чья она дочь.

Взбешенный герцог Феррары сумел выдержать до конца ужина, но утром его уже не было в городе – отбыл в загородное поместье Бельфьоре. Беременной Лукреции казалось невыносимым оставаться в душном городе, но когда она тоже попросилась в этот дворец, свекор отказал под надуманным предлогом, мол, там работают маляры. Взбешенная Лукреция не стала уезжать в монастырь, как сначала вознамерилась, она отбыла в другое имение – Бельригуардо, куда более роскошное и красивое.

– И пусть попробует меня отсюда выставить!

Лукреция больше не желала быть бедной овечкой, она решила по возможности огрызаться и показывать зубы. Ее не защищал никто, даже муж, значит, она будет защищаться сама!

Защищаться пришлось недолго, одно за другим последовали события, сильно встряхнувшие сонную Феррару.

Сначала пришло известие, заставившее Лукрецию запереться в своих комнатах и ни с кем не встречаться. Чезаре Борджиа, продолжая завоевывать города для своего государства, не останавливался ни перед чем. Конечно, до него дошли слухи о том, как обходились с любимой сестрой в Ферраре и какую роль играла Елизавета Гонзага герцогиня Урбино. Может, потому очередной жертвой стал герцог Урбинский Гвидобальдо.

Герцог скучал в своем городе в одиночестве, из-за болезни он стал импотентом, а потому его супруга Елизавета Гонзага предпочитала проводить время у брата в Мантуе, вернее, у своей невестки Изабеллы д’Эсте. Две змеи находили взаимопонимание, тем более, у них был единый объект для плевков ядом – Лукреция Борджиа.

Чезаре Борджиа, следуя со своей армией из Рима в свое новое герцогство Романьо, просил согласия герцога пройти через Урбино. Зачем Чезаре понадобилось разыгрывать эту комедию, неизвестно, потому что оказать сопротивление герцог Урбино был не в состоянии, город захватили настолько быстро, что он едва успел удрать в одном камзоле и без запасной лошади в Мантую, где находилась его жена.

Известие о захвате братом Урбино, где ее принимали пусть и неоднозначно, но неплохо (Лукреция различала доброжелательного герцога Гвидобальдо и его змееподобную супругу), повергло Лукрецию в шок. Она распорядилась отменить все намеченные встречи, никого не принимать и даже не впускать. Уставившись на пламя свечи, она почти стонала:

– Зачем он сделал это?

– Кто?

– Чезаре. Больше никто не поверит слову Борджиа, никто не поверит…

Анджела хотела сказать, что и так не верил, но сочла за лучшее промолчать. Но Лукреция бездумно сидела час за часом, она не впустила в комнату пришедшего Строцци, отказалась выходить сама… В Ферраре не верили страданиям герцогини, считая, что она, как все Борджиа, притворяется. Не могут брат и сестра быть разными, они одного поля ягода, одной матерью и одним отцом рождены, значит, и Лукреция такова же, как ее страшный брат Чезаре Борджиа – коварная предательница!

Именно этого так боялась Лукреция – что ей снова придется отвечать за поступки Чезаре, за его жестокость и обман. Она очень любила брата, даже понимала его поступки, но почему же тень Чезаре должна лечь на сестру? Как теперь смотреть в глаза всем д’Эсте, для которых Елизавета Гонзага родственница? Как оправдываться, что не все Борджиа одинаковы? Лукрецию охватило отчаянье, может, лучше было не покидать Рим и оставаться рядом с отцом и братом, чтобы никто не посмел бросить в лицо обвинения? Ведь завоевать расположение новых родственников все равно не удалось, ее презирали за рождение, боялись и ненавидели из-за принадлежности к Борджиа. Так если она все равно для всех только Борджиа, то стоило ли покидать родных?

Внутри требовательно толкнулся ребенок, ему вовсе не нравилось, что мать плачет. Ребенок… пожалуй, это единственное, что в ту минуту удерживало ее от простого побега обратно в Рим. А ведь рука сама потянулась к бумаге написать отцу, чтобы позволил вернуться. Лукреция прекрасно понимала, что Александр не вечен, что он уже стар, а случись что-то с ним, на Чезаре навалится столько врагов, что отбиться будет трудно. Но все равно они были единственными, кто мог помочь, защитить, дать денег…

Однако немного погодя пришло весьма странное известие, заставившее Лукрецию… хохотать!

В Урбино у герцога Гвидобальдо де Монтефельтре и герцогини Елизаветы была прекрасная коллекция художественных произведений, в том числе несколько скульптур, которыми очень гордилась Елизавета и которые у нее никак не удавалось выманить ее подруге Изабелле маркизе Мантуанской. Особенно нравился Изабелле «Спящий Купидон» Микеланджело. За эту изящную скульптуру она была готова отдать половину герцогства. Но чувствуя свое превосходство хотя бы в этом, Елизавета не поддавалась ни на какие уговоры.

И вот теперь маркиза больше всего жалела не родственников, вдруг оказавшихся нищими, не их разграбленный город и дворец, а этого купидона. Маялась она недолго, уже на следующий день в Урбино отправился гонец с письмом от Изабеллы к… Чезаре Борджиа с просьбой продать ей «Купидона» в знак родственных отношений. «Я так очарована вашей сестрой! Думаю, ей понравилось бы, если бы вы пошли мне навстречу». Изабелла уверяла Чезаре в своей дружбе как по отношению к нему, так и в отношении к его сестре.

Чезаре, получив столь странное послание, приказал найти эту скульптуру, искренне восхитился и сразу понял, что может получить за такой трофей не просто деньги, а нечто большее. У него была возможность отомстить за недоброжелательность по отношению к Лукреции, некоторое время Чезаре об этом и размышлял, даже хотелось в пику Изабелле подарить скульптуру сестре.

Но уже в следующую минуту он вдруг осознал, как воспользуется «Купидоном». Рука Чезаре даже потянулась к мрамору:

– Ах, ты мой драгоценный…

Получив ответное предложение Чезаре, Изабелла отреагировала совсем иначе: она перебила немало подвернувшихся под руку вещей, рвала и метала, решив просто не отвечать! Этот наглец предлагал, во-первых, изгнать из Мантуи герцога и герцогиню Урбино, а во-вторых, и это бесило Изабеллу д’Эсте больше всего, обручить его дочь от Шарлотты Ангулемской и сына Изабеллы и Франческо Гонзага! Породниться с Борджиа еще раз?! Никогда! Ни за что! Пока стоит свет, этого не будет!

Два дня длилась истерика, но вскоре выяснилось, что французский король Людовик XII, явно вознамерившийся все же не только захватить Неаполитанское королевство, как его предшественник, но и удержать, прибыл в Павию, куда и созвал всех итальянских герцогов и тиранов независимых городов. Как и в прошлый раз, правители бросились выслуживаться перед королем в надежде, что французы обойдут их стороной. И чем ближе к предполагаемому пути французской армии находился город, тем сильнее прогибался его правитель. Венеции легче, она в стороне, а что делать Мантуе? Ферраре?

Маркизу Мантуанскому не до переживаний супруги по поводу судьбы «Спящего Купидона», свою бы уберечь. А когда стало ясно, что король весьма благоволит своему почти другу Чезаре Борджиа и готов поддержать его в обмен на помощь в походе, многие почувствовали, что надо заглядывать и в страшные глаза Борджиа тоже. Участь герцога Урбино и его супруги была решена. Что из того, что Елизавета сестра Франческо Гонзага и близкая подруга самой Изабеллы? Дружба дружбой, а шкура у каждого своя…

Герцог и герцогиня Урбино были безжалостно изгнаны из Мантуи. Изабеллу больше не интересовала судьба опальных родственников. Мало того, она начала переговоры с Чезаре Борджиа по поводу… обручения их малолетних детей! Трехлетняя дочь Чезаре и Шарлотты могла стать невестой двухлетнего сына Изабеллы и Франческо. Правда, Изабелла сделала все, чтобы как можно дольше затянуть переговоры, но сам факт, что они начались, приводил всех в ступор.

Первым таковой испытал герцог Эрколе д’Эсте. Его дочь, его надменная Изабелла, так кичившаяся своей принадлежностью к роду д’Эсте и открыто осуждавшая его самого за согласие женить Альфонсо на Лукреции, насмехавшаяся над Лукрецией за принадлежность к семейству Борджиа, согласна отдать своего ангелочка этому самому Борджиа?! Герцог почувствовал, что земля уходит из-под ног.

В то время как Лукреция сидела взаперти и согласно доносам слуг страшно переживала захват Урбино, не смея показаться на глаза родственникам, Изабелла спокойно прогнала Елизавету и Гвидобальдо прочь из Мантуи?! Что творилось в этом мире? Неужели больше не было верности, чести, гордости от принадлежности к достойной фамилии? Он так долго сопротивлялся, приложил столько усилий, чтобы не вводить в свою семью Борджиа, а Изабелла так легко все предала. Как она теперь будет смотреть в глаза Лукреции?

Лукреция тоже не могла поверить своим ушам: Изабелла согласна обручить своего красивого мальчика с очень некрасивой девочкой Чезаре?! Понятно, что дети совсем малы, что за то время, пока они повзрослеют, многое может измениться, но сам факт, что надменная д’Эсте согласна на обручение сына с дочерью Борджиа и в угоду Чезаре даже изгнала свою многолетнюю подругу, был не просто потрясающим, он свидетельствовал, что Чезаре стал одним из самых сильных людей Италии. Лукреция старалась не думать, что, прежде всего, этот факт говорит о продажности самой Изабеллы, а потом уже об остальном.

Но насладиться триумфом Лукреции не удалось. В Феррару пришла беда.

СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ

Пока герцоги, дожи, тираны разных городов в Павии с отчаяньем наблюдали, как король Франции Людовик XII чествует их заклятого врага, этого безжалостного захватчика Чезаре Борджиа, как устраивает в его честь приемы, обнимает за плечи, называет «дорогим кузеном» и «другом», явно давая понять, на чьей он стороне, в Ферраре началась эпидемия чумы. Это не была бубонная чума, выкашивавшая целые города и страны, но заболели очень многие.

Прежде всего, в Ферраре испугались за здоровье беременной Лукреции. И, конечно, случилось худшее – она заболела! Папа, узнав, что дочь опасно заболела, обрушил на Феррарского герцога всю свою злость, объявив, что если Лукреция не выздоровеет, то он уничтожит и Ипполито, живущего в Риме, и саму Феррару сотрет с лица Земли. Александр сходил с ума, буквально забрасывая угрозами д’Эсте. Старый герцог понимал, что так и будет, нелепой смерти любимой дочери Папа ему не простит, а прежде всего, не простит находящийся совсем рядом с большущей армией и поддерживаемый французским королем Чезаре.

Альфонсо был в Павии, а Эрколе, осознав, что сноха может умереть, пришел навестить ее, пытаясь успокоить нелепыми обещаниями дать те самые двенадцать тысяч дукатов в год, если она выздоровеет. Но Лукреции было не до его обещаний, женщина находилась между жизнью и смертью и смотрела на свекра отсутствующим взглядом.

Срочно вызванный Альфонсо примчался из Павии так быстро, как смогли нести кони. Но Лукреция не узнала и его, она была готова к свиданию с вечностью и не желала выбираться из забытья, чтобы поговорить с равнодушным к ней мужем и принесшим столько неприятностей свекром. Врачи заявили, что выносить ребенка Лукреция не сможет, но сейчас речь шла уже не о дитя, а о жизни матери.

Был момент, когда руки опустились у всех, врачи объявили, что до утра герцогиня не доживет. Эрколе был готов рвать на себе волосы, прекрасно понимая, что Феррару действительно уничтожат. Ему не столь важна жизнь самой Лукреции, сколько страшно за свою судьбу и судьбу семейства. Герцогиню решили причастить.

Но именно в эту ночь в Феррару вдруг примчался узнавший о смертельной болезни сестры Чезаре. По дворцу пронеслось:

– Иль Валентино…

Так называли Чезаре на французский манер из-за его епископства Валенсии.

Буквально расшвыряв по пути всех, пытавшихся заслонить ему путь в спальню Лукреции, он бросился на колени перед сестрой:

– Лукреция! Ты слышишь меня?! Дорогая моя…

Веки умирающей Лукреции дрогнули и приоткрылись, запекшиеся от жара губы прошептали:

– Чезаре…

– Да, я! И я не дам тебе умереть! Ты не можешь умереть, не можешь оставить нас с отцом. Мы не вынесем этого, Лукреция!

Чувствуя, что она выплывает из небытия, Чезаре вдруг обернулся к находившимся в спальне:

– Оставьте нас.

Герцог Эрколе, который прибежал, услышав о приезде Чезаре, топтался у двери. Голос Борджиа стал подобен звериному рыку:

– Пошли вон!

Теперь ослушаться не посмел никто, всех вынесло из спальни, словно сильным порывом ветра.

Сквозь чуть приоткрытую дверь придворные во главе с герцогом слушали, как брат в чем-то убеждает сестру на непонятном языке. Постепенно к мужскому голосу стал примешиваться слабый женский.

Неужели ожила?! Такого не могло быть, но так было – Чезаре словно вдохнул жизнь в умирающую сестру, поделился своей бешеной силой, передал ее и заставил не просто очнуться, а ожить.

– Как он не боится заразиться, целуя сестру?

Эрколе только покосился на глупого придворного, задавшего этот вопрос.

– Он уничтожит нас всех…

Феррара содрогнулась от одного имени: Чезаре Борджиа. Иль Валентино… Казалось, ничего страшней этого человека быть не может. Нет, внешне он вовсе не был страшен, хотя болезнь оставила на лице неизгладимые следы. Чезаре страшен своей внутренней силой, его властному голосу невозможно не подчиниться, его взгляд невозможно вынести. А уж когда он сумел только что оживить свою сестру, бояться стали еще больше.

Утром, убедившись, что жизни Лукреции уже ничто не угрожает, Чезаре отправился в обратный путь. Он не пожелал ни задержаться у герцога Эрколе, ни вообще с кем-либо разговаривать, попрощался только с сестрой, остальным бросил фразу, чтобы срочно звали «в случае чего».

До самого вечера Лукреция спала, но ее дыхание уже было ровным, а жар спал. Женщина переборола болезнь, хотя, конечно, еще не выздоровела.

Утром следующего дня в ее спальню первым пришел герцог Эрколе, он постарался, чтобы голос звучал как можно ласковей и приятней:

– Ты очнулась, дочь моя…

Лукреция просто не смогла вынести, что человек, еще вчера буквально ненавидевший ее за то, что она Борджиа, теперь зовет так, как звал ее Папа, и закрыла глаза, делая вид, что спит.

Эрколе топтался рядом с кроватью, не зная, что делать дальше. На всякий случай он добавил:

– Мы так рады тому, что ты очнулась…

Ресницы Лукреции дрогнули, выдавая, что она все слышит, но глаза не открылись. Женщина не желала видеть никого из феррарских родственников. Стоило появиться в спальне кому-то из д’Эсте, она упорно закрывала глаза снова.

Но через несколько дней у нее вдруг на седьмом месяце начались схватки. Это снова угрожало жизни; страшно испугавшись, герцог Феррарский спешно отправил гонца за Чезаре.

Альфонсо, понимая, что жена может умереть, опустился на колени перед ее кроватью:

– Что я могу сделать для тебя, Лукреция?

Та слабо улыбнулась:

– Ничего… Врачи говорят, что ребенок вряд ли родится живым… Но когда я умру, ты сможешь жениться снова… взять себе в жены крепкую… женщину… из благородной фамилии…

Слова давались ей очень тяжело, а взгляд уходил куда-то вдаль, она с трудом вырывалась из забытья, чтобы разрешить мужу жениться на другой…

– Лукреция, Лукреция, открой глаза, очнись, дорогая!

Но Лукреция уже не видела мужа и не узнавала его…

Девочка родилась мертвой, а ее мать, открыв глаза, обрадовалась:

– Я умерла? Как хорошо…

И снова впала в забытье. И снова врачи сказали, что до утра не доживет. И снова Лукрецию спас примчавшийся брат. Чезаре сидел рядом с сестрой до тех пор, пока не понял, что та выкарабкалась.

– Пожалуйста, не умирай больше. Не могу же я метаться из одного города в другой, чтобы вытаскивать тебя с того света?

Губы Лукреции дрогнули в слабой улыбке:

– Не буду.

– А еще обещай мне писать обо всем, что с тобой происходит. Я должен знать, как к тебе относятся в Ферраре. Или… может, поедешь со мной? Выздоровеешь, и я тебя заберу от этих?..

Она грустно покачала головой:

– Я останусь здесь… Спасибо, Чезаре.

– Твой муж дал обет пешком пройти к Святой Деве в Лорето.

– Зачем, словно это поможет.

– Пусть сходит, может, поумнеет хоть чуть. Изабелла согласилась женить своего сына на моей дочери. Представляешь, как смешно: надменная д’Эсте, которая замужем за Гонзага, согласна породниться с презираемым ею Борджиа только потому, что я продал ей «Спящего Купидона». Их надо ставить на место на каждом шагу, научись делать это, и тебя будут уважать, а не доводить до смертельных болезней. Я презираю все эти древние фамилии, которые сами по себе ничего не стоят. Знаешь, как они перепугались, когда король Людовик вдруг объявил о моем предстоящем приезде?

Лукреция подняла на брата удивленные глаза, тот расхохотался:

– Да, да! Мне рассказали. Король Людовик никому не сказал, что я тоже приеду в Павию, выжидая, что станут делать эти ничтожества со знатными именами. А убедившись, что они намерены дружно поливать меня грязью, выдерживал эту паузу почти до конца. Зато видела бы ты, как вытянулись их лица, как трусливо забегали по сторонам глаза, как приниженно они меня приветствовали! «Герцог Валентино!» «Как хорошо, что ваша светлость тоже нашли время приехать!» «Как здоровье Его Святейшества?». Лукреция, я их всех ненавижу и поставлю на колени! Смотри, как они боятся меня здесь, просто шарахаются в стороны. И правильно делают; если бы с тобой случилось самое страшное, от Феррары осталось бы одно воспоминание, а о семье д’Эсте и того не осталось. Они это понимают, потому трясутся от страха. И не смей бояться этих ничтожеств, вся доблесть которых заключается в том, что они родились в спальнях дворцов, хотя никто из них не может быть уверен, что именно от тех, кто называет себя их отцами.

И снова сестра удивленно посмотрела на брата.

– Ты не задумывалась, что братья и сестры твоего мужа совершенно не похожи друг на дружку, при том, что их мать донна Элеонора Арагонская считалась образцом добродетели? Даже Изабелла и Беатриче не похожи, как должны быть похожи сестры. А уж об Ипполито и Альфонсо и говорить не стоит…

Наверное, он еще долго мог бы открывать глаза сестре, но Лукреция была слишком слаба, чтобы выслушивать откровения брата. Однако, засыпая, она подумала, что Изабелла действительно не слишком похожа ни на сестру, ни на братьев. Да и Ипполито не похож, а вот Альфонсо с Ферранте между собой схожи, и со старым Эрколе тоже. Может, Ипполито и Беатриче похожи на мать? Кажется, она прошептала этот вопрос, потому что перед тем, как провалиться в сон, услышала ответ Чезаре:

– Ипполито и Беатриче похожи между собой, но на донну Элеонору нет.

