Наталья Павлищева

Мария Стюарт. Королева, несущая гибель

С этими кошками, которые лезут на трон, когда им место только на коленях у мужчин, разговор должен быть короткий…

Б. Шоу. Смуглая леди сонетов

Вместо предисловия

К этой женщине судьба слишком благоволила.

Всегда.

Даже тогда, когда она закончила свой земной путь на плахе по приговору английского Парламента и своей двоюродной тетки английской королевы Елизаветы.

Даже после смерти, потому что Елизавету обвинили в казни Марии, превратив в злую фурию, а ее саму уже пятую сотню лет пытаются представить невинной жертвой зависти.

В многочисленных драматических произведениях Мария Стюарт – страстная женщина, почти двадцать лет томившаяся в казематах английских замков по воле своей завистливой родственницы, узурпировавшей корону. Красивая женщина, погибшая из-за зависти менее красивой…

Но так ли все на самом деле?

Шотландская корона досталась ей нескольких дней от роду после внезапной смерти отца. Французскую – юной Марии принес брак со столь же юным дофином Франциском после смерти его отца короля Генриха II. На английскую – она решила претендовать по совету своих дядьев де Гизов, даже не задумавшись, имеет ли на это право, притом что у Англии была законная королева Елизавета (правда, протестантка в отличие от католических европейских монархов). Впрочем, английскую она могла получить, выполни ее мать договор, подписанный с английским королем Генрихом VIII в Гринвиче, по которому Мария Стюарт должна была в десять лет выйти замуж за наследника английского престола Эдуарда (ставшего позже королем). Но мать предпочла отправить дочь во Францию.

Все мужчины, чьи судьбы соприкасались с судьбой Марии Стюарт, гибли. Три ее мужа, свекор, сводный брат, любовники, те, кто пытался помочь ей бежать… Эта женщина не была счастлива сама и не принесла счастья никому.

И так ли суровы казематы, в которых ее содержала Елизавета, если это были крупные замки, где у Марии имелся собственный двор, ему за счет Англии поставлялись лучшие продукты, лучшие ткани для одежды, все необходимое, ограничивались только переписка и свобода передвижения. А как же иначе поступать с той, что, даже будучи изгнанной из собственного королевства и живя на шее у английской королевы, умудрялась интриговать против нее же? Благодарность не входила в число достоинств Марии Стюарт!

Пожалуй, Елизавета Английская допустила лишь одну ошибку по отношению к своей венценосной кузине – нужно было отдать ее возмущенным шотландцам, и те отрубили бы Марии голову по собственному приговору на двадцать лет раньше. Кстати, к моменту заточения она НЕ БЫЛА шотландской королевой, потому что сама отреклась от короны в пользу сына!

Благодаря многочисленным художественным произведениям Мария Стюарт – невинная жертва козней своей двоюродной тетки Елизаветы (которую почему-то называют кузиной, хотя кузиной она была отцу Марии королю Якову V), узурпировавшей власть в Англии!

Уверяю вас, это совсем не так, достаточно просто познакомиться с документами и вникнуть в происходившее. У каждой из королев свои достоинства и недостатки, достоинства Марии Стюарт закономерно притягивали к ней мужчин, а недостатки столь же закономерно губили их, приведя ее саму на плаху. Вина Елизаветы только в страшной нерешительности, затянувшей закономерный конец на два десятилетия.

Трагическая судьба Марии Стюарт давно привлекала самых гениальных авторов, о ней писали Цвейг и Шиллер, Дюма, Вальтер Скотт, Биркин… писал сонеты Иосиф Бродский… созданы и поставлены великолепные пьесы. Большинство произведений о ее трагической гибели, о переживаниях именно в заточении и перед смертью.

В данном произведении представлены скорее события до того, попытка понять, как незаурядная, умная, красивая женщина, которой судьбой было дано все, кроме осмотрительности, сумела загнать себя в тупик, из которого единственным выходом явилась гибель?

Королева в пеленках

Генрих VIII был весьма доволен полученным известием, его хохот разносился по всему дворцу. Король Англии вообще не умел ничего делать вполсилы; крупный, громкоголосый, он был немыслимо шумным, присутствие короля всегда выдавал его голос, а уж смех мог сообщить, где он находится, вообще всей округе.

– Что Вас так развеселило, Ваше Величество? – поинтересовалась королева.

Шестая супруга английского короля (из пяти предыдущих он с двумя развелся, двух казнил и одну свел в могилу) Катарина Парр все делала как-то особенно ласково. После свадьбы прошло совсем немного времени, меньше полугода, Генрих еще был очарован супругой, почти влюблен, а потому общался с ней весьма любезно.

– Французская кобылка Якова Стюарта родила девчонку!

Чуть поморщившись от грубоватой речи Его Величества – король отнюдь не отличался сдержанностью в выражениях, как и во всем остальном, – Катарина переспросила:

– Почему это Вас так радует?

– Ха! Меня всегда радует, если у моего противника нет наследников!

– Но Мария де Гиз молода, у них с королем Яковом еще будут дети…

Сказала и осеклась, потому что хорошее настроение Генриха мгновенно улетучилось, слишком болезненным было напоминание о собственных невыживших сыновьях. Королева поняла, что наступила на больную мозоль, и приумолкла, соображая, как теперь выпутываться из создавшегося положения.

У короля Генриха VIII было шесть жен и трое детей, причем старшая дочь Мария от первой супруги Екатерины Арагонской вполне могла бы годиться в матери младшему сыну Эдуарду. А между ними еще была дочь Анны Болейн Елизавета, Бэсс, которая всему миру известна как Елизавета I Английская. Именно она много лет спустя казнит Марию Стюарт, известие о рождении которой вызвало у короля сначала радость, а потом раздражение.

Казалось бы, что переживать королю Англии из-за рождения детей у короля Шотландии? Небольшая по сравнению с Англией Шотландия, к тому же гораздо более бедная, все же была костью в горле английских королей. Шотландские короли предпочитали дружить с противниками Англии – Францией и Испанией, что давало возможность чувствовать себя хоть чуть безопасней рядом с такой сильной соседкой по острову. Французы и испанцы охотно подкармливали шотландских королей, чтобы иметь постоянную угрозу английскому трону.

А ныне эта угроза казалась нешуточной! У Генриха VIII долгое время не было наследника, его жены рожали либо нежизнеспособных мальчиков, либо девочек. В Шотландии же правил племянник Генриха, сын его сестры Маргариты Яков V, у которого рождались мальчишки. Бастарды не в счет, но и в законном браке с француженкой Марией де Гиз родились двое мальчишек, правда, тоже не проживших и по году. У самого Генриха единственный сын Эдуард с не слишком крепким здоровьем. До рождения Эдуарда Генрих вообще места себе не находил, ведь, не имей он наследника, взамен Тюдоров на троне Англии могли оказаться Стюарты!

Но у Якова родилась девчонка! И вдруг у Генриха мелькнула весьма занятная мысль, он заорал во все горло:

– Катарина! Катарина, поди сюда!

Королева поспешила из соседней комнаты на зов своего супруга:

– Что случилось?

– Я придумал! Мы женим Эдуарда на этой девчонке!

Королева только покачала головой: мальчик еще мал, а девочка и вовсе только родилась.

Через минуту короля отвлекли от его прожектов, потом он уехал на охоту, потом занялся еще чем-то, а потом чуть подзабыл о своей придумке.

Но не прошло и недели, как пришлось к ней вернуться, и теперь повод был нешуточным: король Яков V Стюарт, едва услышав новость о рождении дочери, умер! И крошечная принцесса шести дней от роду стала королевой! Регентша при ней, конечно, мать – Мария де Гиз.

Вот это было уже очень серьезно – королева в пеленках и француженка в качестве регентши! Генрих не мог допустить, чтобы Шотландия попросту отошла к Франции, иметь такую соседку становилось смерти подобно! С другой стороны, более подходящей возможности заполучить для своих потомков Шотландию не существовало.

Король снова орал во все горло (просто не умел иначе):

– Я женю Эдуарда на этой девчонке!

Катарина смеялась:

– Ваше Величество, Вы слишком невежливы с королевой Шотландии!

Король хлопал себя по бокам:

– О-хо-хо! Королева в пеленках! Ваше Величество, Вы описали трон! Вы его обгадили!

Но как бы ни веселился Генрих VIII, а кроха Мария действительно стала королевой в шесть дней, следом за крещением получив корону.

Другие пашут в поле —

Работать не спешу…

Милей мне быть бродягой,

С сумою я хожу!

Но стоит захромать лишь

Иль глаз мне подвязать,

И каждый ломоть хлеба

Калеке сможет дать!

Веселый король Яков Шотландский знал, о чем распевал, не раз он проделывал такие шуточки: переодевался то простолюдином, а то и вовсе бродягой и выплясывал на сельских праздниках. Немало было разбито женских сердец, не раз ему наминали бока родственники соблазненных им красоток, но ничто не останавливало жизнелюбивого короля. Немало детишек с королевской кровью бегало в деревнях, а вот законных принцев не было, вернее, королева родила двоих сыновей одного за другим, но оба умерли, не дотянув и до года.

Нечто похожее было и в Англии у Генриха VIII, тому тоже категорически не удавались жизнеспособные мальчишки. Конечно, английский король куда старше, он дядя шотландскому, мать Якова Маргарита Тюдор – его сестра. Однажды Яков грустно задумался: неужели это проклятье Тюдоров – отсутствие сыновей? Но сам-то он сын и крепкий с детства…

Яков женился дважды, оба раза на француженках. Первая супруга, дочь французского короля Франциска I Мадлен Французская, принесла немалое приданое и прожила замужем меньше года. Вторая, Мария де Гиз, за четыре года родила двух мальчишек, умерших почти сразу после рождения, и теперь снова была беременна…

Но король почему-то не радовался этой беременности. С Яковом вообще происходило нечто странное, жизнелюбивого и беспокойного короля словно подменили, он часами лежал, отвернувшись к стене и не желая перебарывать болезнь. Врачи не могли понять, что происходит с тридцатиоднолетним королем, а он просто желал умереть.

На Якова все навалилось сразу: постоянное безденежье, от которого не спасли даже два немалых приданых, принесенных женами, борьба с собственными лордами и баронами, сильнейший нажим со стороны грозного соседа – Англии, поражение от англичан при Соллуэй-Моссе, не столь уж сильное, но приведшее к массовому дезертирству из армии, разгорающаяся религиозная война в Шотландии, костры, разожженные кардиналом Битоном, излишнее внимание к самому красавцу кардиналу со стороны королевы и тот самый страшный список из сотен имен, который Битон преподнес королю с предложением покарать указанных за ересь…

Яков странным образом сочетал в себе умение радоваться и выплясывать в обнимку с крепкими крестьяночками на деревенском празднике и любовь к роскоши, впитанную в обожаемой Франции. Он мог переодетым неделями пропадать в какой-нибудь глуши, жуя простой хлеб с молодым сыром, но строил роскошные замки, которые, по утверждению его супруги, не уступали замкам Франции, покупать драгоценности и с удовольствием носить щегольские наряды. Но первое он делал тайно, а второе открыто и даже подчеркнуто.

И это второе постоянно требовало денег, денег, денег… Денег, которых попросту не было! Развивать хозяйство в королевских владениях, чтобы они приносили доход, не хватало ни усердия, ни времени. Яков пользовался другим способом – он продавал королевские помилования и накладывал контрибуции на самых богатых противников своей власти. Но так продолжаться вечно не могло, а средства были нужны каждый день и тем большие, что нужно заново набирать армию для защиты от Генриха Английского.

И тут Битон подбросил свой черный список. Отправив на костер хотя бы часть из указанных в нем и забрав их владения, Яков закрывал все бреши в бюджете, а сам Битон поднимался на страшную высоту, когда бы все трепетали от одного его имени. Страшный список из нескольких сотен имен неугодных кардиналу позже нашли в одежде короля Якова.

В королевскую спальню в Фолклендском замке, где лежал мучимый лихорадкой монарх, заглянул слуга:

– Ваше Величество, привезли известие из замка Линлитгоу. Королева родила дочь!

Яков даже не обернулся, дочь так дочь… Ему было все равно, король вдруг подумал, что первыми в черном списке нужно поставить три имени: его собственное, королевы и этой маленькой только что рожденной девочки. Хотя нет, у ребенка еще нет имени, а имя королевы Битон внести туда не позволит… Слишком откровенными были взгляды, которыми они обменивались с Марией.

Слуга услышал, как король усмехнулся:

– С женщиной мы обрели корону, с женщиной ее и потеряем.

У бедного Якова не осталось уже ничего, даже нежные взоры его Марии принадлежали другому… А родившаяся девочка – это не сын, ради которого стоило бы жить, дочь отдаст корону Шотландии другому, принеся ее в качестве приданого.

Девочке исполнилось всего шесть дней, когда короля Якова не стало. Рожденная 8 декабря 1542 года, в день святой Марии, она была этим именем и наречена. В начале следующего года в Королевской часовне замка Стирлинг новой королевой Шотландии провозглашена Мария Стюарт.

И снова король Англии Генрих VIII хлопал себя по бокам, радуясь недавней задумке. Яков Стюарт приказал долго жить! Надо же, как кстати отдал Богу душу этот папист! В Шотландии, как никогда, сильны позиции проанглийской партии, особенно после поражения при Соллуэй-Моссе. Надо брать быка за рога!

Генрих решительно принялся за дело. Щедрой рукой преподносились дары шотландским лордам, еще щедрее были обещания. Шотландские лорды согласились, что брак между английским наследником принцем Эдуардом и крошечной шотландской королевой Марией способствовал бы прекращению многолетней вражды между двумя странами и был полезен обоим государствам.

Все это совершенно верно: если бы Мария Стюарт, повзрослев, вышла замуж за сына Генриха Эдуарда, то многие последующие события и в Англии, и в самой Шотландии развивались бы совсем иначе. Прежде всего, страны объединились бы на полсотни лет раньше, а главное, дочь Генриха VIII Елизавета вряд ли стала бы королевой, что, безусловно, изменило бы ход развития самой Англии.

Но история не терпит сослагательного наклонения, произошло то, что произошло.

Королеву-француженку Марию де Гиз вовсе не устраивало решение шотландских баронов, скрепя сердце она подписала договор с Генрихом, но выполнять его не собиралась. Мария совсем крошка, и говорить о замужестве просто рано… За время, пока девочка повзрослеет, многое может измениться. Сам Генрих постоянно болел, его грузность сыграла с королем злую шутку, ноги страшно отекали, покрылись язвами, было ясно, что дни его сочтены.

Но Генрих был хитер не менее своей французской родственницы, он прекрасно понимал, что договор всего лишь бумага, если не подкреплен действиями.

– К чему обременять вдовствующую королеву воспитанием малышки? Пусть снова выходит замуж, а девочку отправит в Англию! У меня прекрасная супруга Катарина, которая любит детей и воспитает будущую королеву двух государств в английских традициях.

К официальному посланию Генрих VIII, видно, будучи в прекрасном расположении духа (что для него не новость, веселый был король), добавил от себя:

«Мадам, Вы имели дерзость отказать мне, когда я предлагал Вам стать королевой Англии, не лишайте такой возможности Вашу дочь!»

Генрих действительно в промежутке между очередными женами сватал сестру де Гизов, но та предпочла ему Якова V, не рискнув связываться с королем, разругавшимся с папой римским.

Получив такое «выгодное» предложение, Мария де Гиз в ожидании прихода кардинала Девида Битона металась по своим покоям во дворце. Кардинал не заставил себя ждать, но эти минуты показались вдовствующей королеве часами. Заслышав шаги, она бросилась навстречу:

– Слава богу! Почему так долго?

– Я спешил, как мог, Мэри. Что случилось, что-то с малышкой?

– Нет, все хорошо. Почитайте, что подписали наши дорогие лорды!

Кардинал был знаком с текстом договора, ведь она сама советовалась, прежде чем согласиться… И все же он пробежал глазами текст и удивленно приподнял и без того изогнутую бровь. Пока Битон читал, Мария против своей воли любовалась его красивым лицом. Не будь Джон кардиналом, он был бы первым красавцем двора! Мария невольно вздохнула: не будь Битон кардиналом, его бы вообще при дворе не было…

Вот оно, в тексте появился весьма существенный пункт, ловушка, из-за которой маленькую королеву никак нельзя отправлять в Англию. В случае неожиданной смерти Марии вся полнота власти переходила к ее супругу, а если замужество еще не успело состояться, то к самому Генриху! Король Англии просто прибирал к рукам Шотландию вместе с малышкой Марией Стюарт!

– М-да…

– Я не могу отдать им ребенка! Ее попросту придушат, отравят или скажут, что она изменила будущему мужу прямо в колыбели! От человека, казнившего двух королев и не считающегося ни с кем и ни с чем, ожидать можно всего!

Кардинал прошелся по комнате, в задумчивости покусывая губу. Дело принимало серьезный оборот…

– Что делать?!

– Не отдавать!

– А… если это война?

– Сегодня же во Францию и Испанию будут отправлены разъяснения Вашего беспокойства о здоровье и судьбе дочери и нежелании отдавать ее на воспитание чужим людям. Если только Генрих посмеет напасть, то у Франции будет повод для ответа.

– Джон, что бы я без вас делала? – почти простонала королева, всхлипывая и приникая к плечу кардинала. Тот осторожно покосился на дверь и погладил женщину по щеке, провел по подбородку и тонкой шее…

Генрих посмел напасть раньше, чем посланники Битона добрались до французского Кале. Английские войска шли забирать малютку-королеву у матери, чтобы силой посадить ее еще и на трон Англии! Правда, в некотором будущем, потому что умирать король Генрих не собирался, хотя болел все сильнее.

Марии де Гиз удалось вместе с дочерью укрыться в замке Стирлинг. Стирлинг в излучине реки Форт, пожалуй, самый укрепленный замок в Шотландии. Недаром сами шотландцы говорили, что тот, кто держит Стирлинг, держит и всю Шотландию. Там Мария де Гиз была счастлива с Яковом, там в Королевской часовне коронована крошка Мария, дочь.

Понимая, что осаждать замок нелепо, Генрих согласился на предложенный компромисс: оставить будущую сноху с матерью до десяти лет. Эта отсрочка вполне устраивала вдовствующую королеву, десять лет – большой срок, уж за эти годы многое могло произойти!

1 июля 1543 года в Гринвиче был подписан договор, по которому Мария Стюарт обязана была стать супругой наследника английского престола Эдуарда и с десяти лет проживать в Англии. Такого Европа еще не видела – полугодовалую девочку под дулами орудий сватали на английский трон! А ее мать-француженка всячески от такой чести отказывалась, хотя могла бы вместе с дочерью поехать в Лондон и охранять ребенка до взросления.

Не поехала. Через много лет дочь сложит голову, добиваясь той самой английской короны, от которой так старательно отказывались за нее ее родственники. Поистине, пути господни неисповедимы.

Из огромного, самого большого во всей Шотландии тронного зала Стирлинга доносились… детский смех и какой-то стук. Осторожно заглянув в дверь, служанка Бетти увидела занятную картину: по залу с визгом носились четыре небольшие девочки лет четырех-пяти. Пятая стояла и, задрав голову, разглядывала гобелен. Бетти знала этот гобелен, его совсем недавно чистили, и она тоже рассмотрела внимательно. Вообще-то гобеленов было несколько, они последовательно показывали, как охотились на единорога. На том, перед которым стояла серьезная маленькая девочка, единорога уже, видно, поймали, он лежал под деревом внутри загородки, и Бетти было очень жалко этого пойманного белого красавца-единорога.

Одна из развлекавшихся малышек вприпрыжку подскочила к подружке у гобелена и, приложив руку с вытянутым пальцем ко лбу, видно изображая рог, закричала:

– Му-у… забодаю!

В это время позади подглядывавшей Бетти раздался женский голос:

– Мэри!

Служанка вздрогнула, а все пять девочек обернулись на зов. «Чего это они все откликаются?» – удивилась Бетти. Рослая дама с крепкой фигурой проследовала в тронный зал, даже не глянув на притихшую служанку, и повторила:

– Мэри!

Теперь Бетти вспомнила, кто это. Леди Джанет Флеминг, это она вчера выговаривала Бетти, что молоко для королевы плохо подогрето! Поговаривали, что сама она дочь прежнего короля, а одна из ее дочерей теперь подружка маленькой королевы. Служанка поняла, почему девочкам позволительно резвиться перед троном, это сама королева и четыре ее подружки.

Бетти продолжала подглядывать за происходившим в тронном зале. Подойдя к серьезной малышке перед гобеленом, Джанет Флеминг слегка присела:

– Ваше Величество…

Девочка важно кивнула. Теперь женщина повернулась к рыжеволосой изящной девочке:

– Мэри, я просила Вас переписать задание еще раз, прежде чем идти резвиться. Где оно?

Девочка прямо глянула в лицо матери:

– Мадам, оно на столе. Я не нашла Вас и, переписав, оставила все подсыхать.

– Вы лжете! На столе ничего нет.

В разговор вмешалась еще одна девочка, постарше:

– Мадам, я сама видела написанное, Мэри все выполнила.

– Куда же оно девалось?

– Я знаю! – воскликнула та самая крупная, крепкая девочка, которая пыталась «забодать» Марию. – Это Томас, это он! Он посадил кляксу на написанное Мэри, а мне сказал, что на свой лист, и потому спрятал!

– Ах, Мэри, вы просто выгораживаете Мэри.

Несколько мгновений они смотрели друг на дружку, а потом вдруг все четверо расхохотались. Получалась забавная путаница, дело в том, что у всех пяти девочек были одинаковые имена: Мэри. Звали одну, откликались все пятеро, иногда было непонятно, о ком идет речь. К смеху присоединились, еще не понимая, в чем дело, и две оставшиеся девочки. Вдруг маленькая королева топнула ножкой:

– Довольно этой путаницы! Отныне Мэри буду только я!

– А мы? – растерянно поинтересовались два детских голоса, а третья малышка даже заплакала:

– Я тоже хочу быть Мэри-и…

– Ты будешь Мэри, но звать мы будем тебя… Битон! Чтобы не было путаницы! Ты будешь, – королева ткнула пальцем в следующую, высокую и солидную девочку, – Сетон! Ты… – пришла очередь рыжеволосой дочери Джанет, – Флеминг, значит… Фламина!

– Ну а я? – саркастически поинтересовалась самая живая. – Ливингстина, что ли?

– Нет, ты будешь Ласти!

Воля королевы, даже трехлетней, – закон, девочки принялись развлекаться, на все лады перевирая свои новые прозвища. Бетти за дверью вздохнула: вот она, королевская власть, как хочет, так и назовет, не взяла себе прозвище, оставила имя.

Вообще маленькая королева была уж слишком серьезной, она словно уже в таком возрасте понимала свою роль и ценность. Наверное, так и было, потому что с самого первого дня крохе внушали, что из-за нее огромная Англия готова уничтожить Шотландию, но шотландцы скорее погибнут все до единого, чем отдадут этим еретикам свою маленькую королеву.

Это было неправдой, большинство шотландцев и не подозревали о тайной войне, ведущейся за драгоценный приз – королеву-малютку, они просто знали, что англичане нападают на их земли и надо защищаться. А лорды… Они играли в свою игру под девизом: «Как бы побольше получить за поддержку того или другого в этой войне». Удавалось, и Англия, и Франция за поддержку платили щедрой рукой, маленькая Шотландия по соседству с большой Англией была весьма лакомым куском. Потому была таковым и ее совсем юная королева.

Она же была уверена, что ценна сама по себе настолько, что далекий и страшный король Генрих отправил за ней огромную армию. Но Шотландия тоже никак не может без своей дорогой Марии Стюарт, потому ее спрятали в надежном замке.

Был конец мая, все вокруг цвело и радовалось жизни, но только не королева-мать. Мария де Гиз была измучена неурядицами, ей надоело сидеть в замке, смотреть на вяло текущую воду Форта и ждать неизвестно чего. Из Эдинбурга давно не было известий, кардиналу не до нее, он занимался искоренением ереси. У вдовствующей королевы все чаще появлялись дурные мысли, что она была нужна Битону, только пока был жив король, а теперь все и так в его руках, его и этих ненавистных баронов! Мария де Гиз уже не была уверена, что, искоренив ересь, кардинал вернется к ней. Хотя главной заботой сейчас была все же маленькая Мария. Девочке еще нет четырех, но годы летят так быстро, не успеваешь оглянуться, и Мэри повзрослеет. Что будет тогда?

Конечно, агенты то и дело доносят из Лондона, что английский король болен, что жить ему осталось недолго… Но это «недолго» тянется уже слишком долго. Мария де Гиз боялась уехать в Эдинбург одна, оставив дочь, но и увезти ее с собой тоже боялась: слишком ненадежной была защита в Эдинбурге, стены Стирлинга куда крепче.

Королева-мать поднялась на стену, просто чтобы в очередной раз убедиться в неприступности их укрытия, и увидела дочь. Маленькая Мария с утра до вечера окружена своими тезками, она придумала девочкам прозвища, чтобы не путаться. Малышки шумные и очень подвижные, но юную королеву всегда можно отличить от остальных, на девочке уже словно лежала печать чего-то необычного…

Сейчас старшая из подружек, Мэри Сетон, рассказывала услышанную недавно историю о монахе Джоне Домиане, который с разрешения ее деда короля Якова IV проводил в крепости свои опыты.

Монах решил, что сможет летать подобно птицам, если сделает себе крылья. Таких желающих посетить небо на свете было немало, но не слышно, чтобы кому-то удалось. Джон Домиан был абсолютно уверен, что это не удалось Икару, потому что он не имел правильной веры, и утверждал, что сам истинно верует, а потому у него все получится. Посмотреть на такое чудо собралась масса народа, монах торжественно приладил себе крылья, встал на самый краешек крепостной стены, взмахнул руками и полетел… вниз!

Упал, правда, удачно, отделавшись несколькими переломами, но мечтать не перестал. А насмешникам заявил, что просто ошибся в выборе перьев, крылья были сделаны из куриных перьев, подобранных на навозной куче. Вот если бы они были орлиными…

– А куда он хотел улететь? Как Икар, к солнцу?

– Нет, во Францию, – покачала головой Сетон, а Мария вдруг мечтательно произнесла:

– Я бы тоже хотела улететь во Францию…

Что мог знать о Франции этот ребенок, которому и четырех-то не было? Только материнские вздохи: «Ах, милая Франция!» Позже девочка вполне оценит восторг Марии де Гиз, потому как сама станет вздыхать так же.

Дослушать мечту дочери королеве-матери не позволили, за ней прибежал слуга – из Эдинбурга привезли какое-то срочное известие. По взволнованному виду примчавшегося гонца и по тому, как он устал (видно, греб вместе с остальными в лодке), было понятно, что известие не только срочное, но и плохое. Что там еще могло стрястись?! Снова англичане? Высадились в Эдинбурге?!

Королева сделала знак гонцу следовать за собой (ни к чему, чтобы слышали все) и по пути пыталась представить, как будет защищаться от войска Генриха. В своей комнате она резко обернулась, уже не в силах сдерживаться:

– Что?! Англичане?!

Тот лишь помотал головой.

Сент-эндрюсский архиепископ Дэвид Битон с каждым днем набирал все больше власти и становился все нетерпимей к любому проявлению инакомыслия. Напрасно протестанты, бежавшие из страны при короле Якове, надеялись, что после его смерти последует послабление: не король был главным действующим лицом в организации инквизиционных костров Шотландии, а кардинал Дэвид Битон! Количество преданных огню приняло ужасающие размеры.

Дэвид Битон отнюдь не производил впечатления злодея или мучителя, напротив, он был красив какой-то мягкой красотой, особенно в молодости, когда его губы были еще пухлыми и не поджимались при одной мысли о ереси, слегка вьющиеся волосы нежно обрамляли полноватое лицо, пухлый подбородок которого свидетельствовал о мягкости натуры, а большие внимательные глаза обычно смотрели чуть вопрошающе. Со временем нос чуть вытянулся, волосы поредели, лицо потеряло округлость, а губы почти все время были сурово поджаты – время такое! Но и теперь ставший канцлером кардинал оставался красив. И жесток, временами фанатично жесток, если дело касалось искоренения ереси. А ересь он мог найти у каждого.

И все же нашлись те, кто не боялся проповедовать. Одним из таких отчаянно смелых был вернувшийся на родину из Кембриджа Джордж Уизгард. Кардинал терпел недолго, он дал санкцию на сожжение проповедника-реформатора и пожелал сам наблюдать за этим событием.

Уизгарда сожгли 1 марта 1546 года во дворе Сент-Эндрюсского замка. В честь такого события дворец был празднично украшен, а его хозяин в парадном облачении вместе с приглашенными сидел на балконе. Когда приговоренного уже подвели к костру и цепями прикрепили к столбу, он поднял глаза, увидел своего палача в архиепископской сутане и громко заявил:

– Тот, кто сейчас в таком великолепии с высоты услаждает свой взор моими страданиями, через несколько дней из того же самого окна будет висеть мертвым…

Костер сложили из сырых дров, он горел долго, и смерть проповедника была медленной и мучительной.

Через три месяца пророчество Уизгарда сбылось. 29 мая заговорщики ворвались во дворец кардинала, убили его в собственной спальне и вывесили обезображенный труп в окно на тот самый балкон, с которого он наблюдал казнь своего противника. Реформаторы категорически отрицали свою причастность к этому убийству, но были весьма ему рады.

Гонец из Эдинбурга протянул королеве-матери письмо, только выдохнув в ответ на ее вопрос:

– Кардинал…

В следующую минуту ему пришлось срочно звать прислугу, так как Мария де Гиз рухнула на ковер, потеряв сознание. Первым, что она сказала, чуть придя в себя, было:

– Не говорите пока никому.

Но шила в мешке не утаишь, как можно скрыть такую страшную смерть канцлера и столь близкого ко вдовствующей королеве человека? Тем более она сама на несколько дней слегла, не в силах держаться на ногах.

Маленькая Мария пришла к матери, как только услышала о какой-то недоброй вести, принесенной гонцом. Девочка – совсем малышка, что ей можно сказать? Сообщение о смерти Дэвида Битона она восприняла спокойно, для такой крохи само понятие смерти было еще чем-то очень далеким, Мэри поняла только одно – мать очень расстроена из-за произошедшего. А для Марии де Гиз потеря была особенно тяжелой, она потеряла одновременно и любовника, и защитника. Если заговорщики могли вот так жестоко убить кардинала, то что мешает им сделать то же с маленькой королевой?!

Королева-мать заметалась в попытках придумать какой-то выход, но ничего не получалось. На ее счастье, никаких особых перемен не произошло, правда, меры предосторожности в замке были значительно усилены. Так с раннего детства Мария Стюарт, даже будучи признанной королевой в собственной стране, невольно была вынуждена вести жизнь затворницы, судьба словно готовила ее к более длительной несвободе. В замке Стирлинг выполнялись почти любые прихоти, не было недостатка ни в слугах, ни в нарядах, ни даже в интересном общении, но не было и одного – свободы. Две Марии – мать и дочь – вместе со своим окружением фактически жили в заточении, хотя и по собственному почину.

Королева-мать зря боялась, что Генрих Английский снова пришлет войско за ее дочерью, король действительно был болен. 28 января 1547 года его не стало. На английский трон вступил его сын Эдуард, тот самый, что, по договору, числился женихом маленькой королевы Марии Стюарт. Конечно, девятилетнему королю жениться по любым меркам рановато, но за малышом стояли весьма решительно настроенные взрослые.

В Стирлинг одно за другим принесли два письма. Первое королеву-мать ужаснуло: теперь уже английский регент Сомерсет требовал от Шотландии выдать маленькую королеву, грозя карой! Зато второе обнадежило – де Гизы сообщали, что король Франции на ее стороне и готов, в свою очередь, подписать договор о женитьбе своего сына Франциска на Марии Стюарт и забрать малышку в Париж!

После убийства кардинала замок Сент-Эндрюс оставался в руках протестантов, что не могло не беспокоить профранцузскую партию – слишком выгодно расположен замок. Кто мог помочь тяготевшим к Франции в Шотландии, как не сама Франция? Только что ставший французским королем Генрих II был рад помочь сестрице де Гизов, тем более если при этом удавалось основательно подгадить англичанам! Усиленная французская эскадра выбила протестантов из замка, захватив многих из них. Заодно представитель французского двора привез Марии де Гиз официальное предложение, от которого она просто не сумела отказаться…

Мысль увезти девочку во Францию родилась у Марии де Гиз, когда мать вспомнила мечтательное заявление крохи, что она тоже хотела бы улететь во Францию, как монах Джон Домиан. Правда, королева-мать надеялась лишь на то, что ей удастся спрятать дочь во Франции хотя бы до взросления, когда она сможет сама постоять за себя, а братья де Гизы пошли дальше и сосватали кроху королеву за маленького мальчика. Франциск еще младше самой Марии! Небось еще и ходить не умеет!

Но королевские дети, как, собственно, и взрослые, не принадлежат себе. Нет, далеко не все могут короли! Они не выбирают себе супругов сердцем, хорошо, если выбор разума не станет спорить с выбором души, что бывало редко. Они не выбирают себе судьбу, за них все решает история. Монархи куда больше простых смертных подвержены ее влиянию и ограничены в выборе.

Застигнутая за прелюбодеянием крестьянка была бы просто поколочена мужем, неверная королева отправлялась на эшафот только по подозрению в измене. Ссора двух соседок из стоящих рядом домов привела бы к вырванным клочьям волос, поцарапанным лицам и потокам взаимной брани. Ссоры королей – это войны. В обычных семьях родители до самого взросления не знали, кто будет мужем или женой их детей, а королевские отпрыски часто бывали обручены с самого рождения и многие годы жили в своеобразной зависимости от этого политического выбора.

Но сейчас Мария де Гиз была счастлива, главное, ее дочь примет к себе милая родная Франция! Девочке там не будет сложно, она лопочет только по-французски! Мария уже мечтала, как она сама будет жить во Франции, какие чудесные вечера будет проводить в своем доме, какие наряды сошьет, скольким замечательным поэтам, музыкантам, философам представит свою дочь! Быть невесткой Екатерины Медичи… супругой принца… ах, какое будущее открывалось перед ее девочкой!

Она так размечталась, что забыла о главном – требовании англичан и простой невозможности отвезти девочку во Францию! Когда это вдруг пришло королеве-матери в голову, Мария де Гиз даже заплакала. Как же она ненавидела в ту минуту Англию вместе со всеми ее королями – прошлыми, нынешними и будущими тоже! Мысль о том, что дочь уже через несколько лет могла стать королевой еще и Англии, даже не приходила Марии де Гиз в голову. Лучше быть супругой принца во Франции, чем королевой Англии!

Придет время, и из-за английской короны дочь потеряет свою голову. Возможно, будь мать жива, беды с Марией Стюарт и не случилось бы… Но история действительно не терпит сослагательного наклонения.

Уже к лету стало ясно, что требование англичан не пустой звук и за маленькой королевой они снова могут прийти с войском. На сей раз никакие оправдания и отсрочки не принимались! Ребенок должен взрослеть под присмотром в Лондоне. Английский посланник чуть насмешливо улыбнулся:

– Если мадам переживает, что из-за английской пищи у королевы может быть несварение желудка, то почему бы матери не отправиться в Лондон вместе с дочерью? Уверяю Вас, что будут созданы все надлежащие условия, куда лучшие, чем в замке Стирлинг!

Конечно, именно так и можно было бы сделать… если бы Мария де Гиз желала этого. Но она не желала! Тем более получив столь лестное предложение от короля Франции Генриха II. Французский король – рыцарь в отличие от английского грубияна, нет, не нынешнего, а только что умершего. Генрих действительно изображал из себя последнего рыцаря Европы, он держал в качестве охраны шотландских рыцарей, устраивал турниры, любил доспехи, охоту, покровительствовал изящным искусствам. Вернее, покровительствовала больше его супруга королева Екатерина Медичи, которая просто переманила из Италии множество поэтов, музыкантов, философов…

Можно ли променять возможность жить при таком дворе на суровую суховатую Англию?! Ни за что! – решила королева-мать и срочно написала во Францию Генриху II, соглашаясь с лестным предложением. Конечно, королева Шотландии Мария Стюарт выйдет замуж за принца Франциска, а до тех пор будет считаться его невестой. И, конечно, переедет во Францию! Только вот как? Проклятые англичане перекрыли все пути и грозят прислать за девочкой целую армию!

Королева придавала слишком большое значение своей собственной персоне и персоне своей маленькой дочери, у английских регентов были свои расчеты, и маленькая королева интересовала их только как средство раз и навсегда объединить две соседних страны с одним языком, одними корнями и тесно переплетенной историей, покончив наконец с многолетней враждой. Но…

Мария де Гиз была француженкой не только по рождению, она была таковой по духу, поэтому ни о каком объединении даже не помышляла! Франция, и только Франция!

Разведка работала великолепно и в те времена тоже. Неизвестно, знал ли регент Англии сэр Сомерсет о договоренности между Марией де Гиз и Генрихом II, хотя не нужно было обладать особым даром провидения, чтобы догадаться о возможности такой договоренности, но английские войска действительно готовились к новому походу на Шотландию. Им не были нужны никакие шотландские ценности, да и что возьмешь с этого верескового края? Их интересовала только маленькая девочка, называвшаяся королевой Шотландии, – Мария Стюарт.

Конечно, ребенок об этом не подозревал, но перемены в ее жизни произошли серьезные…

Малышка сладко посапывала в своей постельке, когда в ее комнату тихонько вошла мать в сопровождении той самой Бэсс, что не так давно подглядывала за подружками в тронном зале. Следом за ними в дверь скользнул крепкого вида мужчина в монашеской одежде и остановился, беззвучно прикрыв за собой дверь. Королева-мать склонилась над ребенком, некоторое время молча смотрела на спящую дочь, а потом вздохнув, тихонько позвала:

– Мэри…

Девочка открыла глаза не сразу, видно, спала крепко.

– Мэри, не пугайся и не шуми. Послушай меня, девочка. Мы должны на время расстаться, сейчас тебя увезут…

– Англичане? – перепугалась малышка. Для нее англичане было не просто ругательством, а пугалом вроде тех, которым стращают непослушных маленьких детей. Мэри твердо знала, что страшней англичан не может быть ничего!

– Нет, наоборот, тебя увезут, чтобы англичане не украли. Понимаешь? Ты пойдешь с Бэсс и отцом Томасом и не будешь ничего бояться. Они сделают все как надо. А потом я приеду и заберу тебя во Францию.

– Да.

Три закутанные в темные плащи фигуры выскользнули из дворца и осторожно пробрались к боковым воротам, которыми обычно пользовались только садовники и рабочие, что-нибудь чинившие. Всего на миг они остановились, одна из фигур прижала к себе то, что нес самый высокий из таинственных незнакомцев, и почти сразу отошла. Двое других скользнули через калитку и ворота и направились к берегу, где их ждала лодка.

Человек в черном плаще поверх монашеского одеяния бережно положил свой сверток на дно лодки, старательно устланное сеном и укрытое добротной тканью. Вторая фигура, явно женская, села рядом, лодку оттолкнули от берега, и сразу двое монахов, тот, что пришел, и ждавший в лодке, налегли на весла. Лодка бесшумно заскользила против течения Форта, явно торопясь скрыться из вида замка.

Оставшаяся в замке королева-мать только огромным усилием воли смогла заставить себя не броситься на крепостную стену, чтобы оттуда убедиться, что ее четырехлетняя дочь в лодке и все прошло хорошо. Молча глотая слезы, она поспешила в свои комнаты, никто не должен ни о чем заподозрить хотя бы до утра, иначе беды не миновать.

И мать, закусив край платка, боролась с рыданиями до самого утра.

Это убежище когда-то подобрал еще Дэвид Битон, видно, подозревал, что рано или поздно оно пригодится. На маленьком острове маленького, затерянного в лесах озера Ментит стоял небольшой монастырь Инчмэхоум Прайори. Добраться туда можно только по реке Гуди, что впадает в Форт, потому что леса вокруг просто непроходимые. Мало того, и сам островок не сразу заметишь от места, где из озера вытекает река, и монастырь на нем тоже, остров словно нарочно прикрывает далеко выступающий в озеро мыс. Все спрятано за вековыми деревьями, стоит добраться туда, и весь остальной мир перестает существовать.

Когда-то Битон тайно привез Марию на озеро Ментит и показал обитель со словами:

– Если будет очень трудно, здесь можно спрятаться.

После нескольких недель метаний Мария вдруг вспомнила об островке. Конечно, куда же, как не туда, нужно бежать? Они с дочерью спрячутся в монастыре и дождутся помощи от де Гизов и французского короля!

Теперь предстояло тайно найти человека, через которого можно связаться с монахами, туда ведь не приплывешь на королевской барже! Но это оказалось сложным, не могла же вдовствующая королева расхаживать по рынку Эдинбурга, разыскивая переписчика книг, и отправить кого-то из придворных дам Мария де Гиз тоже не могла, холеные руки мигом выдадут их обладательницу интересующимся. Пришлось искать кого-то, кто мог бы это сделать незаметно для внимательных глаз английских шпионов, которых было полным-полно в Шотландии.

Однажды на глаза ей попалась Бэсс. Расспросив девушку, Мария поняла, что это как раз та, которая ей нужна. Девушка была сиротой и очень любила маленькую королеву, заботясь о ней, как о собственной дочери. Сметливая, ловкая, Бэсс идеально подходила на роль собственного агента королевы. Она действительно съездила в Эдинбург и нашла нужного человека. И договориться удалось, но посетивший замок под видом торговца драгоценностями монах отрицательно покачал головой:

– Ваше Величество, спрятать мы можем всех, но стоит ли именно Вам прятаться?

– Как это?

– Если исчезнет только маленькая королева, то останется ее мать, вдовствующая королева Шотландии. А вот если пропадут обе, власть может оказаться в руках тех, кто предпочтет вовсе забыть о вашем существовании. Тем более кардинала нет в живых, упокой господи его душу!

На Марию де Гиз словно вылили ушат ледяной воды! А ведь монах прав, ей бежать никак нельзя, не к чему будет возвращаться! Англичане возьмут всю страну просто голыми руками. Но это означало… О господи! Это означало, что и во Францию вместе со своей девочкой она тоже не поедет! Маленькой девочке придется жить с чужими людьми, пусть добрыми и заботливыми, но чужими!

– Будьте вы прокляты! – невольно сжала кулаки королева-мать. Конечно, проклятье относилось к англичанам.

Монах укоризненно покачал головой:

– Не стоит, Ваше Величество…

Чуть позже он настоял и на другом: чтобы хорошо и незаметно спрятать девочку, нужно сделать это заранее. Если вдруг что-то пойдет не так, монахи должны успеть перепрятать ребенка.

– А есть куда? – с надеждой вскинула глаза мать.

– Есть, только об этом не следует знать и Вам, Ваше Величество. Кто, кроме Вас, знает обо мне и прибежище?

– От меня никто.

– А приходившая девушка?

– Она знает только, что ей нужно тайно найти человека, передав просьбу о встрече.

– Она ловко все устроила, сделала вид, что ищет своего возможного родственника, потому что сирота и хотела бы разыскать родную душу. Потом долго возмущалась тем, что тот не похож на ее дядю и на нее саму. Кажется, никто ничего не заподозрил, ловка, ловка…

– Думаете, ее можно отправить вместе с…

Даже сейчас Мария де Гиз не рискнула договорить. Монах только кивнул.

– Подготовьте все, что понадобится на несколько месяцев, девочка ведь растет. Мы заберем, а потом и… Если будет все спокойно.

– А если нет?!

– Тогда будем делать иначе. Готовьтесь, только осторожно, через три дня я приду.

– Как ваше имя?

– Зовите меня Томасом…

Мария не сомневалась, что это вовсе не так, но переспрашивать не стала, монах рисковал не меньше ее самой и был вправе осторожничать.

Девочка, принесенная на берег в виде свертка, вела себя тихо. Ее удобно устроили на мягком ложе на дне лодки, а движение и легкий плеск воды убаюкали. Немного погодя монах поинтересовался у женщины:

– Как она?

Бэсс ответила шепотом:

– Спит…

– Ложись и ты, ни к чему, чтобы вас видели в нашей лодке. Ложись и укрывайся, пусть думают, что мы везем товар из Эдинбурга.

Форт, особенно в своем нижнем течении, немилосердно петляет, кажется, что почти не движешься, одну и ту же гору приходится долго наблюдать с разных сторон. Но спящие женщина и девочка этого не видели, а монахам смотреть было некогда, они гребли изо всех сил, торопясь исчезнуть из вида Стирлинга. Довольно скоро по сторонам потянулись сплошные заросли, лес подступал к реке вплотную.

Утром, когда Мария проснулась, она не сразу сообразила, где находится. Вместо привычной спальни и ее уютной постели в обнимку с ней лежит Бэсс, а вокруг явно плещется вода! Девочка едва не закричала от испуга, но тут же вспомнила о ночном приключении и принялась расталкивать служанку, шепотом окликая:

– Бэсс! Бэсс, проснись же!

Первым услышал тот самый отец Томас, что нес ее на руках из замка:

– Ваше Величество, тише, Вас никто не должен слышать!

Мэри высунула личико из-под накидки, которой была укрыта.

– А куда мы плывем?! – глазенки раскрыты от любопытства и страха.

– Мы плывем на красивый остров, где Вы погостите некоторое время. Только на этом острове есть правило, там никто никому не говорит «Ваше Величество», а все зовут друг друга по имени. Вы согласны, чтобы и Вас звали по имени?

– Ой, как интересно! Согласна! – наружу высунулась уже не мордашка, а вся головка.

Монах сокрушенно покачал головой:

– Путешествие тайное, спрячьтесь, пожалуйста, Мэри.

Играть в таинственное путешествие было очень занимательно, такое приключение стоило некоторых неудобств, и Мэри спряталась под накидку. Но надолго ее не хватило, девочка принялась расспрашивать уже Бэсс:

– А куда мы плывем, где этот остров?

– Ваше Величество, я знаю не больше, чем Вы.

Мария тут же высунулась наружу с вопросом:

– А Бэсс может называть меня Ваше Величество?

– И Бэсс не может. Пожалуйста, Мэри и Бэсс, спрячьтесь под накидку и не высовывайтесь, пока я вас не окликну. Никто с берега не должен заметить, что у нас под накидкой кто-то есть, иначе попадете к англичанам!

Томас не подозревал, что использовал самое сильное средство припугнуть маленькую Мэри, она тут же исчезла под накидкой и больше не высовывалась. Зато через некоторое время показался нос служанки:

– Ее Вели… простите, Мэри нужно на горшок.

Едва сдержав улыбку, Томас кивнул:

– Пусть чуть-чуть потерпит, мы сейчас пристанем к берегу, уже можно.

Лодка действительно входила в устье Гуди.

Солнце припекало довольно сильно, под накидкой было душно, но через некоторое время Томас разрешил ее откинуть хотя бы с лица, все равно девочка и женщина лежали на дне лодки и с берега их не было видно, а с холмов на берегу саму реку довольно хорошо закрывал густой лес. Мэри заснула и проспала почти весь день, но все равно, когда они наконец стараниями двух гребцов добрались до озера, а потом до острова, она очень устала, все же четырехлетней малышке такое путешествие не под силу.

Над верхушками вековых деревьев поднимался только крест монастырской церкви, остальное скрыто от глаз зарослями и тем, что сам монастырь расположен в северо-западной части островка, откуда видны такие же заросшие и безлюдные берега. Хорош тайник! Большую часть года островок отрезан от мира, но и без того мало кто подозревал о его существовании, слишком глухо и дико было вокруг, человек еще не очень обжил эти места. Жители ближайших деревень монахами не интересовались, а уж их гостями и подавно, в Эдинбург или Стирлинг не ездили, с чужаками не общались…

Для Марии началось годичное пребывание в маленьком монастыре на маленьком острове. Ее компанией на острове был десяток монахов, предпочитающих либо молиться в своих крошечных кельях, либо молча возиться на огородике, заготавливать дрова, выполнять простейшую работу по хозяйству. Для общения оставались Бэсс, брат Томас, единственный знавший французский язык, и настоятель крошечной обители отец Дамиан, говоривший с малышкой только на латыни.

А еще книги, к которым невольно пристрастилась Мэри. Но книги религиозного содержания, исключение составляла часть небольшой библиотеки Томаса – философские труды на латыни. Так поневоле маленькая Мария научилась читать сразу на латыни и сразу серьезные произведения. Вообще, девочка стала очень серьезной, это замечали все и позже во Франции, она всегда была словно старше собственного возраста на несколько лет.

Конечно, девочку поутру хватились. Первой обнаружила пропажу крошки-королевы служанка. Увидев, что постель пуста, она осторожно заглянула за кровать, потом под нее, потом посмотрела за балдахином, за большим гобеленом и с ужасом бросилась к спящей в углу комнаты гувернантке Мэри леди Джанет Флеминг:

– Мадам, мадам! Мадам, проснитесь!

Разбудить леди Джанет и даже растолкать долго не удавалось. Наконец, с трудом продрав глаза, она недовольно поинтересовалась:

– Ну что еще?..

– Мадам, королева Мэри пропала! – свистящим шепотом сообщила служанка.

– Отстань! Болтаешь глупости! – отвернулась к стене Джанет.

– Мадам, Ее Величество исчезла! Ее нет в комнате! – завопила девушка, прекрасно понимая, чем это грозит.

Теперь Флеминг вскочила как ужаленная:

– Что?!

– Ее Величества нет в комнате, куда она могла деться?

– О господи! Ты глупа, Шарлотта, девочка могла просто выйти из комнаты, она где-нибудь во дворце.

Помогая леди Джанет спешно надеть халат и хоть как-то подобрать волосы, Шарлотта с сомнением покачала головой:

– Если это произошло, то еще ночью. Я до рассвета начала начищать в соседней комнате дверные ручки и не видела, чтобы Ее Величество выходила.

– Ты уверена? – Флеминг побледнела.

– Да…

Во дворце поднялся переполох, спешно облазили все уголки, куда могла даже случайно зайти маленькая королева, заглянули в каждую щелочку, кажется, даже мышиные норы проверили, но маленькой Мэри не было!

– Надо сообщить королеве…

На леди Джанет было страшно смотреть, она постарела на десяток лет и могла попросту свалиться без чувств в любую минуту. Как объяснить то, что она сама так крепко спала в эту ночь? Обычно сон у гувернантки Мэри был очень чутким… Тут она сообразила, что пропала и Бэсс, в последнее время прислуживавшая юной королеве!

– Бэсс! Это ее рук дело! – схватилась за сердце леди Джанет. Ее ноги подкосились, и дама все же рухнула на пол. Конечно, Бэсс приставила к дочери сама королева-мать, но ведь присматривать за служанкой должна была Флеминг. Было от чего терять сознание…

Даже перевернув весь замок, Ее Величество не нашли. Как ни оттягивала страшный миг леди Джанет, но сообщать королеве-матери нужно, может, она предпримет более серьезные меры, чем обшаривание закоулков замка Стирлинг?

На ватных ногах леди Джанет отправилась в комнату Марии де Гиз.

Вдовствующая королева только проснулась. Она спала на удивление крепко, у Джанет даже закралось подозрение, что их обеих чем-то напоили, чтобы ничего не слышали…

– Ваше Величество… исчезла Ее Величество королева Мария…

Флеминг произнесла это, словно бросившись в холодную воду, трудно было решиться, но выхода-то все равно нет. Леди Джанет ожидала крика, ужаса, потока слез и обвинений, а услышала… Королева-мать спокойно кивнула:

– Я знаю, леди Джанет. Ее увезли…

Ноги окончательно перестали держать миссис Флеминг, она рухнула в кресло у кровати Марии де Гиз, схватившись за горло.

– К-как… увезли… к-кто? Куда?!

– Увезли ночью тайно, а куда… Поверьте, даже я не знаю… Это верные люди.

Леди Джанет с усилим протолкнула вставший в горле ком, чуть помотала головой:

– Ваше Величество, мы перевернули весь замок…

– Извините, я не могла сказать этого раньше. Стоило сначала спросить у меня.

Миссис Флеминг так и сидела, держась за горло, словно пыталась не выпустить все слова, которые рвались наружу. Она уже поняла, почему так крепко спала – последнее, что пила леди Джанет перед сном, был чай у королевы-матери (кто пьет чай в девять вечера?). И почему к маленькой Мэри была вдруг приставлена Бэсс.

Леди Джанет захлестнула обида, служанке Бэсс доверяли больше, чем ей, верной Джанет Флеминг, готовой отдать саму жизнь за крошку-королеву!

– Ваше Величество, почему Бэсс, а не я?

– Бэсс одинока, а у вас дети. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за исчезновения моей дочери. Вы плохо выглядите, идите отдохните. И распорядитесь прекратить этот переполох, Ее Величество в надежном месте, которое неизвестно даже мне!

Леди Джанет Флеминг болела несколько дней, ей было очень тяжело сознавать, что ее не посвятили в тайну, что она все проспала и проглядела, но главное, что королева-мать не сочла нужным хотя бы предупредить, чтобы не искали и так не переживали, ведь и у гувернантки, и у многих слуг добавилось седых волос… Но Марию де Гиз мало интересовали переживания леди Джанет и уж тем более слуг.

И все же Франция была далеко, а французская эскадра не могла вечно стоять в заливе, охраняя шотландские берега. Французы пришли и ушли, а Англия рядом с Шотландией осталась. У Сомерсета хватило ума не ввязываться в свару с французами за шотландских протестантов, но стоило уйти за горизонт парусам эскадры, как у залива появились совсем другие паруса.

Регенту Шотландии графу Аррану удалось собрать двадцатипятитысячное войско, мало того, он предложил решить исход военного сражения… личным поединком главнокомандующих двух армий, но англичане только посмеялись над старомодными поползновениями Аррана и куда меньшими силами наголову разбили шотландцев безо всяких поединков! В битве при Пинки Шотландия потеряла более пяти тысяч солдат, остальные попросту разбежались. Потери англичан были в десяток раз меньше…

Королева-мать была готова мчаться на далекий островок за дочерью и, схватив ее в охапку, хоть на плоту грести во Францию! Но, к ее удивлению, этого не понадобилось.

Королеву удалось удержать в рамках, она сумела не выдать место пребывания своей дочери, правда, никто каленым железом не пытал и пальцы в тиски не засовывал. Убедившись, что малышка увезена из замка, англичане почему-то не стали особенно упорствовать: нет так нет.

Удивительно, но и через год, когда корабль повезет маленькую королеву к французским берегам, английская эскадра не будет особо стараться перехватить ее, шотландцам удастся до смешного легко пробраться мимо английских берегов. Через несколько лет английский посланник мимоходом намекнет на то, что у регентов Англии были несколько иные брачные планы относительно юного короля и английского престола…

Мария де Гиз приписала все ловкости собственной и своих верных слуг, она сумела не отдать малышку Мэри в чужие руки англичанам, чтобы позже отправить ее в не менее чужие в Париж.

Пожалела ли когда-нибудь об этом Мария де Гиз? Едва ли, она была столь ослеплена своей ненавистью к Англии и обожанием родной Франции, что явно не задумывалась, что€ именно потеряла дочь, не став английской королевой. А потеряла многое, ведь король Эдуард тоже долго не прожил.

Это какая-то мистика, даже этот юный мужчина, никогда не видевший Марию Стюарт, но все же причастный к ее судьбе, умер как раз тогда, когда должен был стать ее супругом! Поистине все мужчины, имевшие отношение к этой королеве, платили жизнью за одно только соседство с ее именем!

Мария де Гиз крутилась в своей постели без сна уже который час. Казалось бы, с чего? Из Лондона принесли благоприятные для Шотландии вести: на шестнадцатом году жизни умер король Эдуард, на престол взошла старшая дочь покойного Генриха от его первой супруги, Екатерины Арагонской, тридцатисемилетняя ярая католичка Мария Тюдор. Наконец-то во главе Англии королева-католичка, законная, ненавидящая реформистов всей душой…

Но главным в речи посланника для Марии де Гиз было не сообщение о смене монархов, а последние его слова. Вдовствующая королева от имени своей дочери королевы Марии Стюарт, шотландского народа и себя лично выразила посланнику сначала соболезнования по поводу преждевременной кончины короля, потом поздравления новой королеве. Все было как положено, каждый знал, какие слова должно произнести и обязательно произнесет собеседник, а потому был заранее готов ответить подобающим образом. Скучный дипломатический этикет.

И все же он был нарушен! Совершенно неожиданно, уже закончив обмен соболезнованиями и любезностями, посланник вдруг чуть насмешливо произнес:

– А ведь Вы просчитались, Ваше Величество.

– В чем? – изумленно приподняла бровь вдовствующая королева.

– Согласись Вы тогда на брак своей дочери с королем Эдуардом, она была бы сейчас вдовствующей королевой Англии.

– Она будущая королева Франции!

– А вот теперь ее можно было бы выдать замуж и за французского, только не дофина, он слишком слаб здоровьем, а следующего сына короля Генриха. Но Вы предпочли спрятать свою дочь в дебрях Ментита, только чтобы не отправлять в Англию. А потом тайно везли ее во Францию, лишив тем самым английской короны!

Больше всего Марию де Гиз потрясла осведомленность англичан о том, где находилась ее маленькая Мэри.

– Вы… откуда вы это знаете?..

– Боюсь, мадам, Вы недооцениваете работу наших агентов.

– Почему же вы не остановили?

– Зачем? Чтобы посадить на трон француженку? У нас есть и свои вполне законные королевы! А Ее Величество королева Мария Стюарт… скорее всего, так и останется лишь шотландской.

– С чего вы взяли?! – взвилась Мария де Гиз.

Англичанин сокрушенно развел руками:

– Дофин Франциск слишком слаб здоровьем, и это ни для кого не секрет, чтобы пережить царствование своего куда более сильного отца…

Видно, осознав, что сказал несколько большее, чем позволительно, посланник поспешно откланялся. По всему было видно, что он сильно досадует на себя.

Но его досада совсем не волновала королеву-мать. В ушах Марии де Гиз стояли его слова: «Вы просчитались…» Просчиталась? Возможно, но тогда главным было уберечь Мэри от англичан, а о том, что принесет ей замужество и чего лишит, не думалось. За одну призрачную возможность стать когда-нибудь королевой Франции стоило жертвовать английским троном!

И все же, сколько ни успокаивала себя Мария де Гиз, она понимала, что посланник прав, ее Мэри только что лишилась трона своего прадеда, а ее будущий супруг французский дофин Франциск оказался очень болезненным молодым человеком, куда более болезненным, чем его крепкий отец король Генрих…

Вот эти мысли и не давали заснуть королеве-матери. В ней боролись разум и чувства, разум твердил, что она действительно ошиблась, а чувства возмущались, что не все в этой жизни измеряется властью и деньгами. К утру победили чувства, вернее, нежелание Марии де Гиз признавать свою ошибку. Кроме того, она так внушала Мэри, что лучше Франции ничего не может быть, что объяснить смену направления было бы нелегко. И снова королева-мать обманывала сама себя, девочка была еще слишком мала, ее можно было убедить в чем угодно. Просто сама Мария де Гиз страстно хотела домой во Францию, потому отправила туда дочь вопреки всем размышлениям.

Что ж, у нее есть шотландская корона, и если Мэри не станет французской королевой, то останется очень заманчивой невестой для многих других королей! Корон в Европе немало!

Мария де Гиз успокоилась, но червь сомнений внутри остался, его вытравить легко не удалось. Правда, отвлекла борьба с собственными баронами, которым, может, и нравилось, что юная королева во Франции, но совсем не нравилась ее мать-француженка в качестве регентши в Шотландии.

Опасность встречи с англичанами в Английском Канале (Ла-Манше) вынудила добираться, делая большой круг, в Париж через Нант. Пяти маленьким девочкам было все равно, они видели только, что взрослые переживают, чего-то побаиваются, но стараются не подавать вида. На вопрос, чего же все боятся, сводный брат Мэри, незаконнорожденный сын короля Якова Джеймс Стюарт, попытался успокоить маленькую королеву:

– Все будет хорошо, Ваше Величество.

После пребывания в обители Инчмэхоум, где обращение было простым, хотя и заботливым, разговоры редки, а количество людей вокруг совсем небольшим, Мэри заново привыкала к своему титулу, к людской суете и невозможности на чем-то сосредоточиться для раздумий. Даже Бэсс и та ахнула:

– Как же всех много!

Словно она год назад не жила в королевском замке Стирлинг и не суетилась так же сама.

Но Мэри все же была еще ребенком, а потому привыкание оказалось быстрым, хотя все подружки и леди Джанет заметили, как сильно изменилась малышка за этот год. Конечно, заметила и мать, Мария де Гиз была чуть шокирована недетской серьезностью своей дочери, девочка словно повзрослела не на год, а на все пять лет. Ее глаза пристально изучали все вокруг, а спокойная уверенность была сродни флегматизму. Мать ужаснулась: сколько же времени потребуется, чтобы ребенок снова стал живым и озорным?! Проклятые англичане, это из-за них ее девочка должна была прятаться на далеком острове и жить среди монахов! Из-за них теперь тайно пробирается во Францию!

Если вдуматься, звучало нелепо – англичане пытались силой посадить на свой трон шотландскую королеву, а та удирала во Францию, чтобы стать всего лишь французской принцессой безо всякой надежды превратиться в королеву. Потому что ни для кого не секрет, что дофин слишком слаб здоровьем по сравнению со своим сильным и молодым отцом, только что ставшим королем Франции! Но для ее матери Марии де Гиз Франция родная, лучше быть принцессой в Париже, чем королевой в Лондоне! Через много лет Мария Стюарт будет с риском для жизни добиваться именно той короны, от которой за нее мать отказалась.

А тогда корабль вез пятерых маленьких девочек в сопровождении нескольких взрослых в далекую и манящую Францию, чтобы маленькая королева Шотландии могла предстать перед французским двором и своим женихом – наследником престола маленьким Франциском.

