Наталья Павлищева

Мария-Антуанетта. С трона на эшафот

Читайте новый роман от автора бестселлеров «Княгиня Ольга», «Клеопатра» и «Нефертити» – захватывающую историю яркой жизни и страшной смерти последней королевы Франции.

Детство

«Чтобы быть королем, надо учиться быть королем», – сказала когда-то Мария-Антуанетта брату.

Ее не учили быть правящей королевой, и она никогда не хотела быть таковой. Она хотела быть матерью и женой, хотела блистать в свете и заниматься обустройством своего Трианона и благотворительностью.

Мария-Антуанетта была бы прекрасной королевой. При другом короле. В другой стране. И в другое время.

Но ей пришлось править во Франции в самый трудный для монархии период – Великой Французской революции. И мужем ее был нерешительный, слабый, хотя и добрый Людовик. Поэтому судьба королевы сложилась так несчастливо…

– Мари, нет, нет, Вы не можете так поступать с собой! Работать в ожидании уже начавшихся родов… Мари, прошу Вас…

Мария-Терезия только глазами сверкнула на супруга. Император Франц Стефан, конечно, горячо любимый муж, но все же хозяйка в стране и в собственной жизни – она, и только она! Ей нужно подписать еще несколько бумаг, но императрица ничего не делала наспех и к бумагам, на которых ставила свою подпись, относилась очень внимательно. И все же когда схватки стали очень частыми, она со вздохом отправилась в постель рожать своего пятнадцатого ребенка.

Мария-Терезия Австрийская была совершенно замечательной женщиной во всех отношениях. Ей посчастливилось выйти замуж по любви, которая с годами, несмотря на многочисленные, а иногда и весьма чувствительные альковные грешки супруга, только крепла. Императрица с легкостью рожала одного ребенка за другим, и лишь двое умерли в младенчестве и одна родилась мертвой, да одна – старшая Мария-Анна – стала калекой. И останавливаться на пятнадцатом ребенке Мария-Терезия не собиралась, тем более все дети как на подбор получались красивыми и умными.

Но это было не главным достоинством императрицы. После смерти единственного сына, императора Великой Римской империи Карла VI, она стала наследницей династии Габсбургов. И какой наследницей! Когда в октябре 1740 года внезапно умер последний мужчина из королевского рода Габсбургов император Карл VI, первый министр Людовика XV кардинал де Флери с удовольствием констатировал: «Габсбургов больше нет». И ошибся, потому что двадцатитрехлетняя Мария-Терезия взяла власть в свои руки так, словно всю жизнь к этому готовилась и иного не мыслила! Взяла и крепко держала долгие годы, будучи правительницей огромной империи при довольно покладистом муже Франце Стефане. Она всех подданных считала также своими детьми, причем иногда уделяла им куда больше внимания, чем детям, рожденным ею же.

Мария-Терезия после первого же ребенка категорически отказалась допускать в спальню на время родов толпу любопытствующих придворных.

– Франц, вполне достаточно того, что они видели рождение наследника, о подмене остальных детей могут не беспокоиться!

Придворным ничего не оставалось, кроме как ожидать очередного сообщения о счастливом разрешении императрицы от бремени.

Поэтому 2 ноября 1755 года в королевских покоях Хофбургского дворца Вены посторонних не было. В половине девятого вечера Ее Величество счастливо родила девочку, маленькую, но крепенькую, одиннадцатую дочь из пятнадцати детей.

Осмотревшие новорожденную эрцгерцогиню повитухи и лекари пришли к выводу, что дитя совершенно здорово и никаких опасений не вызывает. Сама кроха таращила на взрослых свои голубые глазки и сладко причмокивала губками, намекая на необходимость восстановить потраченные при рождении силы. Дитя еще раз показали матери с отцом и передали кормилице – жене судьи, Констанции Вебер.

На этом обязанности Марии-Терезии по вынашиванию и рождению дочери были исчерпаны. После благодарственной молитвы она с чувством поцеловала пришедшего поздравить мужа и знаком попросила, чтобы тот подал ей оставшиеся лежать на столе бумаги и перо. А император Франц Стефан, выполнив просьбу супруги, отправился сообщать придворным о пополнении семейства. Ни роженицу, ни ребенка им не показали, Мария-Терезия считала, что в этом нет никакой необходимости.

Да и день к этому не располагал. Крошечная эрцгерцогиня, которая на следующий день при крещении получила имя Мария-Антония Жозефа Жанна, выбрала не слишком удачный день для своего появления на свет, может, в этом тоже было предопределение ее страшной судьбы? Второе ноября – День всех святых, то есть поминовения мертвых, когда полагалось быть в черных траурных одеждах и торжественно поминать усопших. Именно поэтому в детские годы день рождения Марии-Антуанетты отмечали на день раньше.

В семье она получила имя Антуан, для придворных – мадам Антуан, кроху называли «мадам», потому как была дочерью императрицы.

Но это оказались не все неблагоприятные знаки при рождении девочки. Ее крестными родителями должны были стать португальские король и королева, но как раз 2 ноября в Лиссабоне произошло страшное землетрясение, погубившее много жизней, и королевская чета, конечно, не приехала.

Придворный астролог тянул с составлением гороскопа для новорожденной эрцгерцогини, поэтому он не был сразу опубликован, а потом несколько забылось из-за других дел. Но и позже родители предпочли ничего не обнародовать.

Пожилой человек почти трясущимися руками протянул Марии-Терезии лист, на котором круг был весь исчерчен линиями и испещрен неведомыми знаками:

– Вот, Ваше Величество…

Императрица взяла в руки предложенное и тряхнула листом перед лицом астролога:

– Ну и что? Что я в этом могу понять?

– Это гороскоп новорожденной эрцгерцогини…. Он… как бы сказать…

– Говорите как есть.

– Он не слишком хорош, даже очень нехорош…

– Чем? – женщину, которая уже пятнадцать лет правила огромной страной и родила стольких детей, гороскоп пятнадцатого ребенка мог и не испугать.

– Дело в том, что в ее гороскопе планета Кастор…

– Вы полагаете, что я разбираюсь в планетах и созвездиях так же, как вы? Говорите яснее.

– У эрцгерцогини плохой гороскоп, чтобы он не сбылся полностью, за ней нужно все время следить, образовывать, но, главное, выдать замуж куда-нибудь как можно дальше от Вены и за человека не ее круга. Иначе…

– Что иначе?

– Иначе ей грозит отсечение головы…

– Что?!

– Так говорят звезды, – развел руками астролог.

Мария-Терезия задумалась всего на мгновение, потом кивнула:

– Я учту это. Гороскоп никому не показывать и ничего о нем не говорить, девочке – тем более.

То ли жизнь так сложилась, то ли не до конца поверила, но не учла, и обучали Антуанетту не так, как надо бы, и не воспитывали, и замуж выдали именно так, как нельзя было делать: за наследника французского престола – дофина Людовика Августа, ставшего королем Людовиком XVI, а сама Мария-Антуанетта – королевой. Чем все закончилось – хорошо известно, обоим с разницей в полгода отрубили головы. Кто утверждает, что за дело, кто-то жалеет невинно казненную королеву, но свершившегося не вернуть…

Но тогда до этого было еще очень далеко, кормилица Констанция Вебер тетехала голубоглазую малышку даже больше собственного сына, трехмесячного Йозефа. Пятнадцатый ребенок императрицы Марии-Терезии и императора Франца Стефана вступал в жизнь. И никто не подозревал, сколько же самых разных событий произойдет в этой жизни, сколько раз судьба будет делать крутые виражи, чтобы подстроить несчастное замужество Марии-Антуонии Жозефы Жанны с дофином Людовиком Августом в блистательном и страшном Париже.

В Лаксенберге готовились к празднику – именинам святого Франциска, именинам императора Франца Стефана. Большая императорская семья праздновала весело и шумно, разные поколения детей активно участвовали в готовившемся представлении. Но разница между старшими и младшими так велика (между старшей и младшей дочерьми семнадцать лет), что малышей просто отодвинули, особенно – самую маленькую Антуан, которой не было и четырех.

Девочка разревелась в голос:

– Я-а… тоже хочу-у…

– Иди вон посмотри белок в зоосаде, – посоветовала семнадцатилетняя Кристина, которую дома звали Мими.

– Сама смотри своих белок, я их не люблю!

– Ну тогда верблюда.

– И верблюда не люблю! Я люблю собачек.

– Тогда иди к своим собачкам!

– И тебя не люблю! – объявила малышка Антуан старшей сестре.

Если честно, то Мими не любил никто, кроме матери, из-за ее доносительства и злого языка, который тут же проявился:

– Нужна мне твоя любовь, козявка! Возись со своими собачками и не лезь ко взрослым…

Малышку пожалел старший брат Иосиф, он был наследником и потому чувствовал себя ответственным за все семейство:

– Иди сюда. А что ты хочешь делать?

– Петь и танцевать.

– Антуан, ты знаешь какую-нибудь песенку?

– Знаю, – кивнула девочка.

– Какую?

Малышка вдруг чистым голоском запела… песенку из французского водевиля, причем очень точно, не перевирая, разве что путая слова.

– Откуда ты ее знаешь?! – ахнул взрослый брат.

– Слышала, как пела Мими.

Сама Кристина в это время старательно изучала импровизированную сцену, словно именно ей поручено ее устройство. Иосиф вдруг рассмеялся:

– А спой на празднике именно эту песню, пусть посмеются.

Антуан, которой не исполнилось и четырех, согласно кивнула. Это был ее первый театральный опыт, потом девочка еще не раз будет выступать в домашних спектаклях, в том числе и в балете, а когда сама станет дофиной и позже королевой, будет много и часто играть на маленькой сцене и на всю жизнь полюбит и музыку, и театр.

Но посмотреть верблюда она после репетиций все же пошла вместе со своей сестрой Марией Каролиной, которую в семье звали Шарлоттой. Все женщины династии Габсбургов имели первым именем имя Девы, а второе различало их между собой. Шарлотта была старше Антуан на три года, и девочки очень дружили до самого замужества сначала одной, а потом другой.

Зоосад, о котором говорила Кристина-Мими, был создан императором Францем Стефаном, в нем жили, кроме верблюда и белок, еще бегемот, пума и несколько попугайчиков. Но Антуан и Шарлотта все равно больше любили своих маленьких собачек. Собачки будут сопровождать Антуанетту всю жизнь, кроме тюрьмы.

Детство будущей королевы Франции явно было счастливым. Большая семья, даже если кто-то кого-то и недолюбливал, места во дворцах было достаточно, чтобы в повседневной жизни почти не пересекаться, дружили «по возрастам», но сильнее всех две младшие дочери – Шарлотта и Антуан.

Императорская семья очень любила музыку, стараясь дать хорошее музыкальное образование и девочкам, и мальчикам, в частности, их учил композитор Глюк. Учили языкам, танцам и еще много чему. Только вот младшая, Антуан, была не слишком усидчивой, а потому не очень любила учебу. Эта черта осталась у нее на всю жизнь – королева Мария-Антуанетта слыла весьма легкомысленной, хотя и очень доброй особой, не способной править государством, заниматься делами или политикой, в отличие от своей матери, императрицы Марии-Терезии, настоящей хозяйки Австрии и настоящей императрицы Священной Римской империи.

Но где взять усидчивость, если ребенка в детстве к таковой не приучили? Добрая гувернантка, которую Шарлотта и Антуан называла Эрзи, предпочитала не утруждать малышку, чаще всего делая задания за нее сама. Всю жизнь королева Мария-Антуанетта писала как курица лапой, к тому же страшно медленно и с ошибками…

Зато она была очаровательным и очень послушным ребенком, очень старавшимся угодить матери и старшему брату. Доброму отцу не нужно было угождать, он мягкий и нетребовательный, сродни Эрзи. И привычка полностью подчиняться и выполнять волю матери и брата сыграет с Марией-Антуанеттой злую шутку, сильно повлияв на ее судьбу.

Но это будет еще нескоро. А пока по дворцу в любимом Лаксенберге с визгом носились две девочки, играя со своими собачками, – эрцгерцогини Шарлотта и Антуан, у которых их счастье и несчастье было впереди.

Им бы поменяться судьбами прямо тогда, в Лаксенберге, тогда бы, если не мировая история, то история Франции могла бы быть совсем другой… Но что было – то было, прошлое – единственное, чего уже нельзя изменить.

В Вену приехал чудо-ребенок, как все называли маленького сына Леопольда Моцарта. У Леопольда было двое чудо-детей – сын и дочь, они обладали идеальным слухом и играли на нескольких инструментах лучше многих взрослых.

Матушке порекомендовали пригласить к себе это семейство, чтобы они устроили концерт. Она так и сделала, но на первом концерте я не была. Туда позвали только старших детей, мы с Шарлоттой остались в музыкальном классе заниматься своими делами. Как же было обидно слышать, что маленький Вольфганг действительно изумительно играл, импровизировал, а в заключение даже прыгнул на колени к матушке и поцеловал ее в щеку!

Мы с Шарлоттой переглянулись: он сделал то, что если и позволялось, то только в детстве и маленькой Мими. Кому еще из детей такое могло прийти в голову? Я уже почти ненавидела этого Моцарта. Наверное, матушка выгнала маленького нахала, запретив появляться на глаза? Шарлотта думала так же.

Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что не только не выгнала, но и пригласила еще раз выступить перед королевской семьей, включая теперь и нас. Наши учителя музыки – мсье Глюк, Вагензайль, мадам Марианна и Сесилия Дэвис, да все восхищались чудо-ребенком. Только мой учитель игры на арфе, Йозеф Гиннер, грустно вздохнул:

– Одно плохо – детство так быстро кончается…

– Что тут плохого, он станет взрослее и будет играть еще лучше!

– Ах, мадам, он станет взрослее и перестанет быть чудо-ребенком. Если его отец не позволит мальчику сочинять свою музыку, то к нему быстро потеряют интерес.

– А если позволит? – я спросила скорее из любопытства, чем из желания действительно подумать о судьбе гениального мальчика.

– Если позволит, то мир получит самого гениального композитора на все времена.

– Почему?

– То, что рождается в голове или скорее душе этого пока маленького человечка, идет от Бога и им же напевается. Пальцами маленького Моцарта озвучивается музыка Господа.

Йозеф Гиннер говорил столь торжественно и патетически, что нам до невозможности захотелось своими глазами посмотреть и своими ушами услышать мальчика, «поцелованного Господом». Идя нам навстречу, матушка и пригласила талантливых детей во второй раз, хотя я подозревала, что и в воспитательных целях тоже.

Нам демонстрировали, какими талантами обладают дети уже в моем возрасте. Я с обидой подумала, что если бы решила стать музыкантшей, как эта девочка Анна Моцарт, то вряд ли матушка была бы рада. Почему-то чужим детям позволительно то, что никогда не позволят нам. Для нас, особенно младших, был один закон: повиноваться! Прежде всего родительской, а значит, матушкиной воле.

Если честно, то я почти недолюбливала маленьких Моцартов, потому что им разрешено то, чего ни за что не позволят нам с Шарлоттой. Но, увидев двоих детей, за каждым даже не шагом, а движением которых бдительно наблюдал отец, вдруг поняла, что им еще тяжелее, чем нам. А потом меня так увлекла игра маленького мальчика, который, казалось, жил музыкой, рождавшейся под его пальцами… Я видела, что ему хочется играть свое, то, что рвалось наружу изнутри, а заставляли исполнять разные произведения, привычные слуху матушки и отца.

Я всегда очень любила музыку, но играла лучше на арфе, и все же легкость, с которой пальцы Вольфганга порхали по клавишам, потрясла. Матушка, видно, заметила произведенное на меня впечатление и пригласила талантливого мальчика поиграть лично для меня. В ответ на мой потрясенно-благодарный взгляд императрица даже рассмеялась, обернувшись к отцу:

– Видите, как немного нужно, чтобы сделать счастливой нашу дочь. Всего лишь попросить талантливого ребенка поиграть на клавесине.

Но мне было все равно. Через день мы с Шарлоттой слушали в исполнении талантливых детей Леопольда Моцарта одно произведение за другим. Я забыла свою зависть и недовольство Вольфгангом за то, что он позволил вольность по отношению к моей матери, казалось, такому мальчику можно простить все. Матушка права, что простила.

– Иосиф такой важный, как будто он уже император! – Шарлотта презрительно сморщилась. – Фи… Вон, смотри, идет. Сейчас придется его приветствовать не как брата, а как государственную персону.

Конечно, мы с Шарлоттой как самые младшие для взрослого Иосифа – мелочь, не достойная его августейшего внимания. Две девчонки, ничего особенного из себя не представляющие, последние дочери огромного семейства. Перед нами столько сестер, что, когда дойдет дело до нашего замужества, приличных женихов в Европе просто не останется! Если честно, то нас с Шарлоттой пока мало беспокоили вопросы будущего замужества. Куда важнее увильнуть от нудных занятий и вволю порезвиться со своими собаками, покататься на санях, потанцевать…

Иосиф приближался действительно важно, он на четырнадцать с половиной лет старше меня и на одиннадцать – Шарлотты. Ему уже девятнадцатый год, и он собирался жениться. Хотя «собирался» – громко сказано, точнее, его собирались женить на Изабелле Пармской. Недавно мы с Шарлоттой услышали, как он говорил Кауницу, что боится женитьбы куда больше, чем серьезного сражения. Я хихикнула: ну чего бояться женитьбы, разве только если родится вот так много детей, как у наших родителей, и за всеми будет нужен пригляд? Но нам с сестрой такие страдания и опасения были недоступны. Казалось, чего проще – заведи себе достаточное количество гувернеров и гувернанток и строго спрашивай с них и с детей. Я заявила, что глупый Иосиф, наверное, боится, что жена не даст ему править, а будет делать это сама, как делает наша матушка. Шарлотта усомнилась, мол, матушка получила правление по наследству от дедушки, а Иосиф получит свою страну сам. Но мы долго не размышляли над этим вопросом, куда интересней возиться со щенками, чем со старшим братом, страшным воображалой и занудой.

Вообще, в нашей семье старшие и младшие дети жили словно отдельно, вернее, делились на три части. Старшими были Мария-Анна, Иосиф, Мария-Кристина, которую мы звали Мими и страшно не любили, и Элизабет. Амалия держалась чуть особняком, хотя по возрасту подходила этим старшим. К ней все время пытались примкнуть Иоганна и Йозефа. А я дружила с Каролиной, которую в семье звали Шарлоттой. И нам двоим было совершенно все равно, боится ли Иосиф жениться и за кого выдадут замуж красавицу Элизабет. Правда, мы дружно ненавидели Мими, но не мы одни, в семье не было человека, кто бы ее любил. Кроме матери, для которой Кристина была лучшей, она и еще дорогой Иосиф. Мими не любили из-за доносительства, стоило ей узнать или услышать что-то, и сестрица спешила сообщить матери на ушко. Шарлотта очень жалела, что мы не мальчики и не можем просто побить Кристину!

Но Иосиф приближался в окружении нескольких приятелей, и нам вовсе не хотелось, чтобы он поставил нас в положение бедных приживалок, вымаливающих внимание богатого дядюшки. В конце концов, его ли заслуга и наша ли вина в том, что он старший, а мы младшие? Разве это по-братски? Но деться было некуда и пришлось подхватить пальчиками юбки, чтобы присесть в реверансе.

У брата явно было настроение показать свою значимость по сравнению с нашей никчемностью, он повыше вскинул голову и уже на подходе стал смотреть на нас свысока. Мы уже ожидали насмешек его спутников, как вдруг я схитрила. Приседая в реверансе, чуть скосила глаза за спину Иосифа и довольно громко прошептала Шарлотте:

– Матушка!

Единственный человек, при котором братец, да и Мими тоже не могли себе позволить задирать носы, была императрица, ее даже старшие дети боялись, как огня.

Иосиф заметно дернулся и поспешил мимо нас, не обращая внимания на недостаточную глубину реверанса и прочие упущения в поведении.

Когда у них уже были видны спины, Шарлотта удивленно спросила:

– Где матушка?

– Не знаю, наверное, у себя в кабинете.

– А зачем же ты сказала?

– А тебе очень хотелось выслушивать замечания?

Мы захихикали и бросились прочь подальше от братца и его компании, потому что те явно услышали наши перешептывания.

За дверью моей гостиной смеялись уже откровенно:

– Ну и пусть этого задаваку женят на какой-нибудь уродине!

– Ага, а она ему будет подолгу выговаривать за упущения в спальне.

Мы толком не знали, что должны делать супруги в спальне, все же мне было пять, а Шарлотте – восемь, но полагали, что лучшего места для супружеских выговоров не существует.

Нет, Иосифа женили не на уродине, Изабелла Пармская оказалась просто красавицей. Мы с сестрицей смотрели на эту красоту, широко раскрыв глаза.

– Ах, какая…

Впервые увидев Изабеллу, я весь вечер прокрутилась перед зеркалом, с тоской убеждаясь, что мне до нее немыслимо далеко! Супруга Иосифа была темноволосой и темноглазой, у нее томное выражение лица, постоянная грусть, она нежная, как… как… я даже слов подобрать не могла, какая она нежная.

Разве с этакой красотой могло сравниться то, что я видела в зеркале? Нос, который выпирал вперед, пухлая нижняя губа, румянец во всю щеку… ну и где здесь томность или грусть?

– Что вы там целый час разглядываете, мадам эрцгерцогиня?

– Эрзи, я уродина?

– Вы? Вы будете выдающейся красавицей, мадам.

– Но у меня голубые глаза! Румяные щеки! И никакой меланхолии!

Я не знала, что такое меланхолия, просто слышала, как Мими сказала об Изабелле, что та изумительно меланхолична, и решила, что главное для невесты – это та самая меланхолия. И где ее взять?

– Зачем вам меланхолия? Вы живой и симпатичный ребенок, упаси господь вас от меланхолии.

– А что это такое?

– Это постоянная грусть, тоска по чему-то недостижимому.

Вот уж чего у меня точно не было, так это тоски. Эрзи права, не нужна мне никакая меланхолия. Надо сказать и Шарлотте, чтобы не завидовала отсутствию ее у себя. Я метнулась за дверь.

– Куда?!

– Сейчас, я Шарлотте скажу, что нам не нужна меланхолия!

Сестра удивилась моему появлению. Она была уже раздета, чтобы ложиться спать, потому мое неожиданное вторжение перепугало не только Шарлотту, но и всю ее прислугу.

– Что случилось?!

Я юркнула в постель сестры, зашептала на ухо:

– Шарлотта, эта меланхолия, оказывается, сродни тоске. Зачем она нам с тобой?

Сестра согласилась:

– Ни к чему.

– Вот и я так думаю. Пусть себе тоскуют втроем с Иосифом и противной Мими.

– Пусть.

Если бы я только знала, насколько окажусь права. Иосиф влюбился в свою супругу с первого взгляда, в Изабеллу влюбились все, включая императрицу. А она сама… в Кристину! Я не понимала таких сплетен за их спиной, вернее, не понимала, почему об этом нужно шептаться. Изабелла любит Мими… ну и что? Матушка тоже любит Мими. Может, об этом шепчут только потому, что, кроме матушки, противную доносчицу не любит никто? Мы с Шарлоттой так и решили и стали говорить о любви между Кристиной и Изабеллой шепотом, старательно перемигиваясь, точно знали какую-то тайну.

Это была весьма интересная игра, особенно нам нравилось дразнить надменного Иосифа. Брат почему-то очень болезненно относился к таким слухам. И чего переживает, матушкиной любви хватает и на Мими, и на него самого, и на Изабеллу. Вот и любви Изабеллы хватит. Нам стало даже жалко заносчивого Иосифа, он страдал, и мы, как две добрые натуры, решили его утешить. Получилось странно.

Мы не сказали ничего плохого, просто обнадежили Иосифа, что любви Изабеллы хватит и на него, и на Мими. Но если он переживает из-за того, что противная Мими все доносит матушке, то это ничего, Изабелла – не дура и скоро сама поймет, чего стоит сестрица…

Шарлотта даже договорить не успела, Иосиф внезапно изменился в лице, вместо надменного старшего брата мы увидели не благодарного мужа, а взъяренного вепря! Он схватил обеих за рукава, едва не оторвав, и зашипел в уши:

– Кто вам сказал об этой любви?!

Я, почти заикаясь, объяснила:

– Да ведь всем видно…

– Что видно?

– Ну… их любовь…

Брат отшвырнул нас в сторону и бросился вон. Мы уже не были уверены ни в чем. Странные эти взрослые – то сами твердят о всеобщей любви, то вдруг вот так злятся, когда им говоришь, что эта любовь видна с первого взгляда.

Вечером нас вызвала к себе матушка. Мы струсили до невозможности. Неужели ей пожаловался Иосиф? Тогда в нашей семье не одна доносчица, а сразу двое!

Идти было очень страшно, но тянуть нельзя, если к себе вызывала императрица, никому не приходило в голову промедлить. Мы шли точно на казнь. Я не знала, как ходят на казнь, ни разу не ходила, но полагала, что именно так: понуро и едва волоча ноги.

Матушка разговаривала с нами тоже странно, она спокойно поинтересовалась, кто нам сказал о любви Кристины и Изабеллы. Мы честно признались, что все видно с первого взгляда.

– Что видно?