– Какая разница…

Когда Чезаре уехал, Лукреция уже не закрывала глаза, видя свекра и мужа, но смотрела как на совершенно чужих людей.

– Я хочу уехать в монастырь.

Противиться никто не рискнул, все ходили перед бледной и совсем слабой Лукрецией на цыпочках, словно она из-за своей болезни стала в тысячу раз сильней. И на жителей Феррары, провожавших ее носилки пожеланиями скорейшего выздоровления, она тоже смотрела отстраненно. Лукреция больше не верила никому, эти же люди совсем недавно повторяли о ней гадкие слухи, легко поверили в ее распутство, хотя она не давала для этого повода, значит, завтра снова смогут называть ее развратницей, не имея на то никакого основания.

В обители она выздоравливала и обретала так нужный ей покой.

Что стоили все ее препирательства с герцогом Эрколе из-за денег? Ничего. Лукреция знала, что в ответ Папа просто перестал выделять Ферраре средства, которые сюда поступали из папской казны, к тому же урезал содержание в Риме Ипполито, отменил несколько своих дарственных булл. И хотя герцог Феррары боялся Александра куда меньше, чем его сына, он бросился заверять Папу, что уже восстановил обещанное содержание Лукреции, правда, часть готов выплачивать товарами. Сама Лукреция, услышав такие заверения свекра, только поморщилась.

Изабелла после того, как показала всем истинное лицо – жадной предательницы, для Лукреции вообще перестала существовать. В любовь Альфонсо она не верила никогда, да тот и не клялся в любви. Муж к ней совершенно равнодушен? Но и она к нему тоже. Восстановит силы, родит сына, может, не одного… Но в душу не допустит больше никого из д’Эсте и переживать по поводу отношений с ними не будет, д’Эсте не стоят этого.

Папа освободил Альфонсо от части его обета, разрешив не идти в Лорето, а съездить туда. Но Лукреции было все равно где муж, куда отправился, есть ли он вообще. Ее интересовали только отец, Чезаре и двое ее мальчиков, а в Ферраре только Эрколе Строцци. Остальных она просто вычеркнула из сердца. Теперь было все равно, злится ли старый герцог, платит ли деньги, приходит ли ночами муж и разговаривает ли с ней или только исполняет супружеский долг… Все казалось таким надуманным, далеким, ненужным…

Из обители вернулась совсем другая Лукреция. После болезни она еще больше похудела и теперь выглядела просто ребенком, но держалась так, что даже герцог склонился перед снохой, чтобы поцеловать ей руку.

Она быстро восстановила силы и красоту, снова золотом отливали роскошные волосы, снова заблестели серые с непонятным оттенком глаза, только выражение этих глаз изменилось. Лукреция словно отодвинула от себя все наносное, взгляд стал не просто более осмысленным, он стал одухотворенным.

Первым ахнул даже не герцог, а Эрколе Строцци:

– Лукреция, вы стали богиней не только красоты, но и разума!

Новая Лукреция приводила Строцци в восторг, а д’Эсте в смятение. Сноха не требовала денег, не настаивала, хотя герцог не рискнул отказаться от своего обещания, высказанного у постели умирающей женщины. Теперь у нее были те самые двенадцать тысяч дукатов, ей попустительствовали во всем, муж не надоедал своим присутствием по ночам, рядом не было зловредной Изабеллы, в отношении которой, как и в отношении Елизаветы, Лукреция могла чувствовать себя отомщенной, но сама Лукреция была столь далека от всего этого, что окружающие только диву давались. Куда-то девалась лукавая испанка, с упоением танцевавшая страстные танцы с кастаньетами и взмахивающая подолом юбок перед носом у потрясенных мужчин. Прежняя Лукреция исчезла, после тяжелой болезни, побывав почти по ту сторону бытия, она родилась заново и совсем другой. И что с этой другой делать, д’Эсте просто не знали.

Эрколе д’Эсте нарезал круги вокруг снохи, пытаясь разгадать ее, однако Лукреция не пожелала переезжать в просторные апартаменты дворца, предложенные ей и даже отделанные в ее вкусе, но и к себе свекра не допускала. Она не насмехалась над Изабеллой, не вспоминала Елизавету, не злорадствовала по поводу их унижения, ничего не просила, не требовала, она жила словно за стеклянной стеной, будучи рядом и отдельно, и пробиться за эту стену не удавалось никому из д’Эсте.

По-прежнему много времени проводила в обществе Эрколе Строцци, а потом и в обществе его друга венецианского поэта Пьетро Бембо, с которым у Лукреции начался бурный платонический роман! Кто мог ожидать от любительницы плотских радостей, той, которую считали выдающейся распутницей своего времени, платонического романа с одним из лучших поэтов Италии?

Бембо был другом Строцци давным-давно; приезжая в Венецию, Эрколе каждый раз расписывал ему свою госпожу как совершенно небесное создание. Зная репутацию Лукреции, Пьетро сначала смеялся, но потом, раззадоренный рассказами Строцци, решил приехать в Феррару и действительно оказался очарован Лукрецией. Строцци радовался от души, не смея сам с головой окунуться в страсть к Лукреции, он, как опытный режиссер, познакомил этих двоих и с удовольствием наблюдал за развитием их романа.

Роман в переписке, страсть, изложенная на бумаге, зашифрованные чувства… как это созвучно Возрождению. Разве Петрарка не любил свою Лауру издали, разве Данте не возносил молитвы Беатриче на расстоянии? Нет, нет, физическая близость могла перечеркнуть все самое лучшее в их отношениях, а потому изгонялась сама мысль о ней!

Такого Лукреция еще не знала. Еще год назад ей и в голову бы не пришло, что человека можно просто любить, но не спать с ним, что кроме физических отношений может быть близость духовная, которая куда ценней и интересней. Бембо тоже забросил своих любовниц и предался любви-мечте. Он стал придворным поэтом Феррары, что привело в бешенство многих, особенно Изабеллу. Каким обманом эта Борджиа сумела заполучить себе знаменитого поэта Пьетро Бембо, очаровать его настолько, что тот не собирался возвращаться в Венецию? Только колдовскими силами, недаром по всей Италии ходили слухи о невиданном исцелении (причем дважды!) уже умиравшей Лукреции.

И снова Лукреция удивляла всех, ей было все равно, что именно говорят о ней, герцогиня Феррары спокойно относилась к любым выпадам в свой адрес. Для Лукреции важнее душевное спокойствие и ее обожаемый Бембо.

Вернувшийся из Рима в Феррару Ипполито был ошеломлен этой новой Лукрецией, как и она им. Во-первых, Ипполито не просто уехал, он сбежал. Сбежал так же, как когда-то сделал Джованни Сфорца – под покровом ночи, только с охраной, не взяв ничего из вещей. На вопрос, почему, как-то странно отводил глаза в сторону. Но Лукреция уже поняла причину – ее деверь умудрился стать любовником Санчи. Любвеобильная неаполитанка ни одной ночи не оставалась в одиночестве, а потому, когда Чезаре не было в Риме, отдавалась кому-нибудь другому. При этом никто не обвинял ее в распутстве, не приписывал немыслимых грехов, не поливал грязью.

Они с Ипполито сразу понравились друг дружке, это Лукреция заметила, еще когда кардинал с братом впервые появились в Риме. Заметил и Чезаре, но лишь посмеялся, Санча была ему уже не слишком нужна, к тому же у Борджиа началось очередное обострение болезни, и ему было не до любовницы. То ли Ипполито воспринял это как разрешение забрать любовницу себе, то ли просто не смог сдержаться, но они с Санчей забыли о Чезаре и отдались страсти. На Джофре внимания привычно не обращали, рогатый муж – это так обычно для Рима и эпохи Возрождения вообще… Напротив, если бы рогов не было, женщину посчитали ущербной и никому не нужной. В таком случае репутацию бедолаги спасали только множество детей, тогда это была достопочтенная донна, занятая вынашиванием потомства для своего супруга, которому притом не возбранялось наставлять рога за двоих.

У Санчи детей не было, и ей полагалось грешить, что красавица делала с превеликим удовольствием, напрочь забыв о существовании никчемного мужа.

Почему потом Ипполито почувствовал угрозу от Чезаре – непонятно, но он испугался и сбежал. Сам кардинал объяснял свое прибытие в Феррару дороговизной жизни в Риме и невозможностью слишком долго там находиться. Конечно, Эрколе откровенно испугался мести Папы и герцога Иль Валентино, но все обошлось. Видно, Александру и Чезаре тоже надоело лицезреть феррарского родственника.

Лукрецию поразило не возвращение Ипполито, а то, насколько он стал похож на Чезаре. Нет, не внешне, даже не внутренней силой (такого она, пожалуй, не перенесла бы), а манерами, ненавистью к своему сану и презрением к людям. Но если у Борджиа это сочеталось с неимоверной харизмой, умением подавить людей одним взглядом, своим присутствием, упоминанием своего имени, то у Ипполито д’Эсте такого не было. А чувствовать себя вторым Иль Валентино очень хотелось, в результате страдали слуги и те, кто имел несчастье подвернуться под руку.

Странная это была дружба: герцогиня Феррарская Лукреция и кардинал Ипполито д’Эсте. Если честно, то Лукреции она вовсе не нравилась и даже тяготила. Прежняя Лукреция была очарована умным, чуть насмешливым кардиналом, красивым и чувственным, новая Лукреция больше обращала внимание на интеллект и духовность. Каждый из них изменился, но эти изменения не сблизили, а, наоборот, развели в разные стороны. Ипполито стал больше похож на рассудочного и неистового Чезаре, а Лукреция заметно потеряла интерес к материальной составляющей.