Пришлось не заходить в Английский Канал совсем, только пополнили запасы в Ростофе и повернули в Бискайский залив к устью Луары. Пусть дальше, зато безопасней.

Франция

Французский двор середины XVI века изумителен. Король-рыцарь, как сам он себя называл, Франциск I был замечателен во всем. Высокий, красивый, король Франции действительно был таковым, он отличался неимоверным честолюбием, безрассудной храбростью, поистине рыцарской любезностью, отменным красноречием, помноженным на пылкую фантазию, и… легкомысленным задором! Чего стоил один вызов на рыцарский поединок императора Карла V, у которого сам же и побывал в плену, отправив потом вместо себя сыновей.

Зато при нем двор сменил затворническое существование на шумное, блестящее веселье. Внезапно обнаружилось, что во Франции много красивых и при этом весьма неглупых дам, общество которых сильно скрашивало отныне приемы и почти ежедневные праздники. Именно с Франциска I начался блеск французского двора.

Конечно, он завидовал Карлу V, получившему в наследство от разных родственников огромнейшую империю и титул римского императора, территория которой охватывала Францию с трех сторон, оставшаяся четвертая представляла собой Английский Канал (Ла-Манш), по другую сторону которого лежала Англия. Он даже пытался отвоевывать у Карла итальянские земли, но это не помешало Франциску очень многое почерпнуть в Италии. Итальянское Возрождение «переселилось» во Францию во многом благодаря именно этому королю.

Но особенно помогла ему супруга второго сына Генриха флорентийка Екатерина Медичи, активно поддерживавшая усилия свекра. Были выстроены великолепные замки, в том числе Шамбор и Фонтенбло, в котором разместилась великолепная библиотека. При дворе Франциска творили Маро, Ронсар, написал своего «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, создавали свои шедевры Бенвенуто Челлини и Рафаэль. В Амбуазе в очаровательной усадьбе Клос-Люсе по приглашению короля прожил последние годы жизни великий Леонардо да Винчи, создавая самые немыслимые придумки для королевских праздников. Чего стоил один вышагивающий механический лев, из дверцы на груди которого появлялся букет цветов!

Поистине, Франция становилась средоточием великолепия в Европе.

Старший сын Франциска I, тоже Франциск, прожил недолго, и дофином, то есть наследником трона, стал второй сын Генрих, супругой которого и была Екатерина Медичи. Принцесса была из древнего итальянского семейства банкиров Медичи, родственница папы римского Климента VII. В жизни Екатерины было несколько «но»: она была некрасива, но умна и выдержанна, обещанное приданое после смерти папы Климента следующий папа римский Павел III выплачивать категорически отказался, в одночасье превратив принцессу в бесприданницу, что, конечно, не добавляло ей любви при дворе, и у нее долгое время были проблемы с деторождением. Зато потом сыновья и дочери посыпались как из рога изобилия.

Король Франциск I пережил английского Генриха VIII всего на три месяца, и в конце июля 1547 года в Реймсском соборе по давным-давно заведенному обычаю был коронован новый монарх – Генрих II. Королевой стала Екатерина Медичи. За старшего из сыновей Генриха и Екатерины, названного в честь деда Франциском, и была сосватана маленькая Мария Стюарт.

У французского короля Генриха II довольно странная для обычных людей семья. Жена и любовница жили вполне дружно, во всяком случае, внешне. Любовница даже помогала супруге короля, чем могла, а могла знаменитая красавица Диана де Пуатье только советовать, как обольстить мужа и заставить совершать подвиги в спальне всю ночь. Королеве Екатерине Медичи от красавицы больше ничего и не нужно.

Ситуация действительно была поразительной. Когда-то Генрих еще мальчиком влюбился во взрослую уже Диану. Просто она оказалась единственной, кто сообразил пожалеть мальчишку, отправлявшегося в плен в качестве заложника взамен отца. Красивая женщина, сумевшая приласкать отрока… На чужбине Генрих только и думал о Диане, вернувшись, прежде всего бросился к ней с объяснениями своих чувств.

Диана де Пуатье была вдовой, ее замужество оказалось недолгим, но весьма ей полезным. Муж, бывший гораздо старше своей красивой супруги-девочки, многому ее научил, а учить было чему, у опытного любовника в запасе оказалось достаточно альковных хитростей. Опыт супруга пошел красотке впрок, долгая страсть Генриха к своей Диане тому подтверждение.

Красивая, умелая любовница у молодого короля… казалось бы, что тут удивительного? Своеобразие момента заключалось в трех вещах. Во-первых, Диана де Пуатье годилась своему любовнику по меньшей мере в матери, будучи на двадцать лет его старше! Во-вторых, ее красота с годами не только не увяла, но расцвела пышным цветом. Годы красотку попросту не брали, она и в шестьдесят и внешне, и в постели оставалась молодой. Поговаривали, что Диана пила препараты с золотом, через много столетий медики пришли к такому же выводу. Но де Пуатье не выдавала свои секреты. И в-третьих, именно любовница, возбудив, отправляла короля на ложе королевы для рождения наследников, потому что, как бы ни старалась, ее дети претендовать на престол не могли, а короне нужны принцы, лучше несколько (на всякий случай).

Так и жил король Генрих на две постели – у любовницы и у жены. В первой бывал чаще.

Удивительно, но и у Екатерины Медичи хватило ума перетерпеть все! Поняв, что попросту не имеет физических данных, чтобы конкурировать с прекрасной Дианой, Екатерина держалась с ней весьма мирно и многому научилась. Это была одна из удивительнейших королев, которой людская молва приписала великое множество преступлений. Черная королева, отравительница, царица ядов… как только не называли Екатерину Медичи. Она не отрицала и не оправдывалась. Почему? Пусть боятся!

Генрих часто советовался с Дианой по многим вопросам, она активно вмешивалась в его дела. И хотя сам Генрих стал королем недавно, Диана успела вмешаться в его дела основательно. Но на этот раз совет был скорее не деловым, а приятным – пришло известие о скором прибытии из Эдинбурга королевы-малышки Марии Стюарт. Генрих советовался, как ее встретить, он не забыл, что это дочь мужа его сестры. И хотя сама сестра Мадлен Французская умерла, не прожив замужем за шотландским королем Яковом и года, Генрих помнил этого шотландца и относился к нему хорошо. Почему бы не помочь его дочери?

Вполне понятно, что обычный ритуал прибытия королевской особы не годился. Диана заблестела глазами:

– Ваше Величество, позвольте мне придумать, как встретить малышку-королеву?

– Да, конечно, – обрадовался король. Тем более его супруга была больна.

Болел и четырехлетний жених Марии Стюарт Франциск. Мальчик страдал постоянно, едва успевали вылечить кашель, как начинало стрелять в ухе, затихало ухо, нарывал какой-нибудь зуб, и все время текло из носа, дышать ребенок мог только ртом, из-за этого его ротик все время был открыт. К тому же заложенный нос провоцировал сильные головные боли. Врачи говорили, что это из-за отравленной крови.

Только несколько столетий спустя врачи научились лечить гайморит.

Девочка ничего не знала о достоинствах и недостатках юного Франциска, она просто наслаждалась всеобщим вниманием. Сам король Франциск I умер, но эпоха роскоши во Франции продолжилась еще надолго. Более пышную встречу было бы трудно придумать, причем все делалось с учетом возраста крохи-королевы.

Стоило судну войти в устье Луары, как небо расцветилось огнями фейерверка, а со стороны Донжа на левом берегу принялись палить пушки, приветствуя прибытие королевской особы. Дальше все продолжалось как во сне. В Нанте Марию встречал восхитительный эскорт – по обе стороны дорожки, по которой она должна пройти, стояли мальчики в белоснежной одежде. Их кафтанчики были сплошь расшиты серебром, а с больших головных уборов свисали красивые белые плюмажи. У одних в руках маленькие, под стать самим оруженосцам, пики и алебарды, у других блестевшие на солнце трубы и украшенные барабаны. Все небольшое, старательно начищенное, блестящее.

Четыре Марии позади своей королевы восхищенно заверещали:

– Мэри, как красиво!

А Джеймс Стюарт только покачал головой:

– Их здесь не меньше полутора сотен!

Дальше до самого Сен-Жерменского дворца, где жил королевский двор, был сплошной фейерверк. Все старались наперебой выказать свою радость от встречи шотландской королевы и, возможно, когда-нибудь своей собственной.

Мария была очарована Дианой де Пуатье так же, как когда-то Генрих, она во все глаза смотрела на необыкновенно красивую женщину в черно-белом наряде, с ослепительно-белой кожей без единого признака увядания, которой явно поклонялись все вокруг, с чуть высокомерным выражением словно нарисованного рукой умелого живописца лица. Вся фигура женщины казалась созданной гениальным художником, в ней не было ни единой черты или даже детали туалета, которую захотелось бы скрыть или убрать. От всего невозможно отвести глаз.

Сзади послышался шепот Ливингстона:

– Это не королева, Ваше Величество…

– А кто? – также шепотом поинтересовалась Мэри.

– Королева стоит второй, а это Диана де Пуатье.

Женщина с горделивой осанкой улыбнулась и едва заметно присела в реверансе:

– Приветствую Вас во Франции, Ваше Величество!

Мэри мысленно ахнула: ее приветствовала такая женщина! Только ради этого стоило быть королевой Шотландии. Сказка наяву продолжалась.

Королева оказалась куда менее красивой, она была невысокого роста, с чуть выпуклыми глазами и уже обозначившимся вторым подбородком, хотя полноты еще не видно. Она тоже улыбнулась, но приветствовала девочку просто, как свою будущую невестку. Совсем дитя! – восхитилась Екатерина Медичи. Они с Генрихом решили, что девочка будет воспитываться вместе с принцессами Елизаветой и Клод, но это дитя слишком серьезное, Елизавета, которой четвертый год, пожалуй, слишком мала для нее. Не говоря уж о Клод, которой нет и года. Пожалуй, даже ее нареченный Франциск ребенок по сравнению с серьезной маленькой королевой, а он всего на год моложе этой крохи.

Королева вдруг улыбнулась, подумав о том, что пытается сравнить совсем маленьких детей. Марии шестой год, Франциску скоро пять!

Маленькая королева вовсю старалась произвести впечатление важной государственной персоны, и чем больше она старалась, тем смешнее это получалось. Взрослым с трудом удавалось удерживаться от улыбок, чтобы не обидеть малышку. Ее Величество… что тут поделаешь?

Генриху очень понравилась девочка, он восхищался ее детской непосредственностью и прелестью. Екатерина не стала говорить, что как раз непосредственности-то не было, а вот прелесть несомненна. Судя по всему, дитя имеет твердый характер и с ней придется не во всем легко. От королевы не укрылось несомненное восхищение Марии Дианой де Пуатье, это больно задело Екатерину Медичи, но она давно привыкла не давать чувствам волю. Ничего, все впереди, она постарается воспитать девочку хорошей женой для своего не слишком крепкого здоровьем сына.

Сам Франциск сильно смущался необходимостью как-то приветствовать будущую супругу, вести с ней беседу, улыбаться… Слабый здоровьем ребенок быстро уставал, а потому не любил шумные собрания взрослых людей. Улучив момент, когда взрослые отвлеклись от них, дофин неожиданно предложил своей невесте:

– Давай удерем от них?

– Удерем? – изумилась та. – Куда и зачем?

– Здесь шумно и душно… и слишком много людей…

– Но они собрались ради нас с вами! Я не собираюсь никуда уходить!

– Хорошо, – вздохнул мальчик, и его плечики опустились. Придется сидеть и потеть в парадной одежде…

Это был первый урок подчинения; даже действительно став мужем Марии, Франциск будет слушаться ее беспрекословно.

С этого дня начались самые лучшие годы жизни Марии Стюарт, годы, проведенные в горячо полюбившейся ей Франции.

Джеймс Стюарт вернулся в Шотландию, чтобы поведать Марии де Гиз, что дочь встречена великолепно, получила для жизни роскошные апартаменты во дворце Сен-Жермен-ан-Ле, ей предоставлена масса слуг, королева Екатерина Медичи приняла Мэри, как свою дочь. Мария де Гиз могла быть спокойна – в прекрасной Франции ее дочь получала прекрасное образование и воспитание, ее учили языкам – испанскому, итальянскому, греческому, английскому, латыни, – учили танцам, игре на лютне, музицированию, стихосложению… Хотя последнему и учиться не было необходимости; вращаясь при дворе Генриха и Екатерины, говорить стихами можно было начать невольно. Как раз в это время опубликовал свое первое стихотворение знаменитый Ронсар, творил Белле, великий Лопе де Вега.

Имеющая разнообразные задатки девочка расцвела. И если сначала всех поражала немыслимая серьезность ребенка, которую взрослые считали просто попытками нарочно казаться старше своих лет, а в действительности сказалась приобретенная в монастыре привычка не болтать зря, то теперь ребенок раскрылся, как бутон розы. К маленькой Мэри вернулись детская живость и грация, а приобретенная серьезность превратилась в некоторую холодность, державшую людей на расстоянии. Ею восхищались, ей посвящали многочисленные стихи, ее рисовали, в том числе прекрасный портретист Клуэ, но при этом всегда чувствовали расстояние между собой и королевой. Все же Мария Стюарт даже в таком возрасте была прежде королева, а потом девочка!

С Марией во Франции оставались все четыре ее подружки-тезки, гувернантка леди Джанет Флеминг и еще множество народа, которым такая жизнь тоже показалась куда приятней треволнений Шотландии, а французы и француженки куда общительней строгих шотландцев. Достаточно сказать, что для троих подружек маленькой королевы их отцы нашли среди француженок мачех, а через некоторое время леди Джанет даже стала… любовницей короля Генриха и родила от него ребенка! За что была отправлена обратно домой в Шотландию, как не оправдавшая доверие. К слову сказать, леди Джанет ничуть не пожалела о произошедшем, сохранив о бурной связи с Его Величеством самые приятные воспоминания.

– Поверьте, Мэри, это того стоило!

Нелепо говорить такое девочке, но это было время, когда альковные тайны далеко не всегда бывали тайнами…

В Шотландии при помощи французских войск англичане все же оказались изгнаны с территории страны, подписан новый мир, но этого оказалось мало, шотландские бароны, не видя для себя никакой выгоды в поддержке вдовствующей королевы с ее профранцузскими амбициями, готовы были в любой миг перейти на сторону англичан. Пришлось Марии де Гиз спешно отправляться во Францию, клянчить денег на пенсионы для своих сторонников. Внешне это представлялось как поездка матери, соскучившейся по маленькой дочери.

Через два года после прибытия во Францию Марии Стюарт туда приплыла ее мать Мария де Гиз. Не было никакой торжественной встречи, ни детей, ни взрослых, наряженных в парадные одежды, не было фейерверков, все прекрасно понимали, зачем приехала мадам Мария де Гиз. Конечно, Марию Стюарт к переговорам взрослых не привлекли, все решили без нее в узком кругу, в который, кроме вдовствующей королевы Шотландии и короля Генриха, входил Франсуа де Гиз, волей и заботами которого вообще происходило все связанное с его племянницей.

Брат Марии де Гиз Франсуа де Гиз, прозванный Меченым из-за шрама от ранения копьем в лицо, был личностью незаурядной. В свои тридцать один год он перенес и познал многое, и на его лице лежала печать этакой грусти от несовершенства мира и неверия любым словам и обещаниям. У Франсуа были чуть странные светло-серые глаза, радужка которых обведена черной окантовкой, что делало его взгляд особенно пронзительным. Казалось, этому человеку нельзя не подчиниться и его невозможно обмануть. Совсем недавно после смерти их отца Клода де Гиза следующим герцогом де Гизом стал именно Франсуа. Вдвоем с братом – Карлом де Гизом, кардиналом Лотарингским, – они имели огромное влияние на Генриха II. Впрочем, не только на него.

Именно по настоянию братьев Мария вышла замуж за далекого шотландского короля, они подсказали возможность сочетать браком Марию Стюарт с дофином Франциском, рассчитывая в случае физической немощи будущего короля править Францией руками своей племянницы.

Но это все в будущем, а пока следовало не позволить англичанам взять в руки Шотландию. Мария де Гиз пыталась объяснить французскому королю, что, чтобы удержать Шотландию от сильного влияния соседней Англии, нужны две вещи – французские гарнизоны по всей стране и деньги.

Генрих хохотал:

– Мадам, Вы могли бы и не объяснять этого! Будь у меня много солдат и денег, я бы держал не только Шотландию, но и весь мир! Поверьте, я не менее Вас озабочен состоянием дел в Шотландии, но не представляю, откуда взять нужные суммы.

Легкое движение даже не руки, а только пальцев Франсуа, и Мария чуть склонила голову, соглашаясь:

– Я только озвучила проблему, Ваше Величество. Франция могла прирасти новой провинцией. Не хотелось бы терять такую возможность.

Слышали бы ее речи шотландские бароны! Королева спокойно соглашалась отдать страну французскому королю в случае помощи. Генрих усмехнулся:

– Боюсь, что такие обещания может давать только Ваша дочь, мадам. – Король даже развел руками, вроде сокрушаясь: – Придется ждать до ее взросления…

Мария де Гиз выпрямилась, не обращая внимания на предостерегающий взгляд брата:

– Ваше Величество, боюсь, что, пока моя дочь подрастет, такой проблемы уже не будет! Или я в ближайший год уберу всех противников и останусь регентшей в одиночестве, или Шотландия станет английской территорией! А помочь мне можете только Вы! – На глазах вдовствующей королевы появились слезы. Словно против воли, она горестно прошептала: – Не просить же помощи у кого-то другого…

Теперь взвился Генрих:

– Мадам! Что Вы говорите?! У кого Вы можете просить помощи, если Ваша дочь помолвлена с моим сыном!

Мария де Гиз вскинула на короля полные слез глаза, приложила платочек к носу и снова горестно вздохнула:

– Я не вижу другого выхода, иначе мы потеряем Шотландию…

Генрих прекрасно понимал, кто может быть этим «другим» – сын Карла V Филипп Испанский, сын врага его отца, его заклятый враг: испанцы желали заполучить Шотландию не меньше, чем французы. У Филиппа достанет сил и возможностей наводнить Шотландию испанскими войсками на вполне законных основаниях, если женить своего сына Филиппа на вдове Якова V, которая еще вполне ничего!

Он мотнул головой:

– Хорошо, я подумаю, что можно сделать! Давайте лучше поговорим о том прелестном ребенке, которого Вы так счастливо согласились сделать моей дочерью, отдав ее моему сыну…

Дальше разговор пошел уже о маленькой Марии, ее успехах в учебе, серьезности, поведении и перспективах счастливого брака двух детей.

Вот в последнем ни один из сидевших взрослых не только не был уверен, напротив, все трое прекрасно понимали, что никакого счастья у живой, крепкой девочки рядом с хилым, едва дышавшим уже который год мальчиком не будет и быть не может. Но дети просто были разменными монетами в большой политической игре, каковыми в свое время являлись и взрослые; самого Генриха женили на Екатерине Медичи в четырнадцать, нимало не интересуясь его мнением. Даже больше того, прекрасно зная, что юноша давно и безнадежно влюблен совсем в другую. Каково при этом было даже не Генриху (он-то продолжал встречаться со своей любовницей), а Екатерине, оказавшейся в чужой стране среди чужих людей рядом с любящим другую мужем…

Здесь все куда более пристойно – Мэри приняли с радостью, о ней заботились, рядом два дяди, всегда имевшие возможность что-то подсказать, сама королева относилась к ней, как к собственной дочери… Оставалось желать одного – чтобы выздоровел Франциск, который продолжал проводить больше времени в постели с перевязанной головой, чем среди сверстников.

Мария де Гиз прожила во Франции почти год, получила все необходимые гарантии и деньги, заручилась для своей дочери поддержкой двух влиятельнейших женщин в государстве – Дианы де Пуатье и королевы Екатерины, обещала брату быть твердой в отношении к протестантам и баронам, тяготеющим к Англии, и более гибкой с теми, кто, напротив, мысленно связан с Францией, надавала тысячу наказов гувернантке Мэри леди Джанет Флеминг, взяла с Бэсс слово не допускать, чтобы Ее Величество стояла босыми ногами на холодном полу, поцеловала в последний раз дочь, остающуюся в прекрасной Франции, вздохнула и проследовала на корабль, везущий ее обратно в Шотландию – воевать с непокорными баронами, подкупать сомневающихся, лавировать, чтобы сохранить корону для своей малышки.

Эта встреча матери и дочери действительно оказалась последней, сама Мария де Гиз во Францию больше не приезжала, а Мария Стюарт попала в Шотландию только после смерти матери… Но девочка уже привыкла жить без матери, привыкла к тому, что она королева, что должна постоянно помнить о своем королевском достоинстве, а потому не давать воли эмоциям. Кроме того, она должна была так много, что всего и не перечислить. Главное, должна во всем быть лучшей, все делать прекрасно, у всех вызывать восхищение. Лучше всех петь, танцевать, играть на лютне, лучше знать языки, рассуждать, писать и декламировать стихи, лучше всех выглядеть, ездить на лошади, рисовать… все лучше…

На ее счастье, задатки для этого «лучше» действительно были. Мария Стюарт хороша собой, высока (выше своего суженого), стройна, грациозна, имела хороший слух и голос, была рассудительна и имела поэтический дар. Ни одного таланта, но множество способностей – этого вполне хватало, чтобы, будучи развитыми, эти способности сделали юную особу самой привлекательной при дворе. В своем поколении, конечно.

– Ваше Величество, не пора ли подумать о свадьбе дофина? Мэри уже столь развилась, что, боюсь, позже удержать ее в рамках приличий может оказаться трудно…

Удивительно, но это сказала не супруга короля, а его любовница Диана де Пуатье. Генрих с интересом пригляделся к красавице:

– Вы что-то заметили?

Диана не только красива, она умна и хитра, красавица не стала говорить, что, во-первых, видела взгляд, брошенный юной шотландской королевой на фигуру стройного пажа, а во-вторых, как та смотрела на самого Генриха! Конечно, король хорош, он высок, крепок из-за постоянных физических занятий – охоты, рыцарских утех… таким легко увлечься. Но не отдавать же высокородного любовника девочке? Во всяком случае, не сейчас, возможно, позже. Для себя Диана решила, как только Мария выйдет замуж, научить ее многому из того, что умеет сама, и сделать новой фавориткой Генриха, оставив при этом в моральной зависимости от себя. Самой ей было все же тяжело, скоро шестьдесят, и сколько бы она ни изображала молодость, возраст давал о себе знать. Все чаще немилосердно болел правый бок, отливали желтизной белки глаз (Диана де Пуатье умерла от цирроза печени)…

Но это позже, когда девушка уже станет супругой дофина. Она развилась очень рано, а потому нужно поторопиться. Но Генрих не должен знать истинную причину беспокойства. Иначе, услышав о раннем развитии Марии, король, пожалуй, попробует в этом убедиться.

– Я заметила, что Ваш сын мучается из-за невозможности быть со своей нареченной всякий миг и из-за того, что на нее смотрят другие… Жените его, чтобы поводов для беспокойства было меньше.

Генрих хохотнул:

– Вы полагаете, что их будет меньше? Но в том, что пора женить, вы правы, мадам.

– Я всегда права!

– О да, прекрасная Диана!

Королева тоже против такой свадьбы не возражала. Марии шестнадцатый год, Франциску пятнадцатый… Они с Генрихом стали мужем и женой в четырнадцать, но сколь же крепок был Генрих по сравнению с собственным сыном! И все же Екатерина Медичи понимала, что пора, иначе Мэри может очнуться и натворить дел. Хотя где гарантия, что она не очнется, едва став женщиной?.. Эти поэты, которых столь приятно слушать и которых во множестве привечают при дворе, в некотором роде опасны. Своими вздохами и грезами о прекрасной любви они толкают многих женщин в мужские объятья, заставляя забывать здравый смысл. Наслушавшись Ронсара, восхищающегося ее прелестью сверх меры, Мэри, пожалуй, может от вздохов перейти с кем-нибудь к делу.

Да, Диана де Пуатье права, Марию пора выдавать замуж. Но Екатерина прекрасно понимала, что вечно больной Франциск не сможет удовлетворить крепкую молодую женщину, что тогда? И вдруг ее осенило: тогда Мария станет следующей фавориткой короля, сместив с ее пьедестала Диану! Генрих с интересом поглядывал на свою будущую сноху, а она явно неравнодушна к статям короля. Что ж, это великолепный выход!

Так независимо друг от дружки две самые сильные женщины королевства решили выдать наконец замуж за Франциска Марию Стюарт, чтобы та стала любовницей его отца короля Генриха! Одна для того, чтобы лишить нынешнюю любовницу ее положения, а вторая, чтобы это положение упрочить. Ни у той, ни у другой ничего не получилось. Мария стала супругой Франциска, а вот любовницей Генриха нет, но тут уж вмешалось провидение.

Невеста в белом

Известие о скорой свадьбе вызвало у Марии двойственные чувства. С одной стороны, снова оказаться в центре внимания, стать супругой, а значит, куда более значимой фигурой, получить статус наследницы французской короны; с другой – это означало не просто ежедневно, а ежеминутно быть рядом с Франциском, причем спать с ним в одной постели, обнимать, целовать… Франциск надоел ей уже давным-давно, Мэри любила все то, чего дофину было нельзя, – охоту, верховую езду, активное движение, танцы… Для себя девушка решила, что ни за что не откажется от прелести такой жизни, пусть себе вечно больной муж лежит в постели, укутанный до носа, она будет продолжать ездить верхом и танцевать! Скажет, что ей это нужно для здоровья!

Ей было уже шестнадцать, и из очаровательного серьезного ребенка она превратилась в цветущую красивую девушку, рослую, стройную, державшуюся с поистине королевским величием. Сколько восторженных, хвалебных строк придворных поэтов было посвящено этому юному созданию, сколько написано сонетов, напето в честь мелодий! Она этого была достойна. В Марии еще не пробудились в полной мере ее женские чары, но пока вполне хватало и девичьих.

Ее жених дофин Франциск был влюблен в невесту без памяти, подчинялся малейшему слову, выполнял любую прихоть. Четырнадцатилетний мальчик был болен, ему тяжело угнаться за своей здоровой невестой, но он так старался! Невзирая ни на какие запреты, садился на лошадь и мчался верхом, стараясь догнать свою Мэри, чтобы потом долгими часами мучиться от боли и изводить окружающих жалобами. Конечно, Марии было жалко будущего супруга, но не могла же она целыми днями высиживать рядом с Франциском в душных комнатах только потому, что ему опасны сквозняки! Девушка понимала, что со временем придется, но это было где-то там… далеко… потом… Юности так свойственно считать, что если и будет что-то дурное, то не с ними и в далекой старости.

Перед огромным зеркалом крутились две девушки, прикладывая к прелестному личику одной из них попеременно красные ткани разных оттенков. Невеста дофина шотландская королева Мария Стюарт и старшая дочь короля Генриха и королевы Екатерины Медичи выбирали материю для свадебного наряда Марии. Елизавета на три года младше Марии, но хорошо развилась и физически, и умом. Замечательная девочка, из которой потом выйдет замечательная королева Испании. Это ее, позже вышедшую замуж за испанского короля Филиппа, новые соотечественники назовут Елизаветой Мирной, несущей мир, и даже причислят к лику святых. Чего никак не скажешь о Марии Стюарт, которая если и стала известной, то только своими прелюбодеяниями и казнью в английской тюрьме. Но это было еще так далеко… как старость в юности…

Мария недовольно кривила губы, ни один из оттенков категорически не подходил к ее нежному лицу, оно сразу становилось простым и даже чуть глуповатым. Казалось бы, к чему брать красную ткань для платья юной девушки с чуть рыжеватым оттенком волос и тонкими чертами лица. Вся его прелесть забивалась любым оттенком красного цвета. Но традиционным цветом венчальных нарядов французских королей давным-давно был красный, который мало подходил, но неукоснительно соблюдался.

Не только у французских королев была эта проблема, со времен Великого Рима красный означал королевскую власть, и англичанка Елизавета немного погодя тоже пойдет короноваться в темно-красном платье, которое категорически не идет ее рыжеватым волосам и превращает и без того не блещущую красотой девушку в бледную поганку. Но традиция сильнее…

Мария даже топнула ножкой, отбросив последний из предложенных кусков. К чести портного, их было очень много, но ни один не удовлетворил невесту.

– Ну почему Диана де Пуатье может носить те цвета, что ей подходят, а я должна буду надеть вот это?!

Елизавета мягко улыбнулась:

– Если бы Диана де Пуатье шла под венец с будущим королем, уверяю тебя, она надела бы красное платье!

Подружки уставились друг на дружку и вдруг расхохотались. Одно предположение, что Диана, которой скоро шестьдесят, может пойти под венец с четырнадцатилетним Франциском, вернуло им прекрасное настроение! И вдруг Мария пригляделась к своему изображению:

– А я сошью себе белое платье!

– Какое?!

– Белое! Роскошный белый наряд со множеством кружев, драгоценностей, длинным шлейфом…

Елизавета ахнула не зря, белый был цветом глубокого королевского траура. Если умирал король, королева первые сорок дней должна провести взаперти с завешенными окнами, сидя во всем белом. Потом она вольна менять наряд на черный или цветной по своему желанию. Но идти в белом под венец!

– Мари, ты с ума сошла! Тебе никто не разрешит! Да и к чему?

– Я сама королева, ты забыла? Кто может запретить королеве надеть платье того цвета, какой она выберет? К тому же это любимый цвет короля!

Это было так, король носил цвета своей любовницы, а у нее таковых было два – белый и черный. Но не идти же замуж в черном, Мария выбрала белоснежный.

Платье получилось великолепным, и невеста в нем была необычайно хороша! Казалось, плыло облако, в середине которого находился бриллиант, – столь нежной, царственно-спокойной, полной достоинства выглядела невеста Франциска. Сам дофин тоже щеголял в белом наряде. Всем понравилось.

Именно с этой свадьбы сначала для королевских невест, а позже и вообще для всех в Старом и Новом Свете белый цвет наряда стал традиционным. Мужчины, правда, предпочли черное, видимо, для контраста.

На великолепную пару чуть задумчиво смотрела другая пара – королева Екатерина Медичи и коннетабль Франции Монморанси. Они давно и хорошо знали друг друга, а потому иногда разговаривали весьма откровенно. Если это не мешало или содействовало их собственным интересам и тайным намерениям.

Екатерина чуть пожала плечами:

– Она совершенна… и только.

– И только? Ваше Величество говорит о совершенстве, как о чем-то обычном.

– Посмотрите на это милое дитя. Она хороша собой, стройна, умна, образованна, набожна, прекрасно выполняет все, за что ни берется. Но это просто черты, которыми обязана обладать супруга дофина. Вы можете сказать что-нибудь о самой Марии? Даже четыре ее подружки обладают какими-то чертами характера, но только не она. И знаете, чего я боюсь больше всего? Когда у этой красавицы проснется ее нрав, о, вот тогда я не завидую ее супругу. – Королева вздохнула: – Утешает одно – это будет уже не мой сын.

– Почему?!

– Франциск долго не проживет. А внутри у этой красотки пока спит такой шторм, что лучше бы ему бушевать вдали от Франции. Она из рода де Гизов, а те страсти отдаются всей душой. Когда Мария очнется, удержу в распутстве не будет.

– Ваше Величество слишком строги к юной королеве… – смущенно пробормотал коннетабль.

Екатерина усмехнулась:

– Ничуть. Именно поэтому я и спешу со свадьбой.

– Но в таком случае не лучше ли от нее отказаться?

– Зачем? На несколько лет ее благоразумия хватит, а ее дальнейшее будущее меня не волнует.

Герцога Монморанси покоробило такое откровение королевы. Всегда казалось, что Екатерина Медичи любовно воспитывала юную шотландскую королеву, как свою будущую дочь. Неужели в этом сердце столько жестокости?

Видно, его раздумья поняла Екатерина, чуть усмехнулась:

– В отличие от короля, замечающего у юной особы только оформившуюся грудь или хорошенькую головку, я должна видеть и что в этой головке есть.

– И… что в ней?

– Ничего. Она так уверена в своей божественной избранности, что даже учится, только чтобы затмить дам вокруг себя придворным блеском. Мария хороша, потому что ей полагается быть такой, пока ее совершенства бездушны, они не озарены никаким огнем. Но придет время, и эти достоинства и разум вместе со всем, что ей дано судьбой, будут брошены к ногам мужчины, который завладеет ее сердцем.

– Но это же прекрасно, разве у Вас, Ваше Величество, не так? Разве не в этом высшая женская добродетель?

– Я отдала мужу, а она отдаст любовнику. И что-то мне подсказывает, что не одному. Не хотела бы я иметь такую дочь.

Знать бы Екатерине Медичи, насколько она окажется права относительно Марии и вместе с тем какая судьба ждет ее собственную дочь Маргариту – Марго!

Коннетабль только покачал головой. Впрочем, сколько он ни приглядывался, ни тогда, ни позже чего-то настораживающего в отношении королевы Екатерины к своей невестке не заметил. До тех пор, пока та сама все не испортила некрасивым высказыванием о свекрови. Королева Екатерина не из тех, кто прощает обиды, но это случилось позже.

А тогда началось роскошное, организованное по задумке Екатерины Медичи празднество, посвященное бракосочетанию дофина Франциска с юной шотландской королевой Марией.

«Франциск II умер из-за этой большой рыжей верблюдицы Марии Стюарт», – французский историк Жюль Мишле, похоже, не питал к шотландской королеве особого пиетета. Но приходится признать, что он прав, именно попытки бедного Франциска угодить супруге сначала в постели (что у бедолаги долго не получалось, вызывая откровенные насмешки вокруг), а потом в ее бесконечных развлечениях ускорили трагический конец жизни Франциска.

Но тогда о возможных последствиях этого брака никто не задумывался. Шотландская королева, красавица и умница Мария Стюарт, выходила замуж за наследника французского престола Франциска. Ему не требовалось добавлять что-то ни про ум, ни про красоту, он был наследником французской короны, бесконечно заманчивой для слишком многих, чтобы замечать какие-то недостатки у того, кто под ней.

Никто в Европе сразу и не понял, к чему так спешить, ведь невесте нет шестнадцати, а жениху и того меньше – четырнадцать! Нужен наследник? Но едва ли хилый, бледный Франциск в ближайшем будущем сможет такого обеспечить.

Сама невеста была в полном восторге – в этот день вместе с мужем она обретала надежду на французскую корону! Франциск получал шотландскую сразу, об этом подписан договор с представителем шотландского парламента. Она счастлива, а все появившиеся вопросы казались такими несущественными!

24 апреля 1558 года в Париже не осталось тех, кто не спешил поглазеть на невиданное празднество, разве лишь совсем немощные или больные. Не только весь город устремился к Нотр-Дам, казалось, вся Европа была там же! Королевскими лилиями заткано все: и голубой шелк роскошного балдахина, множество ковров, тканей, которыми застланы сиденья, даже бархат, которым они обиты… Любопытные не успевали крутить головами, показывая друг дружке то на королеву Екатерину, то на племянницу короля королеву Наваррскую Жанну, то на принцесс Елизавету, Маргариту, Клод, то на веселого, нарядного короля Генриха… но, конечно, краше всех была сама новобрачная.

Появление юной шотландской королевы вызвало немало удивления и взрыв восторга, она шла к венцу не в привычном королевском пурпуре, а в ослепительно-белом платье, сплошь украшенном жемчугом и драгоценными камнями. С того дня именно такой цвет свадебного наряда – белый – стал символом чистоты и невинности для всех европейских (и не только) невест на многие столетия.

Это был момент ее высшего триумфа! Тысячи восторженных глаз следили за юной королевой, тысячи людей восхищались ее красотой, приветствовали, бросали к ее ногам цветы, желали счастья… Больше такого всенародного ликования она никогда не увидела, да и было ли оно возможно? Екатерина Медичи постаралась, чтобы свадьба ее старшего сына Франциска превзошла все мыслимые и немыслимые ожидания! Мать словно чувствовала, что жить ее сыну осталось недолго, и просила прощенья за столь слабое здоровье, которым его наградила.

Но, наверное, самым несчастным на собственной свадьбе был именно Франциск. Слабый, бледный четырнадцатилетний мальчик неимоверно устал, у него шумело в ушах, билось в висках, дрожали ноги и холодный пот покрывал чело… Очень хотелось присесть и отдохнуть от этой радостной вакханалии, от криков, шума, яркого света, а приходилось улыбаться, без конца кому-то кивать и изображать радость.

Нет, он, конечно, радовался своему бракосочетанию с кузиной Марией (Валуа и Гизы родственники), но предпочел бы радоваться в тиши своей комнаты, а не перед галдящей толпой множества незнакомых людей. В какой-то момент невеста, видно, заметила его состояние, Мария наклонилась и заботливо поинтересовалась:

– Вам дурно, Ваше Высочество?

– Нет, нет! – быстро встряхнулся дофин. Мог ли он, глядя на оживленную, немыслимо красивую девушку, сказать, что устал? Франциск заставил себя встряхнуться и дышать глубже.

Больше невеста состоянием жениха не интересовалась, не до него, слишком многие восхищались вокруг, слишком многим нужно успеть улыбнуться, сказать несколько слов, позволить полюбоваться своей красотой. Мария ничуть не сомневалась, что Франциск счастлив, ведь Париж не знал таких грандиозных праздников, в какой превратила их венчание королева-мать Екатерина Медичи. Но Мария столь уверена, что в ее жизни иначе и быть не может, что ей и в голову не пришло попросту поблагодарить свекровь за этот праздник. А каким же должен быть праздник, если это ЕЕ венчание?

То, что дофину плохо, заметила, конечно, мать, она нашла способ удалить несчастного мальчика с собственной свадьбы и дать ему прийти в себя. Мария продолжила блистать, даже не заметив отсутствия супруга. Но Екатерина увела и ее, мотивируя это необходимостью отдохнуть перед балом.

– Дорогая, посидите немного с Франциском, все-таки это Ваш муж.

Кажется, Мария впервые осознала, что замужество не только возможности, но и обязанности, и не всегда приятные. Сидеть рядом с бледным, едва живым Франциском, когда совсем рядом веселятся, улыбаются, радуются жизни ее подруги?

Франциск улыбнулся краешками губ:

– Вы довольны устроенным праздником, дорогая? Правда, великолепно матушка все придумала? Венчание в Нотр-Дам, эти шествия…

Мария удивленно уставилась на мужа:

– А как же иначе? Разве у остальных было не так?

– Нет, что Вы! Все венчались в Реймсском соборе и много скромнее. Это королева Екатерина сделала нам с Вами столь роскошный подарок. Ее надо поблагодарить.

Почему-то Марии совсем не понравилась необходимость благодарить Екатерину Медичи за то, что она считала само собой разумеющимся. Не хватало быть обязанной этой женщине! Но она взяла себя в руки, да, конечно, обязана, конечно, поблагодарит.

Несколько дней продолжались празднества, поразив всех оригинальностью придумок, роскошью нарядов, красотой невесты и… болезненностью жениха. Не раз кавалеры качали головами: эх, в какие руки попадает такая прелесть!

Между делом, не особенно вдумываясь в то, что творит, Мария подписала акт, в котором, словно в своей духовной, отписала на случай преждевременной смерти или отсутствия наследников свою страну и наследственные права на шотландскую, ирландскую и английскую короны Франции. Узнав об этом, забеспокоилась ее подруга Мария Сетон:

– А ты имеешь на это право?!

– На что, распоряжаться в случае своей смерти своим наследством?

– Я не знаю, Мария, как это называется, но разве ты можешь без ведома парламента определять, кому отойдут права на твою шотландскую корону? Может, надо было спросить у моего брата Джорджа, а потом подписывать?

Мария разозлилась:

– Почему я должна спрашивать Джорджа, если сделать это мне посоветовали де Гизы?!

– Вот этого я и боюсь, де Гизы ничего не делают просто так.

Чтобы не поссориться с юной королевой по-настоящему, Мария Сетон поинтересовалась другим:

– А как же английская корона, ведь в Лондоне своя королева Мария Тюдор?

– Ну, это все на самый крайний случай, если вдруг все перемрут! – Увидев, как округлились от страха глаза подруги, она даже рассмеялась: – А ты беспокоишься! Я не собираюсь умирать!

– Пожалуйста, не надо! – расхохоталась и Сетон. – Поживи еще!

Их веселье прервало появление Франциска, он переводил взгляд с одной хохочущей Марии на другую:

– Вы о ком? Кто должен пожить?

– Я! Сетон уговаривает меня пока не умирать!

Им было весело, а дофин ужаснулся, он каждый день так близко был возле черты, за которой небытие, что от шуток на эту тему содрогался.

Франциск первое время откровенно мучился. У него ничего не получалось в постели, потому будущий король отчаянно хватался за каждое даже робкое желание, тут же таща свою супругу в постель. Но пока добегали… Измучил и себя, и жену… Ему не приходило в голову откровенно поговорить с отменным любовником – своим отцом, почему-то дети в таких вопросах крайне редко советуются с родителями. На счастье молодых, через некоторое время им на помощь пришел дядя невесты Франсуа де Гиз. Причем обоим… Больше проблем не было, правда, и детей тоже.

Они весьма забавно смотрелись рядом – Мария Стюарт, супруга дофина Франциска, королева Шотландии, и младшая сестра ее мужа Маргарита, или, как ее называл брат Карл, Марго. Мария – высокая, суховатая, со спокойными чертами лица, словно еще не проснувшаяся для жизни. Марго – полная противоположность, она крепенькая, с хорошим румянцем на щеках и лукавыми быстрыми глазами, выглядевшая куда старше своих шести с половиной лет. Мария спокойная, выдержанная, знающая себе цену, недаром она столько училась, подглядывая за любовницей короля, самой красивой и необычной женщиной королевства Дианой де Пуатье. Маргарита, напротив, сама живость, ей трудно даже смотреть спокойно, не то что вести себя, сразу видно, что внутри у девочки непроходящий пожар; будь она мальчишкой, большего сорванца не найти бы.

Она принцесса, но ей некуда девать бьющую через край энергию, и лукавство находило применение совсем не там, где следовало бы. Недаром Екатерина ужасалась своей дочери, считая ее наказанием господним. Видно, от избытка чувств Марго слишком рано заинтересовалась отношениями полов и быстро преуспела сначала в осведомленности, а потом и в практике. У Маргариты уже в одиннадцать были два любовника!

Стреляя лукавыми глазками во все стороны, она куда-то тащила Марию. Юная женщина обратила внимание на то, что Маргарита и на бегу успевает строить глазки даже пажам и слугам.

– Маргарита, зачем вам этот паж? Перестаньте глазеть на него!

– У него такая аппетитная попка! Представляю, как он хорош без одежды!

– Что?! – обомлела Мария. – Что за мысли приходят вам в голову?!

– А каков мой братец Франциск? У него с ягодицами все в порядке или они так же невыразительны, как и его скучное лицо?

– Я не разглядываю ягодицы мужа. – Если честно, Мария просто растерялась от такого интереса Маргариты и ее напора.

– Ах, дорогая, неужели Ваш супруг до сих пор не доставил Вам неземного наслаждения?!

Мария даже потеряла дар речи, услышав такой вопрос от Марго. Девочке едва исполнилось шесть!

– Марго…

– Чего Вы стесняетесь? Но мой братец хотя бы сумел лишить Вас невинности? Отвечайте! – Принцесса даже ножкой притопнула.

– Марго, мне кажется, что вам рановато интересоваться такими вопросами.

– Бросьте, – махнула рукой Маргарита. – Я сама еще не пробовала, но весьма наслышана обо всем. Расскажите, каков мой брат в постели? Неужели он так же скучен, как и вне ее? Ну, расскажите же!

– Ну… дофин не слишком хорошо себя чувствует… Я не настаиваю…

– Что?! Вы до сих пор девственны?!

– Да нет же, – с досадой поморщилась Мария. – Но не стоит столь много внимания уделять альковным делам дофина.

– Мари, – зашептала девочка, – если мой братец немощен, то Вы вполне можете завести себе любовника. Я даже знаю, кого!

Она подхватила юную королеву под руку и потащила куда-то.

– Что вы себе позволяете, Марго?!

Девочка остановилась, уставившись своими темными, как спелые сливы, глазами на Марию и с досадой покусывая алую губку. Но она прекрасно понимала, что даже если жена брата пожалуется на ее вольность Екатерине Медичи, то королева ничего с ней сделать не сможет. Девочка развилась столь рано, что ее мать уже была в ужасе и ломала голову над тем, что с ней делать.

– Хотите, я Вам кое-что покажу? Пойдемте. – Девочка снова потянула Марию куда-то.

Не успела та поинтересоваться, куда, как Марго увлекла подругу в небольшую комнату и, приложив палец к губам, поманила пальцем к тяжелому гобелену на стене. Заинтригованная, Мария подчинилась. За гобеленом оказалась дверь, которая вывела их в совсем крошечную комнатку. Марго взяла какой-то пуф, поднесла его к стене, двигаясь на цыпочках, взобралась на пуф и, отодвинув висевшую картину, приникла глазом к отверстию. Мария поняла, что она за кем-то подглядывает.

Вдруг девочка завертела своей попкой и поманила королеву к себе рукой, все так же призывая к тишине. Она осторожно спустилась с пуфа, знаками показывая Марии, чтобы теперь та посмотрела. Королеве стало любопытно, за кем это подсматривает принцесса, она, в свою очередь, приникла к отверстию глазом.

Вовремя, потому что мужчина и женщина по ту сторону стены перешли к самым активным действиям. Отверстие было расположено так, чтобы отлично видеть нижнюю часть кровати, изголовье при этом оставалось вне поля зрения. Сначала это чуть раздосадовало Марию, но то, что она увидела, заставило забыть о досаде. На ее глазах разыгрывалось потрясающее любовное действие! Объятья были столь страстными, а движения столь мощными, что у королевы перехватило дыхание.

Ничего похожего на ее собственный опыт! Франциск, конечно, очень старался, но его и на пару минут вот таких усилий не хватило бы. Здесь же шла минута за минутой, женщина по ту сторону стены стонала от страсти, а мужчина, не сбавляя пыла, все терзал и терзал ее тело. Мария просто сползла с пуфика, не в силах наблюдать за таким разгулом вожделения. Она стояла, прижавшись спиной к стене и пытаясь справиться с бьющимся сердцем и захватившим ее саму желанием оказаться на месте той женщины.

Марго, не теряя времени, взобралась на пуф и принялась подглядывать. Мария скосила на девочку глаза и обомлела. Та телом повторяла движения женщины! Юная королева опомнилась. Что она делает?! Подглядывает вместе с принцессой за совокуплением какой-то пары! Мария тронула за руку Марго и знаком показала, что нужно идти. Девочка с сожалением вернула на место картину и, морщась, отправилась прочь из комнаты.

– И часто ты так подглядываешь?!

– Иногда.

– А как узнала о существовании этого тайника?

Марго лукаво усмехнулась, наклонилась ближе к уху Марии и поведала:

– Однажды увидела спешившую куда-то твою гувернантку мадам Ленокс. Я думала, она торопится на свидание к кому-нибудь, а она тут подглядывала! И так увлеклась, что даже не заметила меня.

– Мадам Ленокс давно нет в Париже! – ужаснулась Мария. – Сколько же тебе было лет, когда ты начала подглядывать?!

– Я не сразу начала, просто недавно вспомнила, как она глазела, притащила сюда пуф и вот, – девочка повела рукой в сторону своего наблюдательного пункта. – Только не говори, что это некрасиво или недостойно!

– Чья это спальня?

– Не знаю, – пожала плечами девочка. – Какая разница? Главное, она способна заниматься этим по целому часу.

– Она? А мужчины разные?

– Ага. Часто меняются. Но этот самый сильный, я его уже третий раз вижу.

– Марго, – все же вздохнула Мария, – тебе действительно рано наблюдать за таким.

– Вот еще! Скорей бы стать девушкой, чтобы завести себе любовника. А лучше не одного, – Марго сладострастно потянулась. – Я не буду, как ты, страдать с бессильным мужем. Тебе нужно завести себе любовника, такого же, как этот! Давай попробуем узнать, кто это? – Не давая опомниться Марии, она кивнула, словно соглашаясь сама с собой. – У него большой перстень, заметила? Надо внимательно посмотреть на руки всех мужчин при дворе. Мария, ты хочешь такого любовника?

– У меня есть муж! И давай прекратим этот разговор, а ты перестанешь подглядывать, это некрасиво.

– Ой, ой! Все так делают! Я знаю, что мама подглядывала за Дианой, чтобы научиться ее любовным штучкам и отбить отца. Но ей не удалось.

Мария слышала об этом, но ей не хотелось сейчас вести разговоры о чьих-то любовных неудачах, к ней снова вернулось видение за стеной, где женщина билась в страстных объятьях сильного мужчины. В сердце заползала горечь, у нее никогда не будет так с Франциском. И если ее свекровь Екатерина Медичи страдала из-за излишнего любовного пыла супруга с другой и от невозможности обратить эту страсть на себя, то ей предстояло только мечтать о любовном пыле.

Постаравшись напустить на себя побольше строгости, она сухо произнесла:

– Не смей больше подглядывать!

Марго презрительно скривилась:

– Ты такая же, как моя мамаша! Поделом тебе достался эта развалина Франциск!

Глядя вслед уходившей Марго, Мария кусала губы от досады.

Ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь увиденным, но с кем? Рассказывать подругам, тогда сразу возникнет вопрос: а каково с мужем?

А вот с мужем было не очень хорошо. У Франциска, как обычно, воспалено горло и гноился нарыв за ухом, голова и шея перевязаны, лоб в испарине. Король слаб и болен. О какой близости могла идти речь?

Предвидя это, она постаралась задержаться, якобы молясь, и, когда пришла в спальню, муж уже видел сны, тяжело дыша открытым ртом, из которого не слишком хорошо пахло из-за постоянных нарывов в горле.

Тихонько устроившись на самом краю, чтобы случайно не разбудить мужа, она попыталась заснуть, но это не удавалось. Стоило закрыть глаза, как перед ними появлялись обнаженные ягодицы мужчины, подсмотренные днем. А рядом храпел Франциск, он не мог дышать носом и потому храпел почти постоянно. На глаза Марии невольно навернулись слезы; неужели ее красота пропадет рядом с вот таким супругом? Неужели она обречена влачить жалкое существование сиделки, вместо того чтобы принимать восхищенные слова и взгляды, а может, и не только?..

И вдруг вспомнились слова Марго о перстне незнакомца. И Мария уже точно знала, что теперь будет искать этот перстень на руках у придворных и… Нет, нет, она не должна даже думать о том, что может быть дальше! Ни-че-го! Ничего, она просто посмотрит на обладателя крепких и таких сильных ягодиц, и все!

На следующий день Марго сочувственно заглянула в лицо Марии:

– Как?

– Что – как? – попыталась нахмуриться та.

Марго сокрушенно вздохнула:

– Я так и знала. Брат снова болен, у него течет из уха и открыт рот… С таким мужем детей не дождешься! Тебе нужен любовник!

– Марго, перестань болтать, твои разговоры принесут мне неприятности!

Мария уже по-настоящему испугалась, как бы слишком рьяно принявшаяся за устройство ее личной жизни Марго не наделала бед. Так можно пострадать, не будучи виновной!

Но в тот же день случилось нечто, заставившее Марию мысленно схватиться за голову.

Полдня она ходила как во сне и вдруг… это был тот самый перстень, который сверкал на пальце обладателя потрясающих ягодиц! Мария даже замерла, радуясь, что мужчину не видит Марго! Все же есть свои плюсы в том, что семилетнюю девочку не допускают на взрослые встречи по вечерам. Но сама она не решалась даже посмотреть на обладателя перстня, боясь, что взглядом выдаст все – свою осведомленность о нем, а главное, свое желание оказаться на месте его любовницы. Мария понимала, что не стоит так разглядывать перстень, но отвести глаз тоже не могла.

И вдруг услышала:

– Вас так привлек мой перстень, мадам?

Голос, который произнес эти слова, заставил Марию потерять дар речи! Она судорожно пыталась заставить себя дышать, но это не удавалось, потому что, вскинув глаза, встретилась со светло-серыми глазами собственного дяди Франсуа де Гиза!

– Что с Вами, Мари?

– Дурно, – прошептала юная женщина.

– О… – Сильные руки подхватили ее за талию и увлекли ближе к окну. Ей так хотелось попросить, чтобы увел совсем. То ли мужчина нутром почувствовал это желание, то ли действительно забеспокоился, но он проводил юную королеву дальше в сад. – Мари, неужели наш дофин так постарался, что Вы беременны?

Хорошо, что это было спрошено уже вне чужих взглядов, потому что Мария разрыдалась.

– Что произошло?! Рассказывайте!

Немного успокоившись, она вдруг в осторожных выражениях поведала, что дофин слишком немощен, чтобы вообще заниматься любовью.

– Но ведь он так старался вначале, что все решили, будто ему это удалось.

– Только вначале, – горестно вздохнула бедная красотка.

Франсуа де Гиз ненадолго задумался. Это действительно проблема: неудовлетворенная молодая женщина способна натворить таких дел, распутать которые будет очень сложно.

– Это поправимо…

Обняв племянницу покрепче за талию, дядя увлек ее подальше в сад, а потом и еще дальше. Она узнала, что страсть можно продемонстрировать не только в постели.

– Сир, вам не кажется, что необходимо объясниться?

Глянув в глаза королеве, де Гиз понял, что это обязательно, кивнул:

– Да, Ваше Величество.

Екатерина ненавидела Гизов, и, если бы не поддержка любовницы короля всемогущей Дианы де Пуатье, ни одного из них не было при дворе. Франсуа уже понял, что королеве известно, о чем он беседовал с ее невесткой в саду и даже чем закончилась эта беседа. Теперь стоило ей сказать всего лишь слово, и дело могло обернуться плохо. Но де Гиз не боялся, потому что разглашение этой тайны означало позор для ее сына.

Он не стал ни вилять, ни объясняться, ответил без ее вопроса:

– Куда может увлечь молодую женщину неудовлетворенная страсть? Лучше я, чем кто-то другой.

Она не стала делать вид, что не понимает, о чем речь, возразила так же прямо:

– Куда потом может завести страсть женщину, прошедшую вашу школу?

Де Гиз усмехнулся:

– Найдем.

– Вот еще! У нее есть супруг!

– Хотите, чтобы я поучил и супруга?

– Она его загонит в гроб!

Гиз слишком хорошо знал Екатерину.

– У Вас три сына, Ваше Величество!

По тому, как сильно вздрогнула королева, понял, что попал в точку. А вот взгляд Екатерины не обещал ничего хорошего. Но Франсуа де Гизу не привыкать, давным-давно они выбрали поддержку Дианы де Пуатье, а значит, против Екатерины Медичи. Бывали минуты, когда Франсуа жалел об этом, нет, не о поддержке прекрасной Дианы, а о том, что Екатерина по другую сторону. Он отдавал должное ее выдержке, ее уму, ее способности выжидать и понимал, что это сильный соперник, самый сильный, какого де Гиз встречал в жизни.

Но сейчас они должны быть заодно. Ему нельзя, чтобы племянница потеряла голову, а ей, чтобы над сыном смеялись. Именно поэтому Франсуа говорил с королевой откровенно.

– Я сумею сделать все незаметно, Ваше Величество.

А в далекой от Франции и такой близкой к Шотландии Англии разворачивались события, напрямую касающиеся Марии Стюарт. Там сменилась королева, после смерти католички Марии Тюдор на трон взошла реформистка Елизавета, которую ее сторонники тоже называли Тюдор, а противники – незаконнорожденной дочерью шлюхи Болейн. Именно с этой женщиной, доводившейся ей двоюродной теткой (Елизавета была дочерью двоюродного брата бабки Марии Стюарт), и будут связаны почти все позднейшие события жизни Марии. Елизавета на девять лет старше шотландской королевы, но в отличие от нее не замужем и заявила, что не собирается выходить…

Елизавета

Судьба словно нарочно жестоко испытывала ее почти с самого рождения.

Мать Елизаветы Анна Болейн была второй женой короля (как считали протестанты) и просто его любовницей (так полагали католики). Английский король Генрих VIII всего был женат шесть раз. Впервые он венчался с вдовой своего старшего брата, доставшейся ему по наследству Екатериной Арагонской, женщиной во всех отношениях достойной, но имевшей два недостатка, по мнению короля, низвергающих на нет все достоинства, – она была в возрасте (словно Генрих об этом не подозревал до женитьбы!) и не могла родить сына. От старшего брата у нее детей не было вообще, от Генриха Екатерина Арагонская родила дочь Марию, а потом несколько раз либо рожала нежизнеспособных младенцев, либо вообще выкидывала, не доходив срока.

Поэтому, когда забеременела его многолетняя любовница Анна Болейн, король, уже отчаявшийся дождаться наследника, поверил всевозможным прорицателям и врачам, что на сей раз будет сын, и затеял развод с Екатериной Арагонской. Но между первой и второй супругами разница была не только и не столько в возрасте, сколько в вере: Анна Болейн поддерживала протестантов. Папе римскому королева-протестантка взамен истой католички была совершенно ни к чему, и он разрешения на развод не дал!

Король Генрих все делал быстро и решительно, тем более для будущего наследника трона он был готов на все! А потому союзу с папой предпочел союз с женщиной, носившей его младенца, обошелся без папского согласия, заручившись поддержкой собственных отцов церкви. Генрих женился на Анне Болейн, которая 7 сентября 1533 года произвела на свет… дочь!

Такого подвоха Генрих не ожидал… Перессориться с половиной Европы, чтобы в очередной раз получить девчонку!.. А дальше следовало, как и у Екатерины Арагонской, – то выкидыш, то мертворожденный мальчик. Убедившись, что и от этой супруги наследника не дождешься, Генрих разводиться еще раз не стал, он обвинил супругу в немыслимом количестве измен (получалось, что до короля в постели королевы попросту не доходила очередь) и отправил Анну Болейн на эшафот, правда, предварительно все же расторгнув брак!

С третьей супругой, Джейн Сеймур, королю повезло, она произвела на свет живого здорового мальчика. А вот самой Джейн – нет, сразу после родов королева умерла от послеродовой горячки. Но это уже волновало Генриха куда меньше, главное, был наследник, а женщины и без Джейн найдутся!

Нашлись, еще с одной он снова развелся (не оценила его потуги выглядеть рыцарем), а следующая действительно наставила супругу рога и последовала за Анной Болейн, шестая сумела пережить короля, но детей больше ни у одной не было.

Таким образом, ко времени кончины Генриха Английского у него было трое разновозрастных детей от разных женщин: сын Эдуард и две дочери – Мария и Елизавета. В такой последовательности он и поставил их в завещании. Престол получал Эдуард; если он умирал бездетным, то ему наследовала Мария Тюдор, и только третьей, то есть вовсе не имеющей шансов на престол, оказывалась Елизавета Тюдор.

Самой старшей, практически годившейся в матери и сестре, и тем более брату, была Мария. Но преимущество, безусловно, отдавалось сыну! Так и случилось: сначала правил малолетний Эдуард, так и не сумевший жениться согласно воле его отца на шотландской малолетней королеве Марии Стюарт. После его смерти Англия получила королеву-католичку Марию, прозванную Кровавой за многочисленные казни своих родственников (даже Елизавете пришлось посидеть в Тауэре и случайно остаться в живых) и приближенных и запылавшие костры инквизиции. Конечно, такие меры популярности в стране, где уже половина населения была протестантской, принести не могли. А у самой Марии все складывалось неудачно.

Она вышла замуж за наследника испанского престола инфанта Филиппа, не очень давно овдовевшего, но родить от него ребенка, видимо, в силу возраста не смогла. Мало того, вся эпопея с деторождением могла бы стать смешной, если бы не была столь трагичной. У Марии оказалась ложная беременность; страстно желая произвести на свет наследника и понимая, что с каждым годом, с каждым днем шансы сделать это уменьшаются, она, видно, так поверила в свою беременность, что начала испытывать все ее признаки! Уже не только гадатели или повитухи, но и вполне солидные врачи предрекали, что «вот-вот…», даже схватки начинались. Но схватки сходили на нет, а ребенок все не появлялся. Он не появился ни через девять месяцев, ни через десять, ни через год! Не появился вообще.

Чувствующий себя посмешищем перед всей Европой, ждущей наследника английской и испанской корон, принц Филипп покинул берега туманного Альбиона и больше там не появлялся. Мария прожила после этого недолго, силы женщины были попросту на исходе. Судьба жестоко обошлась с ней, а может, это было чье-то проклятье?

Как бы то ни было, на престол при полной поддержке народа Англии (те, кто не поддерживал, предпочитали помалкивать) взошла третья претендентка согласно завещанию короля Генриха, Елизавета Тюдор. Та самая, чья подпись на решении парламента относительно судьбы Марии Стюарт означала казнь бывшей королевы Шотландии.

Елизавете дорога к трону далась очень трудно: сначала казнь матери, потом решение отца о признании ее незаконнорожденной (чтобы вместе с матерью не отвечала за грехи), потом признание законной, а в правление брата снова отказ в законности, правда, вместе со старшей сестрой Марией; во время правления Марии – Тауэр, потом многолетняя ссылка в затерянный тогда в лесах Вудсток, снова возвращение ко двору и новая ссылка…

Относительно Елизаветы мнение в Европе разделилось. Протестанты считали ее вполне законной, потому что – дочь короля Генриха, другие дети которого умерли бездетными; кроме того, даже последняя королева – Мария Кровавая – вынуждена была признать сестру законной и назвать своей наследницей.

Но те, кому Елизавета мешала, отрицали ее законность и называли узурпаторшей. Это не помешало дочери Генриха править Англией едва ли не полвека. Пережив многих из тех, кто точил на нее зуб! Она осталась в памяти королевой, победившей испанскую Армаду и казнившей свою родственницу Марию Стюарт. Хотя и без Елизаветы хватало королевских казней, но это были убийства, а по приговору суда она казнила первой.