– Ну, они так часто беседуют, гуляя в саду под руку, так ласково разговаривают между собой… Ну, вот как мы с Антуан…

– Что «вы»? – кажется, матушка обомлела. Странно, она что, не знает, что нас водой не разлить? Мне стало страшно, вдруг ей это не нравится и нас разлучат? Я попыталась объяснить, что в этом нет ничегошеньки плохого:

– Мы с Шарлоттой тоже все время играем вместе. И за собачками следим… и на клавесине… и в санях катаемся… и… уроки делаем тоже…

Насчет уроков было слегка нечестно, потому что уроки делала пока только Шарлотта, а я просто вертелась рядом, с трудом коротая скучное время ожидания, когда над сестрой закончат издеваться и можно будет пойти поиграть или побегать. Из-за этого ожидания сами уроки мне казались неимоверно тягостными, и я заранее ненавидела учебу. Пока сестринскую, а позже и свою собственную.

Несколько мгновений матушка недоуменно смотрела на нас, а потом осторожно поинтересовалась:

– А что вы видели у Кристины с Изабеллой?

Я вздохнула:

– Уроки они, конечно, не делают и с собачками не играют… Только гуляют и болтают, Изабелла вздыхает, ну, у нее же меланхолия, Вы знаете… – Я вдруг закрыла рот обеими руками, в ужасе подумав, что выболтала лишнее.

– Ну и…?

– Изабелла мечтает о смерти, а Кристина над ней смеется…

Последние слова из меня вытягивал, уже словно клещами, матушкин взгляд.

– И все?

– А что еще?! – вопрос мы задали с Шарлоттой в один голос.

Матушка хохотала до слез, а мы стояли, растерянно соображая, что могло быть смешного в том, что Изабелла мечтает о смерти.

– Ой, уйдите… идите к себе… и не болтайте больше ни о чьей любви, я вас умоляю.

Мы топали по коридору, крепко держась за руки, и молчали. Потом в гостиной Шарлотты долго смотрели друг на дружку, пока наша дорогая Эрзи не поинтересовалась:

– О чем задумались?

– Эрзи, почему матушка запретила нам говорить о любви Кристины и Изабеллы?

Теперь смеялась уже мадам Брендес:

– Вот вы о чем…. Это не та любовь, о которой вы болтаете. Это не сестринская любовь.

– А какая?

– Бывает и другая. Вы малы еще, чтобы о такой рассуждать, поэтому лучше не болтайте лишнего, пока не попали в неприятную историю.

Хотелось сказать, что уже попали, Иосиф сильно на нас сердит.

Еще немного посовещавшись, мы с Шарлоттой решили, что лучше быть детьми, как мы, и что в дела взрослых точно лезть не следует, даже из наилучших побуждений.

Изабелла и Мими продолжали дружить, что страшно расстраивало Иосифа, но мы с Шарлоттой его больше не жалели, ну их, сами разберутся. Так сказала Шарлотта, и я привычно с ней согласилась. Какая все же у меня замечательная сестра! Шарлотта в тысячу раз лучше всех Мими и Изабелл, вместе взятых, и я всегда буду любить ее, хотя у нее нет никакой меланхолии. И мне не нужны никакие мужья вроде Иосифа, который злится из-за любви Изабеллы и Мими.

Оспа, снова оспа… этой страшной заразы, казалось, невозможно избежать! Снова никого чужого не допускали во дворец, даже детей заставили сидеть в своих покоях, но всего через три месяца после свадьбы Иосифа заболел и умер матушкин любимец Карл Иосиф. Матушка всегда говорила, что этот мальчик еще покажет себя, потому что умен, талантлив и красив. Мы с Шарлоттой мало общались с Карлом, но все равно жалели братца.

Следующей смертельной жертвой страшной болезни оказалась сестра Иоганна, потом болезнь поразила Изабеллу, которая была беременна. В результате родилась девочка, едва прожившая день, а сама Изабелла тоже скончалась. Иосиф был безутешен! Он заявил, что ни за что больше не женится, но с ним строго – наша Эрзи даже говорила, что очень строго, – поговорили, чтобы осознал, что он не просто мужчина, а прежде всего сын императорской четы и наследник престола.

Мы с Шарлоттой решили, что быть наследником престола очень плохо, потому что нельзя жениться на том, кто тебе нравится. Эрзи смеялась над нами, утверждая, что никому из нас нельзя жениться или выходить замуж за тех, кого любишь, эрцгерцоги и эрцгерцогини, даже если они не наследники, все равно товар в политической игре. Мы ахнули, из-за своих детских игр и увлечений мы совершенно не обращали внимания на такие взрослые вопросы, как замужество или женитьба, казалось само собой разумеющимся, что взрослые братья должны жениться, а взрослые сестры выйти замуж. Но это никак не касалось нас, младших. Иосиф, очень важный и взрослый, – уже давно, Мария-Анна – из-за того, что стала калекой, выйти замуж не рассчитывала, но и противная Мими тоже не собиралась связывать свою судьбу с кем-либо. Ходили сплетни, что она влюблена в Альбрехта Саксена, но все вокруг говорили, что императрица ни за что не позволит старшей дочери связать свою судьбу с почти нищим родственником.

Мы с Шарлоттой мечтали, чтобы Кристину выдали замуж куда-нибудь в Англию или еще подальше и она больше не жила в нашей семье. Боюсь, что так думали не только мы.

Но у Иосифа не было сына, ведь первой Изабелла тоже родила дочку, слабенькую и маленькую. А будущему императору нужен наследник, в свою очередь. И вот Шарлотта принесла интересную новость: Иосиф женится на Жозефе Баварской. Я в это время лежала с простудой, сильно кашляла и очень обрадовалась хотя бы возможности поболтать о предстоящих празднествах.

Они действительно ожидались великолепные, таким было решение матушки. Едва только поднявшись с постели и убедившись, что горло больше не болит, я активно включилась в репетиции очаровательного балета «Триумф любви», который танцевали прежде всего мы, младшие дети. В нем я и Фердинанд старательно изображали пастушка и пастушку, хотя не имели понятия, как те должны выглядеть, а толстячок Макс пыхтел в роли Купидона. Получилось, как утверждали все, просто очаровательно.

Для меня особенно важен был отзыв матушки, вернее, услышанное мадам Лерфенхельд, помогавшей Эрзи воспитывать нас с Шарлоттой, замечание:

– О… у малышки Антуан великолепная осанка и посадка головы! А также красивые руки. Пожалуй, гусенок может превратиться в прекрасного лебедя…

Два дня после этого я тайком разглядывала свои руки и, проходя мимо зеркал, старательно сворачивала шею, чтобы поглядеть на свою осанку. Пока не налетела на мсье Кауница. Тот остановил меня, взяв обеими руками за плечи и смеясь:

– Мадам, Вы свернете свою прекрасную шейку, если будете смотреть в одну сторону, а идти – в другую. Что Вы пытались увидеть в зеркале? Не ловили ли чей-то тайный взгляд?

Я вспыхнула: какой взгляд?! Венцель Кауниц вдруг внимательно всмотрелся в мое лицо, потом довольно хмыкнул и пошел дальше, не обращая внимания на мое смущение.

Кауниц был матушкиным главным советчиком, сколько я себя помнила. Говорили, что он стал таковым до моего рождения, но все, что касалось этих древних времен, меня не интересовало вообще. Потому этот министр казался мне не просто старым, а древним, почти доисторическим. Наверное, для всех детей всемирная история начинается именно с них, и только потом приходит понимание, что люди как-то жили до их рождения. Говорят, однажды я подозрительно сказала Эрзи:

– Что-то я не помню, чтобы меня не было…

Шарлотта тоже не помнила, когда я родилась, ей было всего три года, и сестре казалось, что я была всегда.

Но Кауниц точно существовал до моего рождения и даже до рождения Шарлотты. Министр не без основания считался модником, потому что долго представлял Австрию в Париже, научился всем французским «прелестям», как об этом выражалась сестрица Мими, одевался щеголем и с ним часто советовались по поводу нарядов даже матушка и старшие эрцгерцогини. Нам в советах Кауница нужды пока не было, а потому мы с Шарлоттой вспоминали о министре крайне редко. Я видела его на праздниках, но никогда не разговаривала и совсем не представляла, о чем с Кауницем вообще можно беседовать, кроме скучных депеш и разных сложностей, про которые даже матушка говорила, что от них болит голова. Разговоры, от которых болит голова, меня не вдохновляли совсем.

Может, потому я очень быстро забыла об этой встрече, да и о самом празднике тоже. Слишком бурным и страшным для нашей семьи оказался следующий, 1765 год, начавшийся так красиво.

Беда

Брат Леопольд тоже женился, но он не страдал, как Иосиф, и не боялся брака. Его свадьба с Марией Луизой Испанской должна была состояться в Инсбруке в августе, однако дела не позволили отправиться туда матушке. Сестра Амалия ворчала, что если бы это была свадьба любимицы Кристины, то ради Мими матушка отменила бы даже собственные именины!

Отец уехал в Инсбрук один. Уезжал он странно. Мы, как положено добрым дочерям, проводили папу, пожелав доброго пути, и занялись своими делами. Я рисовала, а вернее, просто обводила то, что до меня уже набросала на листе верная Эрзи. Мы так поступали в отношении большинства занятий, Эрзи, страшно расстроенная моей неспособностью к усидчивому обучению, просто писала тонким карандашом задание, а я старательно обводила, все равно сажая при этом неимоверное количество клякс. Из-за того, что я писала не свое, а обводила уже написанное, получалось очень медленно, я так привыкла именно к медленному письму, что и позже писала тоже как улитка, вызывая массу насмешек и обвинений в безграмотности.

Но в тот день я пыталась раскрасить уже набросанный Эрзи рисунок. Это удавалось хорошо. Вдруг в комнату для занятий почти вбежал взволнованный слуга:

– Мадам эрцгерцогиня, Вас просит выйти император Франц.

– Кто? – обомлела я, ведь папа уже уехал.

– Ваш отец, он просит, чтобы Вы вышли к нему. Он почему-то вернулся.

Я бросилась к выходу. Вернуться отец мог только по очень важной причине. Что же такое он забыл мне сказать, что заставило повернуть обратно уже после отъезда?

Но отец не сказал ничего особенного, он крепко-крепко обнял меня и поцеловал. Потом чуть оттолкнул, тихо пожелав:

– Будь счастлива, дитя мое.

В его глазах сверкали слезы. Окружающим отец вдруг объяснил:

– Господь знает, как мне вдруг захотелось обнять именно этого ребенка.

Я была потрясена, никогда не видела отца таким, у него не было любимчиков, как у матушки. Растерянно стояла на ступеньках крыльца, глядя вслед уезжавшему императору. Если бы я знала, что вижу его в последний раз…

Больше живым отца не видел никто из нас, оставшихся в Вене, – 18 августа в Инсбруке император умер прямо на руках у Леопольда.

Жизнь в нашей семье просто остановилась. Отчаяние матушки было таким, что все боялись за ее разум. Она не просто любила отца, она любила его больше всех нас, вместе взятых, больше самой себя. Пожалуй, больше она любила только свою страну и власть. Но в те дни даже власть перестала для матушки существовать.

Во дворце не просто траур, все замерло и умерло, все в черном. Даже когда умирали дети – Карл, Иоганна или Изабелла, такого не было.

Занятия отменены, но впервые я этому вовсе не радовалась, мы с Шарлоттой сидели у себя и плакали. Не звучала наша любимая музыка, не слышен смех и веселые голоса. Не было больше нашего доброго папы, который никогда не спрашивал с нас так строго, как матушка, зато часто был ласков и чуть насмешлив. Матушка говорила, что из-за своей невнимательности и легкости ума он не может управлять государством, а потому правила сама. Отец, если и обижался, то вида не подавал. Правда, частенько поговаривал, что он в семье всего лишь гость, а мы с матушкой, собственно, и составляем семью.

Мария-Терезия не представляла себе жизнь без мужа. Она вышла замуж по любви, особой выгоды там не имелось, была мужу безусловно верна, закрывала глаза на его небольшие грешки, занималась государством и семьей, причем то и другое было для императрицы единым. Мария-Терезия так любила супруга, что готова была рожать от него детей каждый год, что, собственно, и делала. До самого младшего, «Толстого Макса», следующего за Антуан, дети действительно рождались почти каждый год.

Франц Стефан был наполовину французом, наполовину в нем текла лотарингская кровь, может, потому он оказался неисправимым любителем женщин, правда, очень старался не обижать супругу. Сама Мария-Терезия стойко была ему верна и ничуть не тяготилась постоянными беременностями.

И вот теперь этого добродушного весельчака, ее обожаемого Франца не стало! Жизнь померкла в одночасье. На несколько дней она заперлась в своих покоях, никого не впуская. Первым побуждением было уйти в монастырь, тем более аббатисой одного из них была сестра умершего супруга.

Мария-Терезия навсегда надела черные траурные одежды и приказала обить стены своих покоев темным бархатом, словно хороня себя, свою любовь, свои надежды. Близкие боялись за ее здоровье, всегда энергичная императрица просто сидела, уставившись в одну точку и о чем-то размышляя. О чем она думала? Наверное, вспоминала счастливые дни супружеской жизни, своего дорогого Франца, его смех, его шутки, возможно, его ласковые руки…

Франца Стефана больше не было, но оставалась Австрия и ее дети. Императрица всегда говорила, что все австрийцы – тоже ее семья. Как бы ни страдала Мария-Терезия, она не могла бросить своих детей на произвол судьбы. Тем более они выросли и пора заниматься не только женитьбой сыновей, но и замужествами дочерей, что куда сложнее…

Кристина сумела воспользоваться минутной слабостью матери и выторговать себе брак с нищим возлюбленным, Мария-Терезия не смогла отказать своей любимице Мими. Но больше такого допускать не следовало, остальные дочери должны выйти замуж не по своей, а по материнской воле! Недаром Мария-Терезия давным-давно сказала, что они рождены для повиновения. И пусть Амалия, до беспамятства влюбленная в Карла Цвайбрюккенского, дует губки сколько угодно, взывая к справедливости, пусть шипит на каждом углу, что если одной дочери позволено выйти замуж по любви и без богатства, то и остальным надо так же, мать на это не пойдет.

Начался подбор возможных партий, а попросту – женихов.

Императрица сидела, разложив, словно карты пасьянса, портреты своих дорогих девочек. Дочерей было пять: красавица Элизабет двадцати трех лет, строптивая Амалия, которой двадцать один, шестнадцатилетняя Жозефа и две младшие – Шарлотта, которой пятнадцатый год, и одиннадцатилетняя Антуан, эта в расчет не бралась вообще. Первым Мария-Терезия отложила в сторону именно ее портрет, пока есть незамужние старшие, подумав, отодвинула и изображение Шарлотты, Каролина недалеко ушла от младшей сестры, пусть возятся со своими собачками, придет и их черед.

Все дочери красивы, великолепно воспитаны, в меру умны и весьма покладисты. Это очень достойные невесты, лучших в Европе просто не имелось, потому Мария-Терезия не слишком беспокоилась за успех предприятия.

Теперь женихи. Их портретов у императрицы не было, но внешность возможных зятьев мало интересовала мать, подбирающую мужей своим дочерям, ведь дочери рождены, чтобы повиноваться. За неимением портретов их заменили листки с именами. Имени пока только два, оба Фердинанды – Неаполитанский и Пармский. Обоим женихам и наследникам своих отцов по шестнадцать.

Рука императрицы чуть замерла над портретами дочерей и вдруг решительно отложила изображение старшей из невест и самой красивой из эрцгерцогинь Элизабет, но не к младшим сестрам, а в другую сторону. Какие планы родились в голове у императрицы по поводу этой дочери? Наверное, грандиозные, и сама Элизабет о них знала, потому что девушка никогда не высказывала недовольства тем, что младших сестер выдают замуж, а о ней не идет даже речи, и дело было явно не в привычном повиновении. Мария-Терезия никому не говорила о надеждах на скорую кончину супруги короля Франции, Людовика XV. Королева Мария Лещинская была на целых семь лет старше своего мужа, и Марии-Терезии доносили о том, что состояние ее здоровья оставляет желать лучшего. Конечно, король уже почти стар, но он по-прежнему красив и галантен, нужно только уметь не обращать внимания на его ветреность или приручить его, как это делала маркиза де Шатору или мадам де Помпадур.

Но сейчас мысли Марии-Терезии были не о престарелом французском короле, а об одном из его внуков – Фердинанде Пармском. Житейски мудрый дедушка, по собственному опыту знавший, что более взрослая жена – не преграда для рождения детей, дал внуку совет не обращать внимания на разницу в возрасте с невестой, если она знатного рода и вполне подходит в качестве супруги. В то же время Карл Испанский возражал против значительной разницы в возрасте с супругой для своего сына – Фердинанда Неаполитанского.

Это означало, что за герцога Пармского выйдет старшая из сестер, Амалия, а за Неаполитанского шестнадцатилетняя эрцгерцогиня – Жозефа.

К обоим кандидатам отправились послы. Конечно, не самим Фердинандам решать такие вопросы, за них подумают старшие, но Мария-Терезия почти не сомневалась в успехе. Все решилось, как было задумано, но, как и бывает обычно, в расклад вмешалась судьба-злодейка.

Во дворце сплошной траур. Началось с того, что наша Мария-Кристина потеряла новорожденную дочь и чуть не умерла сама. Как мы ни презирали противную доносчицу, но ее было жалко, особенно когда сказали, что у Мими больше не будет детей. Мама сидела у постели своей любимицы день и ночь, страшно боясь, чтобы слуги не перепутали микстуры или не сделали что-то не то.

Злорадствовала только Амалия, которая уже знала, что ей предстоит выйти замуж не за любимого Карла Цвайбрюккенского, а за маленького Фердинанда Пармского, которому всего шестнадцатый год. Сестра твердила, что это Господь наказывает Мими за все ее грехи. Мы с Шарлоттой не любили Мими, но с Амалией были не согласны, ребенок-то при чем?

Потом заболела Жозефина, жена нашего Иосифа. Дворец поделился на места, где можно и куда нельзя ходить, молодая императрица была больна оспой! И теперь мы не понимали Иосифа. Ну разве Жозефина виновата, что он до сих пор любил свою Изабеллу? Замуж-то она вышла против собственной воли, тоже любила другого, но воля родителей сильнее. Но Иосиф даже не заходил к больной жене, а когда Жозефа все же умерла, даже не пошел ее хоронить.

Сестра утверждала, что бедная Жозефа умерла не от оспы, а от отсутствия любви. Может быть. Нам с Шарлоттой впервые стало страшно. А вдруг и нас вот так будут избегать мужья или не любить в их семьях? Как же не хотелось взрослеть! Но шли дни, и нам все чаще стали напоминать, что скоро и наша очередь решать вопросы замужества. Мы прекрасно понимали, что решать их будет матушка и уговорить ее, как Кристине, никому не удастся, она даже слушать не стала Амалию, рыдавшую уже не первый день.

А потом заболела сама матушка!

Я сидела за пяльцами, это одно из немногих занятий, кроме танцев и игры не арфе, которое мне нравилось и за которым я проявляла чудеса усидчивости. Эрзи всегда дивилась, как это у меня получается терпеливо делать стежок за стежком при том, что в остальном я словно шарики ртути – не поймать. Неожиданно в комнату почти вбежала страшно взволнованная Шарлотта, у нее даже волосы растрепались. У меня упало сердце:

– Что?!

– Мама… у нее оспа…

Я метнулась сама не зная куда, меня удержали мадам Лерфенхельд и Шарлотта:

– Куда, туда не пускают!

Наступили черные дни. К матушке не пускали никого, даже ее любимую Мими. Не пускали вообще в ее половину дворца, заставляя нас сидеть на своей. Это было, конечно, правильно, потому что матушка заразилась, когда хоронили Жозефу, но как же жестоко! А вдруг… а вдруг она умрет, а мы даже не сможем с ней попрощаться?!

Из покоев императрицы даже слуги не выходили, они только выставляли грязную посуду и ночные горшки и принимали все чистое. Нас не подпускали даже на лестницу, ведущую к матушкиным комнатам.

– Эрзи, а я тоже умру от оспы?

– Тьфу на вас, мадам! Во-первых, вовсе не обязательно умирать, даже если заболела, а во-вторых, вы уже болели, так что едва ли заразитесь снова.

– Почему меня тогда не пускают к матушке?!

– Я сказала едва ли, а не точно.

– А Шарлотта болела?

– И мадам Шарлотта тоже. И император Иосиф.

Я поспешила поделиться новостью с сестрой. Та помнила, что я болела, тогда никого не пускали в мои комнаты даже посмотреть одним глазком. Про свою болезнь Шарлотта, конечно, не помнила, это было давно. Про Иосифа – тем более.

Иосиф легок на помине, явился сам. Это было так неожиданно, брат никогда не приходил в наши комнаты, а тут не просто явился, а сел, привлек нас обеих к себе и вдруг… расплакался, уткнувшись лицом в живот Шарлотты. Мы обомлели, что это с ним?

– Она причастилась…

– Что?!

– Матушка причастилась…

Это было страшно, люди причащаются перед смертью. Неужели матушка умрет?! Большее горе было трудно придумать.

Позже я поняла, что Иосиф пришел плакать именно к нам, потому что только мы трое уже переболели этой заразой, остальные нет и к ним тоже нельзя ходить никому постороннему.

Несколько следующих дней превратились в сплошной ужас ожидания худшего. Но матушка пересилила болезнь, удивительно, оспа даже не слишком изуродовала ее лицо! Несколько ямок за ушами и одна на подбородке, больше похожая на ямочку, не сделали императрицу менее привлекательной. Нам было все равно, даже если бы все ее лицо оказалось изрыто этими оспинами, мы продолжали бы любить нашу матушку.

Казалось, самое страшное позади, однако болезнь собрала еще не весь урожай.

Жозефа готовилась к отъезду в Неаполь, чтобы выйти замуж за Фердинанда Неаполитанского. Императрица заявила, что обязательно нужно сходить в фамильный склеп и помолиться предкам об удачном замужестве и будущей семейной жизни. Почему-то Жозефа совсем не желала этого делать, но матушка настояла.

Как и отец, сестра попрощалась со мной отдельно, крепко обняла и почему-то сказала, что она покинет нас, но не для отъезда в Неаполь, а чтобы уйти в семейный склеп. Это было так страшно…. Когда Шарлотта спросила, о чем со мной говорила Жозефа, я просто залилась слезами.

Предчувствие не обмануло бедную Жозефу, в склепе она, видно, заразилась от могилы своей тезки, Жозефы Баварской, умершей недавно, и… действительно последовала в семейный склеп! Жозефа умерла 15 октября в день именин матушки. Отчаянию ее не было границ, императрица обвиняла себя в гибели дочери. А Амалия снова говорила, что это кара за то, что с ней обходятся так жестоко.

Может, стоило бы прислушаться, но оказалось не до того. Оспа снова взялась за свое черное дело. Эта зараза поразила самую красивую из наших сестер – Элизабет, изуродовав ей лицо. Теперь самая красивая стала самой некрасивой, ведь Марии-Анне можно было скрыть ее возникшую после болезни кривобокость хотя бы при сидении, а как скрыть рябое лицо? Элизабет, которая так гордилась своим красивым лицом, чуть не умерла, но не из-за оспы, а от горя.

Мария-Терезия тяжело переживала гибель одной дочери и уродство другой, ведь не настаивай она на походе в склеп, Жозефа была бы жива, а Элизабет не лишилась бы лица!

Но как бы ни страдала императрица, перед ней стоял вопрос: что делать с несостоявшимся замужеством Жозефы. На лист легли строчки, обращенные к Карлу Испанскому:

«Предлагаю вам одну из оставшихся у меня дочерей. В настоящий момент есть две, которые могли бы вам подойти, – эрцгерцогиня Амалия и эрцгерцогиня Шарлотта».

Выбор Мария-Терезия оставляла испанскому королю. Карл хорошо помнил о возрасте Амалии, потому сделал выбор в пользу Марии-Каролины (Шарлотты). Амалию окончательно решено выдать за Фердинанда Пармского.

В ужасе были мы все трое. Амалия рыдала день и ночь, ведь она так надеялась на свой брак с Карлом Цвайбрюккенским!

У нас с Шарлоттой были свои причины плакать. Она стала невестой совершенно неожиданно, и нам предстояло разлучиться, причем раньше, чем мы ожидали, даже при новом положении дел.

Мы возились со щенками, радуясь, что можно хоть ненадолго отвлечься от неприятных мыслей. Шарлотта только утром говорила, что теперь понимает, почему Иосиф так боялся женитьбы. Сестра тоже боялась, а я страшно боялась за нее. Но новорожденные щенки заняли все наше внимание. Эти малыши такие душки! У них уморительно дрожали крошечные хвостики и слезились полуслепые глазки. Щенки доверчиво тыкались нам в руки и тихонько попискивали. Мамаша настороженно следила, готовая в любую минуту кинуться на защиту своих детенышей, хотя очень любила своих хозяек и прекрасно понимала, что мы не обидим ее детенышей.

Мы так увлеклись, что даже не заметили прихода матушки, только когда Эрзи кашлянула совсем громко, Шарлотта наконец подняла голову и вскочила, я за ней. Матушка недовольно обвела комнату взглядом и строго произнесла, обращаясь к Шарлотте:

– Теперь я буду относиться к вам как к взрослой.

Шарлотту перевели в другие комнаты, и я осталась одна. Когда это произошло, я, рыдая на груди у доброй Эрзи, горестно произнесла:

– Детство кончилось, осталось только стариться…

Эрзи смеялась надо мной, не подозревая, что совсем скоро меня разлучат и с ней. А пока мадам Брандейс продолжала баловать и, как позже сказала матушка, страшно портить меня. Я не видела в доброте нашей Эрзи ничего дурного, это было так удобно – копировать сделанные ею задания или обводить ее рисунки!

После того как от меня отселили Шарлотту, даже брат стал относиться куда строже, как-то он зашел проверить, что я читаю, и страшно удивился, узнав, что ничего.