Строцци по-прежнему возил ей роскошные ткани из Венеции, помогал придумывать немыслимые наряды, подсказывал фасоны и сочетание цветов в отделке, советовал при выборе ювелирных украшений… Но теперь Лукрецию интересовало больше изящество ее одежды и украшений, чем их стоимость. Она и раньше отличалась хорошим вкусом, но ныне больше значения придавала художественному впечатлению, чем способности поразить окружающих роскошью очередного изделия портных или ювелиров.

Эрколе Строцци почуял в ней художественный вкус, необработанный и не достаточно развитый, здесь открылось непаханое поле деятельности. Что могло быть лучше, чем воспитать прекрасную женщину, новую покровительницу поэтов и художников, новую вдохновительницу мыслителей?

О, это оказался прекрасный период для Лукреции, она действительно чувствовала себя обновленной. Все складывалось хорошо, старый герцог больше не досаждал ей, Изабелла делать гадости не рисковала, видимо, опасаясь мести Чезаре, Альфонсо достаточно часто посещал ее спальню, но не мешал в остальное время дня, рядом находились интересные люди, но главное – она была, как девчонка, влюблена в поэта, отвечавшего не просто взаимностью, а сгоравшего от такой же целомудренной и чистой любви! Строцци честно выполнял роль почтового голубя и купидона по совместительству, жизнь была прекрасна.

Конечно, у четы не было наследника, но Альфонсо понимал, что Лукреции надо дать окрепнуть после тяжелой болезни.

Где-то далеко (хотя и не совсем) французы и испанцы придумывали, как им поделить Италию, вернее, просто порвать ее на части, каждый себе отхватив кусок побольше. Несколько ближе Чезаре пытался расширить свое новое герцогство Романьо, опасаясь быть попросту раздавленным двумя великанами: Францией и Испанией в их борьбе за итальянские территории. А еще Чезаре боялся сильной Венеции и того, что найдется немало врагов, которые объединятся против него. Многие ли желали единую Италию в то время? Вовсе нет, герцоги и маркизы, дожи и просто тираны разных городов вовсе не жаждали иметь над собой жестокую руку Чезаре Борджиа. Имя Борджиа становилось уже не просто символом разврата и жестокости, а символом ужаса.

При этом мало кому пришло в голову поинтересоваться, как же живет новое герцогство Романьо, составленное из захваченных Иль Валентино территорий.

А жило оно очень неплохо, Чезаре мало волновали нужды жителей его маленького государства, но он относился к людям, как относится хороший хозяин к своей лошади: чтобы животное хорошо несло всадника и не подвело в бою, за ним надо ухаживать, кормить, чистить, подковывать… Чтобы подданные давали хороший доход, они тоже должны быть спокойны за свои дома, сыты и твердо знали, что в случае чего с них строго взыщут. На дорогах Романьо не осталось места разбойникам, а чтобы не пришло в голову бунтовать, в крепостях расположились сильные гарнизоны.

Герцог Иль Валентино был прекрасным правителем. Нашелся человек, по достоинству оценивший эту сторону личности Чезаре Борджиа. Именно после знакомства с Чезаре и на его примере Макиавелли написал своего «Государя» – книгу, ставшую на века учебником для правителей самых разных стран и народов. Можно спорить о верности суждений Макиавелли, но пример у него был отличный.

При имени Борджиа дрожали не только его враги. Когда Венеции, вовсе не желавшей усиления опасного герцога, удалось подкупом переманить на свою сторону три четверти капитанов его войска, Чезаре не стал ни сдаваться, ни перекупать изменников обратно, он просто набрал новую армию, причем много большую прежней. Иль Валентино поистине становился опасным, это понимали все: и итальянцы, и французы, и испанцы. И каждый по-своему желал использовать эту силу, в то же время строя планы уничтожения Борджиа.

Сознавал ли сам Чезаре, что петля вокруг него затягивается? Наверное, он был слишком умен, чтобы не понимать этого. Одному против столь многих, наступавших со всех сторон, не устоять. И тогда он затеял смертельную игру, ведя переговоры и с французами, и с испанцами. Конечно, когда два колосса дерутся, некто поменьше вполне может спокойно урвать свой кусок, помоги ему Папа, возможно, Чезаре и удалась бы его хитрость, но…

Вмешалось Провидение.

В Ферраре снова чума, и все семейство разъехалось кто куда по загородным дворцам, предпочитая жить отдельно.

На виллу Эсте в Меделане примчался гонец из Рима. По тому, что он приехал прямо к Лукреции, минуя старого герцога и Альфонсо, стало ясно, что весть касается именно ее, а по взъерошенному виду самого гонца и совершенно загнанной лошади, что случилось что-то страшное.

– Донна Лукреция… – у Пьеретты перепуганный вид, – к вам…

– Что?

Ей было достаточно одного взгляда на приехавшего, чтобы понять все, вернее, разум уже понял, осознал раньше, чем гонец успел произнести первое слово, но все существо отказывалось понимать, принимать, осознавать, что именно сейчас произнесет едва живой из-за бешеной скачки человек. Хотелось крикнуть, чтобы его прогнали, казалось, если закрыть двери, то страшной вести не будет…

– Его Святейшество…

Лукреция только прошептала:

– Когда?

– Вечером в пятницу… Герцог Валентино тоже очень болен…

Гонец протянул ей письмо от кардинала Козенца. Лукреция взяла, почти не сознавая, что делает, развернула и уставилась в текст, не понимая, что видит перед собой. Анджела, обратившая внимание, что герцогиня держит письмо вверх ногами, усадила ее в кресло и забрала лист себе.

Кардинал Козенца сообщал, что болезнь Его Святейшества все же привела к смерти, вечером восемнадцатого августа он скончался. Герцог Валентино тоже болен и не встает, симптомы те же – жар, лихорадка, бред…

– Какая болезнь? – Анджела недоуменно уставилась на гонца. Тот пожал плечами:

– Говорят, Его Святейшество и герцог Валентино заболели после ужина у кардинала Адриано де Карнето… Но я толком не знаю, там многие заболели…

– Почему мы не знали?

Потом оказалось, что герцог Эрколе знал о болезни Папы, но не счел нужным сообщить об этом снохе. Посол герцога Феррары Костабили писал о болезни Александра и Чезаре, а вот сам понтифик, не желая беспокоить дочь, запретил сообщать ей о недуге, надеясь выкарабкаться, а когда стало совсем плохо, сделать это уже не успел. Да и до Лукреции ли ему было перед встречей с Господом?

Много десятков лет и даже столетия эта смерть будоражила умы. От чего мог умереть пусть и пожилой, но физически сильный человек, не участвующий в войне? Только от яда! Никто не сомневался, что Александра и его сына Чезаре отравили, но Чезаре пил разбавленное вино и потому выжил, а Папа нет. Была выдумана страшная и нелепая история о буфетчике, перепутавшем кувшины и налившем именно Борджиа вино с ядом, о том, что этот яд предназначался кардиналу Карнето, что Чезаре пил вино разбавленным, а потому остался жив…

Никто не задумался, что пир проходил в доме самого Карнето и «внедрить» туда своего буфетчика было бы подозрительным, что травить своего сторонника, только что вознесенного ими же, при том, что вокруг множество врагов, вообще нелогично, что помимо Папы и герцога заболели многие, что симптомы проявились через несколько дней и были очень похожи на симптомы простой малярии, лечить которую толком не умели…

В Ферраре свирепствовала чума, а в Риме малярия. Город на болотах эта зараза посещала каждый год, и каждый год собирала страшную дань. Август 1503 года в Риме выдался невыносимо жарким, но, несмотря на это, оба Борджиа не уехали из города, потому что Чезаре собирал войско, чтобы выступить в помощь французам на Неаполь. Последний вечер перед выступлением в поход они решили провести в гостях у кардинала Адриано де Карнето, их друга и ставленника. Пир проходил на его загородной вилле в виноградниках. Сидели долго, почти всю ночь.

Вопреки многочисленным измышлениям ни Папа, ни Чезаре замертво от выпитого с вином яда во время самой трапезы не повалились, оба благополучно отправились домой. Почему Чезаре не отбыл на следующее утро, неизвестно, возможно, все-таки почувствовал себя не слишком хорошо (принял противоядие?). А Александру через пару дней стало очень плохо, началась лихорадка, налицо были все признаки малярии, он даже впал в забытье и бредил. Еще через пару дней после обильного кровопускания полегчало, казалось, даже болезнь испугалась железного здоровья Борджиа, но потом снова наступило резкое ухудшение, и восемнадцатого августа 1503 года Папа Александр VI скончался.

И снова по Риму поползли слухи один другого нелепей. Из-за того, что кто-то услышал слова бредившего Папы «Подожди немного… Я иду, иду…», было немедленно решено, что Александр умолял об отсрочке дьявола, мол, он давным-давно заключил кровавый договор с Князем Тьмы, продав свою душу в обмен на возможность стать Папой, а перед смертью все старался оттянуть страшную минуту. Дошло до того, что утверждали, будто этот самый дьявол метался по спальне понтифика в виде большущей обезьяны. Как мог Князь Тьмы оказаться в Ватикане, где на каждом шагу распятия и символы Церкви, никого не заботило. Гадость, пущенная ненавистниками, мгновенно приняла гигантские размеры, но пока был жив Чезаре, никто не рисковал произносить ее громко на улицах, шептались за закрытыми дверями.

Рядом с умирающим Александром не было его любимых детей, Лукреция жила в Ферраре, а Чезаре и сам лежал с лихорадкой. Более молодой и крепкий организм герцога сумел одолеть болезнь; не желая сдаваться, Чезаре сбивал жар поистине мазохистскими методами – окунался в ледяную ванну, что потом привело к повреждению кожи по всему телу. Но Чезаре выжил.