Но это случилось через много лет, а тогда в Лондоне новая королева Англии Елизавета Тюдор радовалась своему восшествию на престол, а в Европе рьяно обсуждали: достойна – недостойна.

Для Франции даже вопрос не возникал: конечно, недостойна и незаконна! Дело в том, что если Елизавету считать незаконной (плевать, что сам король Генрих признавал ее своей дочерью и завещал пусть и третьей по счету трон, а старшая сестра это подтвердила!), то получалось, что ветвь Тюдоров прервана, и к власти в Англии должна прийти ветвь Стюартов, у которой единственная наследница – Мария Стюарт! О том, что Мария могла получить эту корону давным-давно безо всяких сложностей и помешала этому только ее собственная мать Мария де Гиз, почему-то никто не вспоминал.

Королевский завтрак проходил в узком кругу: только сам Генрих II, королева, дофин Франциск с супругой и старшая из принцесс, тринадцатилетняя Елизавета. В столовую вошел секретарь короля и, приблизившись ровно настолько, чтобы не мешать, но чтобы не слышали остальные, что-то тихо проговорил. Генрих усмехнулся, протягивая руку:

– Давайте!

Екатерина Медичи едва заметно повела глазом в его сторону: не пристало читать за столом, неужели нельзя потерпеть до окончания завтрака, тем более уже подали сладкое. Младшее поколение попросило себе мороженое, именно Екатерина привила вкус к этому лакомству в Париже, придумала множество добавок, чтобы оно не получалось всякий раз одинаковым. Всем нравилось, и молодежь чаще всего заказывала именно его…

Но король уже сломал печать и читал сообщение с явным интересом, потом хмыкнул, протягивая письмо жене, и повернулся к снохе:

– Полагаю, Мэри, Вы обрели английскую корону!

В письме французского посланника в Англии сообщалось, что королева Мария скончалась и на престол вступает ее младшая сестра Елизавета Тюдор. Посланник осторожно не называл ее ни законно-, ни незаконнорожденной, пусть Его Величество сам решит, как к этому относиться.

Генрих долго не думал, как он мог относиться? Прервалась ветвь Тюдоров, должна править ветвь Стюартов, а ее представительница сидела с ложечкой для мороженого перед ним!

– Поздравляю, Ваше Величество! – первым не выдержал супруг Франциск. Его сестра Елизавета переводила взгляд с одного на другого, не понимая, в чем дело.

Король перекрестился.

– Скончалась королева Мария Тюдор, последняя из Тюдоров. Теперь пришло время Стюартов.

Екатерина покачала головой:

– Елизавета будет коронована, помешать ей можно, только введя войска, но это не Шотландия, там корпуса не хватит. Вы готовы, Ваше Величество, отправить туда целую армию и по-настоящему воевать с Англией с уверенностью в успехе?

Генрих отмахнулся, конечно, не готов, но стоило ли сейчас об этом?!

– Ах, перестаньте!

Королева чуть усмехнулась:

– Сейчас Вы потеряли английскую корону, Мэри. Но, я полагаю, Вам достаточно нашего общества и шотландской короны.

– Почему потеряла? – чуть надменно выпрямилась юная королева.

– Потому что все, что я слышала об отпрысках Генриха Английского и особенно о Елизавете, говорит о том, что просто так она корону не отдаст! Не только Вам, никому.

Настроение было испорчено. Его не исправил даже совет короля включить в свой герб, помимо прочего, еще и английский герб тоже.

– Пусть знает, что мы не считаем ее законной и всегда готовы отобрать трон.

Мэри подумала, что быть готовым и сделать это – не одно и то же. Даже она понимала, что права королева, но как же ненавидела сейчас эту чуть лупоглазую женщину за ее слова! Даже после того, как столько лет жила под ее крылышком и ее заботой. Благодарность в число достоинств Марии Стюарт не входила.

Такие вещи не делаются в один миг; чтобы расположить на гербе еще и английскую корону, потребовались усилия герольдов, у королевы Екатерины еще было время поговорить с супругом и с самими молодыми. Но на Генриха словно что-то нашло, он уперся, словно бычок, которого тащат на ярмарку продавать, мотал головой и твердил, что сноха имеет право на английский трон:

– Тем более они же так добивались того, чтобы малышка Мэри была их королевой!

– Ваше Величество, Генрих, очнитесь! – Екатерина Медичи редко выдавала свое волнение, почему-то на сей раз она добивалась отказа от притязаний, забыв о привычной сдержанности. – Елизавета не отдаст трон, а Вы не станете этого добиваться силой.

– Вам-то что?! Пусть знает, что живет под угрозой вторжения!

– А если она вторгнется раньше? Превентивно, так сказать? При поддержке Испанца?

– Почему Испанца? Какое дело католику Филиппу до еретички Елизаветы? Да еще чтобы ей помогать?

– Католику Филиппу нет никакого дела, а вот вдовец Филипп Испанский вполне мог бы предложить руку, без сердца, разумеется, англичанке Елизавете. И помогать он ей может именно поэтому. Сколько лет Елизавете?

– И это тогда, когда мы выгнали англичан из Кале?

– Это было сделано при прежней королеве, которую куда больше интересовала возможность или невозможность родить Филиппу наследника. Как бы то ни было, не стоит дразнить Елизавету сейчас, когда мы собираемся заключить с ней мир.

Конечно, супруга была права, но, как всегда, чувствуя ее правоту, Генрих становился особенно упрямым, он поморщился:

– Я не собираюсь объявлять ей войну, а то, что сделает Мария Стюарт, как имеющая права на английскую корону, во всяком случае, не меньшие, чем она сама, едва ли будет означать таковой вызов.

Королева так и не смогла переубедить своего супруга, она решила поговорить с самой Марией, та хоть и совсем молода, но, возможно, поймет нелепость такой выходки. Для Франции и королевы Екатерины ни малейшей угрозы выходка не представляла, как и для Генриха, в этом Екатерина преувеличивала. Филипп Испанский, ставший два года назад королем вместо ушедшего в монастырь и недавно скончавшегося грозы французских королей Карла V, конечно, не станет нападать на Францию ради призрачной цели жениться на младшей дочери Генриха Английского. На старшей – Марии – он уже был женат, и весьма неуспешно. Женившись на королеве Англии, совсем не обязательно получить при этом английскую корону, а потрясающей красотой Елизавета, как известно, не обладает.

Неприятности из-за притязаний на английскую корону могли быть только у Марии Стюарт и Шотландии. Екатерина решила, что надо бы поговорить с братьями де Гизами, но ни одного, ни другого не было при дворе.

Сама юная королева, которой советовали добавить в герб английскую корону, побежала советоваться к… Диане де Пуатье. Она бы тоже лучше поговорила с дядьями, но те отсутствовали.

Диана де Пуатье занимала комнаты над комнатами самого короля, это было привилегией фаворитки, потому ходить далеко не пришлось. Правда, стоило выйти из столовой, как пристал Франциск:

– Вы куда, Мэри?

– Я к мадам Диане ненадолго.

Юный муж подозрительно косился на супругу, пришлось погладить его по щеке с улыбкой:

– Ну, Франциск… мне нужно посоветоваться по поводу одного наряда… Не могу же я вызывать герцогиню де Валантинуа, подобно служанке, к себе!

– Да, конечно… идите… – почти скорбно вздохнул несчастный подросток. Он был так отчаянно влюблен в свою супругу, что отсутствие ее в течение часа оказывалось для него пыткой.

Мария легко улыбнулась и ушла, а Франциск остался стоять, глядя ей вслед. Он прекрасно понимал, насколько проигрывает своей супруге во всем, даже в том, что она королева, а он всего лишь дофин.

Диана была не одна, но, заметив возбуждение супруги дофина, быстро выпроводила сидевшего у нее министра, пообещав поговорить несколько позже, приказала служанке принести легкого вина и царственным жестом с изумительной спокойной (как всегда) улыбкой пригласила Марию присесть:

– Доброе утро, Ваше Величество. У Вас что-то произошло, Вы возбуждены…

Никому другому Мария не стала бы пересказывать содержание письма, полученного королем лично, но она прекрасно знала, что Диане можно все. Король все равно расскажет вечером. Только стоит попросить герцогиню, чтобы та не выдавала ее.

Сколько раз Мария восхищенно наблюдала за этой красавицей, Диана прекрасно все замечала и не препятствовала такому изучению себя. Она была, как всегда, спокойна и учила этому юную королеву. Мария Стюарт оказалась достойной ученицей, она тоже прекрасно умела держать себя в руках, смотреть на всех спокойно и… отстраненно, как бы просто позволяя собой любоваться. Именно эту манеру давным-давно заметил Клуэ, с удовольствием рисовавший Марию. Все чувства скрыты внутри, и никому нет доступа туда. Супругу? О, в первую очередь ему, Франциск уже начал надоедать ей, и Марии еще предстояло научиться терпеть вечно больного мужа.

Но сейчас она пришла не за тем. Дождавшись, пока служанка выйдет, она кивнула:

– Вы правы, мадам, у меня есть новости, по поводу которых я бы очень хотела посоветоваться именно с вами.

– О! Вы не влюблены ли?

– Ах, нет! Дело в политике…

Выслушав Марию, Диана кивнула:

– Вы правы, дело в политике, причем большой политике!

– Что вы посоветуете, мне последовать указанию короля?

– Указаниям короля всегда нужно следовать, на то он и король.

– Но королева боится, что это вызовет ненужные осложнения с Англией…

Диана фыркнула, как разозлившаяся кошка:

– У Ее Величества главная черта характера – осторожность! Если ее слушать, то лучше сидеть в своей спальне, никуда не выходя и ни во что не вмешиваясь! Однако Вы, дитя мое, дважды бежали от тех же англичан, отказавшись выйти замуж за английского короля, и ни разу об этом не пожалели!

– Да! – горячо согласилась Мария. Она действительно ни разу не пожалела, что живет не в скучной Шотландии, а в такой веселой и очаровательной Франции.

– Если бы я когда-нибудь осторожничала, то не сидела здесь… – красавица обвела рукой вокруг.

Посмотреть было на что. Интерьер создавал Бенвенуто Челлини, к ее услугам вообще были лучшие художники, ювелиры, портные, обувщики, для нее строили лучшие архитекторы, слагали стихи лучшие поэты, воспевали Ронсар, Белле, рисовал Клуэ… И это апартаменты в Париже, а уж о собственном дворце в Шенонсо и говорить не стоило…

Мария несколько раз была в этом чуде из чудес и долго не могла прийти в себя от увиденного великолепия. Диана любила не просто роскошь, а высокохудожественную и безумную роскошь. Юная королева помнила свое первое потрясение от ее дворца, тогда Мария поняла, чем отличается Франция от Шотландии – не только красивыми женщинами, французским языком и кухней, не только изящными манерами, но прежде всего тем, что во Франции дворцы, в то время как вынужденная защищаться Шотландия строила и укрепляла замки. Как бы ни был велик замок, в нем не разобьешь вот такой огромный и красивый парк.

Девочка вспомнила старания матери создать хоть какое-то подобие парка с цветочными клумбами и кустами в Стирлинге, но это не шло ни в какое сравнение с великолепием Шенонсо или других дворцов…

Но сейчас ей было некогда вспоминать красоты и роскошь владений прекрасной Дианы, ей нужен был даже не совет, для себя Мария уже решила, что бросит вызов Елизавете, решила еще тогда, когда королева Екатерина принялась высказывать свои опасения. Теперь юной королеве хотелось просто подтверждения своему решению. И она его получила.

Диана, видно, поняла настрой юной женщины, а потому усмехнулась:

– Ваше Величество, мне кажется, что Вы и сами так решили? Бросьте вызов, и пусть мужчины разбираются между собой, решая, каким образом из этого выпутываться! Дамское ли дело отражать неприятельские атаки? Разве что атаки на свое сердце… – рассмеялась она. – А что касается королевы… Что может посоветовать осторожная женщина из рода купцов Медичи?..

Они еще немного поболтали на разные темы, но Мария вспомнила, что Франциск ее наверняка ждет, и поторопилась уйти.

– Ваш супруг влюблен в Вас без памяти. Вы держите его на коротком поводке? Умница. Мужчины существуют для того, чтобы доставлять нам удовольствие и оплачивать наши траты. Второе важнее! – подняла она палец. – И никогда не путайте его с первым. Когда Вы станете постарше, я научу Вас многому, что поможет чувствовать себя прекрасно и при таком муже, как Ваш Франциск. А пока просто наслаждайтесь своей юностью. Вы прекрасны, умны и очень чувственны.

Когда юная королева удалилась, Диана долго сидела, задумчиво глядя ей вслед. Вошедшая камеристка поинтересовалась:

– Что-нибудь принести, мадам?

– Да, принеси мой эликсир и приготовь все к ночи, король обязательно придет сегодня.

Камеристка достала из-под ковра в углу ключ, открыла небольшой шкаф и достала оттуда сосуд с золотистой жидкостью. Старательно отмерив нужное количество капель в чашечку, она закрыла сосуд и вернула на место, заперев и убрав ключ снова под ковер. По тому, как женщина обращалась с эликсиром, было понятно, что это ценность, доступная не всякому.

– Элен, – окликнула ее Диана, – скоро мне придется увеличить дозу. Я сегодня заметила тоненькую морщинку на шее. Стоит только начаться… – вздохнула она, принимая из рук камеристки чашечку и большой бокал с вином.

– Но еще не скоро, – с надеждой возразила непонятно чему Элен.

– Да, конечно, но я не хотела бы пережить Генриха, без него мне будет трудно, едва ли следующий король будет так же благосклонен.

Камеристка улыбнулась в ответ на эту шутку, ее хозяйке шел шестидесятый год! Конечно, она делала все, чтобы прекрасно выглядеть, – рано ложилась спать и просыпалась с рассветом, по утрам выпивала чашку козьего молока, обязательно ездила верхом и гуляла в любую погоду, а кроме того, принимала холодные ванны, что было совершенно немыслимым во времена, когда любое мытье считалось вредным для здоровья! И все же… далеко не самым последним средством было то, которое старательно отмеряла из золотистого хрустального сосуда ее камеристка.

Судя по всему, это средство и свело ее в могилу через семь лет после описываемых событий. А включало оно в себя, по мнению ученых XXI века, раствор золота в смеси с чем-то еще. Во всяком случае, налицо все признаки отравления именно таким препаратом. Поистине «золотая Диана»!

Она была прекрасной женой своему очень некрасивому и старому мужу, родив ему пятерых детей, из которых в живых остались только две такие же красивые дочери, была отличной матерью, великолепной любовницей, любящей все прелести жизни женщиной. Прожила Диана де Пуатье шестьдесят шесть лет, сохранив до самой смерти внешность женщины не старше тридцати. Если верить ее сторонникам, познала всего двоих мужчин – своего собственного супруга, годившегося ей в дедушки (она вышла замуж в 13 лет), и единственного любовника – принца, затем ставшего королем, Генриха II. При этом умудрилась жить мирно с супругой короля Екатериной Медичи, заключив с ней негласный союз.

Эти отношения испортились незадолго до гибели короля. Генрих не слишком любил свою изрядно постаревшую супругу. Видеть Екатерину, которая после рождения десяти детей выглядела вполне на свой возраст, рядом с вечно юной Дианой ему было неприятно. Раздражительный Генрих не склонен был скрывать свое настроение, особенно в близком кругу, вот и на сей раз он был явно не в духе и, когда Екатерина что-то возразила Диане, грубо оборвал ее.

Выдержка королевы не изменила ей и на сей раз, она сочла некрасивым пререкаться с супругом в чьем-либо присутствии и тем более грубить ему в ответ, только молча уткнулась в книгу. Конечно, столь откровенно демонстрировать перед женой преимущество любовницы было не слишком красиво, Диана это поняла и попыталась сгладить невежливость их общего супруга вопросом о том, что читает королева.

– Историю Франции…

– И что же там написано?

– Что Францией управляют потаскухи!

Это был единственный случай, когда королева дала волю своим чувствам, и он, видно, сильно напугал Диану. Она почувствовала опасность, сделала вид, что обиделась и намерена уехать в свое имение. Король встал на колени, умоляя остаться. Любовница согласилась.

Чего же она испугалась? Екатерина Медичи отнюдь не была тихой овечкой на заклании любовников. И Диана слишком хорошо помнила, что старший брат Генриха дофин Франциск слишком удачно умер, всего лишь выпив холодной воды, будучи разгоряченным во время игры. Никаких подозрений в причастности к этой смерти Генриха или его супруги не было, но нашлись те, кто подчеркивал, что смерть старшего брата была выгодна следующему, а клан Медичи славился умением обращаться с ядами…

Наследники у Генриха и Екатерины уже есть, целых четыре сына, старший женился, а королевский прорицатель и маг Нострадамус уже не в первый раз предсказывал гибель Генриху, если тот не поостережется… Диана прекрасно понимала, что она в силе и вообще жива, только пока жив Генрих, потому и испугалась по-настоящему.

Она решила покинуть двор и все же уединиться в своем имении, лучше жить подальше от глаз королевы: дочери выданы замуж, средств для безбедной жизни более чем достаточно. И средство в золотистом флаконе уже заканчивается…

Мария, оставив прекрасную Диану размышлять над сложностями жизни, спешила в свои комнаты. Конечно, Франциск ждал ее прихода. Он привычно затянул одну и ту же песенку: все болит, но почти сразу опомнился и принялся расспрашивать супругу о ее решении и о том, что сказала Диана. Мария не стала скрывать, она поведала Франциску о насмешке любовницы отца по поводу осторожности королевы. Франциск усомнился:

– Да, королева иногда излишне осторожна, но, думаю, стоит прислушаться к ее советам…

Мария фыркнула:

– Что может посоветовать эта наследница купеческого рода! Я королевской крови, и мне не пристало бояться!

Договаривая, она с изумлением заметила, как открывается рот у мужа и округляются глаза, правда, смотрел он не на жену, а куда-то за нее назад. Обернувшись, Мария увидела свекровь, которая, видно, зашла поинтересоваться самочувствием сына, как часто делала перед сном. Конечно, Екатерина Медичи слышала последние фразы невестки. В одно мгновение Мария нажила себе сильнейшего врага, умеющего разить без промаха и выжидать нужную минуту!

– Объясните своей супруге, сын мой, что не всегда принадлежность к королевскому роду означает разумность, а род Медичи – один из древнейших и богатейших в Европе, правивший в Италии уже тогда, когда королей в Шотландии не было в помине!

Глядя вслед уходившей королеве, Франциск весь сжался, он понимал, что его любимая Мария смертельно рассорилась с матерью и сказала такое, чего Екатерина Медичи не простит никогда. Его губы невольно прошептали:

– Что же теперь будет?..

Мария разозлилась:

– Ничего! Меня защитит Диана де Пуатье!

Франциск вспомнил недавнюю ссору с Дианой и подумал: кто защитит саму Диану?

Вопреки стараниям королевы Екатерины чета Франциска и Марии все же включила в свой герб еще и корону Англии, недвусмысленно заявляя о своих претензиях. И хотя все понимали, что эти претензии не больше чем блеф, пока они не поддержаны настоящими военными действиями, на которые французский король, куда больше озабоченный войной с Испанией, не пойдет, выводы сделали.

Первым, как и следовало ожидать, откликнулся новый английский посланник Николае Трокмортон, он попросил аудиенции у Ее Величества королевы Шотландии, супруги дофина Франциска. Трокмортон имел тайное задание королевы Елизаветы выяснить намерения Франции относительно Шотландии и содействовать побегу из Франции шотландского графа Эррана, имеющего права на шотландский престол.

Де Гизов все еще не было в Париже, мало того, уехал и сам король, а посоветоваться с королевой Мария не нашла нужным. Больше никого из взрослых, к которым она могла обратиться за помощью, рядом не было. Но и новый посол (он был первым постоянным послом Англии, остальные обычно присылались с отдельными поручениями) особенно не старался в чем-то убедить юную королеву, он просто высказал недоумение английской королевы Елизаветы Тюдор по поводу включения шотландской королевой в свой герб английской короны.

Трокмортон был весьма колоритной фигурой. Мария почему-то подумала, что из него вышел бы хороший разбойник: рыжие волосы и борода, видно, категорически не желали подчиняться расческе, выдавая буйный нрав их обладателя, впечатление усиливали быстрые, зоркие глаза, взгляд которых никак не удавалось поймать, отчего казалось, что их обладатель чем-то сильно обеспокоен. Богатейший костюм посла был украшен длинной золотой цепью с кулоном в виде камеи и подвешенной к ней большой жемчужиной. Мария боролась с искушением подойти и, остановив качание кулона, посмотреть, что же на камее. Может, он нарочно так вырядился, чтобы не позволить сосредоточиться на том, что говорит, и сбить с толку? Надо быть осторожней с этим рыжим англичанином, решила Мария. Нет, он явно шотландец, только в Шотландии бывают такие рыжие.

Но от этого понимания рыжий посол Трокмортон родней не стал, тем более он говорил не слишком приятные вещи. Мария чуть пожала плечами, стараясь делать вид, что самостоятельный прием посла для нее дело совершенно обычное, ну, мол, пару часов назад еще с десяток принимала, так устала от этих послов… все едут и едут…

– Я имею право на английский престол не менее чем… – она чуть не сказала «королева Елизавета», но вовремя остановилась, – дочь Анны Болейн, поскольку являюсь законнорожденной внучкой короля Генриха VII. – Головка горделиво кивнула, милостиво позволяя послу принять ко вниманию произнесенные слова. Тот чуть усмехнулся:

– Правнучкой, Ваше королевское Величество. Вы правнучка короля Генриха VII, королева Маргарита, Ваша бабка, была его дочерью. А король Генрих VII, отец нашей королевы Елизаветы, – сыном.

Слегка покраснев от такого исторического урока, Мария быстро взяла себя в руки и тоже усмехнулась:

– Да, я забыла о возрасте… Елизаветы… Будь она дочерью короля Генриха VIII, она действительно была бы мне двоюродной теткой.

Трокмортон отдал должное юной особе, столь уверенно державшейся против опытного дипломата. Ай да Мария Стюарт, далеко пойдет! Пожалуй, она не зря провернула трюк с этим гербом, не из каприза или нелепого совета, кажется, здесь расчет…

– Даже перед смертью король Генрих признал Елизавету своей дочерью и включил ее в список наследников трона в завещании, которое выполняется точно.

Марию так просто не возьмешь, эта девушка уже беседовала однажды на такую щекотливую тему с кардиналом Лотарингским, своим дядей.

– Однако король Эдуард признал ее незаконнорожденной…

– Едва ли король Эдуард мог знать обстоятельства рождения своей старшей сестры так же хорошо, как его отец. Кроме того, он назвал незаконнорожденными обеих сестер, и Марию Тюдор тоже, но почему-то Марию Вы признали законной, а Елизавету нет. Я не стану оспаривать слова Вашего Величества, это не входит в мои обязанности и не представляет для меня и моей страны интерес. И не думаю, что непризнание королевы Елизаветы в Ваших интересах…

Франциск был просто восхищен тем, как держалась Мария и как она отвечала английскому послу! Он не мог дождаться ухода Трокмортона, чтобы высказать это супруге. Но та почему-то не радовалась, она вдруг поняла, насколько сложна эта мировая политика!

Знать бы еще о последствиях этого нелепого поступка! Мало того что отношения с Елизаветой были навсегда испорчены, даже в лучшие годы она недоверчиво относилась к своей родственнице, помня о ее притязаниях на английский трон. Но был еще один результат: теперь Трокмортон оказался уверен, что все не зря, а значит, надо действовать, и тут одним графом Эрраном не обойтись.

Французы и испанцы только что заключили в Камбрези мир, совершенно явно направленный против Англии в том числе. Мало того, они обязались каждый в своей стране уничтожить еретиков. Елизавете пришлось вступить в большую политическую игру, а глупое поведение Марии Стюарт подхлестнуло Англию в этом. Филиппа английская королева на некоторое время нейтрализовала довольно ловко, попросту сделав вид, что размышляет, не выйти ли за него замуж… А еретикам принялись оказывать активную поддержку, чтобы отвлечь Францию от противостояния с Англией в пользу юной Марии Стюарт.

Генрих и не собирался противостоять, но сама Мария в это поверила и снова чувствовала себя в центре всеобщего внимания и интересов сильных государств. Это было приятно, о том, что это опасно, королева-девочка не задумывалась. Как и тогда, когда подписывала тайный договор, отдавая свою страну и свое наследство королю Франции…

На помощь Трокмортону прибыл с особым поручением опытный разведчик Киллигрю, им удалось выкрасть графа Эррана и наладить тесную связь с протестантами во главе с принцем Конде, получая через них ценные сведения.

Неизвестно, как повернулось бы дело, если бы не июльский турнир 1559 года в Париже.

Дважды королева

По договору Като-Камбрези Франция немало теряла (если не считать возврата себе Кале), но она приобретала такой долгожданный мир со своими давними противниками – Англией и Испанией. Кроме того, старшая дочь Генриха и Екатерины Елизавета была помолвлена с сыном испанского короля Филиппа II Карлосом. Казалось бы, все складывалось на удивление хорошо и вдруг…

Появление герцога Альбы могло означать только то, что он собирается выступать за жениха по доверенности на свадебной церемонии между Елизаветой и Доном Карлосом. Герцог прибыл явно с парадным визитом, был радостно возбужден. Но неожиданно попросил не большой аудиенции, а личной встречи с королем и королевой. Слова, с которых герцог начал свою речь, повергли Генриха и Екатерину в шок: король Филипп Испанский… разрывал помолвку между своим сыном Карлосом и Елизаветой Валуа! У Екатерины мелькнула мысль, что герцог слишком весело объявляет о разрыве помолвки…

– …чтобы просить руки Вашей дочери… для себя!

Альба нарочно сделал паузу перед последними словами, чтобы супруги успели прочувствовать важность произнесенного. От него не укрылось, как медленно выдохнул король Франции, а королева, опустив глаза, закусила губу.

– Я буду представлять на церемонии жениха, если Ваши Величества, конечно, дадут согласие. Полагаю, Вашему Величеству необходимо время, чтобы обсудить данное предложение…

Конечно, было нужно! Расторгнуть помолвку, чтобы предложить себя вместо сына?! Испанский король много старше Елизаветы, которой всего-то четырнадцать, она ровесница его сына Карлоса, за которого и собиралась замуж. До Екатерины уже дошли слухи о странностях в поведении наследника, может, этого испугался король? Но Филипп невезуч в своих браках, его жены долго не живут. Мать Карлоса Мария Португальская и вторая супруга Филиппа Мария Тюдор прожили всего по четыре года. Королева Франции верила во всевозможные предсказания, собственно, и не она одна, а потому действительно задумалась.

Но королевская чета все же дала согласие, и церемонию решено было провести в конце июля. А до этого Генрих решил отметить два столь важных события – подписанный договор и замужество старшей дочери – проведением… рыцарского турнира! Это было необычно, никто уже на турнирах не сражался, да и сами доспехи практически не надевал. В век, когда стали полагаться на огнестрельное оружие, рассчитывать на их защиту не приходилось, пуля легко пробивала любой доспех, и сражения рыцарей на конях отошли в прошлое.

Но желание короля – закон, и улицу Сент-Антуан принялись готовить к предстоящему турниру. Никто не мог понять выбор места для его проведения, обычно турниры устраивались в поле, где можно вольно расположить и шатры для отдыха рыцарей, и трибуны для зрителей, и само поле для поединков. А на довольно узкой улице пришлось трибуны поставить в одном конце, а рыцарям съезжаться вдоль домов.

Но все равно любопытных собралось… пол-Парижа! Не каждый день видишь рыцарей в латах, несущихся навстречу друг дружке, чтобы сбить противника копьем с коня. По законам рыцарских турниров, убийств старались избежать, если только кто-то погибал по неосторожности. Противника достаточно выбить из седла, в таком случае поединок считался выигранным. Конечно, можно, падая, даже шею себе свернуть, но ведь на охоте не менее опасно, тем не менее никто не волнуется, выезжая на охоту.

Почему же так волновалась королева Екатерина Медичи? Она вдруг вспомнила, что итальянский прорицатель Лука Гаурико пророчествовал, что на сорок первом году жизни король может быть поражен в глаз и от этой раны может погибнуть. В последний день марта королю исполнилось сорок… Но, услышав напоминание о пророчестве, Генрих только рассмеялся:

– Поединком может быть только личная встреча с другим королем. Но ныне у меня с ними всеми дружба, и сражаться ни с одним я не собираюсь. А ранение, тем более в голову, защищенную шлемом, на турнире попросту невозможно. К тому же Лука Гаурико пророчествовал и другое – что я проживу 69 лет 10 месяцев и 12 дней! В чем же вранье?!

– Он сказал, что если не погибнете… – прошептала Екатерина, но король ее уже не слушал.

Место проведения турнира уже готово, желающие биться рыцари собрались… От любопытных не было отбоя. Мужчины разглядывали коней и вооружение всадников, критиковали все подряд, по их рассуждениям выходило, что раньше все было лучше: и рыцари куда сильнее, и кони крепче, и латы блестели больше, и даже хвосты у лошадей были гуще! Женщин такие мелочи, как конские хвосты, не интересовали вовсе, их глаза не отрывались от двух трибун, на одной из которых сидела королева Екатерина со старшей дочерью, невестой короля Филиппа Испанского Елизаветой, а на второй фаворитка короля Диана де Пуатье. Рядом с ней пристроилась супруга дофина Франциска, шотландская королева Мария Стюарт, за спиной которой маячил сам полусонный дофин.

Екатерина старалась делать вид, что ничего страшного не происходит, хотя, конечно, сильно переживала из-за столь откровенного перехода воспитанной под ее крылышком невестки в стан соперницы. Теперь еще Елизавета, с которой установились очень хорошие, доверительные отношения, уедет, и Екатерина снова останется одна, впрочем, как всегда…

Королева незаметно вздохнула и обернулась к дочери:

– У меня очень неспокойно на сердце, зря король участвует в этих поединках.

Король Генрих решил принять участие только на третий день, просто не выдержав сидения на трибуне в то время, когда другие пришпоривают своих лошадей! Но желающих сразиться с Его Величеством попросту не находилось. Тогда он своей волей приказал сделать это капитану шотландских гвардейцев графу Габриэлю Монтгомери. Пришлось подчиниться.

Граф был достаточно сильным противником, и в первый раз они «преломили копья», нанеся друг дружке такой удар, что оба копья сломались, пришлось брать новые. Толпа восторженно ревела!

Екатерина, не выдержав напряжения, отправила к мужу посланца с просьбой прекратить поединок из любви к ней. О какой любви могла идти речь, если король бился в честь Дианы де Пуатье, а его цветами были излюбленные цвета красавицы? Но король ответил иначе:

– Передайте Ее Величеству, что из любви к ней я одержу победу!

Забрало Генриха громыхнуло, опускаясь, и этот звук отозвался в сердце Екатерины резкой болью, словно захлопнулась крышка гроба!

Соперники сошлись еще раз, и снова повторилась та же картина, они стали разворачиваться, но тут Монтгомери сделал неудачное движение и… Обломок его копья, приподняв забрало у шлема короля, пронзил его глаз! Сбывалось пророчество Луки Гаурико!

– Не-е-ет!!!

Королева кричала, забыв обо всем, потому что ее супруг замертво упал с лошади. Из его правого глаза торчало непонятно что. Первым подскочил к лежащему на земле Генриху сам Монтгомери. Увидев, сколь страшную рану он нанес королю, шотландец со злостью отшвырнул в сторону злополучный обломок копья и зарычал:

– Черт бы побрал проклятого Гаврика с его предсказаниями!

Король десять дней боролся со смертью, но пророчество Гаурико сбылось полностью… 10 июля 1559 года короля Генриха II Валуа не стало. Новым королем был объявлен его старший сын Франциск, королевой, соответственно, – его супруга Мария Стюарт.

Екатерина смотрела на умершего супруга, правая сторона лица которого была скрыта, потому что врачи пытались вытащить обломок копья из глаза, но неудачно, только сильнее разворотили рану, молча, она и без того не славилась болтливостью, а ныне словно онемела и окаменела. И все же даже у смертного одра мужа она вспомнила о сыне и потребовала от Дианы де Пуатье драгоценности для короны, преподнесенные ей королем. То, что для короны, должно принадлежать сыну и невестке. Возможно, Екатерине просто не хотелось, чтобы их отдала Марии Диана? Неизвестно, но любовница отказалась вернуть, пока король был еще жив. И только после получения известия о его смерти прислала драгоценную шкатулку.

Теперь Екатерина Медичи могла бы оценить, сколько потеряла из-за привязанности супруга к прекрасной Диане, но ей было не до того.

Король умер, да здравствует король! И королева…

– Ваше Величество, нельзя вечно сидеть подле умершего короля, нам нужно забрать тело для бальзамирования. Пойдемте…

Даже не глянув в сторону говорившего, Екатерина поднялась и направилась к двери. Ее примеру последовали остальные – сын с невесткой, дочери и маленькие сыновья… И тут произошла довольно знаменательная сцена.

Возможно, Екатерине было не до соблюдения этикета, но вот Мария об этом не забыла! Конечно, она плакала, как и Елизавета, и Маргарита, и Клод… но отныне она королева и первая дама Франции, а потому должна везде следовать первой, остальные за ней! И молодая королева, тронув за рукав столь же юного короля, увлекая его за собой, уверенно пошла к двери, почти не глядя на родственников. Всего мгновение длилось замешательство, Екатерина за двенадцать лет привыкшая никому не уступать дорогу, мгновенно все осознав, шагнула чуть в сторону, позволяя выйти первой новой королеве – Марии Стюарт! В этот миг она поняла одно – между ними не просто неприязнь из-за недавнего оскорбления, между ними встала стена.

Девчонка решила воспользоваться своими правами? Конечно, пусть пользуется, но она не понимала одного – сын, хотя и безумно любил свою супругу, был достаточно послушен матери, и та еще могла на него влиять.

Первым, что сделала Екатерина после похорон супруга и выдачи замуж Елизаветы, было требование к Диане де Пуатье вернуть замок Шенонсо, вдовствующая королева просто не представляла себе, как сможет терпеть проживание в этом любимом ее мужем замке проклятой соперницы. Но герцогиня Валентинуа была так же хитра, как и красива. Предвидя самые разные ситуации в жизни (кроме, конечно, таковой вот смерти короля!), она вскоре после дарения ей этого замка королем фиктивно продала его, а затем снова купила. Теперь получалось, что она владела Шенонсо вовсе не из рук Генриха, а по своей собственной купчей, составленной по всем правилам.

Надо отдать должное Екатерине – та быстро поняла, что через суд замок не отобрать, и предложила обмен – Шенонсо на Шомон, стоивший, по крайней мере, в два раза больше! Диана тоже оказалась сообразительной: к чему держаться за дом, в котором была так счастлива и теперь будет несчастна? Обмен состоялся.

Король Франциск не противился такому обмену, ему было все равно, он снова болел. Правда, Франциску пришлось собрать все силы, чтобы 21 сентября 1559 года достойно продержаться рядом со своей супругой всю церемонию коронации…

Коронация французских королей уже несколько столетий проводилась в Реймсском соборе, так и на сей раз архиепископ Реймсский надел короны на юных Франциска и Марию именно там. Казалось бы, вот уж теперь должны пройти немыслимые празднества, превзошедшие собой венчание этой четы. Но… Мария смогла вкусить последствия своего оскорбления свекрови: Екатерина Медичи предпочла разъезжать по стране, занимаясь делами совсем другими. Повод был – поднимали голову гугеноты, повсюду зрели заговоры, ширилось недовольство…

Но какое дело юной Марии до каких-то там гугенотов?! Случилось то, о чем она не могла и мечтать, ведь не было никакой надежды, что Франциск сможет пережить своего отца короля Генриха. И вдруг они стали королем и королевой, теперь у нее две короны – шотландская и французская, теперь в ее воле (супруг абсолютно ей послушен!) решение по-настоящему потребовать и английскую тоже! Дядья де Гизы обязательно поддержат.

Но главное, не английская корона, а то, что она сможет создать свой двор, собрать общество не менее блистательное, чем то, которое собиралось у Дианы де Пуатье! Поэты, музыканты, живописцы… и все это при ее поддержке, для нее… Многие из них предпочли не покидать двор, чтобы удалиться вслед за прекрасной Дианой. Одно дело воспевать красавицу и услаждать ее слух, когда она в фаворе и при дворе, но совсем другое уехать за ней в имение и затвориться там. На такие радикальные жертвы готовы не все и даже не многие, за Дианой последовали только самые верные.

Пройдет совсем немного времени, и Мария на себе испытает нечто подобное, когда восхищавшиеся ее прелестью и заявлявшие о невозможности жизни без нее на следующий же день после опалы найдут тысячу причин, чтобы не следовать в изгнание за той, которую только что боготворили. Но пока Мария Стюарт, дважды королева и прекрасная юная женщина, об этом не задумывалась, она купалась во внимании, в восхищении и была твердо намерена создать свой двор, который превзойдет прежний во всем!

При этом забывалось, что супруг постоянно болен и только от него зависит корона на ее голове. Особых коронационных торжеств не было, мало того, всю зиму Франциск пролежал больным, успел где-то простудиться и никак не мог выкарабкаться, балы почти не проводились, а если и бывали, то король присутствовал на них недолго, следовательно, и юная королева тоже. Двор, вместо того чтобы становиться все более блестящим, напротив, быстро тускнел.

Но Мария не могла сидеть взаперти, ей семнадцать, она красива и очень честолюбива, ей хотелось блеска, всеобщего восхищения, хотелось просто движения, наконец! И она все чаще стала выбираться на охоту без короля. Первое время юной женщине было очень совестно оставлять мужа одного, но и высиживать в его насквозь пропахшей лекарствами и нездоровым телом спальне тоже не хотелось. Пришлось отговориться необходимостью поездок верхом для здоровья:

– Франциск, я же оставляю Вас ненадолго и не без присмотра. Вы же не хотите, чтобы я потеряла цвет лица, сидя без воздуха и солнца?

А по вечерам так манило общество тех, кто слагал в ее честь множество хвалебных строчек… и музыка звала танцевать… Но танцевать не приходилось, и Мария пела…

И все же это вовсе не то, что она представляла себе, думая о троне…

Временами Франциску становилось лучше, тогда он старался не отставать от супруги, хотелось выглядеть тоже сильным и мужественным. Юный король бросался в седло, бешено скакал следом за своей Марией… а потом долго отлеживался, потому что было нельзя, потому что каждая такая скачка отнимала год и без того короткой жизни. Будь она старше или разумней, поняла бы, что сначала нужно любыми усилиями родить наследника и только потом развлекаться. Будь у Марии сын, она могла бы чувствовать себя во Франции более уверенно.

Но она чувствовала и без наследника…

Королева-мать, бывая в их обществе, только качала головой:

– Мария, Вы доведете своего супруга до могилы…

Ей бы послушать, но юной особе казалось, что старшая просто завидует тому, что ныне она правит.

Однажды это вырвалось вслух, Екатерина Медичи изумленно распахнула и без того достаточно выпуклые глаза, губы насмешливо скривились:

– Кто правит, Вы, мадам? Ну, правьте, правьте…

Увлеченная то болезнью супруга, то своими собственными развлечениями, Мария не замечала, что в действительности во Франции идет настоящая тайная война, но не между католиками и гугенотами, а между вдовствующей королевой Екатериной Медичи и де Гизами. Кто кого, и времени у дядьев Марии Стюарт было совсем немного, ровно столько, сколько жив хилый Франциск.

– Мари, оставьте в покое Вашего супруга, пусть потихоньку болеет! К чему таскать его за собой на охоту или балы? Хотите развлечь – бренчите себе на лютне и нойте свои песенки.

Юная королева почти возмутилась в ответ на слова своего дяди Франсуа де Гиза:

– Я никуда не таскаю короля, но невозможно же все время болеть! И на лютне не бренчу! И песенки не ною, как Вы изволили выразиться!

Де Гиз внимательно посмотрел на нее своими странными серыми глазами и вдруг задумчиво поинтересовался:

– Скажите честно, у Вас так и нет нормальной любовной связи с мужем?

Марию бросило в краску: о какой любовной связи с юношей, который едва жив, можно говорить?! Но не с Франсуа де Гизом же это обсуждать?! Она слишком хорошо помнила, какую власть над ней имеют его руки, губы и все остальное. Этого еще не хватало!

– Вам нужен наследник, причем чем скорее, тем лучше.

На ее счастье (или несчастье?), де Гиз не смог воплотить свою идею в жизнь, а потом его отвлекли куда более опасные дела…

Вместе с весенним солнышком ожил и Франциск, более того, он вспомнил, что он супруг, и тоже подумал о необходимости скорейшего рождения наследника! Мария радовалась улучшению состояния мужа, теперь она могла не проводить столько времени в душных занавешенных комнатах, снова можно выезжать, путешествовать, радоваться жизни…

И снова все было перечеркнуто в один миг! Заговор гугенотов заставил королевскую семью и двор соответственно срочно перебраться в Амбуазский замок. Сам по себе замок был замечателен, и место прекрасное, если бы не тревога за свое будущее и даже жизнь!

Франциск показывал Марии королевскую спальню:

– Вот здесь я родился.

Водил тайным ходом в соседний замок Кло-Люсе.

– Так почти каждый вечер ходил к своему гениальному другу Леонардо да Винчи мой дед Франциск I, в честь которого я получил свое имя… Это могила художника… Мастер Леонардо умер на руках у моего деда…

В Амбуазе нашлось много интересного, здесь были роскошные интерьеры, великолепные скульптуры, множество комнат, множество занятных мест… Но здесь были королева-мать и еще целая толпа тех, кого Марии вовсе не хотелось бы видеть. А еще было беспокойство и даже откровенный страх перед гугенотами.

Мария неглупа и прекрасно понимала, что от победы над ними зависит и ее будущее, но главное чувство, которое она испытывала, – раздражение перед тем, что ей снова и снова приходится чего-то ждать, в то время как она молода, хороша собой и ей очень хочется ездить верхом на красивой лошади, танцевать и блистать, а вовсе не дрожать от страха перед проклятыми гугенотами или за жизнь своего супруга!

Заговор был раскрыт из-за предательства, но весна испорчена. С 15 по 30 марта казнили и казнили рядовых участников заговора, а на 15 апреля назначили казнь главных заговорщиков. Аутодафе проводилось с размахом и было обставлено весьма торжественно. Во дворе замка поставлены трибуны для наблюдения, установлена плаха, на ветру развевалось множество флагов, на площадь согнано и явилось добровольно множество людей. Народу всегда любопытно поглазеть на чью-то смерть. Но к чему любоваться казнью королевской семье?

И все же любовались. И дежурившему подле короля хирургу Парэ даже не пришлось приводить никого в чувство, Их Величества перенесли зрелище без особых переживаний. Какие мысли обуревали двумя юными особами, смотревшими на то, как после удара топора очередная голова отделяется от туловища и катится по помосту в корзину, неизвестно, они не высказывались, но и в обморок не упали ни слабый Франциск, ни «впечатлительная» Мария Стюарт.

Но не всех заговорщиков казнили отсечением головы, многих живьем зашивали в кожаные мешки и топили, словно котят в реке! Неизвестно, проклинали ли казненные своих мучителей и королевскую семью, известно лишь, что они распевали перед смертью псалмы. А потом трупы во множестве были вывешены на решетках дворцовых балконов, везде, где только можно зацепить петлю. Всего было казнено полторы тысячи человек.

Весьма эффектное подтверждение своей королевской власти. И ни одного упоминания о прощении с «королевского плеча», ни единого напоминания о проявленной милости! «Милостивая» юная пара то ли настолько боится заговорщиков, то ли им просто в голову не приходит, что короли не только карают, но и милуют. Франциск и Мария не теряют не только сознания от вида крови и мучений, но даже присутствия духа от ужаса при виде висящих перед их окнами трупов!

Почему юная королева не бросилась на колени перед всесильными Гизами, умоляя не устраивать такую расправу или хотя бы позволить ей удалиться? Почему не сказалась больной, не изобразила, наконец, обморок после первой же жертвы? Где ее милосердие и мягкость натуры, о которой так много твердят? Не в ее власти остановить? Но в ее хотя бы не любоваться этим?! Ничего подобного, спокойно досмотрела, спокойно все перенесла.

После этого как-то не очень верится в портрет нежной девочки, созданный Клуэ за несколько лет до Амбуаза. Или жизнь так быстро изменила Марию Стюарт?

Видимо, чтобы сгладить тяжелое впечатление от заговора (едва ли из-за аутодафе), королева-мать устроила в честь молодых грандиозный праздник в Шенонсо. И снова блестящий двор, богатые наряды, обилие дорогих украшений, музыка, танцы, фейерверки, верховая езда, охота, изящные поэтические строчки, долгие непринужденные беседы с интересными людьми… Снова все восхищены юной королевой, сыпались комплименты, светились улыбки… Казалось, жизнь начала налаживаться, даже Франциск почувствовал себя лучше.

А в это время в Шотландии происходили весьма важные для будущего Марии Стюарт события. На ее глупую выходку с включением в свой герб короны Англии Елизавета ответила не наступлением войск, а поддержкой протестантов в Шотландии, туда вернулся пламенный проповедник Джон Нокс, который словом мог добиться куда большего, чем самая сильная французская морская экспедиция. Уже в марте 1559 года Шотландия получила антикатолическое восстание, а в октябре собрание пэров и баронов страны объявило о низложении власти королевы! Узнав о том, что Мария Стюарт отписала их страну французской короне одним росчерком пера, шотландцы больше не верили ей и не желали такой королевы. Французские войска, конечно, пришли на помощь своей юной королеве, у которой отнимали ее далекую Шотландию! Английские пришли на помощь протестантам. Разгорелась война, о которой увлеченная своими успехами при дворе Мария Стюарт, скорее всего, не задумывалась вообще.

Но у Франции хватало забот и дома, и де Гизы предпочли потерять Шотландию, чем свою власть в Париже, а потому 6 июля 1560 года был подписан Эдинбургский договор. Английская королева Елизавета не посягала на шотландскую корону, но требовала, чтобы Мария Стюарт не посягала на английскую, что и было зафиксировано в договоре. Войска обеих стран были выведены из Шотландии, но королеву-мать Марию де Гиз это уже не могло утешить…

Франциск привычно лежал в своей спальне с закрытыми окнами и плотно задернутыми шторами, ожидая возвращения супруги с прогулки верхом. Мария уехала в сопровождении придворных, обещала не задерживаться, но увлеклась, слишком хорошим выдался денек, слишком не хотелось возвращаться со свежего воздуха в душные, пропахшие лекарствами, притираниями и испражнениями больного короля покои. Конечно, ей было очень жаль бедного Франциска, замученного постоянными болячками, но еще больше ей было жаль себя, вынужденную тратить и свою юность на бесконечное сочувствие этим болячкам. Мир так хорош, в нем столько всего интересного, милого, красивого, чтобы терять драгоценные минуты жизни на борьбу с какими-то гугенотами или бесконечные жалобы на недомогания, превращая каждый день в ад.

Но все хорошее как-то слишком быстро заканчивается, подходила к концу и прогулка, Мария нутром чувствовала, что теперь не скоро удастся вот так вырваться на волю, чтобы мчаться вскачь, едва сдерживая желание кричать от восторга во весь голос…

Она возвращалась возбужденная, свежая, как яркий прекрасный цветок, собирая восхищенные взгляды. Но на сей раз придворные встречали юную королеву чуть странно, сердце Марии ухнуло – определенно что-то случилось. Услышав «соболезную, Ваше Величество», Мария едва не лишилась чувств. Бросив поводья конюху, она поспешила к Франциску. С утра муж чувствовал себя неплохо, правда, лекари категорически запретили ему садиться на коня, поэтому Франциск остался дома. Неужели королю стало хуже?!

Перед самыми королевскими покоями навстречу Марии метнулась ее наперсница Мария Флеминг:

– Ваше Величество, соболезную, королева-мать…

Договорить не успела, внутри у юной королевы взметнулась буря чувств. Что-то произошло с ненавистной Екатериной Медичи! Но, почти ворвавшись в покои мужа, первой, кого она увидела, была… свекровь! А сзади доносилось окончание фразы Марии Флеминг:

– …Мария де Гиз…

Ноги у Марии подкосились. Не выдержав такого перепада, она упала на пол и разрыдалась. Умерла мать, пусть и далекая, которую девочка Мария почти не знала, но это все равно была мать. Теперь на свете у нее никого, кроме вот этого беспомощно топчущегося вокруг мальчика-короля, не осталось. И вся ее жизнь отныне зависит от его слабой, едва теплящейся жизни. Пока дышит и движется это слабое тельце, она чего-то стоит, а потом?… Об этом «потом» было страшно даже задумываться.

Мария Стюарт не успела создать при французском дворе свой собственный, придуманный ею прекрасный двор, ей снова пришлось надеть траур и отменить все увеселительные мероприятия. Скорбела ли она по умершей матери? Конечно, ведь Мария де Гиз всегда была очень добра к дочери, хотя и жившей далеко. Де Гизы сплотились вокруг своей родственницы, но это дальняя родня. Кроме того, Шотландию раздирали жестокие распри, ни предусмотреть, ни остановить которые Мария де Гиз не могла, оставив в наследство своей дочери. Конечно, регентом немедленно был объявлен сводный брат Джеймс Стюарт, граф Меррей.

Но проблемы далекой родины мало волновали Марию Стюарт, ей бы с домашними французскими справиться…

Большая политика требовала присутствия короля на Генеральных Штатах в Орлеане в конце ноября. Для снова едва живого Франциска это было смертельно опасно. Но он, конечно, приехал вместе с семьей и продолжал болеть там.

Франциск уже совсем редко выходил из своих покоев. Супруга страшно мучилась в душных, немилосердно пахнущих лекарствами комнатах мужа, потому старалась сама сказываться больной. Жизнь цветущей молодой девушки превратилась в ад.

– Посиди со мной… Расскажи что-нибудь новенькое. – Глаза супруга умоляли, а ей было так трудно и согласиться, и отказать.

– Ваше Величество, Вы сегодня выглядите утомленным, не лучше Вам отдохнуть?

– Я плохо спал, болит ухо…

Франциск уже понял, что Мария не станет тратить драгоценное время на вздохи у постели больного супруга. Зачем он ей, такая развалина? Но тут взыграла обида, мать права, именно он принес этой красавице корону, пусть будет добра подчиняться желаниям мужа-короля!

Видя, что Мария намерена уйти, Франциск требовательно похлопал по ложу рядом с собой:

– Сядьте, Ваше Величество, и расскажите своему супругу обо всем, чем занимались в последние дни!

Мария с изумлением посмотрела на мальчика-мужа. Ого как заговорил! Наверняка его настроила королева-мать. Но что она могла возразить? Послушно присела, принялась рассказывать, Франциск оживился, слушая и следя за ее губами. Все же красивая у него жена. Жаль только, что болезни не позволяют насладиться этой красотой в полной мере.

Через некоторое время королеве показалось, что супруг заснул, но стоило ей замолчать, как бледные губы шевельнулись:

– Нет, нет, говори, я слушаю. Я устал, но слышать еще могу…

С того дня это стало любимым развлечением больного Франциска, Мария приходила и подолгу сидела прямо на его постели, рассказывая и рассказывая обо всем. Очень радовалась, застав такую картину, королева-мать. Екатерина Медичи почти умилилась:

– А я все ломаю голову, куда это девалось Ваше Величество? Приятно сознавать, что королева наконец вспомнила о своем супруге. Думаю, Ваши многочисленные поклонники простят Ваше отсутствие.

Замечание матери больно задело Франциска, он и без того мучился невозможностью бывать рядом с женой повсюду. Но куда ему с перевязанной головой (ухо все не проходило)!

– Ваше Величество, лекарь сказал, что воспаление в Вашем ухе слишком затянулось, это становится опасно.

Королева-мать не упустила случая продемонстрировать свою особую заботу о сыне, не то что его ветреная жена, только и знает, что болтать. Франциску совсем не хотелось разговаривать о своих болячках в присутствии красавицы Марии, он отмахнулся:

– Ах, оставьте, ничего страшного.

Екатерина Медичи сокрушенно покачала головой:

– Мария, Вы должны заставить короля подчиниться требованиям врачей и позволить осмотреть себя более внимательно. Воспаление действительно затянулось.

Марии тоже не терпелось выпроводить вон королеву-мать, она поморщилась:

– Я думаю, Его Величество способен сам принимать такие решения без нашего с вами давления.

Франциск горделиво посмотрел на мать; как бы ни любил ее, Марию он любил больше. Пожав плечами и пожелав скорейшего выздоровления, Екатерина Медичи удалилась. Она, как и все, прекрасно понимала, что жить Франциску осталось недолго, ничего, у нее есть следующий сын. Если господу будет угодно забрать этого, королем станет маленький Карл, а регентшей при нем снова будет мать Екатерина Медичи, теперь уже безо всяких Диан де Пуатье! Она умела ждать и даже жертвовать.

И все же Франциску пришлось призвать лекарей. Екатерина Медичи была права, воспаление в ухе обернулось бедой.

– Ваше Величество, – непонятно, к кому из двух королев обращается врач, – избавить короля от этого воспаления можно только при помощи трепанации черепа. Это не гарантирует излечения, – тут же испуганно добавил он, – но все же можно попробовать… Ждем Ваших распоряжений.

– Да! – сказала в ответ Мария. Если есть хоть малейший шанс, пусть попробуют избавить короля от невыносимой боли, лишающей его последних жизненных сил.

– Нет! – громко объявила Екатерина Медичи. – Я не допущу, чтобы моего сына долбили, как колоду, причем безо всякой надежды на излечение!

Она мысленно ужаснулась: что будет, если после трепанации Франциск останется калекой?!

Лекарь внимательно посмотрел на королеву-мать и поклонился:

– Как угодно Вашему Величеству.

Долбить не стали, 6 декабря 1560 года Франциск умер. Не успев снять траур по матери, Мария Стюарт надела его по мужу. И снова при выходе из покоев они поменялись ролями – молодая вдовствующая королева Мария пропустила вперед старшую вдову Екатерину, став второй дамой королевства после свекрови.

Согласно обычаю все первые сорок дней траура она провела взаперти. Только новый король Карл и королева-мать могли посещать вдовствующую королеву.

Странно, но если для всех остальных цвет траура привычно черный, то для вдовствующей королевы Франции в эти первые сорок дней он белый. Именно в белом она должна выплакать основные слезы по умершему супругу, чтобы потом спрятать их в сердце и сменить цвет на черный, если, конечно, пожелает.

Мария Стюарт просидела взаперти положенные сорок дней, несомненно, выплакала много слез. Ей было что оплакивать; кроме Франциска и матери, она оплакивала собственную судьбу. Для де Гизов она больше не представляет особой ценности, вдовствующая королева, и только. Ну, еще возможная невеста, но это позже. Но считать Шотландию ее приданым после восстания протестантов не рискнет никто, что за королева, которую могут просто низвергнуть? Во всяком случае, у де Гизов были заботы куда важнее утешения своей племянницы…

От королевы-матери тоже не стоило ждать милости, Екатерина Медичи обид не прощала, а просить прощения на коленях Мария не стала бы ни за что, лучше вернуться в свою Шотландию! Она настолько мало интересовалась делами на родине, что не удосужилась даже внимательно прочитать Эдинбургский договор! А ведь сделать это в первую очередь было в ее собственных интересах. Но Мария Стюарт почему-то решила, что столь благосклонная к ней до сих пор судьба будет и дальше осыпать своими подарками без меры.

Но оказалось, что подарки закончились, остального придется добиваться своими силами, причем жертвуя хотя бы чем-то. Эта самоуверенная, по сути, девочка не советовалась ни с кем, когда это было возможно, а теперь ей был нужен совет, но дать его оказалось некому. Все оставили Марию Стюарт. Четыре подружки не в счет, они способны посоветовать только фасон очередного наряда, но не в политике.

Все прекрасно понимали, что Екатерина не потерпит рядом оскорбившую ее невестку, Марии придется возвращаться в свою Шотландию. Возможно, извинись и попроси она, свекровь позволила бы остаться, но Мария сочла это ниже своего достоинства. Быть второй для нее отныне невыносимо! Пришлось отбывать на родину.

Конечно, она хорошо знала, что ничего хорошего в Шотландии, которую она так опрометчиво легким росчерком пера отписала Франции, ее не ждет. Едва ли ей простят такое неуважение к стране. Но Мария, видимо, и не собиралась долго оставаться в нелюбимой ею Шотландии, она надеялась достаточно скоро выйти замуж и снова оставить вересковую страну, блистая где-нибудь при другом дворе.

Уже завел разговор о ее браке со своим сыном наследником Карлосом испанский король Филипп. Это было тем более заманчиво, что там правила подруга ее юности Елизавета Валуа. Но король как-то не слишком торопился, не подгонять же его самой! Мария знала себе цену и не собиралась ее снижать! Она должна выйти только за короля либо наследника короны, иначе для королевы Шотландии и вдовствующей королевы Франции и быть не могло!

Мария жила в Реймсе, ведя довольно свободный образ жизни. После своего траура она словно проснулась. Она молода и красива, она живая, любящая веселье, музыку, поэзию, танцы, купающаяся в море вполне заслуженных комплиментов, почему же всего этого нужно лишаться? Только потому, что слабый от рождения юноша все же умер? Но это не вина Марии, даже если бы она не отходила от постели нытика-мужа ни на шаг, его агонию разве что удалось бы протянуть еще на пару месяцев. Но теперь Франциска не было на свете, положенные дни траура прошли, свекрови она не нужна, почему бы не позволить себе жить так, как хочется?

А хотелось весело. При дворе пошли слухи один другого грязней: вдовствующая королева Мария почти открыто живет в Реймсе с сыном коннетабля Франции Анна де Монморанси сиром Анри Данвиллем!

– Ах, она и раньше-то оказывала ему недвусмысленные знаки внимания, а теперь и подавно! – шептались дамы.

– И не говорите! Удивительно только, что они не сообразили сотворить ребенка, выдав его за королевского.

– Что вы! Этого было категорически нельзя, едва ли у короля Франциска были силы на такие подвиги, после которых можно бы заподозрить беременность!

Марии с удовольствием перемывали косточки при дворе, уже даже не намекая, а попросту со смаком передавая пикантные подробности. Конечно, нашлись «добрые» души, постаравшиеся, чтобы эти слухи дошли до ее бывшей свекрови Екатерины Медичи. Королева-мать ничего не ответила на сплетни, но, оставшись одна, дала волю чувствам:

– Шотландская шлюха! Мало того, что эта кобыла столько лет просидела на моей шее и раньше времени загнала в гроб Франциска, она еще и после его смерти наставляет ему рога!

Камеристка Екатерины подумала, что наставлять рога умершему человеку невозможно, но промолчала, она тоже ненавидела самовлюбленную, как считала, девчонку, нахамившую королеве-матери!

– Давать повод трепать свое имя любому встречному! Вон из Франции! Пусть заводит себе тысячу любовников в своей дикой Шотландии!

Неизвестно, что из слухов было правдой, а что действительно только слухами, но дыма без огня не бывает, тем более потерявший голову Анри Данвилль всюду следовал за своей богиней.

Екатерина Медичи вызвала для разговора отца молодого человека.

Анн де Монморанси был коннетаблем Франции еще при Франциске I, а теперь входил в триумвират, управляющий страной. Ссориться с этим человеком королеве не хотелось совсем, но и допустить, чтобы его сын вместе с ее невесткой позорили имя умершего короля, она тоже не могла. Да и самому Монморанси такое ни к чему, беспутство сына давало возможность каждому еретику бросить коннетаблю в глаза обвинение в недостойном поведении его отпрыска.

Они так давно знали друг друга, что королеве не было необходимости объяснять, что ее беспокоит, герцог сразу дал понять, что разделяет это беспокойство. Екатерина довольно тяжело поднялась с кресла, в котором сидела (все же возраст и многочисленные роды сказывались), сделала знак рукой, чтобы он сидел, и прошла к окну. Коннетабль встал, старая рыцарская закваска не позволяла ему сидеть, когда стоит женщина, тем более эта женщина была его королевой. Полюбовавшись видом из окна, Екатерина вдруг усмехнулась:

– Помните, в день свадьбы Франциска и Марии я сказала вам, что ее будут обуревать низменные страсти, а вы возражали, мол, такая хорошенькая девочка…

Герцог рассмеялся:

– Конечно, помню. Вы удивительно прозорливы, Ваше Величество. Но что теперь делать? Я пытался беседовать со своим сыном, но Анри – словно конь, закусивший удила, который не слушает голоса хозяина и даже не подчиняется плети и узде.

– Я твердо решила отправить Марию Стюарт в ее Шотландию, назначив положенную вдовствующей королеве пенсию. Другого выхода не вижу. Причем я уже давала понять этой особе, что теперь ее не слишком желают видеть при дворе, но она, как и ваш сын, ничего не слышит. Или не желает слышать. – Екатерина вздохнула: – Придется повысить голос!

– А что, если Анри последует за ней?

– Мой друг, Шотландия не Франция, там не потерпят распутства королевы-католички. В лучшем случае вашего Анри выставят вон довольно скоро, в худшем он получит сполна вместе с этой рыжей кобылой.

Монморанси мысленно ахнул от выражения королевы. Научилась у Гизов? Это Франсуа умудрялся говорить подобное даже о Диане де Пуатье, причем во времена ее особо бурного романа с королем. Но королева не де Гиз, видно, хорошо припекло, если уж и она столь крепко выражается…

Коннетабль пообещал еще раз строго поговорить со своим младшим сыном и удалился, видя, что разговоры о других насущных делах с Екатериной Медичи сейчас невозможны.

А она осталась стоять у окна, разглядывая своими слегка выпуклыми глазами что-то вдали, но мысли ее были не о распутстве Марии Стюарт, а о только что ушедшем коннетабле.