– Как можно?! Разумному чтению нужно уделять минимум два часа в день!

Хотелось крикнуть: за что такое наказание? Я вовсе не любила читать, просто когда я еще только училась и с трудом связывала буквы в слова, остальные – Шарлотта, Жозефа и особенно старшие читали бегло и уверенно, временами потешаясь над моими стараниями. Не смеялась только Шарлотта, но она любила учиться, а я – нет, потому и читать она любила, а я нет. А делать целых два часа то, что страшно не любишь, да еще и помимо основных нудных уроков… к чему такое наказание?

Нет, конечно, было то, что я любила. Мне нравилось играть на арфе, нравилось учить итальянский и болтать на нем, нравилось вышивать, а особенно танцевать! Но складывать числа или подолгу размышлять над чем-то… увольте! И читать тоже, тем более серьезные книги.

И вдруг…

Невеста

Мария-Терезия едва не схватилась за голову, осознав, какую возможность чуть не упустила. Не пообещай она твердо Карлу Испанскому Шарлотту, все было бы поправимо, но эта дочь уже готовилась отбыть в Неаполь взамен умершей Жозефы. А требовалась невеста для еще одного жениха, пожалуй, одного из самых завидных в Европе – внука Людовика XV – Людовика Августа. Жених был завидным потому, что после внезапной смерти одного за другим нескольких наследников французского короля вдруг стал дофином.

Мария-Терезия лелеяла план женить самого короля на Элизабет, ведь королева Мария Лещинская была при смерти. Но Элизабет, переболев оспой, потеряла всю свою привлекательность и из списка возможных невест выбыла.

Зато теперь женихом становился внук короля, Людовик-младший. Дофину, конечно, еще рановато жениться, но думать об этом родителям (или дедушке, как в случае Людовика) следовало загодя. А у Марии-Терезии осталась только одна дочь – Антуан, которую все считали еще ребенком. И это при том, что Савойских – две подходящие по возрасту девицы! Если честно, то императрица жалела, что успела подписать брачный договор по поводу Шарлотты, Фердинанду Неаполитанскому подошла бы и Антуан, а вот Франции – куда больше Шарлотта. Но сделанного не воротишь, приходилось принимать срочные меры, чтобы не упустить и этого завидного жениха. Мария-Терезия усмехнулась: «А еще говорили, что у меня слишком много детей, вот наступил момент, когда их даже недостаточно!»

Позже Марию-Терезию злословы назовут «свекровью и тещей всей Европы», но она действительно считала, что лучше женить своих детей и этим превратить возможных противников в союзников, чем терять людей на полях сражений, земли в случае проигрыша и деньги на военные расходы.

В Париж полетели депеши, завязалась переписка между вчерашними почти врагами, каждый из которых понимал, что брачный союз детей может перерасти в прочный союз государств. Но если Марии-Терезии были скорее нужны твердые гарантии, то король Людовик отнюдь не торопился. К чему? Внук еще юн, можно и подождать.

Мария-Терезия всерьез взялась за младшую дочь.

Впервые всерьез приглядевшись к Антуан, числящейся рядом с другими сестрами малышкой, мать оказалась в шоке. Девочка, конечно, очаровательна, музыкальна, у нее хороший голос, прекрасный слух, красивые руки и шея, замечательная осанка, она грациозна, но и все! У разумной императрицы, столько лет правящей Австрией, оказалась полуграмотная дочь! Антуан не любила учебу, не любила читать, писала медленно и со множеством клякс и ошибок, говорила на дикой смеси французского и немецкого языков, ничего не знала ни в какой области наук.

Кроме того, у девочки нашлись и недостатки во внешности.

В результате эрцгерцогине пришлось срочно исправлять зубы, придумывать новую прическу, учить ее нормальному французскому и спешно вдалбливать хоть что-то по истории Франции. Письмо пока решено не трогать, если уедет, то мать разберет и каракули…

Неожиданно для себя девочка оказалась в центре внимания и одновременно зависти незамужних сестер. Вряд ли она сознавала ту роль, для которой ее вдруг взялись готовить. Антуан было все равно, куда важнее болезнь собачки или возможность попрыгать с Шарлоттой, пока не видят строгие взрослые.

Когда ребенку двенадцать, в ее голове еще не бродят мысли о замужестве. Во всяком случае, у Антуан явно не бродили. К тому же она еще не была девушкой, а это необходимое условие замужества.

Послушная дочь просто старалась понравиться матери и выполняла все требования, даже если они не были приятными.

Все закрутилось очень быстро, хотя в результате прошло целых два года, прежде чем Антуан действительно стала невестой наследника французского престола, дофина Людовика Августа. Императрица сумела «дожать» французского короля Людовика XV, который и собрался женить своего внука. Внуку Луи Августу вовсе не приспичило жениться, он тоже был совсем юн и к семейной жизни совсем не рвался. Но кто же спрашивает жениха и невесту, если речь идет о том, чтобы породниться с Габсбургами? Для обеих сторон этот брак был выгоден, а что дети совсем юные… ничего, именно этот недостаток легко проходит с годами.

Между Веной и Парижем зачастили послы, когда общая договоренность была достигнута и дата свадьбы назначена (через год), за дело взялись дипломаты. Утрясти все вопросы такого брака – дело крайне сложное, ведь не должны ни в малейшей степени быть обижены ни Габсбурги, ни Бурбоны, а это очень трудно. Несколько раз казалось, что сделка не состоится, но благодаря долготерпению дипломатов удавалось утрясти все вопросы. Например, такой: кто должен первым подписывать брачный договор – императрица с императором или король? Обсуждение практически зашло в тупик, когда вдруг кого-то осенило: экземпляра у договора два, значит, один первыми подписывают французы, другой – австрийцы! Решение удовлетворило обе стороны, каждая получала договор со своей подписью стоящей впереди.

Наконец после всех мучений и согласований французский посол маркиз де Дюрфор обратился с официальным предложением о помолвке между четырнадцатилетним дофином Франции Людовиком Августом и тринадцатилетней эрцгерцогиней Марией-Антуанеттой с последующей через год свадьбой.

Кажется, многие вздохнули облегченно. Начался период сначала празднования помолвки, а потом и подготовки к свадьбе. А для самой юной невесты начался интенсивный период обучения и исправления выявленных матерью недостатков.

В моих комнатах который день стойкий запах помады для волос и пудры, которая просто облаками витает в воздухе, заставляя всех немилосердно чихать.

– Мадам, вы слишком непоседливы! Пожалуйста, держите голову ровно!

Как же мне надоел этот парижский парикмахер Ларсенер! Если в Версале каждый день вот так причесывают, то я лучше… лучше вообще остригу волосы!

Ларсенер заставлял меня часами высиживать, почти не шевелясь, пока он подбирал мне новую прическу, которая «скрыла бы мой излишне высокий лоб». Когда он уходил, изведя мои волосы и меня саму, я долго разглядывала себя в зеркале, пытаясь понять, что же всем не нравится в форме моего лба.

Никого из сестер перед замужеством так не мучили, хотя все они были красивы, но не идеальны. А уж вторая супруга Иосифа, Жозефа, так и вовсе не обладала ни стройной фигурой, ни особым изяществом. А меня ну пытались превратить в само совершенство. Я была слишком послушной и приученной повиноваться, потому не возмущалась.

Проволочки на зубы, чтобы были ровней (разве можно за полгода исправить то, что четырнадцать лет росло криво?). Волосы наверх в немыслимую прическу, которая неудобна (зато обещание, что вся Франция будет носить прически «под дофину»). Корсет и каблуки, хотя это страшно неудобно. И учеба, учеба, учеба. Мой французский почти исправили, я зазубрила всех королев и королей Франции, часами слушала и запоминала имена и характеристики придворных, что можно и чего нельзя говорить и делать, но потом оказалось, что о самом главном рассказать забыли. Может, моим наставникам это и было привычно, но меня учили держать себя в обществе, забыв рассказать о том, какое оно, а еще о том, что очаровательной нужно быть с раннего утра до поздней ночи, потому что жизнь французского короля и дофина на виду у всех даже в спальне.

Только неспособность огорчаться или надолго о чем-то задумываться помогла мне не ввергнуться в ту самую черную меланхолию, которая отличала Изабеллу.

Уехала в Неаполь Каролина, которую все звали Шарлоттой, отбыла к супругу обиженная Амалия, ставшая герцогиней Пармской. Сведения о них отнюдь не радовали мать. Словно в отместку за нежеланное замужество, Амалия сделала все, чтобы опорочить мнение о воспитании Марией-Терезией своих дочерей. Бывшая эрцгерцогиня мстила за невозможность сочетаться браком с любимым, она вела предосудительный образ жизни, возможно, простительный бы в Версале, но не где-то в другом месте. Швыряя деньгами, герцогиня Пармская за два месяца умудрилась истощить финансы страны и серьезно опорочить свое имя.

Не лучше было и у несчастной Шарлотты в Неаполе.

Оставалась всего одна дочь, и только теперь Мария-Терезия вдруг осознала, что ее Антуан, которую все считали просто малышкой, немного погодя станет сначала дофиной, а потом и королевой одной из мощнейших стран, а она как мать и императрица так мало ей успела внушить. Все время было не до младшей, занимали дела старших детей. И мать перевела Антуан жить в свои покои. Для юной девушки это было очень тяжело, Мария-Терезия привыкла к своим обитым черным бархатом покоям, а каково Антуан? Точно в склепе, где приходится оплакивать прошлую, светлую и веселую жизнь. После этого не очень верилось в такое же светлое будущее и рассказы о веселом Версале.

Используя последние месяцы перед отъездом дочери, Мария-Терезия предприняла вместе с дочерью совместное паломничество в Маризель, где сама когда-то впервые причастилась. Они вели долгие беседы, мать старалась наставить дочь во всевозможных политических и житейских делах и с ужасом убеждалась, что девушка слишком юна и непоседлива, чтобы толком чему-то внимать.

Мария-Терезия стояла на коленях перед скульптуркой Девы Марии, но вместо молитвы получались просто невеселые раздумья. Императрица сама торопила события, стараясь поскорее получить заверения короля Людовика и официальное предложение для Антуан, а теперь вдруг испугалась. Если куда более взрослая и сдержанная Амалия и властная Шарлотта не смогли удержаться, то каково будет малышке Антуан, которую отправляли к одновременно самому фривольному и самому невольному из-за правил этикета двору? Как девочке, которая не знала жизни и не была вдумчивой, суметь балансировать на грани приличий, не вызвав ни насмешек, ни презрения?

Она билась за дофина Луи Августа, как за приз, не столько для дочери, сколько для себя и Австрии, за возможность союза между державами, не думая над тем, что дочь может оказаться неготовой к той роли, которую ей отводили.

Мария-Терезия решила, что будет помогать Антуан, ежемесячно писать ей, давая подробные наставления, поручит заботам и пристальному вниманию посла Австрии в Париже Мерси д’Аржанто… То, чего не успела сделать дома, в Вене, обязательно доделает на расстоянии.

Внезапно вспомнилось пророчество астролога, сделанное при рождении Антуан. О чем говорил старый астролог? Что за воспитанием и образованием девочки нужно постоянно следить, иначе она не явит и десятой доли своих природных способностей, а те, что все же проявятся, не принесут толка. А еще… что ее нужно выдать замуж как можно дальше от дома и за человека, который ей вовсе не ровня, иначе ее ждет отсечение головы!

Мать вдруг почувствовала, что ее охватывает настоящее отчаяние. Она бросилась к известному лекарю-провидцу Джону Йозефу Гасснеру:

– Что ждет мою дочь? Будет ли она счастлива?

– Для любого плеча найдется свой крест…

Но обратного хода уже не было, и императрица упорно настаивала на своем: она даже на расстоянии сумеет уберечь дочь от ошибок, поможет ей стать прекрасной супругой и дофиной, а потом и королевой. Франция еще будет благодарить Австрию за такую королеву!

А Мерси д’Аржанто давал не слишком лестные характеристики дофину: он медлителен, вял, замкнут, хотя отличается добрым нравом, умен и усидчив. Его интересы безумно далеки от интересов Антуан, Луи Август любит как раз то, что недолюбливает эрцгерцогиня: серьезную учебу, работу руками, в том числе мелкий ремонт самых разных механизмов от часов до замков, ремонт мебели, чтение толстых умных книг… больше всего ценит охоту, но при этом страшно неуклюж, абсолютно не умеет танцевать и не обладает музыкальным слухом. Луи Август терпеть не может веселое общество, застенчив и даже робок. Ни в каких амурных делах до сих пор замечен не был, к девушкам интереса не проявляет.

Марии-Терезии бы задуматься, но она пришла в восторг: у дофина есть все то, чего нет у Антуан, – серьезность, усидчивость, умение сосредоточиться. А у самой невесты есть недостающее будущему супругу: она живая, смешливая, способная заразить своим весельем кого угодно, умеющая себя держать в любом обществе. Антуан не даст мужу спокойно сидеть в сторонке, она увлечет его придворной жизнью, а он ее образует! Все прекрасно, эти дети идеально дополнят друг дружку.

В конце концов императрица для себя решила, что, поскольку во Франции давно верх берут дамы, часто вовсе не королевского происхождения, то отсутствие у дофина интереса к противоположному полу подарит ее дочери спокойствие, а время и материнская забота, даже на расстоянии, сделают из Антуан прекрасную королеву. Для дам французского двора вовсе не обязательны глубокие познания в математике и даже истории, не обязателен практический государственный ум, достаточно блистать и быть чуть-чуть хитрой, остальное сделают галантные мужчины. А блистать Антуан сумеет, пожалуй, как никакая другая из дочерей.

Все прекрасно, Антуан будет супругой дофина. А потом королевой Франции, несмотря на все сомнения посла и пророчества разных предсказателей!

– Ты должна вести себя как французская дофина, но при этом не забывать, что ты настоящая немка…

– Да, мама.

Интересно, как это сделать?

– Ты должна подчиняться правилам поведения французского двора, но при этом не забывать о скромности и набожности….

– Да, мама.

А это как, если даже в Вене знают о вольности французского двора?

– Ты должна быть обворожительной и приветливой, но не давать ни малейшего повода усомниться в строгости твоего нрава и приличного поведения…

Привычное:

– Да, мама.

– Ты должна говорить и даже думать по-французски, следя за каждым своим словом, при дворе очень настороженно относятся к тем, у кого плохое произношение…

– Да, мама.

Вот уж думать мне никто не сможет запретить по-немецки.

– Ты должна стать прекрасной женой и матерью…

– Да, мама.

– Ты не должна пытаться вводить никаких новых традиций или обычаев, но соблюдать те, что приняты при дворе…

– Да, мама.

– Ты не должна ничего рассказывать о своей семье, а если все же вынуждена говорить, то делать это крайне осмотрительно…

– Да, мама.

Конечно, разве можно кому-то рассказать, что Изабелла любила Мими (теперь-то Антуан уже понимала, что это за любовь), а Иосиф терпеть не мог свою вторую супругу, что Амалия ненавидит мужа, а Шарлотта называет своего уродом?

– Ты не должна забывать дату смерти отца и всегда поминать его в этот день…

– Да, мама.

Разве можно забыть дорогого папу? Это Антуан помнит и без материнских указаний.

А Мария-Терезия смотрела на свою легкомысленную, но очень старавшуюся угодить и быть хорошей очаровательной девочкой дочь и понимала, что все слова уходят впустую. Как сможет четырнадцатилетняя девочка соблюсти все то, что она требовала? Да никак! Оставалось только надеяться на разумные наставления четы Ноай, которые должны взять юную дофину под свою опеку хотя бы на первое время.

Стремительно приближалась дата бракосочетания, дипломаты сбились с ног, утрясая последние детали церемонии. А у Антуан произошло важное физиологическое событие – она стала девушкой, о чем мать тут же сообщила во Францию Людовику XV, выражая надежду, что теперь дочь сможет стать матерью наследника. Антуан – товар, которому цена – власть, а это дорогая цена, потому качество товара должно быть высоким.

Таким же товаром были и все остальные невесты наследников престолов, да и сами наследники тоже. Но невестам сложнее, они попадали в чужую семью, которая вовсе не была расположена к новому члену. Часто молодая девушка вовсе не была желанной, как та же несчастная Жозефа, на похороны которой Иосиф даже не пошел. Во Франции таких примеров тоже множество. Не пришлась ко двору «купчиха» Екатерина Медичи, потом ставшая сильной королевой и, наученная собственным горьким опытом, заботливо относившаяся к невестке – Марии Стюарт, правда, до тех пор, пока та не оскорбила свекровь.

Многие невесты королевских дворов были несчастны в замужестве, легче было бы перечислить счастливых. Супруга правителя – часто всего лишь мать его детей, а любовь и восхищение – для любовниц…

Мария-Терезия составляла счастливое исключение, хотя и у нее не обошлось без проблем, но ей не приходилось никуда уезжать, и власть она получила по наследству. У старших дочерей замужество сложилось несчастливо, так хотелось, чтобы младшей дочери все удалось!

Как бы мама ни старалась растянуть время и вложить в меня возможно большее количество сведений о семейных ценностях, жизни вообще и жизни монархов в особенности, неумолимо приближалось время расставания. В апреле в Вене должно состояться бракосочетание по доверенности, после которого Антуан, превратившаяся в Антуанетту, отправлялась в Париж.

Посланники и просто гонцы весь год сновали между одной и другой столицами, доставляя депеши, чтобы стороны могли оговорить все и не случилось никаких неприятностей или казусов. Все это время множество людей были заняты подготовкой одного-единственного события – свадьбы двух отпрысков правящих фамилий – внука короля Франции, дофина Луи Августа, и дочери императрицы Марии-Терезии, сестры императора Иосифа Марии-Антуанетты.

Нашлось немыслимое количество сложностей, соблюсти требования обеих сторон временами казалось просто нереальным. Бывали моменты, когда у Кауница опускались руки, возможно, в такие минуты судьба снова и снова предупреждала императрицу. Что ей не стоит выдавать дочь замуж за французского дофина, но дипломаты с упорством преодолевали трудности соблюдения этикета, а Мария-Терезия с таким же упорством продолжала убеждать сама себя, что, поскольку Антуан станет со временем королевой Франции, то ей вовсе не обязательно быть счастливой.

Чьи подписи на брачном контракте должны стоять первыми – короля Франции или императрицы и императора? Казалось, переговоры зашли в тупик, кто же из сторон поступится своей честью и станет вторым? День, другой, третий… и вдруг… все гениальное действительно просто, контракт ведь будет в двух экземплярах, потому французский первым подпишет король Людовик, а австрийский – Мария-Терезия и император Иосиф. По обе стороны границы с облегчением вздохнули, вот яркий пример того, что при желании можно найти выход из любого затруднительного положения.

А отступать нельзя, потому что и в Париже, и в Вене вовсю шла подготовка к знаменательному событию.

Сестры Антуанетты обиделись на Марию-Терезию, ведь ни одну из них не выдавали замуж так торжественно. Хотя кому обижаться? Кристина (Мими) сама пожелала стать женой Саксена, Амалия и без того давным-давно не разговаривала с матерью, а Шарлотта просто переживала, что любимая сестра может не быть счастлива в семейной жизни, как она сама… Марианна и Элизабет даже разговоров о замужестве больше не вели. Странно, но в столь богатой на детей семье Марии-Терезии счастливых браков не оказалось вовсе, а при большом количестве рожденных дочерей найти невесту дофину Франции проблематично, Антуан – не лучшая для этого кандидатура.

Иосиф со вздохом подсчитывал расходы, связанные с моим замужеством, а я с тоской размышляла, как буду жить в Версале совсем одна, ведь со мной не отправляли никого, это было требованием французской стороны. Почему? Ведь с Изабеллой приехали ее камеристки и даже придворные дамы, кто захотел, даже с нелюбимой Жозефой тоже. Но Людовик и его дипломаты были непреклонны: будущая мадам дофина должна прибыть во Францию одна, никто и ничто не должно напоминать ей об Австрии. Даже любимую собачку запретили взять, глупо, словно от этого я перестану быть рожденной в Вене!

Невесты дофинов не ездят по Европе просто так, они ездят в сопровождении огромного эскорта и только после того, как выйдут замуж по доверенности.

Сначала, когда между французской и австрийской сторонами были улажены все вопросы и из Парижа прибыл уезжавший туда посол Дюрфор с кавалькадой из сорока восьми карет, запряженных шестью лошадьми каждая! Он приехал официально просить руки эрцгерцогини Марии-Антуанетты для Дофина Франции Людовика Августа. Все чинно, вежливо, все согласно этикету.

Началась большая игра под названием «сватовство и бракосочетание Марии-Антуанетты и Людовика Августа» (или наоборот, с какой стороны смотреть). Этот в высшей степени роскошный спектакль больше месяца старательно разыгрывали согласно подписанным договоренностям в Вене, Париже и по дороге из одной столицы в другую.

Первый акт спектакля состоялся, конечно, в Вене. С этого дня и до конца жизни Антуанетта стала полной пленницей страшного монстра, именовавшегося Этикетом. Детство закончилось окончательно, одно дело – быть возможной супругой дофина Франции и совсем другое – становиться таковой по-настоящему.

Пришлось на Библии поклясться, что отказывается от всех наследственных прав своих родителей, с этой минуты Антуан становилась для Вены просто эрцгерцогиней безо всяких прав. Потом были два блестящих праздника, устроенных французами и австрийцами попеременно. А через три дня прошло бракосочетание по доверенности. Доверенным лицом от имени жениха выступал, как и в случае сестры Амалии, брат Антуанетты, Фердинанд. Эрцгерцог смеялся, мол, хорошо, что больше сестер не осталось, не то пришлось бы пережениться на них всех.

Бедная Антуанетта так устала за все эти дни «перевоспитания» и подготовки, что, когда пришло время самого бракосочетания, уже плохо понимала, что происходит. Но вот обряд закончился, и она официально стала «мадам дофина». Девушке казалось, что все происходит не с ней, или просто ее не касается, словно она участвует в каком-то спектакле, как раньше участвовала с сестрами и братьями в театральных постановках в честь праздников. Изображали же они с Фердинандом пастушка и пастушку, почему бы не изобразить жениха и невесту?

На следующий день, как положено, принялись за письма. Это тоже часть сложной игры под названием Этикет. Нужно выразить свое почтение и лучшие чувства королю Франции и «дорогому дедушке» Людовику, верно, ведь он стал дедушкой для новой дофины. Наблюдая, как дочь старательно, высунув язычок, царапает корявым почерком буквы, ложащиеся в неровные строчки, императрица впервые серьезно пожалела, что не проверяла ежедневно ее занятия с дорогой Эрзи, явно обучение было не слишком строгим. Вот и получалось, что Антуан всего лишь очаровательна, без особых знаний.

Мария-Терезия задумалась, а так ли необходимы глубокие знания девушке, ставшей супругой дофина блестящего двора? Совсем необязательно, как довелось ей самой, править страной, пусть лучше рожает детей, танцует и блистает в свете. Чтобы править страной, есть муж. Императрица не учитывала только одного – характера самого юного дофина и того, что он тоже едва ли сможет править Францией с толком.

Но пока было не до этого. Дочь уезжала, и понятно, что навсегда. Мария-Терезия умоляла дочь сделать столько хорошего народу Франции, чтобы французы сказали, что из Австрии к ним прибыл ангел. Что получилось в действительности – известно, не так часто французы казнят своих королев при помощи гильотины, а вот была ли столь виновата Мария-Антуанетта или просто попала под горячую руку Французской революции – еще вопрос.

В Париж отправлялись пятьдесят семь карет, две из которых были особенно роскошными, их по заказу короля Людовика изготовил известный французский мастер Франсьен специально для невесты дофина.

Сама Мария-Антуанетта долго высовывала голову из окна кареты, стараясь увидеть родной дом, в который уже никогда не вернется…. Впереди была новая жизнь, и какой она сложится, пока не знал никто, правда, всем верилось, что счастливой, для этого у юной пары было все – молодость, здоровье, красота и огромные средства.

Однако молодость преходяща, здоровье относительно, красота не всегда приносит счастье, а средства… они оказались практически взятыми взаймы у народа Франции и истории… Платить по счетам пришлось Марии-Антуанетте и ее супругу. Причем платить самой дорогой платой.

В Версаль

Кареты, сделанные мастером Франсьеном, великолепны не только по оформлению, они очень и очень удобны. Прекрасные рессоры не давали возможности замечать неровности дороги, большие стекла открывают широкий обзор, можно любоваться окружающим пейзажем или задернуть красивые шторы, если любоваться надоест.

Не будь рядом в карете Иосифа, отправившего сопровождать меня в первый день, Антуан занялась бы изучением внутренности, великолепной обивки, сидений или просто глазела в окно. Но брат настроен серьезно, он переживал даже больше матушки и, кажется, вовсе не жалел сестру. Для императора было важней, чтобы французы увидели щедрость австрийского монарха и чтобы Антуан не опозорила его как брата. Выдавая замуж одну сестру за другой, Иосиф отрывал от сердца немалые суммы, но траты на Амалию и Каролину (Шарлотту) не шли ни в какое сравнение с тратами на Антуан. Французы неимоверно любили блеск и роскошь, старались блеснуть перед Веной, Австрии приходилось отвечать тем же.

Огромная кавалькада карет, которые тащили триста сорок лошадей, двигалась в Кель, где на островке посреди Рейна в нарочно выстроенном для этого павильоне должна произойти передача дофины от Австрии Франции. Это тоже было ловкостью дипломатов. Где, как ни на острове посреди реки, являющейся границей, человек может перейти из одного статуса в другой?