О чем он думал, борясь со смертью? Не нужно ли ему лучше поддаться? Нет, герцог Валентино решил, что даже смерть Папы не сломит его. Придя в сознание и узнав о кончине отца, он вызвал верного себе Микеллотто и приказал закрыть дворец, никого не пуская внутрь, перенести в его покои все ценное, что найдется в покоях понтифика. Вполне своевременное приказание, потому что немного погодя комнаты Папы, еще даже не подготовленного к погребению, попытались разграбить, но оказалось, что брать нечего. Тогда солдаты разграбили дворец везде, где это удалось. Сунуться в покои герцога Валентино, снова лежавшего без сил, никто не рискнул.

Чезаре удалось спасти ценности отца, хотя далеко не все, но не удалось организовать ему нормальное погребение. Тот же Бурхард, написавший столько гадостей о Борджиа, но исправно получавший от них звонкие дукаты, вопреки своим талантам церемониймейстера не приложил ни малейших усилий для проведения достойной церемонии. Образно можно сказать, что Родриго Борджиа, бывшего во главе Церкви под именем Папы Александра VI одиннадцать лет, «зарыли, как собаку». Его и без того крупное тело раздулось настолько, что не вошло в гроб, покойного просто завернули в ковер и с ругательствами кулаками запихали внутрь, нимало не заботясь о соответствии поведения скорбному моменту.

Кто мог возразить? Те, кто вчера получал из его рук должности и средства, спешно искали себе нового покровителя, враги потирали руки. Крысы побежали с тонущего корабля, норовя успеть лизнуть руку новому хозяину, сложность заключалась только в том, что он пока не был известен. Многие дали понять французскому королю Людовику, что относятся к его желанию захватить Неаполь весьма лояльно.

А что же Чезаре? Он пока еще боролся с болезнью. И победил.

Это было весьма неприятным известием для его врагов, но время для Чезаре оказалось упущено. Позже он сознавался Макиавелли, что прекрасно понимал, что отец не вечен, и имел подробный план действий на такой случай. В этом плане было учтено все, кроме одного: собственной болезни одновременно со смертью понтифика. Именно она сыграла трагическую роль в судьбе герцога Валентино.

Тело Папы еще не успели предать земле, а Венеция и Флоренция уже предоставили деньги и солдат Гвидобальдо де Монтефельтро для возвращения Урбино. За несколько дней герцогство Романьо, так старательно и жестоко собираемое Чезаре, оказалось наполовину растащенным.

Но даже в таком состоянии, больной, едва живой, всеми преданный и покинутый, без поддержки и теперь без своего государства, он сдаваться не собирался. Казалось, у герцога осталась только воля, ни сил, ни здоровья уже не было. И все равно его несгибаемая воля заставляла действовать даже в таком состоянии! Снова началась игра с Францией, а еще борьба за выборы угодного ему Папы.

Чезаре удалось, новым понтификом был избран восьмидесятилетний больной раком сиенский кардинал Франческо Пикколомини, принявший имя Пия III. Все прекрасно понимали, что долго он править не сможет, но за это время можно подготовить реальные выборы. Конечно, главным претендентом был Джулиано дела Ровере, столько лет ожидавший этой возможности и так сильно ненавидевший Александра за свой предыдущий проигрыш! Папа Пий III действительно пробыл таковым меньше месяца, но за этот месяц многое решилось.

А в Меделане Лукреция, позволившая переодеть себя в траурное черное платье и спрятавшая роскошные волосы под черную же сетку безо всяких украшений, уже который день лежала на кровати, уставившись в потолок. Она молчала, отказывалась от пищи и не желала никого видеть. Даже известие о том, что герцог Валентино, кажется, выкарабкался из болезни, приняла почти бездумно.

Она осталась в изоляции; конечно, никто из семейства д’Эсте, даже Ипполито, получивший из рук Александра немало, не собирался вместе с ней оплакивать умершего, напротив, все радовались. Свекор не приехал выразить свои соболезнования, правда, прислал Альфонсо, но и тот лишь потоптался, посопел, не выказав никакой поддержки.

Но главным было не это, ей наплевать на д’Эсте, самое страшное – умер ее отец! Лучший отец в мире! Тот, на чью помощь и поддержку она всегда могла рассчитывать, кто был опорой для всех Борджиа. А теперь его нет, и Лукреция по-настоящему почувствовала себя сиротой. В мире стало пусто, совсем пусто, семьи Борджиа больше не существовало. Чезаре тоже Борджиа, однако брат совсем другой, он силен, но жесток, к нему не прислонишься плечом, не поплачешь, целуя теплые, ласковые руки, не замрешь от поцелуя в голову… Больше не было отца, а значит, не было ничего, что могло держать ее в этой жизни.

В Ферраре ненавидят, родить наследника не смогла, мужу не нужна, свекор только и ждет, чтобы она куда-нибудь девалась… Даже маленькому Родриго Борджиа, сыну ее и Альфонсо Арагонского, мать тоже уже не нужна, он привык к кардиналу Козенца. Лукреция пыталась понять, что она получила, став герцогиней Феррарской, а что потеряла. Не получила ничего, каждой крохи внимания приходилось с трудом добиваться, привычной атмосферы любви и обожания здесь не было, мужа, на поддержку и защиту которого можно было бы рассчитывать, тоже не было, ничего не было, кроме разве удивительной любви Пьетро Бембо и дружбы Эрколе Строцци.

Пьетро (легок на помине) явился выразить соболезнование в числе немногих. Он бестолково потоптался, не зная что сказать, но в конце все же дал толковый совет: взять себя в руки и как бы ни было тяжело продемонстрировать самообладание. А еще не обращать внимания на тех, кто станет говорить, что она больше боится за свое собственное пошатнувшееся положение.

Бембо знал, что говорил. Эрколе д’Эсте сообщил французскому королю, что сама смерть Папы не вызвала у него огорчения, что с герцогом Валентино он дружить не собирается, а вот договору с самим королем верен. Север Италии продолжал предавать ее юг – Неаполитанское королевство – в надежде, что их самих не тронут.

Но этим взаимное выражение приязни между герцогом Феррары и Людовиком XII не закончилось, король недвусмысленно напомнил, что д’Эсте всегда были недовольны браком Альфонсо и Лукреции, а сама донна Лукреция дону Альфонсо неверна. Откуда у короля такие сведения, никто не знал, но намек был понят, теперь, когда Александра не было в живых, никто не мог помешать признать развод Лукреции с Джованни Сфорца недействительным, а вслед за ним таковым и брак с обоими Альфонсо – Арагонским и д’Эсте.

Это была совершенно реальная угроза, в пику Борджиа кардиналы могли принять такое решение, тогда получалось, что она до сих пор супруга Джованни Сфорца. Осознав это, Лукреция вдруг расхохоталась! Смех был очень горьким, но положение это не изменило. Смеялась Лукреция не только над двусмысленностью своего нынешнего положения, но и при мысли о том, что в таком случае Эрколе д’Эсте придется вернуть все ее огромное приданое, причем отдать его ничтожному графу Пезаро. На такие траты старого герцога не могло подвигнуть даже желание выдворить вон ненавистную сноху!

– Я знаю, что его удержит от развода со мной – жадность. Хотя сейчас я бы предпочла, чтобы это случилось: получив обратно свои деньги, просто наняла французскую армию и уничтожила эту Феррару!

В ту минуту Лукреция была вполне искренна. Она ненавидела проклятое герцогство и свое неудачное замужество более чем когда-либо, однако герцог, то ли осознав проблемы с приданым, то ли еще почему-то, развода старшего сына с нелюбимой снохой добиваться не стал. Лукреции не оставалось ничего, кроме как последовать совету Бембо и взять себя в руки.

Как истинная Борджиа она утерла слезы и стала искать, как помочь хотя бы Чезаре. Герцог Валентино тоже показал, что его просто так не сломить; едва живой, страшно исхудавший, передвигавшийся на носилках, он сумел выжать из своего незавидного положения все возможное и невозможное. Во-первых, далеко не все города Романьо рвались вернуться к прежним владельцам, многие решили, что под твердой, но толковой рукой Валентино жить лучше. Во-вторых, тот же д’Эсте серьезно боялся амбиций Венеции, от которой неизвестно чего ждать, если падет Романьо. Франция быстро дала понять, что поддерживала Папское государство, но не герцога Валентино лично, однако столь же быстро король Людовик, обнаружив непотопляемость Чезаре, предпочел обозначить свою с ним дружбу.

Чезаре бы насторожиться, а он доверился. Эта доверчивость потом стоила герцогу жизни. Но тогда он снова чувствовал себя на коне и даже сумел договориться с Джулиано дела Ровере о том, что поможет ему… стать следующим понтификом! Ненавидевший и Александра, и его сына, дела Ровере сумел ради выгоды переступить через эту ненависть и найти общий язык с герцогом Валентино, чего не ожидал никто. Конечно, переговоры шли тайно. Договор этот оказался зафиксирован и стал известен через много лет с помощью все того же Бурхарда. За помощь в занятии папского престола Джулиано дела Ровере обещал герцогу Валентино утвердить его власть в Романьо и сохранить за ним пост главнокомандующего войсками Церкви!

Чезаре казалось, что он снова на коне.

Лукреция в Ферраре не сидела сложа руки, она только сменила черный наряд на просто темный, чтобы не действовать остальным на нервы. Но окружающие снова увидели незнакомую Лукрецию – молчаливую, решительную, действующую.

– Ваша светлость, могу ли просить у вас несколько советов?

Герцогу Феррары вовсе не хотелось разговаривать с женой своего старшего сына, он просто не знал, как себя с ней вести. Сочувствовать не хотелось, да и было бы фальшиво, выказывать удовольствие от устранения неприятного человека тоже нехорошо, это ее отец, да и кто знает, как завтра повернет жизнь, похоже, страшный герцог Валентино отправляться вслед за отцом не собирался… Но отказать в такой просьбе он не мог.