Анн де Монморанси был красив всегда, в молодости стройный и даже сухощавый, со временем он стал основательным, но привлекательности и стройности не потерял. У герцога были роскошные, слегка вьющиеся волосы, большой шапкой охватывающие его голову, теперь они поредели. Узкая борода клинышком на испанский манер, напротив, стала пышнее и лежала чуть разделенной пополам. Усы опустились вниз. И все же Анн по-прежнему хорош, столь хорош, что совсем недавно еще ходила сплетня о его связи с Дианой де Пуатье. Сама Екатерина эту сплетню активно поддерживала, чтобы хоть отвратить супруга от красавицы, но ничего не помогло, Генрих поверил Диане.

У Монморанси два сына – Франсуа и Анри, но какие же они разные. Франсуа серьезный и вдумчивый, Анри довольно беспутный молодой человек, который если не одумается, то плохо закончит свои дни. Конечно, только такой мог увлечься Марией Стюарт! Мысли королевы снова перекинулись на невестку. Она не могла простить Марии двух вещей – оскорбления ее лично и преждевременной, как она считала, смерти сына из-за этой рыжей кобылы. Сама того не заметив, Екатерина частенько стала называть Марию на жаргоне ее дядюшки Франсуа де Гиза, тот любил именовать кобылами всех не нравившихся ему женщин. Конечно, королева делала это только мысленно или вот как сегодня, в беседе с человеком, которого поведение этой кобылы волновало не меньше ее самой. Екатерина оправдывалась: как же кобыла, если она выше умершего супруга и куда крепче его?! И на лошади сидит так, что никаким копьем даже без лат не сбросишь! И вынослива как… как… получалось, как кобыла!

Чувствуя, что уже с трудом переносит одно воспоминание о ставшей неприятной невестке, королева поспешила действительно отправить Марию в ее Шотландию поскорее.

Сама Мария старательно оттягивала отъезд, надеясь выйти замуж, а не возвращаться на родину. Она навестила всех родственников по очереди, а сваты все не прибывали! Тем временем Екатерина уже откровенно намекала, чтобы неугодная особа отправилась восвояси. И тут Мария нашла новый способ оттянуть время, она решила, что плыть морем без уведомления английской королевы слишком опасно и отправила к ней запрос по этому поводу. Получалось крайне нелепо, ведь Мария не признавала Елизавету королевой Англии и притом просила разрешения проследовать через ее воды.

Как и следовало ожидать, реакция Елизаветы была простой: пусть сначала подпишет Эдинбургский договор!

И снова перед королевой Марией стоял рыжий Трокмортон, а его глаза бегали по сторонам, не желая выдавать мысли посла. Услышав требование Елизаветы, Мария возмутилась: ее заставляли своими руками подписать отказ от английской короны!

– Я в крайней на себя досаде, надо же было мне так забыться – просить вашу повелительницу об услуге, в которой я, в сущности, не нуждаюсь… Когда б мои приготовления не подвинулись так далеко, быть может, недружественное поведение вашей августейшей госпожи и помешало б моей поездке. Однако теперь я полна решимости отважиться на задуманное, к чему бы это ни привело!

Всего на мгновение глаза посла все же остановились на лице королевы:

– Ваше Величество, позвольте напомнить Вам ситуацию с гербом. Внеся в свой герб английскую корону, Вы довольно недвусмысленно дали понять о своих претензиях… Королеве Елизавете (он старательно подчеркнул голосом титул) есть о чем беспокоиться, ей не нужны в ее владениях претенденты на ее корону.

Конечно, это была высочайшая дерзость, но отвечать-то нечем! Мария промямлила что-то про давление свекра и попыталась опровергнуть намерения захватить английский трон. И снова глаза посла прошлись по лицу юной королевы, он просто-таки расплылся в сладчайшей улыбке:

– Тогда все вопросы будут немедленно устранены! Единственный пункт Эдинбургского договора, который касается лично Вас, – отказ от попыток захвата английской короны. Подпишите его, и королева Елизавета будет считать Вас своим другом и дорогой гостьей!

Дальше последовали хитрые дипломатические увертки, Мария сделала все, чтобы избежать прямого ответа на столь простое предложение. Казалось бы, чего проще: подтверди, что ты не намерена захватывать чужую власть, если это так, но Мария крутилась ужом, обещая посоветоваться со своим парламентом, с шотландскими родственниками, с лордами… Бровь Трокмортона насмешливо приподнялась:

– Но почему нужно советоваться с парламентом или лордами, если именно они подписали договор в своей части и, несомненно, знакомы с этим пунктом?

Трокмортон отдал должное великолепному умению Марии Стюарт лавировать, изворачиваться, уходить от честного ответа, только чтобы не подписывать своего отказа от попыток захвата английской короны! Посол так и не смог добиться от королевы вразумительного объяснения, почему она не желает признать Эдинбургский договор.

Вечером, сидя с бокалом вина у камина, он говорил своему приятелю Клоду почти восхищенно:

– Она настолько увертливая и скользкая, что никакой угорь не сравнится! Достойная противница моей королеве по части изворотливости. Забавно будет посмотреть, кто кого переиграет! Целый час беседовать и не сказать ни единого слова, за которое можно было бы зацепиться! Ложь, ложь и еще раз ложь! Внешне невинное очаровательное дитя с чистыми, ясными глазами, а на деле змея даже не с двумя, а всеми десятью жалами, и на каждом по стакану яда! Я восхищен!

– Уж не собираешься ли ты перейти от своей Елизаветы к ней?

– Упаси господи! Эта красавица абсолютно уверена, что все в мире принадлежит ей!

– Разве это плохо?

– Такие очень быстро падают и очень сильно бьются, мне достаточно своих шишек, не стоит добавлять королевские.

Немного подумав, он вдруг добавил:

– Лучшим выходом для нее было бы замужество с сильным и уверенным в себе мужчиной, который бы взял в свои руки все, оставив ей только наряды, развлечения и альковные дела. Сама себя она заведет в такие дебри, из которых не выберется!

Приятель Клод был английским агентом, а потому язык за зубами держать умел отменно, дальше камина этот разговор не вышел. Но если бы они знали, сколь прав был в своих пророчествах Трокмортон!

Королева Елизавета по совету своего разумного канцлера Уильяма Сесила отказалась от требования к Марии подписать договор, в конце концов, теперь было все ясно: шотландка возвращается на родину в надежде все же перебраться в Лондон, и никаким ее заверениям в дружбе верить не стоит! Сделав такие выводы, английская королева успокоилась и согласилась на пребывание в своих водах Марии Стюарт, но та уже закусила удила, заявив, что ни в чьих разрешениях не нуждается!

Веселый смех Елизаветы Тюдор означал, что противостояние двух королев началось…

Елизавета Тюдор была третьей в очереди на трон после своих брата и старшей сестры и получила его после их бездетной смерти. Она нисколько не сомневалась в своих правах на трон, и сомнения наследницы по боковой линии Стюартов на ее место смешили бы английскую королеву, если бы не были поддержаны французской армией. Но после заключения Эдинбургского договора, до тех пор пока он не нарушен и не разорван, Елизавета могла не беспокоиться. Шотландка отправляется из Парижа в Эдинбург? Это свидетельствовало только о том, что ее выставили из Франции. Конечно, Екатерина Медичи не из тех, кто не способен ради дела переступить через свою неприязнь, но пока она этого не сделает, слишком живо воспоминание о какой-то сильной обиде. Да и пока Франции хватало своих забот, а английские агенты помогут этим заботам не прекращаться…

В Шотландию!

Как ни тянула время Мария Стюарт, а отправляться пришлось, иначе могли уже не намекнуть, а сказать открыто. Такого унижения она бы не вынесла.

Последнее, что сделала Екатерина Медичи для ненавистной теперь бывшей невестки, – организовала ей не менее роскошные проводы, чем когда-то Диана де Пуатье встречу.

В Сен-Жерменском дворце в тот вечер было довольно людно, посмотреть, как королева Екатерина Медичи будет выставлять из своей страны (под видом торжественных и прочувствованных проводов) бывшую невестку Марию Стюарт, собралось немало любопытных. Поэты наперебой сыпали горестными рифмами, пытаясь выразить сердечную боль от исчезновения такой звезды с небосклона Франции. Твердили, что попросту не смогут творить без ее присутствия!

Екатерина Медичи, услышав такие стенания от Ронсара, с насмешкой посоветовала:

– Езжайте следом за Марией!

– Не могу! – прижал руки к груди поэт, старательно выдавливая на глаза слезы.

– Почему? Вы уже однажды следовали в Шотландию за Мадлен Французской, что вам мешает повторить этот путь?

Поэт что-то забормотал о трудностях пути и невыносимом климате северной страны…

– О, да, там нет столь изысканного общества, таких дворцов, таких парков! Но не сомневаюсь, королева Мария довольно быстро все это создаст! Помогите же ей!

– Ваше Величество, а не лучше ли оставить Ее Величество Марию здесь? – попытался схитрить кто-то из придворных.

– Королева должна править в своей стране и жить в ней же! Когда ее нет на месте, происходят разные неприятности. Это убедительно доказали последние годы в Шотландии. Не сомневаюсь, что наша прекрасная Мария сумеет навести там порядок и доказать, что она настоящая королева!

Екатерина Медичи пресекла все попытки уговорить ее оставить бывшую невестку, ей ни к чему проблемы в виде племянницы де Гизов! Тем более с таким надменным характером и самовлюбленностью.

Поутру блестящий караван двинулся в путь в Кале, чтобы проводить Марию Стюарт в ее собственное королевство. Как бы то ни было, Францию покидала ее королева, пусть правившая, вернее царствовавшая (кто бы дал ей править!), всего-то неполных два года. Но корона осталась при ней, как и многие другие драгоценности, полученные по рангу и в подарок. В том числе знаменитый жемчуг, который когда-то подарила невестке королева Екатерина, в ту пору, пока еще верила, что эта девочка будет ей хорошей дочерью.

С Марией возвращались все четыре ее подруги, прибывшие из Шотландии, множество слуг, правда, верной Бэсс среди них не было. Молодая женщина вышла замуж за француза и предпочла собственное счастье королевскому. Провожали племянницу де Гизы (а как же иначе?). Франсуа напоминал, что доверять сводному брату Джеймсу Стюарту не стоит, потому что ныне он поддерживает англичан, что надо быть предельно осторожной и первое время попросту постараться ни во что не вмешиваться:

– Поймите. Мэри, любые неприятности, которые могут даже нарочно спровоцировать, обернутся обвинениями в Вашу сторону. В Шотландии сильны позиции еретиков, потому будьте вдвойне осторожны в вопросах веры, ни единого резкого слова. Это не Франция, там пока нельзя устроить разборки, как в Амбуазе. Пока нельзя, – подчеркнул он.

От упоминания Амбуаза Марию заметно передернуло, дядя покосился на нее с легким презрением: как она собирается править твердой рукой, если боится вида крови и казней?

– Мы постараемся найти Вам нового мужа как можно скорее, немного потерпите. Но все должны увидеть, что Вас в Шотландии принимают как королеву! Понимаете, свою королеву. Это не означает, Мэри, что нужно заставлять народ кланяться! Вы должны подружиться с лордами и даже заставить народ себя полюбить или хотя бы восхищаться. Как бы Вам ни было противно. Бывают случаи, когда нужно наступить на собственное горло и заставить себя замолчать. Вы зря поссорились с Елизаветой. Можете быть сколь угодно уверены в своих правах на английскую корону, но попридержите свою уверенность в тайном месте. Сейчас Вы не можете ее отобрать, лучше не дразнить огромного пса без надежды, что он не набросится на вас.

Дядя всю дорогу внушал Марии мысль о необходимости осторожного и терпеливого поведения, если она не хочет потерять все. Объяснял, что Елизавете нужно выказать свое расположение, изобразить дружбу: «Вы, женщины, это умеете!», очаровать лордов и баронов, постараться внушить им, что от такой королевы, как она, ничего плохого Шотландии не будет…

Она слушала и едва не рыдала от необходимости стараться кому-то угодить или нарочно понравиться. Она, королева с рождения, дважды королева на нынешний день, должна заглядывать в глаза каким-то лордам?! А узурпаторше обязана писать ласковые письма и называть ее своей подругой?! Видно, де Гиз понял ее мысли, похлопал по руке и усмехнулся:

– Если придется туго, вспомните свою свекровь Екатерину Медичи, она прибыла сюда совсем девочкой и была нелюбима всеми, в том числе и мужем. Но сумела стать настоящей королевой.

– Чем она настоящая?! – все же взвилась Мария.

Дядя вздохнул:

– Я могу сколько угодно ненавидеть Екатерину Медичи, но уважать ее от этого не перестану. Вам далеко до нее, Мэри, пока Вы пустышка, но надеюсь, испытания Вас закалят и превратят в настоящую королеву.

В Кале снова слышались ахи и охи, стенания, но Мария смотрела на все теперь совсем другими глазами, она прекрасно понимала, что паруса ее корабля не успеют скрыться из глаз, а придворные, в том числе и Ронсар, прижимающий руки к сердцу и глядящий на нее со страдальческим видом, забудут королеву Марию и займутся своими делами. А завтра найдут новый предмет для обожания и поклонения и снова будут вздыхать, прижимая руки к груди и утверждая, что ничего на свете нет прекрасней.

Ложь, ложь, всюду ложь!

И все равно она не хотела покидать ставшую такой родной Францию. Собственно, она другого и не знала. Жизнь в Шотландии ограничивалась несколькими замками и обителью на острове, зато во Франции Мария расцвела и физически, и духовно. Франция, милая Франция, неужели я больше тебя не увижу?!

Глядя на племянницу, с трудом сдерживающую слезы, Франсуа де Гиз кивнул брату:

– Посмотри, как ей не хочется уезжать. Чувствует, что не вернется.

Кардинал слегка пожал плечами:

– Кому она нужна? Взбрыкнула со своей самоуверенностью, вот и получила по заслугам. Стелилась бы перед свекровью, сейчас шла бы с очередным Валуа под венец. – Он вздохнул: – Только бы не сунула голову в петлю в Шотландии…

Но обоим де Гизам было откровенно не до бесполезной для них теперь племянницы, они могли сколько угодно разыгрывать грусть и даже отчаянье по поводу ее отъезда, как это делало множество актеров вокруг, но куда больше братьев Гизов занимало противостояние с королевой-матерью.

Вот уже с берега махали надушенными кружевными платочками, для вида прикладывая их к глазам, потом скрылись и провожающие…

– Милая Франция… неужели я больше не увижу тебя?

Мария не смогла дольше терпеть, удалилась к себе в каюту и, бросившись ничком на постель, горько разрыдалась!

Отправившись вечером, утром корабль все еще шел в виду французских берегов. Мария снова поднялась на палубу, снова стояла, глядя на далекую землю, и рыдала.

Наконец берега исчезли из вида. Через некоторое время один из матросов тревожно показал вперед:

– Англичане?!

И вдруг Мария поняла, чего хочет больше всего: чтобы путь им преградил весь английский флот сразу, чтобы ее попросту не пустили в Шотландию! Тогда пришлось бы возвращаться и оставаться, пусть не при дворе, но хотя бы в одном из дворцов, пока этих проклятых англичан не разобьют. Она уже представила себе, как, завидев английские суда, гордо вскинет голову и скажет:

– Не стоит приносить такие жертвы! Я не хочу губить людей, мы возвращаемся!

И даже не было стыдно, куда-то спряталась и сидела до поры тихо гордость, Мария не хотела плыть в Шотландию и готова была цепляться за берег и даже за воду, только чтобы корабль шел не на запад, а снова на восток! Услышав о возможности встретить английские суда, королева поняла, насколько она не хочет на родину!

Но надежде не суждено было сбыться, судно оказалось торговым. Похоже, англичане нарочно увели все свои суда в порты, чтобы ни одно из них даже случайно не столкнулось с судном Марии Стюарт, чтобы не давать повода обвинить себя в чем-то.

Мешал только туман, плотный, непривычный. Пробирались едва ли не на ощупь. И снова Мария втайне молила, чтобы какое-то препятствие помешало им плыть, пусть бы капитан сказал, что таких туманов он в этих местах не помнит, что рискованно двигаться в этой сплошной пелене, нужно поскорее выбираться…

От мостика послышался голос капитана:

– Ей-богу, не припомню таких туманов в этих местах в это время года! – Памятуя, кто на борту, и капитан, и матросы старались держаться в рамках приличия и не произносить вслух грубых слов. Мария замерла, он говорил именно то, чего она так желала! Неужели господь услышал ее молитвы?

Ему отозвался кто-то из помощников:

– Да уж, плыть в таком тумане опасно, нужно поскорее выбираться…

Бедная женщина едва не крикнула: «Обратно!», но помощник закончил фразу совсем иначе:

– … вперед. У берегов Шотландии будет полегче…

Никто не повернул, в сплошной пелене они добрались до Фёрт-оф-Форта и пристали к практически пустому берегу. Пристань была не просто плохой, она едва держалась. Мария в ужасе раскрыла глаза:

– Что это?! Куда мы прибыли?!

– Это Лейт, Ваше Величество, отсюда до Эдинбурга недалеко.

– А… а нельзя ли прямо так туда… – Мария показала на корабль.

Капитан чуть улыбнулся:

– Ваше Величество, Эдинбургский замок там, – он махнул рукой в сторону суши.

Эта его легкая улыбка словно заставила Марию стряхнуть оцепенение и нерешительность. Она вдруг отчетливо поняла, что уже прибыла в Шотландию, что никто обратно во Францию ее не вернет, и придется научиться выживать даже в этих кошмарных условиях. Королева вскинула голову:

– Прекрасно! Высаживаемся в Лейте! Где второе судно с лошадьми? Если до Эдинбурга недалеко, то мы доберемся быстро и успеем поужинать в обществе моего братца Джеймса, который, видно, не слишком поворотлив!

Это через несколько столетий Лейт стал частью Эдинбурга, а тогда он был просто маленьким портовым городишком, который разоряли все, кому не лень, все, кто появлялся с моря из туманов. Лейту досталось и от французской эскадры, являвшейся вроде ради защиты из дальнего далека, и от англичан, приходивших с тем же, правда, из мест поближе, и от своих же повстанцев или всех, кто себя таковым объявлял, попросту мародерствуя… Потому Лейт не особо развивался.

Выбравшись на берег, остановились в нерешительности. Судна с лошадьми не было видно, никакого дворца рядом, как добираться к Эдинбургскому замку, непонятно…

На берегу не то что эскорта в белых камзолах, орудийного салюта или фейерверка, но и простых приветствий не было. Под немыслимой моросью, мгновенно промокнув в своих нарядах, прибывшие по узким скользким сходням перебирались на берег. Королева пробовала шутить:

– Мы словно прибыли к дикарям, такое приключение выпадает не каждому! Надо будет заняться этим портом, не дело иметь под боком у столицы столь неприглядное зрелище! Нужно было пристать где-нибудь в другом месте, но, видимо, помешал туман…

Она поймала себя на том, что словно оправдывается перед своими спутниками за неудобства и убогость представшего перед глазами вида.

Но и местное население не спешило приветствовать свою королеву! И тогда она решилась продемонстрировать свою терпимость и милосердие, шагнула к нескольким стоявшим в стороне вовсе не нарядно одетым мужчинам и протянула для поцелуя руку со словами:

– Я ваша королева!

Ни один из них не шелохнулся. В первое мгновение Мария замерла от неожиданности, но потом сообразила, что по привычке говорит по-французски! Едва ли кто-то из местных жителей владел французским. Пришлось вспоминать, как эта же фраза звучит на английском. Услышав звонкий смех королевы, обернулись почти все: чему она радуется?

Но и после повторения фразы никто к руке не подошел, люди просто молча поклонились, выжидающе глядя на разодетую красавицу.

Королева… Одна королева не очень давно померла, а другая живет где-то далеко за морем, кто говорил, что в Англии, а кто твердил, что еще дальше… Может, это она приехала? Так тогда зря. Такой красотке в их краях делать нечего, разве можно ходить по шотландской земле вот так разодетой; только успела спуститься на землю со своего корабля, а уже промокла. Как же она пойдет в Эдинбург дальше в таких туфельках-то? Ну, такие женщины, понятно, они ничего не соображают в нормальной одежде или обуви, а куда смотрели мужчины, что прибыли с ней? Тоже разодетые глупцы. Нет, она быстро уплывет обратно, ей не понравится в Шотландии. Да и пусть, кому нужна в их краях такая красотка? С ней не попляшешь, не поговоришь… Щебечет на своем языке что-то непонятное…

Первым встретившимся в Лейте шотландцам их королева категорически не понравилась. Они видели, что высокая молодая женщина красива, ярко и богато одета, что она старается казаться веселой, но глаза-то грустные. Не понравилась ей Шотландия, а значит, она Шотландии не подходит!

Совершенно непонятно вели себя прибывшие с Марией мужчины, они топтались без дела, не зная, что предпринять. Данвилль, вопреки всем протестам отца все же отправившийся за своей любовницей в далекую Шотландию, просто не представлял, куда теперь везти королеву, а Шателяр, единственный из поэтов, у кого слово не разошлось с делом, был способен лишь сокрушенно вздыхать по поводу несовершенства мира.

– Ваше Величество, неужели местные дикари не знают, как надо встречать королеву?!

– Они не знают, что я королева! – огрызнулась Мария, досадуя уже не только на брата Джеймса и шотландцев, но и на своих спутников. Пришлось всем распоряжаться самой. Она невесело усмехнулась: ты хотела быть самостоятельной королевой? Если честно, то сейчас вовсе не хотела, напротив, с удовольствием вернулась бы под крылышко «купчихи» Медичи, но Франция далеко, а вокруг лишь растерянные люди на полупустом берегу, и она должна подать пример достойного поведения! Она дважды королева, и, даже выставив ее из страны, отнять этого никто не сможет!

Мария вскинула голову:

– Мы должны найти убежище от дождя на первое время. Немного погодя все прояснится, возможно, мы просто пристали не туда!

Восхищенно блестящий глазами Шателяр сначала завопил: «О, моя королева!», а потом усомнился:

– Ваше Величество, а не лучше ли пока остаться на корабле, там есть каюты и вполне можно переждать?..

Наверное, так было бы лучше, но Мария боялась, что, вернувшись на палубу, может просто приказать поднять паруса и взять курс обратно на Францию. Нет, нет, нет! Нужно действовать решительно, иначе она потеряет последние крохи самообладания! Слишком разителен контраст с прежней жизнью. Она вспомнила Стирлинг и Эдинбургский замок, Холируд, наконец. Возможно, это всего лишь воспоминания детства, а в детстве всегда кажется все лучше, чем есть, но там вполне можно было жить! Башни замка Стирлинг ничуть не походили на небольшие дома Лейта.

– Вперед! – решительно воскликнула королева, показывая на ближайший приличный дом.

А к ним уже спешили жители Лейта… Подбежал какой-то ловкий купец, затараторил, пришлось остановить, чтобы можно было понять отвыкшему от английского языка уху. Оказалось, что единственный дом, в котором можно заночевать, его собственный. Купец был сообразительным и уже отправил в Эдинбург к королю Джеймсу (Мария поморщилась, услышав такое именование сводного брата), но уже поздно, потому ждать его нужно только завтра.

– Пока совсем не стемнело, приглашаю Ваше Величество хотя бы в мой дом. Я познакомлю Вас с моей супругой Мэри! Вы ей понравитесь!

Мария в ужасе замерла и тут же услышала, как за спиной, не сдержавшись, прыснула ее подруга Мария Ливингстон:

– Ваше Величество, не желаете ли быть представленной супруге местного купца?

Раньше самой королевы отозвалась Мария Сетон:

– Мэри, смотрите на все, как на приключение…

– Мои дорогие подруги, что бы я без вас делала? – вздохнула Мария, соглашаясь: – Вы правы, мы пойдем представляться их величеству владелице местной хибары!

Она повернулась к замершему купцу и кивнула:

– Пойдемте. Как вас зовут, сударь?

– Джон, миледи, меня зовут Джон, – отчетливо по-французски произнес купец. Видно, необходимость общаться с моряками разных стран или же со стоявшим в городе французским отрядом заставила его в какой-то степени выучить язык.

Марии стало не по себе. Вот он, второй урок, первым было понимание, что за время плавания они удалились не только территориально, но и в годах тоже, а потому надеяться на многое не стоит. Теперь она понимала, что не все так просто, нужно держать язык за зубами, чтобы не попасть впросак.

Постаравшись не подать вида, что смутилась (в конце концов, почему королева должна оправдываться перед своим подданным?), она как ни в чем не бывало любезно поинтересовалась:

– А скажите, Джон, почему здесь так пусто и заброшенно?

Тот ответил с прямотой:

– Так французы с англичанами постарались.

Разговор явно приобретал ненужное направление, к тому же подул пронизывающий, несмотря на конец лета, ветер, всем очень хотелось спрятаться под крышу. Мария уже подумывала, не вернуться ли на корабль, там можно дождаться, пока прибудет второе судно с лошадьми из конюшни, и к тому времени наверняка брат Стюарт организует торжественную встречу. Думать о том, что так мрачно и пусто везде, ей вовсе не хотелось.

Часть прибывших с королевой действительно вернулась на судно, а подруги, несколько слуг и охрана храбро отправились вместе с Марией ночевать к гостеприимному купцу, говорящему по-французски. Да уж, родина встречала ее крайне неприветливо, а вернее, не встречала никак!

Ее новая камеристка Бэтси проворно сбегала на кухню и вернулась с большим кувшином горячей воды и медным тазом не первой свежести.

– Это все, что удалось раздобыть, мадам. Но умыться все равно нужно, давайте я Вам помогу.

Марии было все равно, в тазу так в тазу. Бэтси поливала на руки тонкой струйкой из старого кувшина и делилась впечатлениями:

– Если мы завтра не сможем уехать отсюда, то не знаю, как будем жить… Всей снеди на один день, не больше.

– У нас есть деньги, чтобы купить… – поморщилась Мария.

– Здесь и посуды не хватит, чтобы приготовить, – упрямо возражала Бэтси.

– Успокойся, мы завтра отсюда уедем, должен же Джеймс приехать за мной?!

Королева была права, регент Шотландии, ее сводный брат Джеймс Стюарт, примчался вместе с несколькими придворными сразу, как только узнал о прибытии королевы, вернее, наутро после того, как узнал.

Они виделись последний раз тринадцать лет назад, когда семнадцатилетний Джеймс сопровождал во Францию свою сводную сестренку, королеву Шотландии, маленькую Мэри, чтобы она там позже вышла замуж за дофина Франциска.

Теперь перед Марией стоял взрослый тридцатилетний мужчина, некрасивый, но уверенный в себе и своей власти. С первого взгляда было ясно, что это если не хозяин Шотландии, то один из таковых. Мария сразу вспомнила совет де Гизов постараться понравиться всем, от кого пока зависит ее судьба, и попыталась улыбнуться брату. Улыбка вышла кривоватой…

А Джеймс Стюарт смотрел на эту совершенно незнакомую молодую женщину и пытался поверить, что перед ним бывшая маленькая Мэри. Куда подевалась та серьезная девочка с внимательными, почти строгими глазами, доверчиво льнувшая к нему на корабле? Конечно, королева была измучена неприятностями последних лет, тяжелым путешествием, ночью, проведенной в непривычных условиях, но даже не ее помятый невеселый вид поразил Джеймса, а то, что Мэри больше нет. Женщине перед ним не было и девятнадцати, а на вид все двадцать пять… Даже не повзрослела, а попросту постарела.

Брату захотелось прижать к себе эту испуганную, старающуюся держать уверенный вид женщину, погладить по светлым волосам и сказать, что если она сама не станет никому вредить в Шотландии, а будет слушать его, то никто плохого не сделает. Он даже руку начал поднимать, но тут Мария опомнилась, ее взгляд из растерянного стал надменным, подбородок вскинулся:

– Мсье, вы могли бы организовать нашу встречу более продуманно? Нам пришлось ночевать в этом сарае!

– Кто мог знать, что Вы приплывете в такую погоду… – сквозь зубы процедил Стюарт.

Все очарование испуганной женщины пропало, теперь ее хотелось скорее ударить, чем спасать. И все же Джеймсу было жалко Марию, он прекрасно помнил и встречу в Нанте, и дворцы Франции, которые тогда успел увидеть. Разница, конечно, могла потрясти любого, не только молодую женщину. Разоренная бесконечными войнами и конфликтами Шотландия, никогда не бывшая особенно богатой, обеднела еще сильнее. Когда на земле хозяйничают то одни, то другие солдаты, не до фейерверков. Что принесла с собой Мария? Если новую вражду, то лучше бы ей не приезжать совсем.

Но сейчас об этом не стоило, видно, что женщина действительно измучена и ей попросту нужен отдых. Может, отдохнув, она станет приятней и в общении, и внешне?

Но оказалось, что ехать в Эдинбург попросту не на чем! Второе судно с лошадьми королевы так и не прибыло. Капитан первого вздохнул:

– Налетели небось на скалы… В таком тумане-то неудивительно.

На чужих лошадях и в столь потрепанном виде Мария категорически отказалась ехать прямо в Эдинбург. В этом был свой резон, появляться впервые перед народом в таком виде нельзя, следовало привести себя в порядок. Отправились в Холируд, хотя Джеймс твердил, что замок в запущенном состоянии, там давно никто не жил.

– Так помогите мне привести его в порядок, вместо того чтобы стонать!

– Этого не сделать за один день, мадам. Я пришлю слуг и все, что нужно, но придется пока терпеть неудобства. Почему Вы никак не сообщили о своем прибытии, Вас действительно встретили бы и подготовили жилье.

Мария только фыркнула в ответ. Не говорить же, что она до самого конца надеялась не уезжать из Франции или хотя бы вернуться обратно с половины пути.

Можно было ехать в Стирлинг, но и сама королева, и ее свита были уже не в состоянии находиться в пути. Решили остановиться в Холируде, который Джеймс обещал срочно привести в порядок.

В замке действительно царили запустение и затхлый запах. Чтобы хоть чуть выветрить его, пришлось распахнуть все окна и двери, сквозняки тут же подняли тучи пыли и заставили чихать… Засуетились слуги, приводя в порядок сначала хотя бы одну комнату.

– И кухню! – потребовала Мэри Сетон. – Иначе мы просто умрем с голода!

Слуги выгребали накопившийся невесть откуда мусор, смахивали пыль и паутину с картин в позолоченных рамах, со стенных светильников и потолочных арок, счищали присохшую грязь с полов и доводили до блеска мебель с помощью пчелиного воска и скипидара, от запаха которого стало резать глаза.

К вечеру часть помещений приняла более или менее жилой вид, кое-где даже зажгли камины, чтобы изгнать сырость.

Когда в комнате, отведенной для ночлега королевы, весело загудел огонь в камине, разгоняя все тот же промозглый туман, Мария уселась, вытянув к нему ножки, обутые в ботиночки, совсем недавно бывшие изящной замшевой обувью, а теперь превратившиеся в заскорузлое подобие крестьянских чуней.

– Мадам, позвольте, я Вас разую, и лучше бы Вам принять ванну…

Мария оживилась:

– А есть ванна?

Бетси вздохнула:

– Пока нет, конечно, но воды нагрели. Я уже распорядилась, чтобы втащили большую кадку, будете мыться в ней. Все лучше, чем ничего.

Действительно было лучше. И хотя вода получилась не слишком горячей, а мытье удобным, Мария все равно наслаждалась. Умница Бетси успела распаковать ее принадлежности по уходу за кожей и добавить в воду ароматных капель, теплая вода приятно облекла измученное тело, заставляя забыть волнения и неприятности.

Вымывшись и высушив при помощи невесть откуда взявшихся полотенец волосы, Мария с помощью все той же Бетси принялась одеваться к ужину. Делать прическу было некогда, и они попросту спрятали волосы под красивый чепец (я же вдова! – усмехнулась Мария).

Ужин проходил в весьма скромной обстановке при совсем небольшом количестве зажженных свечей (больше просто не нашлось), сервировка стола тоже оставляла желать лучшего, как, собственно, и набор блюд. С трудом прожевав жесткое мясо, Мария вдруг рассмеялась:

– Зато нам есть с чем сравнивать! Сегодня гораздо лучше, чем вчера!

– Не скажи, – замотала головой Мэри Битон. – Вчерашнее мясо имело куда меньше жил… А в остальном, – она обвела глазами стены, с которых не везде успели обмести паутину, – конечно, значительно просторней дома купца и корабельных кают.

– Не переживай, Мэри, ты наведешь порядок в этом захолустье и покажешь дикарям, как надо жить! Были бы стены, а гобелены для них выпишем из Франции, привезем посуду, заведешь новую хорошую конюшню, восстановишь парк. – Это уже другая Мэри – Флеминг, Фламина, как ее звали подруги.

– Да, Мэри, это, конечно, не Шенонсо, но вполне пригодно для жилья! – согласилась и Сетон.

Мария вдруг расплакалась, ее верные подруги были с ней, они не бросили ее в трудную минуту одну, поддержали, спокойно перенося тяготы, выпавшие на ее долю. Во Франции, когда все было относительно хорошо, Мария куда меньше виделась с подругами и не всегда о них вспоминала, теперь же четыре Мэри оказались ее самой сильной поддержкой.

– Ну вот тебе, так хорошо держалась и теперь разревелась!

– Не трогай ее, пусть поплачет, от слез полегчает. Я сама готова плакать от разницы между тем, что было, и тем, что есть.

– И я…

– И я…

Теперь ревели уже впятером. И вдруг Мэри Ливингстон (Ласти) сквозь слезы объявила:

– А вот тут нужно повесить гобелен с видом сада…

– Ты что, Ласти, какой сад?! В окне сад и здесь сад?!

– Откуда в окне сад? Там ничего, кроме горы мусора, нет.

– Но ведь будет же!

В спор включились остальные подруги, и немного погодя уже составлялся список первоочередных покупок и действий. Вдруг снаружи донеслись какие-то крики и шум. Женщины беспокойно переглянулись; судя по звукам, где-то неподалеку была возбужденная толпа. Мария даже привстала, пытаясь понять, чего можно ожидать в этой глуши. Но вошедшая в комнату служанка из местных горделиво сообщила, что жители Эдинбурга, узнав о приезде молодой королевы, пришли, чтобы порадовать ее песнями!

– Они разложили костры и сейчас их зажгут.

– За-зачем? – перепугалась Мария.

– Чтобы всю ночь петь и плясать в честь своей королевы!

Действительно, снаружи уже доносились звуки каких-то духовых музыкальных инструментов.

– Что это? – прислушалась королева.

Служанка снова кивнула с довольным видом:

– Волынка.

Дамы переглянулись, они в слишком маленьком возрасте покинули свою родину и до этого не жили иначе как в замках, а потому волынку не помнили и не знали. Конечно, у костров не было слаженного оркестра, а потому каждая из волынок тянула свою мелодию, превращая общий звук в настоящую какофонию. Заметив, что подруги готовы попросту закрыть уши руками, Мария поторопилась распорядиться:

– Скажите, королева очень ценит их старания, рада проявлению столь горячих чувств, но желала бы отдохнуть после трудной дороги.

Служанка не настолько хорошо знала французский, она все поняла по-своему, снова радостно кивнула:

– Я рада, что вам нравится! Люди тоже будут рады и будут стараться всю ночь!

Подруги переглянулись между собой и вдруг расхохотались.

– Целую ночь какофонии я не вынесу! – взмолилась Ласти.

Служанка снова поняла ровно половину сказанного:

– Вынесут, вынесут! Наши люди готовы петь и плясать очень долго, если вам нравится, они смогут.

Спорить было бесполезно, Мария просто попросила:

– Передайте, что мне очень нравится, но людям пора домой отдыхать.

Кажется, до служанки все же дошло, что королева и остальные дамы не в большом восторге от музыкальных вкусов местного населения, она чуть осуждающе покосилась на закатывающую от ужаса глаза Ласти и помотала головой:

– Люди никуда не уйдут, они будут петь и плясать всю ночь.

Упрямство девушки надоело Мэри, она махнула рукой:

– Пусть пляшут.

Разномастные вопли и дудение доносились и правда всю ночь, только к утру, когда начавшийся сильный дождь, видно, погасил костры, народ наконец разошелся по домам. У Марии сильно болела голова и было дурное настроение. Конечно, можно создать свой уголок Франции в этом диком краю, но сколько на это потребуется времени, а главное, денег! Времени не жалко, но денег просто нет. Ей положен пенсион как вдовствующей королеве Франции, но когда он будет получен, и его едва ли хватит на жизнь, не только на возрождение этих руин!

Ей стало страшно: неужели придется всю жизнь прозябать в глуши среди невежества и запустения?! Средств на то, чтобы создать пусть не Шенонсо, но хотя бы приличное жилье, просто нет, просить их у брата или в казне не позволит гордость… Мария долго лежала в темноте, глотая злые слезы. За что судьба так жестоко расправилась с ней, сначала высоко вознесся, а потом столь же резко бросив в пропасть? Чем она провинилась, если ей сначала дали одну за другой короны, а теперь вот оставили в запущенном дворце одинокой без средств к существованию? Конечно, есть драгоценности, но если начать тратить еще и их, то что вообще останется?

К утру настроение было ужасным, болел правый бок, раскалывалась голова и немного мутило от чего-то съеденного накануне.

Приехавший Джеймс Стюарт получил порцию ее раздражения сполна! Но остался совершенно спокоен, даже чуть насмешлив. В ответ на выговор за то, что не встретили, как полагается встречать королеву, только усмехнулся:

– А чего Вы ждали, мадам? Торжественной встречи в Шотландии той, которой эта страна глубоко безразлична? Кажется, Вы даже умудрились отписать ее французской короне? Позвольте дать совет. Хотите стать королевой Шотландии не только на словах, но и на деле? Снимите свои роскошные французские наряды, оденьтесь немного попроще, сядьте в седло и езжайте посмотреть хотя бы замки своей страны. Боюсь только, что Вас не поймут даже лорды, далеко не все они разговаривают по-французски, предпочитая родной язык.

Мария на мгновение растерялась, но тут же почти с вызовом вскинула голову:

– Я говорю по-французски потому, что воспитывалась во Франции!

– Ну и что? – пожал плечами Джеймс. – Родились-то Вы в Шотландии. Придется вспоминать родной язык, мадам. Если, конечно, хотите стать королевой Шотландии.

– Стать?! Я королева почти с рождения!

Джеймс заметно поморщился:

– Боюсь, дорогая сестрица, Вас неверно информировали в Париже. Называться королевой Шотландии и быть ею не одно и то же. Эдинбург сильно отличается от французской столицы, где можно править, не вылезая из постели. Авторитет у лордов придется завоевывать, он вместе с короной не дается.

Больше всего Марии хотелось сказать, что ей наплевать на лордов, не догадавшихся даже встретить ее по прибытии из Франции, но она сумела сдержаться, решив, что не стоит с первой минуты вступать в конфликт с теми, кто имеет силу в этой стране. Всему свое время, лорды тоже мужчины, познакомившись с королевой, они, как и все остальные, будут очарованы и падут к ее ногам! То, что пока не очарован Джеймс, неудивительно, ведь до сих пор он правил Шотландией, возвращение законной королевы для сводного брата катастрофа, Мария для графа – настоящая соперница, а вот он для нее нет.

Решив так, Мария даже повеселела. Он обязательно окажется очарован, и забавно будет посмотреть, как станет биться в любовных сетях такой твердый ныне граф… Она уже представляла себе эту картину и так увлеклась, что едва не пропустила следующих важных слов Стюарта, вовсе не собиравшегося очаровываться:

– Самым лучшим для Вас, дорогая сестрица, будет ни во что не вмешиваться, предоставив заботу о самом королевстве тем, кто этим занимался и до сих пор. Привычную жизнь в Эдинбурге мы Вам обеспечим и оплатим из казны. Царствуйте.

– То есть вы хотите сказать, что я должна и довольствоваться ролью красивой игрушки?

Джеймс подумал: «Примерно так», но вслух сказал иначе:

– Думаю, Вам сначала стоит получше познакомиться с самой страной и положением дел, прежде чем в них вмешиваться, чтобы не выглядеть м-м… нелепо. И постараться вспомнить английский язык – королева должна, по крайней мере, понимать то, что произносят ее подданные.

И снова Мария едва сдержалась, но она понимала, что брат прав, а самое главное, решила на некоторое время и правда притихнуть, посмотреть, кто с кем и против кого дружит.

Следующие годы, пока она не решила, что пора замуж, были относительно спокойными. Парламент на условиях, что королева не будет лезть в дела, вполне щедро оплачивал ее расходы: видно, лорды решили, что лучше заплатить, чем иметь головную боль в виде присутствующей на заседаниях женщины.

Правда, почти сразу возникли трения с Джеймсом по поводу присутствия в замке все того же Анри Данвилля, вопреки совету отца последовавшего за своей богиней, и поэта Шателяра.

– Мадам, к чему было приезжать сюда сиру Данвиллю?

– Это мой придворный! Я королева и имею право на придворных.

– Безусловно, – кивнул Джеймс. – Но если Вы полагаете, что до нас не дошли слухи о Вашем весьма предосудительном поведении в Реймсе, то ошибаетесь. Конечно, Шотландия – окраина Европы, но дурные вести разносятся быстрее, чем хорошие.

– Сплетни, Вы хотите сказать?! – взвилась Мария. Ее красивое лицо исказила презрительная гримаса. – Никогда не думала, Джеймс, что вы способны собирать недостойные сплетни!

– Тогда объясните, к чему Вам здесь этот красавчик? А о поэте, что не сводит с Вас влюбленных глаз, и говорить не стоит. Мэри, – мягко попросил брат, – помните, что Вы не в вольной Франции, а в строгой Шотландии. Если Вас из Франции выставили, то отсюда выгонят безо всяких пенсий и пособий!

Возмущенная и даже обиженная таким разговором, Мария отвечала что-то очень резкое, напоминала, что она королева и имеет права жить по своему усмотрению! Джеймс только вздохнул, не желая продолжать. Королева не понимала, что Шотландия не Франция, не желала понимать…

Данвилль уехал сам. После откровенного разговора со Стюартом. Просто Джеймс Стюарт не желал, чтобы сестра позорила свое имя, демонстрируя отношения с красавчиком французом, у которого дома осталась жена. Вдове не пристало столь вольное поведение.

Вместе с Анри Данвиллем, обливаясь слезами, отбыл и поэт Шателяр. С тем было проще, достаточно пообещать поинтересоваться его прошлыми делами.

Мария, узнав о роли брата в удалении ее друзей, устроила ему настоящий скандал, но Джеймса Стюарта это не пробрало, у него был один ответ:

– Хотите жить вольно – возвращайтесь во Францию. Правда, там Вас едва ли примут с распростертыми объятьями. А в Шотландии Вы будете вести себя по ее законам.

– Я королева!

– Пока. – Взгляд Стюарта досказал остальное.

Два дня она лежала в своей спальне, не желая никого видеть и размышляя. Ей отказали в возможности жить там, где она хочет, в любимой Франции. Теперь ее лишают общества приятных ей людей. Что делать?! Слезно просить Екатерину Медичи позволить вернуться и скромно жить где-нибудь в удаленном замке? Но, заглянув в свою душу, Мария поняла, что скромно жить не сможет, она, получившая одну корону вместе с именем и вторую шестнадцати лет от роду, уже не могла быть на вторых ролях! Она снова будет стараться быть первой, а значит, снова будут конфликты. И как можно жить во Франции, ведя полумонашескую жизнь?

Оставалось привыкать к местной жизни, к местным требованиям или… была еще одна надежда – выйти замуж. Но если ее выставят из Шотландии так же, как это сделали во Франции, то в качестве невесты она не будет нужна никому вообще! Кулачки невольно сжимались:

– Черт бы побрал этих святош! Сами не ведают нормальной жизни и другим не дают!

Злиться было от чего, королева вынуждена соблюдать требования собственных подданных! А как ее воля?! Как же ее власть?!

Временами накатывало желание стереть Джеймса Стюарта в порошок, уничтожить, приказать казнить, как преступников в Амбуазе! Хорошо бы, чтобы он прихватил с собой и этого проповедника, который задает тон в ханжестве, – Джона Нокса! И почему кардинал Битон не сжег всех еретиков на одном костре?!

Но как бы она ни злилась, приходилось подчиняться. Для себя Мария решила, что это действительно, как сказал брат Джеймс, пока. Пока она не вышла замуж за какого-нибудь весьма влиятельного короля или его наследника и не отбыла в его королевство! О, с каким удовольствием она покинет эту страну! Взойдет на корабль и не оглянется! И будет вспоминать с содроганием месяцы, проведенные здесь! Нет, даже вспоминать не будет, выкинет эту проклятую страну с ее проклятыми законами из головы!

Конечно, молодой красивой женщине, привыкшей к восхищению, к поклонению, к лести, к красивой и достаточно вольной жизни, когда наличие любовника вовсе не было чем-то предосудительным, оказалось очень тяжело в новой обстановке, где нравственные нормы куда более строгие.

Когда становилось совсем тошно, Мария приказывала камеристке открыть шкаф и достать заветную шкатулку, вернее, несколько. Это были сокровища, привезенные ею из Франции. С двух сторон ставились по несколько свечей, чтобы свет отражался в гранях драгоценных камней и золоте. Открывалась крышка, и взору королевы представали бриллианты, рубины, изумруды, переливались то синим, то зеленым чудесные сапфиры, привезенные из дальних южных земель, бросали кроваво-красные отблески гранаты, тускло мерцали молочные опалы, зеленые оливины… Но больше всего она любила роскошные жемчуга, правда, последние месяцы редко их надевала. Жемчуга подарила Марии ненавистная теперь свекровь – Екатерина Медичи.

Тонкие красивые пальцы с удовольствием перебирали жемчужину за жемчужиной, камень за камнем, она примеряла золотые браслеты, отводя руку в сторону, чтобы убедиться, что запястье по-прежнему тонко и украшение сидит на нем идеально. Прикладывала к шее жемчуг, открывала губы в улыбке, пристально вглядываясь в свое отражение, чтобы понять, что зубки по-прежнему ровные и белые… Это были друзья ее прежних, счастливых дней… Драгоценности не теряли своего блеска, и зубы были ровными, а вот улыбка выходила чуть кривоватой и совсем невеселой.

С чего веселиться?

Вспомнилась Диана де Пуатье, что она бы сделала в таком случае? Мария поняла, что, уж конечно, не скисла бы и постаралась, во-первых, создать свой Шенонсо в Холируде, а во-вторых, использовала предоставленное время для улучшения своего здоровья и внешности.

Мысль Марии понравилась. Даже если сваты прибудут завтра, она должна быть в отличном состоянии и настроении. Тем более если пребывание здесь затянется на полгода. Мария решила для себя, что будет жить по примеру Дианы де Пуатье: вставать с рассветом, много двигаться, обязательно ездить верхом, принимать холодную ванну и умеренно питаться…

Но одно дело принять решение, и совсем другое – его выполнить. Из всего задуманного удалось только ездить верхом. Вставать с рассветом оказалось неимоверно трудно, потому что всю ночь они с четырьмя Мариями и кем-нибудь заехавшим в гости неизменно играли в карты, музицировали, пели, вели приятные беседы…

Много двигаться было просто негде, у Холируда не было такого парка, как в Шенонсо, а то, что было, страшно заросло сорной травой, ее скосили, но это не добавило ни прелести, ни удобства. И спать, как Диана, днем тоже не получалось. Мария вертелась с боку на бок, мучилась, а потом вставала, чувствуя себя хуже, чем до этого «полезного» сна! И холодная ванна оказалась за пределами ее сил. В первый же день, решившись на такую экзекуцию, Мария осознала, что даже под угрозой потерять привлекательность вообще она не в состоянии окунуться в ледяную воду. Покрутившись голышом перед большим зеркалом и внимательно разглядев себя со всех сторон, она констатировала, что до увядания еще очень далеко, что она хороша и без жестоких процедур, а потому про ледяные ванны можно забыть. Королеву горячо поддержали и все четыре Мэри, и ее верная камеристка Бетси.

– Мэри, а если ты заболеешь после такой ванны?! Будет насморк, как у Франциска! Нет уж, лучше оставайся здоровой!

Это было серьезным аргументом в пользу отказа от холодных ванн. Мария решила, что ей достаточно и конных прогулок.

Первая трагедия

Она ждала, просыпаясь по утрам, с надеждой ожидала сообщения, что прибыл какой-нибудь посол с предложением ей руки монарха или наследника престола. Но наступало утро, потом вечер, потом очередное утро, а никого не было! Почему в Европе забыли столь желанную невесту?! Почему у подножия ее трона не толпятся женихи, желающие немедленно заполучить в объятия красавицу и умницу Марию Стюарт, к тому же увенчанную короной Шотландии?!

Мария писала супруге Филиппа Испанского, своей подруге юности Елизавете, писала просто именно как подруге в надежде таким образом напомнить о себе. Но Елизавете не до нее, королева Испании была опасно больна. Бедняжка сначала переболела ветряной оспой, а потом и обычной. Ее брак был удивительным: первым, что услышала Елизавета от своего супруга, был вопрос, не ужасает ли ее его седина. Королева годилась ему в дочери, но жестокий Филипп Испанский влюбился, как мальчишка, и, когда Елизавета тяжело заболела, ухаживал за ней, несмотря на опасность заражения. Испанцы полюбили свою юную королеву всем сердцем, просто боготворили ее, и все, кажется, складывалось счастливо.

Мало того, не слишком дружившая с дочерью во Франции Екатерина, вдруг открыла в ней самые замечательные качества, и они стали очень близки духовно, из Франции в Испанию и обратно летели письма, полные самых доверительных слов. Могла ли надеяться Мария, которую Екатерина Медичи просто выставила из своей страны, хотя и организовав торжественные проводы (может, просто хотела убедиться, что та действительно уехала?), что ее дочь станет поддерживать опальную бывшую невестку?

У Марии остались только четыре верные подруги, но и те вдруг одна за другой принялись устраивать свои судьбы! Утонченные, научившиеся во Франции галантному общению девушки казались красавицами, даже не будучи хороши внешне. Первой выскочила замуж за молодого Джона Сэмпилла Мэри Ливингстон, их жизнерадостная, всегда веселая живая Ласти. А вот две другие Мэри – Битон и Флеминг – выбрали себе поклонников постарше. Причем Фламина вышла замуж за умницу Уильяма Мейтленда, второго человека в управлении Шотландией после Джеймса Стюарта. Мейтленд к тому времени был сорокалетним вдовцом, но проницательные глаза Уильяма настолько покорили Мэри, что она, не задумываясь, дала согласие на брак.

А вот с Битон произошла заминка. За девушкой активно ухаживал английский посол Томас Рэндолф. Возможно, эти двое и жили бы счастливо, не вмешайся все та же политика. Томас по долгу службы желал от Мэри Битон не одной пламенной страсти, но и предоставления информации о королеве Шотландии. Рыдая, Мэри с возмущением отвергла его ухаживания!

Услышав об этом, Мария Стюарт некоторое время раздумывала, а потом позвала подругу поговорить наедине.

Большая часть комнат замка Холируд уже была приведена в порядок, паутину вымели, полы и стены вымыли, все проветрили, из Франции прибыла изящная мебель, роскошные гобелены и ковры, великое множество мелочей, делающих жизнь приятной… Уже обучены повара, вышколена прислуга, приехавшие все той из же Франции портные принялись за работу, чтобы шотландский двор стал столь же модным, как и французский… много что изменилось в Холируде.

Две Мэри сидели за бокалом легкого вина и беседовали. Небольшая уютная комната была весьма похожа на те, которые они оставили в Сен-Жерменском дворце, в камине весело плясал огонь, и казалось, что сейчас войдет кто-нибудь из слуг с сообщением, что Его Величество следует к своей супруге или вбежит в комнату, не обращая внимания ни на какие условности, совсем юная Маргарита Валуа, Марго, как называл ее брат Карл, нынешний король Франции.

Некоторое время они молча взирали на языки пламени, погруженные каждая в свои мысли, вдруг Мария Стюарт сокрушенно вздохнула:

– Знаешь, прошло не так уж много времени, а мне кажется, что целая жизнь.

По сути, так и было, там, во Франции, у нее осталась совсем другая жизнь, а здесь началась новая, в которой ничего не давалось даром, за все, за каждый миг надо было бороться. Нет, ей никто не угрожал, напротив, все были любезны, прекрасно относились, подданные, встречавшие королевский выезд на охоту ли, просто на прогулку или в Эдинбург, низко кланялись, снимая шляпы. Пусть не лился золотой дождь, но королеве выделялись средства на восстановление замка и обустройство жизни, ей ничего не запрещали и ни в чем не мешали. Но вокруг не стояли толпы желающих помочь! Не было архитекторов, художников, не было никого, кто мог бы организовать все за нее, впервые в жизни Марии пришлось все делать самой, и это ей понравилось! Теперь она понимала Диану де Пуатье, которая с азартом перестраивала свой Шенонсо и следила за тем, какие цветы и кусты где высажены и того ли цвета фон у очередного гобелена.

Никто больше не преподносил Марии Стюарт ничего на золотом блюде, теперь она сама, все сама…

– Чем больше проходит времени, тем чаще я вспоминаю Франциска. Бедный мальчик, как ему было трудно жить с его болезнями и немощью! – И вдруг безо всякого перехода Мария поинтересовалась у подруги: – Мэри, Рэндолф сделал тебе предложение?

Девушка покраснела:

– Сэр Томас пока не просил моей руки.

– Но с тобой-то он говорил об этом?

– Он… он хочет, чтобы я… я не знаю, Ваше Величество…

Так… английская лиса решила использовать ее подружку в своих целях? Неужели Рэндолф ухаживал за Мэри только в этих целях?! Бедная девочка, как ей обидно! Мария вдруг поймала себя на том, что относится к своей сверстнице Мэри как к дочери. Стало чуть смешно, она словно королева-матушка своей страны…

– Ты хочешь сказать, что Томас Рэндолф желал бы совместить свой брак со службой? Тебе не придется выбирать, ты можешь просто выйти из нашего тесного кружка…

Мэри разрыдалась:

– Вы меня гоните, Ваше Величество?!

– Нет, нет! – испугалась Мария. – И для тебя я просто Мэри, как была в детстве. Я лишь хочу, чтобы ты не поступалась своим счастьем ради нашей дружбы. Если ты любишь Томаса Рэндолфа, выходи за него замуж, а чтобы ему не пришлось расспрашивать тебя, ограничь общение со мной.

– Нет уж, я лучше ограничу общение с Томасом Рэндолфом! – возмущенно сверкнула глазами девушка.

– Я не обижусь, Мэри…

– Я решила! – топнула ножкой несостоявшаяся невеста.

Но долго страдать ей не пришлось, довольно быстро Мэри Битон нашла сэру Томасу замену в виде молодого шотландца Александра Огильви и ограничила свое общение с королевой и подругами невольно, семья требовала забот…

Рядом с королевой из четырех подруг-тезок осталась только одна – Мэри Сетон. Эта Мэри не выйдет замуж и не оставит свою королеву даже в заточении. В последний час она будет рядом, чтобы поддержать и утешить, а потом вернется в милую сердцу Францию и остаток дней проведет в монастыре, настоятельницей которого была тетка Марии Стюарт Рене де Гиз. Жить Мэри Сетон по тем временам будет довольно долго – 70 лет.

А тогда две давние подруги Мэри Стюарт и Мэри Сетон сидели прямо в траве на полянке, отпустив пастись своих лошадей, и перебирали в памяти самые лучшие моменты жизни в такой далекой и такой любимой Франции…

– Что-то мне не нравится, что мы все время занимаемся воспоминаниями, словно впереди нас уже не ждет ничего хорошего! Жизнь не закончилась, и если нет возможности вернуться в прежнюю, ее нужно создать здесь!

В ответ на тираду подруги Мария грустно покачала головой:

– Можно завесить стены французскими гобеленами, заставить все венецианскими зеркалами, зажечь тысячи свечей в бронзовых канделябрах, но галантное общество этим не создашь. Я пыталась приглашать на вечера супруг лордов, они даже не понимали, о чем я веду речь! Как может жена пойти куда-то без мужа?! Как можно столько смеяться, танцевать или выслушивать милые глупости от мужчин?! Да и нет этих мужчин, чтобы говорили эти глупости. Кажется, скоро я стану писать лишь слезливые стихи с воспоминаниями, а петь разучусь вовсе.

– Мне не нравится твой настрой. Ты всего лишь создала себе удобства, но не создала общество. Надеешься скоро отбыть отсюда?

Королева грустно покачала головой.

– Тогда нужно пригласить к нам интересных людей – музыкантов, поэтов, художников… Вспомни, как это делала твоя бывшая свекровь Екатерина Медичи! Из Италии по приглашению ее свекра короля Франциска I и при ее старании приехал даже великий Леонардо!

– Из Италии во Францию? Конечно… А кто поедет к нам?

– Но тогда Франция еще не была такой, какую увидели мы! Дворцы построили позже, и люди появились тоже! А в Шотландию сейчас уже можно приглашать. Ронсар, конечно, не приедет, он слишком хорошо помнит свой первый визит сюда, но интересных людей найти вполне можно…

Они еще долго обсуждали, как и кого позвать, с кем во Франции посоветоваться, чтобы не попасть впросак и не вызвать неудовольствия у королевы-матери, заправлявшей теперь всем от имени своего сына маленького Карла. Мария Стюарт твердо решила создать в Шотландии свой уголок Франции; если уж нельзя вернуться туда, то пусть Холируд напоминает ей о прежних счастливых днях!

Началась новая, вполне интересная и даже веселая жизнь. На приглашение действительно откликнулись несколько поэтов, музыкантов, художников, даже актеров… Не всем было место во Франции, возможность пожить при дворе такой прекрасной женщины, как Мария Стюарт, которую еще не забыли в Сен-Жермене или Амбуазе, в Шенонсо или Реймсе, хотя и не вспоминали нарочно, пришлась кое-кому по душе. В Холируде образовался тесный кружок любителей изящного.

А однажды, когда прибыл очередной корабль с континента, в спальню королевы влетела Бетси:

– Ваше Величество!

Она навалилась спиной на дверь, не позволяя открыть ее кому-то снаружи.

– Что случилось?! – ужаснулась, пытаясь разлепить глаза Мария.

– Мне не удается его остановить, он сумасшедший!

– Кто?!

Ответить камеристка не успела, в спальню все же ворвался… Шателяр!

Упав на колени перед кроватью, на которой, укрывшись до самых глаз одеялом, в ужасе распахнув глаза, сидела Мария, он завопил:

– Моя богиня, я не смог! Я не вынес разлуки! Не гоните от себя, дайте лицезреть Ваш божественный лик!

– Вы с ума сошли?! Врываться в спальню королевы! Подите прочь!

– Вы… Вы гоните меня от себя?! – В глазах поэта стояли не просто слезы, в них было столько несчастья, что сердце Марии дрогнуло:

– Идите к себе, ваша комната не занята.

Он, видно, хотел броситься целовать ей руки, но королева высунула руку из-под одеяла не для того, ее перст указал на дверь:

– Идите к себе, благодарить будете потом.

Глядя вслед умчавшемуся счастливому поэту, Мария покачала головой:

– Сумасшедший…

Джеймс Стюарт, услышав о возвращении поэта из-за страстной любви к королеве, поморщился:

– У него во Франции такие долги, что только и остается бежать сюда…

Может, это была просто зависть? Неизвестно. Шателяр стал ежедневным гостем праздников королевы Марии, скрашивая ее скуку занятными поэтическими строчками…

В окнах круглой башни Холирудского замка ярко светились окна. Снаружи ледяной осенний ветер швырял в лица горсти мелких холодных брызг, рвал полы плащей и накидок, норовил забраться в рукава, а внутри было тепло, светло и очень весело.

Появление Шателяра словно принесло свежий ветер в затхлое душное помещение. Веселый, неугомонный, без памяти влюбленный в Марию Стюарт, он заметно оживил их начавшее скучать общество. Снова по вечерам устраивались танцы с переодеваниями, выдумывались самые немыслимые развлечения. Все это не переходило границ дозволенного, но все равно вызывало у многих раздражение уже одним своим существованием. Вот когда Мария порадовалась, что не стала жить в Эдинбургском замке у всего города на виду, а невольно предпочла Холируд. Он недалеко от Эдинбурга, но не так заметен.

По сравнению с французскими развлечениями холирудские были самой целомудренностью, но приходилось помнить о строгом взгляде проповедника Джона Нокса. Правда, сам Нокс в пятьдесят восемь лет женился, взяв восемнадцатилетнюю супругу, но это не мешало ему строго порицать распутство и вольность нравов королевы. Пока до серьезных столкновений не доходило, проповедник всего лишь не принял приглашение королевы на обед («в этот вертеп?!»), посоветовав той лучше встретиться на его проповеди. Конечно, в ответ королева не приняла приглашение на проповедь. Выслушивать того, кого не могла терпеть и за глаза высмеивала, Мария не собиралась.

О музыке и танцах до утра в Холирудском замке, конечно, быстро стало известно всем. Кто рассказал? Да кто угодно – слуги, оркестранты, поставщики провизии или тех же свечей… Но Мария не делала из этого никакой тайны. Это был ее кусочек Парижа, где, по ее мнению, не происходило ничего предосудительного, почему она, королева, должна скрываться? С тем же Реймсом ни малейшего сравнения, она сама себе уже стала казаться монашкой, а они все смотрят косо.

Услышав первые вопросы брата Джеймса по поводу возвращения Шателяра и праздников в Холируде, Мария недоуменно приподняла бровь:

– Что вас смущает?

– Мадам, я уже просил Вас потерпеть и не вести себя в Шотландии так же, как Вы делали это во Франции. Ваши ночные развлечения здесь осудят.

Мария с вызовом вскинула голову:

– Граф Джеймс Меррей! Я королева Шотландии Мария Стюарт и у себя дома вольна устраивать праздники в любое время суток! Мои ночные развлечения никоим образом не мешают нравственности ваших ханжей-лордов!