И вот две с половиной недели, слившиеся в единый праздник в городах и селениях по пути с бесконечными фейерверками, приветствиями, балами, звуками фанфар и множеством цветов, подошли к концу. Огромный поезд из множества карет, сопровождавших мадам дофину, прибыли в Страсбург. Дальше поедут только две, те, что прислал из Парижа король Людовик, и уже в сопровождении французского эскорта. Император Иосиф давно вернулся в Вену, императрица успела прислать дочери письмо, полное любви и привычных наставлений.

«Раз в месяц перечитывай документы, которые я тебе вручила».

Антуан вспомнила об этих бумагах, в них содержались советы матери едва ли ни на все случаи жизни. Как оказалось позже, там не было самых главных и нужных советов. Хотя едва ли четырнадцатилетняя, живая, как ртуть, девочка смогла бы их соблюдать. Она жила, как жилось.

В последний вечер перед церемонией передачи Антуанетта встретилась с графом де Ноай, именно он и его супруга становились для юной дофины главными советчиками и опекунами в новом мире, куда девочка попадала. Граф был солидным и пожилым. Антуанетта не придала значения его возрасту, она хорошо помнила, что разумные люди часто бывают пожилыми, как, например, Кауниц.

А вот то, что ее статс-дамой стала графиня де Ноай, сыграло свою, возможно, не лучшую роль в жизни дофины.

– Мадам, пора.

На глазах у моей камеристки Жанны слезы, ей так хотелось отправиться со мной, но не позволили.

– Не плачь, Жанна, матушка найдет тебе другую работу, ты не останешься одна.

– Я не о себе плачу, мадам дофина, я о вас… Каково вам будет там одной?

– Ничего, Жанна, вон сколько людей собралось, чтобы оградить меня от любых неприятностей, чтобы с почетом проводить к моему супругу.

– Среди огромной толпы угождающих людей может не оказаться одного-единственного друга, так необходимого для счастья.

Если б только я знала, как она окажется права, но тогда голова четырнадцатилетней девочки была занята совсем другим, и страдать из-за возможных будущих осложнений вовсе не хотелось. Меня обожали все, вокруг говорили о том, что я мила и очаровательна, меня любили при дворе в Вене, почему не станут любить в Версале? Я очень постараюсь понравиться и королю, и его дочерям, моим новым тетушкам, братьям и сестрам дофина и, конечно, самому дофину Луи Августу. Во всеобщих любви и восхищении я не сомневалась ничуть, боясь только попасть впросак, забыв о каком-то требовании этикета, но и в таком случае должны же все понять, что я еще очень юна и неопытна. Даже строгая матушка делала на это скидку.

Пока меня одевали, я весело щебетала, вспоминая очаровательные выдумки горожан, приветствующих меня по пути. Но вот все готово, одета, причесана, напудрена, остался последний вздох – и можно делать шаг в новую жизнь. И тут мне стало страшно, так страшно, что едва удержалась, чтобы не убежать или не расплакаться. Сказав несколько ласковых прощальных слов Жанне и помогавшим ей девушкам, я кивнула, чтобы дали понять, что готова. Ни к чему тянуть с прощаниями, я могла сколько угодно реветь дома, целуя всех подряд, но плакать здесь, чтобы французы увидели красные глаза и нос, никак нельзя!

Дипломаты настолько постарались предусмотреть все, что временами казалось, будто я сама здесь ни при чем, они передают от одной страны другой какую-то вещь или ценную депешу.

С австрийской стороны абсолютно все и всё осталось на той стороне. Вся одежда с меня, включая нижнюю рубашку, была снята и заменена на французскую.

– Мадам, поднимите руки.

– Мадам, повернитесь.

– Мадам, еще раз поднимите руки.

Хотелось крикнуть, что я не кукла и вполне могу надеть рубашку сама, но я стойко молчала, вдруг это не разрешено во время церемонии передачи?

Платье замечательное, оно, как и все мое приданое, заказано на австрийские деньги послом Вены в Париже, чтобы не тащить через половину Европы то, что в Версале уже может выйти из моды. Ах, этот Версаль, мечта любой европейской женщины… А я буду не только представлена ко двору блестящего короля Людовика XV, но и… мне вдруг стало дурно от этой мысли, я стану первой дамой Версаля?! Да, конечно, ведь королева Мария умерла, король вдовец, значит, первая дама – это жена дофина, то есть я!

Почувствовав, что я вдруг задрожала, одевавшие меня камеристки заторопились. Но дрожь не проходила, стало ясно, что это нервная дрожь.

Одна из приятных дам-камеристок погладила меня по руке:

– Вы очаровательны. У нас никогда не было такой красивой дофины.

Эта простая фраза меня успокоила, благодарно улыбнувшись своей спасительнице, я шагнула навстречу Штарембергу, который торжественно провел меня в большой зал посреди этого сооружения к графу де Ноай. И вот моя рука уже в руке французского графа… С графом мы обошли вокруг стола и… прощай, Австрия, я считалась переданной французской стороне.

Теперь меня передали в руки французских дам, которые будут моими наставницами (надеюсь, добрыми) в Версале. Графиня де Ноай, моя статс-дама, представила остальных присутствующих моих фрейлин:

– Герцогиня де Виллар… маркиза де Дюра… герцогиня де Пикиньи… графиня Таван… графиня де Майи…

Я очень постаралась, чтобы разочарование и даже легкий ужас не был заметен на лице. Все фрейлины годились мне в бабушки! Не спасало даже понимание, что у меня впервые личные фрейлины. К чему мне они, с ними и поговорить будет не о чем.

От слез из-за желания срочно вернуться домой в родной Хофбургский дворец удержало только понимание, что меня не поймет мама и что там нет Шарлотты. Сестра ведь тоже уехала, да еще и к очень некрасивому, даже уродливому, мужу. О моем будущем супруге такого никто не говорил, хотя и не удосужились рассказать, каков он. Я думала спросить у француженок, но у кого тут спросишь? Старые тетки вряд ли станут со мной разговаривать.

Я вдруг сообразила, что король тоже стар, ведь он дедушка моего жениха. А вдруг у них весь двор такой старый?! Нет, не должно быть, есть же и молодые. Может, старые только фрейлины? Их просто некуда девать, потому держат на таких вот должностях.

Пока я думала все эти глупости, церемония передачи окончательно подошла к концу, мы вышли из здания уже на французской стороне, сели в ту же роскошную карету (хоть что-то знакомое) и двинулись дальше. Родная Австрия осталась на том берегу, я уезжала, чтобы никогда больше ее не увидеть.

Путешествие слилось в единую цепь фейерверков, праздников и приветствий.

Но вот мы прибыли в Компьень, где должны встретиться с королем и дофином, чтобы потом отправиться в Версаль снова отдельно.

И вот… впереди толпа роскошно одетых мужчин и женщин. В Австрии никто так не одевается, если едет в карете. Теперь понятно, почему с утра графиня де Ноай настояла, чтобы я надела очень красивое платье, совсем не подходящее для поездки в карете, даже такой красивой, как у меня.

Впереди рослый красивый мужчина, по тому, что никто не пытался даже шаг сделать перед ним, понятно, что это король.

А дальше все в тумане, он что-то сказал, я что-то ответила. Ответ, видно, понравился, король доволен, он меня поцеловал в щеки и представил… это мой будущий муж? Да, наверное, но я плохо соображала. Полный. Довольно неуклюжий молодой человек, почти мальчик, смущенно что-то пробормотал, ткнулся в мою щеку своей щекой. Это можно считать знакомством.

Но меня уже окружили другие родственники, прежде всего тетушки дофина, дочери короля Людовика. Как же их запомнить, чтобы невзначай не перепутать? Запомнить оказалось легко, верховодила и была всегда на шаг впереди старшая Аделаида, Виктория – очень полная, и еще младшая, Софи.

Остальных я и запоминать не стала, все равно от волнения все на одно лицо, хотя и лица, и наряды разные, и последние исключительно роскошные. Матушка такие надевала только на бал. Или у них в Версале каждый день балы? Похоже на то.

Версаль и будущая жизнь мне начинали нравиться. Покосившись на дофина, я встретилась с ним взглядом, Людовик Август тоже разглядывал меня исподтишка. Нет, он, конечно, не красавец, но вполне терпим, во всяком случае, не урод, как у бедной Шарлотты. Пожалуй, с ним даже можно подружиться, если он не будет драться, как мой братец Фердинанд, или зазнаваться, как Иосиф. Рука у дофина мягкая и теплая, наверняка он добрый.

Перезнакомившись, разъехались. Я продолжила путешествие по Франции к Версалю. Это было единственное в моей жизни путешествие по стране, в которой я совсем скоро стану первой дамой… Франция – красивая страна, но меня больше всего занимал Версаль.

Версаль… Версаль! Боже, Версаль!

Я понимала, что Версаль, законодатель моды на все в Европе, должен быть великолепен, но то, что увидела, потрясло. Вот когда понадобились усилия, чтобы просто не разрыдаться. Горло перехватил спазм, а слышать я перестала и вовсе. Графиня де Ноай что-то торопливо говорила мне в ухо, я привычно, как при матушке, кивала головой, давая понять, что принимаю сказанное к сведению, но не понимала в нем ничего. Меня совершенно очаровал Версаль.

– А Его Величество здесь?

– Мадам, я только что вам об этом сказала, – старая графиня пока всего лишь удивлена.

– Бракосочетание состоится здесь?

– Да, мадам дофина, – губы уже поджаты.

– Не сердитесь, я просто проверяю, правильно ли вас поняла.

Еще хуже, теперь графиня обиделась сильнее:

– Я недостаточно понятно говорю?

– Вы говорите прекрасно, просто я так очарована и даже потрясена Версалем, что плохо понимаю. Вам придется извинить меня за такое восхищение дворцом французских королей.

Де Ноай чуть посопела, но обижаться перестала. Да и некогда.

Яркое майское утро способствовало усилению впечатления, солнце отражалось во многочисленных стеклах, сверкало на каплях воды, оставшихся на листьях растений после ночного дождя… Все сверкало, словно наполненное бриллиантами… Я прибыла в сверкающий мир драгоценностей, к самому богатому двору Европы, чтобы стать его первой дамой! Было от чего перехватить дыхание у четырнадцатилетней неизбалованной воспитанием строгой матери.

Покои, предназначенные для королевы Франции (О, Боже, это же обо мне!), еще не были готовы после обновления, и меня пока поселили на первом этаже.

– А разве не вместе с дофином?

Вопрос вызвал изумление:

– К чему, у Его Высочества собственные апартаменты, к тому же он занимается столярным делом, часто стучит молотками и шумит… Нет, нет, мадам, у вас свои, как и полагается королеве.

Но размышлять некогда. В моих комнатах меня уже ждали со свадебным платьем, мы выехали несколько позже, чем рассчитывали, и теперь предстояло поторопиться с подготовкой.

Увидев само платье, я чуть не завизжала от восторга, во всяком случае, легкий визг все же издала и слегка подпрыгнула на месте. Такой роскоши, такого очарования нельзя и придумать. Как же верно сделали, что все мое приданое, в том числе и платья, заказали здесь, в Париже! Ощущения можно выразить одним словом: Версаль!

Но надеть не успели, почти сразу за мной в комнату пришел король в сопровождении двух девочек, как потом оказалось девяти и шести лет, это были младшие сестры моего супруга.

Старшая, Клотильда, настолько полна, что казалась неохватным колобком. Младшая, Елизавета, еще не раздалась, но уже грозила повторить сестру. Однако от сестриц веяло такой добротой и обаянием, что я бросилась в их объятия:

– Я буду любить вас!

Король улыбался, ему явно понравились такая непосредственность и проявление дружбы. Мне это было совершенно нетрудно, я действительно дружелюбна и готова обожать всех, кто ко мне хорошо относится. Самого Людовика XV я уже обожала. Готова была всем сердцем полюбить и дофина Луи Августа, стоило ему всего лишь бросить на меня ласковый взгляд.

Удивительно, но как раз этого и не было. Я «само очарование», как шептались вокруг, совершенно не интересовала того, кто должен бы интересоваться больше других!

Едва успели меня одеть, как пришел дофин, чтобы проводить меня в церковь для венчания. Почему-то никак не удавалось поймать его взгляд. Чтобы нечаянно не встретиться глазами, Луи Август старательно не смотрел мне в лицо. Протянутая мне рука была теплой, мягкой, но совершенно равнодушной. Неожиданно мелькнула озорная мысль страстно сжать ее.

Не успела, открылись двери, и процессия тронулась по Зеркальной галерее к дворцовой церкви. За нами с Луи Августом следовало много блестяще одетого народа, но я мало что видела и понимала, главным было не упасть в обморок и не сделать что-нибудь неположенное.

Не упала и не сделала, не считая поставленной на брачном договоре кляксы. Я не привыкла подписываться полным именем, тем более дрожащими от напряжения руками, а потому едва поместила все на положенном месте: «Мария-Антуанетта Жозефа Жанна». Писала я, как всегда, страшно медленно и едва не высунула язык от старания. Вовремя опомнившись, вздрогнула и… на первую букву имени Жозефа села большая клякса! Видевшие это, ахнули, но главный «раздающий милостыню» Франции монсеньор де ля Рош-Эмон, проводивший церемонию, сделал вид, что ничего не произошло. Его ободряющий взгляд помог мне сохранить остатки самообладания.

Дофину было все равно. Реакцию короля я не видела, а думала в первую очередь о том, что сказала бы матушка, увидев кляксу, – мою главную беду при письме, помимо его медлительности. Даже на таком расстоянии я прежде всего чувствовала ответственность перед ней.

Хорошо, что у меня легкий характер и долго расстраиваться и размышлять из-за чего-то я просто не могла, иначе день был бы испорчен.

Сама церемония и все, что ей сопутствовало, было роскошным. Король Людовик постарался произвести впечатление на весь мир, в конце концов, не каждый день дофин сочетается браком с дочерью императора! Я услышала, как одна из принцесс сказала другой, что Луи повезло и он женился на дочери Цезарей. Сознавать, что дочь Цезарей, ради которой закрутилось все даже в Версале, было приятно. Это ощущение совершенно изгладило в моей юной легкомысленной головке впечатление от кляксы. Может, дочери Цезарей и позволительно делать такое?

Оказалось, что даже дочери Цезаря многое непозволительно. Только все это нужно было толково разъяснить, я бы поняла и не наделала массы ошибок чисто из-за своего легкомыслия.

После церемонии мне представили мой штат, состоявший из ста шестидесяти восьми человек с возможностью расширения по мере необходимости.

Какое расширение?! Хотелось крикнуть: к чему мне целых два аптекаря и четыре хирурга?! Зачем отдельные поставщики вин и несколько поваров? Почему не те же, что и у дофина?

Нельзя, потому что я будущая королева Франции и у меня все должно быть свое.

У этого своего штата я три часа принимала присягу верности, пытаясь запомнить, кто есть кто. Конечно, не удалось. Подумалось, что это не видит мой очень экономный и даже прижимистый брат Иосиф. Его хватил бы удар от одного списка моего штата. Воспоминание о брате вызвало усмешку, которую придворные приняли на свой счет и кое-кто даже обиделся. Но я была не в состоянии замечать и учитывать все, им следовало бы сделать скидку на четырнадцать лет и суматошность момента.

Потом был вечерний прием в Зеркальной галерее, когда мы с королем и моим супругом играли в каваноль – карточную игру, которую я успела освоить за время путешествия из Вены в Версаль. В карты я играла куда лучше, чем писала, и кляксы здесь не сажались, потому мое настроение постепенно снова стало прекрасным и неприятность с подпорченным брачным контрактом забылась. Как можно помнить о какой-то кляксе на бумаге, если вокруг меня одной (дофин как-то самоустранился) вертелся весь блестящий французский двор, весь Версаль!

Король был очень любезен, дамы улыбались почти заискивающе, а многие и весьма заискивающе, младшие братья дофина – Людовик Ксавье Станислав, граф Прованс и Карл, граф д’Артуа веселы, тетушки внимательны… Все вокруг меня, все для меня… Это был определенно мой день, и я впитывала всеобщее внимание каждой своей клеточкой, я вдыхала воздух великолепного Версаля, напоенный запахами пудры для париков и помады, запахами самого блестящего двора Европы, где мне теперь предстояло быть первой дамой.

Только один человек, казалось, был совершенно равнодушен к происходящему – мой супруг дофин Людовик Август!

Луи очень робок и медлителен, настолько, что я не представляла себе, как можно вообще заниматься с ним любовью. Никакого опыта в этом деле у меня не было, но я уже не была наивным ребенком, вместе с Шарлоттой полагавшим, что любовь между Изабеллой и Мими – это прогулки по парку с меланхолическими бреднями. Я прекрасно знала, что любовь бывает физической, и как все происходит тоже знала, довелось даже оказаться невольной свидетельницей таковой у слуг. Но представить, как это будет происходить у меня, не могла.

Позже я поняла, что матушка сделал главную ошибку, нужно было заботиться не о наставлениях мне по поводу государственных интересов Австрии, а научить, как стать настоящей любовницей своему супругу и как справиться с завистниками при дворе. Но матушка горячо любила папу, а он ее, потому проблем не возникло. А завистников у императрицы при дворе просто не могло быть, если таковые и появлялись, то долго в Шенбрунне не задерживались.

У меня положение совсем другое, Луи и я не только не любили друг друга, но и чуть тяготились необходимостью быть вместе. Неудивительно, двух детей заставили играть перед взрослыми спектакль, изображая при этом не пастушка и пастушку, а мужа и жену. А взрослые были весьма любопытны, вереница придворных выстроилась, чтобы посмотреть, как жених войдет в мою спальню, но главное, как скоро и с каким выражением лица он оттуда выйдет.

Меня проводили туда торжественно, так же торжественно переодели в роскошную сорочку и уложили на роскошную огромную кровать… У меня мелькнула мысль, что если мы с Луи совсем не понравимся друг дружке, то на такой кровати можно спать, и вовсе не соприкасаясь.

Пока меня переодевали, несколько пар любопытных глаз успели оценить фигуру, отметив все недостатки, но, кажется, он был один: пока еще слишком юна, не оформилась до конца. От такого вердикта, произнесенного шепотом и несколько раз другими устами повторенного, было одновременно и обидно, и радостно – оформлюсь. Зато дамы отметили мою великолепную осанку. Жаль, что этого не слышала мама, осанкой своей Антуан она всегда гордилась.

Но вот в спальне осталась только графиня де Ноай (кому, как не ей, моей главной наставнице во Франции, быть со мной до последнего). А еще… Его Величество. Конечно, король не видел моей осанки и худеньких плеч, он вошел, когда я уже лежала в постели, и, кажется, собирался оставаться на ночь?! Я не знала, как мне попросить его удалиться. Я не смогу даже позволить Луи стянуть с себя одеяло, если только кто-то, тем более король, будет присутствовать рядом!

Я осторожно сделала знак графине, чтобы та приблизилась, и зашептала:

– Его Величество останется в спальне?!

Ответить графиня не успела, появился Луи, но совсем не с той стороны, где его ждали любопытные до неприличия придворные. Он тоже был в рубашке, также врученной ему королем. Наша постель уже была освящена архиепископом Реймским, оставалось только выполнить положенное…

То ли пожалев нас, то ли просто понимая, что в его присутствии ничего не произойдет вообще, Его Величество сделал знак следовать за ним и удалился.

Я замерла, не в силах не то что пошевелиться, но и вздохнуть поглубже. На другом конце кровати сидел мой супруг, с которым мы едва знакомы, такой же юный, как я сама, такой же дрожащий и нерешительный. Я знала, что не должна противиться, что бы он со мной ни делал, напротив, помогать ему, а вот как – подскажет мое собственное тело. Давать слишком подробные инструкции матушка не сочла нужным. «Доверьтесь своим чувствам, моя дорогая». Я прислушалась к себе, никаких чувств, кроме ожидания неведомого и откровенного страха, не было. Не прислушиваться же к нему, иначе нужно было бы стремглав бежать из этой роскошной золоченой постели, этого роскошного дворца, не останавливаясь до самой Вены, и, рыдая, зарыться в матушкину грудь. Нет, это чувство для подсказки действий совсем не подходило.

Луи, видно, тоже к чему-то прислушивался. Он лег, но ко мне не прикасался. Я вдруг подумала, что должна как-то ласкать мужа, но как?! Вот об этом никто не рассказывал. Лихорадочно попыталась вспомнить некоторые картины, которые удалось увидеть здесь, в Версале (дома матушка таких не одобряла, в Вене было все прилично), но на ум ничего не приходило. «Доверьтесь своему телу»… Прекрасный совет! Может, дофин просто ждет от меня знака, что я не против? Конечно, как же я сразу не сообразила?! Ведь я ему совсем чужая, а он должен мной овладеть. Надо дать мужу знак, что я готова принять его насилие, если это необходимо для рождения детей.

Я тихонько повернулась к дофину и осторожно протянула в его сторону дрожащую руку. Хорошо, что не успела коснуться, потому что… муж уже лежал на боку ко мне спиной, сладко посапывая!

Я обомлела. Вот тебе и первая брачная ночь! Захлестнула какая-то сложная смесь чувств, в этой смеси было все – от обиды до облегчения. Но, вспомнив наставления матушки, быстро взяла себя в руки. Нельзя давать волю обиде. Если рассудить, что страшного произошло? Дофин устал после трудного дня, множества переживаний, разморен сытным и вкусным ужином, потому и заснул.

Но против моей воли обида все же накатила. Ведь я же тоже устала, замучена еще больше него, столько дней находилась в поездке. Неужели я ему так не нравлюсь, что противно даже прикоснуться? Что я завтра скажу множеству любопытных? Муж не стал даже смотреть на меня?

От обиды перехватило горло, на глазах выступили слезы. Некоторое время я лежала, пытаясь справиться с собой.

Рядом сладко посапывал супруг. Нет, он вовсе не плохой, он добрый, а то, что такой нерешительный, так это пройдет. Вдруг меня пронзило понимание, что ему еще хуже, чем мне! Он слишком нерешителен, чтобы овладеть мной в первую же ночь, но если я могу лишь скромно потупить глазки, то дофину придется отвечать на множество любопытных взглядов. Он не смог… не стал… заснул… не оправдал надежд, опозорил Францию…

Это потом, когда все случится, отвечать буду я: смогла ли родить наследника, да не одного, не потеряла ли при этом привлекательность и любовь мужа…

Мне стало даже жалко Луи. Тетка Аделаида звала его Несчастный Бэри. Луи действительно похож на медвежонка, но тетки же не вспоминают о том, что и сами не отличаются изяществом. Я защищу от их насмешек мужа! Он поймет, что я друг и меня не стоит бояться. Мы действительно подружимся, и тогда он полюбит меня…

В голове почти ребенка рождались проекты один нелепей другого – удалиться с дофином от двора и жить в замке в окружении только самых близких людей и слуг, там Луи будет заниматься тем, что ему нравится, а я растить детей. И вот когда наши мальчики (а их будет много-много) подрастут, случайно мимо будет проезжать их прадед, король Людовик, в сопровождении противных тетушек и придворных. Король спросит, что это за чудесный замок? Ему ответят. Он войдет и увидит очаровательных малышей. Спросит, чьи это дети? Ему снова ответят. И тогда все поймут, как недооценивали Луи и меня. Но мы, как две добрые души, не станем им пенять, дадим себя уговорить уехать в Версаль, и весь двор будет плакать от чувств и хвалить юных дофина и дофину.

Мне так понравились эти мечты, что я забыла, с чего вообще все началось. Хотелось спросить у Луи, когда едем, но он спал. Немного придя в себя, чуть не рассмеялась: рядом в первую брачную ночь спал муж, даже не повернувшийся ко мне лицом, а я мечтала о множестве малышей, очень на него похожих. Но настроение все равно осталось хорошим.

А в окна уже заглядывали первые рассветные лучи. У меня слипались глаза, но на губах застыла блаженная улыбка, малыши в моих мечтах были просто очаровательными. Ничего… Луи поймет, что я ему не враг… Луи полюбит меня…

Но ничего не произошло и в следующую ночь, и еще несколько. Мы продолжали спать на разных краях огромной кровати, не прикасаясь друг к другу.

Возможно, все изменилось бы само собой, но уж слишком много вокруг оказалось любопытных глаз, далеко не всегда сочувствующих, чаще почти злорадных. Изо дня в день каждое утро звучал один вопрос:

– Ничего?

И множество уст отвечало:

– Ничего.

Находиться под вот таким присмотром было невыносимо.

И все же Луи сделал попытку овладеть мной. Я ничего не поняла, меня наставляли, что боль должна испытывать девушка, становящаяся женщиной, но отнюдь не юноша или мужчина. Здесь же все наоборот, я не чувствовала ничего, зато Луи явно мучился от какой-то боли.

– Бэри, я причинила вам боль?

Каково было спросить это? Шепотом, почти со всхлипом, с ужасом понимая, что со мной что-то не так, потому что мужчине со мной больно. И вдруг ответ:

– Причина не в вас, а во мне!

В следующие ночи я супруга в спальне не видела.

Кому можно рассказать о таком, не королю же! И не графине де Ноай, старой и строгой. И не тетушкам, которые начнут смеяться над юными супругами.

Да уж, моя семейная жизнь в Версале не задалась с самого начала…

Днем веселье, множество самых разных публичных дел, а по ночам тоска и страх, что если ничего не изменится, то меня просто вернут Австрии как не сумевшую выполнить задачу, а задача – рождение наследников.

Но и днем не всегда бывало весело и даже спокойно.

Его Величество, выйдя из покоев юной дофины, направился поскорее к своей любовнице, мадам Дюбарри. Видно, мысли о прелестях брачной ночи так распалили короля, что ему самому срочно требовалось женское внимание.