К удивлению Эрколе д’Эсте, Лукреция вовсе не стала просить разрешения уехать в Рим или чего-то подобного. Она попросила совет, как поступить со своим сыном от предыдущего брака Родриго, который воспитывался кардиналом Козенца. Кардинал предлагал увезти мальчика в Испанию, где ему будет спокойней, а собственность ребенка в Италии продать, чтобы обеспечить его содержание там.

Герцог Феррарский кивнул:

– Это хорошее предложение. В Риме оставлять ребенка не стоит, он может стать заложником враждебных сил.

Кому враждебных, уточнять не стал, и без того ясно. Но Лукреция вскинула на свекра полные тоски глаза:

– Я и так не вижу Родриго, а если он уедет в Испанию, совсем потеряю с ним связь. Может, лучше отправить его в Неаполь к родным отца? Его отца.

И снова герцог поразился разумности молодой матери. Было решено так и поступить – отправить Родриго в Неаполь. Позже он воспитывался у Санчи, не имевшей собственных детей.

Второй вопрос Лукреции и вовсе потряс д’Эсте. Эти Борджиа непотопляемые! Лукреция решила помочь брату не только письмами поддержки или советами, но и делом. Она просила герцога Феррары на ее деньги вооружить несколько отрядов и отправить их к герцогу Валентино для защиты Романьо, рассудив, что вооруженное подкрепление сейчас будет куда полезней, чем все разговоры и даже деньги.

Это действительно было сделано, из Феррары в Романьо двинулись полсотни кавалеристов и полторы сотни германцев, нанятых Лукрецией. Не невесть какая сила, но все равно поддержка. Лукреция в глазах свекра выросла неимоверно, если после ее болезни и странного выздоровления д’Эсте смотрел на сноху с удивлением, но все равно без особой любви, то теперь стал уважать.

Что касается Чезаре, то Эрколе д’Эсте для себя решил, что правитель Романьо не так опасен, как был при жизни своего всемогущего отца, а вот в качестве щита между Феррарой и Венецией весьма полезен. В этом их мнения с Альфонсо категорически расходились. Наследник герцога Феррары считал иначе, он тяготел к Венеции и ненавидел Чезаре. Именно из-за помощи Лукреции брату у супругов серьезно испортились отношения. Альфонсо и раньше не много разговаривал с женой, а теперь вообще смотрел волком, но его тянуло к Лукреции, д’Эсте очень хотелось, чтобы она родила сына. О разводе речь не шла.

Джулиано дела Ровере, став Папой Юлием II, вовсе не имел намерения поражать всех миролюбием, напротив, это был воинственный, весьма амбициозный Папа. А еще он не собирался отпускать от себя герцога Валентино. Не потому, что любил или столь ценил Чезаре, просто Юлий прекрасно понимал, что Борджиа слишком опасно давать волю. Даже едва живой Чезаре был ему страшен.

Чезаре посадили в башню Борджиа, где когда-то убили Альфонсо Арагонского. Несомненно, она выбрана не случайно. Заключение, пусть и почетное, все равно заключение, тем более, для беспокойного и деятельного Чезаре.

В это время происходило настоящее разграбление имущества герцога Валентино. Ипполито, пытавшийся спасти хоть что-то, не сумел уберечь две очень ценные повозки с тем, что Чезаре спас из комнат Папы после его смерти.

Альфонсо, страшно недовольный помощью семьи д’Эсте опальному герцогу Валентино, нашел себе новое занятие – он уехал в длительное путешествие по Европе. Лукреция только вздыхала: наверное, очень интересно посетить Париж, Брюссель, Лондон, посмотреть, как живут при других дворах. Ей очень хотелось поехать тоже, но стоило лишь заикнуться, муж поморщился:

– Я по делам. Сиди дома.

Да и сама Лукреция не могла бросить сразу столько нуждавшихся в ее поддержке мужчин! Ее помощь оказалась нужна вдруг сразу всем: Эрколе д’Эсте, здоровье которого серьезно пошатнулось, Ипполито, поссорившемуся с новым понтификом и с отцом, не говоря уже о Чезаре.

Старый герцог действительно чувствовал себя все хуже. И тут выяснилось, что он никому, кроме снохи, не нужен! Альфонсо уехал по своим делам, Ипполито не считался ни с его советами, ни даже с приказаниями, откровенно нахамив и избив присланного понтификом посланца, Ферранте о старом герцоге и не вспоминал, впрочем, как и красавчик Джулио, по-прежнему занятый своими любовными похождениями… Вольно или невольно Эрколе стал более внимателен к Лукреции, снова носившей ребенка.

Вообще, это было время разлук и потерь. Ребенка Лукреция не доносила, снова не сумев родить д’Эсте наследника, но на сей раз Эрколе не стал ворчать, только горестно вздохнул:

– Неужели я так и не дождусь от вас с Альфонсо внука?

Второй потерей для нее стал отъезд дорогого Пьетро Бембо. Родственники поэта давно выражали недовольство его привязанностью к Ферраре: что за странная тяга, разве в Венеции менее достойное общество? Им с Лукрецией удалось скрыть от всех свой роман, вокруг не нашлось предателей, способных выдать влюбленных Альфонсо или герцогу Феррарскому. А ведь опасность была нешуточной, измен в своем доме д’Эсте не прощали. Дед Альфонсо Николо д’Эсте приказал казнить свою вторую жену, Паризину Малатеста, и собственного внебрачного сына Уго за любовную связь. И хотя между Лукрецией и Бембо страсть была только платонической, едва ли Альфонсо стал бы в этом разбираться, он не менее деда скор на расправу.

Наверняка ощущение опасности придавало этому роману особую остроту, ходить по лезвию ножа так волнительно… Лукреция была настоящей Борджиа. Жить в опасности ей доставляло настоящее удовольствие. А Пьетро Бембо? Неизвестно. Он сгорал от страсти, писал полные огня произведения, тосковал, но… послушно вернулся в Венецию, потом шесть лет был при дворе Урбино и, наконец, перебрался в Рим, где стал секретарем следующего за дела Ровере Папы Льва Х.

ГЕРЦОГИНЯ ФЕРРАРСКАЯ

Лукреция переживала потерю платонического возлюбленного недолго, найдя ему замену. Возможно, такая любовь в одних лишь ахах и вздохах начала приедаться обоим, а со временем даже ощущение опасности притупилось и перестало доставлять чувственное удовольствие. Они написали друг дружке еще несколько писем, кажется, Бембо даже заезжал в Феррару, когда отправлялся в Урбино или Рим из Венеции, но это было уже не то. Костер прогорел, и раздувать угли, старательно пыхтя, не стремились оба.

Но как раз в это время Ипполито настолько серьезно поссорился с отцом, что старый герцог даже выгнал его в Мантую. Лукреция, не любившая никаких ссор, как могла убеждала свекра помириться. На свое счастье, опомнился и Ипполито, из Мантуи в Феррару приплыл маркиз Францеско Гонзага, чтобы примирить отца с сыном.

Так Лукреция снова познакомилась со своей последней и самой сильной любовью. Супруг ненавистной ей Изабеллы давно не бывал в Ферраре и не видел свояченицу. Он смутно припоминал тоненькую девочку, уже обрученную с Джованни Сфорца, которую встречал в Риме, много слышал о ней и от самого Джованни, и тем более от супруги, и от опального Ипполито, а потому ждал встречи с интересом. Проклятья Сфорца Франческо занимали мало, он хорошо знал цену этому слизняку, а вот гадости, которые говорила и делала по отношению к невестке Изабелла, могли свидетельствовать только об одном: Лукреция интересна. Ипполито добавил красок, расписывая, как изменилась, похорошела и повзрослела Лукреция после своего чудесного выздоровления.

Франческо Гонзага действительно увидел совсем другую женщину. У нее были все те же золотые волосы, те же чуть грустные серые глаза, та же девичья хрупкость (и как с этим мирится любящий крепких, упитанных девок Альфонсо?), но выражение глаз, манеры, спокойствие подтверждали слова Ипполито. Новая Лукреция была на порядок выше той девочки, что шалила и купалась в море обожания в Риме. Эта женщина была достойна совсем другого поклонения, она могла справиться со своей судьбой сама, она осознала свою ценность не только как дочь Папы, а просто как женщина.

Франческо подумал, что этой Лукреции Изабелла, пожалуй, не рискнула бы строить козни. И, конечно, увлекся.

Гонзага был не только талантливым полководцем, главной притягательной силой в нем для женщин была его невероятная сексуальность. Назвать Франческо красавцем едва ли могли самые завзятые льстецы, но когда его большие темные глаза, словно умоляя о чем-то, останавливались на женщине, любая забывала и о его невысоком росте, и о выпуклости этих самых глаз, и о жестких черных волосах, временами торчавших в стороны, видя только зов из пропасти черных зрачков и полные чувственные губы, тоже зовущие в пропасть.

Подавляющее большинство в эту пропасть падало, причем с восторгом. Сам маркиз Мантуи был невероятно сексуален, ему оказалось мало супруги, любовниц, одну из которых он содержал открыто и даже появлялся с ней на публике, к полнейшему стыду Изабеллы, молоденьких девушек… Франческо был бисексуалом, он охотно пользовался услугами мальчиков. Эта страсть считалась в те времена не просто проступком, а преступлением, но стоило заплатить определенную сумму нужным людям, и содомию просто не замечали. Замечательное все же средство от излишней внимательности индульгенция! Изабелла тоже покупала себе послабления перед каждым постом, потому что не могла обходиться без сыра. Заплатил и живи как хочешь.

Могли ли такого человека ужаснуть глупые россказни Джованни Сфорца об инцесте Лукреции и ее брата? Да ничуть! А вот интерес подогрели.