На Джеймса Стюарта ее тирада не произвела ни малейшего впечатления, он поморщился:

– Ваше Величество, не наделайте глупостей. Будучи увлеченной, легко можно перейти границу дозволенности, тем более если не совсем представляешь, где она в настоящее время проходит.

– Что вы хотите этим сказать, сударь?!

– Только то, что сказал, – поклонился Джеймс и вышел из комнаты.

Разговор оставил неприятный осадок. Что же, получалось, что за ней и здесь, в ее собственных владениях, будут следить так же, как следили в Реймсе ищейки королевы Екатерины Медичи?!

Пока брат был в комнате, Мария сдерживалась, но, как только он ушел, дала волю чувствам. Красивый бокал, который она держала в руке, полетел в камин, отбив уголок у каминной доски и рассыпав вокруг осколки стекла. В комнату вбежала испуганная грохотом Мэри Сетон:

– Что случилось, Мэри?!

Королева стояла, сжав кулаки и возбужденно дыша.

– Скажи, почему я, королева, должна во всем давать отчет?! И кому? Бастарду! Он считает себя вправе диктовать мне правила поведения только потому, что был регентом в отсутствие моей матери! Не-на-вижу!

Она произнесла это с такой злостью, что Мэри Сетон даже вздрогнула. Господи, хоть бы бедняжка скорей вышла замуж, чтобы уехать из этой ненавистной страны подальше!

Но выговор брата оказался только началом. Зато возымел обратное действие; вместо того чтобы стать осторожней, Мария, напротив, принялась словно бросать вызов всем. Она проводила все время в развлечениях: то выезжала на охоту, красуясь перед жителями соседних деревень в своем изящном наряде, то увлекала веселую компанию просто покататься и поиграть в мяч на берегу, то организовывала своего рода маскарады в Холирудской башне с переодеванием в мужской костюм…

Конечно, пошли разговоры. Несомненно, охотничий костюм и изящная шапочка с пером очень шли молодой королеве; раскрасневшаяся от быстрой езды, возбужденная бешеной скачкой, веселая Мария была очень хороша! Но, помимо восхищения красивой посадкой стройной женщины, сидевшей в седле непривычно по-мужски, а не боком, была еще и досада крестьян, у которых вытоптали посевы, раздражение рыбаков, которым распугали рыбу своим визгом и криками на берегу, не говоря уже о слухах про переодевание женщин в мужской костюм, а мужчин… (страшно сказать!) в женское платье!

Конечно, слуги распускали языки, и стоило собраться в башне на карнавал, как внизу вырастала толпа, пытавшаяся издали по силуэтам в освещенных окнах определить, где настоящая женщина, а где переодетый мужчина… Конечно, это не добавляло королеве популярности у строгих протестантских проповедников. Грешить за плотно закрытыми дверями и окнами спален – это одно, а вот так выставлять свое нежелание подчиняться общим правилам даже для королевы было опасно.

Лучше других это понимал Джеймс Стюарт, ему-то слуги докладывали каждое утро! А уж когда стали говорить, что королева позволяет слишком многое вернувшемуся из Франции Шателяру… Впервые услышав, граф Меррей взвился:

– Что лишнее?!

– Сир, но мсье Пьер прятался в спальне Ее Величества!

Джеймс замер; если об этом узнает Нокс, то Марии попросту не сносить головы! Осторожно поинтересовался:

– А… Ее Величество?

– Ее Величество королева пожурила его и велела никогда больше так не поступать…

Получив монету за молчание, слуга удалился, а Меррей остался размышлять. Это было совсем плохо, Мария – молодая красивая женщина, она не сможет удержаться в строгих правилах, несколько таких выходок, и репутация будет безвозвратно утеряна. Сестра никак не могла осознать разницу между вольной Францией и консервативной, строгой Шотландией, где почти окончательно взял верх Нокс с его сторонниками.

Джеймс Стюарт подъехал к Холирудскому замку поздно, уже совсем стемнело, в сопровождении троих сопровождавших. Конечно, Мария попыталась изобразить удовольствие от приезда брата, но это ей не очень удалось. На вечер был намечен оригинальный маскарад, но в присутствии этого святоши такое невозможно.

Меррей вошел в небольшой зал, где вольготно расположилась веселая компания, оглядел сидевших и коротко поклонился:

– Простите, если помешал веселиться.

Конечно, его пригласили присоединиться. Вечер был безнадежно испорчен… От Джеймса не укрылось то, что за его спиной Мария сокрушенно развела руками, мол, я не виновата. Меррей не стал засиживаться, но и остальные тоже.

Было уже далеко за полночь, когда в дверь комнаты графа Меррея тихонько стукнули. Он выскользнул в коридор и направился в сторону покоев королевы. Подле двери в ее спальню стояла служанка, но Джеймс еще на подходе выразительно приложил палец к губам, призывая молчать.

Джеймс Стюарт действительно был бастардом – незаконнорожденным сыном короля, хотя и в его матери тоже текла королевская кровь, детей она рожала от короля Якова по любви, но они не были венчаны, а следовательно, ни один из сыновей на трон рассчитывать не мог. В те времена быть бастардом не значило быть изгоем, сыновья получали фамилию отца, а часто даже добивались куда больших успехов, чем законные наследники. Именно так было и с Джеймсом. Правда, в отличие от Марии его красавцем назвать не смог бы даже большой льстец. У этого Стюарта был длинный нос, маленькие, близко посаженные умные глаза и неправильный прикус, выдвигавший чуть вперед, да еще и вкось, подбородок.

Но Меррею не была нужна красота. Хватало ума и осторожности. Он в не меньшей степени, чем сестра, владел умением хитрить, изворачиваться и лгать. В этом смысле они друг дружки вполне стоили, только каждый боролся за свое. Джеймс, будучи старше сестры на одиннадцать лет, был готов защищать ее и помогать, но только при условии, что Мария не станет портить ему самому жизнь. Лучше, если это будет подальше от Шотландии.

Сначала получалось, а теперь вот приходилось по ночам блуждать по чужим спальням, чтобы эта фурия не наделала крайних глупостей!

Шателяр был неугомонен, появление брата королевы, испортившего весь вечер, сначала повергло его в отчаяние, но потом вселило надежду на другое приключение. Присутствие в замке Меррея, которого он не мог терпеть, придавало этому приключению особую остроту.

Спать разошлись рано, большинство действительно вознамерились отойти ко сну. Королева, досадуя на так некстати подвернувшегося брата, тоже. Мария вернулась в спальню, Бетси помогла ей освободиться от платья, подала чашу, чтобы королева умылась, полотенце. Наконец короткая дневная рубашка была заменена на длинную ночную из нежного, почти прозрачного шелка, поверх наброшен пеньюар из той же ткани, богато расшитый замысловатыми узорами. Ловкие руки камеристки освободили от множества шпилек, гребней и разных заколок роскошные волосы королевы, которые, рассыпавшись по плечам, почти закрыли верхнюю часть фигуры.

Слегка запахнув пеньюар, Мария уселась перед большим венецианским зеркалом, вглядываясь в свое отражение, и вдруг тихонько задала извечный женский вопрос:

– Зеркало, зеркало на стене, скажи, кто прекрасней в этой стране?

И вдруг едва не завизжала от ужаса. Потому что из-за плотной шторы ей ответили:

– Конечно, Вы, Ваше Величество!

В комнату шагнул Шателяр!

Мария сидела, прижав руки к груди и едва переводя дыхание. Поэт воспользовался ее растерянностью, чтобы броситься к ее ногам.

– О, богиня! Конечно, нет Вас прекрасней!

– Вы с ума сошли! В двух шагах мой брат, он просто убьет вас!

– Если Вы не станете звать на помощь, то никто не узнает. Позвольте мне поцеловать хотя бы пальчик Вашей прекрасной ручки!

Королева зашипела:

– Вы это делаете по десять раз на день, неужели нужно было являться сюда в такой час?!

Шателяр был настойчив:

– Значит, ножки…

От слов он быстро перешел к делу. Его губы заскользили по ее стопе, добрались до коленки, освободив ее от тонкой ткани сорочки… Мария замерла, губы и руки поэта были такими горячими, а она так соскучилась по простой ласке! Который год ее ножек не касались мужские руки…

Сколько продолжалось это безумие? Наверное, не слишком долго, потому что Шателяр успел только добраться руками до бедер, а губами чуть выше колен… Мария откинулась назад, пытаясь руками слабо защищаться, но казалось, еще мгновение, и эта защита перерастет в бурные объятья!

И вдруг…

Джеймс Стюарт рычал, словно огромный лев на добычу:

– Это Вы, мадам, называете невинными шалостями?!

Мария вскочила, Шателяр остался на полу, растерянно оглядываясь.

– Как вы посмели войти в мою спальню без предупреждения, граф Меррей?!

Он не стал даже объясняться, только презрительно скривился:

– Запахните пеньюар, мадам!

Следующий окрик Джеймса вызвал стражу, Шателяра утащили куда-то, следом ушел и сам Меррей, пообещав:

– Завтра поговорим!

Джеймс вышагивал по коридору следом за стражниками, уведшими поэта, и раздумывал. Он мог бы одним словом сейчас уничтожить сестру, королеву, которая в раздетом виде принимала у себя мужчину, тем более такого – беспутного, по мнению большинства, уже из-за одного того, что он поэт, окунуть в бездну презрения легко. Стоит позволить Ноксу, опираясь на такой факт, вытащить все остальное – маскарады с переодеваниями, поцелуйчики во время танцев (кого волнует, что это положено по ритуалу?), шлейф слухов, притащившийся следом за Марией из Франции, тем более они связаны все с тем же Шателяром и его хозяином Данвиллем… и проповедник просто утопит королеву в народной ненависти. Но это было не в интересах самого Меррея. Снова начнется бунт, и все усилия по установлению порядка в Шотландии пойдут прахом.

Черт бы побрал эту любвеобильную бабенку, так не вовремя появившуюся в Холируде! Теперь Джеймс Стюарт той жалости, которую испытал, увидев уставшую после трудного плавания и испугавшуюся одного вида Лейта Марию, больше не испытывал. Он хорошо знал, что сестрица вполне стоит своей матери Марии де Гиз – протянешь в помощь палец, лишишься руки до самого плеча. Скорее выдать ее замуж! За кого угодно – испанца, австрийца, шведа, наконец, говорят, шведский король хоть и не в себе, но тоже ищет невесту. На коленях стоять перед Екатериной Медичи, чтобы забрала обратно во Францию, лишь бы подальше от Эдинбурга!

Джеймс тем более спешил, что, если нынешнее происшествие станет известно, сплавить опозорившуюся красотку будет еще сложнее. Нельзя допустить, чтобы на королеву легла хоть тень подозрения, слуги будут молчать, их можно купить, а вот что делать с самим глупцом и беспокойной Марией? И вдруг Меррея осенило!

Он жестом подозвал своего слугу и, что-то сказав ему, вошел в комнату, куда бросили Шателяра. Даже не глядя на поэта, Джеймс махнул рукой страже:

– Подождите в коридоре, я сам допрошу злоумышленника. И не подслушивать!

Стоило за двумя дюжими охранниками закрыться двери, как Шателяр попытался возмутиться:

– Что вы себе позво…

Договорить не смог. Джеймс Стюарт воспользовался своим немалым ростом и недюжинной силой. Пьер Шателяр был попросту сграбастан и поднят в воздух к лицу шипевшего брата королевы:

– Это что ты себе позволяешь, щенок?! Захотелось опозорить королеву на всю Шотландию?!

Тот откровенно растерялся, губы затряслись:

– Я… мы…

О чем говорил за закрытыми дверями с поэтом Джеймс Стюарт, знали только они двое, но после разговора Шателяр оказался обвинен в попытке проникнуть в покои королевы против ее воли. Судьям поэт наговорил на себя столько, что те хватались за головы, мол, он пожелал увидеть Ее Величество неглиже (что вполне соответствовало истине!), проник в ее спальню, спрятался за портьерой и, дождавшись появления, вышел. Королева якобы кричала, звала на помощь, даже требовала от прибежавшего на зов брата, чтобы тот заколол наглеца кинжалом… Шателяр наговорил столько, что приговор быть иным и не мог бы, его решили казнить!

– Нет, Вы будете присутствовать на его казни!

– Джеймс, я не смогу смотреть на то, как отрубают голову человеку, который, по сути, ни в чем не виновен и был моим другом!

– Выбирайте друзей, Мэри, чтобы потом не приходилось отрубать им головы. Господи, да выходите скорее замуж, чтобы не было проблем с ночными посетителями в спальне!

Мария вскинула голову:

– Выбирайте выражения, Джеймс! Вы разговариваете с королевой!

Тот насмешливо изобразил глубокий поклон:

– Извините, Ваше Величество, позвольте предложить Вам руку, чтобы проводить на место казни Вашего любовника… И учтите, что так будет с каждым, кто посмеет нарушить правила приличия, находясь рядом с Вами, потому что репутация шотландской королевы не может быть запятнана даже малейшими подозрениями!

В отличие от первой вторая фраза произносилась без насмешки и таким ледяным и твердым тоном, что у Марии по спине пробежал холодок.

Она действительно сидела и смотрела, как казнили Шателяра, поэта, взявшего всю вину на себя. Шателяр вместо псалмов перед смертью читал строчки его любимого Ронсара, а последними его словами были: «Жестокая королева…» Судя по всему, Джеймс Стюарт пообещал поэту, что королева простит его на смертном одре в благодарность за то, что взял всю вину на себя и не опозорил ее имя. Шателяр до последнего мига на это надеялся, но прощения не последовало, Мария об этом даже не подумала. Когда голова поэта покатилась в подставленную к плахе корзину, брат прошипел сквозь зубы:

– Могла и помиловать своей волей…

Мария растерянно оглянулась на него:

– Я?

– Ну не я же! Кто из нас королева?

В своей спальне Мария долго плакала, все больше восстанавливая себя против брата. Он желает собственной власти, держит ее за глупую девчонку, за которой нужно постоянно надзирать?! Но она королева и будет править страной даже вопреки воле сводного брата! Конечно, хорошо бы выйти замуж как можно скорее, чтобы покинуть этот остров, но, пока нет жениха, Мария решила заняться… государственными делами!

Вопросы замужества

Мария постепенно стала вмешиваться в дела королевства, к величайшему неудовольствию ее брата. Пока птичка пела и плясала, Джеймс Стюарт только следил, чтобы не заливалась слишком звонко и не наделала глупостей. Но этой красотке надоели балы и музицирование, и она решила поиграть в правительницу. Пора было все же выдать Марию замуж.

Однако переговоры с королем Испании Филиппом по поводу брака его сына Дона Карлоса с шотландской королевой двигались ни шатко ни валко. Также зависли договоренности с австрийским эрцгерцогом Карлом. И не последнюю роль в этом сыграла английская тетка Марии Елизавета. Елизавета Английская то ли из политических соображений, то ли просто из женской стервозности перекрыла своей сопернице практически все возможности найти себе мужа в Европе. Она открыто объявила, что будет считать любого, кто посмеет посвататься к Марии Стюарт без ее, Елизаветиного, согласия, личным врагом!

Когда до Лондона дошли сведения о сватовстве к шотландской соседке австрийца, Елизавета вызвала к себе австрийского посланника и без обиняков объявила ему, что английское правительство будет рассматривать такой брак как объявление войны Англии. Конечно, эрцгерцог тут же ретировался. Шотландия слишком далеко, чтобы ради нее ссориться с ее сильной соседкой.

Чувствуя свою силу, Елизавета не находила нужным даже как-то завуалировать свое вмешательство в семейные дела шотландской королевы, она открыто объявила о намерениях не допустить брака Марии Стюарт с кем-то из европейских монархов и сообщила об этом самой королеве Шотландии!

Но Елизавета сделала еще один шаг, свидетельствующий об изощренной хитрости ее натуры. Прекрасно зная, что Англия притягательна для Марии только короной, английская королева объявила, что… согласна назвать Марию Стюарт и ее возможных будущих детей своими наследниками первой очереди, если та сочетается браком только с ее согласия! То есть хочешь права на корону для себя или своих детей – будь послушной девочкой. Поскольку сама Елизавета замуж выходить не собиралась, демонстративно декларируя свою девственность, то это означало прямое наследование. Правда, английскую королеву продолжали сватать, но мало кто верил в успех этих мероприятий.

Мария с изумлением читала письмо Елизаветы, в котором та, рассыпаясь в комплиментах по поводу несравненной красоты своей кузины (Елизавета упорно именовала племянницу кузиной или дорогой сестрицей, хотя в действительности была ей теткой) и множества ее несомненных достоинств, все же ставила в известность, что любое не согласованное с ней самой замужество Марии будет рассматриваться как выступление против. Шотландская королева в негодовании отбросила письмо, такое поведение английской королевы граничило с наглостью! Какое Елизавета имела право требовать от нее отчета в своих действиях, тем более действиях, направленных на замужество?! Она сама себе хозяйка и вольна выходить замуж за кого угодно!

– То есть как «без ее согласия»?! Она считает, что я должна спрашивать у нее согласие на свое замужество?! Да кто она такая?!

Эти же вопросы Мария Стюарт задала Мелвиллу, словно тот был ответствен за поступки английской королевы.

Мелвилл вообще находился словно между двух огней, две умные женщины сцепились между собой не на шутку, а они с Сесилом и Рэндолфом должны все это разруливать… Мысленно Мелвилл уже стал использовать ругательство, которое канцлер Англии Сесил применял к собственной королеве: «Чертова баба!» Умные мужчины вынуждены ломать головы и изворачиваться, чтобы склока двух женщин на тронах не переросла в войну.

Рэндолфу легче, тот сидел в Эдинбурге почти безвылазно, а вот Мелвилл и Сесил постоянно испытывали на себе женские капризы двух стерв, облеченных высочайшей властью. Сесил вообще ежедневно. Но и Мелвиллу доставалось.

Недавно на очередном приеме Мелвилл беседовал с королевой Елизаветой, к которой относился весьма своеобразно. Он готов был признать, что английская королева умна, прекрасно образованна, обладает многими талантами, но категорически не одобрял ее нежелание вести себя, как подобает женщине, – выйти замуж и рожать детей. Мелвиллу были непонятны попытки женщины встать вровень с мужчинами и править страной. Еще во время первого приема он сказал Елизавете, что она никогда не выйдет замуж, потому что тогда стала бы просто королевой, а сейчас король и королева в одном лице. Проницательности шотландского посла нужно отдать должное, именно так и было, Елизавета просто не представляла, что должна будет с кем-то делиться властью. Мелвилл уважал Елизавету как сильную женщину, но откровенно насмехался как над женщиной вообще. Его письма своей королеве были полны язвительных замечаний, что не мешало увертливому шотландцу любезничать с английской королевой, разыгрывая преданного поклонника ее талантов.

В тот день Елизавета была в ударе, она много шутила, смеялась и вдруг принялась вспоминать свое восшествие на престол.

– Я не была столь юной, как ваша королева, но, верьте, использовала данные мне годы с толком. Знала несколько языков, а некоторые даже лучше, чем свой собственный!

– Это весьма впечатляет для женщины…

– Ах, сложность не в том, чтобы научить женщину говорить. Куда труднее научить ее молчать в нужную минуту!

Елизавета прекрасно помнила, как ловко умеет Мелвилл уклоняться от необходимости говорить комплименты ей, очерняя при этом Марию Стюарт, потому больше на такие не напрашивалась, но при любой возможности норовила показать, сколь она превосходит шотландскую королеву. Просто делать комплименты было совсем нетрудно, Мелвилл с чистой совестью хвалил ее наряды, в которых Елизавета действительно знала толк, ее украшения, ее голос, ее умение танцевать или музицировать. И стихи хвалил, и меткость в стрельбе из лука, и игру на музыкальных инструментах. Королеву Елизавету было за что хвалить… Если бы при этом не требовалось утверждать, что она не просто прекрасна, а лучше всех, насколько легче было бы с ней общаться!

Однажды у Мелвилла зашел разговор об этом с Сесилом.

– Королева любит, чтобы ее хвалили. Не понимаю, умная женщина столь падка на лесть…

– Не скажите. В этом есть свой резон, и немалый.

– Какой резон, кроме удовольствия, может быть от лести?

– Сколько раз за сегодняшний вечер были произнесены слова о разумности Ее Величества и ее целомудрии? Не один десяток, и еще столько же произнесут. Вы полагаете, это нужно только для ушей Ее Величества? Королева прекрасно знает себе цену и своему целомудрию тоже. Тонкая лесть приятна только тому, кому она предназначена, и тому, кто ее произносит. Остальных она раздражает. А вот такая откровенная… Ее Величество достаточно умна, чтобы грубую лесть отличить, более того, сама ее и провоцирует. Я долго не мог понять, зачем.

– А теперь поняли? – поинтересовался посол.

– Понял довольно давно. Сегодня вы не очень верите в эту лесть. А завтра? А через несколько месяцев? Те, кто ежедневно десяток раз слышит и произносит что-либо, в конце концов сами в это поверят! Через пару месяцев при дворе вы и сами утвердитесь в исключительности Ее Величества. Кстати, это так и есть!

Посол изумленно смотрел на королеву, внимающую очередному придворному, заливавшемуся соловьем. А ведь верно!

– Интересно, это женская хитрость? – пробормотал он.

Сесил усмехнулся:

– У королевы редкое сочетание женской стервозности и мужской хватки. Имейте это в виду. Она непоследовательна там, где был бы тверд король, и на редкость тверда там, где женщина спасовала бы. Но временами это дает удивительные результаты.

Он вздохнул, и было непонятно, то ли осуждает, то ли восхищается. Пожалуй, и то, и другое.

Елизавета «осчастливила» Мелвилла очередным заявлением:

– Моя кузина Мария не единожды заявляла свои права на английский престол. Не думаю, что она их имеет, но при известных условиях я могла бы назвать дорогую сестрицу своей наследницей, причем первой очереди. Как вам известно, я не намерена выходить замуж, следовательно, трон не достанется моим детям. Поэтому я особенно придирчиво отношусь к выбору королевой Шотландии своего супруга, вы должны меня понять.

– О да, Ваше Величество. Такая забота о судьбе королевы Марии, несомненно, делает Вам честь! Кого бы Вы посоветовали ей в мужья?

Елизавета широко улыбнулась:

– Я найду достойного супруга дорогой сестрице, если только она намерена прислушаться к моим словам. И посоветуйте королеве, – Елизавета наклонилась почти к уху посла, – поменьше обращать внимания на чужих и побольше на своих собственных – шотландцев и англичан. Свои всегда лучше, уверяю вас.

Изящная ручка королевы словно в волнении сжала запястье посла. Мелвилл почувствовал железную хватку, эти красивые пальцы способны задушить, не задумываясь! Не хотел бы он почувствовать ее руку на своей шее…

– Как расценивать такое вмешательство?! Заботливая родственница! Ей нужно, чтобы я сидела взаперти и видела мир только через окно по ее соизволению! Я разорву всякие отношения с Англией, объявив поведение английской королевы оскорбительным!

Мелвилл спокойно смотрел на Марию Стюарт. Даже в запале не стоит произносить столь резких слов. Стоило бы сначала остыть, прежде чем вызывать его. Поневоле он вынужден был согласиться, что у Елизаветы куда больше выдержки. Может, Мария пока просто молода, еще научится?

Возмущалась Мария Стюарт, конечно, лишь в обществе тех, кому, безусловно, доверяла, в письмах к Елизавете она была самой благожелательностью, сообщив, что с благодарностью примет любой совет от дорогой тетушки. Елизавета в письмах и на словах неизменно называла Марию кузиной, ведь между ними было всего девять лет разницы. Или целых девять? Правда, опомнившись, Мария решила не дразнить спящего пса и все же принялась именовать англичанку «дорогой сестрицей».

Елизавета на гневный вопрос племянницы, залитый в письме бочонком патоки из слов, ехидно ответила:

– Конечно, за английского либо шотландского джентльмена!

И попробуй возрази!

Между двумя королевами началась большая игра с чисто женскими выходками и пакостями, которая привела одну из них на плаху. Вообще, в их отношениях заметна четкая последовательность – на любую выходку Марии Стюарт Елизавета Тюдор давала жесткий, на удивление хорошо продуманный ответ.

Мария внесла в свой герб корону Англии – немедленно были поддержаны протестанты в Шотландии и Франции, вынудив обе страны заняться отнюдь не проблемами самоуверенной красотки, даже ее свекру королю Генриху, спровоцировавшему эту выходку, стало не до снохи.

Мария решила выйти замуж за европейского монарха либо наследника престола, отдавая таким образом Шотландию в руки возможных противников Англии, – Елизавета объявила на весь мир, что завещает ей свой престол только в случае подчинения в вопросах замужества, а каждый, кто рискнет пойти против ее воли, будет считаться врагом Англии!

И так продолжалось до самой гибели Марии: поступок – жесткий ответ, вызов – жесткий ответ… Стоило Марии Стюарт заняться своими делами, не задевая английских, и Елизавета становилась мирной и приветливой. Но слишком завязаны были друг на дружке Англия и Шотландия, слишком близко находились, слишком тесно переплелись их судьбы, чтобы замужество одной королевы не касалось другой.

Сцепив зубы, Марии пришлось подчиниться или хотя бы на время затихнуть.

Эрцгерцогу было отказано, но не из-за боязни неприятностей со стороны Англии, Мария Стюарт все еще надеялась на брак с Доном Карлосом либо сыном Екатерины Медичи, королем Франции Карлом IX. Но ни тот, ни другой не торопились, а время шло.

Тянули его все. Испанский король Филипп не торопился женить своего сына, которого откровенно недолюбливал, да еще и наживая таким браком врагов в Англии. А Екатерина Медичи слишком хорошо помнила свою невестку-зазнайку, чтобы желать ее нового воцарения на престоле. Снова становиться второй дамой при первой Марии? Это она уже проходила. Французский король Карл IX был достаточно послушным сыном, а в Париже красоток хватало и без Марии Стюарт.

Оставался вопрос, кого же предложит Марии Стюарт сама Елизавета, как пообещала?

Через несколько дней, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы спешное послание из Лондона добралось до Эдинбурга и столь же спешно вернулось обратно, королева Елизавета получила от своей шотландской племянницы письмо, в котором Мария Стюарт спрашивала, кого же предложит ей сама Елизавета, чтобы, конечно же, принять ее совет всей душой.

Куда там дипломатам с их хитростями и витиеватыми фразами, если за дело берутся две умнейшие и хитрейшие стервы! Письма королев друг дружке заливала патока, слова слипались от слащавости, но в строчках, написанных рукой соперницы, каждая сквозь этот мед прекрасно видела потоки яда. Яд стекал с концов букв, расплывался по тексту, фразы кололись, точно шипы у роз, скрытые прелестными листьями и лепестками. Мед и яд в одной фразе – так могут только женщины! Мужчинам недоступно умение всадить иглу в рану с ангельской улыбкой и под видом поглаживания. Нашла коса на камень, каждая искала и знала, как уколоть больнее, делая вид, что заботится исключительно о благополучии соперницы.

Пока лучше удавалось Елизавете, ведь Мария не могла открыто упомянуть ее любовника Дадли, а свое нежелание выходить замуж английская королева не скрывала, этим не уколешь. Мало того, Елизавета задумала такую каверзу, какая и не снилась Марии Стюарт! Что там включение чужого герба в свой собственный, оскорблять так оскорблять! Понимала, что наживет врага на всю жизнь, но Мария и без того была врагом номер один. Елизавета предложила ей в качестве супруга недавно овдовевшего… собственного любовника Роберта Дадли! Конечно, Дадли был хорош внешне, но ни для кого не секрет его давняя связь с самой королевой! К тому же Мария Стюарт – королева Шотландии, а Роберт Дадли – всего-навсего конюший английской королевы. Это сильнейшая пощечина, но пусть попробует отказаться!

Мелвилл немало подивился, поняв, где с ним будет вестись беседа. Она получалась особо приватной, потому что из покоев, куда его провели, доносились звуки вёрджинала. Посол наслышан об умении королевы играть на самых разных инструментах, как и о том, что любимый как раз вёрджинал. Но игра была слишком уверенной, знавший толк в музыкальном искусстве Мелвилл невольно приостановился, хотелось послушать, прежде чем он переступит порог комнаты и королеву прекратят развлекать. Или его пригласили тоже послушать чью-то игру в качестве развлечения? И это неплохо.

Кэтрин Эшли позвала:

– Прошу вас, сэр. Ее Величество ждет.

– Я не хотел бы мешать Ее Величеству слушать музыку.

– Почему слушать, Ее Величество играет, как вы слышите.

Действительно, за вёрджиналом сидела сама королева. Едва кивнув Мелвиллу в знак приветствия, она также кивком показала на стоявшее рядом с инструментом кресло, явно предлагая присесть. Руки при этом продолжали скользить по клавишам, извлекая божественные звуки.

Посол присел и с вниманием наблюдал, как длинные тонкие пальцы, унизанные перстнями, уверенно нажимали на нужные клавиши, переключали регистры, носок туфельки, видный из-под подола роскошного платья, нажимал на педали. Все вместе это превращалось в великолепную музыку. Королева играла не хуже опытного музыканта, по много часов проводящего за вёрджиналом ежедневно. И дело не в умении ловко перемещаться по клавишам, Елизавета играла вдохновенно.

Когда пьеса закончилась и королева вознамерилась встать, чтобы пригласить своего гостя перейти в другое кресло, Мелвилл, заметивший, что ей очень хочется продолжить музицирование, попросил:

– Нет, нет, Ваше Величество, если можно, еще!

– Вам понравилось, милорд?

– Разве такое мастерство и вдохновение могут не понравиться?

Пыл, с которым воскликнул Мелвилл, подтвердил, что посол произнес не очередную льстивую фразу, ему действительно понравилось. Королева вернулась за инструмент. Она играла и играла, легко, непринужденно, словно пальцы и клавиши были единым целым, и звуки извлекались не столько усилием рук, сколько движением души. Скорее всего, так и было.

Мелвилл расслабился окончательно. Красивая женщина прекрасно исполняла великолепную музыку… Чего еще желать?

Вот тут его и поджидал сюрприз. Позже Мелвилл ломал голову над тем, нарочно Елизавета подстроила этот трюк с вёрджиналом или это вышло случайно?

– Королева Мария, моя дорогая кузина, играет?

– Да, конечно, – согласился посол, – королева весьма музыкальна.

– Так же, как я?

– Ваше Величество играет лучше всех в Англии.

Елизавета рассмеялась, рассмеялся и Мелвилл. Они прекрасно помнили, как однажды королева устроила ему настоящий допрос с пристрастием: кто лучше выглядит, она или Мария? Колкими, прямыми вопросами Елизавета пыталась заставить посла сказать, что хоть в чем-то, но лучше шотландской королевы. С Мелвилла сошло семь потов, состязаться с языкатой, умной женщиной было невероятно трудно, но он справился. Игра в слова закончилась тем, что послу удалось согласиться только с тем, что Елизавета во всем лучшая в Англии, в то время как Мария Стюарт в Шотландии.

Тогда английская королева рассмеялась:

– Заметьте, я не стану заставлять вас признавать, что Англия лучше Шотландии. А ведь могла бы, тогда бы вышло, что я все равно лучше вашей королевы.

– Я бы такого не признал, Ваше Величество. Даже под угрозой быть удаленным от Ваших прекрасных глаз, ведь я настоящий шотландец!

– Учитесь делать комплименты чужой королеве, не роняя чести собственной! – показала на Мелвилла Елизавета, обращаясь к присутствующим.

С тех пор для них это превратилось в своеобразную игру, при случае Елизавета, смеясь, объявляла:

– Эти голуби самые лучшие! Эти цветы самые лучшие! Эти щенки самые лучшие!

Посол соглашался:

– Безусловно, Ваше Величество! – И неизменно добавлял: – В Англии.

На сей раз королева игру не затеяла, она и без Мелвилла знала, что играет куда лучше той же Марии, ей много раз это подтвердили даже настоящие музыканты. Она позвала посла совсем не для того, чтобы демонстрировать свое умение, просто, пока он не появился, присела сыграть пришедшую в голову мелодию. Несколько взятых нот в результате вылились в долгую игру, за которой ее и застал Мелвилл.

Заканчивая очередной пассаж, она улыбнулась, сообщив между делом:

– Моя дорогая сестрица Мария спрашивала у меня совета, кого я могла бы предложить ей в мужья из английских или шотландских джентльменов.

Мелвилл подумал, что не Мария просила, а Елизавета вынудила ее просить, но промолчал. Королева, получив его кивок в знак согласия (словно это было ей нужно), продолжила:

– Я решилась указать ей на лучшего, по моему мнению, лорда Англии. – Мелвилл замер, как охотничий пес, почуявший решающий миг. Неужели согласится на брак Марии с Дарнлеем? – Это сэр Роберт Дадли.

Пальцы продолжали порхать по клавишам, но звуки словно исчезли. И не для одного Мелвилла, от посла не укрылось, что замерли, раскрыв рты, и дамы, уютно расположившиеся вокруг своей королевы. Всеобщий шок нимало не смутил Елизавету, она продолжила игру и свой монолог.

– Лорд Дадли великолепный человек, он хорош со всех сторон; решись я выйти замуж, не искала бы себе другого мужа, но вам известно, что я не чувствую склонности к замужеству в отличие от дорогой сестры. Вы передадите мои слова королеве?

Мелвилл только кивнул, не в состоянии вымолвить хоть слово. Елизавета вдруг прекратила игру и насмешливо уставилась на посла:

– Что-то не так, милорд?

Тот решился:

– Ваше Величество, помня о Вашей постоянной привязанности к лорду Дадли, я никак не ожидал с Вашей стороны…

Королева продолжала с усмешкой наблюдать за попытками посла вывернуться из такой неприятной ситуации. Но она слишком уважала Мелвилла, чтобы издеваться над ним столь открыто.

– Не трудитесь объяснять, милорд. Конечно, вы смущены и удивлены, если не сказать потрясены. Я знаю о нелепых слухах про нас с лордом Дадли, которые, поверьте, не имеют под собой решительно никакого основания. Люди вольны болтать все, что им заблагорассудится, но королева должна быть выше этих нелепостей. Роберт Дадли мне брат, как дорогая кузина – сестра. И мое предложение свидетельствует только о моем к ней наилучшем отношении. Я прекрасно знаю достоинства лорда Дадли, ценю его и только поэтому настоятельно рекомендую своей доброй сестре как мужа. Она будет счастлива!

Губы говорили сладкие слова, а глаза насмехались. Нет, не над растерявшимся от такой выходки Мелвиллом (кто бы не растерялся?). Над Марией, поставленной в нелепое и безвыходное положение. Такое могла придумать только женщина!

Чтобы что-то спросить, посол поинтересовался мнением самого лорда Дадли по этому вопросу. Елизавета махнула рукой:

– Роберт дорожит моим мнением и согласится.

– Согласится или согласен?

– Согласен! – Теперь глаза смотрели уже жестко. Она приказывала! Приказывала своему любовнику жениться на своей сопернице. Почему?! Просто потому, что это было пощечиной? Конечно, Мария никогда на такое не пойдет! Значит, у Елизаветы есть повод отказаться от обещания назвать Марию главной наследницей.

Самым большим желанием Мелвилла было удалиться как можно скорее. Елизавета почувствовала это и отпустила посла, взяв обещание донести ее предложение до дорогой сестры немедленно. Знать бы еще как?! Головная боль на остаток дня бедному послу была обеспечена.

В таком весьма задумчивом виде его встретил Сесил. Мелвилл вцепился канцлеру в руку.

– Уильям, скажите, какой идиот подсказал ей мысль сватать Марии Роберта Дадли?! Надеюсь, это не вы?!

– Не я! – рассмеялся Сесил. – Сама придумала.

– Чертова баба!

Сесил снова рассмеялся:

– Вы стали употреблять мои ругательства?

– Будешь тут… Неужели Дадли согласен?

– А кто его спрашивал?

– Неужели не спрашивала? – В глазах бедного посла появилась робкая надежда.

Канцлер вздохнул:

– Спрашивала, да только так, что отказаться невозможно. Нам никогда не понять этих женщин, черт их подери!

Они посмотрели друг на дружку и вдруг рассмеялись. Нелегка служба у королев, особенно если те стервы, хотя не стерв королев, если они правят сами, а не сидят за спинами мужей-королей, наверное, не бывает… Но вместе с возмущением и досадой оба политика часто испытывали настоящее восхищение как своими собственными королевами, так и соперницами. «Чертова баба!» теперь относилось и к шотландской Марии тоже, конечно, лишь мысленно или в присутствии Сесила.

Мелвилл останется верен своей королеве, не сделав ни единого шага против нее, хотя мысленно упоминать ругательство будет часто. Мария-королева и Мария-женщина слишком часто вступали в конфликт. Наверное, такая же борьба происходила и у Елизаветы, но у англичанки верх неизменно брала королева, а у шотландки – женщина. И тогда хвататься за голову приходилось не одному Мелвиллу.

Мелвилл не решился написать самой королеве, он предпочел сообщить о невозможном предложении Елизаветы шотландскому канцлеру Гренвиллю. Пусть тот уж как-нибудь сам… Джеймса Стюарта графа Меррея не было в Эдинбурге, и канцлеру пришлось все брать на себя.

Гренвилль увидел свою утонченную красивую королеву в гневе, да еще каком! Во гневе Мария Стюарт красивой ему не показалась, она была ничуть не лучше его собственной супруги леди Гренвилль, когда муж чем-то уж очень досаждал. Канцлер со вздохом решил, что все женщины одинаковы, королевы они или простушки.

Но как бы ни бушевала Мария, свои эмоции на бумагу она выплескивать не решилась, Екатерина Медичи пока не дала ответ по поводу возможности их с королем Карлом брака, да и Филипп Испанский все тянул… С трудом справившись с собой, шотландская королева продиктовала своему секретарю весьма сдержанное письмо. Оно также было направлено не самой Елизавете, а шотландскому послу Мелвиллу.

«Конечно, – отвечала она, – весьма лестно прислушаться к мудрым советам старшей английской сестры (изящный пинок с намеком на возраст – Елизавета на девять лет старше), у которой опыта в любовных делах куда больше, но приходится напомнить, что лорд Роберт Дадли недостаточно знатен, чтобы претендовать на руку шотландской королевы».

Это в письме, а вслух было высказано куда жестче. Гренвилль услышал, что это даже не пощечина – бросать ей объедки с королевского стола, вернее, постели! Предложить того, кто столько лет ублажал ее саму, это ли не оскорбление?! Она предлагает подержанного любовника тогда, когда в Англии немало куда более достойных лордов с королевским достоинством! Своего конюха – шотландской королеве!

Шотландский посол Мелвилл считал, что его служба должна оплачиваться по-особому, ведь ему приходилось часто встречаться с английской королевой Елизаветой и довольно часто с ней спорить или пытаться ее перехитрить. Последнее он уже давно считал совершенно немыслимым, но продолжал действовать в интересах королевы собственной.

После пощечины, полученной Марией Стюарт в виде предложения выйти замуж за подержанного любовника Елизаветы Роберта Дадли, шотландская королева решила ускорить решение вопроса о собственном замужестве, чтобы у соперницы больше не было поползновений сочетать ее браком еще с кем-то из своих слуг. Ей надоели колебания Филиппа Испанского по поводу брака его сына Карлоса, пора бы уж решиться на что-то, нет так нет! И Екатерина Медичи никак не могла простить бывшей невестке ее хамства, вопрос об их с юным Карлом IX супружестве никак не решался… Мария не знала, что этого не желал прежде всего сам Карл, хорошо помнивший ту, которую мать для себя называла теперь шотландской кобылой. У короля, несмотря на его молодость, не было ни малейшего желания навязывать себе на шею рослую, здоровую Марию, супругу покойного брата. Почему-то казалось, что и она тоже… покойница! Юный король не подозревал, что, женившись, мог спасти немало жизней, в первую очередь самой несостоявшейся невесты. Но уж на судьбу Марии Стюарт ему было наплевать. Екатерина Медичи пока не противилась желаниям сына.

Не просить же самой руки короля Карла, Марии оставалось тактично поторопить испанца. Такое задание и получил шотландский посол, в очередной раз отправляясь в Лондон. А еще нужно было так же осторожно провести переговоры с еще одной особой – Маргаритой Леннокс.

Здесь у Марии Стюарт был свой расчет. Когда ее изображают невинной овечкой, наивно отданной на заклание жестокой английской королевой, то явно лукавят и грешат против правды. Эти королевы друг дружки вполне стоили, обе были достаточно лживы и увертливы, обе вели нечестную игру, просто одна оказалась более подвержена разуму, а другая чувству. Подлости Марии Стюарт хватило бы на десяток королев, и лгать она умела не хуже соперницы. Однажды посол Англии в Эдинбурге Рандолф давал характеристику шотландской королеве, написав замечательные слова:

«Вся политика умнейших и самых практических голов во Франции, вся хитрость, фальшь и обманы самых лукавых людей Шотландии сосредоточились в голове этой женщины, и всех их она легко проведет…»

Вопрос был в том, что в Лондоне ей противостояла не менее умная и хитрая соперница, это же Рандолф вполне мог сказать кому-то и о своей собственной королеве.

Ведя с Елизаветой ни к чему не обязывающую переписку о замужестве, Мария отправляла посла для тайных переговоров. Каждая с ангельской улыбкой наливала яд в бокал, который собиралась предложить другой. Нет, они не травили друг дружку, это было просто невозможно, но яд просто-таки капал с каждой строчки их писем.

Мелвилл должен был тайно побеседовать с Маргаритой Леннокс, которая являлась родственницей обеим королевам. Сестра английского короля Генриха VIII, отца Елизаветы, была замужем дважды, ее сыном от первого брака был Яков V Стюарт, отец Марии, а дочерью от второго брака – эта самая Маргарита сначала Дуглас, а потом Леннокс. Таким образом Маргарита Леннокс приходилась кузиной английской королеве и теткой королеве шотландской, что не мешало ей жить довольно скромно, тайно лелея надежды на лучшее.

Мэтью Леннокс славился своей гибкостью, он поддерживал тех, кто был в данный момент в силе, за что и поплатился, лишившись всех владений в Шотландии и будучи оттуда попросту изгнанным. Но неудачи Мэтью Леннокса не лишили его супруги, родственницы двух королев, а его сыновей небольшой толики королевской крови. Старший из них, Генри Дарнлей, и интересовал Марию Стюарт и ее посла Мелвилла. Восемнадцатилетний сын Маргариты Генри числился в списке возможных женихов шотландской королевы далеко не на первом месте, но те, кто стоял на первых трех, не торопились связать себя брачными узами с шотландской красоткой, приходилось переходить к следующим.

Мелвиллу предстояло тайно поторопить посла Испании на предмет его решения, сколько можно сомневаться?! Если испанцы снова не скажут ни да, ни нет, еще более осторожно проверить почву для переговоров с Ленноксами. В таком случае им нужно возвращать отобранные имения в Шотландии, но чего не сделаешь, чтобы заполучить мужа, если замуж уж очень хочется! Марии, видно, хотелось, она была готова поступиться землями Ленноксов (все равно в конце концов вернулись бы ей же). Кроме того, посол должен своими глазами посмотреть, что собой сия драгоценность представляет, кривого или внешне уж совсем захудалого шотландской королеве не хотелось, больного тоже, еще не стерлись из памяти месяцы первого замужества.

Если Генри Дарнлей не придурок, не урод и не немощен, то он в случае отказа других приемлемый жених для Марии Стюарт, потому что это первый принц крови, замужество с которым, если Елизавета исполнит свое намерение не выходить замуж вообще, принесло бы Марии вожделенную английскую корону и без войны или тайных интриг, если не считать таковыми переговоры о замужестве за спиной той же Елизаветы.

Посла Мелвилла пригласили на церемонию обряда посвящения в рыцари того самого Роберта Дадли, которого Елизавета пыталась женить на Марии Стюарт. Правда, и в качестве графа Лестера бывший любовник английской королевы шотландскую тоже не прельстил. Заодно Мелвилл начал переговоры с четой Леннокс по поводу их старшего сына.

Сам сынок ему не слишком понравился, то есть Дарнлей был из красавчиков, этакий крепкий, хорошо сложенный румяный мальчик, у которого и пушка на щеках не видно, ничего не выражающие глаза с поволокой, блестящая вышколенность, умение держаться в седле, с придыханием декламировать стихи, делать комплименты, танцевать и нравиться женщинам, особенно старше себя. Мария Стюарт не настолько стара, чтобы брать любого, но Мелвилл помнил слова Джеймса Стюарта, что лучше красивый дурак, чтобы не лез в дела, чем умник, который будет вмешиваться. Дарнлей скорее был первым. «Какой из него король?» – с тоской вопрошал сам себя Мелвилл, но служба заставляла выполнять задание.

Хитрая и страшно честолюбивая Маргарита Леннокс встрепенулась, как старая боевая лошадь, услышавшая звук трубы! Брак с королевой… пусть и не английской (Елизавета давно дала понять, что этот пустозвон ее ни капли не прельщает!), что может быть лучше?! Она дала самую лестную характеристику своему мальчику, которой проницательный Мелвилл не поверил, но какая же мать станет хаять своего отпрыска, если его сватают за королеву?!

Дарнлей и Риччи

В Эдинбург прибыл граф Моретти со своей свитой. Ничего необычного, блестящий граф, блестящая свита. В такие дни Мария начинала остро чувствовать, во-первых, свою причастность к тому большому миру, который лежал за Англией и Английским Каналом, а во-вторых, свою оторванность от этого самого мира. Прошло не так много времени с тех пор, как она покинула берега прекрасной Франции, а уже столько новостей! Новости политики регулярно докладывали советники, Мария не всегда в них и вдумывалась, житейские новости были куда интересней (кто на ком женился, у кого с кем роман…), но еще интересней были новости мира моды! Женщина и на престоле женщина, особенно молодая и красивая. Услышать новые стихи, узнать, что теперь танцуют, как причесываются, что носят… Для этого дипломатическая почта не годилась. Мария уже хорошо поняла, что это во Франции политика активно смешивалась с любовью и развлечениями, в Шотландии так не удавалось, от этого было скучно.

Неудивительно, что каждый приезд кого-то нескучного и понимающего с континента становился событием. Но на сей раз куда большим оказалось присутствие в свите графа Моретти секретаря Давида Риччи. Настоящая находка для Марии Стюарт!

Эти мужчины ничего не понимают в женских сердцах! Красивая, умная, властная женщина никогда не полюбит обычного мужчину. Чтобы привлечь ее внимание, нужно быть необычным. Так всадник, скачущий на лошади мимо леса, не видит в нем отдельных деревьев, но всегда заметит отдельно стоящее, неважно, стройное ли оно…

Чем должен быть необычен мужчина? Неважно: умом, умением общаться с женщинами, внешностью… И эта внешность не обязательно может быть красивой. Иногда умное уродство куда привлекательней красивой обычности. Особенно если оно подчеркнуто талантом.

Таковым оказался и Давид Риччи. Немолодой, некрасивый, глазастенький и почти тщедушный, он, однако, был обожаем женщинами. Стоило зазвучать мягкому голосу итальянца, как все попадали под его обаяние. Хотелось слушать и слушать этот бархатный голос, вдохновенно, с придыханием исполнявший мелодичные напевы своей родины. Если добавить ум, несомненный поэтический дар и определенную ловкость, получалась смесь, не оставлявшая равнодушной ни одну даму, для которой прежде законы любви, а уж потом строгие требования морали.

Строгие пуританки, крестясь, шарахались от большущих черных глаз итальянца как от нечистой силы, а те, кто посмел глянуть в эти глаза, теряли способность сопротивляться. Правда, находились и такие, кто не терял самообладания, но все же увлекался.

Такой оказалась Мария Стюарт. В первый раз глянув в глаза Давида Риччи, королева сразу почувствовала в нем родственную мятущуюся душу, для которой тесны стены замков и места мало даже в бескрайнем небе. А уж услышав его голос и толковые рассуждения, Мария вообще решила, что лучшего помощника в отношениях с Францией ей не сыскать!

Итальянец принял предложение с радостью. Служить красивой, умной женщине, жаждущей не просто разумно изложенных и изящно написанных на бумаге писем, а скорее общения, истинное удовольствие! К тому же за это удовольствие еще и платили! Граф Моретти потерял одного из членов своей свиты, зато королева Мария Стюарт обрела нового статс-секретаря. Сначала Риччи занимался лишь делами, связанными с Францией, но скоро его обязанности уже не знали границ. Но главной стало – развлекать общество остроумными рассказами и прекрасным пением.

Вечерам в Холируде добавилось прелести…

Свечей, как всегда, зажжено много, камины жарко натоплены, чтобы не чувствовалась сырость с улицы, великолепное дамское общество в сборе. Среди дам один-единственный мужчина, зато какой!..

– Ах, Давид, вы так танцуете, что кажется, будто учились у самого Франческо Леньяно!

Риччи скромно потупился:

– Так и есть, Ваше Величество…

Сначала Мария отреагировала на свой титул:

– Но мы же договаривались, что вы будете называть меня просто мадам. Ма-дам! Ясно?

И только потом резко обернулась к итальянцу снова:

– Вы учились у Леньяно?!

– Не совсем так, мадам… но несколько уроков брал. Мастер был уже немолод, чтобы учить танцам многих.

– Я знаю, в его учениках были короли Карл и Филипп!

Присутствующие дамы при имени знаменитого учителя танцев заверещали, Франческо Леньяно в Европе слыл непревзойденным танцором, отличавшимся своей легкостью и грацией!

– Ах, Давид, пожалуйста, расскажите о Леньяно! Покажите хотя бы одно па из его танцев!

Риччи оказался в центре внимания. Он пошептался с оркестрантами, и немного погодя дамы, выстроившись вокруг единственного кавалера, усиленно пытались все сразу станцевать с ним павану. Для тех, кто хотя бы немного пожил во Франции, ничего особенного в этих танцах не наблюдалось, павану танцевали давно и на всех балах, она уже приелась, потеряла свою прелесть и стала казаться слишком медленной и чопорной.

Сетон пожала плечами:

– Павану уже даже скучно танцевать.

Подругу поддержала живая Мэри Ливингстон, ставшая Сэмпилл:

– Говорят, королева Елизавета танцует вольту!

Разгорелся спор, прилично ли королеве танцевать вольту. Кто-то морщился:

– Фи! Королеве подскакивать, как козе…

Кто-то возражал:

– Если красивые ножки и надеть калесоне, как для верховой езды, то вполне прилично!

Марию коробило от разговоров о сопернице, но что она могла поделать, не затыкать же рот всем дамам сразу. Приглядевшись к слегка нахмуренному лицу своей королевы, Риччи мгновенно понял, в чем дело, и перевел разговор на другое:

– Я мог бы показать движения другого танца – «Биззариа д’аморе», но для этого мне нужно, чтобы кто-то изобразил еще одного кавалера, танцуют по две пары сразу.

Мэри Сетон под общий хохот предложила:

– Я буду кавалером!

Действительно, самая высокая и солидная из собравшихся женщин, она вполне могла сойти за кавалера любой.

И снова Риччи переговаривался с оркестрантами, что-то напевая им, звуки сначала слышались вразнобой, но постепенно стала проявляться приятная мелодия. Она очень походила на мелодию «Квадратной паваны», только быстрее. Началось обучение. Движения и легкие подскоки дамам очень понравились, все были в восторге!

– Этот танец непременно нужно танцевать каждый вечер, только где найти кавалеров для каждой из нас?

– Приводить с собой!

– Но получится не узкий кружок, а огромный, шумный круг!

Как в ту минуту Мария жалела, что в Холируде нет Данвилля! Вот кто выплясывал бы этот танец с удовольствием! Да и казненный Шателяр тоже…

Глаза королевы против ее воли наполнились слезами.

– Что случилось, мадам? – Давид, как всегда, внимателен.

– Я грущу, что в моем маленьком мирке даже нет достаточного количества мужчин для танцев…

И верно, мужья у подруг солидные, степенные, они не то что вольту и павану танцевать не станут! Да и остальные тоже. Мария могла сколько угодно приглашать для развлечения людей из Франции, общаться в этом кругу было интересно, но не более. Ни выйти замуж, ни вот даже потанцевать, не вызвав ненужных слухов, ни с кем она не могла! Если во Франции ее близость с Данвиллем наделала столько шума, то что было бы в Шотландии, сохрани они отношения?!

Впервые у Марии мелькнула мысль о том, что Джеймс, пожалуй, был прав, посоветовав Данвиллю вернуться домой. Но понимание правоты брата проблемы не решало. Марии было откровенно скучно не потому, что не с кем распевать по вечерам, для этого вполне годился и Риччи, но и потому, что ей просто хотелось замуж! А если не считать оскорбительного предложения Елизаветы, других попросту не было. Что же теперь, оставаться вечной вдовой? Но ей нет и двадцати двух, уже не только душа требовала чьего-то внимания, но и тело тоже. Мужчина может завести себе подружку на стороне или просто завести, не будучи женатым, даже королю простительны такие связи, а вот королеве нет. Во Франции она давно нашла бы выход, соблюдая приличия, там вполне можно давать выход чувствам, а здесь? В Шотландии, где за каждым ее шагом следило множество настороженных глаз, только и ожидая ошибки, оплошности, малейшего проступка, чтобы опорочить, очернить, даже оболгать, если найдется хоть малейшая зацепка… Выход был один – выйти замуж! Она устала ждать предложений от царственных особ, тем более они оказались трусами, испугавшимися угрозы английской королевы! Пора замуж за кого угодно, только, конечно, не за подержанного любовника Елизаветы Дадли, даже если дорогая родственница сделает его трижды лордом или герцогом!

Тогда за кого?

Ответ пришел неожиданно, как происходит в нашей жизни все важное.

С этой минуты в жизни Марии Стюарт фарс и комедия окончательно уступают свое место трагедии.

Конечно, от Елизаветы не укрылся интерес Марии к ее родственнику. Во время обряда посвящения в рыцари не понравившегося Марии Роберта Дадли английская королева держала шотландского посла подле себя. Когда на правах принца крови с традиционным королевским мечом вперед выступил рослый розовощекий Генри Дарнлей, она едва заметно улыбнулась и кивнула на крепыша, затянутого в богато расшитый наряд:

– Вам больше приглянулся этот молодой повеса? Не наплачьтесь…

Мелвилл и глазом не моргнул, сказалась многолетняя привычка мгновенно реагировать на любые повороты беседы:

– Ни одна умная женщина не изберет в мужья человека с такой тонкой талией и розовыми щеками…

Реакция Елизаветы оказалась еще более яркой, она тоже чуть усмехнулась:

– А дура изберет?

Сказала и направилась к посвящаемому, оставив Мелвилла соображать, о ком она сейчас – о Марии или… о себе?! На мгновение послу стало не по себе, Елизавете ничего не стоит расстроить все их старания, попросту предложив леди Леннокс себя в качестве альтернативы Марии Стюарт! Конечно, английская корона куда более заманчива, чем шотландская, и Маргарита Леннокс с восторгом согласилась бы. А потом хитрой рыжей бестии ничего не стоит под каким-нибудь предлогом разорвать помолвку и оставить в дураках и Марию, и Ленноксов тоже.

Сразу после посвящения Мелвилл направился не к Маргарите Леннокс, а к своему приятелю канцлеру Уильяму Сесилу. Удивительное дело, они умудрялись даже дружить и помогать друг дружке, однако ни на йоту не поступаясь каждый интересами своей королевы. И сколько же этим двум умникам пришлось поломать головы, чтобы хоть как-то сгладить противостояние двух упрямиц на престолах!

У Сесила великолепные дома за городом, где безвыездно жила его супруга с сыном-калекой. Это было трагедией всей жизни Уильяма Сесила – его сын с детства ущербен телом, но не умом, и отец с матерью сделали все, чтобы он сумел встать на ноги и добиться больших успехов, со временем заменив отца. В Лондоне же Сесил довольствовался небольшими комнатами, ему достаточно места для сна, еды и работы.

Мелвилл очень любил кабинет Сесила со множеством огромных шкафов, набитых книгами, красивыми канделябрами, множеством хорошо очиненных перьев в бронзовой подставке (зная эту любовь, Сесил всегда давал их запас с собой), красивыми часами и резным камином с двумя креслами перед ним. Одно – неизменно хозяина, а во втором располагался гость, с которым Сесил решил поговорить. В тот кабинет попадали далеко не все. Убедившись, что в нем ничего не изменилось со времени последнего посещения, Мелвилл усмехнулся.

– Что? – вскинул на него умные, чуть грустные глаза канцлер.

Его глаза были уникальны, но не своими размерами, цветом или формой, а выражением. Сесил словно чуть укоризненно о чем-то вопрошал собеседника. Причем смотрел так доброжелательно, что хотелось немедленно в чем-то покаяться. Канцлер умел подолгу не отводить глаз, и собеседник начинал искать свою вину, рассказывая то, чего не следовало бы говорить. Мелвилл знал, что Елизавета однажды посмеялась, мол, если бы Сесил допрашивал преступников, то они сами безо всякого следствия уже через день рассказали бы и о том, чего никогда не совершали.

Мелвиллу удавалось выдерживать этот взгляд, не каясь и не болтая лишнего, канцлер знал об этом, и их дружба становилась только крепче.

Жестом предложив гостю садиться на привычное место, Сесил также кивком дал знать старому слуге, чтобы тот принес вино и бокалы. Сам разлив искрившуюся на свету жидкость, он протянул напиток Мелвиллу и с удовольствием сделал первый глоток из своего бокала. Вино действительно оказалось вкусным, потекла неспешная беседа двух умных, умудренных жизненным и служебным опытом людей, точно знающих, что ни один не скажет лишнего и не использует случайно услышанное во вред другому. Договорись эти двое меж собой, и можно было бы объединить оба государства безо всяких войн, но тогда один из них оказывался бы ненужным, и они продолжали попытки перехитрить друг дружку, играя открытыми картами. Такая игра была тем более заманчива, что каждый точно предвидел поведение другого на два хода вперед.

– Испанец не собирается женить своего сына на Марии Стюарт.

– Я знаю, разговаривал сегодня с их послом.

Мелвилл прекрасно знал, что Сесил знает и о разговоре, и даже все, что произносилось, один из слуг испанского посольства давным-давно работал на Сесила и главу английской разведки Уолсингема. А Сесил знал, что Мелвилл знает о его знании.

– Не связывайтесь с Ленноксами, наплачетесь.

– Почему? Маргарита?

– Нет, сам Генри…

– Почему?

– Да хлыщ же!

Мелвилл, смеясь, развел руками:

– Остается надеяться, что королева разглядит это с первого взгляда. Елизавета случайно не собирается прибрать его к рукам?

Ответом был откровенно недоуменный взгляд Сесила:

– Королева никогда не страдала слабоумием… Корона у нее уже есть, а сажать себе на шею эту пустышку можно только от большого нетерпения. Вашей-то зачем? В пику Елизавете, что ли?

– Замуж хочется… – вздохнул Мелвилл.

– Не берут? – посочувствовал англичанин.

– А Елизавету? – вместо ответа спросил шотландец.

– К ней сватаются, да только сама не идет. Если бы разрешили выйти за Дадли…

Еще на первом приеме у Елизаветы Мелвилл сказал, что она никогда не выйдет замуж не из-за недостатка в женихах, а из-за того, что желает сама быть и королевой, и королем одновременно. Мария Стюарт этого явно не желала, красивая шотландская королева сама искала женихов, в то время как у не столь красивой английской они не переводились. Видимо, чтобы на тебе желали жениться, одной красоты мало, нужно иметь еще что-то. Что? Трон был и у той, и у другой…

Вернувшись в Эдинбург, Мелвилл отправился к Марии в Холируд. Но несмотря на то что солнце уже стояло в зените, королева еще не вставала!

– Ее Величество плохо себя чувствует? – забеспокоился Мелвилл.

– Нет, – удивленно пожала плечами камеристка Бетси.

– А почему она в постели в середине дня?

– Ее Величество встает очень поздно, особенно если предыдущий вечер затянулся до утра…

Как же они не похожи с Елизаветой! Живя в Лондоне, Мелвилл отвык от такого распорядка, к английской королеве следовало приходить рано поутру, она вставала с рассветом, умывалась, молилась, одевалась и два часа занималась делами, чтобы потом, легко позавтракав, отправиться на прогулку. Впервые услышав, что аудиенция назначена на восемь, Мелвилл недоуменно пожал плечами:

– Меня будут принимать во время бала?

– Какого бала?

– Но вечером бал…

– Вам назначено на восемь утра!

Видя недоверчивое удивление посла, чиновник хмыкнул:

– Ее Величество в это время будет гулять в парке. Вы просили встречу наедине…

Мелвилл действительно застал королеву в парке бодрой, свежей и деловитой. Именно поэтому он и в Холируд приехал утром, конечно, не в восемь, но в одиннадцать. А королева в постели и вставать пока не собиралась.

Сочувствующе посмотрев на посла, камеристка посоветовала:

– Вы подождите. Если Ее Величество проснется, я сообщу о вашем приходе, может, изволит принять в спальне…

– Бетси, расскажите о распорядке дня королевы.

И снова девушка пожала плечами:

– Все обычно, вечером будет встреча друзей и допоздна веселье. Если понадобится, то напишут несколько писем. А потом танцы и пение. Вот и все. Да, еще, конечно, служба… Но это больше по праздникам, ведь здесь нет таких красивых месс, как в Париже…

Пришлось ждать до обеда. Он был принят только в четыре. Несмотря на поздний час и ночное бдение. Мария выглядела прекрасно, запас здоровья, заложенный в ней с детства, оказался столь внушительным, что королеву не брало ночное бдение и веселье до утра.