Графиня Дюбарри всегда умела понимать своего венценосного покровителя, она не стала ломаться, сначала удовлетворила королевский пыл и лишь потом принялась расспрашивать, что же произошло в спальне новобрачных.

Людовик вздохнул:

– Боюсь, ничего.

– Как это? Малышка показалась мне вполне очаровательной.

– Мне тоже, но не Бедному Бэри. Мой внук не взглянул на свою супругу, кажется, ни разу, а уж дождаться от него слова… Боюсь, малышка не скоро услышит голос собственного мужа.

– А в этом виноваты вы, сир!

– Я?! – изумился Людовик.

– Вы, вы! До того как отправлять Бедного Бэри, такого медлительного и нелюдимого, в постель к неопытной девочке, нужно было обучить его кое-чему.

– Не вы ли собирались учить, мадам?

– Нет, не я, без меня найдутся. Мужчина, ложащийся на супружеское ложе, должен быть опытен.

Людовик подумал, что Дюбарри, как всегда, права. Он вспомнил себя за ловлей мух с подружкой и усмехнулся:

– Может, у Бэри что-то получится и так?

– Да он и пробовать не станет, лентяй этакий! Ах, сир, хватит о проблемах внука, подите ко мне, я вам создам другие проблемы…

Дофина

Выйдя замуж за Луи, я неожиданно для себя из младшей дочери Марии-Терезии, которую все воспринимали ребенком, вдруг превратилась в первую даму Франции! Король – вдовец, мать Луи – дофина Мария-Жозефина умерла, и первой дамой невольно становилась супруга дофина, то есть я. Быть младшей, последней, той, до которой просто руки не доходят, и вдруг оказаться первой, да еще и во Франции – это столь крутой поворот в жизни, что дух захватывало. К счастью (или несчастью?), я была жизнерадостной девочкой, не задумывавшейся над сложными вопросами и неспособной вообще долго на чем-то удерживать свое внимание.

Я испытывала шок за шоком. Привыкшая, что матушка с отцом никогда не выставляли свою и нашу личную жизнь напоказ, в Версале встретилась с полной противоположностью.

В Вене жизнь четко делилась на публичную и личную. Для публики были появления на балконе во время праздников, приемы, поездки, шествия, гуляния… даже для двора Шенбруннский замок, а для нас – закрытые от посторонних глаз внутренние комнаты и Лаксенбург, куда двор просто не помещался, а потому не присутствовал. Матушка говорила, что ей вполне хватает за столом собственной большой семьи, чтобы была необходимость в присутствии десятков гостей за обедом ежедневно. Мы с Шарлоттой за столом на приемах бывали в исключительных случаях, но знали, что это так.

А уж пустить толпу придворных в свою спальню… о таком не могло быть и речи! Даже при рождении детей матушка держала любопытных не в соседней комнате, а гораздо дальше.

Став дофиной, я окунулась совсем в другую жизнь.

В Версале публичность понималась буквально, жизнь королевской пары, а затем и дофинов была не просто регламентирована, она была прозрачна! День состоял из одних церемоний, проходивших на виду у множества любопытных. Когда утром ко мне в спальню вдруг заявилась целая толпа придворных, я решила, что что-то случилось. Но, пожелав доброго утра, никто беспокойства не проявлял и уходить не собирался. Я лежала, до самого кончика носа укрывшись одеялом и ожидая, когда наконец придворные удалятся и можно будет вылезти, чтобы одеться.

Но графиня де Ноай, моя статс-дама, вдруг начала представлять мне дам, указывая их должности при совершении мной утреннего туалета и ритуальном вечернем раздевании. Стало даже дурно: я обязана одеваться и раздеваться не при помощи пары камеристок, а в присутствии десятка пар любопытных глаз? Подавать дневную рубашку будет одна, а принимать снятую другая? Зачем?! Я не могу просто бросить снятую на кровать, чтобы служанки потом убрали? Ответ: нельзя. Почему? Дама выполняет обязанности, которые щедро оплачиваются, и очень гордится своей должностью. Так не лучше ли сэкономить на такой должности?

В ответ смех графини де Ноай:

– Мадам, не вздумайте заняться переделками, вас просто не поймут. Подчинитесь правилам этикета.

Возмущаться дуростью такого этикета нельзя, действительно не поймут, пришлось подчиняться.

Я быстро выучила большую часть правил этикета, но если чего и не знала, то на помощь всегда приходила графиня де Ноай, я прозвала ее мадам Этикет. Любившая меня графиня не обижалась.

Утром торжественный туалет, даже ночной горшок выносился определенной дамой, вечером все в обратном порядке… Смешно потом встречать такую даму на приеме и понимать, что раскланиваешься с той, которая утром уносила твои ночные испражнения. В Вене у нас мадам Лерфенхельд, до того как заняться нами с Шарлоттой, отвечала за весь гардероб старших эрцгерцогинь, здесь, кажется, за каждое платье отвечала своя дама, а за перчатки – иная. Я представляла себе возможный ужас своего экономного и даже прижимистого брата Иосифа, дотошно подсчитывающего расходы на все подряд. Его хватил бы удар от такого расточительства. Сколь же должна быть богата Франция, если может себе позволить даже для дофины держать десятки человек непонятно зачем, щедро кормя и оплачивая ненужные услуги? Много позже я осознала, что это была жизнь взаймы, два предыдущих королевских двора тратили, а рассчитываться пришлось нам с Луи, но тогда такие вопросы меня вовсе не беспокоили. Мне было четырнадцать и куда важнее казалось собственное удобство или неудобство от правил этикета.

Еще одним мучением для меня явилась необходимость есть прилюдно. Не каждый раз, но довольно часто на наши трапезы приходило множество людей. Первый раз я едва не попала впросак, увидев, что зал, где мы должны обедать с Луи, заполняют придворные и просто совершенно незнакомые люди.

– Мадам де Ноай, у нас прием?! А я этого не знала…

Графиня, кажется, даже испугалась вопроса:

– Какой прием?

Заглянув в комнату, она рассмеялась:

– Нет, все просто собрались на публичный обед, и только.

– Но стол накрыт на двоих?

– Вы пригласили кого-то?

– Я нет, но что будут есть все эти люди?

Тут до графини дошло, она рассмеялась снова:

– Мадам, они не будут есть, они будут смотреть, как будете есть вы.

– Что делать?!

– Смотреть. Что тут удивительного?

И все равно я не могла поверить:

– Они будут стоять и смотреть, как мы с Луи будем есть?

– Да, поверьте, это не только у вас, все младшие принцы обедают публично, и король тоже, у него каждый обед публичный, и Мадам Елизавета, и остальные принцессы.

Разговор прервало появление Луи, он предложил мне руку:

– Мадам, нам пора, я проголодался.

– Луи, я не смогу есть, когда на меня смотрят!

– Почему? Пусть смотрят.

Я вдруг поняла, как дурацки выгляжу со своими страхами, глубоко вздохнула и положила свою руку на руку Луи, в конце концов, чем обязанность что-то жевать прилюдно хуже необходимости прилюдно же переодеваться или садиться на горшок за тонкой ширмой?

У Луи был отменный аппетит, и он мог поглощать все, что подавалось, в большом количестве, обгрызать косточки, есть пирожные, запивать и даже требовать добавки, не обращая ни малейшего внимания на десятки любопытных глаз. Я на такое не была способна совершенно, каждый крошечный кусочек норовил застрять в горле. Приходилось себя перебарывать. Но постепенно я привыкла и к склоненной рядом со мной, готовой во всем услужить пожилой графине де Ноай, и к четырем дамам, стоявшим в полном парадном одеянии с блюдами в руках в ожидании, когда дофина проглотит ложку супа, чтобы подать ей оленину или десерт.

Постепенно я привыкла и уже видела тех, кто вокруг. Потому удивительным было понимание, что каждый раз присутствует множество разных людей. На мой вопрос графиня де Ноай утвердительно кивнула:

– Да, посмотреть на публичные обеды приходят все, кто пожелает. Требование – только быть прилично одетыми и иметь шпагу, – чуть подумав, она добавила: – Впрочем, шпагу, кажется, можно взять напрокат у входа в Версаль.

О, Господи! Значит, глазеть на то, как Луи работает челюстями, просто из любопытства, ежедневно приходит половина Парижа?! Я тут же остановила себя: не обольщайся, они приходят поглазеть на будущего короля и королеву. Как только привыкнут, потом схлынет.

Привыкли, но не схлынули. Кроме того, оказалось, что большинство даже не стоит весь обед у одного стола, любопытные путешествовали из одних покоев в другие. У кого-то присутствовали, когда ел суп, у кого-то подглядывали за десертом, у кого-то – за тем, как обгладывают ребрышки убитого на вчерашней охоте кабана.

Иногда доходило до смешного и даже неприятного.

Однажды утром камер-фрейлина уже приготовила мне рубашку, подать которую, однако, не имела права, я разделась донага, готовая принять на себя эту деталь туалета, старшая придворная дама уже сняла перчатку, чтобы взять рубашку, и тут раздалось царапанье в дверь, это пришла герцогиня Орлеанская. Она была куда старше по положению, и возможность подать мне рубашку перешла к ней. Пока герцогиня снимала свою перчатку, снова послышалось царапанье, и вошла графиня Прованская. Луиза, как супруга младшего брата дофина, была членом королевской семьи, и ее права выше, чем у герцогини, потому сорочка перешла к ней.

Из-за открывавшихся дверей, да и просто сквозняков в спальне было совсем не жарко, откуда-то тянуло холодом, я просто замерзла, стоя голышом в ожидании, когда же наконец правила этикета позволят надеть злосчастную рубашку. Видя, что я дрожу от холода, Луиза поторопилась снять свою перчатку скорее, очень хотелось крикнуть, чтобы подавала в перчатке, но это было бы грубейшим нарушением этикета, и я дрожала молча. Но тут графиня, резко дернув рукой, локтем сбросила со столика на пол домашний чепец. Бросились поднимать его. Не выдержав, я рассмеялась:

– Это смешно! Это сумасшествие какое-то!

Тут дамы вспомнили обо мне, стоящей в обнаженном виде, обняв саму себя руками.

Этот случай вынудил меня ввести несколько другой распорядок дня, хотя и он был просто странным для нашего Хофбурга или Шенбрунна.

Хотят видеть, как я одеваюсь, и подавать мне всякую всячину? Прекрасно, только сделать это надо иначе, чтобы не дрожать от холода из-за соблюдения этикета. В результате я разделила первую и вторую часть одевания. Просыпалась между девятью и десятью утра, одевалась при помощи просто камеристок неофициально, молилась, скромно завтракала и бежала проведать дорогих тетушек и сестриц Луи. Особенно мы подружились с Елизаветой.

К одиннадцати следовало вернуться в свои апартаменты, потому что являлся куафер меня причесывать. Это целая наука, даже если не предстоял прием или бал, особенно сложно оказалось ежедневно пудрить огромные сооружения на голове. Мы и в Вене пудрили прически, но не до такой же степени! Кроме того, лично мне это делали не слишком часто, я все же была младшей и для всех маленькой. Чтобы не засыпать пудрой весь наряд, мы накидывали большие пелерины, а потом лишнюю пудру с них стряхивали. Вообще, пелерины стали неотъемлемой ежедневной деталью, пудру периодически приходилось подсыпать и тогда без такой накидки не обойтись.

К двенадцати являлась целая толпа придворных, страстно желающих посмотреть (и к чему это делать каждый день, словно могло появиться что-то новое?), как я буду мыть руки и накладывать румяна. При этом строго согласно этикету подавались полотенце и баночка с румянами.

Мне они были совершенно не нужны, собственный румянец играл на щеках, но приходилось подчиняться и старательно размазывать по щекам искусственный. Правда, я категорически сопротивлялась тому, чтобы румяна накладывали красными кругами, как делали при дворе многие. Долго пришлось объяснять и настаивать, чтоб хотя бы повторяли мой собственный румянец.

После этого кавалеры удалялись, а дамы помогали мне одеваться парадно. Ко всему этому я легко привыкла, как и к необходимости обедать прилюдно. Просто ела, как птенчик, вызывая изумление у присутствующих.

Но мое озорство временами ставило в тупик даже видавшую виды мадам Этикет. На вопрос, какое поведение будет считаться приличным для дофины, упавшей с осла, мадам де Ноай долго не могла ничего ответить. Зато мадам очень гордилась тем, что быстро обучила меня двум премудростям: умению управляться с тяжелым шлейфом и фижмами юбок и версальскому шагу. И то и другое получилось легко благодаря моей любви к танцам. И все же брать несколько уроков у месье Юара, обучавшего искусству реверанса, пришлось. К счастью, умение держать спину (моя осанка нравилась матушке) и танцевать помогли освоить и легкий версальский шаг, при котором не грозило наступить на шлейф впереди идущей дамы или попросту споткнуться. Впереди меня ходили теперь редко, но шаг действительно был легким, порхающим, и очень мне нравился.

И все же без неприятностей не обошлось. Подход ко многим вещам в Вене и в Версале был противоположным, и я, наученная матушкой, временами делала что-то не то, особенно касающееся этикета. Если мелкий проступок вроде взятой из рук у камер-дамы рубашки еще можно скрыть, то бывали неприятности и похуже, вызывавшие настоящий скандал, причину которого я долго даже не понимала.

Предстоял бал, и я с внутренним трепетом к нему готовилась, так хотелось показать свое умение легко скользить по паркету, чувствовать музыку, очаровывать…

Когда ко мне пришла дальняя родственница, графиня де Бриони, и попросила поставить ее дочь, Анну Шарлоту, мадемуазель де Лоррейн, в одну из пар, открывавших менуэтом бал, я даже не задумалась. Графиня де Ноай потом очень долго укоряла за такое самоволие, требуя, чтобы я советовалась в подобных случаях обязательно. Но мне был всего пятнадцатый год, и мысли в голове роились совсем о другом, я обещала графине де Бриони попросить короля о такой услуге, все же она была моей дальней родственницей, а матушка всегда твердила, что родственные связи за границей – дело святое.

Откуда мне, а потом и королю было знать, что герцогини против такого нежданного продвижения вперед несчастной Анны Шарлотты? Видно, графине де Бриони не удалось договориться с герцогинями или она не захотела этого делать, получилось, что их обошли, и это вызвало такой скандал!.. Пришедшие в ярость многочисленные ревнительницы строгого этикета объявили, что на бал просто не придут. Это грозило сорвать прием совсем. Бал состоялся, но скандал продолжал развиваться, нашлось много тех, кто буквально потребовал у короля разобраться с вопиющим нарушением правил. Людовик был в шоке, он терпеть не мог этих дамских разборок и отказался принимать какие-либо меры (да и какие меры можно было принять?), объяснив, что приглашением в одну из первых пар мадемуазель де Лоррейн было его любезностью дофине. Получилось, что во всем виноватой оказывалась я.

В результате бал был совершенно испорчен, никакого моего триумфа, напротив, на меня теперь смотрели, как на иностранку, презирающую правила Версаля и готовую ради продвижения родственников даже их нарушить. Нет, старые герцогини ничего не имели даже против самой мадемуазель, они протестовали против того, что ее поставили в пару с графом д’Артуа в обход их воли! Остаток ночи после бала я проплакала. Дома жить с оглядкой на мать, а теперь попасть вот под такой страшный диктат целого двора! Но другой жизни просто не было, и решила во всем советоваться с мадам Этикет, а еще, конечно, с матушкой. Хотя советы именно матушки временами заводили в тупик, потому что шли вразрез с требованиями Версаля.

Например, она категорически требовала, чтобы у нас с Луи была общая двуспальная кровать, доказывая, что именно так и рождается страсть между супругами. Но никакой страсти у нас не было, после первых неудач Луи пообещал, что сделает меня своей женой после собственного шестнадцатилетия, которое мы собирались праздновать в Компьене. Я воспарила духом, все же ежемесячно, отчитываясь перед матушкой, писать, что ничего не произошло, не слишком приятно.

Наивный ребенок, я умудрилась поделиться своей радостью с тетушками. Ах, какой же это вызвало восторг! Наконец-то, наконец-то их дорогой племянник собрался стать настоящим мужем очаровательной малышки.

Все бы ничего, если бы болтовня не выплеснулась за пределы тетушкиных апартаментов. Двор с восторгом подхватил сплетню – и понеслось… О неспособности Луи «оседлать кобылку» и так говорили слишком много, практически на каждом углу, на улицах даже распевали неприличные куплеты вроде: «Овладел – не овладел, поимел – не поимел». Бедный Луи совсем замкнулся, он вернулся в нашу постель, куда перестал приходить после нескольких первых ночей, но все равно ничего не получалось. Я так и оставалась девственницей.

Подкупленная прислуга регулярно сообщала самым разным дипломатам, что мои простыни остаются девственно чистыми и даже не смятыми по утрам. Сначала я требовала у графини де Ноай удалить мерзких болтушек, но та лишь пожала плечами:

– Мадам, вы полагаете, что следующие будут менее болтливы? Если есть возможность заработать, выдавая ваши секреты, то кто же удержится?

– Но им достаточно платят и они давали клятву верности?!

– Денег никогда не бывает много, а клятва… не на Библии же. К тому же они вам верны, другие болтают гораздо больше.

Графиня де Ноай, сама того не желая, сделал подарок Антуанетте. Именно во время ее недели танцевальных вечеров дофина сблизилась с принцессой де Ламбаль, давно привлекавшей ее внимание.

В этом не было ничего удивительного, у дофины сложилось довольно странное для юной девушки общество – Антуанетта ежедневно по несколько часов проводила с тетушками Аделаидой, Викторией, Софией и Луизой. Влияние престарелых дам было очень сильным, именно из-за него неопытная дофина любила одних и ненавидела других. Тетушки с удовольствием вели войну против мадам Дюбарри руками дофины. Если б только знать, насколько это осложнит ей жизнь в будущем!

Дофине давно требовалась близкая по статусу и возрасту подруга. Принцесса была вдовой, вспоминающей собственное замужество с ужасом, но славилась чистотой и безупречным поведением. Да, она не была слишком умна, но доброта и некоторая меланхоличность так напоминали Антуанетте Шенбрунн, Мими с Изабеллой и ее саму с Шарлоттой… Привыкшая к нежной дружбе с сестрой, дофина невольно искала такого же общества, но сестры мужа были слишком малы для этого (это позже они с Елизаветой станут близкими подругами), а тетушки слишком стары.

В Версале новая свадьба – женился второй внук короля, Людовик Станислав.

У меня с братьями мужа довольно странные отношения. Станислав одного со мной возраста, Карл – на год моложе. Три брата совершенно разные: старший, Луи, серьезен, застенчив, неуклюж. Станислав умнее, даже хитер, злобен и нагловат. Он рослый, крупнее Луи, полный, но при этом очень подвижен. Самый очаровательный Карл, граф д’Артуа. Возможно, с годами он тоже располнеет и станет солидным, но пока это был болтун, умевший очаровывать и явно гораздо более опытный в альковных делах, чем дофин.

Станислав откровенно ненавидел Луи, считая, что это он, а не мой супруг должен быть дофином, что он куда больше годится для роли будущего короля.

Ненависть и зависть усугубились тем, что я Станиславу явно понравилась, как и Карлу тоже. Карл был даже откровенно влюблен, но наши отношения удержались на грани дружбы, чему не верили придворные.

Не имея возможности изменить решение деда и закон, Станислав постоянно насмехался над Луи Августом, иногда весьма оскорбительно, тем более когда появился такой повод, как неспособность выполнять супружеский долг. С одной стороны, Станислав радовался, ведь, не имея наследников, тем более мужского пола, Луи обязан будет оставить престол ему. Я злорадно думала, что мой супруг проживет куда дольше своего младшего брата. Потому что много времени проводит на воздухе и в седле и занимается физическим трудом.

Но временами насмешки становились невыносимыми, и тогда на помощь Луи приходила я со своим едким язычком. Муж смотрел на меня с благодарностью, но я понимала, что из-за такой помощи ему еще хуже, что за дофин, который не может защитить себя сам? Постепенно наши со Станиславом отношения из хороших превращались в ненавистные.

И вот его решено женить. Уже заранее было известно, что будущая супруга – Мария-Жозефа очень некрасива, если не сказать больше – уродлива. В ответ на такие разговоры Станислав презрительно возражал:

– Зато она из очень плодовитой семьи, у ее матери четырнадцать детей, а у ее бабушки было и вовсе девятнадцать!

Я едва сдержалась, чтобы не напомнить, что у моей матушки тоже шестнадцать, однако у меня их нет вовсе. Такое замечание было бы слишком болезненным для Луи, а так хотелось поставить на место противного Станислава, ведь понятно, почему он это говорит – чтобы унизить нас с Луи.

И вдруг я получила неожиданное подкрепление со стороны той, от которой не ожидала и вовсе не желала ничего, – мадам Дюбарри. Фаворитка насмешливо поинтересовалась, все ли дети столь некрасивы или только одна Жозефина?

Станислав, кажется, с трудом удержался, чтобы не наброситься на фаворитку с кулаками, а я мысленно ей зааплодировала. Но только мысленно, я демонстративно не замечала эту даму.

Когда невесту Станислава, Марию-Жозефу, привезли в Версаль, мы даже пожалели бедолагу.

Вот почему, когда меня только готовили к поездке во Францию, надо мной измывались целый год?! Исправляли зубы, улучшали фигуру, хотя было понятно, что она просто детская, воспитывали и обучали… Почему этого всего не сделали с Жозефой? Почему ее не заставили похудеть или выщипать черные усы на верхней губе, почему не вымуштровали во французском, не выровняли зубы, не улучшили цвет лица, не научили наконец, как замазать оспины на щеках? Почему я должны была быть совершенством, а другим можно оставаться самими собой?

Но я тут же поняла, что мне нравится быть совершенством, и теперь я могла гордиться тем, что выглядела совсем не так, как Жозефа, хотя была куда ее моложе. А еще я злорадно прошептала Луи:

– Будущая графиня Прованс действительно не отличается ни красотой, ни изяществом, не повезло графу. Думаю, вам, Луи, повезло куда больше.

Супруг внимательно посмотрел на меня и вдруг широко улыбнулся. Я так редко видела у него улыбку, наверное, даже никогда, потому просто замерла. Вот если бы он всегда так улыбался!

Противостояние со Станиславом, как ни странно, сильно сблизило нас с Луи. Мы вдвоем отбивали его нападки, и теперь я все чаще ловила на себе взгляд мужа, и все чаще он был восхищенным.

После свадьбы Станислав стал почти открыто хвастать своими успехами в постели. По Версалю разносилось: «четыре раза за ночь!» Я успела если не подружиться с Жозефой, то хотя бы принять ее в свой круг, потому что понимала, как ей одиноко в малознакомом обществе, и вспоминала себя год назад. Поэтому у меня была возможность осторожно поинтересоваться действительным положением дел. Жозефа изумленно подняла на меня глаза:

– Что, четыре раза, мадам дофина?

Пирожное застряло у меня в горле. Она даже не понимает, о чем я говорю?! А как же потрясающие рекорды Станислава, едва ли не затмевающие успехи деда, по ночам? Не желая обидеть бедную Жозефу, я ни словом не обмолвилась при дворе о настоящем положении дел, но сказала Луи:

– Луи, Станислав лжет о своих делах с Жозефой. У них ничего такого нет.

Дофин изумленно уставился на супругу, потом странновато дернул головой:

– Почему вас это интересует? Не лезьте в чужие дела, достаточно своих.

Антуанетта половину ночи проплакала. Она ведь так хотела помочь мужу, а он просто нагрубил в ответ! Разве ее вина, что он даже не пытается стать действительно мужем? Не в красоте и привлекательности дело, Жозефа куда страшней, но Станислав же не отказывается с ней спать. Пусть даже не четыре раза за ночь, но хотя бы женой ее сделал?

Как много может значить слово…

Тетушки не могли слышать имени мадам Дюбарри! Стоило ему прозвучать, как у всех троих разливалась желчь. Я подозревала, что она разливалась у Аделаиды, а остальные ее просто привычно поддерживали. Фаворитка короля, конечно, не та особа, с которой мне хотелось бы разговаривать, но если бы не тетушки, я не начала бы такую войну против мадам Дюбарри. Хотя именно из-за нее я в первый же день попала в дурацкое положение. Если честно, то из-за себя, но вызвано оно было именно мадам Дюбарри.

Во время обеда я обратила внимание на красивую молодую женщину с большими голубыми глазами. Она мне очень понравилась, и я поинтересовалась у графини де Ноай, кто это. Сначала поступила глупо графиня, ей бы тихонько осадить меня, а моя наставница вместо этого уперлась взглядом в свою тарелку, как и большинство сидящих за столом. Решив, что меня просто не расслышали или не поняли, я повторила вопрос погромче, стараясь четче выговаривать слова. Но и на сей раз все прятали глаза, потом кто-то поинтересовался, нравится ли мне эта дама?

– О, да, очень! Каковы ее обязанности при короле?

Я уже поняла, что она как-то связана с королем, потому что привел ее именно Людовик.

Мой голос был требователен, все же неприятно сидеть и ждать ответа на простой вопрос, кто перед тобой. Графиня де Ноай замямлила:

– Она… доставляет королю удовольствие.

– О, тогда я составлю ей конкуренцию, потому что теперь я буду стараться доставлять королю удовольствие!

Мне действительно казалось, что отныне моя задача – развлекать короля разговорами, как можно чаще улыбаться ему своими исправленными зубами, быть милой и очаровательной, чтобы он всегда был в хорошем настроении.