Глаза Франческо Гонзага позвали и Лукрецию. Он терпеть не мог шурина, Альфонсо отвечал Франческо тем же. Изабелла ненавидела Лукрецию, герцогиня Феррарская также не пылала сестринской любовью к золовке. Но такое положение дел добавляло огня в их взаимоотношения. Оба прекрасно понимали, что резвятся на краю пропасти, для Лукреции такая игра была сродни танцу с кастаньетами – зажигательна и полна страсти. Платоническая воздушная любовь к Пьетро Бембо не шла с ней ни в какое сравнение.

Возможно, новое увлечение помогло Лукреции легко перенести расставание с Бембо, а также спокойно относиться к постоянным изменам собственного мужа, которые тот и не скрывал. На эти шашни она смотрела сквозь пальцы с первого дня, потому что среди его любовниц не было ни одной знатной дамы, Альфонсо увлекался исключительно простушками, упитанными и крепкими, к тому же Лукреция помнила, что он не ведет беседы по ночам, просто удовлетворяет свою физическую потребность.

Новая страсть, пусть только в письмах, к тому же шифрованных, с одними намеками, весьма помогла Лукреции пережить тяжелый период, когда все со всеми были в ссоре, а ее дорогой брат терпел одно поражение за другим.

Франческо Гонзага был болен, но той болезнью, без которой не обходился ни один мужчина. Как и Чезаре, Альфонсо и даже Джулиано дела Ровере, ставший Папой Юлием II, Гонзага болел сифилисом. Периодические обострения «французской болезни» заставляли мужчин проходить курсы лечения и какое-то время сторониться женщин. Возможно, это помешало Франческо и Лукреции стать любовниками сразу, а потому их роман превратился, как и в случае с Пьетро Бембо, в роман в письмах. Лукреция уже знала в этом толк, и в ее письмах было все от кокетства до настоящих страстных слов.

Попади хотя бы одно такое письмо в руки Альфонсо, беды не миновать, но почтовым голубем снова трудился ловкий Эрколе Строцци, холивший теперь новую страсть своей подопечной, и Альфонсо оставалось лишь подозревать. Он делал все, чтобы супруга не могла слишком часто видеться со свояком, даже вернулся из поездки раньше, чем ожидал.

Хотя для этого была и более веская причина – болезнь старого Эрколе.

Герцог все чаще не покидал постели, было понятно, что он долго не протянет, и вот тут-то между братьями развернулась едва ли не война за Феррару. Альфонсо был далеко, и Ипполито и Ферранте оба надеялись в случае смерти отца перехватить власть себе.

Осознав это, Лукреция поняла, что жизненные трудности не закончились. Стоило ли столько лет терпеть неудобства и неприязнь в Ферраре, чтобы отдать герцогство какой-нибудь надменной красотке, жене Ферранте? Но все оказалось куда сложнее, чем она думала.

Герцога лихорадило, ему то становилось легче, и тогда Эрколе даже пытался заниматься делами, то болезнь снова укладывала его под гору одеял, и тогда было ни до чего. Ипполито и приехавший из Рима Ферранте страстно желали стать следующим герцогом Ферраре, но заниматься делами не торопились, пришлось Лукреции все взять в свои руки. Вот когда пригодился опыт Сполето, Пезаро и Ватикана.

Однажды она сидела в кабинете д’Эсте, разбирая накопившиеся бумаги, секретарь уже ушел спать, в одиночестве работалось куда лучше, чем в присутствии кого-то. Лукреция настолько увлеклась, что не услышала, как дверь тихонько приоткрылась, и в комнату, с трудом передвигая ноги, вошел свекор. От его скрипучего из-за болезни голоса женщина даже вздрогнула.

– Что ты делаешь в кабинете?

– Зачем вы встали, ваша светлость? Позвольте, я вам помогу! – Лукреция бросилась к Эрколе, но тот остановил ее властным движением руки:

– Я повторяю, что ты делала в кабинете? Искала, чем бы поживиться?

Сначала захлестнула обида, вместо спасибо он еще и оскорбляет, но Лукреция взяла себя в руки.

– Надо же кому-то заниматься делами, если у кардинала Ипполито и у дона Ферранте нет времени. Я разбирала счета и прошения.

– Что разбирала? – Похоже, герцог несколько растерялся.

– Счета. Там есть срочные к оплате, если ваша светлость разрешит, я могла бы оплатить их пока из своих средств. К тому же нужно выдать жалованье некоторым слугам, охране я вчера заплатила. И пора закупать продовольствие. А еще нужно срочно отремонтировать часть дороги, что за главными воротами, иначе это будет трудно сделать, когда пойдут дожди. Договор с поставщиками мяса я возобновила, пока они предлагают хорошую цену. И о закупках зерна договорилась, сейчас самое время.

Эрколе смотрел на сноху, не веря своим ушам и глазам:

– Откуда в тебе такая деловая хватка?

Лукреция все же помогла ему усесться в кресло, укрыла большим плащом, чтобы не замерз, спокойно ответила:

– Я была губернатором Сполето, правила Пезаро, пока отсутствовал Джованни, и занималась светскими делами Ватикана, когда уезжал отец. Я могла бы помочь и вам, если позволите.

– Ты – губернатором?

Вместо ответа Лукреция просто протянула герцогу несколько бумаг. Он вгляделся в счета и распоряжения. Сама Лукреция все так же спокойно вернулась за стол и принялась что-то подсчитывать.

– Знаешь, о чем я сейчас жалею больше всего?

Не поворачивая головы, она усмехнулась:

– Что не назвали меня дочерью давным-давно?

Эрколе вздрогнул, все же она Борджиа, так угадать совершенно непредсказуемую еще минуту назад мысль мог только человек невиданной проницательности.

– Да.

Лукреция неожиданно даже для себя вдруг опустилась перед ним на колени, взяла старые холодеющие руки в свои:

– Но это никогда не поздно сделать.

В уголке глаза у герцога застыла слезинка. Не желая, чтобы она покатилась по щеке, он не моргал. Немного помолчав, Эрколе вздохнул:

– А теперь слушай меня внимательно. Я болен, очень болен, а Альфонсо далеко. Никто не знает часа своей смерти, я тоже. Если я умру до приезда Альфонсо, между братьями начнется свара за власть. Право Альфонсо они оспаривать не станут, но вот между собой Ипполито и Ферранте сцепятся обязательно. Ипполито поссорился с Папой, а Ферранте, напротив, подружился, дела Ровере непременно встанет на сторону своего крестника. Тогда будет война и с Альфонсо.

– Я уже отправила к Альфонсо письмо с просьбой вернуться как можно скорее, но послушает ли он меня?

– Что ты написала?

– Что вы очень больны.

– Послушает. Сейчас от тебя зависит очень многое.

– От меня?

– Да, дочь моя.

Лукреция вздрогнула от этого слова, но под пытливым взглядом старого герцога быстро взяла себя в руки.

– Если Альфонсо не успеет вернуться, ты должна помешать кому-то из братьев стать герцогом Феррары вместо своего мужа. Как это сделать, я не знаю. Но ты Борджиа, ты придумаешь. Это очень сложно, когда Папа на стороне Ферранте, а Альфонсо против твоего брата и тянется к ненавистной тебе Венеции. Повторяю, сейчас от тебя многое зависит. – Эрколе помолчал и вздохнул. – Они мои сыновья все трое, и я хотел бы дать по герцогству каждому, Альфонсо не лучший правитель, но и остальные двое тоже. Хотя теперь за правление я спокоен: если при Альфонсо будешь ты, то все в порядке. Ты понимаешь, как тебя будут соблазнять?

– Меня?

– Да. Папе нужен Ферранте в качестве герцога, он послушен воле Рима, и чтобы ты не мешала, тебе могут предложить развод с Альфонсо, найдя для этого повод, детей у вас нет. А потом выдать замуж за того же Ферранте. Но я не хочу войны между сыновьями, и того, чтобы Феррара была послушна Ватикану, тоже не хочу. Я не хочу, а выбирать придется тебе. Альфонсо обижал тебя, как и я. Ты вправе отказаться от него.

Лукреция задумчиво смотрела на колеблющееся пламя свечи, герцог не торопил с ответом.

– О разводе я не думала, но меры приняла. Обещал помочь маркиз Мантуанский. Дон Франческо Гонзага будет рядом с Феррарой на всякий случай. И подчиняться Риму Феррара тоже не станет. Не потому что там дела Ровере, а потому что неприятностей от Венеции может быть много больше, чем от Рима.

Эрколе прошептал:

– Где были наши глаза?

Губы Лукреции чуть тронула улыбка.

Она не стала говорить старому Эрколе, что тот плохо знает дела Ровере и сильно ошибается в своих предположениях. Новый Папа вовсе не собирался разводить Лукрецию с Альфонсо, чтобы выдать замуж за Ферранте, ему не нужна Борджиа вообще. Дела Ровере предпочел бы уничтожить и это «отродье Борджиа», если бы у него дотянулись руки. Хорошо, что маленький Родриго у Санчи, Лукреция надеялась, что Арагонская династия все же сумеет защитить мальчика.

А что касается брака Альфонсо, то здесь у Папы были совсем другие планы, он действительно предложил будущему герцогу Феррары развод с Лукрецией и взамен ее собственную внебрачную дочь Фелицию, то есть делал то, в чем с пеной у рта обвинял Родриго Борджиа.

Положение у Лукреции складывалось хуже некуда. Чезаре сидел в темнице, ради того, чтобы угробить герцога Валентино, договорились даже непримиримые враги – французы и испанцы, было ясно, что дни его сочтены, на свободу никто не отпустит. От Чезаре требовали передать Папе оставшиеся крепости Романьо, но он прекрасно сознавал, что, даже отдав рубашку с собственного тела, будет мешать новому Папе. Защитить сестру Чезаре, сам нуждающийся в защите, не мог, рассчитывать оставалось только на себя.