Она приняла Мелвилла ласково, поблагодарила за услугу (он чувствовал, что это от души), внимательно выслушала доклад о разговоре с испанским послом, потом о встрече с Маргаритой Леннокс. Было заметно, что у Марии на языке вертелся вопрос о самом Генри Дарнлее, но она неглупа и уже поняла, что там ничего страшного, иначе Мелвилл просто не стал бы разговаривать с его матушкой. Но женщина есть женщина, не утерпела:

– Каков вам показался сам Генри Дарнлей?

– Красивый, крепкий физически, обученный поведению в обществе пустозвон.

– Кто? – Брови Марии изумленно поднялись.

– Никто. Он просто никто, Ваше Величество.

– Излишне глуп?

– Нет, но и не умен.

– Вы сказали, красив…

– Не то чтобы красавец, но румян, хорош женственной красотой… Высок, строен, крепок, хорошо держится в седле, танцует, прекрасно воспитан, умеет угодить дамам, музицирует, декламирует, даже сочиняет немного…

– Ну вот, – кажется, с облегчением вздохнула королева, – а вы говорите – никто. В Шотландии не так много красивых, здоровых, молодых людей, умеющих вести себя и сочинять поэтические строчки. Благодарю вас за полный доклад. Вы свободны.

– Ваше Величество намерены все же пригласить в Эдинбург семью Леннокс?

– Да, но сначала только самого Мэтью Леннокса. Я сегодня же распоряжусь, чтобы такое письмо было написано, завтра вы отправите его в Лондон.

– Тайно?

– Нет, дорогая тетушка Елизавета (когда Мария хотела подчеркнуть разницу в возрасте, она неизменно называла Елизавету не сестрицей, как в письмах, а тетушкой) наверняка уже догадалась, ни к чему скрывать… Посмотрим, каков отец.

Мелвилл вздохнул, из этой семейки он как раз воспринимал только Мэтью Леннокса, потому что сын оставлял желать лучшего, а мамаша интриганка, каких еще поискать…

Пока шотландская королева придумывала, за кого бы ей выйти замуж, английская с успехом использовала свое девичество как действенное средство в большой политической игре. Ее сватали, и она практически никому не отказывала, делая вид, что всей душой за, но никак не может решиться. Держа всю Европу в напряжении по поводу своего замужества, без конца сталкивая между собой претендентов на ее руку и этим мешая им объединиться против Англии, Елизавета оказывала неоценимую услугу тому же Сесилу в иностранных делах. Стоило забрезжить договору Испании с Францией, как королева становилась благосклонной к испанскому послу, всячески намекая, что не забыла его короля Филиппа и его сына Карлоса. Если угроза исходила с другой стороны, фаворитом становился Эрих Шведский… или эрцгерцог австрийский… или еще кто-нибудь… Как при этом ей удавалось не перессориться окончательно со всеми сразу, оставалось для мужчин-дипломатов непостижимым. Получалось, что своим женским непостоянством и капризами королева не только развлекалась, временами просто издеваясь над представителями женихов, но и творила международную политику. Не единожды Сесил в беседе с Уолсингемом вздыхал, говоря, что Елизавета дамскими глупостями временами добивается куда большего, чем они долгими усилиями многих агентов.

На деле же Елизавета вовсе не собиралась выходить замуж, а на вопросы о своем наследнике или наследнице отвечала, что пока не решила и в случае чего таковые быстро найдутся. Сесил мысленно ворчал:

– В случае чего тебе-то что… а вот остальным каково будет, если начнется драка за власть?

Все хорошо помнили, что творилось, когда Елизавета едва не погибла от оспы. Она переболела сильно, но всем на удивление изуродована следами оспы не была!

Вообще, главной головной болью Сесила были два качества Елизаветы – ее нерешительность, умение оттягивать и оттягивать решение какого-нибудь вопроса и ее непредсказуемость. Он даже уже разучился удивляться, осознав, что своей женской логикой королева все равно поставит его в тупик, к чему тогда и ломать голову из-за ее придумок?

Так и на сей раз Елизавета вдруг объявила, что просто жаждет, чтобы все семейство Леннокс поскорее поехало в Эдинбург на смотрины! Сесил, уже понявший, что это новый виток какого-то издевательского плана, только вздыхал. Десятку изощренных в лукавстве мужчин и за год не придумать столько пакостей, сколько способна изобрести всего за день одна-единственная женщина, тем более если она королева, и королева неглупая! Канцлер смирился, в остальном Елизавета была настоящей умницей. Послы ее откровенно побаивались за острый язычок и нежелание щадить их самолюбие. В то же время Елизавета умудрялась выглядеть самой любезностью, если было нужно.

Сесил возражать не стал и просить объяснений тоже. Елизавета сказала сама:

– Она хотела лорда Дарнлея? Она его получит! Надеюсь, у моей шотландской родственницы хватит ума раскусить его достаточно быстро? С удовольствием полюбуюсь на лицо дорогой кузины Маргариты, когда вернется из Шотландии ни с чем!

Канцлер только вздохнул, вспомнив, как в предыдущий вечер Елизавета спровоцировала Маргариту Леннокс на целую тираду по поводу того, что ее дорогой мальчик вот-вот станет королем Шотландии!

– Королева Мария влюблена в Генри заочно!

Мало кто услышал, как Елизавета тихонько фыркнула:

– Ничего, увидит – разлюбит…

Но все пошло не так, как ожидали…

Король ее сердца…

Женское сердце всегда загадка, а сердце женщины красивой и умной – тем более. Стоило этому цветущего вида верзиле появиться в Холируде, как сердце Марии Стюарт начало биться с перебоями! Красивый, упитанный восемнадцатилетний оболтус настолько очаровал свою кузину, что она перестала критически относиться ко всему, что его касалось.

В Холируде закружилась сумасшедшая карусель: днем бешеные скачки по окрестностям (королева с удовольствием показывала своему жениху открытые ею красивые виды), вечером приятные беседы, музыка, танцы до упаду… Из окон Холирудского замка снова до самого рассвета доносился веселый смех.

Еще и еще раз едва державшийся на ногах маленький оркестрик наигрывал мелодию танца. Оказалось, что Дарнлей прекрасно знал все па полюбившегося королеве танца, теперь отпала надобность Мэри Сетон изображать второго кавалера, им стал Генри, и всю ночь напролет счастливая Мария Стюарт легко подскакивала, поворачивалась, подступала и отступала согласно правилам танца.

– Ах, поиграть бы в «Неверных любовников», но для этого нужна куда большая компания. Ничего, будет и у нас такая. И маскарад хочется организовать! Вы помните маскарады во Франции, Генри?

Щеки Дарнлея становились пунцовыми, хотя казалось, куда уж больше, он сокрушался:

– Нет, Ваше Величество, я был во Франции в минуты Вашей скорби…

Мария заметила блеск слез в его глазах. Он так ей сочувствовал, что даже сейчас, через столько времени, не может об этом вспоминать без волнений?! Ее рука сжала пальцы молодого человека:

– Генри, у вас прекрасная душа!

Леди Маргарита Леннокс тоже была в восторге, она столько дней внушала и внушала своему оболтусу, что от его поведения в Эдинбурге зависит вся его дальнейшая жизнь, что он должен быть скромным, приветливым, заботливым, постараться понравиться всем!

Дарнлей постарался, он произвел прекрасное впечатление на многих не только в Холируде. Но людям все равно, с кем будет спать их королева, лишь бы им самим не мешала и не вела себя вызывающе.

Совсем недавно Мария тосковала, сама себе не сознаваясь в причине этой тоски: она боялась быть ненужной! Не шотландцам, о них королева задумывалась меньше всего, – ненужной мужчинам. Совсем недавно ее мучил вопрос: почему у подножья трона не стоит очередь из желающих заключить ее в объятья? Временами она стояла у зеркала, разглядывая свое отражение и пытаясь понять, не постарела ли, словно дальние женихи могли увидеть ее и сравнить с прошлой Марией.

Для молодой, красивой женщины, привыкшей ко всеобщему вниманию, восхищению, похвалам, комплиментам, узкий круг одних и тех же лиц, в котором к тому же мало мужчин, а те, что есть, не слишком любили и умели говорить женщине вслух приятные вещи, недостаточен, стал сковывать, казаться скучным и убогим. Отправив дочь во Францию, Мария де Гиз, с одной стороны, когда-то оказала ей неоценимую услугу, познакомив с совсем иным миром, Европой эпохи Возрождения, прекрасной Францией, а с другой – этим же отравила ей нынешнюю жизнь.

Останься Мария во Франции, все было бы замечательно, она продолжала бы блистать, собирать восхищенные взоры и комплименты… Но в Шотландии от королевы требовалось совсем другое – она должна была либо действительно править, занимаясь делами, либо просто выйти замуж, отдав власть в руки мужа. Однако замуж в Европу не брали, английская королева, издеваясь, предложила в качестве супруга своего подержанного любовника… И все вокруг стало казаться Марии мрачным и гибнущим, а положение с каждым днем все хуже…

И вдруг появился красивый мальчик, пусть не слишком умный, но хоть отчасти равный ей по крови, умеющий хорошо держаться в седле, читать сонеты, танцевать и желающий на ней жениться. Сердце Марии не просто встрепенулось, Дарнлей вдохнул в тоскующую королеву новую жизнь. Где уж тут заметить его пустоту и никчемность! И тем более его несколько странные наклонности…

Дарнлей быстро подружился с секретарем королевы Давидом Риччи, успевшим прекрасно изучить вкусы и желания своей хозяйки. Приятели стали неразлейвода, они даже спали в одной постели. Неиспорченному Эдинбургу такое не показалось странным… Зато опытный Риччи во многом помог новому другу обаять королеву. Мария потеряла голову, она смотрела на Дарнлея влюбленными глазами, засыпала его дорогими подарками, ежеминутно желала видеть рядом. Граф Леннокс, Риччи и сам Генри Дарнлей не могли нарадоваться.

Английский посол в Шотландии докладывал своей королеве сначала о приезде «милорды Дарнлеи», как прозвали красавчика между собой более прозорливые люди, видевшие не только то, что хотелось бы видеть, но и то, что есть на самом деле. Потом Рэндолф почти с горечью писал, что Мария Стюарт словно потеряла свой острый ум и способность критически оценивать окружающее, превратившись в заурядную женщину, которой уж очень хочется замуж.

Елизавета читала, смеясь, и мысленно примеряла написанное на себя. Временами мысленно произносилось: «Ой-ой…» Иногда полезно посмотреть на собственное поведение через призму чужого. Отношения между королевой Елизаветой и ее многолетней любовью Робертом Дадли за время истории со вторым замужеством Марии Стюарт сильно изменились, Елизавета словно взглянула на своего собственного любовника другими глазами.

Но смеяться над шотландской королевой, влюбившейся, как кошка, пришлось недолго! Скрывать свою влюбленность в изумительного, как ей казалось, молодого человека и свои намерения относительно их будущего Мария Стюарт не собиралась. Единственным препятствием могло стать только кровное родство жениха и невесты, ведь мать ее драгоценного Генри Маргарита Леннокс доводилась Марии родной теткой (сестрой отца). Требовалось разрешение на брак папы римского (Дарнлей, к счастью Марии, был католиком). Среди королевских дворов Европы все давным-давно приходились друг дружке родственниками, часто довольно близкими, и браки между кузенами и кузинами хотя и не были разрешены, но совершались с разрешения понтифика. Такие разрешения давались легко после уплаты определенной суммы. Исключения бывали только в тех случаях, когда кто-то из родственников был почему-либо неугоден лично папе либо брак наносил ущерб его собственным интересам.

Здесь не происходило ничего подобного, потому рассчитывать на благополучный ответ можно было твердо. Неожиданную помощь Мария и Генри получили от Давида Риччи, все же зря злые языки твердили, что он папский агент! У Давида нашлись те, кто помог просьбе добраться на подпись к папе поскорее, чтобы не затягивать.

Но, судя по всему, Марии было настолько невтерпеж, что она стала сначала любовницей, чтобы потом стать супругой. Счастью Генри Дарнлея и его матери не было предела!

Конечно, Сесил ожидал возмущения, но не такого же… Получив очередное послание от Рэндолфа, он не стал ничего пересказывать, а понес Елизавете само письмо. Королева сидела в кабинете, разбирая бумаги. Вот тут она действовала решительно, часть листов с силой рвалась на части и летела на пол, часть отбрасывалась в кресло, а часть бережно откладывалась в сторону. Очевидно, последние были ценны… Вот бы во всем так, мысленно вздохнул канцлер. Королева была не в духе, ее камеристка успела шепнуть, что ночью снова болел зуб…

Увидев сообщение Рэндолфа об отправленной в Рим просьбе и приготовлениях к свадьбе, Елизавета взвыла так, словно ее укусили:

– Я никогда не сомневалась, что она похотливая дура, но не ожидала, что до такой степени! Если у нее совсем нет головы на плечах, то где же Джеймс Стюарт?! О господи! – Елизавета прижала пальцы к вискам, видно, пытаясь унять сильную головную боль.

Сесил приподнялся, чтобы кликнуть кого-то из придворных дам, королеве нужна нюхательная соль, но она остановила жестом.

– Сесил, неужели Мария не понимает, что невоздержанность тела приведет ее к гибели?! Дарнлей не из тех, кого можно допускать в свою спальню на правах супруга и тем более на трон! Как она может так унижаться перед этим ничтожеством?! Она, королева, превратилась в тряпку, о которую смазливый шалопай вытирает ноги!

Сесил смотрел на бушующую королеву и не мог понять, чего она так бесится. Не сама ли отправила смазливого мальчишку покорять сердце Марии Стюарт, а теперь, когда тот преуспел и даже залез к шотландской королеве под юбку, злится. Поистине, невозможно понять этих женщин, даже таких разумных, как Елизавета!

Он не понимал Марию Стюарт в ее скороспелом увлечении смазливым глупцом и поспешном решении отдаться ему не только душой, но и плотью (или, наоборот, – прежде телом, а потом душой?). Трудно ожидать, что королеву можно заполучить в постель так же быстро, как простую прачку, тем не менее пустому мальчишке понадобилось всего несколько сонетов, прочитанных с придыханием, томных взглядов, и королева запустила его под юбку, напрочь забыв о своем достоинстве.

Но еще меньше Сесил понимал Елизавету. Неужели приревновала? А ведь казалось, королева давно поняла, что это смазливое, хотя, надо отдать должное его матушке, великолепно натасканное и вышколенное в придворном этикете ничтожество не стоит и мизинца ее прекрасной руки. Как Сесил радовался, когда заметил во взгляде Елизаветы, брошенном на этого рослого хлыща, насмешку. Почему она ревнует красавчика? Мария Шотландская вольна спать с кем угодно, обидно за свою королеву.

– Но, Ваше Величество, Вы жалеете королеву Марию? Если ее постигнут неприятности после такого замужества либо романа, то это будут ее неприятности…

– Сесил! – завопила в ответ Елизавета. – Если ее постигнут неприятности, то расхлебывать их придется мне! Скажут, что это я подсунула королеве Дарнлея! Господи, ну кто же мог ожидать, что у нее не хватит ума разглядеть, что он из себя представляет?!

– Возможно, королева просто влюблена… – мягко осадил бушующую Елизавету Сесил.

Но та взвилась еще сильнее:

– Возможно?! Да она втюрилась по уши хуже моей прачки или швеи! Вцепилась в него, как кошка в кусок мяса! Готова на все, лишь бы заполучить этого красавчика к себе в постель. Мария отдаст кому попало корону, только бы ее трахали по ночам!

У Сесила под париком зашевелились волосы. Елизавета разговаривала, как уличная торговка. И эта женщина читает Цицерона на латыни?! Сейчас ей оставалось только упереть руки в бока. Он смотрел на шагающую широким шагом из угла в угол (верный признак злости) королеву и думал, как быть дальше.

– Рэнфолд сообщает, что, будь в тронном зале альков, из него то и дело торчали бы две пары ног – королевы и Дарнлея. – Елизавета повернулась к Сесилу. – Мне плевать на ее альковные похождения! Пусть милуется хоть с последним нищим в любой придорожной канаве, но тогда не претендует на право наследовать МОЮ корону! Свою я завещать женщине, которая в угоду похоти отдаст ее кому попало, НЕ МОГУ!

Ого! А ведь она права, как можно завещать престол той, что так легко разбрасывается даже своим собственным?

– Я запрещу ей вступать в брак с Дарнлеем под угрозой лишения прав наследования!

– Вас никто не поймет. Разве не Вы позволили Дарнлею отбыть к шотландскому двору?

– Кто же мог ожидать, что у королевы так взыграет кровь, что она лишится разума и спутает страсть с делом?

Почему-то Сесилу показалось, что в голосе Елизаветы мелькнула горькая нотка. Жалеет, что сама не может вот так безрассудно отдаться страсти, наплевав на осуждение со стороны, не может позволить себе выйти замуж за любимого человека? Для рассудочной Елизаветы это немыслимо, ведь даже за своего Дадли не вышла, чтобы не давать малейшего повода для сплетен. Хотя сплетен было предостаточно.

Но, к изумлению Сесила, гнева Елизаветы хватило только до следующего дня.

– Как вы думаете, Мария не может передумать? Вдруг она решит не выходить замуж за это ничтожество?

– Ваше Величество, я Вас не понимаю. Вчера Вы горевали по поводу того, что Ваша кузина сделала неудачный выбор, а сегодня переживаете, что она может передумать?

– Что же тут непонятного? Я подумала, что это ее выбор, но если я не изображу сопротивление, то именно меня обвинят в этом замужестве, скажут, я подстроила и не предупредила.

– Да пусть винят!

– Э, нет! Я посоветовала выбрать будущего мужа из английских джентльменов, обещав сделать ее наследницей. Она подчинилась, что же теперь, завещать корону этому хлыщу с его мамашей Леннокс?!

– Вы можете сами выйти замуж и родить наследника, тогда не придется никому ничего завещать!

Ответом был только бешеный взгляд.

– Надо подумать, как я могу изъявить свой протест, не расстроив, однако, свадьбу.

– Если Вы не желаете, чтобы Мария Стюарт выходила замуж за лорда Дарнлея, то почему бы свадьбу не расстроить?

– Сесил, а еще твердят, что мужчины куда умнее женщин! Я очень желаю, чтобы эта свадьба состоялась, но хочу, чтобы это выглядело словно против моей воли! Неужели не ясно?!

И снова канцлер лишь качал головой. Ай да Елизавета! Замужество против ее воли означало, что она может не завещать Марии Стюарт свой престол.

Но уж о чем меньше всего думала счастливая Мария, так это о намерениях своей двоюродной английской тетки! Она спешно готовилась к своей второй свадьбе. Первая, с Франциском, была великолепной, праздновал, кажется, не просто весь Париж, но и вся Европа! Екатерина Медичи постаралась ради своего сына и тогда еще любимой невестки! Но то, что было после свадьбы, осталось в памяти и на сердце столь тяжким грузом, что повторения не хотелось ни в каком виде. Нет, теперь у нее будет сильный, здоровый супруг, с которым незазорно выехать на прогулку, показаться перед толпами народа, с которым она будет жить полноценной жизнью, родит детей, станет настоящей матерью семейства, оставшись правительницей, конечно, разумной, милосердной, справедливой…

В Шотландии они с мужем будут хозяевами, и она никогда не допустит никакого Амбуаза, никаких волнений, по ее вине не прольется кровь, ее имя останется в памяти людей как образец доброй королевы.

Какие были мечты… Марии так хотелось все это исполнить, дав измученной многими годами неурядиц и войн Шотландии красивого, доброго, умного короля, а себе супруга. Ее ли вина, что вышло все точно наоборот: ни умного короля, ни спокойствия, ни доброй памяти… Конечно, Марию Стюарт помнят, но вовсе не за заслуги перед шотландским народом (сдался он ей!), а жалея из-за неудавшейся судьбы и трагической смерти.

И вдруг, к великому сожалению Маргариты Леннокс, Мария решила, что венчание будет очень скромным в капелле Холируда. Возразить не посмели, все же воля королевы – закон.

В июне 1565 года шотландская королева Мария сообщила своей кузине, английской королеве Елизавете, что, отвергнув все другие предложения, она решила поступить согласно ее совету, то есть выйти замуж за английского лорда Дарнлея.

Ответ, который передал влюбленной королеве посол Рэндолф, шокировал всех. Елизавета требовала… немедленной высылки всей семейки Леннокс обратно в Англию! Рэндолф с жалостью смотрел на молодую королеву. Он не очень понимал игру своей собственной, но прекрасно видел, что Мария влюблена в Дарнлея без памяти, хотя тот не стоит и ее мизинца. Королева разрыдалась, граф Леннокс замер, словно пораженный молнией, а сам виновник беспокойства, подбоченясь, объявил, что никуда не поедет, поскольку намерен вскоре жениться на королеве Шотландии Марии Стюарт и стать королем этой страны.

– Пока, милорд, вы подданный Англии и должны подчиняться требованиям своей королевы. А если это не будет сделано, то у нее достаточно силы, чтобы привести вас в чувство.

Мария снова залилась слезами, она поняла, что запахло войной, но отказаться от Дарнлея была уже не в силах. Да и выглядело бы это слишком позорно: объявить на весь мир, что выходит замуж, а потом вдруг отдать жениха в Тауэр на расправу Елизавете. Но, главное, она не понимала, что за игру ведет английская кузина. Если была против такого брака, то к чему отпускать Дарнлея из страны?

Активно против ее брака выступал и Меррей. Понятно, ему-то лучше, чтобы сестра вышла замуж куда-нибудь подальше от Шотландии, оставив его регентом, как было раньше. Мария разозлилась: а не его ли это придумка с возвратом Дарнлея в Англию? Идею быстро подхватили Давид Риччи и сам Дарнлей. Конечно, главный враг граф Меррей, ему не жить! К счастью, у Меррея хватило ума не испытывать судьбу, и он бежал.

В Шотландии заваривалась новая каша…

Вот уж кому, а Меррею глупый Дарнлей на троне был совсем ни к чему, все, чего удалось добиться с таким трудом после заключения Эдинбургского мира, когда понадобились многочисленные жертвы и траты, чтобы войска двух стран убрались наконец из Шотландии, катилось в пропасть! Джеймс хорошо понимал, что он фактически правит страной, пока Мария не замужем, как только она сунет голову в эту петлю под названием Дарнлей, она начнет действовать самостоятельно и как попало, а если еще привлечет к управлению своего упитанного бычка…

И ведь не возразишь, королеве, имеющей короля, не нужны помощники, она сама все может. Вопрос только в том, что сможет… Нет, Джеймс не был против участия даже Дарнлея в управлении Шотландией, но он помнил эти полные ненависти глаза сестры после казни Шателяра и ее слова, произнесенные сквозь зубы:

– Ваша власть, Меррей, только пока я не замужем. И жизнь тоже!

И Джеймс хорошо понимал, что пощады не будет, та, которая, не дрогнув, смотрела, как отрубили голову ее любовнику, брата-соперника не пожалеет тем более. В случае замужества Марии с Дарнлеем получить от него согласие на казнь своего противника будет нетрудно. Над Джеймсом Стюартом графом Мерреем нависла смертельная угроза… Он не стал испытывать судьбу, и в то время, когда проходил обряд венчания Марии Стюарт и Генри Дарнлея, лошади уносили ее сводного брата и тех, кто пожелал присоединиться, прочь от Холируда, где проходила свадьба с невестой в траурном наряде, и вместо праздничного веселья замершего в ожидании неприятностей Эдинбурга.

Но Меррей просчитался в одном – он удалился в свое имение, а не за границу, рассчитывая, что у сестры все же хватит ума остановиться и она не зайдет слишком далеко. К тому же он убеждал своих сторонников, что ненависть королевы касается только его и имеет личные причины, потому остальным беспокоиться не стоит, и лучше вернуться на свои места. Потому что их могут занять совсем не подходящие для этого люди вроде нового короля.

– Нельзя допустить, чтобы этот красавчик успел развалить страну раньше, чем королева поймет, чего он стоит!

Угроза была нешуточной, и многие вернулись.

Это была странная, очень странная свадьба. Венчание проходило в скромной домашней церкви Холируда. Но всех потрясло не это, а то, что невеста выбрала для столь радостного и торжественного мероприятия… черный траурный наряд! Да, да, Мария Стюарт во второй раз шла к алтарю в черном платье под черной вуалью.

И как только не пытались истолковать ее более чем странный выбор! Твердили, что она отдавала дань памяти первому мужу, что просто не было другого достойного наряда, поскольку не успели саботажники портные…

Но при чем здесь траур по первому супругу? Как же надо не уважать второго, чтобы в день венчания с ним облечься в траур по предыдущему, которого Мария, по всеобщему убеждению, слишком мало любила. Настолько мало, что, едва сняв настоящий траур там, во Франции, тут же начала вести весьма фривольную жизнь в Реймсе, вызвав множество сплетен и ускорив этим собственное возвращение в Шотландию. Даже если в разговорах о ее поведения в Реймсе на грани приличия больше выдумки, чем правды, приходится признать, что Мария дала повод для таких разговоров, к тому же Генри Данвилль, с которым молва связывала юную вдовствующую королеву в Реймсе, последовал за ней в Шотландию, оставив дома семью. И Шателяр тоже.

И портные едва ли виноваты, ведь позже Дарнлей якобы уговорил супругу сменить черные одеяния на яркие, и таковые у нее немедленно нашлись!

Скорее если здесь и был траур, то по самой себе. Мария умна, и, как она ни была влюблена, за время, потребовавшееся на получение разрешения от папы римского и подготовку к свадьбе (в чем она выражалась?), она могла разглядеть своего супруга и понять, с кем связывает свою жизнь. По всеобщему признанию, его таланты дальше умения танцевать, гарцевать на лошади и томно с придыханием читать стихи не шли. Он не умел ничего и ничего из себя не представлял. Маргарита Леннокс сумела вышколить своего сынулю так, чтобы он был способен держать внешний вид, но не позаботилась о внутреннем наполнении. В Лондоне ходила шуточка, что если по Дарнлею постучать, то звук будет как от пустой бочки.

Вот это Мария должна была разглядеть, даже если была влюблена в оболочку без памяти. Если не она сама, то подруги-то видели! Тем более последующие события показали, что и сам Дарнлей пуст, действительно, как использованная бочка, и супруга охладела к нему необычайно быстро.

Почему же красавица и умница вышла замуж за этого хлыща? Неужели до такой степени было невтерпеж? Моментально поползли слухи, что Марии «уже пора»… Это не причина, ее сын Яков родился через одиннадцать месяцев после свадьбы, то есть никаких «пора» не было. Остается одна причина – назло двум протестующим, Елизавете и Меррею! Вероятно, даже сознавая, что Дарнлей пустышка, Мария делала этот шаг, только чтобы стать самостоятельной и именно потому, что два человека, эту самостоятельность ограничивающие, были против Дарнлея.

Но Генри Дарнлей не Франциск, он был крепок и силен как бык, никакой надежды второй раз стать вдовой (и все же она стала!) быть не могло, может, отсюда траурный цвет. Траур по самой себе… это вполне достойно такой своеобразной строптивой женщины! Лучше связать свою жизнь с дуралеем Генри, чем зависеть от брата и английской тетки!

Знать бы только ей, чем обернется такое решение.

Что случилось, то случилось, красавица Мария Стюарт, королева Шотландии, сочеталась браком с Генри Дарнлеем, предварительно даровав ему множество разных шотландских титулов. Сам Генри от этого если и изменился, то в худшую сторону, решив, что теперь ему все можно. Это было именно то, о чем Марию предупреждали Джеймс Меррей, множество знавших, что из себя представляет Дарнлей, и даже ненавистная ей Елизавета! Но Мария предпочла сунуть голову в петлю и с упорством, достойным лучшего применения, всю оставшуюся жизнь эту петлю затягивала.

Твердят, что ей снесли голову три короны… Нет, голову Марии Стюарт снесли собственное упрямство и нежелание признать кого-то если не выше себя, то хотя бы равным. Ошибку за ошибкой она нанизывала на нить своей судьбы, пока их не оказалось так много, что нить оборвалась.

Первой нелепой ошибкой было включение в свой герб короны Англии. Раздразнив и навсегда заронив сомнения в Елизавете, Мария получила сильнейшего врага, правда, умудрившись отравить и ей большую часть жизни! Оскорбив Екатерину Медичи, отрезала от себя возможность жить во Франции, ведь даже переступив через свои чувства и решив сватать бывшую невестку за другого сына, Екатерина особой настойчивости не проявила. Но и за Марию стеной не встала, когда той была очень нужна ее помощь. Хочешь, чтобы тебе помогали, – не превращай тех, кто может помочь, во врагов. Мария превращала.

Следующие несомненные ошибки – замужество с Генри Дарнлеем и попытка сделать из него короля. Можно ли превратить осла в лошадь? Едва ли, даже если его подковать золотыми подковами, накинуть красивую попону и заплести гриву, он все равно останется ослом!

И непримиримое противостояние с братом Джеймсом Стюартом графом Мерреем – тоже ошибка…

А дальше они росли уже, как снежный ком на хорошей горке.

– Мадам, – у Генри, конечно, еще не получалось называть королеву Мэри, но хотя бы перестал говорить «Ваше Величество», – умоляю, смените наряд! Столько косых взглядов я не видел за всю жизнь. Поговаривают, что у меня праздник, а у вас похороны.

– Поменьше обращайте внимания на разговоры вокруг вас! – неожиданно огрызнулась Мария.

Супруг замер, но решил, что, видно, чем-то расстроил королеву, и принялся уговаривать ее снова. Наконец Мария согласилась сменить наряд и переоделась в великолепное платье, сплошь расшитое мелким жемчугом, с красивым воротником и шлейфом. Генри невольно ахнул:

– Почему же Вы на венчание в таком не пошли?!

Никто не понял странного каприза королевы, но то, что она чем-то недовольна, заметили все.

Марии стоило больших усилий взять себя в руки, она злилась оттого, что не видела своего брата Джеймса, а ведь так хотелось бросить ему в лицо:

– Я свободна, сир?!

Его не было ни на венчании, ни позже, когда собравшимся у стен замка принялись раздавать, вернее, раскидывать деньги и приглашать к накрытым прямо на улице столам, чтобы шотландцы надолго запомнили свадьбу своей королевы. Подданным совершенно все равно, за кого королева выходит замуж, главное, чтобы был не урод и не злодей. Но новый король явно хорош собой, он высок, крепок и румян, значит, здоров. Что еще нужно, когда столы ломятся от еды, а бочки полны эля и пива? Гуляй, славя королеву и нового короля!

И гуляли четыре дня и четыре ночи, пока не выпили все вино и все пиво…

А вот первая брачная ночь у молодых не получилась…

Мария подозвала к себе Мейтленда:

– Где граф Меррей, я не вижу его…

По тому, как чуть смутился Мейтленд, стало ясно, что что-то произошло.

– Ну говорите же!

– Ваше Величество, ничего страшного, может, после свадьбы?

– Что после свадьбы?! Отвечайте!

Мэри Сетон тревожно прислушивалась: ну почему у Марии ничего не бывает нормально, как у всех людей? Однажды она задумалась: когда началась эта полоса невезения? Получилось, что после ссоры с королевой Екатериной Медичи. Может, та прокляла ненароком? От этой мысли стало не по себе, она снова мелькнула прямо на свадьбе, и Мэри постаралась отогнать ее. Но мысль упорно возвращалась.

– Граф Меррей с несколькими своими сторонниками уехал в свое имение…

– Когда?

– Сегодня.

– Почему мне сразу не сказали?!

– Но Вы… у Вас… Ваше Величество, у Вас свадьба…

Мария едва сдержалась, чтобы не заорать: «К черту свадьбу!» Джеймс испортил ей миг триумфа, она так хотела прилюдно унизить брата, даже придумала как, а тот взял и сбежал!

Вместо жарких объятий первой ночи (впрочем, она уже была) Генри Дарнлей получил взбешенную фурию, которая с трудом вытерпела положенное время и поспешила удалиться в свои покои, чтобы там отвести душу.

– Что случилось, мадам? Вы вне себя…

– Чертов трус! Подло сбежал! Английский прихвостень! – Мария срывала с себя украшения и швыряла их в сторону. Бетси едва успевала подбирать, чтобы на роскошный жемчуг случайно не наступила чья-нибудь нога.

– Да о ком Вы, мадам?!

Мария остановилась, словно только что заметив собственного супруга, потом махнула рукой:

– Джеймс Стюарт бежал в свое имение.

– Зачем он Вам? Вы же всегда говорили, что предпочли бы обойтись без него?

Как объяснить Дарнлею, в чем дело? Разве ему расскажешь о противостоянии с собственным братом и обидах на него, о том, как мечтала о свободе и о его унижении?! То есть рассказать, может, и можно бы, но к чему? Это равносильно признанию в своей слабости, а такого перед Дарнлеем ей не хотелось вовсе. Похоже, у супруга язык длиннее, чем вон у Бетси, завтра же половина Шотландии, если не вся, будет знать о том, почему казнен Шателяр и как Джеймс Стюарт пытался воспитывать свою сестру!

Как ни странно, но вот это понимание заставило Марию прийти в себя, правда, она стояла с раздувающимися ноздрями и горящими глазами, но голова соображала уже достаточно ясно, ее не застилали сплошным туманом гнев и ярость. Она сумела взять себя в руки окончательно; пока Джеймс в своем имении, его еще можно захватить, главное теперь – не спугнуть. И Мария хорошо сыграла свою роль счастливой новобрачной, она веселилась вместе со всеми эти четыре дня.

Дарнлей был в ужасе, он видел перед собой совсем не ту женщину, за которой старательно ухаживал несколько месяцев. Вне спальни в присутствии чужих людей она словно надевала маску счастья и веселья, но стоило удалиться в свои покои, эта маска попросту отшвыривалась, и из-под личины появлялась совсем другая Мария – надменная фурия, готовая за что-то растерзать своего брата голыми руками. Для Дарнлея хуже всего, что он не понимал происходящего, вернее, не знал причины. Но объяснять слишком долго и не на пользу своей репутации, Мария не находила нужным делать это. Обижается? Ну и что, куда он денется?

Дважды с какими-то известиями приходил Мейтленд, новости, видно, успокаивали Марию, на некоторое время она снова становилась веселой и даже немного счастливой…

Будь Дарнлей поумней или хотя бы решительней, он потребовал бы отчета сразу, но мальчик, которому только исполнилось девятнадцать, не слишком умный и искушенный в политике и придворных кознях, не посмел этого сделать. Он просто обижался и канючил у супруги внимание к себе.

Сначала казалось, что виноват он сам, не так посмотрел, не то сказал, недаром нашлись те, кто откровенно посмеивался над новым королем, и сама Мария недовольно косилась после его неловких высказываний. Но постепенно Генри понял, что причина действительно не в нем, а в уехавшем Джеймсе, посетовал на брата, так некстати обидевшего своим отсутствием на свадьбе сестру, получил столь яростный взгляд этой самой сестры и пинок ногой под столом, что, обидевшись, замолчал совсем.

Ну почему нельзя по-человечески сказать, в чем дело? Почему он должен сидеть и только улыбаться, как вырезанный из дерева чурбан?! Он не полено, он король, и с этим Марии придется считаться!

Кому мог пожаловаться обиженный король? Только своему другу Давиду Риччи. Давид только вздохнул, он всего пару часов назад сочинял вместе с королевой своеобразное воззвание к народу, обличающее Джеймса Стюарта и его сторонников, но растолковывать столь важный документ Генри не собирался. К тому же Давид был в курсе многих стычек Марии с братом, хотя и ничего не знал о Шателяре. Он слышал многочисленные сплетни и понимал, что не все так просто, но оправдывал свою королеву. Какая красивая женщина не имеет своих тайных грехов? Особенно такая строптивая и яростная…

– Генри, Вам следует пойти вместе со мной на площадь, где мы огласим грамоту…

– Какую грамоту?

В ответ Мария лишь протянула лист мужу:

– Читайте, пока я переоденусь.

Пока служанки помогали Марии сменить один наряд на другой, Дарнлей пытался разобраться в хитросплетениях фраз. Пытался и не мог. Не потому, что был туп или соображал слишком медленно, он волновался, ведь это первый официальный документ его как короля! Строчки норовили наползти одна на другую, а буквы вообще расплывались пятнами… Совершенно понятные слова никак не желали складываться в понятные фразы.

Появившись снова в комнате, Мария поинтересовалась:

– Вы согласны?

Под текстом ее подпись, как он мог не согласиться?

– Конечно!

– Тогда подписывайте и пойдемте, нас уже ждут.

Если честно, то Дарнлей был просто изумлен, Мария не просто переоделась, она была в дорожном костюме для верховой езды, а на поясе даже пистолет!

– Что это?!

– Советую вам тоже взять оружие и обуть более удобные сапоги!

И тут Генри прорвало, он уселся в кресло и демонстративно закинул ногу на ногу:

– Пока мне не будет объяснено, в чем дело, я никуда не двинусь! Хватит держать меня в неведении!

Супруга с изумлением уставилась на него:

– Вы же все прочли?

Неожиданно для себя Дарнлей осознал, что все понял из прочитанного, усмехнулся:

– В Вашей грамоте только Ваши обиды на бунтовщиков. Но куда Вы собрались в таком виде? Не расстреливать же их из пистолета лично?

– Вот именно! Именно так! Я поведу всех верных присяге людей за собой, чтобы захватить графа Меррея и призвать его к ответу!

Будь Дарнлей все же поумней, он осадил бы свою воинственную супругу, но его настолько поразил вид размахивающей оружием Марии, что новоявленный король завопил:

– Так дайте же и мне переодеться!

– Только быстро!

«…они без счету захватили почестей и богатств, они и Нас, и Наше королевство рады прибрать к рукам, чтобы владеть им по своей воле, а Нам бы слушаться во всем их указки, словом, они не прочь завладеть престолом, а Нам бы оставить титул, исправлять же все дела в государстве предерзостно берутся сами».

Точнее не скажешь, Меррей действительно оставлял Марии только титул и представительские обязанности, которые ей удавались очень хорошо. Присутствовать на приемах, выездах, праздниках, иногда на заседаниях, чтобы было не слишком утомительно, к чему молодой красивой женщине утруждать себя большим, тем более если она страстно желает как можно скорее выйти замуж и покинуть эту страну? Если к тому же вспомнить, что «предерзостно исправлял дела в государстве» Меррей с помощниками вполне толково, то над текстом можно только посмеяться. Простая бабья обида на плохого дяденьку, не дающего править самой, сквозит в каждом слове.

Но когда такой текст с воодушевлением преподносится красивой молодой женщиной, вооруженной и жаждущей немедленно отобрать власть обратно (только у кого, ведь тот самый «нехороший Меррей» уже уехал сам?), окружающим начинает казаться, что за сироту следует вступиться, и немедленно!

А народу вообще все равно, против кого воевать, лишь бы платили. Уж заступаться за графа Меррея не собирался никто, едва ли жители Эдинбурга вообще поняли, о ком или о чем идет речь, сказано: королеву обидели, надо защитить, значит, пойдем защищать! Кое-кто даже пошел. Наспех собранная армия устремилась к имению Меррея, приведя в полнейшее изумление разумных людей. И Меррею пришлось бежать от такого напора в Англию!

Если честно, то он был совсем нежелателен в Лондоне. Помогая своим сторонникам деньгами, Елизавета вовсе не желала этого афишировать, а после такой откровенной попытки найти у нее убежище скрыть связь Меррея с Лондоном будет трудно… Елизавете и Сесилу удалось вывернуться, хотя это стоило нервов и даже денег. Дав графу Меррею приют у себя, Елизавета невольно влезла в дела Шотландии и теперь была этому не рада. Мария Стюарт бросилась следом, причем с войском. Дело принимало неприятный оборот и для Англии тоже.

Елизавета долго держалась за виски, расхаживая из угла в угол. Перемудрила… Кто же знал, что у Марии настолько рыльце в пушку, что она ждет не дождется, чтобы выскочить замуж хоть за кого и взяться за брата?

– Но Меррея мы ей отдать не можем!

– Конечно, Ваше Величество. Он уже в Англии.

– Надеюсь, у нее хватит ума не переступать границы?

Переступить не рискнула, но французский посланник Демосьер рассказал Рэндолфу, что королева Шотландии в ответ на предупреждение об опасности ее поведения объявила ему, что не успокоится, пока не дойдет до ворот Лондона.

– Сесил, как же трудно, когда на троне женщина! – посочувствовала Елизавета. По чуть насмешливому взгляду канцлера она мгновенно поняла, о чем тот думает, и уточнила: – Обыкновенная женщина, Сесил! Мария обыкновенная, а я нет! Вот еще одна причина не выходить замуж!

– Как же мне надоела эта французская вертихвостка со своими шотландскими проблемами! – ругалась, переодеваясь ко сну, Елизавета. – Почему бы им всем не разбираться самим? Вышла замуж бог его знает за кого, поссорилась с братом, а я расхлебывай…

Верная наперсница Кэтрин Эшли только покосилась, не отвечая.

– Что ты хочешь сказать, что я стала ворчлива, как старуха? Ну, говори, говори!

– Конечно!

– Станешь тут. Эта дуреха скоро поймет, во что вляпалась, но уже поздно. Такого дурака в короли!.. Если б знала, сама бы здесь женила на ком-нибудь. Лучше бы ей разрешить австрийского герцога, все подальше была бы со своими проблемами… – Елизавета вдруг села на постели. – Кэтрин, а ведь я и правда ворчу! Хватит, ну ее, эту французскую штучку! Ты не знаешь, готовы ли чулки?

– Шелковница обещала принести завтра.

– Вот и прекрасно, эти новости куда лучше тех, которые приносят из Шотландии!

На следующий день Елизавета вызвала посла Мелвилла и в категоричной форме высказала свое недовольство намерением королевы Марии «дойти до ворот Лондона»!

– Простите, Ваше Величество, королева была слишком расстроена тем, что ее брат граф Меррей бежал в Англию. В знак дружбы Вы могли бы отправить графа и его сообщников обратно в Эдинбург.

Елизавета с трудом сдержалась, чтобы не сунуть под нос послу скрученный кукиш, она даже пальцы сцепила меж собой, чтобы не сделать этого! Зато улыбка на ее лице была ухмылкой аспида при взгляде на жертву:

– Непременно, как только она пришлет лорда Дарнлея и графа Леннокса! Ах, простите, я забыла, что лорд теперь еще и герцог Олбани! Да, и король Шотландии! Но он не перестал быть английским подданным, потому как женился без моего на то согласия!

Посол нахмурился: отношения между двумя королевами завязались в столь тугой узел, что даже их дружба с Сесилом вряд ли поможет этот узел развязать.

– Милорд, вам, кажется, доставляют удовольствие пикантные подробности жизни королев? Во всяком случае, вы большой любитель смаковать их по моему поводу… Возможно, вы знаете кое-что и о королеве Шотландии? Не объясните ли, почему вдруг моя добрая сестра так возненавидела своего брата графа Меррея? У меня есть основания считать, что это не из-за его веры или деловых качеств, а из-за некоей тайны…

Мелвилл сквозь зубы пробормотал, что ничего не знает о взаимоотношениях королевы Марии и ее сводного брата графа Меррея.

– Хорошо, милорд, доведите до сведения своей королевы, что я возмущена ее намерением разбираться со своими делами на территории моей страны и тем, что она не желает выдать Англии хотя бы графа Леннокса, если уж сын графа столь ей дорог! Граф Леннокс государственный преступник и не может удерживаться вне Англии! Как только граф Леннокс будет заключен в Тауэр, я постараюсь убедить графа Меррея вернуться в Шотландию… если сумею его найти…

Заявление было хлестким, а отвечать нечего. Требовать выдачи графа Меррея, не выдав Дарнлея и, главное, Леннокса, нелепо. Пришлось больше не упоминать о Меррее…

«Любовь, любовь, когда ты приходишь к нам, мы говорим: прощай, осторожность».

Лафонтен

Но Марии было попросту не до сбежавшего брата, как истинная женщина, она особой последовательностью поступков не отличалась. После столь бурного начала своего самостоятельного правления королева вдруг вспомнила, что у нее есть муж, а значит, в спальне она должна быть не одна! Генри такой поворот понравился куда больше необходимости скакать с пистолетами за поясом или мрачной решимости Марии. Молодой Дарнлей, естественно, был куда крепче хилого Франциска, ему недоставало умения опытного Данвилля и, уж конечно, было далеко до Франсуа де Гиза, но когда полная сил чувственная женщина столько лет живет одна… тут любой нехилый юноша покажется Геркулесом. А Дарнлей был весьма силен и горяч… Мария потеряла голову.

Словно чувствуя вину перед супругом, она принялась одаривать Дарнлея без меры и так же осыпать его почестями и титулами. Кажется, он получил все, что только мог в этом королевстве, потому что получил любовь самой королевы.

Французский посланник в Шотландии Демосьер прислал Екатерине Медичи подробный отчет обо всем, в том числе описал и самого нового короля. Королева-мать, читая рассказ о Генри Дарнлее, усмехнулась. О чем она подумала? Что шотландская кобыла нашла-таки себе достойного жеребца? Возможно, Екатерина Медичи вслух своих мыслей не высказывала, а уж какими они были, кто знает…

Такого не мог понять никто. Даже откровенные сторонники Марии, готовые прощать ей все, с сожалением говорили, что в присутствии Дарнлея королева невыносимо глупеет, готова выполнять любую его прихоть, вплоть до совершенно неприличной. Рэндолф писал в Лондон:

«Она во всем покорна его воле, он вертит ею как хочет».

Из спальни, где Генри был полным хозяином млевшей в его руках Марии, их отношения выплескивались наружу. Не в силах скрывать свою бурную страсть, королева держала супруга за руку, не спускала с него глаз, демонстрируя всем, как любит и ценит дорогого Дарнлея. Окружающим становилось не по себе, когда они видели, как умная, уверенная в себе женщина, еще вчера с пистолетом в руках доказывавшая свое право на самостоятельное правление безо всяких надсмотрщиков, становилась совершенно покорной от одного прикосновения этого упитанного жеребчика.

Любившие Марию друзья были в отчаянье. Мэри Сетон, которой вовсе не нравились ни увлечение королевы этим хлыщом, ни сам Дарнлей, пыталась хоть немного сдержать ее, но только потеряла на время расположение высочайшей подруги.

Четыре Мэри собрались, чтобы обсудить эту беду. Это действительно была не проблема, а настоящая беда. Влюбившаяся в своего Дарнлея как кошка, королева была просто не в состоянии замечать, что становится объектом насмешек. Пока все держалось в пределах приличий, потому что саму королеву окружали понимающие ее люди, хотя многочисленные подарки и титулы, так щедро дарованные супругу, уже сделали шотландскую королеву притчей во языцех у многих дворов Европы. Позлословить над надменной девчонкой, совсем недавно смотревшей на всех свысока, не упустили возможности многие. Любая пикантная подробность, о которой сообщали из Эдинбурга, в слухах разрасталась до невероятных размеров. Люди – большие любители пнуть лежащего связанным льва…

– Наша Мэри совсем потеряла голову из-за этого Дарнлея! – возмущалась Ласти – Мэри Ливингстон.

– Да, надо его как-то…

– Что?!

– Удалить от королевы…

– Как можно удалить от королевы короля?!

– Мэри, ты каждый день рядом с ней, что происходит? Откуда взялся этот молодчик и зачем он ей?

Сетон в ответ рассмеялась:

– Что за вопрос? Зачем женщине муж? В спальне он, видно, силен, а наша Мэри просто истосковалась по мужской ласке.

– Кто бы мог подумать?! Надо было ей найти просто какого-нибудь бычка на ночь!

– Фи, Ласти, что за речи?!

– Ну вот ты видишь ее каждый день, скажи, он действительно так хорош? Что в нем, кроме красоты?

– Да какая там красота?! – возмутилась Флеминг, но от нее отмахнулись.

– Я не каждый день рядом, королева не слишком жалует тех, кто не смотрит на ее Дарнлея с таким же восторгом…

– Она его ревнует?

– Пока нет, он не дает повода…

– Девочки, я придумала! Я знаю, как показать Мэри, что ее муж дурак!

– Ты думаешь, от этого он перестанет быть ее мужем?

– Но она хотя бы перестанет смотреть ему в рот и лизать сапоги!

Грубо, но точно, сапоги, конечно, не лизались, но оставалось недолго. Неизвестно, успели ли что-то предпринять подруги, похоже, Дарнлей испортил все собственными руками…

Вот кому бы радоваться такому позору своей соперницы, так это английской королеве Елизавете! Блестящая возможность насладиться слухами и сплетнями о Марии, пустить свои и помочь уже ходившим превратиться в совсем пикантные… А Елизавета вдруг задумалась.

– Скажи, Кэтрин, я так же нелепо выгляжу, когда любуюсь Робертом?

Верная подруга и помощница во всем Кэтрин Эшли сокрушенно кивнула:

– Почти…

– Ой-ой…

«Вот-вот, а когда тебе говорили, не слушала», – мысленно укорила свою королеву Кэтрин.

Укорять было в чем. Елизавета не избежала своего «романа на виду». Если в кого-то влюбляется придворная девушка или дама, она может оказывать знаки внимания своему избраннику достаточно откровенно. Пока это не переходит границ приличия, никто возражать не станет, разве что те, кто и сам не прочь пофлиртовать с этим избранником. Иное дело королева, любое ее даже мимолетное увлечение разглядывается, как под лупой, любой взгляд, слово, вздох немилосердно обсуждаются. Особенно если королева не замужем, а предмет ее страсти женат!

Именно в такую ловушку много лет назад попалась Елизавета. Еще не будучи королевой (даже напротив, живя в изгнании), она влюбилась в друга детства Роберта Дадли. Кстати, они одновременно сидели в Тауэре во время правления старшей сестры Елизаветы Марии Тюдор и умудрились выйти оттуда живыми – Елизавета из-за того, что вина так и не была доказана, а Роберт из-за привлекательной внешности (Мария просто пожалела молодого красавчика). Как ни боролась Елизавета со своей страстью, поделать с собой ничего не могла; стоило Дадли появиться рядом, как разумная королева становилась глупой пустышкой. Брать себя в руки удавалось иногда с огромным трудом.

Роберту Дадли тоже были поднесены дорогие подарки, он даже стал графом Лестером. Именно своего дорогого Дадли, в которого тоже была влюблена, как кошка, Елизавета в качестве невообразимого дара предлагала в мужья Марии. Тогда его и посвятили в рыцари, даровав графский титул Лестера.

Теперь, слушая сплетни о своей шотландской родственнице, Елизавета словно смотрела на себя со стороны. Было от чего задуматься… Роберт Дадли остро почувствовал если не охлаждение к себе королевы, то явные ее попытки ввести свои чувства в жесткие рамки приличия. Хотя рассудочная Елизавета никогда за них и не выходила, но поедать глазами своего драгоценного Дадли, вызывая насмешки окружающих, тоже была вполне способна.

Сесил давно пришел к выводу, что женщина на троне все равно баба и бороться с этим невозможно!

Марии Стюарт судьба подарила все и сразу – внешность, ум, но главное, корону. Подарки сыпались как из рога изобилия, она привыкла к этому и воспринимала как должное. Быть первой, лучшей, быть на виду, блистать – это с пеленок, другого и не мыслилось. Мэри жила этим.

Иное дело Дарнлей, с детства державшийся матерью, что называется, в ежовых рукавицах и вдруг получивший одновременно все – волю, корону и великолепную женщину! Будь он поумней, сумел бы воспользоваться таким подарком судьбы, и последующей трагедии не случилось бы. Но в том-то и беда, что особой разумностью Генри Дарнлей не отличался, судьба щедро наградила его внешними данными и крепким здоровьем, забыв вложить в голову много ума, а мать больше озаботилась тем, что явно было, чем тем, что нужно было в ребенке развивать. Генри остался красивым балбесом.

Этот балбес, получив немыслимые дары Фортуны, мгновенно возомнил, что это ему за особые заслуги. Видя, что изумительная женщина просто пресмыкается перед ним за то, что он в спальне творит чудеса, Дарнлей чрезвычайно возгордился собой и стал поглядывать свысока сначала на тех, кто был ниже по положению, а потом и… на саму Марию!

Секретарь Марии Давид Риччи был в ужасе, ведь он сам хитрыми советами старательно помогал новому приятелю завоевывать сердце красавицы и ее тело. Дело сделано, и теперь Дарнлей, пользуясь неограниченной властью, прежде всего над королевой-женщиной, стал наглым и несдержанным. Глупого девятнадцатилетнего мальчишку снедало тщеславие, ему хотелось уже быть не просто рядом с королевой, а чуть впереди. Настойчивой фразой стала: «Я король!»

Сначала Мария ласково посмеивалась, перебирая дрожащими от любви и волнения пальцами его чуть волнистые светлые волосы:

– Конечно, король!

Она действительно отдала корону этой бездари! И даже монеты выпустили с инициалами «G» и «М» – Генри и Мария. Любуясь на столь весомое свидетельство обожания супруги, Дарнлей посмеивался. Теперь он был совершенно уверен не только в своей внешней неотразимости, но и в способности управлять государством! Пришлось допустить новоиспеченного короля, имевшего на это право, на заседания Совета.

Правда, первое же заседание нагнало на Генри такую скуку, что он едва сдерживался от зеваний. Но, наслышавшись, что короли всегда занимаются государственными делами (правда, не слишком представляя, что под этим следует понимать), Дарнлей упорно пытался в эти дела вмешиваться.

К Марии пришел Мелвилл с просьбой оградить его от поползновений нового короля окончательно испортить отношения с Англией.

– Ваше Величество, возможно, Его Королевское Величество пока не в курсе некоторых договоренностей и потому отдает несколько… м-м… странные указания…

Мелвилл использовал все свои дипломатические способности, чтобы не сказать открыто, что король дурак, потому что кричал, что следует немедленно объявить войну этой рыжей дуре, воображающей себя чем-то большим, чем пустое место. На спокойные возражения посла, что войну без повода не объявляют, Дарнлей, брызгая слюной, безобразно разорался, что повод он найдет уже через четверть часа! А еще через день будет сидеть в разрушенном Лондоне на троне!

– Если мы так легко справились с Мерреем, то чего бояться бабу?!

Хорошо, что этого бреда не слышал никто, кроме Мелвилла.

– Требую выразить протест!

– Против чего?!

Король был явно пьян, а потому изумленно вытаращил на посла глаза:

– Какая разница?!

– Но Вы, Ваше Величество, желаете протестовать, я спрашиваю: против чего?

Генри развезло окончательно, он поморщился:

– Вино плохое…

– А при чем здесь Англия?

И снова король сообразил не с первой попытки, но потом махнул рукой:

– Все равно.

Мелвилл, осознав, что разговаривать просто не стоит, неожиданно предложил:

– Налить хорошего?

Глаза поскучневшего Дарнлея оживились:

– А есть?!

– Для Вас, Ваше Величество, всегда найдется.

Окончательно напившись, король заснул прямо в кресле. Приказав перенести Дарнлея в другую комнату и уложить на кровать, Мелвилл бросился к королеве.

Это стало одной из главных проблем с Дарнлеем – мало того, что он неуч, нагловат, зазнайка, он оказался еще и… пьяницей! Бывают пьяницы тихие, которые пьют ради самого процесса и мирно засыпают, но большинство теряют над собой контроль и начинают нести чушь. А есть еще один род пьяниц, самый отвратительный, которым в случае опьянения обязательно надо доказать, что они «главные» в этом мире. Такие начинают требовать подчинения своим глупым желаниям, хамят и с легкостью сыплют оскорблениями. Зачастую, проспавшись, такой человек и не вспомнит о своих словах, но оскорбление уже нанесено!

К ужасу Марии, ее супруг оказался именно таким. Стоило напиться, и просто почитания королю уже было недостаточно, появлялась необходимость втоптать в грязь всех вокруг. В первую очередь, конечно, жену, которая подняла его так высоко и от которой он во всем зависел.

Потому самую большую долю его хамства получала именно Мария!

Пока все не выходило за пределы королевских покоев, она еще как-то терпела, правда, прекратив так нравившиеся ей вечера… Но однажды Дарнлей напился в гостях! Какое унижение для жены представляет собой пьяный муж, желающий доказать, что он в доме хозяин, знают все женщины, живущие или жившие с буйными пьяницами. Королевы не исключение, Мария сполна вкусила этого удовольствия. Дарнлей вел себя столь оскорбительно по отношению к ней, что королева была вынуждена покинуть гостеприимный дом, хозяева которого ни в чем не были виноваты, и, извинившись, отбыть домой в одиночестве. Король остался пить и говорить гадости.

По Эдинбургу поползли уже не слухи, а откровенные сплетни. Большинство жалело красивую и умную женщину, оказавшуюся во власти такого придурка, но все прекрасно понимали, что виновата в этом она сама… Что называется, никто не гнал, сама нашла.

Мария сидела, пытаясь прочитать хоть что-то из принесенных секретарем Давидом Риччи бумаг, завтра Совет, нужно подготовиться. Она неважно себя чувствовала, но надеяться на то, что супруг возьмет на себя хоть часть дел, не стоило, он опять пил где-то с друзьями, вдруг появившимися во множестве. Дарнлей обещал собутыльникам доходные должности, с легкостью подписывал подсунутые ими бумаги, в пьяном угаре заявлял, что завтра попросту прогонит жену и останется на троне один!

Работа не шла, и, промучившись, Мария решила лучше лечь спать пораньше, чтобы рано подняться и поработать на свежую голову. Это если удастся заснуть, что в последнее время бывало нечасто. Но только она отложила перо и принялась собирать бумаги, чтобы запереть их до утра, как послышался шум, явно возвращался муж, и, судя по грохоту от задетого пуфа и крепким выражениям, снова крепко навеселе! Когда Генри появился в двери, Мария с тоской поняла, что навеселе, но не настолько, чтобы сразу заснуть, упав поперек кровати. Значит, предстоит выслушивать тираду о том, какой он замечательный, а эта рыжая сволочь его не оценила, не то что любезная женушка…

Королеву взяло зло, ну почему она должна терпеть все это?!

Так и есть, Дарнлей был пьян, но намерения имел самые серьезные, ему хотелось любви, причем страстной и взаимной! Мария попросту отшвырнула супруга в ответ на попытку впиться губами в ее губы:

– Вы пьяны!

– Ну и что? Я хочу тебя! Пойдем!

– Я не собираюсь удовлетворять желания пьяного мужа! Подите прочь и проспитесь!

Генри был не настолько пьян, чтобы не понимать, что ему говорят и что происходит. Глаза загорелись бешенством:

– Ты мне отказываешь?! Ты… ха! Баб мало, что ли?

Мария сидела прямо на полу и ревела, слушая удаляющиеся шаги мужа. Рядом хлопотала Бетси:

– Король… ударил Вас, Ваше Величество?!

– Нет.

Достаточно было и простых оскорблений.

Что делать? И пожаловаться некому, потому что со всех сторон неслись советы не связываться с этим верзилой и, уж конечно, не давать ему короны и власти… Друзья мягко советовали получше разглядеть претендента, а Елизавета даже запрещала ей выходить замуж за Дарнлея, пыталась в самый день венчания вытребовать его обратно в Англию! Где были ее собственные глаза?! Какой туман их застилал, когда, восхищенная умением красиво читать сонеты, она дала согласие на этот брак вопреки всему – советам, здравому смыслу, своим собственным тайным сомнениям?!

Заглянув глубоко в душу, Мария поняла бы, что сделала все назло той самой рыжей королеве, которую так часто, будучи в подпитии, ругал ее супруг. Видно, Елизавета дала недвусмысленный ответ на его попытки понравиться, вот и злился Дарнлей на презиравшую его Елизавету. Но от этого Марии становилось не легче, а еще хуже. Признавать, что, выйдя замуж вопреки советам соперницы, сунула голову в петлю и теперь ежедневно терпит позор, очень не хотелось.

Молодую женщину просто захлестнула ненависть, причем эта ненависть делилась пополам между далекой Елизаветой и… собственным супругом!

Она долго рыдала, сидя на ковре, Бетси не стала уговаривать перейти на кровать или хотя бы в кресло, бывают минуты, когда нужно просто выплакаться, чтобы полегчало. Камеристка подозревала, что теперь таких минут у королевы будет немало. Чтобы никто не видел рыдающую Марию, Бетси сама подложила дров в камин и крепко заперла дверь, предварительно договорившись с несколькими слугами, что, если снова появится король, постараться отвлечь его чем-нибудь, а ей сообщить условным стуком. Те согласились, Марию чисто по-человечески жалели все.

И это тоже было унизительно! Она, всегда такая уверенная, блестящая, вынуждена собирать сочувствующие взгляды даже прислуги! Мария своими руками оттолкнула от себя брата, едва ли Джеймс пожелает вернуться после того, как она его так преследовала. Отстранился умница Мейтленд, едва терпит Мелвилл… переметнулся к англичанам ее доверенный секретарь Роле, которому было известно столько ее секретов… Как тут не плакать?

Ночевать король не явился, но, даже если бы и пришел, в спальню королевы его бы не допустили, это был приказ Марии! Было объявлено, что королева плохо себя чувствует.

Но она зря беспокоилась, Генри нашел себе другой приют. У этого придурка не хватило ума даже скрываться, он подчеркнуто стал посещать публичный дом! Возможно, будь в Эдинбурге сама Маргарита Леннокс, которую сын откровенно побаивался, он сумел бы удержаться и от пьянки (удерживала же его мамаша столько времени при дворе Елизаветы!), и от других глупостей. Но Маргариту в Англии посадили под замок, и мать могла лишь страдать издали, питаясь слухами и прекрасно понимая, что они справедливы и не приведут ни к чему хорошему.

Утром Давиду Риччи достаточно было только глянуть в лицо Марии, чтобы понять, что ночь она не спала, никаких документов не читала, а в Совет ее лучше не приглашать, чтобы не иметь удовольствия видеть рыдания прямо там.

– Ваше Величество, стоит ли так утруждать себя? Вам следует остаться дома, Вы слишком измучены…

– Но кто проведет Совет?