Но придворные почему-то просто уткнулись в свои тарелки, а многие даже закашлялись. Я сказала что-то не то?

Графиня де Ноай тихонько пояснила:

– Это не совсем то удовольствие, которое вы себе представляете. Это удовольствие особого рода.

Краска бросилась мне в лицо, я поняла, что перед мной любовница короля мадам Дюбарри, о которой, вообще-то, рассказывали еще в Вене. Как же можно было так опозориться?! Хорошо, что дофин ничего не понял или просто не расслышал, его интересовала только еда.

Но как может любовница короля, да еще и с таким грязным прошлым, как у Дюбарри, сидеть за одним столом с приличными людьми, с нами с Луи?! Я уже ненавидела эту наглую выскочку!

Поэтому, когда тетушки объявили, что у них с мадам Дюбарри настоящая война, я безоговорочно встала на сторону тетушек! Она от меня не услышит ни слова. Я в Версале не хозяйка, хотя и первая дама, но разговаривать с ней меня никто не может заставить.

Короля удивило мое неприятие мадам Дюбарри и упорство в нежелании с ней общаться. Я действительно проходила мимо, не поворачивая головы в ее сторону и не отвечая на ее приветствия. Если нам приходилось какое-то время стоять рядом, например в ожидании короля, я норовила уставиться в окно, принималась напевать какую-то мелодию, заговаривала с совершенно неинтересными мне людьми, только бы не общаться с ней.

Двор поделился на две части и замер в ожидании развязки. Но я ни ссориться, ни сдаваться не собиралась, я просто не замечала ту, перед которой склонялись многие другие. Мне можно, я дофина, первая дама Версаля.

Короля сначала эта ситуация забавляла, потом начала сердить. Видно, очень уж сильно на него наседала сама мадам Дюбарри, требуя, чтобы он заставил меня сказать ей хоть слово. Я сопротивлялась, как могла. Король вызвал нашего посла Мерси д’Аржанто и выговорил ему из-за моего поведения. Пришлось и мне выдержать натиск Мерси. Я устояла. Во время второй беседы король на посла уже кричал. Но не на меня же, потому я все равно не замечала мадам Дюбарри.

Придворные уже заключали пари, тетушки ежедневно уверяли меня, что я единственная защитница целомудрия в этом вертепе, а по сему просто героиня.

– Так ей! Не вздумайте с ней разговаривать!

– Не вздумайте! – подтверждала слова старшей сестры Аделаиды Виктория.

– Разговаривать! – соглашалась Софи.

Я «не вздумывала».

Все закончилось неожиданно. Я писала матушке каждый месяц и каждый месяц получала от нее письмо. Распечатав очередное, я была просто потрясена: матушка выговаривала мне за неправильное поведение с мадам Дюбарри!

«Я не понимаю вашего поведения, Антуан. Какое-нибудь слово о ее наряде, ничего не значащая фраза, произнесенная по ее поводу… пустяк вызывает у вас столько гримас? Вам передали пожелание короля, и вы посмели не выполнить его волю? Вам следует видеть в Дюбарри всего лишь даму, допущенную ко двору и к обществу короля. От вас не требуется ни дружбы с ней, ни низости, ни фамильярности… Нужно всего лишь безразличное слово, взгляд, это не для самой дамы, а для короля, вашего деда и покровителя».

Мария-Антуанетта опустила руку с письмом, не решаясь поверить в то, что прочитала. Ее строгая в вопросах нравственности матушка советовала признать развратную женщину?! Антуан хорошо помнила, что у отца тоже бывали любовные связи, но никому не приходило в голову представлять дам легкого поведения ко двору и требовать к ним внимания.

В таком виде ее и застал австрийский посол Мерси д’Аржанто.

– Мадам дофина, я полагаю, ваша матушка не стала бы давать вам неподходящий совет…

– Я не ожидала от императрицы столь странного совета. Признавать распутную женщину? Это не в моих правилах.

– Мадам, всего лишь сделав вид, что не подозреваете о том, чем занимается мадам Дюбарри в спальне короля, вы окажете большую услугу Австрии, потому императрица и вынуждена просить вас о такой мелочи.

– Но почему?!

– Императрице Марии-Терезии нужны кое-какие уступки от Франции, на которые Его Величество Людовик мог бы пойти в обмен на вашу любезность. Подумайте, несколько ничего не значащих слов могут помочь вашей Родине. В конце концов, вас это ни к чему не обяжет, а вопросов разрешится множество, мадам.

– Я подумаю…

Мария-Антуанетта не скрывала, что она в шоке, но кто мог ее понять? Таковы правила французского двора, здесь принято не только признавать очередную фаворитку короля, но и всячески угождать ей и добиваться ее милостивого внимания.

Королевы обладали куда меньшей властью, чем любовницы. Неужели так будет и в ее собственной жизни? Неужели Луи тоже заведет себе фаворитку, которую придется терпеть ей, супруге? Ужасно!

Но пока от простого слова шестнадцатилетней девочки зависело международное положение, и она сдалась – сказала это слово.

Королевский прием 1 января 1772 года был многолюдным, Версаль запружен разодетыми, благоухающими, сверкающими дамами и кавалерами. Когда в зале появилась маленькая дофина, мадам Дюбарри невольно выпрямилась, сейчас эта девчонка снова покажет свое презрение, пройдя мимо с высоко поднятой головой или демонстративно отворачиваясь. Напрягся и король Людовик, предчувствуя новые выговоры со стороны своей любовницы. С одной стороны, он даже уважал упрямство маленькой дофины, с другой – оно начинало надоедать, ведь за каждой такой встречей следовало бурное объяснение с мадам Дюбарри. Черт бы побрал эту настырную австрийку с ее моральными ценностями! Научила Мария-Терезия дочь моральным ценностям на его голову. И вдруг…

Мария-Антуанетта остановилась прямо перед мадам Дюбарри, чего никогда не бывало. Придворные замерли, кажется, даже музыка стала звучать тише… Прекрасные фиалковые глаза дофины поднялись на любовницу короля, а коралловые губки произнесли:

– Сегодня в Версале многолюдно.

И все!

Дюбарри взволнованно подтвердила, хотя в этом не было никакой необходимости:

– О, да, мадам дофина…

То, что последовало, вызвало у Марии-Антуанетты полнейшее изумление. Ничего не значащая фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы, двор, кажется, сошел с ума, король, обезумев от радости, бросился ее обнимать, словно дофина действительно вернула жизнь мадам Дюбарри! Придворные сорвались с места сообщать о произошедшем всем, всем, всем. О… дофина заговорила с фавориткой короля! То, чего так долго ждал весь двор, случилось!

Все, кажется, забыли, по какому поводу прием, праздновали только это событие. Несомненно, завтра во все концы Европы письма сообщат важное политическое событие: Дофина сказала мадам Дюбарри, что в Версале многолюдно! А она-то наивно предполагала, что политика делается в кабинетах вроде матушкиного или серьезными людьми, такими, как Венцель Кауниц…

Мария-Антуанетта заметила, что дочери короля едва не плачут от досады, ведь сестры Луи считали дофину своей сторонницей. Как же ей не хотелось терять доверие и дружбу Елизаветы, которую Антуанетта уже считала настоящим другом. А вокруг были улыбающиеся лица, все едва не поздравляли друг друга с замечательным событием. Не выдержав, Мария-Антуанетта поспешила исчезнуть, через некоторое время король, сколько ни выглядывал, найти дофину не смог. Людовику так хотелось сделать для девчонки что-то приятное в ответ на ее уступку.

На вопрос короля, где мадам дофина, ответили, что удалилась.

– Вот упрямица! – усмехнулся монарх, но это уже не меняло дела. Вопросов больше не было. Людовик догадывался, что, вернее, кто заставил Антуанетту смириться, это, конечно, ее матушка Мария-Терезия, умнейшая женщина прекрасно знала цену уступок, она даже вела тайную переписку с мадам де Помпадур, когда в этом была необходимость. Людовик был согласен сделать любые уступки Австрии, если только они не задевали лично его или фаворитку. Первое просто неприятно, а второе могло вызвать такую бурю, по сравнению с которой страшный шторм на море покажется мелкой качкой.

Но все зря надеялись, что последует продолжение, когда на следующее утро Мерси пришел поблагодарить Марию-Антуанетту за оказанную помощь Австрии, та ответила довольно холодно:

– Этого достаточно. Эта женщина не услышит больше от меня ни звука.

Но больше никто и не требовал, теперь ярые противники Дюбарри, надеявшиеся на поддержку дофины, перестали третировать фаворитку, и та чувствовала себя на седьмом небе.

Мария-Антуанетта получила сразу два урока: политика, во всяком случае во Франции, часто делается не в кабинетах, а в постели, и нужно приложить все силы, чтобы у Луи не оказалось любовницы, способной вот так командовать королем.

Это ужасно, кажется, во Франции нет других дел, кроме как разбираться с мадам Дюбарри и мимолетными увлечениями короля! Став хозяйкой положения после одной-единственной фразы, брошенной дофиной на приеме, мадам спокойствия вовсе не приобрела. Но если раньше ее тревожило третирование двора, то теперь мадам всерьез переживала из-за своих отношений с королем, вернее, его отношения к другим женщинам.

Проблемы

У Луи Августа оказались проблемы, причем в том, где Антуанетта совершенно не ожидала. Шли день за днем, но не только в первую ночь, а и во все следующие ничего не происходило, она оставалась девственницей.

Мария-Антуанетта в который раз пролежала половину ночи без сна. Вокруг столько разговоров о страсти, о любовных утехах, столько рассказывается анекдотов, отпускается шуток… а она снова спала одна. Собственно, как всегда. Сколько можно ждать выздоровления Луи, не проще ли ему один раз перетерпеть боль и стать полноценным мужчиной и мужем? Но стоило заговорить на эту тему, супруг дернул головой и выбежал вон, словно она сказала что-то совершенно неприличное.

Дофину захлестывала волна обиды и горечи. Ну почему она должна вымаливать внимание мужа, уговаривать его попробовать еще раз или решиться на небольшую операцию?! Разве ее вина, что у него недостаток? Униженная девушка почти каждый вечер обливалась слезами. А вчера услышала, как за ее спиной одна из придворных дам тихонько сказала другой, что они с дофином друг дружки стоят, любая другая на месте «этой австриячки» давно завела бы любовника. Вспомнив об этом, Антуанетта снова расплакалась, любовники есть у всех, но заведи такового она, тут же поднимут крик. И так вон косятся из-за дружбы с братьями супруга, даже пускают гадкие сплетни. Собственно, автора сплетен она прекрасно знала, фаворитка короля нашла способ отомстить дофине за долгое третирование.

Муж предпочитает ее обществу столярные занятия, а ласкам – мирный сон после сытного ужина? Пусть! Она не собирается сидеть и плакать от унижения и горечи. И выпрашивать его внимание или ласки тоже не собирается. У нее будут свои интересы.

Антуанетта вспоминала домашние спектакли и танцевальные вечера. Вот чем надо заняться. Пусть Луи спит, она будет танцевать!

Король соизволил обратить внимание на дофина и дофину, но вовсе не потому, что заинтересовался будущим Франции, а потому что нашептала в уши Дюбарри. Антуанетта не собиралась приглашать ее на свои спектакли или танцевальные вечера, дофина сдержала слово, данное Мерси, что не скажет больше фаворитке ни единой фразы. Но Дюбарри злилась не только поэтому. Антуанетта была куда моложе и интересней. Живая, подвижная, красивая, кажется, не ведающая опасностей, веселая… она могла бы запросто затмить фаворитку, если бы пожелала. Но они мало пересекались, у дофины был свой, более молодой, круг, в том числе и поклонников.

Дюбарри не выдержала и наговорила гадостей королю, мол, эту рыжую девчонку скоро станут тискать по углам Версаля. Людовик внимательно пригляделся к любовнице, раньше Дюбарри злилась, когда король менял ее на другую, теперь злость была иной, фаворитка явно чувствовала силу юной дофины. Что она там говорит о тисканье по углам? Но супруга Луи так молода, она очаровательный ребенок, не больше, какие углы? Если они и есть, то только на костях у девчонки…

На следующий день, вспомнив вечерний разговор, Людовик присмотрелся к Антуанетте и был просто потрясен. Как это он умудрился пропустить взросление такой очаровательной девушки? Из не оформившегося птенчика, какой дочь Марии-Терезии появилась во Франции, дофина превратилась в красивую молодую женщину, подвижную, как ртуть, с изумительными фиалковыми глазами, капризно изогнутыми губками, стройным станом и очень красивыми руками. Теперь шея уже не казалась слишком длинной и тонкой, напротив, ей придавала особую красоту осанка Марии-Антуанетты, и ростом девочка тоже подтянулась…

Красоту юной дофины оценил не только король, вокруг нее действительно вились воздыхатели. Интересно, куда же смотрит Луи? Этот увалень может просто проспать собственную супругу. Кстати, почему у них до сих пор нет детей? Людовик твердо решил поинтересоваться этим вопросом, причем сделать это у самой Антуанетты.

Чтобы задать столь щекотливый вопрос, король отправился в покои снохи, не предупреждая об этом фаворитку. Из комнат слышались веселые голоса и смех, дофина была явно не одна. Слуга собрался доложить хозяйке о неожиданном госте, но Людовик прижал палец к губам, ему хотелось послушать, есть ли там Луи и о чем говорит молодежь.

Голоса внука дед не услышал, а вот внучка наставляла кого-то:

– Нет, нет! Вы неверно поете, мсье Глюк не одобрил бы такого ритма. Надо вот так! – она напела своим прелестным голоском какую-то мелодию.

Тот, кому дофина давала наставления, попробовал повторить, получилось несколько хуже, но король с изумлением узнал голос младшего из внуков, брата Луи, графа д’Артуа. Два внука Людовика – Станислав, граф де Прованс и Карл, граф д’Артуа, недавно женились на сестрах Савойских – Луизе и Марии-Терезе. Это хорошо, что братья дружны. Увальню Луи, конечно, трудно угнаться за своей быстрой женой, но пусть хоть учится у младших братьев.

Однако королю стоять под дверью, даже по собственному желанию, как-то некрасиво, и Людовик вошел. Веселье немедленно прекратилось, видно, у них шла репетиция какого-то спектакля, а верховодила явно Антуанетта. Быстро окинув взглядом комнату, король удивился отсутствию Луи.

– А где Луи?

Антуанетта пожала плечами:

– Спит, как всегда.

– «Как всегда?»

– Да, он не засиживается подолгу вечерами и не участвует в наших спектаклях.

Чтобы как-то замять возникшую с его появлением неловкость, Людовик принялся расспрашивать о том, что за спектакль они готовят, и быстро понял, что в отношении заводилы прав, здесь действительно верховодила Антуанетта. Но его насторожило не это, а то, какими влюбленными, даже горячечными, глазами смотрел на жену Луи его младший брат д’Артуа. Он недавно женился, но явно влюблен в дофину.

– А где ваша супруга, Карл?

– Тоже спит, – рассмеялся граф, – но только не с Луи.

Вокруг раздался смех. Людовик, оценивший шутку внука, смеялся вместе со всеми. Но было уже поздно, и молодежь поспешила разойтись. Король несколько задержался, ему хотелось поговорить с безумно похорошевшей и такой незнакомой дофиной. У Луи красивая жена, как он может спать, когда вокруг Антуанетты вьются другие? Людовик вдруг вспомнил, что именно вызвало его интерес к Антуанетте: Дюбарри принесла сплетню о ее романе с Артуа и о том, что дофина скоро начнет заниматься любовью прямо на лестницах Версаля.

Людовик имел большой жизненный опыт и прекрасно знал, что лучший способ заставить человека отвечать честно – это задать вопрос неожиданно и не позволить размышлять над ответом. Потому едва за гостями дофины закрылись двери, поинтересовался в лоб:

– Говорят, у вас связь с Карлом? Вы не боитесь, что Луи обидят сплетни?

– Я ничего не боюсь, я девственница!

Фиалковые глаза смотрели прямо и с вызовом. Растерялась не дофина, растерялся король:

– Как… девственница?

Антуанетта пожала плечами:

– Вы полагаете, что можно стать женщиной, если муж спит ночами в своей спальне?

– Можно, – усмехнулся король, – только от другого, но я бы этого не хотел. Я поговорю с Луи.

– Не стоит этого делать, сир, он может решить, что я пожаловалась.

Чуть подумав, Людовик кивнул, это действительно выглядело бы жалобой жены на мужа.

– Я подумаю, что можно сделать. Но вы будьте осторожны, сплетни легко пустить, но очень трудно опровергнуть.

– Особенно пущенные мадам Дюбарри?

Если бы она не упомянула имя любовницы, король был бы полностью на ее стороне, но такая оплошность дорого стоила Марии-Антуанетте. Людовик ничего не рассказал о вечерней беседе фаворитке, да и никому другому, но и помогать дофине тоже не стал. Антуанетта так и осталась девственницей.

Король Людовик не слишком любил вникать в чужие проблемы, считая, что каждый должен решать свои. А уж долго размышлять над ними не собирался и вовсе. Потребовала Дюбарри, поговорил с дофиной, этого достаточно. Они не маленькие дети, сами договорятся.

Жизнь королевской семьи так и продолжилась: король развлекался с мадам Дюбарри, которая снимала и назначала министров, его внук Луи Август вытачивал что-то на станке, читал умные книги, наедался на ночь и сладко спал в своей постели вместо того, чтобы обнимать жену, а его супруга Антуанетта с утра до вечера придумывала себе развлечения и занятия от скуки.

Но никакие веселые занятия: театральные постановки, катания на санях или прогулки, танцы до упада, карточная игра не могли заменить одного – полноценной супружеской жизни. Ведь ее привезли во Францию с главной целью – рождения наследника престола, будущего дофина. А как можно родить, если супруги видятся лишь днем и прилюдно? Судьба, а вернее мать, дала ей мужа, совершенно негодного ни для того, чтобы быть королем, ни для того, чтобы стать даже просто мужем! Но если королем Луи мог и не стать, то супругом он уже числился, следовало исполнять супружеские обязанности. А как раз вот это не получалось. Дело оказалось не в полноте или нерешительности дофина, а в небольшом физическом недостатке, не позволяющем ему полноценно исполнять эти самые обязанности и легко устранимом с помощью скальпеля.

Сначала Марию-Антуанетту просто задевало то, что супруг уходит к себе, пожелав покойной ночи, вместо того чтобы провести время у нее в постели. Но дофина была слишком юной и не слишком горячей по натуре, чтобы настаивать на объятиях, ей хватало дневных хлопот и развлечений. Правда, приходилось оправдываться перед матушкой, решительно требующей, чтобы дочь оказывала мужу гораздо больше знаков внимания. Мария-Терезия, помнившая собственный бурный медовый месяц и немедленную беременность, была уверена, что дочь не прикладывает достаточно усилий и сама не горит желанием, чтобы стать если не матерью, то хотя бы женщиной.

В этом сказалось воспитание девушки, ее учили вести приятные разговоры, танцевать, улыбаться, быть обворожительной днем, но не сочли нужным объяснить, что же происходит между мужчиной и женщиной ночью и как это должно быть. А спросить оказалось не у кого, не пойдешь же за советом к ненавистной Дюбарри? Сестры супруга, с которыми подружилась дофина, сами были девами и опыта в подобных делах не имели.

Конечно, Мария-Антуанетта знала в принципе, что и как, но никто же не сказал, что в неудачах супруга виновата не она, а короткая уздечка у мужа и недостаточно горячий темперамент, чтобы ее просто оборвать в пылу страсти. В результате бедолага, раз за разом пытавшийся сделать Антуанетту хотя бы женщиной, терпел фиаско и поспешно удалялся, низко опустив голову и покраснев до корней волос. Это было ужасно!

Постепенно и он, и она предпочли просто прекратить мучительные попытки. Прошло три года после свадьбы, а дофина все еще была девственна.

Возможно, даже это ее не слишком смутило бы, не живи бедняга в Версале. Вокруг все вздыхало, лепетало, говорило, кричало о любви и сладострастных объятиях, а она не знала даже простых супружеских ласк! Марии было уже восемнадцать, самое время любить и быть любимой, но супруг предпочитал ее обществу охоту, возню с хитроумными замками, ремонт и изготовление мебели и умные беседы по экономике и истории. Луи Август был тяжеловесным, очень трудолюбивым, страшно нерешительным и робким. Смущался и не любил ни светских развлечений, ни блестящих разговоров, не мог продемонстрировать искрометный юмор или большие познания.

Если бы король Людовик внимательней пригляделся к внукам, он без труда понял, что из троих братьев меньше всего на роль будущего монарха годился именно Луи. Но Людовику было некогда, его с головой занимали проблемы с любовницами и восстановление собственных гаснущих мужских сил, которых пока больше чем достаточно, но уже не столько, как раньше, к тому же король давно пресытился ласками и просто не знал, чем себя еще развлечь. Не скатываясь в оргии, трудно столько лет оставаться блестящим, неутомимым любовником. Деду было не до внуков.

Зато до зятя оказалось Марии-Терезии. Императрица, страшно обеспокоенная проблемами дочери, обратилась к врачу. Оказалось, что эта проблема легко разрешима. Таким страдают многие юноши, но уздечка либо рвется сама в порыве страсти, либо подрезается ножом хирурга. У подавляющего большинства происходит первое, изредка приходится применять второе.

В Версаль полетело очередное секретное послание императрицы королю, а вернее, заботливой обеспокоенной матери деду. Дед, у которого подобные проблемы оказались в далеком прошлом, не понимал ни внука, ни забот, но к просьбе прислушался.

Однажды утром в спальню молодоженов явился придворный врач. Луи Август поспешно ретировался, а дофина была подвергнута тщательному медицинскому осмотру, в результате которого королю доложено, что она все еще девственница.

Людовик обомлел: внук так и не сделал Антуанетту настоящей женой?! Хорошо, что у императрицы Марии-Терезии хватало выдержки, чтобы не требовать расторжения брака, а у дофины благоразумия не завести себе любовника.

На беседу был вызван внук. Но сначала состоялся спор с мадам Дюбарри. Услышав о проблеме, любовница просто пожала плечами:

– В чем дело, месье? Отведите его в бордель.

На мгновение король просто потерял дар речи. Дюбарри рассмеялась:

– Ну, не ведите сами, отправьте с кем-то. Или пригласите пару красоток из борделя в Охотничий Домик и отправьте туда внука. Он вернется оттуда мужчиной, и ему очень понравится спать с дофиной, уверяю вас!

Возможно, было и так, но король вдруг подумал о том, что если внук с такого возраста станет пользоваться услугами красоток борделя или им подобных, то пресыщение наступит куда раньше, чем даже у него самого. В конце концов Людовик завел себе первую фаворитку лишь после того, как супруга, родив десятерых детей, вдруг объявила, что ей надоело удовлетворять короля и быть беременной, и отказала ему в месте подле себя в спальне. Обидевшись, Людовик бросился в любовную круговерть и не мог остановиться до самой старости. Он не желал такой судьбы внуку, но делать что-то надо…

Людовик шел к деду, как на Голгофу, прекрасно понимая предмет предстоящей беседы, ведь его тоже обследовал врач и отклонений не заметил. Да и как можно было заметить такое у невозбужденного мужчины?

Но король схитрил, он позвал внука на охоту. Сам Людовик из-за все возрастающей слабости уже не ездил верхом, и внука тоже позвал к себе в карету. Немилосердно трясло, приходилось обеими руками держаться за поручень, разговаривать трудно, потому обменялись лишь несколькими фразами по поводу предстоящего загона.

Охота получилась так себе, но когда уселись передохнуть, Людовик завел разговор об интересах внука, спросив, чем тот увлекается. Сначала Бэри привычно мямлил, но потом разговорился, и король с изумлением узнал, сколь многим увлекается Людовик, какие у него замечательные руки, какие собраны коллекции, какие обширные интересы… К сожалению, в список этих интересов не входила дофина.

У деда хватило такта не интересоваться вопросами интимных отношений, он только спросил:

– А чем увлекается дофина?

Бэри махнул рукой:

– Пляшет вместе с Артуа и подругами.

– Вам это не интересно?

– Мне? Нет, месье, не интересно. Я не умею плясать.

– Мой друг, – дед, кажется, впервые за столько лет назвал внука не Бэри, а другом, отчего дофин даже вскинул на него глаза, – вам нужно постараться увлечь ее хотя бы какими-то своими интересами и заинтересоваться ее. Пусть не танцевать, но хотя бы присутствовать на вечерах. Изредка, – ожидая возражений, быстро добавил король.

– Чем я могу заинтересовать дофину? Она не любит чинить замки или работать вместе с каменщиками.

– Книгами, своими знаниями… Вы должны быть как можно больше времени вместе.

– Мы и так вместе, – поморщился внук, понимая, что разговор все же движется к крайне неприятной ему теме.

Чувствуя, что возникший доверительный тон вот-вот сойдет на нет, Людовик спросил откровенно:

– Вам не нравится дофина? Она похорошела в последнее время, стала женственной и очень соблазнительной.

– Нравится.

– Тогда в чем дело, друг мой? Врач сказал, что у вас все в порядке.

– Не все. Но я справлюсь. Нужно только время, – вскинутые на деда глаза молили оставить его в покое, дать возможность решить все самому.

Король Людовик очень не любил, когда его просили о чем-то таком, чего он не может сделать или обещать, он ненавидел настаивать, в этом внук пошел в деда. Но черта характера, едва проявлявшаяся у Людовика XV, у внука приобрела гипертрофированные размеры, Людовик Август был патологически нерешителен.

Дед смутился:

– Да-да, конечно!