В Ватикане у власти смертельный враг Борджиа, в Ферраре его крестник Ферранте, Альфонсо далеко, да ему и не слишком нужна такая жена, а единственный защитник герцог Эрколе при смерти.

И все же Лукреция не сдавалась, она Борджиа, и пока есть хоть малейшая надежда, надо пытаться выкарабкаться, надо жить!

Альфонсо действительно успел вернуться, старый герцог, скрипя, протянул еще почти полгода.

О чем очень долго беседовали отец с сыном за закрытой дверью спальни, знали только они, но Альфонсо вышел непривычно задумчивый.

Впервые за столько лет брака он пришел в спальню к Лукреции не поздно вечером, чтобы тут же заняться сексом, а когда она еще не ложилась. Дел было много, и, намереваясь передать их мужу, Лукреция засиделась за столом. Почему-то вид пишущей жены вызвал у Альфонсо подозрение, хотя отец уже рассказал ему о том, как управляла Феррарой молодая герцогиня.

– Пишешь письмо Гонзаге, чтобы не приезжал?

Лукреция повернулась к мужу всем туловищем, окинула с ног до головы, усмехнулась:

– Такое письмо я уже отправила. А сейчас занимаюсь счетами, чтобы передать тебе дела.

Альфонсо хотел сказать, чтобы продолжала заниматься всем этим и дальше, но спросил почему-то другое:

– Влюбилась в маркиза Мантуанского?

На несколько мгновений повисло тяжелое молчание. Лукреция вдруг почувствовала, что если сейчас не даст отпор, то навсегда останется для мужа просто женщиной, рожающей, вернее, пытающейся родить детей. И никакая возникшая дружба со старым герцогом не поможет.

– Альфонсо, я твоя супруга и верна тебе во всем. Я не изменяла и не изменю. Но тебе нужно мое тело, а не душа, и кому принадлежит моя душа – только мое дело.

Серые глаза так твердо глянули в глаза Альфонсо, что жесткий д’Эсте, не считающий женщин достойными внимания нигде, кроме постели, первым отвел глаза. Но уже через мгновение натура взяла свое, он схватил Лукрецию за руку так, что та едва не закричала от боли, зашипел в глаза:

– Ты моя жена и по праву принадлежишь только мне!

Сдержав крик и сумев скрыть слезы, она усмехнулась:

– Только телом, а душу еще нужно завоевать.

Она стояла близко, так близко, что Альфонсо чувствовал запах ее волос, слышал биение ее сердца, как и она его. Этот запах он вспоминал все время, пока не был в Ферраре. Что за наваждение, женщина, которая совершенно не в его вкусе, тонкая, хрупкая, без мощных форм, манила его сильнее самых пышных красоток! Не раз вдали от Феррары, просыпаясь по ночам от желания стиснуть ее хрупкое тело в своих объятьях, он скрипел зубами: колдовство, магия, не иначе! Эти Борджиа вполне способны приворожить, чем-то напоить, с них станется.

И теперь его просто захлестнуло желание, а потому продолжение разговора не состоялось, в постели Альфонсо привычно бесед не вел. Но утром, сам сонный и не дав выспаться Лукреции, все же бросил ей:

– Ты… занимайся делами, как раньше.

Та спокойно ответила:

– Хорошо.

В то утро Лукреция привычно провалялась в постели почти до обеда, она любила понежиться, но, едва позавтракав, сразу занялась делами. Альфонсо, как и старого герцога, такое вполне устраивало, у Феррары была хозяйка, причем на удивление толковая и рачительная. Оказалось, что Лукреция, обожавшая тратить на свои наряды и нужды без счета, умела считать каждый дукат и требовать с мошенников тоже умела. Многие поставщики закряхтели, почесывая затылки:

– Надо же, что за женщина!

Так уж повелось, что смерть одного возводила на трон другого, и то, что было трауром, поневоле становилось праздником.

Герцог Эрколе д’Эсте умер двадцать пятого января 1505 года.

Ссориться, деля власть в Ферраре, братья не стали, Альфонсо имел неоспоримое преимущество, оспаривать которое никто не рискнул.

Эрколе д’Эсте был для Феррары прекрасным правителем много лет, он преобразил город, превратив его, с одной стороны, в мощную крепость, а с другой – в процветающий центр культуры Севера Италии. Прокладывались широкие улицы, строились дворцы, реставрировались церкви и монастыри, появлялись новые загородные виллы, в городе трудились известные архитекторы и художники… Позже этот город оказался значительно разрушен землетрясениями, но тогда восхищал всякого, кто приезжал в Феррару.

Эрколе в Ферраре поминали добрым словом, хотя в последние годы его действия не всегда были адекватными, он слишком влезал в долги и прибегал к бесконечным штрафам горожан. Но умершему этого припоминать не стали. Едва похоронив старого герцога, Феррара уже встречала новых – Альфонсо д’Эсте и его супругу Лукрецию.

Глядя на то, как народ приветствует их, слушая крики толпы, Лукреция едва сдерживала слезы. После стольких трудностей, стольких лет открытой или скрытой неприязни, стольких обид и ожиданий ее приветствовали как полноправную герцогиню Феррарскую! Когда-то отец сумел вынудить герцога д’ Эсте женить сына на его дочери, но настоящей герцогиней Лукреция стала благодаря собственному старанию, терпению и разумности. Она отвоевала у судьбы это право – называться герцогиней Феррары, называться д’Эсте.

Теперь предстояло доказать, что она может не только называться, но и быть таковой, предстояло доказать, что способна править герцогством, родить наследника. Лукреция верила, что все так и будет, она снова была беременна.

Она все смогла, герцогиню Феррарскую донну Лукрецию в герцогстве и не только в нем поминали добрым словом. Посол Венеции называл ее в письмах добродетельной, достойной всякого уважения, а муж, даже став полноправным правителем, переложил значительную часть своих обязанностей на супругу, отмечая, насколько толково и тактично она ведет дела.

В жизни Лукреции было еще много проблем и огорчений.

Нелепо от рук обыкновенных разбойников погиб сумевший бежать из заточения Чезаре. Грабители напали на герцога толпой, смертельно ранили и бросили на дороге истекающего кровью. Но он дорого отдал свою жизнь, даже в последнем неравном бою Чезаре Борджиа дрался, как лев.

Ватикан, вернее, дела Ровере не простил Ферраре независимости, война все же началась, но не между братьями за власть, как боялся старый герцог, а с Римом, и Лукреции даже пришлось возглавить оборону Феррары. И хотя Феррару спасли не столько войска или ее ополчение, сколько очень кстати случившаяся смерть Папы Юлия, все равно дни мужественной обороны города под руководством герцогини надолго сохранились в памяти феррарцев.

Вообще, в Ферраре Лукрецию поминали только добрым словом, она многое сделала для города, много жертвовала, помогала обителям, была заботливой хозяйкой и заступницей. Донна Лукреция слыла добродетельной женщиной и никому не пришло бы в голову назвать ее распутницей.

Лукреция родила Альфонсо сыновей и дочерей, не все они выжили, но следующим правителем Феррары был сын Альфонсо и Лукреции Эрколе-II.

Им еще много, очень много предстояло пережить и вынести с Альфонсо, но теперь они были вместе, несмотря на продолжавшийся роман в письмах с Франческо Гонзага и ревность Альфонсо. А может, хитрая Лукреция намеренно не прерывала дружбу с супругом Изабеллы, чтобы держать Альфонсо в напряжении? Франческо Гонзага тоже посидел в тюрьме, причем сердитая на мужа Изабелла вовсе не торопилась за него хлопотать или его выкупать, в отличие от Лукреции, приложившей немало сил, чтобы вызволить своего платонического любовника из плена. Франческо умер от сифилиса, как полагалось тогда «настоящему» мужчине, «уважительными» причинами смерти считались три – в бою или от ран, от яда и от Венериных утех.

С Изабеллой отношения у герцогини Феррарской постепенно наладились, хотя теплыми все равно не стали даже после смерти Франческо.

Лукреция умерла в тридцать девять лет, родив последнюю девочку. Это был ее восьмой ребенок, не считая выкидышей.

Альфонсо женился в третий раз и еще довольно долго правил Феррарой.

По улицам Феррары гулял злой зимний ветер, забиравшийся под одежду, порывами швырявший снег в лицо. Но сами улицы запружены народом. Горожане чествовали новых герцога и герцогиню, с которыми связывали надежды на новую жизнь.

На ступенях дворца Лукреция встречала своего супруга, уже принесшего присягу в качестве герцога Феррары. Когда она попыталась, как положено, поцеловать ему руки, Альфонсо не позволил сделать этого, он поднял жену за плечи и поцеловал при всем народе:

– Вот так, дорогая герцогиня.

Лукреция смотрела на восторженно кричавшую толпу и старалась не заплакать. Она герцогиня Феррарская! Незаконнорожденная дочь Ваноцци Катанеи стала герцогиней д’Эсте.

«Я д’Эсте? Больше не Борджиа? Нет, я все равно от рождения до смерти Борджиа, но мои дети будут д’Эсте!» – решила для себя Лукреция и все же смахнула слезинку, непрошенно выкатившуюся из-под ресниц.

Content

Наталья Павлищева
Лукреция Борджиа. Лолита Возрождени

СЕМЕЙСТВО С НЕЛЕСТНОЙ РЕПУТАЦИЕЙ

ДЕТСТВО

ГРАФИНЯ ПЕЗАРО

ВРЕМЯ НЕПРИЯТНОСТЕЙ

РАЗВОД. ВТОРОЕ ЗАМУЖЕСТВО

БРОШЕННАЯ ЖЕНА

МЫ – БОРДЖИА!

ТРЕТЬЕ ЗАМУЖЕСТВО

ВОЙНА ГЕРЦОГИНЬ

СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ

ГЕРЦОГИНЯ ФЕРРАРСКАЯ