– Если Вы напишете записку, то я постараюсь сделать все необходимое. Вы позволите мне говорить от Вашего имени? А Совет проведет канцлер…

Глянув в черные глаза Риччи, Мария вдруг подумала, что это единственный оставшийся друг, и ничего, что он секретарь, а она королева. Лучше умный, понимающий секретарь, чем дурной король. Записка была написана, и Совет проведен…

От любви до ненависти действительно один шаг, и этот шаг был сделан. Только вчера обожавшая своего супруга и готовая ради него на любые унижения, Мария вдруг возненавидела его с той же страстью! И с той же скоростью, с какой получал, Дарнлей стал лишаться привилегий. Его снова именовали не королем, а супругом королевы, на новых монетах уже не стояло имя Генри, и на Совет его не звали. А все дела вместо короля решал теперь секретарь королевы Давид Риччи!

Что сделал бы умный человек в такой ситуации? Во-первых, умный в такую не попал бы! Во-вторых, постарался бы взять себя в руки, вернуть доверие супруги и власть себе. Что сделал Дарнлей? Он принялся плакаться всем и каждому на то, что его жена… отказывает ему в близости, в то время как развлекается с секретаришкой! Дарнлей даже бросился выяснять отношения с Давидом Риччи!

Из-за передряг последнего времени у Риччи накопилось много работы, вернее, не столько работы, сколько интересующих его материалов. Благословляя Давида на поездку вместе с савойским послом Меретти в Шотландию, папа Пий IV надеялся, что Риччи будет присылать сведения о передвижениях посла, но никак не ожидал, что некрасивый и не такой уж юный музыкант сумеет забраться в постель шотландской королевы и будет допущен к ее бумагам! Конечно, Риччи умен, изворотлив, музыкален, имеет неплохой голос и ловко сочиняет пошлые стишки, которые так нравятся дамам, но кто бы мог подумать, что Мария Стюарт настолько увлечется сначала его пением и умением скакать в танце, а потом и самим музыкантом! Когда от Давида пришли первые отчеты о деятельности подле королевы Шотландии, миланец не поверил своим глазам. Не преувеличивает ли свои заслуги этот хитрец? Потом Пию IV стало не до агента Риччи, он тяжело заболел, а сменивший его папа Пий V (Антонио Микеле Гислиере) принял успехи необычного агента как должное. Что удивительного, что ловкому молодому человеку удалось втереться в доверие сначала к одинокой молодой женщине, а потом и к ее мужу и даже залезть в постель?

Сначала в постель к мужу, а потом к жене? Ах, какой шалун этот Риччи! Вернется, надо будет с ним познакомиться… Никакого пятна на моральный облик Давида Риччи и даже Генри Дарнлея тот факт, что они некоторое время перед женитьбой Дарнлея действительно спали в одной постели, не поставил. Спали и спали… И судя по всему, агентом папы он тоже остался, во всяком случае, об этом упорно твердили все вокруг. Но работа на папу римского преступлением не считалась тем более.

Заменив Дарнлея везде – и в делах, и в постели, – Риччи оставил бывшего приятеля в дураках дважды. Дарнлей оказался обманутым и приятелем (а ведь спали вместе!), и супругой! Бешенство его было понятным, но мало кто верил, что ставший ненужным король выполнит свои угрозы.

Давид сидел за столом при свете нескольких свечей, долгая работа над бумагами плохо сказывалась на его зрении, но не разобрать приготовленную стопку он не мог, завтра ее следовало вернуть, а из левого угла стола в правый перекочевала всего половина листов. Вдруг его внимание привлек непонятный шум, шел явно кто-то раздраженный. Риччи никогда не отличался храбростью, потому испугался не на шутку. От волнения правый глаз задергался, его пришлось прижать рукой.

Дверь рывком распахнулась, и на пороге появился Его Величество Генри Дарнлей собственной персоной. Вопреки обычаю последних дней он не был пьян, зато был неимоверно зол. Маленький Давид был своему бывшему рослому приятелю по плечо, потому нависнуть над Риччи с высоты своего роста Дарнлею не представлялось трудным.

– Решил заменить меня в спальне королевы?!

– Нет, Генри, что ты!

Дарнлей взвился:

– Я тебе не Генри, а Ваше Величество! Я король!

– Конечно, Ваше Величество, конечно!

Прошло всего несколько месяцев после непонятной свадьбы, на которой невеста появилась вся в черном, а между ней и супругом уже были не просто натянутые отношения, а такие, которые чреваты трагедией. Дарнлей во всеуслышание объявил, что ребенок, которого носит под сердцем королева, не его!

А Мария жила снова как во сне. Она не замечала, не хотела замечать, что откровенной связи с секретарем не одобряет никто, что если ее мужа не жалеют из-за его дури, то и ее никто жалеть в случае беды не станет, слишком откровенно попирала королева все правила приличия, что придворные, что просто людские. Создавалось впечатление, что Марией двигают два чувства – звериная ненависть к сводному брату Меррею и желание вкусить радости жизни как перед ее концом! Невзирая на беременность, королева часто устраивала праздники, подолгу засиживалась за трапезой, танцевала, веселилась, музицировала…

И рядом всегда был Давид Риччи…

Настолько рядом, что по Эдинбургу поползли новые слухи. Постепенно они превратились в устойчивое убеждение: королева в постели заменила короля на итальянца!

Неизвестно, была ли в действительности эта связь, правда, король рассказывал, как однажды зашел в несколько неурочный час в спальню к супруге и…

Вернее, он попытался войти, но это не сразу удалось. После бдительных требований пустить наконец супруга на его законное место и угрозу собрать слуг и выбить дверь силой Дарнлей смог войти в комнату. Вопреки обычному состоянию король не был пьян, и от него не укрылась растерянность супруги. Конечно, в спальне она была одна, но, проверив сначала все портьеры, под кроватью, Генри сообразил заглянуть в туалетную комнату и там обнаружил того, кого искал, – Давид Риччи собственной персоной в полнейшем неглиже испуганно жался в угол!

Его бывший друг с его женой! Дважды преданный, Дарнлей был в бешенстве, он вышвырнул любовника Марии вон, но тут сказалась слабость характера. Вместо того чтобы отправить итальянца на эшафот, как это сделал раньше Джеймс, король принялся… жаловаться на свою жену! Он рассказывал всем и каждому об этом случае, но не столько возмущался, сколько гордился собой, – вот я какой, сообразил посмотреть в туалетной комнате! Авторитета Дарнлею это не добавило, но и Марию понять никто не мог. Давид Риччи не был красавцем, и уж так откровенно выражать ему свои чувства явно не стоило.

Закончилось все трагедией, наверное, иначе и не могло закончиться.

Обиженный Дарнлей шлялся по бабам вплоть до проституток и закономерно подцепил дурную болезнь. Французская болезнь – сифилис, завезенный из Нового Света, был сущим проклятьем Европы того времени. Лечить-то его лечили, но такими методами, что то, чем подхватывали эту заразу, от лечения приходило… как бы сказать… в полную негодность. И никакие дорогостоящие средства не могли вернуть ему прежнюю живость. Недаром племянник королевы Елизаветы фривольный поэт Джон Харрингтон немного позже в своем стихотворении «К старому развратнику» вздыхал, что «дорого сто€ит то, что не стои€т».

Судя по тому, как скоро проявления стали уж слишком явными, подцепил Дарнлей его у давно болевшей проститутки. С ужасом обнаружив у себя признаки болезни, король страшно испугался, ему бы бегом бежать к лекарям, пить любую дрянь и чем угодно прижигать, но… он продолжал разгульную жизнь.

В голове у него засела одна заноза – Риччи! Риччи захватил слишком много власти, несмотря на то что Дарнлей застукал его в спальне королевы, последствий не было никаких, и теперь итальянец уже не стеснялся. Мария тоже. Все вечера королева с любовником проводили вместе, то есть сначала было небольшое общество друзей с так любимой ею музыкой, пением (танцевать из-за своего положения Мария не могла), чтением стихов… а потом друзья уходили, а секретарь задерживался… Сначала Мария делала вид, что забыла дать кое-какие указания на следующий день, и потому просила Риччи задержаться на несколько минут, которые, естественно, растягивались надолго… Потом это стало привычным, и никто уже не удивлялся, что Давид закрывает за уходящими дверь, явно намереваясь остаться.

Король бесился, но из-за слабости характера поделать ничего сам бы не смог. Нашлись доброжелатели… Рэндолф писал в Лондон:

«Либо господь приберет его до времени, либо им уготовит ад на земле».

Наблюдательный Рэндолф оказался прав. Произошло второе.

У Марии Стюарт в то время были два надежных помощника – в делах политических полностью взявший их в свои руки Давид Риччи, а в военных Босуэл, с которым судьба ее еще свяжет тугой нитью. Охрану постоянно осуществлял именно Босуэл.

Никто так и не смог объяснить, где в тот страшный вечер 9 марта 1566 года был сам Босуэл, как можно пропустить толпу вооруженных людей (даже с королем во главе) в покои королевы и почему охранник до самого конца не слышал (или делал вид, что не слышит?) ни шума, ни диких воплей из малой башенной комнаты, которая граничила со спальней самой королевы? А если бы убивали не Риччи, а Марию?

Но он пропустил, что вызывает большие подозрения в причастности…

В уютной небольшой комнате за ужином сидела приятная компания, напротив королевы богато одетый Риччи, блестя большущими черными глазами, рассказывал очередную байку. Все складывалось для него замечательно, недаром хитрый Давид так торопил королеву именно с этим замужеством, он, как никто другой, сразу раскусил Дарнлея, понял, что из него можно будет вить даже не веревки, а просто что угодно, потом старательно спаивал нового облеченного властью приятеля. Испугался Риччи только дважды – когда Дарнлей застал его у своей супруги и, как щенка, выкинул вон и потом, когда сказал о своей болезни.

Попавшись за прелюбодеянием, Давид боялся, что потерял все, но ничего не произошло, Дарнлей напился, поплакался всему Эдинбургу, и все осталось по-старому. Риччи дни проводил за бумагами королевы, решая вместо нее и короля государственные вопросы и превращаясь в самого могущественного человека страны (разве мог ожидать низкородный пьемонтец такого взлета?!), вечерами развлекал королевскую компанию пением и болтовней, а ночами саму королеву, в постели которой муж бывал крайне редко.

А второй раз страх был посерьезней. Дарнлей, которому просто некуда было деваться, обнаружив у себя характерные болячки, пришел… к своему обидчику. Осознав, что именно подцепил Генри, Давид попытался выяснить только одно: как давно это произошло? Опасения были серьезными: заразившись сам, Дарнлей мог передать болезнь и им с Марией. К их счастью, этого почему-то не произошло, но Риччи нашел для короля врача, согласившегося лечить тайно, и вынужден был предупредить королеву. Это дало Марии повод вообще не спать с мужем и окончательно превратило бывших друзей во врагов.

Дарнлей был вынужден улыбаться Риччи, потому что не желал, чтобы тот открыл его позор, а при этом готовил на него покушение.

Риччи просто зарезали, как свинью, на глазах у Марии. Убийц провел в комнату, где за ужином веселая компания смеялась над шутками секретаря и любовника королевы по совместительству, ее муж. Давид хватался за подол платья королевы, умоляя спасти его. Сначала предполагалось просто схватить итальянца и посадить под замок, но в запале его начали бить, а потом и убивать. Дарнлей крепко держал супругу, чтобы она не полезла спасать любовника. Риччи было нанесено более пятидесяти ран, его совершенно обезображенный труп выбросили из окна в назидание всем тем, кто посмеет забраться слишком высоко…

Охранник Босуэл прибежал, когда все уже было закончено.

В изнеможении от увиденного Мария позволила увести себя в спальню и упала на кровать как подкошенная. Позже она ужаснулась, увидев кровавые разводы, оставленные на постели ее платьем. Кровью растерзанного Риччи было забрызгано все в комнате, в том числе и ее наряд. И королева не удержалась. От ее проклятий и угроз содрогнулся супруг, он напрасно решил, что, убив любовника, вернет себе жену, Мария пообещала ответить Дарнлею тем же!

Кажется, впервые в жизни у Дарнлея по-настоящему прояснилось в голове. Он осознал, что жить рядом с королевой теперь просто опасно! И для начала запер ее в ее покоях.

Мария лежала на кровати, изнемогая от слез и отчаянья. Заперта собственным супругом, безо всякой возможности передать хоть какую-то весточку тому же Босуэлу…

Но зря Дарнлей и те, кто его науськивал, думали, что они сломили Марию! Нет, в ней не умерла хитрейшая женщина, и эта женщина начала действовать. Чем может спекулировать беременная королева? Конечно, своим положением! Мария принялась кричать, что чувствует приближение родов (какие роды, если сын появился на свет только через три с половиной месяца?!). Это вынудило Дарнлея допустить к ней Бетси и врача. Кто посмеет отказать в помощи рожающей женщине?

Вопли королевы разносились по дворцу почти всю ночь. Между ними Мария успела сказать все, что нужно, Бетси и написать записку Босуэлу. Она должна бежать! Но как, если у двери стража, а окно второго этажа зарешечено? Поменяться одеждой с Бетси, но Мария куда выше ростом, и этот живот… Оставалось придумать, как заставить Дарнлея стражу снять. Выход был один – пустить в ход свое обаяние.

Вопли королевы прекратились, а перепуганному королю было объявлено, что угроза миновала, но теперь с супругой нужно обходиться ласково и вежливо и, уж конечно, не подвергать никаким сильным волнениям. Дарнлей обещал, он и сам был в ужасе от произошедшего, Риччи хотелось просто сильно встряхнуть и вышвырнуть из страны, как кутенка, а получилось убийство, да еще такое зверское и на глазах у жены…

И вдруг его позвали к королеве! Мария лежала на постели бледная, едва живая… Она протянула слабую руку к вошедшему Генри:

– Идите сюда, присядьте рядом… Мне так плохо, так больно… И телесно, и на душе…

Дарнлей готов был залиться слезами вместе со своей женой.

– Генри, неужели вы меня так сильно приревновали, что согласились на убийство этого молодого человека?

– Но этот человек (они оба избегали называть имя Риччи) был Вашим любовником, мадам.

– Как вы могли так плохо обо мне подумать?! Я мать вашего будущего ребенка, неужели вы думаете, что мне сейчас до кого бы то ни было?! Я всего лишь радовалась хорошему вечеру с хорошими людьми, а… секретарь нас развлекал.

Сначала у Дарнлея, может, и было желание возражать, а припомнить он мог многое… но ласковые прикосновения тонких пальцев, чарующий голос, с надрывом и болью произносивший укоряющие его за недоверие слова… Дарнлей растаял. Более того, его оставили ночевать рядом:

– Не уходите, мне страшно, эти ужасные люди могут прийти снова и убить теперь меня!

– Что Вы, мадам, они не намеревались сделать Вам ничего плохого!

– Но ведь сделали же! Они меня так испугали, что едва не случился выкидыш! Они едва не убили нашего с вами сына! Я верю, что это сын, Генри!

Немного погодя уже испуганно:

– Генри, я не верю, что вы были с ними заодно. Вас заставили, принудили, вас просто увлекли этой сумасшедшей идеей убить моего секретаря?! Вы такой доверчивый, нежный, вы так подвержены влиянию злых людей! Это не могла быть ваша идея, вы не столь жестоки…

Фразы почти бессвязные, чтобы создавалось впечатление, что рвутся изнутри, это действует куда сильнее. Дарнлей не Мелвилл и не Джеймс Стюарт, он легко попался в подставленную ловушку.

– Кто эти люди, Генри?

И все же он не настолько дурак, чтобы с первых фраз выдать список заговорщиков!

– Зачем вам знать?

– Ах, мой дорогой! Я никогда не посажу их за стол и не приглашу на крестины нашего с вами сына!

Дарнлей недоверчиво покосился на супругу:

– Но если я их выдам, им грозит жестокая кара за убийство.

Мария схватила мужа за руку уже крепко, пригнула ближе к себе, он едва не потерял самообладание, снова вдохнув аромат ее духов.

– Генри, вы не понимаете! Они столь же опасны для вас, как и для меня! Неужели вы не видите, что они жаждут в той же мере и вашей смерти?! Они хотели разрушить нашу семью, но мы не позволим им сделать этого! Наш ребенок должен родиться здоровым и иметь мать и отца! Не покидайте меня, я так боюсь. Боюсь и за вас, и за наше еще не родившееся дитя!

Много еще что говорилось, а между делом и о необходимости помочь бежать.

К утру Дарнлей был ее сообщником, выдав одного за другим всех заговорщиков. Чего не сделаешь ради женской ласки…

А утром прибыл Джеймс Стюарт. И тут последовал новый акт спектакля под названием «примирение». Мария бросилась к нему на шею с мольбой о помощи и совете. Меррей не Дарнлей, его так просто не проведешь, и он не нуждается в прикосновении ласковой ручки. Но для разумного брата у сестры есть разумное предложение: Риччи убит, пусть ей вернут все во власти, что попрано, а она в ответ забудет все, связанное с этим преступлением. Джеймс Стюарт согласен, но пока против остальные заговорщики. Дарнлей не способен хоть кого-то обмануть, и его пособники хорошо поняли, что уже проданы королем. Следует жесткое требование выдать бумагу о прощении участия в преступлении с подписью короля и королевы. И король обещает такую. Только завтра поутру, а вечером приглашает устроить по поводу примирения хорошую пирушку!

– А как же охранять эту?..

– Она больна, еле дышит… Пусть лежит, куда она денется!

Вино и хорошее угощение сделали свое дело, стражники потеряли бдительность.

– Королева не злая, это ее Риччи с толку сбил! – вещал за кружкой хорошего вина Дарнлей. Он убеждал заговорщиков, что Мария страшно напугана и стала шелковой. – Впервые за столько времени дрожит и ласкается, как кошка.

Приятели хохотали:

– Вам давно говорилось, что с женщинами надо построже!

– Да, они любят строгость! Их нужно держать вот так! – Советчик сжимал кулак, показывая, как надо держать строптивиц.

Пили до утра, а утром вдруг обнаружили, что та самая строптивица, якобы ставшая ласковой кошечкой, попросту сбежала!

Это был первый ее побег, которых позже будет немало и куда более тяжелых, но первый всегда запоминается сильнее. Подземным ходом, которым пользовалась только прислуга, Мария сбежала из-под стражи. Казалось, она должна бы немедленно уничтожить своих врагов, но королева не столь глупа, чтобы не понимать, что сил не хватит и можно снова оказаться под замком, только не во дворце, а в тюрьме. Кроме того, уже совсем скоро на свет должен появиться ребенок. Она почему-то не сомневалась, что это будет мальчик.

И Мария переступила через себя, она вспомнила советы дядьев, что иногда нужно зажать собственное горло, чтобы из него раньше времени не вырвалось ни единого лишнего звука.

Мстить она будет позже, когда родится ребенок, когда будут собраны нужные силы. И прежде всего отомстит супругу Дарнлею. Мария поклялась, что через год виновный в смерти Давида Риччи умрет, она это выполнит!

Поклялась Мария в первый же день, перед мужем, прежде чем успела осознать свое положение и начать разыгрывать больную и ласковую кошечку. Генри запомнил эти слова. Но не придал им значения. А зря…

Английская королева читала очередное послание королевы шотландской и жаловалась своей наперснице Кэтрин Эшли:

– Вот почему ей сходит с рук все?! Принимать у себя поэта, крича от страсти… потом был дурак Дарнлей… теперь этот вот…

– Но все же раскрылось.

– Да, и поэт погиб, и Дарнлей стал посмешищем, а музыканта зарезали, как свинью на бойне! Но самой-то Марии ничего, понимаешь, ни-че-го!

– И ей все отольется, будьте уверены!

– Ты думаешь? – почему-то с надеждой переспросила Елизавета.

– Обязательно!

– И эту женщину я вынуждена называть дорогой сестрицей и обещать завещать трон!

– Ваше Величество… – Кэтрин осторожничала, потому что не знала, как Елизавета отнесется к сплетне, которую она слышала на днях. Иногда королева и сама бывала не прочь послушать что-нибудь пикантное, а временами на нее нападали родственные чувства к ненавистной Марии Стюарт, и тогда Елизавета не позволяла никому произносить и дурного слова о своей кузине, которую сама часто откровенно звала шлюхой. – Я слышала, что… – но бурной реакции не последовало, значит, сегодня защищать «дорогую сестрицу» Их Величество не намерена. Кэтрин осмелела. – …сэр Генри Дарнлей… как бы сказать…

– Да что ты мямлишь? Хочешь сказать, что дурак Дарнлей подхватил французскую болезнь и покрылся язвами? – Елизавета фыркнула. – Неудивительно, если он вместо супружеского ложа пошел по девкам! – Да уж, Ее Величество не всегда выбирала выражения. Временами любезностью и даже приличиями и не пахло, – Сначала Мария загуляла со своим Риччи, ей в отместку дурак Дарнлей не нашел ничего лучшего, как пойти по борделям и обзавестись болячками. А уж когда они проявились, королева и вовсе отказала супругу в своих ласках. Вот и остался Дарнлей практически без супруги, без трона, зато с французской болезнью! Хорошо хоть ни он, ни графиня Леннокс не могут обвинить меня в том, что я нарочно подстроила этот брак, все знают, что я была против!

Кэтрин не сочувствовала шотландской королеве ни капельки. Она так и сказала. В ответ Елизавета почему-то взвилась:

– Ты бы мне посочувствовала!

– У вас снова болит зуб?

– Дура! При чем здесь зуб?! Мария пишет жалобные письма, словно я могу воскресить ее дорогого любовника или вылечить мужа от заразы!

– А чего просит?

– Да ничего, просто жалуется, что муж организовал убийство любовника на ее глазах! И обещает, что не пройдет и года, как убийца сам ляжет в могилу! Ох, чует мое сердце, наплачусь я с этой сестрицей!

Не ошиблась в опасениях…

Босуэл

В июне 1566 года у королевы Шотландии Марии Стюарт действительно родился сын. Его окрестили, как и всех королей Шотландии, Яковом. При крещении, на котором король демонстративно отсутствовал, Мария Стюарт поклялась перед всеми, что его отец Генри Дарнлей. Это серьезная клятва, очень серьезная, потому болтунам пришлось заткнуть свои рты. Но очень скоро Мария снова дала им такой вожделенный повод к злословию.

Шотландский посол в Англии Мелвилл немыслимо торопил коня, он вез крайне важную весть: шотландская королева родила сына! Джеймс Мелвилл прекрасно понимал, какое впечатление произведет эта новость на Елизавету, и со злорадством предвкушал удовольствие, которое получит.

Историки любят упоминать отчаянье Елизаветы, услышавшей о рождении у соперницы наследника, мол, королева зарыдала: «У нее сын, а я как пустая смоковница!» Но почему-то быстро успокоилась. Это «быстро успокоилась» тут же трактуется как фальшивость ее натуры, вот она какая – из зависти даже слезы толком пролить не пожелала, успокоилась и забыла.

Во-первых, почему Елизавета должна была лить слезы из-за рождения у Марии наследника?

А во-вторых, было в рождении этого мальчика нечто загадочное… И даже не столько в его рождении, сколько в поведении матери после этого.

Мария действительно вела себя странно: едва родив и крестив ребенка, она почему-то отправила его… в Аллоа, в семью своей близкой подруги Аннабеллы Мюррей. Супруга графа Мара тоже только что родила и тоже мальчика. Мария мотивировала такой нелепый поступок опасением за жизнь сына, но сама в замке не осталась, а… отправилась развлекаться!

Началась череда веселых праздников, балов, маскарадов, переодеваний… Эта женщина словно нарочно вела себя так, чтобы ее в Шотландии забросали камнями! Ребенка перевезли в Стирлинг, оставив под опекой Мара, а сама королева понеслась в вихре наслаждений дальше. Никто не мог понять мать, оставившую своего первенца у фактически чужих людей, чтобы хорошо поохотиться или потанцевать. Тем более у нее уже появился очередной любовник.

Джеймс Босуэл был фигурой весьма примечательной, вполне достойным продолжателем своего отца – Патрика Босуэла, личности настолько же беспринципной, насколько и подлой. Патрик Босуэл в свое время был любовником Марии де Гиз. Босуэл очень надеялся на брак со вдовствующей королевой, для этого даже развелся со своей супругой, матерью Джеймса, но Мария де Гиз умерла.

Сын явно пошел по его стопам. Он вмешивался во все, что только можно, в конце концов ему пришлось бежать из страны, и даже не раз…

Так судьба занесла Джеймса Босуэла в Данию, где он быстро нашел себе невесту – Анну Трондсен, дочь адмирала Кристофера Трондсена. Анна была прекрасной партией для оставшегося на мели Босуэла, и тот сделал предложение (или пришлось сделать?). Но сидеть в Дании граф не собирался, он объявил, что срочно должен отправиться к юной королеве Шотландии Марии во Францию, чтобы открыть ей глаза на положение дел в собственной стране. Почему это пришлось делать столь быстро и именно ему, не объяснил.

Вероятней всего, это просто было бегством от возможного брака, но ничего не помогло. Анна Трондсен любила графа безоглядно, а потому решила отправиться вместе с ним, даже не будучи венчанной. Родители взяли слово с негодника жениться на их дочери и отпустили Анну. Конечно, Босуэлу нужны были только деньги девушки, он еще не раз воспользуется именно средствами влюбленных в него женщин.

Но, едва добравшись до Фландрии, граф нашел способ избавиться от Анны, оставив ее жить там, а сам отправился к Марии, только что вышедшей замуж за Франциска. Надеялся оказаться полезным де Гизам или втереться в доверие кому-нибудь из нужных людей при дворе? Неизвестно, так как Мария скоро стала вдовой, причем нежеланной для Франции.

Конечно, как только молодая королева освоилась в Шотландии, Босуэл последовал за ней, получил все земли, которые потерял, когда пришлось бежать в Данию, свой замок Крайтон и многое другое. Но только не спокойствие. Несколько раз он бывал вынужден бежать и от новой королевы, потом возвращаться, участвовал в заговоре против нее, посидел в заключении и в Шотландии, и даже в английской тюрьме. Но никакие перипетии судьбы не заставили его сделать одного – жениться на Анне Трондсен! Несмотря на то что привез Анну с собой в Шотландию, та так и осталась любовницей. Получив в Шотландии паспорт и право самостоятельно выезжать за границу, Анна в очередной раз помогла своему несостоявшемуся супругу деньгами, вытащив его из неприятной ситуации, и вернулась к родителям.

Несмотря на участие Босуэла в заговоре против нее, Мария призвала опального графа на службу (больше, видно, было некого) и доверила ему ни много ни мало охрану границ с Англией и собственную безопасность. И тут Босуэл вспомнил своего отца! Если Патрику Босуэлу удалось стать любовником королевы, то почему этого нельзя сделать его сыну Джеймсу, которому женщины покорялись с восторгом всегда? Вообще-то ходили слухи, что это произошло давным-давно, когда, скрываясь от всех и вся, Джеймс Босуэл шесть дней прожил в доме своей сестры в Колдингхеме, тайно попросив встречи с королевой. Мария Стюарт откликнулась и прожила в том же доме (не в замке, а всего лишь доме, где комнат не так много) четыре дня. Правда, граф ошибся в расчетах, королева-то растаяла, а вот англичане, которые гонялись за ним, догадались о его место пребывании и, схватив, посадили в тюрьму. Шотландская королева пыталась вытащить Босуэла из английской неволи (видно, очень понравились его методы убеждения), но сам граф предпочел пока не возвращаться.

Он отсидел часть положенного срока, был выпущен и снова призван на службу Марией Стюарт, у которой уже были серьезные проблемы с братом и мужем.

Незадолго до убийства Риччи Босуэл женился на сестре влиятельного лорда Хантли леди Джейн Гордон. Королева преподнесла невесте фату, и та была изумительно хороша в серебристом роскошном платье. Свадьба продолжалась пять дней, но, судя по всему, в супруге Босуэл нашел ту единственную, которая не пала под его чарами. Судя по миниатюрному портрету, Джейн была изумительно хороша, с тонким, нежным, чистым лицом, но она любила другого – Александра Огильви, того самого, за которого вышла замуж подруга королевы Мэри Битон. В знак траура по своей несостоявшейся любви леди Джейн носила черные одежды.

Джеймса Босуэла назвать красавцем было нельзя, но, высокий, очень крепкий физически, он обладал той притягательностью, которая сводит с ума женщин. Прекрасный пол всегда чувствует сильную руку и подчиняется этой силе даже с большим восторгом, чем красоте. И все же супруга оказалась не падкой на тех, перед кем не могут устоять остальные. Семьи не получилось, но Босуэл не был расстроен, богатое приданое жены позволило ему выплатить долги и выкупить заложенные земли. Джеймс Босуэл снова был на коне и готов ввязаться в новые авантюры.

Таковая скоро подвернулась. Находиться рядом с молодой, красивой королевой, к тому же явно тоскующей по крепкой мужской руке, и не попытаться залезть к ней в постель не в характере рода Босуэлов. Сын стал любовником королевы так же, как его отец был любовником ее матери, с той лишь разницей, что Мария де Гиз была вдовствующей королевой, а Мария Стюарт имела живого супруга. Пока…

Сама Мария потом утверждала (и даже в стихах), что Босуэл взял ее силой, хитростью проникнув то ли в спальню, то ли в кабинет, где она работала. Более чем странное заявление, потому что королева никогда не оставалась одна, если не прямо в спальне, то в соседней комнате всегда была камеристка, а рядом с кабинетом по крайней мере секретарь. Кроме того, всегдашняя охрана… А если вспомнить, что Мария даже из Эдинбургского замка бежала и сына отправила к чужим людям только потому, что боялась за свою жизнь…

Даже нельзя придумать ситуацию, при которой можно изнасиловать королеву. Но ведь она даже не позвала на помощь!

Скорее всего, было куда проще: Мария сама раздразнила Босуэла так же, как делала это с Шателяром, но Босуэл не Шателяр, тот простыми поцелуями не удовлетворился! А вот уже вкусив сладости объятий сильного мужчины, Мария отдалась ему сознательно…

Кстати, у самого Джеймса Босуэла в это время была бурная интрижка с горничной его супруги Бесси Кроуфорд, о чем леди Джейн знала и совершенно не противилась. Интересно, знала ли сама королева, что делит любовника с горничной? Едва ли, иначе как же гордость и снобизм Марии?

Генри Дарнлей из комической быстро превращался в фигуру трагическую. Видимо, чтобы не пугать окружающих своим обезображенным лицом, он поторопился перебраться в Глазго и лечился уже там. Едва ли у короля была надежда избавиться от сифилиса, все понимали, что дни его сочтены. Официально, правда, было объявлено, что у Его Величества оспа, однако оспой так долго не болеют. Он очень не хотел умирать, тем более умирать вот так – в одиночестве, никому не нужный и всеми забытый!

Вспоминал ли Дарнлей день, когда женился на Марии Стюарт? Жалел ли, что это вообще произошло? Как бы то ни было, но именно встреча с этой женщиной превратила его жизнь в сущий ад. Он полетел, как мотылек на свет, это был свет власти, свет титула, жизни с такой красивой женщиной… И, как мотылек, сгорел. Будь у Дарнлея чуть больше ума и меньше дури, он сумел бы удержаться, но шотландская корона и Мария Стюарт в качестве супруги оказались слишком велики и тяжелы для него, мотылек не выдержал нагрузки, крылышки не те…

Пить он уже больше не мог, вино не сочеталось с препаратами, которыми его пичкали. Каждый раз поднося ко рту склянку с противно пахнущей гадостью, Генри думал: не в последний ли раз? Это вполне мог быть яд. Но жизнь была такова, что ему уж лучше бы яд… Его уже не интересовали корона, королева, власть вообще, жизнь сосредоточилась на борьбе с гниением заживо. Каждое утро, просыпаясь, он жалел, что это произошло.

Но временами, когда становилось чуть полегче, у Дарнлея появлялась робкая надежда выбраться в Европу, говорят, там лечат французскую болезнь более успешно. И тогда Дарнлей принимался мечтать, как уплывет, а там сумеет справиться с болезнью и вернется в Шотландию, чтобы бросить в лицо предательнице, что презирает ее и согласен отпустить от себя! Генри не верил в то, что родившийся сын его, к тому времени, когда Яков был зачат, Мария допускала супруга в спальню уже редко, предпочитая ему Давида Риччи.

Риччи… еще одна боль после Марии… Этот человек так быстро стал приятелем, так ластился к нему, так советовал, как угодить королеве… Зачем? Чтобы немного погодя наставить ему же рога? Или Риччи рассчитывал, что, организовав свадьбу Марии с тряпкой Дарнлеем, сможет взять обоих в руки? Подумав так, Дарнлей даже рассмеялся, в таком случае поделом ему!

Внешние болячки уже прижгли так сильно, что после них остались страшные рубцы, волосы вылезли, а усов и бороды у него не было и так. Лысый, несчастный, никому не нужный… И вдруг слуга сообщил, что… приехала королева!

– Что ей от меня нужно?! Пусть убирается! Я не хочу ее видеть!

Но Мария уже входила в дверь. Дарнлей отвернулся к стене, сжался в комок. Как бы ни был он безмозгл, ума на то, чтобы понять, насколько ужасно выглядит, хватало. Королева остановилась подле его кровати, не решаясь двинуться дальше. Ее неоднократно предупреждали, что общение с больным опасно, особенно для беременной женщины! Но она решилась приехать, чтобы убедить мужа дать ей развод по-хорошему. Она знала, что он болен, что подцепил болезнь в борделе, по сути, наказан за дело самой судьбой, но не думала, что так несчастен…

Весь вид сжавшегося, свернувшегося калачиком в попытке спрятать изуродованное шрамами лицо и гниющий нос рослого и крепкого Дарнлея настолько тронул женщину, что она невольно прошептала:

– Генри… о господи! Генри…

Раздался глухой голос:

– Подите вон! Приехали радоваться, глядя, как я страдаю?!

Не задумываясь ни об опасности, ни о чем, Мария присела на край его постели:

– Пожалуйста, Генри, я не думала, что так…

Он замер, потом усмехнулся:

– Что «так», мадам? Что я так изуродован? Но Вы же еще не видели моего уродства!

– Я не о том, я не думала, что вы так несчастны…

И тут последовало неожиданное. Большой, совсем недавно сильный физически человек вдруг резко повернулся и уткнулся обезображенным лицом ей в колени, рыдая, как маленький ребенок! Ему не было стыдно, хотелось только одного – чтобы она поерошила волосы своей нежной рукой… Но волос-то не было! И все же Мария, повинуясь душевному порыву, погладила его голову…

Врач с ужасом смотрел на эту картину. Генри выплакал горькие, злые слезы и затих, а она все гладила и гладила. Тонкие пальцы красивой руки словно снимали боль последних месяцев, убирали все плохое, что с ним случилось… Так гладила его кормилица в самом детстве, чтобы он поскорее заснул.

Немного погодя он глухо попросил:

– Отвернитесь, я хочу подняться.

– Почему?

Дарнлей разозлился:

– Неужели не понятно, что у меня изуродовано лицо и я не желаю, чтобы Вы это видели?!

– Я ваша супруга, Генри.

Совсем недавно он в ответ нахамил бы, но сейчас так хотелось, чтобы она осталась еще хоть чуть-чуть, на день, на час, на минуточку!

– Дайте мне посмотреть на ваше лицо.

– Зачем?

– Я не испугаюсь, Генри, обещаю вам.

Некоторое время он раздумывал, Мария даже решила повторить просьбу, но тут он поднял голову. Конечно, она испугалась, страшно испугалась! Дарнлей видел ужас в ее глазах и почувствовал, как дрогнуло все ее тело от желания бежать как можно скорее и дальше! Но Мария Стюарт сильная женщина, она сумела быстро взять себя в руки.

– Страшно?

– Страшно, но это можно закрыть маской. Генри, нельзя сидеть здесь, в Глазго, и ждать смерти. Нужно ехать в Европу и лечиться, там умеют.

– Боюсь, что поздно, мадам. Если бы Вы пораньше вспомнили о своем муже…

Хотелось крикнуть, что это не ее вина, но королева лишь покачала головой:

– Сейчас не время сводить счеты, нужно попытаться вас спасти.

Она забыла, зачем приехала в Глазго. А ведь собиралась убедить Дарнлея дать ей развод, чтобы как можно скорее сочетаться браком с Босуэлом. Это было в интересах всех. Но как можно говорить о разводе с Генри, когда он в таком состоянии?! Конечно, Мария больше всего на свете любила саму себя, но бывали моменты, когда она жалела немощного Франциска, а теперь вот Дарнлей…

На следующий день Дарнлей лежал уже в маске из тафты, а сама Мария каждый раз после визита к нему не просто старательно мыла и смазывала какой-то вонючей гадостью руки, но и полностью меняла платье. Хорошо, что взяла с собой запас. А еще через день в Эдинбург был отправлен гонец с сообщением к Босуэлу, и сам больной король собрался возвращаться в столицу. Правда, он категорически отказался от возвращения в замок или вообще в Эдинбург:

– Нет, только в какой-нибудь дом за пределами городской стены, чтобы никто меня там не видел и не навещал!

А потом было что-то невообразимое. Наверное, мир никогда не узнает, что же в действительности произошло в ночь на 9 февраля 1567 года в Кирк-оф-Филде, где на время поселили больного Генри Дарнлея, привезенного из Глазго.

Никто не может объяснить, зачем понадобилось размещать больного в совершенно неподходящее время в неподходящую погоду в плохо отапливаемом холодном доме. Если Дарнлей не желал красоваться в своем виде перед придворными, то почему тогда принимал их в своем убежище каждый день?

10 февраля его должны были перевезти в Холируд, но не успели. Согласно официальной версии, события развивались так. Бедный больной Генри провел день как обычно, он принимал посетителей, а к вечеру приехала супруга, которая несколько раз оставалась ночевать, правда, в своей спальне, расположенной прямо под его комнатой. Но в тот вечер, посидев и полюбезничав с мужем, Мария вдруг вспомнила, что обещала быть в Холируде на свадьбе своих слуг, а потому должна поспешить прочь. Уговорить ее остаться не удалось, хотя обещала.

Ночью Эдинбург вздрогнул от взрыва. Дом, в котором лежал больной король, практически развалило, причем взрыв произошел прямо под спальней королевы. Одним из первых к месту событий прибежал… граф Босуэл, в обязанности которого вроде входило наблюдение за порядком в городе. Казалось, король должен бы погибнуть, сгорев в огне взрыва. Но нет! Его Величество действительно погиб, но только… почему-то во дворе, будучи задушенным. Дарнлей лежал в ночной сорочке, рядом с ним обнаружили труп его пажа и собранные вещи. Похоже, что король в спешке выбрался из окна спальни, но убежать не смог. На трупах следов ожогов от взрыва не было.

Молва мгновенно обвинила во всем Босуэла. Он так близок к королеве, ходили слухи, что они любовники, конечно, он и убрал Дарнлея! И королева тоже причастна, если не подкладывала взрывчатку сама, то, уж, конечно, знала о готовящемся убийстве! Тут же вспомнили, как Мария обещала, что не пройдет и года, как убийцы Давида Риччи будут казнены. И ни для кого не секрет, что она обвиняла в смерти Риччи своего супруга. Вот и отомстила.

Много лет и даже столетий вина Босуэла почти не обсуждалась, тем более что следующим супругом королевы стал именно он. Над заявлением Марии, что взрыв должен был убить прежде всего ее, только смеялись. Но если вдуматься, то все окажется не так просто.

Дарнлей мешал Марии и Босуэлу? Марии да, а графу тогда нет, во всяком случае, не больше, чем другим. Они прекрасно знали, что если Дарнлея не лечить интенсивно, то дни его сочтены. Даже если Мария Стюарт и граф Босуэл тогда уже были любовниками, то можно было просто подождать пару месяцев. А если уж совсем никак, то куда проще тихо отравить бедолагу, превысив дозу лекарств, вместо того чтобы тащить его из Глазго в Эдинбург, чтобы там подкапывать дом и взрывать! Если это покушение со стороны супруги и ее нового любовника, то, надо признать, крайне нелепое.

Кому еще мешал Дарнлей? В известной степени лордам. Но уж они-то могли подождать немного или тоже отравить бедолагу короля. Получается, что взрывать несчастного Дарнлея, разворачивая половину дома, не выгодно никому. Его было проще отравить или дождаться, пока помрет сам.

Тогда приходится согласиться с Марией Стюарт, что покушение направлено против нее. Кому мешала королева? Не Босуэлу точно, он получал от Марии деньги за службу. Кому-то из лордов? Возможно, это, что называется, теплее. Еще точнее – Джеймсу Стюарту Меррею. Правда, самого Меррея в ту ночь в Эдинбурге не было, у него рожала супруга, но кто же из имеющих деньги сам полезет рыть подкоп? Чем это выгодно Меррею? Устранялись оба родителя маленького Якова, а уж регентом при осиротевшем мальчике наверняка был бы его дядя Джеймс Стюарт граф Меррей. Вот у кого больше других было мотивов для убийства. Но как раз о Меррее не было сказано ни слова обвинения.

Есть еще одна несколько неожиданная версия, мол, взрыв подготовлен… самим Дарнлеем. Таким образом он хотел отомстить Марии, но уговорить ее остаться на ночь не смог. Поэтому, мол, бежал, но кому-то попался и был задушен.

Остаются вопросы: кто сделал подкоп и притащил туда взрывчатку и когда это было сделано? Представить себе, что никто в доме не слышал, как под ним роют, или что сам Дарнлей днем лежал, охая, в постели, а по ночам работал киркой, просто невозможно. Да и прожил в этом доме не так долго, чтобы вообще что-то можно было вырыть.

Возможно, взрывчатка была не под домом, а прямо в спальне королевы под ее кроватью. Но кто привел механизм в действие? Вопросы… вопросы… вопросы… Ответов на них пока нет, возможно, их не будет совсем.

Но для тогдашних шотландцев все было ясно: убил Босуэл, помогала королева!

Что происходит? Почему она должна оправдываться в том, чего не совершала и даже не думала совершать?! Одно дело не любить Дарнлея и даже презирать его, но совсем другое – убить. Да, она грозила казнить виновника убийства Риччи, но это было в момент злости, а в такие минуты Мария могла наговорить многое…

Неужели они не понимают, что ей вовсе ни к чему убивать Дарнлея, да еще и так нелепо?! Если бы Мария хотела его смерти, то, во-первых, попросту не стала бы привозить его в Эдинбург, в Глазго дни короля были сочтены и без покушения. Во-вторых, куда проще было дать дозу лекарства большую, чем обычно, слабый организм Дарнлея с таким отравлением уже не справился бы. В-третьих, она могла бы отравить его и здесь, в Эдинбурге, вместо того чтобы взрывать. А уж к чему рисковать своей жизнью, каждый день просиживая у постели больного, если собираешься его убить? Достаточно просто проявить заботу!

Но Мария думала совсем не о том, она просто не понимала обвинений, они были настолько нелепы, что казались ей смешными. Но вокруг косились все сильнее, требуя расследования и открыто обвиняя в покушении Босуэла, а ее саму в соучастии!

Мария Стюарт знала только одно средство ухода от проблем – веселье, безудержное, бездумное веселье. Охота, бешеная скачка, чтобы дух захватывало, танцы до упаду, музыка, смех… Скачка действительно до умопомрачения, танцы до головокружения и обморока, а смех… истерический… Но как бы она ни пряталась, словно дитя от страшных теней в комнате без света под одеяло, на свет вылезать приходилось, и тогда выяснялось, что вопросы никуда не делись и обвинения тоже. По Эдинбургу расклеивались листовки с откровенным обвинением Босуэла в убийстве короля и пособничестве королевы своему любовнику: «Босуэл убил короля!», «Королева участвовала в заговоре!»

И все же Мария испугалась и принялась убеждать всех вокруг, что это было покушение лично на нее! Ей мог поверить шотландский посол в Париже, но не собственный народ.

Но Марии было глубоко наплевать на мнение своего народа; едва похоронив своего несчастного супруга, она уже на следующий день снова развлекалась вместе с любовником охотой.

А вот Елизавете не наплевать. Она разразилась в сторону кузины гневным посланием:

«Мадам, мои уши отказываются слушать, мои мысли в смятении, а сердце потрясено сообщением об этом ужасном убийстве Вашего мужа. Я с трудом нашла в себе силы написать Вам. Тем не менее я должна выразить Вам мое сочувствие в постигшем Вас горе и высказать Вам откровенно – я более горюю о Вас, нежели о нем.

О, мадам, я не выполнила бы свой долг верной кузины и преданного друга, если бы говорила Вам только приятное и не старалась сохранить Вашу честь. Я должна высказать Вам то, что думает весь мир. Люди говорят, что вместо того, чтобы искать убийц, Вы смотрите сквозь пальцы и позволяете им скрыться, что Вы не наказываете тех, кто оказал Вам такую огромную услугу. Говорят, что убийства не было бы, если бы убийцы не были уверены в своей безнаказанности».

Все закулисные игры были отброшены, Елизавета предельно откровенно высказала свое мнение по поводу поведения Марии. Письмо английской королевы доставил специальный посланник Киллигрю.

Не ожидавшая столь резкого осуждения и вовсе не собиравшаяся наказывать повинных в гибели своего супруга, Мария приняла Киллигрю в комнате с завешенными окнами, одетая в темное платье, она еще не забыла, как положено выражать скорбь, хотя всего день назад вовсю развлекалась с Босуэлом стрельбой из лука, и не только…

Кажется, Марию Стюарт совершенно не волновало отношение к убийству всего остального мира. Она знала лишь себя и своего любовника. И все же шотландской королеве пришлось выслушать весьма резкую тираду от Киллигрю о том, что весь мир считает Босуэла убийцей ее мужа. Пришлось дать слово, что граф будет взят под стражу и предан суду.

Мария Стюарт всегда была хозяйкой своего слова – сама дала, сама и обратно взяла! Никто ни предавать суду, ни осуждать Босуэла не собирался. То есть 12 апреля 1567 года суд все же состоялся, но судьи доказательств вины Босуэла в организации убийства короля Генри Дарнлея не нашли, и граф был оправдан.

В одночасье они вдвоем стали изгоями; даже когда суд объявил вердикт: «Не доказано», все вокруг заключили: плохо искали! А присутствие в Эдинбурге 4000 вооруженных людей, приведенных Босуэлом, отнюдь не добавляло ему доверия. Судьи испуганы, они просто боялись честно сказать, что думают, – это заключение было у всех на устах.

Убийца! Пособница убийцы собственного мужа! Что и говорить, не слишком приятно слышать такое, а со временем стало и вовсе опасно.

Мария уже поняла, что, как бы она ни пряталась, вылезать на свет и как-то устраивать жизнь все равно придется. Но ее куда больше беспокоило другое – отсутствие таких важных женских дел! Прошло уже так много времени, что просто списывать все на волнения и усталость не получалось. Несомненно, она снова беременна, и что теперь делать, неясно вообще!

Услышав новость, Босуэл некоторое время молчал, а потом невесело усмехнулся:

– У нас с Вами нет иного выхода, кроме как пожениться!

Они ехали в Сетон-Хаус, место, где ей всегда были рады и где не обвиняли, что бы она ни натворила. Но главное, там жила ее дорогая Мэри Сетон, единственная из подруг не вышедшая замуж и под крылышко которой Мария ныряла каждый раз, когда появлялись проблемы. Ее брат Джордж Сетон ездил с Марией во Францию и в Эдинбурге был гофмейстером ее двора.

– Как… пожениться? У вас супруга!

Босуэл поморщился:

– Джейн умница, я ей не нужен, и она не станет противиться разводу.

– Но на это нужно время, кроме того, никто не согласится на наш брак, даже если вам удастся развестись быстро!

– Вы знаете другой выход? Во всяком случае, я официально делаю Вам предложение.

– Разведитесь… – пробормотала Мария.

Дальше ехали молча.

В Сетон-Хаусе примерно то же ей сказала и Мэри. Мария сама понимала, что ребенок не должен родиться бастардом, но как это сделать?!

Они сидели в комнате в темноте только при свете горящего камина и молча смотрели на пляшущие языки пламени. Подруга понимала, что произошло нечто из ряда вон выходящее, даже хуже убийства мужа, которого Мария давно не любила и которого мало жалела… Суд оправдал Босуэла, правда, по городу расклеены обвинительные плакаты и во множестве разбросаны листовки, открыто говорящие о причастности к убийству Босуэла и самой королевы. Но Мэри нутром чувствовала, что вовсе не это беспокоит подругу. Уж слишком перекошенным было лицо у бедняги. Его просто свело от усилий изобразить приветливую улыбку.

А Мария вдруг начала… тихонько смеяться, потом смех стал громче и в конце концов перешел в настоящий хохот! Вглядевшись в лицо королевы, Мэри подошла к шкафу, достала оттуда два бокала и красивый хрустальный сосуд с вином. Налив почти полный бокал, она молча протянула королеве. Та взяла, отхлебнула глоток, потом другой, а потом залпом допила все! Последовали несколько судорожных хихиканий, и бедняга вдруг разразилась теперь уже рыданиями.

Она плакала долго и горько, но Мэри не утешала, не успокаивала, она понимала, что Марии, столько времени державшей в себе что-то страшное, нужно просто выреветься, чтобы полегчало.

Вволю поплакав, Мария наконец звучно хлюпнула носом и притихла.

– А теперь расскажи все как есть…

Свой недлинный рассказ Мария закончила вопросом: что делать?

– Босуэл прав, хотя я его и не люблю, но он прав. Кроме как срочно пожениться, а потом разыграть преждевременное рождение ребенка, выхода у тебя нет.

– Но кто же мне позволит выйти за него замуж?!

– Надо что-то придумать. Я поговорю с графом. И чего тебе вздумалось с ним связываться? Был бы красавец, а то ведь так…

– У меня был красавец! – огрызнулась Мария.

– И чего тебе так не везет с мужчинами? То хилый, то дурной, то теперь вот преступник…

– Кто преступник?! Думай, что говоришь!

– Мэри, – заглянула в лицо подруги Сетон, – скажи честно, ты сама веришь, что это не он взорвал твоего Дарнлея?

Мария вздохнула:

– Я просила сказать откровенно, клянется, что нет. Но сама посуди, к чему ему убивать Дарнлея, да еще так?

– Я тоже об этом думала, уж очень все странно. Ведь ты тоже могла пострадать? И чем ему мешал Дарнлей? Он знал о твоей беременности?

– Кто, Дарнлей?

– Нет, Босуэл.

– Узнал только сегодня, я сама надеялась, что нет.

Мэри решительно поговорила с графом на следующее же утро, и к тому времени, когда Мария проснулась (а просыпалась она поздно), Сетон уже пришла с сообщением:

– Граф уехал.

У Марии перехватило горло: вот все мужчины таковы, недаром женщины говорят, что лучший способ избавиться от надоевшего любовника – сказать ему о беременности, только заслышав об этом, мужчины удирают со всех ног!

– Мэри, если ты действительно решишь связать свою судьбу с его, то сделаешь то, о чем мы с ним договорились.

– Связать судьбу? Граф готов связать свою судьбу с моей?

– Ты знаешь, не так уж он некрасив и не такой уж наглый. И, кажется, он действительно не убивал бедолагу Дарнлея. Но сейчас не об этом! – подруга была на редкость деловита. – Слушай меня внимательно…

Когда она закончила, спальню… потряс хохот Марии:

– Кто из вас это придумал?! Сетон, это же глупость, никто не поверит в такое похищение!

Сетон обиженно поджала губы:

– Придумала я, но твой герой согласился! – Она чуть улыбнулась, а потом прыснула от смеха: – Правда, сначала тоже назвал все глупостью и спросил, кто из нас с тобой это придумал!

Они немного похохотали вдвоем, но потом Сетон поинтересовалась:

– У тебя есть другая идея? Причем такая, чтоб осуществить вот прямо завтра? Нет! – она назидательно подняла палец. – А если нет, то надо соглашаться на эту. Граф будет ждать тебя с вооруженной толпой в оговоренном месте, ты только не сопротивляйся, чтобы никого не убили ненароком. Еще хуже, если твоему Босуэлу отстрелят чего-нибудь не то!

Они снова прыснули от смеха.

Как же Марии было хорошо! Словно и нет никаких неприятностей, ужасного положения, угрозы самой жизни. Она сладко потянулась:

– Как бы я хотела остаться жить вот тут, чтобы забыть этот Эдинбург и весь кошмар, с ним связанный!

Сетон тут же откликнулась:

– Оставайся!

Мария мгновенно стала совершенно серьезной:

– Сетон, стоит мне забиться в норку, и коты не дадут вылезти обратно, понимаешь? Я или королева, или никто.

– А тебе обязательно ею быть?

– Королевой? Я рождена королевой и другого не представляю. Лучше смерть, чем лишение трона!

– Тьфу на тебя!

Придуманный Сетон нелепый спектакль с якобы похищением королевы графом Босуэлом действительно был разыгран, и в него действительно никто не поверил. Да и как можно поверить, если сначала королева вдруг вспомнила, что у нее есть сын, и решила навестить его в Стирлинге, зачем-то потащив с собой самых доверенных лиц – Мейтленда и Хантли (а кстати, почему она обычно совсем не интересовалась сыном?). На обратном пути случилось нечто из ряда вон выходящее. Кавалькаду из полусотен вооруженных до зубов людей (как писал позже обиженный на королеву Мейтленд), охраняющих королеву, вдруг встретила всего-навсего дюжина всадников во главе с Босуэлом. Испуганный Мейтленд хотел поинтересоваться у графа, что случилось, решив, что тот выехал навстречу из-за чего-то неприятного в Эдинбурге. Но Босуэл повел себя странно, он объявил о том, что… захватывает королеву! Первым желанием Мейтленда было поинтересоваться у графа, не пьян ли тот, но Мария опередила, объявив, что не желает, чтобы из-за нее пролилась и капля крови, а потому лучше поедет с Босуэлом, остальные же пусть следуют дальше! Едва успев проглотить вставший в горле ком из-за нелепости всего положения, Мейтленд только переспросил:

– Вы уверены, Ваше Величество?

Мария кивнула, а Босуэл уже взял под уздцы ее коня, демонстрируя, что она захвачена.

– Босуэл, ты пьян или рехнулся?! – все же не выдержал Мейтленд.

– Оставьте, – коротко бросила королева, и их кавалькада быстро скрылась за ближайшим леском, оставив охрану беззвучно разевать рты. Конь Марии Стюарт шел в поводу у графа Босуэла.

Мейтленд чувствовал себя не просто одураченным, а оскорбленным до глубины души. После этой выходки королева могла не считать его своим сторонником.

После такого «похищения» как «честный человек» граф был обязан на Марии жениться. Долго ждать собственного развода ему не пришлось, супруга Босуэла леди Джейн Гордон немедленно согласилась на развод с человеком, опозорившим и себя, и ее тоже.

И снова все доброжелательно настроенные к королеве придворные, все ее друзья, кроме Сетон, знающей правду, отговаривали Марию от столь опрометчивого и столь непопулярного шага! Но Мария словно закусила удила – замуж и только замуж! Причем как можно скорее!

И вот священник связал их судьбы брачным обрядом (по протестантскому обычаю), все происходило тихо, почти мрачно. С каждой ее свадьбой церемония становилась все более странной. Первая, с Франциском, была ярким, запоминающимся праздником, который им устроила королева-мать Екатерина Медичи, вторую, с Дарнлеем, Мария испортила сама появлением в черном траурном платье. Но на сей раз не было и того – ни гостей, ни даже пира после венчания, ничего! Конечно, королева еще в трауре по своему убитому супругу, но тогда к чему торопиться? Жила бы себе у этого Босуэла, пока не закончится траур…

Но простые люди в королевские дела нос не совали, можно было лишиться вместе с головой, однако такое поведение королевы, спешно, до окончания траура вышедшей замуж за предполагаемого убийцу своего супруга, популярности и доверия ей не прибавляло. На следующее утро на воротах Холирудского дворца обнаружили плакат с изречением из Овидия: «Распутницы выходят замуж в мае». Это не предвещало ничего хорошего.

Но хуже всего то, что объединились два человека, вынужденные это сделать, загнанные на супружеское ложе необдуманными поступками. Немедленно у них начались ссоры. Уже через день французский посол Дю Крок писал в Париж, что из-за закрытой двери, где находилась королева со своим супругом, доносились ее крики с требованием ножа, чтобы она могла покончить с собой! Это же доносил в Лондон и Рандолф: «Мария Стюарт не перестает лить слезы…»

Было от чего лить, потому как Босуэл, видно согрешивший с королевой из минутной прихоти, считал свой развод с леди Джейн пустой формальностью и на ночь по возможности… отправлялся из супружеской королевской спальни к ней!

Второй раз Мария выходила замуж по своему выбору, и второй раз ее замужество превращалось в кошмар!

Но это были не все неприятности, возможно, Босуэл уже не раз пожалел о своем согласии связать судьбу с королевой, корону он не получил, а вот угрозу жизни – пожалуйста! Правда, Босуэлу не привыкать, по всей Европе было разбросано великое множество желающих свернуть шею этому графу. Но больше всех их нашлось в Шотландии. Чувствуя приближение решительного часа, Босуэл принялся изыскивать средства, чтобы нанять солдат для своей и Марииной защиты. Свою лепту внесла и Мария, она продала некоторые драгоценности и даже золотую купель, присланную в подарок маленькому Якову для крещения Елизаветой Английской! Понимала, что наносит оскорбление? Наверное, но ей было все равно.

С момента третьего замужества жизнь Марии Стюарт окончательно полетела под откос, чтобы потом надолго задержаться в английских замках…

Не рискуя оставаться в плохо защищенном Холируде, пара поспешила укрыться в замке Бортуик. Это послужило словно сигналом, и вооруженная толпа сначала захватила Холируд, а потом выдвинулась к Бортуику. Требование к королеве одно: отказаться от Босуэла, отдать его в руки правосудия для новых разбирательств, теперь уже и по поводу принуждения королевы к сожительству! И тогда Босуэл почел за лучшее попросту сбежать в другой замок – Данбар. Его расчет вообще-то был верным – королеве одной безопасней, чем с ним рядом. Самому Босуэлу лучше бы вообще бежать за границу, что ж, ему не привыкать…

Когда начиналась какая-нибудь заваруха, у Марии Стюарт откуда-то брались доблесть и силы, зато напрочь терялся разум! Она не стала идти на соглашение с осаждающими. Ее, королеву, пытались заставить поступить не по своей, а по их воле?! Нет! И Мария, дотянув переговоры до ночи, тайно в мужском платье сбежала из замка и примчалась в Данбар к Босуэлу!

Увидев супругу, да еще и в таком виде, граф схватился за голову:

– Зачем?! По отдельности мы могли бы спастись, вместе погибнем!

– Вы трусите, граф? Никогда не думала, что это возможно! Мы соберем армию и дадим отпор этим бунтовщикам!

– Какую армию и когда Вы намерены собирать? Через день вокруг Данбара будет стоять войско лордов, а у нас не больше тысячи всякого сброда, собранного по деревням за всяческие посулы.

– Мы победим!

Граф вздохнул:

– Переоденьтесь хотя бы, неприлично королеве разгуливать в мужском платье.

Но переодеваться оказалось попросту не во что. И тогда Мария заняла у служанки-крестьянки шотландский наряд с коротенькой клетчатой юбкой. Служанка была ниже ростом, а потому эта юбка не прикрывала высокой Марии даже коленок. Босуэл только недовольно покосился, но промолчал. Он уже понял, что должен спешить, чтобы армия лордов не добралась до Данбара.

А потом была встреча двух войск неподалеку от Эдинбурга. Сражения не было, поняв, что собранное наспех войско ни на что не способно, а с другой стороны, лорды никак не могли решиться выступить против своей королевы с оружием, дело в свои руки взял Дю Крок, он предложил выступить посредником. Но переговоры ни к чему не привели, потому что у лордов одно условие: отказаться от Босуэла!

Что двигало Марией в те минуты? Действительно ли она без памяти влюбилась в графа Босуэла или все же это было простое упрямство, граничившее с надменностью и часто в нее переходящее? Дю Крок смотрел на сорвавшуюся в крик Марию и не мог поверить, что вот эта фурия в коротенькой юбчонке и потрепанном берете, возбужденно размахивающая руками, и есть та самая Мария Стюарт, которую он столько раз видел на торжественных приемах высокомерной, полной собственного достоинства. Посол был поражен. Удивил его и Босуэл, предложивший решить вопрос по-рыцарски – поединком между ним и любым из лордов.

И тут Мария снова показала, насколько она взвинчена, пустившись в крик, что не позволит графу драться ни на каких поединках! У нее слишком врезалось в память изуродованное лицо свекра с торчащим из глаза обломком копья, чтобы можно было согласиться на еще один поединок.

Ни до чего не договорились, каждый остался при своем требовании: лорды – отказаться от Босуэла, королева – полного повиновения и покаяния. Но пока переговаривались, наспех собранное Босуэлом войско попросту… разбрелось по округе, вовсе не желая складывать свои жизни за господ! Осознав, что воевать попросту не с кем, еще чуть, и они останутся с графом вдвоем против всей армии лордов, Мария приняла решение.

– Джеймс, вы должны бежать! Меня они не посмеют оскорбить! А вот вам оставаться нельзя.

Босуэл только пожал плечами, он это сделал еще в Бортуике, но она зачем-то помчалась следом.

– Бегите, и дай вам бог…

Они обнялись последний раз, эти двое любовников, связанных одной нитью, которая едва не утащила на дно обоих.

Королеву увезли в Эдинбург, а Босуэлу действительно удалось бежать даже из страны. После многих приключений он оказался в Дании под чужим именем, но, видно, попался на глаза кому-то из семейства Трондсен, которые не простили графу предательства по отношению к Анне. Босуэл попал в тюрьму по ее обвинению, а когда стало известно о его местонахождении, выдачи государственного преступника потребовала Шотландия. За Босуэла вступились де Гизы, видно, опасаясь, что тот может наговорить об их племяннице много лишнего. После долгих споров Босуэл был помещен в настоящий каземат, где через несколько лет от невозможности выбраться свихнулся и умер.