На этом воспитательная беседа закончилась, оставалось ждать, когда наконец внук решится, но король возвращался с охоты с чувством выполненного долга.

Поэтому ли или невольно, но дофин и дофина действительно стремились лучше узнать друг друга. Никогда не интересовавшаяся чтением, тем более серьезным, Антуанетта неожиданно принялась за историю Англии, а дофин согласился посетить вместе с ней оперу и даже попытался взять несколько уроков танцев. Глядя, как муж старательно пытается попасть в такт музыке и при этом наступает на ноги обучавшему его танцору, Антуанетта с трудом сдерживала улыбку и даже аплодировала. Она поняла, что во избежание насмешек со стороны все того же противного Станислава Луи лучше сидеть на стуле, пока другие танцуют.

Самого Станислава, пытавшегося насмехаться над братом, Антуанетта ловко поставила на место, да так, чтобы слышал Луи. Граф Прованс принялся изображать, как неуклюже движется дофин, тогда дофина ахнула:

– Граф, мне кажется, за последнюю неделю вы еще больше растолстели! – она критически оглядела его и мужа и покачала головой. – Вы стали куда толще Луи. Осторожней, так можно превратиться в бочку. Бедная Жозефа, вы стали слишком велики для нее, можете и раздавить.

У Станислава перехватило дыхание, дерзкую речь дофины слышал только ее муж, глаза которого явно заблестели от удовольствия, но все равно это было откровенным оскорблением. Справившись с собой, граф ответил так же дерзко:

– Зато вы стали совершенной щепкой!

Но Антуанетта уже имела опыт словесных перепалок с гораздо более острыми на язычок соперницами, а потому не растерялась. Она чуть покачала юбками, демонстрируя свою грациозность, с удовольствием провела руками по тонкой талии и дерзко объявила:

– Вы правы, мою талию не приходится утягивать четырем камеристкам сразу, она и без того тонка. Это несомненное достоинство. И Луи очень нравится, – дофина повернулась к мужу, как бы призывая того в свидетели. Довольный неожиданной поддержкой Луи Август кивнул.

Антуанетта подхватила своего супруга под ручку и, смеясь, потянула его за собой:

– Пойдемте, Луи, нам еще нужно позаниматься историей, вы обещали мне рассказать что-то интересное об этой Англии.

Дофин был очарован, а его давний соперник – брат повержен. Антуанетта понимала, что завела себе врага, тем более Станислав не единожды давал ей понять, что слегка влюблен. Но ей было на принца наплевать, потому что собственного супруга после такой ее выходки словно подменили.

Он действительно долго и нудно пересказывал ей английскую историю. Сначала Антуанетта с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть, это обидело бы Луи смертельно. Но немного погодя вдруг обратила внимание на то, как изменился супруг, куда девалась сонливость и медлительность, глаза блестели, речь стала напористой, он как-то даже подтянулся… Невольно прислушавшись, Антуанетта просто увлеклась. Оказалось, что и в истории можно найти много интересного, а уж судьба несчастной Марии Стюарт, казненной по воле своей собственной тетки, английской королевы Елизаветы, увлекла.

– Ах, как можно казнить королеву?! Елизавета – мерзкая завистница, она убила Марию Стюарт просто из зависти к ее красоте. Мне жаль невинную королеву Марию!

Однако Луи был несколько иного мнения о Марии Стюарт, он подробно поведал изумленной супруге обо всех, кто погиб по вине шотландской королевы.

– Луи, откуда вы все это знаете?!

– Из книг, – почти смутился супруг, протягивая Антуанетте толстенный фолиант по истории Англии.

В тот же вечер он, нечаянно оказавшись перед большим, в полный рост зеркалом рядом с женой, вдруг остановился и с грустью констатировал:

– Вы правы, мы со Станиславом слишком толсты. Я толще вас в два раза.

И в этот момент Антуанетта показала свои лучшие качества – доброту и находчивость. Она критически оглядела мужа и себя в зеркале и беззаботно пожала плечами:

– В полтора. Это Станислав в два.

Ответом был смех дофина, который так редко слышали в Версале.

А ночью случилось то, что должно было произойти давным-давно, – Антуанетта стала женщиной. Смущенный свершившимся и счастливый, Луи лежал, уткнувшись в плечо жены и бормотал:

– Я сделал вам больно, мадам?

– Вы можете называть меня просто Антуан, когда мы вдвоем? Меня так звали в детстве.

– Да, конечно. Вы простите меня за проволочку и причиненную боль?

– О, да, конечно!

Конечно, первый отчет о произошедшем получила Мария-Терезия. И хотя Антуанетта не забеременела, для этого все же нужно было сделать операцию, сам факт свершившегося брака был очень важен.

Отношения между дофином и его супругой изменились столь сильно, что не заметить этого при дворе не могли. Во избежание ненужных домыслов было решено обрадовать деда.

Внуки явились к королю вдвоем, и это что-то значило. Луи смотрел на деда блестящими глазами, а на супругу – с восторгом. Понятно было и без объяснений, но король все же выслушал их сбивчивое сообщение, пряча улыбку, потом с чувством поцеловал Марию-Антуанетту в лоб, назвав своей дочерью. Дофин тихо добавил, что это заслуга его супруги. Людовик осыпал дофину подарками, о которых только можно мечтать, она получила все остававшиеся пока в закромах бриллианты французских королев, Людовик действительно был благодарен этому ребенку за долготерпение и проявленную недетскую мудрость в отношении его внука. За это следовало благодарить.

«Секрет» перестал быть секретом уже через день, весь двор едва ли не поздравлял дофина и дофину со свершившимся, Станислав скрипел зубами, Артуа хлопал брата по плечу и, хохоча во все горло, отпускал едкие шуточки по поводу того, сколько же пришлось бедняге дофине ждать столь героического поступка от мужа (правда, делал это наедине, но все равно обидно), о свершении брака было сообщено всеми послами своим монархам. Дофин страшно смущался, а Антуанетта держалась стойко.

Это был определенно счастливый год. Помимо установления интимных отношений с мужем, Антуанетта была признана парижанами.

Смешно, но жившая рядом с прекрасным городом, Антуанетта за три года не побывала в нем. Дело в том, что въезд будущей королевы в город – мероприятие триумфальное, а пока не было уверенности, что брак не развалится, к этому как-то не стремились. Но теперь, когда они с Луи стали мужем и женой, такое было возможно.

Мария-Терезия давно рекомендовала дочери вместе с мужем посетить Париж, чтобы показаться публике. Но Антуанетте даже страшно было об этом подумать, нелюдимый и робкий Луи на публике становился и вовсе замкнутым. Но в муже произошли заметные изменения, став мужем, он почувствовал себя куда уверенней во всем и дал согласие на такую поездку.

Это был настоящий триумф! Очарованные прелестью дофины, парижане готовы были носить ее на руках (через два десятилетия эти же люди придут смотреть, как казнят бывшую очаровательную дофину, а потом королеву). Крики восторга и приветствий, толпы любопытных, окруживших плотным кольцом в садах Тюильри, но не сделавших ни единого оскорбительного жеста, не выкрикнувших ни одного оскорбительного слова. Парижанам понравилась молодая пара, дофин и дофина были на вершине успеха!

«Как нам повезло, что мы, учитывая наш ранг, с такой легкостью завоевали любовь народа!» Ей было семнадцать, ему – восемнадцать, и так легко верилось в то, что впереди только счастье, а любовь народа не пройдет никогда.

Была, правда, не слишком приятная, но оставшаяся незамеченной большинством, минутка. Они остановились перед монументом Людовику XV на площади его же имени неподалеку от садов Тюильри, чтобы полюбоваться. Сама площадь еще не была завершена, но статуя, ради которой все затеяно, стояла уже десяток лет. Конная статуя была установлена в дни, когда популярность короля казалась непреходящей. Сам Людовик в римских одеждах восседал на красивом жеребце, а у его ног расположились четыре аллегорических изображения Добродетелей.

Что заставило Антуанетту так много внимания уделить, пусть и очень красивой, но далеко не единственной площади Парижа, но дофину почему-то потрясла именно эта. Не статуя короля, а само место. Хотя со статуей вышло не слишком красиво, когда дофины осматривали монумент, нашелся парижанин, насмешливо повторивший пасквиль, рожденный в первые же дни после установки статуи:

«Постыдный монумент, прекрасный пьедестал!

Добро унижено, и на коне нахал!»

Кто-то рассмеялся, кто-то постарался отвлечь от произнесенных слов, но дофина сделала вид, что не расслышала насмешливых слов. В конце концов, это говорилось не о ней и не о дофине, а вокруг был блестящий Париж, где ее принимали восхищенно, где ее явно полюбил народ.

Через неделю визит в оперу, и снова овации, снова восхищение и успех. Во французском театре не принято аплодировать, но когда очаровательная дофина не сдержалась и проводила со сцены знаменитую Анну Хайнель аплодисментами, ее примеру последовал весь зал. Балерина и танцовщик Гаэтан Вестри получили настоящую овацию, потому что понравились дофине. Зрители были согласны, ведь дофина не может быть неправа.

Огромная толпа снова и снова кричала, восторгаясь дофиной и ее супругом. Конечно, перекос в выкриках был явным, кричали: «Как она красива! Как она прелестна!» и редко упоминали дофина, но для Луи Августа уже одно его появление перед огромной толпой и то, что он не сбежал, опустив голову и топая ногами, было огромной победой, а находиться рядом с очаровательной женщиной, которую вокруг назвали красавицей, само по себе подарок. Луи был счастлив не меньше Антуанетты.

Вечером дофин, смущенно улыбаясь, вспоминал, как их едва не несли на руках вместе с каретой.

– Ах, Луи, нам следовало давно прислушаться к совету моей матушки и съездить в Париж.

Ему бы прислушаться по поводу совета, но дофин обратил внимание на другое:

– Мадам, только вы зовете меня Луи, остальные – Несчастным Бэри.

– Зато вы меня – мадам. Я просила звать Антуан.

Капризно надутые губки говорили, что юная женщина вовсе не сердится, она закинула руки, обвив ими шею супруга. Дофин стоял, обнимая свою тоненькую и гибкую жену, боясь прижать покрепче, чтобы не сломать, и счастливо улыбался. Он дал себе слово исполнять любое желание, любую прихоть этой женщины. Она единственная, кто увидел в нем не неуклюжего толстого Бэри, а доброго славного малого. Конечно, были и другие, но не женщины же. И то, что одна из самых красивых женщин Версаля принадлежала ему и хорошо относилась, стремясь и его поднять до своего уровня популярности и обожания, делало благодарность Луи совершенно безграничной. Она еще приведет их обоих к трагическому финалу, но тогда до него было еще так далеко…

Король Людовик тоже был доволен дофиной. За три года пребывания в Версале Антуанетта стала настоящей француженкой, ее произношение больше не напоминало об австрийском происхождении, она прелестна во всем, очаровательна, великолепно держалась, танцевала, явно становилась законодательницей моды, во всяком случае, прически «а-ля дофина», как и обещал когда-то в Вене парикмахер Ларсенер, стали популярны, а теперь ей вовсю придумывали новые, иногда просто немыслимые.

Луи досталась совершенно очаровательная жена. Король сравнивал Антуанетту с другими снохами и признавал, что все сравнения в пользу первой. Артуа женился на сестре Жозефы, Марии-Терезе, которая тоже не отличалась красотой, была так же мала ростом, толстовата, неуклюжа, имела отвратительную осанку и исключительно длинный нос, правда, в отличие от старшей сестры, у нее был прекрасный цвет лица и красивая грудь. Тереза совсем не стремилась завоевать расположение двора, зато удовлетворяла супруга в постели. Ей определенно повезло больше двух других принцесс, ведь именно Тереза получила лучшего из трех принцев. Луи Август и Людовик Станислав были толстыми и неуклюжими, Карл, граф д’Артуа напротив – стройным, узколицым, с яркими черными глазами, отличался веселым, даже задиристым характером, по-хорошему общителен, учтив и пользовался огромной популярностью у дам. Энергичный, временами эпатажный красавец был желанным в любой дамской компании.

Антуанетта отдала ему безусловное предпочтение перед Станиславом, вызвав у старшего почти ненависть. Луи, похоже, даже не задумывался над этими вопросами.

Отношения между супругами были ровными, ласковыми, но дальше дело не двинулось, дофин иногда исполнял супружеские обязанности, но это явно доставляло ему болезненные ощущения, потому не приносило радости, и интимная жизнь ограничилась редкими объятиями. Речи о беременности при таком раскладе идти не могло. Это очень беспокоило всех, особенно Марию-Терезию, которую остальные дети то и дело осчастливливали внуками, даже несчастная в замужестве Шарлотта. Не слишком волновался король Людовик, с него хватало и собственных проблем со здоровьем, которое все чаще давало сбои, изношенный организм монарха функционировал уже плохо.

– Луи, то, что у Станислава с Жозефой нет детей, не может нас успокаивать, дети наверняка появятся у Артуа с Терезой. Мы должны постараться их опередить…

Совсем недавно такой милый и готовый ради супруги на все дофин мгновенно становился замкнутым. У него снова ничего не получалось, надоело испытывать боль, не доставляя ни супруге, ни себе удовлетворения. Антуанетта была согласна эту боль терпеть, если бы она привела к беременности, но ведь и того не получалось!

Нет, они спали в одной постели, но снова только спали.

Перемены

Наступил 1774 год, очень важный и для Антуанетты, и для Луи Августа.

Началось с того, что на новогоднем балу в опере дофина встретила единственную свою любовь – графа Акселя Ферзена. Нет, ничего особенного не произошло, никакой мгновенно вспыхнувшей страсти, как потом твердили многие и многие злопыхатели, никакого удара молнией, сердечного взрыва или чего-то похожего.

Молодой граф выглядел настоящим романтическим героем. Высокий, стройный, даже гибкий, с узким умным лицом, большими, томными глазами под густыми черными бровями, неизменно элегантный – настоящий герой романа. В Версале он оказался, между прочим, по пути в Англию, где предстояла женитьба на английской наследнице, Катрин Лайелл.

Дофина вместе с мужем и графом Прованским присутствовала на балу в опере в маске, это было привычным, все члены королевской семьи надевали маски на подобных мероприятиях, потому граф Ферзен не сразу понял, с кем разговаривает. Они долго беседовали, тем более было о чем, ведь граф совсем недавно встречался с братом дофины, эрцгерцогом Леопольдом, во Флоренции. Они нашли друг дружку интересными собеседниками, граф был приглашен на несколько балов в честь дофины, но на том все и закончилось. Графа ждали дела в Англии, а дофину – развлечения в Версале.

Похоже, Антуанетта просто махнула рукой на альковные неудачи, уговорить Луи на небольшую операцию, которая сняла бы последние препоны, не удавалось, не стоять же перед упрямцем на коленях, и дофина занялась совсем иными делами…

Противостояние дофины и мадам Дюбарри продолжалось, хотя не было уже столь явным, как раньше, оно просто стало закулисным. При каждой возможности дамы старались перетянуть придворных на свою сторону и показать, что соперница ничтожна. Правда, мадам, понимая, что лучше завоевать расположение дофины, потому как король стремительно терял здоровье, попыталась сделать это, но по-своему. Дюбарри… предложила Антуанетте свои бриллианты по какому-то случаю.

– Мне?! – мгновение Антуанетта даже не могла поверить услышанному. – Она предлагает мне свои обноски?! Ничтожная женщина, не имеющая ни вкуса, ни умения скрыть этот недостаток, предлагает мне воспользоваться ее вульгарными побрякушками?!

Конечно, дофина не решилась это же сказать вслух, она заметно смягчила отказ, сказав:

– У меня достаточно своих.

Но мадам Дюбарри передали первую реакцию дофины, и она затаила злость, мечтая о мести.

Такая возможность скоро представилась.

В Париж приехал мсье Глюк, давний учитель Антуанетты. Не воспользоваться этим дофина не могла, предложив поставить его «Ифигению в Авлиде». Это был вызов вкусам парижан, любивших своих Люли и Рамо и итальянца Пуччини.

Мадам Дюбарри почувствовала возможность отыграться за оскорбление.

– О, мы просто уничтожим этого шевалье Глюка вместе с его покровительницей! – обещала мадам своим сторонникам, и те горячо поддерживали любовницу короля.

Шевалье Глюк не старался быть осторожным, он без конца спорил с теми, кто воплощал его задумку в жизнь, доказывал, что французы просто не умеют петь, ссорился со знаменитым танцовщиком Гаэтаном Вестри, требовавшим, «как положено», завершить оперу танцевальным номером, да еще и медленной испанской чаконой.

– Что вы говорите?! Какая может быть чакона в Древней Греции?! Никаких чакон!

Вестри попробовал жаловаться на композитора, но ничего не получилось, Глюк заявил, что испанских танцев не может быть в его опере, и все тут!

Мадам Дюбарри успокоила:

– Вам недолго осталось страдать, совсем скоро крах шевалье Глюка, а потому больше таких нелепых постановок не будет.

Глядя в прекрасные голубые глаза любовницы короля, любуясь бриллиантами на ее нежной шейке, Гаэтан Вестри верил в близкий конец карьеры Глюка. А мадам даже тайно посетила репетицию оперы. Не имеющая музыкального образования и особенного слуха, Дюбарри мало что поняла, кроме одного – в Париже есть много тех, кто считает музыку шевалье Глюка никуда не годной. Главным противником кроме самой мадам был композитор Пуччини, хотя ноты его произведений и были в нотной библиотеке самой дофины.

Наступил день премьеры. Антуанетта настояла на том, чтобы Луи присутствовал в театре вместе с ней. К ним присоединились граф и графиня Прованс (Станислав, потому что все же не был равнодушен к дофине, а его супруга – потому что привыкла ее поддерживать во всем) и множество членов королевской семьи. Конечно, ни короля, ни мадам Дюбарри не было, но этого и не требовалось, дофина уже почувствовала, что она определяет моду на многое в Версале (а значит, и в Европе вообще?). Это понимание было упоительным, не пугало даже противостояние с фавориткой короля, наоборот, оно придавало пикантность многим разговорам, когда дофина начинала словесные баталии с Дюбарри, за ними, затаив дыхание, следил весь двор.

В опере Антуанетта чувствовала себя хозяйкой, но не только потому, что сегодня шевалье Глюк давал премьеру, а потому, что в музыке разбиралась куда лучше своей соперницы. Уже приучившая всех к аплодисментам, дофина теперь могла аплодировать, когда считала нужным. Но не только поддержка дофины, сама музыка, пусть непривычная французам, но такая упоительная, помогла шевалье Глюку сорвать овации за спектакль.

Это был триумф и Глюка, и Антуанетты! Премьера удалась.

До необратимых перемен в жизни дофины Марии-Антуанетты и дофина Людовика Августа оставалось меньше десяти дней…

В конце апреля король отправился на охоту, но поохотиться не удалось, Людовику внезапно стало плохо, он почувствовал слабость и остался в карете. Пришлось вернуться в Большой Трианон и прилечь. Но на следующий день из-за лихорадки и рвоты королевский врач Ла Мартиньер настоял на возвращении в Версаль:

– Вам, сир, болеть нужно только в Версале.

Мадам Дюбарри была страшно обеспокоена и не скрывала своих дурных предчувствий. Сам Людовик чувствовал, что на сей раз может не справиться с пока неведомой болезнью. Врачи бодро убеждали короля, что все пройдет, а он пытался решить сложную проблему – удалять или нет мадам Дюбарри. Это была серьезная проблема. Если болезнь все же пересилит, то готовиться к смерти надо загодя, исповедоваться и причаститься. Но для этого необходимо удалить любовницу, ни один из священников принимать исповедь в присутствии мадам Дюбарри не станет. Как бы она ни убивалась, как бы ни сидела ночами у его постели (днем рядом были дочери), ей предстояло покинуть своего многолетнего покровителя.

Но у Людовика однажды уже так бывало, он серьезно заболел и был вынужден удалить свою первую фаворитку – герцогиню де Шатору, умницу, при которой Людовик явно не скатился бы до того, чем занимался в последние годы. Герцогиня удалилась от двора, чтобы больше никогда не появиться в Версале, а король выздоровел. Но вернуть любовницу уже не мог.

Опасаясь и сейчас такого поворота дел, Людовик тянул до последнего, тем более врачи вовсе не грозили близким концом. Вопрос только в том, чего в их заверениях было больше – действительно уверенности в выздоровлении или простого страха перед грядущими переменами.

Врачи суетились вокруг короля, не понимая, в чем дело. Мысль о самом страшном диагнозе отметали:

– Месье, вы уже болели оспой, потому едва ли могли заразиться снова.

Но 3 мая на лице короля выступили красные пятна, и он сам произнес роковое слово:

– Оспа!

Передать ужас, охвативший огромный дворец, едва ли возможно. Придворные метались между желанием срочно бежать прочь из зараженного дворца и успеть выказать свое преклонение перед будущим королем.

Дофина с супругой и графа Прованса немедленно изолировали в своем крыле Версаля, они, как наследники престола, не должны заразиться! Уверения Антуан, что она уже болела оспой, а потому может не бояться, в расчет не принимались, даже несчастной графине Прованской, у которой лицо было изрыто следами страшной болезни, запретили подходить к покоям короля. Ведь Его Величество тоже уже болел…

Антуанетта вспоминала, как страшная зараза выкосила у них едва не половину семьи, ведь от нее погибли Карл, Иоганна, две Жозефы – сестра и вторая супруга Иосифа, тяжело болела императрица, изуродованной осталась красавица Элизабет…

– Нет, Луи, я прекрасно понимаю, как вам хочется посетить деда, но вы не имеете права делать этого. Если Господу будет угодно, то король останется жив!

– Но он удалил мадам Дюбарри в Рюэль! Это означает, что Месье решил исповедаться и причаститься.

– Моя матушка, когда была больна, тоже исповедалась и причастилась, но выжила. Кроме того, Месье уже однажды удалял любовницу, если вы помните! Возможно, именно такой жест и покаяние спасли ему жизнь в прошлый раз. Будем надеяться, что это произойдет и ныне.

Надежда, вот что оставалось окружающим. Но король не умер ни в тот день, ни на следующий, истощенный многочисленными оргиями и нарушениями организм оказался на удивление сильным, он продолжал сопротивляться смерти.

По крайней мере, один положительный момент во всем этом был – ненавистная мадам Дюбарри покинула Версаль. Однако, казалось, радоваться рано.

– Смотрите, – кивнула Антуанетта мужу, показывая в окно.

– Что вы увидели?

– Кареты.

– А… крысы бегут с тонущего корабля? Боятся заразиться и удирают? Неудивительно.

– Вы не наблюдательны, Луи. На запятках лакеи в парадных ливреях, это не бегство, это визит.

– Куда? Кому?

– Мадам Дюбарри, я думаю. На всякий случай. Я насчитала уже пятнадцать карет. И знаете, чего боюсь больше всего? Они вернутся от мадам, которая была рядом с больным оспой, и могут просто привезти заразу во дворец снова. Когда болели мои родные, карантин был полный, нас не выпускали за пределы собственных комнат ни под каким предлогом, даже когда матушка едва не умерла.

Было жутковато это осознавать, но дофина права.

Король проболел еще неделю. Его тело и лицо страшно раздулись и почернели, дыхание едва улавливалось. И лишь теперь к нему был допущен священник, обязанный выполнять предстоящее куда чаще, чем раз в жизни монарха – исповедовать его. О, у Его Величества накопилось столько грехов… Наверное, священнику придется провести у постели умирающего не один и не два часа. Больше всего придворная камарилья жалела, что не имеет возможности припасть ушами к замочной скважине, чтобы подслушать. Их не испугала бы и угроза заражения, лишь бы только иметь возможность посмаковать детали исповеди… Несколько человек невольно посмотрели на большие каминные часы, словно засекая время, потраченное умирающим королем на исповедь.

Каков же был шок придворных, когда священник вышел из королевской спальни через… 16 минут! Непонятно, то ли исповедь не состоялась, то ли король не счел нужным каяться во всех своих грехах, ведь их было столько, что одного беглого перечисления основных хватило бы на все оставшиеся часы жизни.

Теперь можно было причаститься. Но для этого требовалось еще прилюдно покаяться, а как это сделать, если король уже не способен произнести ни слова? И тогда кардинал, причастив умирающего, сделал это за него:

– Господа, Его Величество поручил мне сказать, что он молит у Бога прощения за нанесенные им обиды и за тот дурной пример, который он явил своему народу.

И все равно король не умер. Он заживо гнил, распространяя по дворцу омерзительный запах, от которого некоторые просто падали в обморок, а весь двор, а за ним и Франция следили за свечой, горевшей на окне его спальни.

Огонек горел до 10 мая.

Без четырех дней четыре года назад австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта в такой же яркий майский день въехала в Версаль.

Дофины стояли в своей комнате на коленях перед образом Девы Марии, трясясь от страха и переживаний. Чего угодно ожидали они от ближайшего будущего, но только не самостоятельного правления. Внезапно Антуанетта прислушалась, ее привлек странный шум.

– Луи, что это?!

Но ответить дофин, а вернее, теперь уже король своей королеве не успел. Дверь с шумом распахнулась, и в комнату почти ворвалась толпа придворных. Это их топот по ступеням и галереям испугал Антуанетту. Каждый спешил первым засвидетельствовать свое почтение новым королю и королеве.

Король умер, да здравствует король!

И королева!

Позже в угоду новым королю и королеве немало было написано о том, как истово молилась молодая пара, как просила Господа помочь им править справедливо… Как вроде даже не ожидала страшного конца.