Мария Стюарт зря надеялась, что стоит ей приблизиться, как все лорды падут ниц и станут просить у нее прощения! Она оказалась на положении пленницы, а народ на улицах требовал: «На костер шлюху!»

Неволя

Мария снова оказалась в своем Холируде. Это ее обрадовало, дома и стены помогают, кроме того, здесь она знала немало тайных ходов и уже питала надежду выбраться. Но на сей раз не было ни множества свечей, ни слуг, ни даже Бетси, без которой Мария просто не мыслила себе нормальной жизни! Она одна, и у дверей рослый солдат, совершенно не склонный к каким-то разговорам. Попытка мягко улыбнуться ему и даже коснуться рукава нежными пальчиками действия не возымела, тот остался глух. На требование позвать кого-то из служанок, чтобы ей помогли раздеться и подготовиться ко сну, он мрачно ответил:

– Не стоит! Сидите так!

Главное, что отметила Мария, отсутствие обращения «Ваше Величество». Но она еще королева и не может переодеваться сама! Мария попробовала так и сказать. Ответ был снова коротким и лишившим ее всякой надежды:

– Сказал же: сидите так, скоро уедем отсюда!

– Куда?! – ужаснулась королева.

– А я знаю? Куда-нибудь в тюрьму!

– Меня в тюрьму?! Я королева!

Пожилой солдат сокрушенно покачал головой:

– Ваше Величество, уж лучше туда, а то ведь, если нападут, то сдержать не сможем…

– Кто нападет?

– Люди. Про Вас вон как на площадях кричат, чтоб на костер, значит! Лучше уж в тюрьму.

Она едва не потеряла сознание, с трудом добравшись до кресла, плюхнулась в него и в ужасе долго пялилась на пятно на стене, кажется, раньше там висело зеркало… Что можно придумать, как бежать? Вокруг никого знакомого, подле нее не было никого, кто мог хотя бы объяснить, что ее ждет.

Все вокруг затихло, но Марии даже не принесли свечей, ей надоело сидеть в темноте, и королева снова настойчиво постучала в закрытую снаружи дверь. Страж отозвался не сразу:

– Уже идут…

– Кто, куда?

– За Вами…

Во дворе Холирудского замка стояли множество вооруженных людей, ей предложили сесть в закрытые носилки, и процессия двинулась вперед. Практически без освещения, стараясь не шуметь, куда-то долго несли. Закричать бы, но капитан, командовавший стражей, посоветовал:

– Не шумите, Ваше Величество, мы постараемся спрятать Вас от гнева народа… Это в Ваших интересах.

К утру куда-то прибыли, оглядевшись, Мария увидела водную гладь и острия башенок какого-то замка вдали.

– Где мы?

– Лохливен. Там Вы будете жить, пока не решится Ваша судьба.

Лохливен… замок, принадлежащий матери Джеймса леди Дуглас! Вот кому поручили ее стеречь… Да уж, лучшего цепного пса им не найти. Когда-то леди Дуглас была не просто близка с отцом Марии королем Яковом, даже родила ему шестерых детей, старшим и самым сильным из которых Джеймс. Не помани Якова Франция, не женись он сначала на одной француженке, а потом на другой, пожалуй, Маргарита Эрскин стала бы королевой. Но королевой сначала стала Маргарита Французская, а потом Мария де Гиз. А Маргариту Эрскин выдали замуж за Дугласа Лохливенского. Этот брак оказался счастливым, леди Маргарита родила еще семерых детей. Но прежде всего она мать Джеймса Стюарта, который, не зовись бастардом, был бы законным королем Шотландии!

И причин любить Марию Стюарт у леди Маргариты Дуглас не было никаких, скорее наоборот.

В Шотландии творилось невообразимое! Не единожды многие прокляли тот день, когда судно с Марией Стюарт на борту коснулось берега в Лейте. Лучше бы оно разбилось в тумане, налетело на скалы, заблудилось в тумане и прошло мимо шотландских берегов прямо до Америки! Эта королева поистине стала проклятьем для страны. Шесть лет она в Шотландии, и из них, по крайней мере, половину страну трясло из-за ее выходок. Сначала была казнь Шателяра, несмотря на множество заверений, никто не поверил в невиновность королевы, все поняли правильно, мол, у королевы-то рыльце в пушку, а расплатился за это бедолага поэт. Потом совершенно нелепое замужество, когда Мария, абсолютно не задумываясь ни о последствиях для себя лично, ни о стране, посадила на трон пустоголового оболтуса. Но когда Дарнлей разочаровал и ее, явно способствовала его убийству, во всяком случае, знала о его подготовке. Но перед этим было еще страшное убийство этого итальянца-музыканта Риччи, тоже ведь из-за нее! А уж когда королева вышла замуж за убийцу своего мужа, причем так быстро, как только получилось…

В только что успокоившейся стране снова волнами прокатывались бунты, она поделилась на тех, кто осуждал королеву и заступался за нее. Но пришел день, когда вторых уже просто не стало! Никто не поверил Марии, что она не причастна к убийству мужа и не заодно с Босуэлом, – ни лорды, ни народ, ни ее собственное окружение и слуги. Мнение было единым: королева, которая из-за легкомысленной страсти способна если не участвовать в убийстве, то хотя бы потакать ему, не должна быть королевой!

В Шотландию вернулся Джон Нокс, его проповеди с каждым воскресеньем становились все требовательней. Пред господом все равны, и королева должна отвечать за свое прелюбодейство и убийство так же, как отвечала бы любая другая женщина! Надо ли говорить, какой это нашло отклик в душах простого народа?! Женщины, знавшие, что любой из них за подобные обвинения грозил бы костер и едва ли удалось оправдаться, все громче требовали: «На костер шлюху!» Этот клич стал самым громким по всей стране.

Вопреки ожиданиям леди Дуглас встретила свою подопечную безо всякой насмешки или жестокости. Маргарита Дуглас была спокойна и вежлива:

– Ваше Величество, Ваши комнаты готовы. Прошу Вас.

Спальня, кабинет и приемная действительно были приготовлены к ее прибытию, уютно, чисто, готова горячая вода и большой чан, чтобы Мария могла вымыться. Стопкой лежали новые полотенца, на кровати тонкая кружевная рубашка, на полу толстый пушистый ковер… Мария едва не разрыдалась, почувствовав, что за последние дни впервые сможет заснуть в нормальных условиях. Она вдруг поняла, насколько устала и измучена, все же беременной женщине нелегко переносить такие трудности…

Возник еще один вопрос: кто ей будет прислуживать или даже мыться придется самой? Но только Мария успела подумать, как в комнату вошла и присела в поклоне девушка:

– Ваше Величество, я буду помогать Вам. Позвольте. – Ее руки уже протягивались к перчаткам, которые сняла Мария.

– Как вас зовут?

– Анна, – еще раз, но уже легко присела девушка. Ямочки на ее щеках, румянец и свежий цвет лица говорили о том, что она здорова и не слишком удручена жизнью. После стольких дней, когда вокруг были лишь хмурые мужские лица, а если и встречались женские, то грубые деревенские, загоревшие за время нахождения в поле, увидеть приветливое молодое лицо было так приятно, что у Марии на глазах выступили слезы. Чтобы Анна не заметила их, королева поторопила:

– Помогите мне раздеться и принять ванну.

– Конечно, Ваше Величество.

– Анна, если вы будете постоянно прислуживать мне, а я думаю, что задержусь здесь не на один день, давайте договоримся, что вы будете меня звать просто мадам.

– О-о… хорошо, Ваше Величество.

– Хорошо, мадам! Повторите.

– Хорошо, Ва… хорошо, мадам.

– И не приседайте всякий раз, ноги отвалятся…

Конечно, Анне было непросто научиться называть королеву просто мадам, в остальном она оказалась ловкой и толковой. Девушка часто догадывалась о том, что нужно Марии, раньше, чем та успевала сказать.

Анна плотно прикрыла дверь, задвинула небольшую задвижку и, подойдя к королеве, принялась распутывать шнуровку ее платья. Даже просто выбраться из тугой шнуровки было блаженством! Марии приходилось затягиваться, чтобы не выпирал заметный уже живот, это причиняло не просто неудобства, а иногда и боль, нужно было следить, чтобы нечаянно не принять неловкое положение.

Освободив королеву от платья и множества самых различных шпилек и заколок в волосах, девушка принялась осторожно их распутывать:

– Вас давно никто не причесывал? Все сбилось… Потерпите немного, я сначала разберу на пряди, иначе мы не сможем вымыть.

Она делала все быстро, потому что в большом чане, стоявшем за ширмой, остывала вода. Конечно, вода оказалась не слишком горячей, но Анна добавила откуда-то из второго чана, помогла Марии залезть и удобно устроиться.

– Просто полежите в воде, пока я вымою Ваши волосы…

Через некоторое время вымытая и любовно вытертая Мария в тончайшей рубашке и пеньюаре блаженствовала в кресле, а Анна колдовала над ее волосами. Старательно подсушив их, девушка еще и помассировала королеве голову. Потом уже совсем сухие волосы были тщательно заплетены в косу.

– Ну вот, кажется, все!

Девушка осталась довольна проделанной работой.

– Мадам, можно идти спать…

За окнами уже давным-давно день, но проведшая ночь без сна Мария, конечно, нуждалась в отдыхе.

Едва добравшись до постели, Мария провалилась в сон. Она даже не слышала, как Анна укрывает ее тонким покрывалом и, заботливо поправляя, все бормочет:

– Красивая у нас королева… жалко, если казнят…

Немного погодя девушка уже держала ответ перед своей хозяйкой леди Дуглас.

– Мадам, у Ее Величества довольно большой срок, она просто сильно утянута. Нужно сказать, чтобы не шнуровалась так сильно, можно повредить ребенку…

– Что?! Уже заметно, что королева беременна?!

Анна даже перепугалась:

– Я только Вам об этом сказала, никому больше.

– Вот и молчи! И ей тоже ничего не говори, просто не шнуруй туго, и все. Этого еще не хватало на мою голову!

Мария так измучилась, что проспала до самого вечера, впрочем, раньше это вообще было привычным распорядком ее дня. Проснувшись, она даже не сразу поняла, где находится, а вспомнив, против своей воли залилась слезами. Она в заточении! Знать бы Марии, что теперь до самого последнего мига это будет ее привычное состояние. Совсем ненадолго она выберется из плена, чтобы снова там оказаться, причем по собственному почину.

Леди Дуглас пригласила выспавшуюся Марию на ужин. Он был прекрасно сервирован, и блюда тоже приготовлены умелым поваром. Мясо каплуна не пережарено, телятина мягка, какая-то местная рыба аппетитно запечена, многочисленные соусы хорошо проварены и растерты, в них не заметно комков, вино тоже радовало и глаз, и вкус… Но особенно хороши оказались марципаны с миндалем и сосновым семенем. Вообще, большой выбор пирожных говорил о том, что в замке хороший кондитер.

Разговор шел ни о чем, словно за столом сидели две приятельницы, одна из которых заскочила к другой на огонек. Леди Маргарита постаралась, чтобы за столом никого, кроме нее и Марии, не было, но не потому, что та в опале, а чтобы не смущать королеву. Но поговорить откровенно все-таки пришлось.

– Мадам, полагаю, Вас прислали ко мне в замок не на один день и даже месяц. Не вмешиваюсь в Ваши дела, но думаю, Вам не помешает Ваш аптекарь. И позвольте материнский совет: не носите тугие шнуровки, это вредно для организма.

Мария, расслабившаяся и почувствовавшая себя под защитой этой строгой и спокойной женщины, едва не расплакалась. Ей так хотелось спокойствия, хоть ненадолго, хоть чуть-чуть! Видно, поняв ее состояние, хозяйка замка перегнулась через стол и положила свои тонкие пальцы на ее руку:

– Мадам, в этом замке Вас никто не обидит. Живите спокойно, пока не родите. А вот что будет потом, от меня не зависит.

Через день действительно прибыл ее аптекарь, привезли множество совершенно необходимых вещей и даже шкатулки с драгоценностями… Но Бетси к ней не пустили, хотя Марии вполне хватало и Анны.

– Мадам, Вам письмо.

Что-то в глазах леди Маргариты такое, что заставляет думать, что письмо не простое. Уже само то, что ей кто-то пишет, удивительно, но когда Мария увидела печать, то ее брови невольно приподнялись. На сургуче оттиск королевской печати Англии! Елизавета решилась написать опальной королеве?

Леди Дуглас воспитана хорошо, она лишь чуть улыбнулась и вышла из комнаты, оставив Марию читать послание без свидетелей. Пока та ломала печать и разворачивала листок, в голове пронеслись тысячи мыслей. В заботливом окружении Лохливенского замка она даже чуть забыла, почему здесь находится и что ей грозит. Но действительность грубо постучалась в ее жизнь посланием английской королевы.

Строчки выплясывали, а глаза застилали слезы. Чего Мария могла ожидать от своей соперницы, если та на троне, а она сама в заточении?! Но самым неприятным было понимание, что написанное Елизаветой справедливо!

«…Вы не могли ужасней замарать свою честь, чем выйдя с такой поспешностью за человека, не только известного нам с самой худшей стороны, но к тому же обвиняемого молвой в убийстве Вашего супруга… немудрено, что Вы навлекли на себя обвинение в соучастии, хотя мы всемерно уповаем на то, что оно не соответствует истине…

…Но чтобы утешить Вас в Вашем несчастье, о котором мы наслышаны, спешим заверить Вас, что сделаем все, что в наших силах и что почтем нужным, чтобы защитить Вашу честь и безопасность…»

Мария со злостью швырнула письмо в сторону. Она смеет ее укорять! Эта фальшивая девственница, не вылезавшая из спальни со своим любовником неделями, да что там неделями – годами! Когда человек понимает, что не прав, ему становится еще хуже от своей неправоты, и обвинения принимают дурной оборот. Будь Мария чуть спокойней, она бы честно созналась, что, как ни любила Елизавета своего Дадли, как ни желала выйти за него замуж, она не дала ни малейшего повода обвинить себя в прелюбодеянии. Стоило Дадли оказаться запачканным в некрасивой истории с гибелью жены, как Елизавета распорядилась о строгом расследовании, отстранив от него всех, кто мог хоть как-то быть заинтересован в результате. Этого у нее не отнимешь. Но и после расследования свою судьбу с Дадли не связала даже после согласия на брак со стороны английского Парламента.

Но Мария не признавала ни за кем права судить ее, даже не судить, а просто осуждать! Она королева, облечена властью господом почти с рождения, и власть эта незыблема и неподсудна, что бы она ни творила! Никогда она не стала бы ни перед кем оправдываться, никогда не стала поступаться своими желаниями из боязни всеобщего осуждения! Мария Стюарт даже не задумывалась над тем, что своим поведением не дает покоя целой стране, какое ей дело до их спокойствия, если у нее нет собственного?!

Даже упоминание Елизаветой всеобщего осуждения ее поведения в Европе (а европейские монархи действительно в ужасе хватались за головы) ничуть не остудило пыл пленницы. В раздражении она даже не сразу заметила самого важного – не столько выговора за плохое поведение, сколько обещания приложить усилия к ее спасению.

Елизавета осуждала Марию за дурное и даже преступное поведение, но никак не могла допустить, чтобы лорды и тем более народ судили королеву. Она действительно написала довольно гневное письмо лордам с требованием не сметь предавать суду помазанницу божию, напоминая: «…Велением Божьим вы – подданные, а она – ваша госпожа…» Но как бы ни стращала английская королева, как бы ни подкупала и сыпала обещаниями то кары, то новых подачек, шотландские лорды остановиться уже не могли. Народ требовал королевской крови или по крайней мере отречения.

Что было бы, попроси в ответном послании Мария прислать за ней войска или вообще более действенной, чем та, что предлагалась, помощи? Неизвестно, но она не попросила. Поистине, благодарность не входила в список достоинств Марии Стюарт. Она не намерена оправдываться ни перед кем, пока даже перед Елизаветой (потом она будет умолять встретиться и выслушать ее оправдания, но тогда это будет не нужно самой Елизавете). Она королева, и этим все сказано!

Сильная боль скрутила низ живота, Мария невольно присела… Но боль отпустила, хотя вместо нее осталась другая – долгая, тягучая… Что это?! Еще рано! Нет!

Постаралась дышать ровно, успокоиться. Вроде получилось… Прошло не так много времени, и боль повторилась. С каждым наплывом она усиливалась, становясь как-то злее и длясь дольше.

Помертвевшими губами Мария окликнула Анну:

– Позовите леди Дуглас, только быстро и тихо…

На дворе ночь, и леди Маргарита, конечно, спала, потому появилась не сразу, в пеньюаре, халате и ночном чепце:

– Что случилось?

Хотя и без объяснений ясно.

– У меня… кажется… схватки.

Потрогав живот Марии, Маргарита усмехнулась:

– Не кажется, а так и есть, и родите Вы скоро. Мы пока не будем никого будить, постарайтесь родить только с нашей с Анной помощью, если будут осложнения, тогда позовем Вашего аптекаря. И постарайтесь не кричать, чтобы не все в замке знали, что кто-то родился.

Анна уже тащила в спальню бадью с горячей водой и множество простыней.

Они действительно сделали все тихо, и только крик новорожденной девочки нарушил тишину замка. Но ее тут же забрала какая-то упитанная, крепкая молодая женщина, приложила к своей груди, и девочка замолчала.

Мария лежала, разметавшись по подушкам, она действительно не издала ни звука, кроме тихих коротких стонов. К ней подсела Маргарита Дуглас, похлопала по руке:

– Послушайте меня, мадам. Девочка родилась маленькая, думаю, немного раньше времени. Вы этого испугались? Ничего, грудь схватила жадно, сосет хорошо, значит, будет жить. Ей месяцев семь, но никак не четыре, как должно быть. Поэтому не в Ваших интересах, чтобы ребенка кто-то видел. Ее увезут, а вот если у Вас все закончится благополучно, я Вам скажу, где она.

– Но как я объясню исчезновение живота?

– Скажем, что этой ночью у Вас был неожиданный выкидыш… Все прошло так быстро, что мы никого не успели разбудить. И благодарите бога, чтобы все удалось скрыть…

– Спасибо… – прошептала Мария, заливаясь слезами.

– Полноте плакать, раньше надо было думать. Ну, ничего, у Вас есть сын… И еще будут дети.

На следующий день в дневнике ее секретаря появилась запись: у королевы случился выкидыш… кажется, две девочки…

Если считать со времени «похищения» Марии Босуэлом, то получалось недель двенадцать, даже в нынешнее время врачи не всегда берутся определить у двойняшек такого малого срока пол, а уж в почти полевых условиях…

Едва встав с постели после родов, Мария почувствовала себя ожившей. За то время, что прожила в Лохливене в заключении, она уже не раз задумывалась над тем, что дальше. Но сначала нужно было родить и как-то обмануть всех со сроками. И вдруг такая удача – родила раньше времени, так легко и просто, и ребенка забрали, устранив заботу еще и о нем. О том, что будет с девочкой, королева не задумывалась вовсе, она понимала, что леди Маргарита, сама родившая тринадцать детей, просто не сможет сделать ребенку что-то плохое.

Теперь главной задачей стало бежать самой! Большинство женщин после родов хорошеют. Если к тому же природа наградила их здоровьем и привлекательностью, то она расцветает еще ярче. Так и с Марией, ее очарование приумножилось. Совершенно не задумываясь о последствиях для других (когда это она о ком-то, кроме себя, думала?), Мария очаровала одного из своих охранников юного лорда Рутвена. Но воспользоваться чарами не успела, как только это заметили, его убрали из замка.

Предстояло искать нового помощника, готового не пожалеть самой своей жизни ради прекрасной Марии.

Легкий ветерок трепал выбившиеся из прически волосы, они лезли в лицо, но заправлять не хотелось. Мария лишь отвела тоненькую прядку рукой от глаз и вдруг замерла. К острову приближалась лодка. Это не была обычная лодка со стражей или продовольствием, плыл явно кто-то важный, но стараясь не привлекать к себе внимания. Сердце дрогнуло: может, это Джеймс? Леди Дуглас говорила, что сын возвращается в Шотландию. Меррей был в Лондоне и наверняка общался с королевой Елизаветой. Если английская королева настроена спасать свою родственницу, то Джеймс должен ей помогать.

Марию ничуть не смущало то, что она надеется на помощь двух своих заклятых врагов, причем в душе она прекрасно понимала, что, освободившись из плена, не успокоится и тому же Джеймсу не поздоровится из-за всех перенесенных ею страданий!

Но сейчас помощь Джеймса Стюарта была нужна, и Мария вглядывалась в приближающуюся лодку с надеждой. Казалось, гребцы взмахивают веслами еле-еле. Ну что же они такие медлительные?! Гребок, еще гребок… Прошло немало времени, пока лодка пристала к маленькому причалу Лохливена. Но вышли из нее на берег не Джеймс Стюарт, а Мелвилл и Линдсей. Тоже неплохо, Мелвилла наверняка настроила Елизавета Английская. Спускаясь со стены в замок, Мария размышляла, чего ждать от этого визита, и решила, что Мелвилл даже лучше Джеймса Стюарта.

Лишь поприветствовав леди Дуглас и поблагодарив за гостеприимство, прибывшие попросили разговор в узком кругу:

– Ваше Величество, мы привезли кое-какие очень важные бумаги.

– И сведения! – с нажимом добавил Линдсей.

– Боюсь, милорды, что у меня нет выбора, даже если бы я не желала с вами разговаривать, то пришлось. Но я рада вас видеть.

Мелвилл поморщился: к чему язвить, если по уши в дерьме? Лучше бы сидела тихо и на все соглашалась, может, и корону не потеряла бы.

– Мадам, позвольте выразить сочувствие в связи с Вашей потерей…

Она даже не в первое мгновение сообразила, что он о якобы выкидыше. Это мгновенное замешательство не заметил Линдсей, но оно не укрылось от Мелвилла, привыкшего улавливать и куда менее явные выражения чувств у тех, кто не хотел бы свои эмоции выдавать.

– Теперь к делу. Чтобы не терять времени и не утомлять Вас зря после столь тяжелого происшествия (но теперь Мария уже была наготове, не дрогнула), предупрежу сразу: серебряный ларец с Вашими бумагами у нас.

Пауза была дана для того, чтобы Мария успела поверить в сказанное. У нее действительно перехватило дыхание, даже рука потянулась к горлу. Мелвилл выждал и усмехнулся:

– Полагаю, не стоит объяснять, что преданные огласке некоторые бумаги, написанные либо подписанные Вашей рукой, могут вызвать слишком негативную реакцию во всем мире? Заметьте, я сейчас не веду речь о Шотландии, где народ и так требует Вас, простите, сжечь, как прелюбодейку и соучастницу в убийстве.

С такой скоростью ее мысли, наверное, никогда не проносились в голове. Мария все успела просчитать мгновенно. Босуэл схитрил, он не доверял никому, даже ей, а потому нашел способ выманить действительно изобличающие ее письма и некоторые не менее важные бумаги, показывать которые никому нельзя (и зачем хранила?), и куда-то спрятал. Неужели это он выдал?! Но это означало, что сам Босуэл уже схвачен! И если он выдал компрометирующие письма, то не станет скрывать ее роли во всем остальном. Это не Шателяр, чтобы брать всю вину на себя!

И вдруг ее осенила догадка: если бы у лордов были просто обвинения, даже подтвержденные самыми страшными бумагами, они сюда бы не явились! Если Мелвилл и Линдсей здесь, значит, не все потеряно, они что-то хотят предложить. Что ж, поторгуемся. Она готова милостиво простить бунтовщиков (пока) и даже призывающего сжечь ее на костре Джона Нокса (все равно ничего поделать с ним нельзя), но за это потребует многих уступок. Никакого Джеймса Стюарта в стране, пусть остается на содержании у Елизаветы Английской! Босуэла простить и отпустить на все четыре стороны (она уже успела отвыкнуть от его горячих рук и вполне могла обходиться без него), чтобы не наговорил чего лишнего. Лучше, если он уедет в Америку, туда шотландское и какое другое правосудие не доберется. Если этого нельзя сделать открыто, то нужно устроить ему побег!

Мелвилл с интересом наблюдал, как оживал взгляд опальной королевы, этот человек, привыкший читать и более замкнутые человеческие лица, как раскрытую книгу, видел, что Мария что-то пытается прикинуть и явно довольна своими придумками. Знать бы ей, что ждет дальше…

– Мадам, в обмен на обещание не обнародовать содержание этих бумаг мы предлагаем Вам подписать другие, – с этими словами Мелвилл протянул Марии один за другим три листа. Она взяла их, не спуская с дипломата глаз. Он тоже не отводил свои. Но Мелвилл – опытнейший посол, его взгляд ничего не выдал, а вот во взгляде королевы явно проявилась почти паника.

И все же он был восхищен этой женщиной! Какое самообладание, какая уверенность в своей божественной избранности, в том, что она сумеет перехитрить всех и в очередной раз выйти сухой из воды. Против своей воли Мелвилл почему-то подумал, что если это удастся, то он подаст в отставку и будет выращивать овощи на огороде, причем не у себя, тогда ему в Шотландии не сносить головы, а у Сесила в Англии. Наймется к нему в садовники!

По мере того как глаза пробегали строчку за строчкой, выражение лица Марии менялось. Она забыла о том, что нужно «держать лицо», забыла обо всех планах, которые только что роились в голове, забыла обо всем… Потому что три предложенных ей акта гласили об ее согласии на отречение от престола, коронации ее сына Якова и назначении регентом малолетнего короля графа Меррея либо другого достойного лица!

Стало вдруг темно или ей показалось? Нет, свечи по-прежнему горели, а за окном день-деньской…

Мария вскочила, швырнув акты на колени Мелвиллу:

– Нет!

Тот остался спокоен, сделав легкий жест Линдсею, чтобы тот не вмешивался.

– Что «нет», мадам? Вы не желаете подписывать?

– Конечно, нет!

Выдержка все-таки оставила Марию, она кричала, что не намерена своими руками отказываться от власти, данной ей господом! Что никто не вправе у нее эту власть отнять! Что скорее простится с жизнью, чем с короной!

Мелвилл давал перебеситься и спокойно объяснял, что если будут обнародованы бумаги, то жизнь будет отнята и без ее отречения, зато позора не избежать… И позор этот ляжет не только на нее саму, но и на ее сына.

Мария расплакалась. Она рыдала долго и с чувством, но посла не разжалобила. Тот стоял на своем: либо отречение, либо позор и приговор! Линдсей с долей изумления смотрел на своего товарища, сам бы он, получив отказ от королевы, немедленно покинул замок с извинениями, а Мелвилл спокойно повторял и повторял свои доводы и угрозы публичного позора. И сломал-таки Марию!

Когда она протянула руку за листами: «Я подпишу…», у Мелвилла не дрогнул ни один мускул на лице, хотя победа далась нелегко. Но стоило им откланяться и шагнуть к двери, как Мария снова все испортила. Неожиданно она вскинула голову и недобро усмехнулась:

– Эти клочки бумаги ничего не значат! Я все равно королева!

Мелвилл спокойно ответил на эту выходку:

– Я учту, мадам.

Позже уже в лодке он пожал плечами, словно продолжая разговор сам с собой:

– Что за женщина? Сначала говорит и даже делает, а потом думает. – Чуть помолчал и сокрушенно добавил: – И то не всегда.

Действительно, если уж подписала отречение, то к чему дразнить гусей? Тем более отречение в пользу собственного сына.

– Если она сбежит, то все начнется сначала, – покачал головой Линдсей.

– Да, только куда ей бежать? В Европе от нее шарахаются, как от зачумленной, в Англии она не нужна, Елизавете совсем ни к чему такая головная боль.

– Но у Марии Стюарт немало сторонников в Шотландии, вернее, тех, кто против Меррея. Они присоединятся.

– Обязательно. Только до очередной сотворенной глупости, а долго ждать не придется, у Марии Стюарт запала на десятерых хватит.

– Ума не хватает?

– И ума на десятерых, только направлено все на что попало или кого попало. В следующий раз не простят…

После их ухода Мария вопреки собственному ожиданию не свалилась без чувств, а, напротив, стала придумывать способы бегства с острова. Рутвена убрали из охраны, но и без него найдется кому помочь…

Следующей жертвой оказался сын леди Маргариты Джордж Дуглас. Он чем-то напоминал Генри Дарнлея, был столь же молод и хорош собой. С самого первого дня своего приезда в замок (кто может запретить сыну пожить у матери?) он был без ума от Марии. Красивая молодая женщина, которой шлейф немыслимых слухов и домыслов добавлял очарование опасности, быстро покорила сердце восторженного Джорджа, не переставшего еще по-юношески грезить рыцарскими подвигами.

Однако Мария могла одурачить сына, но не мать. Маргарита Дуглас была куда проницательней своего отпрыска. И бежать из ее замка с острова без ее помощи было невозможно. Самой Марии не пришло в голову ни просить помощи у Маргариты Дуглас, ни опасаться ее, опальная королева считала всех остальных ниже себя, а следовательно, глупее.

Они занимались каждая своим делом – Анна чистила воротник платья Марии, а сама Мария читала. Войдя в приемную, Маргарита внимательно огляделась, отметила порядок и уют, который не разрушило пребывание в замке беспокойной гостьи, и распорядилась:

– Анна, выйди! Не подслушивай сама и не позволяй другим!

Девушка кивнула, удаляясь за дверь. Мария молча смотрела на свою спасительницу, не понимая, что означает такое поведение леди Дуглас. А та пригласила Марию дальше в кабинет:

– Пойдемте. Поговорим там.

Леди Дуглас предлагала фактически сделку:

– Мой сын Джордж влюблен в Вас, и Вы это прекрасно видите. Он готов делать любые глупости, чтобы освободить Вас из заточения. Если честно, то мне тоже надоело присутствие в моем замке вооруженной толпы, необходимость прекратить любые визиты сюда, ограничить любое сообщение с островом. Мы в осаде уже столько времени, и окончания не предвидится! Меррей этого не понимает, но мне надоело, что мой дом превратили в тюрьму! Мы с Джорджем поможем Вам бежать, но при одном условии.

– Слушаю Вас, – Мария была изумлена такими речами леди Маргариты.

– Ваш Босуэл попался и брошен в тюрьму. Поверьте, я не лгу. Но наказан не за то, что бежал из Шотландии, или из-за его здешней вины. Что-то успел натворить в Дании, кому-то обещал жениться… Недавно сообщили, что он погиб. (Вообще-то, Босуэл действительно погиб, но несколько позднее, он сошел с ума в датской тюрьме. Но в Шотландию и правда сообщили о его смерти.) Вы снова вдова, и если Вам удастся бежать и все начать сначала, Вы выйдете замуж за моего сына Джорджа, поделив власть поровну между собой и Джеймсом Стюартом. Как видите, мадам, я забочусь об обоих сыновьях, чтобы ни один не был в обиде. Джордж не пьяница и не дурак, он будет хорошим мужем, а Джеймс постарается отныне заниматься только своими делами, помогая при этом Вам, если попросите…

Мария потеряла дар речи. В голове мелькнула одна мысль: согласиться, чтобы бежать, а там… Но Маргарита Дуглас показала, что она хорошо знает королеву.

– Я знаю, мадам, что полагаться на Ваше слово не стоит, дав сегодня, Вы его нарушите завтра. Однако я предусмотрела: на этот случай у меня есть Ваша дочь, и если Вы обманете, я явлю ее миру с подробными комментариями. Мало того, прежде чем бежать, Вы собственноручно изложите все обстоятельства рождения девочки и особенно сроки ее зачатия на бумаге и передадите мне.

– Чтобы Вы потом все это обнародовали?

Леди Дуглас развела руками:

– Если мой сын станет Вашим мужем, то мне это вовсе ни к чему. Но если с ним случится нечто подобное тому, как с Генри Дарнлеем, то бумага будет обнародована. Зная это, Вы будете беречь здоровье обоих моих сыновей. Подумайте до завтра.

Единственная мысль, которая вертелась в голове у Марии после ее ухода: «Вот это хватка!» Пожалуй, даже Джеймс Стюарт не мог бы вот так ухватить свою сестру-противницу. Ай да Маргарита Дуглас!

Королева дала согласие, и ей действительно пришлось описать подробно все свои злоключения, но прежде она задала леди Маргарите один вопрос: будет ли все это действительно, если она подписала отречение? Та усмехнулась:

– Если Вы выберетесь отсюда и вернетесь на престол, я под присягой подтвержу, что Вас пытали, чтобы Вы подписали эти бумаги!

– Я отдам Вам написанное, только когда окажусь в безопасности на том берегу, – кивнула в сторону берега Мария.

– Нет, – спокойно покачала головой хозяйка замка, – Вы отдадите их мне, прежде чем я начну что-то делать. Пока Вы не на воле, я рискую куда больше.

Возразить что-то против этого было невозможно. Побег состоялся, правда, со второй попытки. Он так подробно и обильно описан в художественной литературе, что едва ли стоит повторять. Поэтому всего лишь несколько заметок.

Не было никакой прекрасной принцессы, замученной в казематах замка и спасенной благородным рыцарем, немыслимо ловкого пажа, одурачившего коменданта, и другой сентиментальной ерунды. Была королева, явно забеременевшая не от мужа и пытавшаяся скрыть сроки родов. Потому что, если верить официальной версии, у Марии Стюарт произошел выкидыш не позже как на двенадцатой неделе беременности. Якобы это были девочки-двойняшки. Но даже современными методами трудно определить пол детей при выкидыше на таких ранних сроках. Значит, срок был куда больше? Но тогда эта беременность «случилась» еще при жизни Дарнлея или во время траура по нему.

Мало того, Мария никогда больше, ни разу в жизни не упомянула этих детей. Словно старалась выкинуть из памяти, из жизни совсем. Почему?

Хозяйка замка Маргарита Дуглас отнюдь не была диким зверем по отношению к своей подопечной, ни в каких казематах или башнях с решетками ее не держали. Возможно, решетки и были, но не больше, чем на других окнах замка. Мария пользовалась всеми благами замка, и ей дали спокойно родить (или выкинуть, неважно), никто даже не допрашивал королеву, пока она была в положении.

А вот бегство сначала на лодке под видом прачки было. И ее действительно выдали холеные, не приученные ни к какой работе руки.

При второй попытке владелице замка не было необходимости красть ключи у коменданта, думаю, у нее были дубликаты, хотя бы на всякий случай. А если ключи и спрятали, то лишь для того, чтобы преследователи не смогли быстро разыскать и открыть запертые двери. Все, кто знал замок Лохливен, в один голос утверждали, что бежать оттуда без помощи самой хозяйки было невозможно.

Англия

Первая половина договора была выполнена, а как же вторая?

Не пришлось. На короткое время Мария сумела вернуть себе подобие власти, но тут же снова столкнулась с Джеймсом Стюартом. Граф Меррей едва ли был в курсе намерений своей матери, зато он знал другое: после отречения королевы Марии Стюарт и в соответствии с ею же подписанным вторым актом новым королем был коронован ее сын Яков СтюартVI. Регентом с ее же согласия объявлен Джеймс Стюарт граф Меррей. И Джеймсу Стюарту графу Меррею было совершенно ни к чему иметь над собой снова Марию Стюарт, а в качестве короля даже собственного брата. Он предпочел бы обойтись безо всяких королей и королев, даже покорных (на некоторое время).

Собранное Марией войско было разбито, а сама она снова (в который уже раз!) бежала. Бежала в… Англию, надеясь найти защиту от собственного народа и лордов у той самой королевы, которую презрительно именовала незаконнорожденной и которой доставила столько неприятностей своей заносчивостью! Но когда припекло и стало некуда деваться, пришлось смириться и признать законность прав на трон, воспеть милосердие королевы, ее разум и доброту…

Мария спешно писала послание к своей двоюродной тетке, впрочем, сейчас она называла Елизавету «дорогой сестрицей», напоминая ее обещание поддержать и приютить. Как всегда, Мария думала только о себе и знала только себя, совершенно забыв о том, когда и на каких условиях предлагала свою помощь Елизавета! Английская королева просила оправдаться в обвинениях по поводу убийства короля Генри Дарнлея. Предыдущие письма английской королевы были Марией Стюарт попросту выброшены из памяти, она нуждалась в помощи, значит, помощь должны оказать! А что при этом пострадает чья-то репутация?.. Так что до чужой репутации женщине, которая никогда не заботилась о своей собственной?!

Ответ Елизаветы оказался для Марии совершенно неожиданным. Та не собиралась принимать свою шотландскую кузину, мало того, она теперь настаивала на проведении расследования по поводу ее причастности к убийству Дарнлея!

– Но почему?! Ведь ваша королева обещала мне кров и защиту!

– Нужно было все делать вовремя, леди Мария. Вместо того чтобы отказаться от скомпрометировавшего себя супруга, Вы отказались от короны.

– Это мое дело!

Трокмортон только руками развел. Пока спасали, спасаться не пожелала, а теперь требует, чтобы все вернулось на круги своя. Ему было жаль опальную бывшую королеву, но он понимал и Елизавету тоже. Мария Стюарт в своем упорстве зашла очень далеко, она пожертвовала троном за призрачное счастье считать сбежавшего любовника мужем.

– Королева Елизавета должна выслушать меня! Стоит нам встретиться, и она убедится, что я руководствовалась лишь чувствами, и осуждать меня нельзя!

В ответ Елизавета категорически отказалась встречаться с опальной кузиной. Она так уверена, что едва лишь откроет рот, как ей поверят на слово? Нет, королева Англии не собиралась рисковать собственной с таким трудом завоеванной репутацией! Она столько лет добивалась того, чтобы их с Робертом Дадли взаимная симпатия не виделась подданным преступлением, а ведь это была всего лишь симпатия… Никто не мог доказать, что они любовники, Елизавета не вышла замуж за овдовевшего Дадли только потому, что не желала слухов, почему же сейчас она должна ставить свою репутацию под сомнение, только чтобы поддержать виновную, по ее мнению, Марию Стюарт?!

Ответ Елизаветы был для Марии неожиданным:

«О, мадам, на свете нет другого человека, который хотел бы, как хочу этого я, услышать Ваши оправдания. Но я не могу жертвовать своей репутацией ради Вас. Как только обелите себя, я приму Вас со всеми почестями, каких Вы заслуживаете».

Они никогда не встретятся, повод у Елизаветы был – Мария Стюарт так и не смогла доказать, что непричастна к убийству собственного мужа.

Но теперь Елизавета сполна оценила, какое количество неприятностей может принести всего одна женщина, если эта женщина живет, не задумываясь о последствиях своих импульсивных поступков! Много позже Елизавета скажет, что Мария испортила двадцать лет ее жизни, которые могли бы стать лучшими. Это действительно было так, потому что после нескольких лет напряженного внимания к проблемам шотландской королевы королева английская получила эту особу еще и на свою территорию!

Мария льстила себе предположением, что кузина попросту боится ее красоты, ее женских чар. Скорее всего, так и было, Елизавета не желала у себя во дворце проблем из-за любвеобильности шотландской кузины и ее беспутного поведения. С трудом завоеванная репутация английской королевы запросто могла рухнуть из-за единственной выходки Марии Стюарт. Но пока предстояло еще разбирательство ее поведения во время гибели английского подданного Генри Дарнлея, хотя тот и был уже шотландским королем.

Мария категорически отказывала английским лордам в праве расследовать ее вину! Разве что самой Елизавете она была согласна кое-что рассказать… Так… по родственному… может быть… Но не больше! А в том, что она невиновна, достаточно ее собственного слова! Королевам надо верить на слово. Только вот почему-то не верилось…

Следующие восемнадцать лет были посвящены борьбе с бесконечными попытками ее освободить и заговорами против самой Елизаветы. Пребывание Марии Стюарт в Англии в заключении давало возможность католикам всего мира предпринять множество тайных и явных операций против английской королевы. Мария изображала из себя невинную овечку в замках Англии, а ее именем плелись заговоры против той, что ее содержала.

Прошли годы…

Поседел на службе Сесил, постарели обе королевы, нет, они не состарились, оставаясь, как прежде, прекрасными, даже прожившая столько лет «в заключении» Мария Стюарт. Помня свое собственное пребывание в Тауэре и потом в изгнании в Вудстоке, где не было элементарных удобств, Елизавета постаралась создать своей пленнице все условия. У нее был свой двор, даже приемный зал в каждом из замков, камеристки, секретари, музыканты, портные, множество слуг, прекрасное питание, все, кроме возможности эти условия покинуть. Из подруг с Марией в заключение (если это можно так назвать, скорее домашний арест) отправилась верная Мария Сетон.

Уже повзрослел Яков VI, так и не видевший больше Марию Стюарт. Елизавета и Меррей постарались, чтобы сын презирал свою мать. Это удалось, потому что, когда у него появилась возможность заступиться за нее, Яков легко предал память о Марии Стюарт. Хотя чего стоило ждать от ребенка женщине, которая свою страсть всегда ставила выше даже его жизни? Мария слишком редко вспоминала, что у нее есть дитя, для того чтобы это дитя потом вспомнило о своей матери. Вопрос только, своей ли…

Елизавета Английская и ее верный канцлер Сесил вели беседу о Якове Стюарте…

– Чего ему не хватает?

Это не был риторический вопрос, и Сесил прекрасно его понял.

– Того, чего и любому юнцу, Ваше Величество, – денег.

– Дать! Подарить все, что возможно. – Елизавета вдруг повернулась к Сесилу всем корпусом, насмешливо уставившись в лицо: – Но только не как с королевой Марией, не стоит дарить ему супругу. Дурная наследственность может свести на нет самые лучшие намерения.

Сесил прекрасно понимал, о чем ведет речь королева – о своем «даре» в виде собственного возлюбленного Дадли или красавца Дарнлея, нашедшего в Эдинбурге смерть.

– Можете даже пообещать, что я назову его наследником первой очереди, если, конечно, будет хорошо себя вести.

Это была жестокая месть! Так могла отомстить только женщина…

Если Яков поведется на подобное предложение, то с матерью он поссорится окончательно. Это значит, что ко всем прочим лишениям королева Мария (хотя какая она тогда будет королева?) лишится последней своей надежды – сына! Это единственное, чем она еще могла гордиться перед Елизаветой. Марию Стюарт совершенно не интересовало то, что Елизавета успешно правит Англией, ее вообще не интересовали дела, зато королева Шотландии не упускала возможности подчеркнуть, что она мать, пусть и лишенная права видеться со своим сыном. Казалось, как только сын повзрослеет и станет править самостоятельно, он обязательно вызволит мать из неволи и снова вернет ей королевское достоинство! Лишая Марию поддержки сына, Елизавета выбивала у нее из-под ног последнюю опору.

Сесил задал вопрос, мучивший его уже не первый год:

– Вы желаете смерти королеве?

Сказано было тихо, даже если бы в комнате кто-то и находился, то не расслышал. Такие речи не ведутся даже вполголоса. Но Елизавета все услышала, изумленно вскинула на Сесила глаза, оторвавшись от созерцания благостной картины снегопада:

– Смерти? Не-ет!.. Я желаю, чтобы она просила меня о милости, навсегда отказавшись от малейшей возможности претендовать на престол как собственной персоной, так и от имени своего сына!

– Но Якову тоже нужен Ваш престол!

– Конечно. Только получить он его может лишь по моей воле, а не по желанию своей матери! Прими Мария мои условия, она была бы первой в списке наследников, Вы об этом прекрасно знаете. Но она отказалась! Гордячка посчитала, что я должна приползти к ней на коленях и просить разрешения править моей собственной страной! Что ж, посмотрим, как она запоет, когда мы сумеем разлучить ее с сыном – не только ребенком, а уже королем!

Неужели все, что она делала, было порождено желанием просто отомстить Марии Стюарт?! То ли поняв мысли Сесила, то ли просто желая объяснить их, Елизавета чуть усмехнулась:

– Как я желала бы вообще никогда не знать о ее существовании! Насколько легче мне было бы править и даже жить, не претендуй она на мою корону. Сколько это сберегло бы нервов, сил и даже крови, не говоря уже о деньгах, и мне, и ей! Даже сейчас, будучи во всем мне обязанной, одетой в мои бывшие наряды и живущей на мои деньги, она пытается интриговать против меня. Сесил, как вы думаете, если бы я вдруг выпустила королеву, бывшую королеву Шотландии, на все четыре стороны, куда, она подалась? В своей собственной стране Мария давным-давно не нужна.

Сесил вспомнил, что однажды уже отвечал на подобный вопрос. Но времена изменились, если тогда Мария Стюарт была никому не нужна в Европе, то сейчас тем более. Англия сильна, и едва ли кто из европейских монархов решится ссориться с Елизаветой в угоду опальной шотландской королеве. А если от матери откажется еще и сын? Тогда ей останется лишь доживать свои годы в надежде на милость королевы Англии.

Ай да Елизавета! Сесил не думал, что расчет королевы простирался так далеко, когда она не выдворила Марию из страны сразу. Но и теперь не всякая на ее месте углядела бы возможную выгоду от ссоры матери с сыном. Он мог гордиться своей ученицей, та оказалась весьма и весьма способной, что бы там ни говорили о ее капризах или переменчивости.

За что мстила одна королева другой? Только ли за постоянную угрозу своей безопасности и власти? Была еще одна месть – Елизавета мстила Марии за ее судьбу, за то, что не пришлось с детства быть бастардом, что получила трон как подарок, не пришлось доказывать, что чего-то стоит, что была всегда окружена мужчинами, готовыми за один только взгляд пожертвовать своими жизнями, что все давалось ей незаслуженно легко и так же легко терялось в угоду страсти… Сама Елизавета никогда не могла столь попустительствовать своим чувствам, у королевы с молодых лет впереди сердца шла голова. Но на то она и королева.

Год за годом служба Уолсингема раскрывала заговоры, которые плелись с одобрения и при поддержке королевы Марии Стюарт. Пока дело касалось побегов, было проще, но когда стали плестись заговоры ради убийства Елизаветы…

Чем могла брать своих сторонников опальная королева? Она по-прежнему была хороша собой, мила в общении, умна, по-прежнему любила музыку и танцы, хотя, конечно, таких маскарадов, какие они устраивали с Шателяром или Риччи, больше не было… Конечно, тех, кто попроще, легко привлечь обыкновенной беседой. Красивая умная женщина, к тому же в ореоле мученицы… Как тут не броситься спасать бедную принцессу из заколдованного замка (вспомните Лохливен)? А те, кто получше разбирался в жизни, легко попадались на другую приманку: Мария все еще считала себя королевой Шотландии. Обещать осчастливить короной того, кто поможет бежать, нетрудно. Не все же знали, что Мария Стюарт была забывчива в вопросах благодарности.

Так попался и заплатил своей головой Норфолк.

Наступил день, когда Сесилу и Уолсингему просто надоело убеждать свою королеву в виновности опальной. Елизавета упорно настаивала, что не имеет права судить Марию. Но и отпустить тоже было нельзя. Даже когда начались заговоры с целью свержения самой Елизаветы, та твердила одно:

– Докажите!

– Ну вот же есть свидетели!

– Свидетели могут быть подкуплены! Пока не будет доказательств, написанных Марией Стюарт собственноручно, не поверю!

Уолсингем внедрил в окружение Марии своих людей и уже даже имел копии ее писем, но их никак не удавалось расшифровать.

У Уолсингема, явившегося к Сесилу в неурочный час, был столь загадочный и важный вид, что канцлер и без слов понял: удалось! У них уже несколько дней был в руках ответ Марии Стюарт на письмо руководителя очередного заговора Бабингтона. Бабингтон открыто спрашивал у бывшей королевы Шотландии санкцию на «устранение соперницы-узурпатора», попросту убийство Елизаветы! Что ответила Мария Стюарт?

Шифр был не просто сложным, он изобиловал множеством фальшивых вставок, временами целые слова шифровались одним знаком, в других местах, напротив, несколько значков означали всего лишь одну букву. За работу взялся лучший шифровальщик, бывший на службе у английской королевы выпускник Кембриджа, владевший шестью языками Томас Филипс.

Сесил и Уолсингем уже так устали от всех этих заговоров, от бесконечных попыток покушений на Елизавету, что единственным желанием бедного Сесила оставалось только исчезновение Марии Стюарт куда угодно. Он не раз выговаривал Уолсингему:

– Ну пытались бы вызволить свою королеву, если она им так нужна! Это я бы понял и даже, клянусь, допустил! Но к чему пытаться убивать Елизавету?!

После разоблачения Норфолка, страстно желавшего стать очередным шотландским королем, заговорщики как-то измельчали, теперь они пытались устранить английскую королеву в угоду шотландской. И это притом, что в Шотландии правил уже даже не регент, а собственный сын Марии Стюарт Яков VI! Получалось, что необходимо свергать сына в угоду матери.

Но разоблачения не испугали Марию. Даже находясь в заключении, она для себя оставалась королевой!

Рассудительность никогда не была отличительной чертой Марии Стюарт. Она всегда жила не рассудком, а чувствами. Бывшей шотландской королеве не нужно прощение королевы английской, и обещания не вредить она давать тоже не намерена! Мария ни на минуту не сомневалась, что, что бы ни случилось, Елизавета не решится ее казнить! Поиграть в казнь может, но обязательно остановит топор палача, уже занесенный над головой соперницы. Она слишком хорошо понимала растерянность английской королевы, а потому внутренне насмехалась над ее беспомощностью. Суд? Пусть будет суд, он только эту беспомощность подчеркнет. Кто из судей рискнет приговорить к смерти вдовствующую королеву? Ради посрамления соперницы Мария Стюарт была готова даже поиграть в такую игру. Она была уверена в себе и в том, что Елизавета не решится на последний шаг.

Сесил понимал, что судить шотландскую королеву будет нелегко, она ни за что не признает свою вину!

Мария Стюарт действительно отрицала все. Письма – подделка, Бабингтона она не знает и о заговоре ничего не слышала, как и обо всех предыдущих. Слуги лгут, оговаривая ее. А королева Англии, обещав защиту и помощь, просто заманила доверчивую кузину в свою страну, чтобы бросить в темницу.

Напоминание, что помощь и защита были предложены при совсем иных обстоятельствах, когда еще можно было развестись с Босуэлом, спасти королевскую честь и тем более когда еще не было заговоров против Елизаветы лично, вызывало у Марии смех. Она показывала кольцо Елизаветы как залог помощи и дружбы и укоряла, что королева обманула, этой дружбы не предоставив. Ей плевать на любые обвинения в участии в заговоре, Мария считала, что судить королеву простые смертные не могут.

Сначала Сесил не мог понять: почему так смела бывшая королева Шотландии? Потом вдруг осознал: она надеется, что Елизавета не сделает этот последний шаг, что бы ни решили судьи, королева вправе отменить любой приговор, именно на это рассчитывала Мария Стюарт. Сам канцлер прекрасно понимал, что так и будет, и ломал голову, как заставить Елизавету подписать приговор.

Суд вынес смертный приговор Марии Стюарт, посчитав ее участницей заговора против королевы Англии, а также соучастницей в убийстве лорда Дарнлея, подданного Ее Величества королевы Англии. Оставалось только королеве Елизавете поставить свою подпись под документом.

И тут начались мучения… Одно дело решиться отдать Марию под суд, и совсем другое – решение этого суда утвердить. Как бы желала Елизавета, чтобы Мария Стюарт была счастлива, очень счастлива, но где-нибудь подальше от Англии!

Полгода королева металась, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, чтобы отменить приговор. Одного из 25 судей не вполне убедили доводы обвинения… Но оказалось, что он связан с папистами. Кроме того, что такое один против двадцати четырех…

Может, за мать попросит сын? Тогда, пойдя навстречу королю Шотландии, Елизавета могла бы сохранить жизнь его матери. Но Яков Стюарт отказался от той, что променяла его на страсть к преступнику, нет, он не стал просить Елизавету за Марию Стюарт.

И снова Елизавета откладывала и откладывала решение этого вопроса. Чего она ждала? Просьбы о помиловании со стороны Марии. Если не хочет сын, пусть она сама попросит, и королева Англии готова помиловать. Но Мария Стюарт закусила удила, теперь ей неважна даже сама жизнь. Она была готова погибнуть ради эффектного укора своей сопернице.

И все же…

То, чего не смог сделать Сесил, добилась сама Мария Стюарт одним-единственным письмом к Елизавете. Узнав о том, что Парламент Англии приговорил ее к смертной казни из-за участия в заговоре против королевы Англии, она разразилась исключительно гадким посланием к Елизавете. Много лет разыгрывая невинную жертву и романтическую страдалицу, неспособную на унижающие королевское достоинство поступки, в этом письме она продемонстрировала всю гадость и низость своего характера.

Вместо того чтобы обратиться к кузине с честным признанием своей неблаговидной роли и обещанием больше ни в каких заговорах не участвовать, Мария прислала королеве гнусное, полное самых гадких сплетен и слухов письмо, в котором собрала всю грязь, когда-либо слышанную ею. Вместо горечи оболганной врагами королевы, как можно было бы ожидать, в каждой строчке этого послания смакование мелких, гнусных сплетен, вроде «а вот та-то сказала, что вы…», «а еще говорят, что…». И все это, чтобы как можно сильнее задеть самое больное – отсутствие семьи и ребенка.

Вы ненормальная женщина… не можете быть с мужчинами, как все, потому и не хотели выходить замуж… а у вас под юбкой… а над вами смеются любовницы вашего любовника… а Леттис, которая обскакала вас, выйдя замуж за вашего фаворита, говорила, что… И все в том же духе. Это даже не мелкая месть, это ничтожная месть ничтожной женщины!

Вот такого Елизавета снести уже не смогла! Рука сама потянулась к перу, которое Сесил с удовольствием тут же подал. Давно пора, столько времени королева изводила и себя, и всех вокруг, все оттягивая и оттягивая подписание приговора.

Последние минуты жизни Марии Стюарт подробно описаны во множестве документальных и художественных произведений. Она сумела достойно вести себя во время казни, создается впечатление, что она до последней минуты была убеждена, что Елизавета не решится не остановить руку палача.

Не остановила… Голова бывшей королевы Шотландии тремя ударами (с первого не получилось) была отделена от тела и покатилась в подставленную корзину. Палач наклонился и достал за волосы эту голову, чтобы показать, что выполнил свою работу. Но парик королевы сполз и остался в руке палача, а сама голова снова покатилась, поражая окружающих плохонькими седыми волосенками!

Закончилась земная жизнь удивительной женщины, которой судьба одну за другой подарила две короны, а природа щедро наградила красотой, умом и способностями, но которая швырнула все это в топку собственным страстям! Красота и ум привлекали к ней людей, а снобизм, помноженный на уверенность, что ей, божьей избраннице, можно все, отталкивал и даже приводил к плачевным последствиям.

Столько получить в начале жизни авансом и ни в чем не оправдать этого доверия судьбы! А какая могла бы быть королева…

Эти удивительные старинные портреты…

Действительно, приглядевшись к ним, иногда начинаешь сомневаться в недавно казавшихся несомненными сведениях…

Несколько «кликов» мышью компьютера, и выстроившиеся в ряд портреты разных людей начинают подсказывать неожиданные мысли.

Во времена Марии Стюарт, несколько раньше или позже короли вовсе не утруждали себя в соблюдении строгих норм нравственности. Это королеву можно было только из подозрений в неверности отправить на эшафот, королям прощались многочисленные амурные связи на стороне и совсем вблизи тоже. Помимо законных жен и официальных фавориток, их одаривали незаконными детьми и случайно «осчастливленные» придворные дамы, служанки и даже женщины, далекие от двора. Постепенно от королей не стали отставать и королевы.

Не стоит напоминать о женах английского Генриха или девочке, рожденной Марией Стюарт, конечно же, от Босуэла, только вовсе не досрочно! Но есть сомнения и по поводу первого сына Марии.

Итак, располагаем рядом ее портрет, портрет Якова и Меррея. Почему Меррея? Только не из подозрений в его причастности к рождению Иакова! Просто Меррей точно Стюарт, и у него ярко выражены фамильные черты: длинный нос с характерной горбинкой, довольно вытянутое лицо, узкий подбородок. Можно добавить портреты Якова V, отца Марии, и красавчика Дарнлея.

Достаточно одного взгляда, чтобы почувствовать, что Яков не из этой компании!

Думаете, выдумка? Ничуть. При реставрации королевского дворца в Эдинбурге как раз там, где когда-то были покои Марии Стюарт, рабочие неожиданно обнаружили в стене захоронение царственного младенца, на пеленках которого была всего одна буква имени: «J». Яков? А как же тогда мальчик, судьба которого вовсе не интересовала Марию столько лет и который не интересовался ею сам?

У ее близкой подруги Анабеллы Мюррей, жены графа Мара, который, собственно, обеспечивал ее безопасность, в те же дни тоже родился сын, но судьба этого мальчика неизвестна, о нем никаких упоминаний. Вспомните, что Мария отдала Якова на воспитание в семью графа Мара и видела его только однажды в возрасте меньше года.

Уже догадались, о чем речь?

Добавляем в коллекцию портрет графа Мара, а портрет Якова подбираем того же возраста, что и граф Мар. Жаль, что у графа борода, которая существенно меняет лицо, но глаза-то видны. Внешние уголки глаз опущены вниз, как у… А еще форма ушей. И у Стюартов, и у Гизов, и у Ленноксов четко выражены мочки ушей, а у Якова мочка вытянута и срослась со щекой. Такая форма из всех знакомых нам персонажей только у все того же графа Мара, и ее повторяют внучки графа.

Чей сын Яков и почему им не интересовалась Мария, а он сам не интересовался ею?

Еще одна цепочка портретов, на сей раз предков: сама Мария, ее мать Мария де Гиз и отец, шотландский король Яков V. У короля и королевы вытянутые узкие лица, длинные носы, характерные губы. Юная Мария повторяет мать, но вот Мария в возрасте больше похожа на… еще одно действующее лицо – кардинала Битона. У молодого Битона большие красивые глаза, но главное – форма подбородка и скул: у Марии де Гиз и Якова V лица узкие, а у Марии Стюарт и того же Битона нижняя часть лица куда более массивная и полная…

Подчеркиваю: это всего лишь мысли, навеянные портретами.

Одно «но» – портретов нужно брать как можно больше и разных художников. Королевских особ тогда изображали много и с удовольствием, потому их образы дошли до нас от детских лет (в основном в рисунках Клуэ) до старости. Мария Стюарт не исключение, имеется множество портретов королевы, в том числе в английских «застенках».

Но очень часто портрет отражал в первую очередь не саму внешность человека, а манеру письма художника. У Марии Стюарт хорошо известен рисунок изумительного портретиста Клуэ, изображающий ее еще до замужества. Тонкая, нежная девочка-подросток, еще не осознавшая своей женской прелести, милая, спокойная, не тронутая жестокими страстями… У него хорош еще рисунок маленькой Маргариты, будущей Марго. Великолепно передано лукавство взгляда, готовность ребенка ввязаться в какую-нибудь авантюру. Одного взгляда на рисунок достаточно, чтобы понять характер будущей неуемной Марго. Однако когда выкладываешь портреты в ряд, от них начинает рябить в глазах – уж больно все похожи.

Потом Клуэ изобразил Марию уже, видимо, в трауре по мужу, и это лицо… попросту растиражировали в нескольких других произведениях! Смотришь на спокойное, отстраненное выражение, и не верится, что в этой душе могли бушевать такие страсти, лицо замкнутое, если не сказать равнодушное. Видно, Клуэ нарисовал Марию не в лучшую ее минуту, а другие повторили очень неудачный образ.

Зато потом ее писали много и охотно. Если вспомнить, что она едва ли не половину жизни провела под замком, то, видимо, и портреты писали в «страшных английских застенках». При этом Мария на них выглядит вполне упитанной и великолепно одетой.

Приглядитесь к тому, на котором она в черном платье с изумительным кружевным воротником и роскошным жемчугом на шее. Я не о платье и драгоценностях. Разве скажешь, что эта дама страдает по ком бы то ни было – умершем первом муже, убитом втором, не сложившейся судьбе, жизненных неурядицах? Отнюдь! Сравните этот портрет с портретами Дианы де Пуатье. Тот же взгляд уверенной в себе хищницы, для которой мужчины у ее ног просто средство оплаты каких-либо желаний, неважно, материальных или чувственных!

Ей-богу, куда милее некрасивая «отравительница» Екатерина Медичи или лукавая физиономия ее дочери Маргариты – Марго!

Не верьте в страдания Марии Стюарт в роскошных «казематах» английских замков, с таким выражением глаз, какое у нее на портретах этого периода, не страдают. А если она и страдала, то лишь потому, что не могла видеть мир у своих ног! Мир попросту не желал к ним падать от одной уверенности Марии в своей исключительности, он желал жить по своим, а не придуманным ею законам.

Виновна ли в ее смерти Елизавета Тюдор? Конечно! Но только в том, что судила ее в своем королевстве и по своим законам, вернее, позволила судить своему Парламенту. Нужно было отдать Марию Стюарт парламенту Шотландии, голова была бы отрублена куда раньше и по их приговору. А так Елизавета взяла на себя ответственность и уже столько столетий имеет кровавое пятно на своей биографии.

В чем я не уверена, так это в том, что, окажись Елизавета узницей Марии Стюарт, прожила бы в ее плену так долго. Женщина в черном платье с кружевным воротником с того портрета не стала бы церемониться с соперницей, ни расследования бы не было, ни приговора, был бы просто яд, быстрый и сильный.

Content

Наталья Павлищева
Мария Стюарт. Королева, несущая гибель

Вместо предисловия

Королева в пеленках

Франция

Невеста в белом

Елизавета

Дважды королева

В Шотландию!

Первая трагедия

Вопросы замужества

Дарнлей и Риччи

Король ее сердца…

Босуэл

Неволя

Англия

Эти удивительные старинные портреты…