Нет, все молитвы произнесены куда раньше, когда страшный, смертельный диагноз был поставлен окончательно, и стало ясно, что Людовик не выживет. Все уже думано-передумано. Двор устал от долгого ожидания, никто больше не ездил к мадам Дюбарри с визитами, все только ждали момента королевской исповеди и вот этой возможности первыми преклонить колени перед новыми монархами. А сделав это, придворные бросились подальше от зараженного дворца, трясясь теперь уже за собственные жизни.

Уехала и королевская чета, а также граф Прованс с супругой и граф д’Артуа со своей. Все они наследники, им нельзя повторять судьбу своего деда.

Поспешно покинули Версаль дочери умершего короля, а теперь тетушки нового, бросились прочь все, кто мог, и кто не имел права, тоже. Тело самого Людовика, столько лет блиставшего в Версале, но теперь страшно обезображенного, также поспешно упаковали в гроб, постарались герметично закрыть и отвезли в Сен-Дени. Даже королей, умерших от такой страшной болезни, не провожали в последний путь, боясь заразиться. Никто не знал, что и вступающую на престол пару тоже не будут после смерти хоронить торжественно и со слезами на глазах, но уже совсем по другой причине.

Королева

Они еще не были коронованы, но все обращения уже – Ваше Величество… Как же быстро Франция забыла своего короля! Словно и не было долгого правления Людовика XV. А ведь правление действительно оказалось долгим. Людовик стал королем в пять лет, конечно, никто не позволил ребенку править, но все делалось от его имени, а умер в шестьдесят четыре. Без малого шесть десятков лет.

Кажется, вздохнули с облегчением все: и народ, и даже двор. Немудрено, закончилось засилье старых дам, старых обычаев, старых правил этикета, рожденных еще при дворе Людовика XIV. К власти приходили молодые король и королева, сильно отличавшиеся от прежнего короля и его любовниц.

Дела в государстве сильно запущены, казна почти пуста, проблем столько, что и нескольким королям не разгрести. Людовик XV в последние годы интересовался только одним: удовлетворением собственной похоти, его мало занимали государственные дела и еще меньше – финансовые. Все управление отдано на откуп министрам, а назначались те из приглянувшихся мадам Дюбарри. Людовик Август и Мария-Антуанетта получили Францию в далеко не лучшем, если не сказать катастрофическом, состоянии.

Однажды Мария-Антуанетта сказала, что «чтобы быть королем, надо учиться быть королем». Верная фраза, только ее супруга, Людовика Августа, никто этому не учил. Даже зная, что внук сменит его на троне, дед почему-то не придавал ни малейшего значения тому, что Несчастный Бэрри совершенно не подготовлен для столь ответственного дела. Людовик XV в последние годы уже чувствовал, что слабеет, наверняка прекрасно понимал, что долго не проживет, но не прикладывал никаких усилий для обучения наследника делам правления государством, не привлекал его ни к каким делам вообще. Почему? Наверное, потому, что и сам не слишком ими занимался. Все текло как-то само собой, противоборствующие стороны в лице мадам Дюбарри и герцога де Шуазеля, уравновешивая друг дружку, прекрасно со всем справлялись. Но теперь не было ни той, ни другого, а как функционирует государство и даже просто с чего начинать, новый король не представлял.

И обмануть ожидания никак нельзя, потому что народ совершенно недвусмысленно радовался смене короля, считая, что все плохое связано со старым грешником и транжирой. Зато теперь был новый, молодой, спокойный, не замеченный ни в каких похотливых похождениях, немного застенчивый (не страшно!), трудолюбивый (замечательно!), серьезный (надоели лишь развлекающиеся короли!) король, у которого обаятельная, красивая, добрая королева! Казалось, у молодой пары все получится и жизнь станет прекрасным праздником не только в Версале, но и во всей Франции.

Народ радовался от души, забыв о смерти короля-распутника и возлагая огромные надежды на короля-трудягу и его красавицу-жену. Может, в первую очередь именно эта несбывшаяся надежда и привела королевскую чету на эшафот? Народ очень не любит, когда его надежды не оправдываются, даже если виновники ничего не обещали.

Двор тоже радовался. Во-первых, многим мешала мадам Дюбарри, раздражая своей наглостью, вседозволенностью. Именитых придворных коробила необходимость склоняться перед женщиной с темным, сомнительным прошлым, бывшей шлюхой, ставшей из-за каприза короля главной действующей силой в Версале, необходимость заискивать перед ней и выпрашивать милость. Немногим удавалось этого избежать, потому, когда при дворе появилась маленькая дофина, часть придворных быстро переметнулась в ее лагерь, рискуя немилостью всесильной фаворитки, за что и расплачивалась удалением, как тот же герцог де Шуазель.

Теперь с засильем любовницы было покончено. Но покончено и с другим засильем – старых дам, без поклона которым невозможно само представление ко двору. Строгие ревнительницы давно отживших правил этикета так надоели, что впору праздновать их ослабление, при дворе на новую королеву возлагали большие надежды, потому что многие помнили ее попытки эти правила нарушить.

В общем, смерть несчастного Людовика XV принесла больше радости, чем горя, а приход к власти молодой четы Людовика XVI и Марии-Антуанетты – множество надежд для всех.

Сам новый король Людовик XVI был крайне озабочен, потому что теперь ему предстояло взять на себя ответственность за огромную страну, безнадежно погрязшую в долгах и проблемах, и двор, погрязший в разврате и безделье.

Мария-Антуанетта, напротив, радовалась, ведь она стала первой дамой королевства по-настоящему и избавилась от опеки тетушек и множества ревнительниц проклятого Этикета, чего так страстно желала.

Нет, она прекрасно понимала, что просто исправить то, что создавалось и выверялось многими годами, невозможно. Да и не собиралась отменять Этикет, но изменить кое-что очень хотела бы. Теперь над ней не было никого, если не считать матери в далекой уже Вене. Правда, отчет перед Марией-Терезией держать все равно придется каждый месяц, никуда не денешься, но хоть по десять раз на день не наставляют! А еще не придется подолгу сидеть с тетушками за картами или просто за разговорами, которые сводятся у них к одному: раньше все было гораздо лучше. Виктория однажды доворчалась до того, что и голуби были другие, и ворковали по-другому.

Отныне ей некогда высиживать с тетушками, она не обязана это делать. Хотелось крикнуть, раскинув руки:

– Свобода!

У Луи, похоже, такого восторга не было. И без того страшно серьезный Луи теперь стал просто одержим идеей экономии. Когда он впервые сказал об этом жене, Антуанетта даже не сразу поняла:

– Экономить? Да, конечно, а что?

– Мы должны сократить расходы двора, они безумны. И первыми подать пример экономии.

– Как это сделать?

– Подумай, как ты могла бы сократить свои расходы.

Антуанетта мгновенно вспомнила о четырех врачах и двух аптекарях, а также множестве совершенно ненужных слуг. Их надо уволить!

Сначала Луи обрадовался такой идее, но юная королева тут же сообразила:

– А на что они будут жить, если мы их уволим?

Это был уже неприятный вопрос. Действительно, куда денутся уволенные люди? Им надо на что-то жить. Нет, увольнять никого нельзя. А что можно? Королевская чета сидела на постели и пыталась изобрести способ экономии, никого не обижая и не оставляя без средств к существованию. Вдруг Антуанетта воскликнула:

– Но ведь мы и так уже много сэкономили!

– В чем?

– При дворе больше нет мадам Дюбарри, значит, нет и сумасшедших расходов на нее. Пока у тебя не появилась любовница, ты экономишь сумасшедшие деньги!

Луи Август страшно покраснел, но согласно кивнул: удаление от двора мадам Дюбарри, несомненно, огромная экономия для казны.

На сердце сразу полегчало. Но они поневоле вспомнили об опальной фаворитке. Если нельзя увольнять ненужных слуг, то как-то некрасиво отнимать у Дюбарри все, что ей подарено королем. Подумав немножко, пара решила вернуть мадам Дюбарри ее особняк с условием, что она никогда больше не появится при дворе.

После таких мудрых решений королевская чета почувствовала себя гораздо лучше, все же приятно делать людям не плохое, а хорошее, даже таким, как мадам Дюбарри.

Пожелав спокойной ночи, король Людовик XVI повернулся на бок и уже через минуту храпел. А королева снова лежала в темноте с открытыми глазами, но размышляла уже не над своей неудачной интимной жизнью, а о том, что бы еще такое сэкономить, чтобы мужу понравилось.

Мария-Терезия сидела, сжимая в руке спешно присланное сообщение, и смотрела в упор на стену, не замечая рисунка на гобелене. Император Иосиф, принесший матери только что полученную депешу, понял, что ей надо дать подумать, не прощаясь, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Еще два дня назад была надежда, что все образуется, но теперь эта надежда рухнула. Из Версаля от Мерси пришло известие о том, что король не просто болен, у него оспа и в тяжелой форме. Это означало смерть Людовика XV и то, что Антуан вот-вот станет королевой Франции. Хорошо это или плохо? Для Антуан, может, и хорошо, а вот для Франции – плохо, да и для Австрии тоже.

Предстояло трудное время перемен, а какой из монархов любит, когда эти перемены касаются и его страны тоже?

Судьба собственно сестры его заботила куда меньше.

Императрица действительно сидела в глубокой и тяжелой задумчивости. Ее дочь вот-вот станет королевой самой большой страны Европы, будет властвовать в великолепном Версале, на который оглядываются все королевские дворы. Свершилось то, о чем так страстно мечтала Мария-Терезия и чего так ждала, почему же она не рада?

Просто умная мать лучше других видела все достоинства и недостатки своей дочери. Антуан не годится в королевы совершенно. Нет, она могла бы быть таковой вон при Иосифе, способном взять все в свои руки и удерживать супругу от неразумных шагов и влияний. А что сможет нерешительный, почти робкий мальчик?

Во Франции не впервые королем становится совсем юный дофин, тот же Людовик XV стал таковым в пять лет. Но за юных королей правят их опекуны, а здесь королевская пара будет править самостоятельно. Мария-Терезия нутром чуяла, что ничего хорошего в доведенной до разорения двумя предыдущими правлениями стране из этого не выйдет.

Почувствовавшая волю Антуан способна натворить таких дел… И рядом ни единого серьезного наставника. Мерси не всемогущ, да мать и понимала, что дочь уже вышла из-под его влияния.

Им с Людовиком Августом так много дано, но так же много и спросится.

Рука императрицы сама потянулась к перу. На лист легли строчки:

«…Вы оба слишком юны, а бремя власти так тяжело… расположение народа чрезвычайно важно для вашего теперешнего положения, но оно же обязывает вас прилагать все усилия на пользу государства…»

Императрица наставляла и наставляла, призывая Антуанетту не поддаваться соблазнам делать неумеренные траты, заняться серьезными делами, бросить легкомысленное поведение и смирить свою жажду удовольствий…

В ответ получила от дочери привычное: «Да, мама» и поняла, что ничего она не сделает. Характер не переделать, то, что заложено природой и воспитанием первых лет жизни, не исправить.

В письме к посланнику Австрии во Франции, Мерси, появились почти горькие строчки: «Я думаю, ее лучшие годы позади».

Сама Мария-Антуанетта думала иначе. Вернее, ей просто некогда было думать, закружил водоворот самых неотложных дел.

Сначала пришлось перебираться из Шуази, а потом, поскольку показалось, что тетушки заразились от покойного короля оспой и находиться рядом опасно, пришлось сменить еще два замка, чтобы осесть на некоторое время в Фонтенбло.

Из дома, где жили в Шуази тетушки, пришло страшное известие: заболела старшая, а за ней и две младшие! Антуанетта, переболевшая в детстве оспой в легкой форме, могла не переживать, но каково остальным, прежде всего Людовику?

И тогда юная королева предприняла отчаянный шаг (едва ли она задумывалась о действительной опасности того, что делает), она убедила мужа и графа Прованса сделать прививки от оспы. Людовик отважно согласился, хотя очень рисковал. Станислав, глядя на него, тоже.

Посол Мерси и сама Мария-Терезия потом сильно ругали Антуанетту за такую инициативу, мол, нужно было просто предложить, но не настаивать, ведь если бы что-то получилось не так, то этого юной королеве не простили бы.

Но все прошло прекрасно, зато теперь король мог не очень бояться оспы. А оспины на плече его, по мнению супруги, даже украшали.

– Ах, Луи, ты такой мужественный!

Только через полгода стало возможным вернуться в любимый Версаль. Но все эти месяцы и королю, и королеве было очень некогда. Но каждый из них занимался своим, Луи пытался хоть как-то организовать работу своих министров, а Антуанетта усиленно позировала художникам, принимала множество желающих выразить свое удовольствие вступлением на престол новой королевской пары, развлекалась.

Отношения между супругами в это время были замечательными, Людовик дал понять, что у него нет и не будет любовницы, поскольку он любит жену, и это вызвало бурю восторга у всех. Похоже, двор несколько устал от распутства так долго правивших двух последних королей. Кроме того, новый король объявил о строгой экономии и щедро раздавал милостыню. Это привело в восторг народ. Французы радовались: у них такие молодые и такие добрые король и королева. Король деятелен, а королева – настоящая красавица. Купаться в народной любви пока получалось. На статуе Генриха IV у Нового моста в Париже кто-то написал: «Воскресший». Несомненно, Людовика это очень обрадовало и сделало особенно серьезным, он куда лучше своей ветреной супруги понимал ответственность за страну.

Народ восхищался своей юной и прекрасной королевой, похожей на добрую фею из сказок, ею восхищался король, восхищался и двор. Антуанетта снова купалась во всеобщих любви и обожании. И неприятности вроде назначения министром не того, кого попросила, быстро забывались. Когда заниматься такими делами, если на носу коронация?

Кроме того, у королевы появилась новая забота.

– Дорогая, в честь нашего восшествия на престол, я хочу сделать тебе подарок. Мы должны жить экономно, потому подарок будет небольшим, возможно, он даже слишком мал для королевы Франции, но, надеюсь, он тебе понравится.

– Ах, Луи, как загадочно…

Я смотрела на его руки и не видела в них никакой коробочки. Что же за подарок, если его можно даже в руках спрятать так, что не заметно?

– Пойдем, я покажу тебе.

Загадочность увеличивалась и от этого становилось сладковато-страшно, как в детстве, когда мы играли в разные игры и приходилось завязывать глаза и, не видя ничего, бегать с повязкой за другими игроками. Смешно и страшно…

Мы даже не пошли, мы сели в легкую коляску и поехали. Правда, недалеко.

– Вот это мой подарок, – показал Луи.

Я обомлела. Муж понял это по-своему, засмущался:

– Я говорил, что он мал для королевы Франции…

– Нет, Луи! – Я бросилась на шею мужу, потому что он показывал на Малый Трианон!

Я никогда не была внутри, ведь это прибежище любви короля Людовика и мадам Дюбарри, но издали этот домик выглядел так замечательно, что, глядя на этакую прелесть, мне иногда хотелось плакать. И теперь она моя?!

– Луи, вы дарите мне Трианон?

– Да.

– О-о… лучшего подарка вы сделать не могли. Нет, есть один лучше этого – сын.

Заметив, как мгновенно поскучнел супруг, я быстро добавила:

– Но это еще впереди, правда? Вот обустрою свой Трианон по своему вкусу, завлеку вас туда и мы зачнем там сына.

Мне показалось или на глаза Луи действительно навернулись слезы? Он прошептал:

– Я люблю вас…

Бедный Луи, насколько я внешне подходила на роль королевы, настолько он не подходил на роль короля. Он большой и неуклюжий, растерянности и нерешительности добавляла и сильная близорукость. Луи тугодум, но если я легкомысленна, то он, напротив, обо всем размышлял обстоятельно, только делал это, как я писала – медленно и со скрипом. Его нельзя торопить с ответом, нельзя задавать быстрых резких вопросов, нельзя торопить вообще ни с чем. Когда Луи торопили, он останавливался совсем. Именно поэтому мой муж страшно не любил придворное общество, приемы, балы, где надо было быть ловким, сообразительным, острым на язык и хитрым. Мне казалось, что Луи вообще не способен на хитрость, он слишком честен и прямолинеен.

Но отзывчив и серьезен. И если Луи не торопить, если дать ему прийти в себя, то он мог продемонстрировать такие знания и суждения, каких не дождешься даже от острослова Карла Артуа.

Многие прекрасные качества моего супруга не слишком помогали ему быть и выглядеть королем, а другие слишком мешали. Но тогда Франция была счастлива, что у нее новый, серьезный, не распутный и добрый король, а я была счастлива, что он меня любит и так щедр.

Но не все было гладко в отношении меня у французов, во всяком случае, при дворе, несмотря на восхищение, появилось первое недовольство. Прискорбно, но навлек его на меня собственный брат.

В Париж приехал наш Толстый Макс. Он на год младше, и толстым был всегда. Я смотрела на братца и вспоминала того маленького Макса, который изображал Купидона в домашней постановке, где мы с Фердинандом играли пастушка и пастушку. Как же давно это было! Словно в другой жизни…

Насколько толстые люди – разные, так совсем не похожи между собой Луи и граф Прованс. Мой Луи – неуклюжий увалень, а Станислав, хотя и производил впечатление громадины, двигался легко и ловко, хотя некрасиво. Неуклюжим увальнем показался и Макс. Я вдруг воочию увидела разницу между французским и другим дворами и поняла, как изменилась сама.

За время пребывания братца в Версале мне пришлось очень много раз краснеть из-за его неловкости, отсутствия чувства юмора, твердой уверенности, что, если кто-то с ним не согласен, значит, не прав. Макс просто не желал соблюдать никаких правил этикета, а я вдруг осознала, как важны многие из них. Братец столько раз ставил всех в неловкое положение, что поневоле задумаешься о необходимости этого самого этикета.

Постепенно над ним начали смеяться, и довольно откровенно. Сам Макс этого просто не замечал, хуже всего то, что отношение к нему стали переносить и на меня. Немедленно припомнилось, что я тоже против этикета. Припомнили и о поведении моих сестер Амалии в Парме и Шарлотты в Неаполе, которые также не желали ни с кем и ни с чем считаться. Вывод был единодушным: чего ждать от этих австрийцев?

Я поражалась, получалось, что только я сумела освоиться и стать настоящей француженкой. Если честно, то было одновременно и горделиво, и горько, словно, впитав правила поведения и требования Версаля, я предала свой Шенбрунн. Но ведь матушка всегда твердила, чтобы я училась французским обычаям, не стараясь вводить свои.

Братец уехал, чему я была даже рада, а я задумалась о правильности своего решения воевать против Этикета. Нет, наверное, не стоило, все же большинство правил придуманы для того, чтобы не поставить кого-то в глупое положение или кого-нибудь не оскорбить.

Но есть же правила, которые тяжелыми камнями висят на ногах! Поразмышляв, я решила повременить и посмотреть. Отменять правила противного Этикета (да нет, теперь они не казались мне уж столь противными) нужно осмотрительно, чтобы не ввергнуть двор в хаос обид и размолвок.

Осознав, как умно придумала, я не удержалась, чтобы не поведать о своем достижении Луи. Муж долго смотрел на меня, потом согласно кивнул:

– Да, есть очень противные правила, а есть разумные. Но мне некогда этим заниматься. Займись сама.

Я была счастлива и одобрением супруга, и появившимся у меня вторым по значимости занятием. Первым теперь был Трианон.

Поразмышляв, я решила устроить там образцовое скромное и естественное жилище. Там не будет вычурности, излишних украшений, тяжеловесности, все должно получиться легко, почти воздушно, очень нежно, просто очаровательно. Позже этот стиль назовут рококо.

Луи обязательно меня поддержит, когда я скажу, что не буду тратить много денег на содержание своего гнездышка, куда можно исчезать, когда устанешь от блеска Версаля.

Мы будем прятаться там вдвоем, размышлять над серьезными вопросами, принимать серьезные решения… Вот кого там точно не будет, так это противных министров, у которых на все один ответ: «Нет денег!», и графини де Ноай с ее требованиями Этикета. И тетушек, пожалуй, тоже. Вообще, там не будет старых дам в скучных одеждах и сыплющейся с париков пудрой.

Я задумалась о том, к чему эти самые дамы и при дворе тоже. Немного поразмышляв, решила, что ни к чему. На балах они не танцуют, только сидят в сторонке и шипят, как гусыни на проходящих. Не повернись, не улыбнись, не посмейся… Надоели! Надо постепенно отучить их от дворцовых приемов. Решено, мы, молодые король и королева, и двор наш тоже будет молод!

Луи подобная перспектива просто испугала:

– А как же тетушки?

Я сделала круглые глаза:

– А что тетушки? Они уже стары, им трудно выходить из своих покоев, пусть сидят там и играют в карты.

Какие же они разные, словно лед и пламень, эти король и королева! Судьба словно нарочно свела двух столь непохожих людей на троне Франции, чтобы посмотреть, можно ли этим развалить страну.

У Луи основная забота – как сэкономить. Эти мысли ему внушил новый министр финансов Тюрго.

– Тюрго сказал, что мы должны начать экономию с себя. Прежде всего нужно пересмотреть расходы двора, которые огромны.

– Да, конечно! – горячо поддержала я мужа. Мне тоже так хотелось быть экономной. Роскошь Версаля иногда просто утомляла. – Я думаю, мы могли бы заменить мебель на менее роскошную. И гобелены тоже поменять, пусть будут скромнее. У себя в Трианоне я сделаю очень скромный интерьер, выбросив большую часть мебели, сделанной на заказ для мадам Дюбарри. И стены мне обобьют не парчой или атласом, а шелком. Как ты думаешь, Луи, это сэкономит нам средства?

Супруг смотрел на меня так, словно я говорила откровенную глупость.

– Что?

– Я думаю, экономней будет ничего не менять, ведь чтобы заказать новую мебель, нужны большие средства. К тому же куда мы денем старую?

– О, это просто! Раздадим бедным!

Я сказала что-то не то? Почему бы не отдать большое кресло или красивое канапе тем, кто никогда не сможет себе позволить заказать их у хорошего мастера?

– Дорогая, куда в скромной комнате можно поставить канапе, да и кому оно нужно?

Поняв, что я обиделась, Луи быстро добавил:

– Но в Трианоне ты можешь делать все по-своему.

Решив перевести тему на другое, я поинтересовалась:

– Ты заказал себе одежду из простой шерсти?

– Да, я буду одеваться в простую одежду солидарно со своим народом.

– А я? Я не могу одеваться в простую одежду, меня не поймут при дворе.

– Ты можешь продолжать одеваться, как и раньше.

– О, Луи, я хотела посоветоваться с тобой по поводу наряда для коронации. Как ты думаешь, стоит ли делать длинный шлейф или это может оказаться неудобным для окружающих. Вдруг кто-то наступит, ведь это не во дворце.

Муж явно помрачнел, видно, ему было непросто сказать следующее:

– Тюрго говорит, что у нас слишком мало средств на коронацию. Он полагает, что нужно провести пока только мою, а твою позже. Мы же должны экономить, ты помнишь?

Я помнила, но представить, что моей коронации не будет, не могла. И все же кивнула, словно так и надо:

– Хорошо, моя коронация будет позже.

Луи облегченно вздохнул:

– Я знал, что ты меня поддержишь, ты же разумная женщина.

Коронацию назначили на июнь следующего года, чтобы успеть изготовить новую корону и подготовить еще массу всякой всячины. Я решила, что так даже лучше, я посмотрю, как проходит коронация, и подготовлюсь, чтобы на моей все было великолепно.

– Мадам, кажется, у графини д’Артуа начались роды… – Жанна Луиза напоминала мне об обязанности быть рядом с роженицей в самый ответственный момент. Я должна присутствовать. Должна, хотя мне очень тяжело.

Я вздохнула и поднялась с кресла. Действительно, надо идти в комнату к Терезе и смотреть, как она рожает. Она рожает, а я нет! Я, которая так любила детей и мечтала их иметь! Я не могла пропустить мимо ни одного малыша без того, чтобы его не приласкать, которая готова была родить кого угодно – мальчика, девочку, хоть даже неживого, только родить, только почувствовать, что я могу!

Чуть не зарыдала от отчаяния. Но я королева, значит, не должна показывать своей слабости. Я сильная, я выдержу.

Когда же наконец Луи хоть на что-то решится! Сколько можно тянуть с операцией?! Врач сказал, что это так просто, один надрез – и все. Неужели Луи так сильно боится боли, что готов унижаться сам и унижать меня?

Из спальни Терезы доносились крики, видно, схватки уже перешли в потуги, она вот-вот произведет на свет младенца. Мне казалось, что это я сама рожаю, так хотелось тоже тужиться и кричать, чтобы капельки пота выступили у меня на лбу, чтобы их вот так же заботливо вытирали и уговаривали еще потужиться, потому что уже показалась головка…

– Мальчик, мадам.

В ответ восторженный крик Терезы:

– Боже, как я счастлива!

И ответ графа д’Артуа:

– Благодарю, мадам.

Конечно, они счастливы! Я тоже рада за Терезу, какая бы она ни была странная и некрасивая, она родила мальчика, очень похожего на Карла, и этим сделала счастливой его и себя.

Я подошла к постели Терезы, обняла ее, шепча:

– Какая ты молодец! Поздравляю.

Мальчика показали всем, и мы ушли. Но на этом мои страдания не закончились. По коридорам Версаля и в обычное время ходило немало чужих, люди являлись посмотреть, как мы едим, поглазеть на приемы, если те не были торжественными. Но это была приличная публика, покупавшая или бравшая напрокат у входа в парк шпаги и шляпы. Зато когда во дворце происходили события государственной важности, сюда являлся особый народ – торговки рыбой. С какого-то времени, я даже не знала с какого, свободный доступ во дворец именно этих женщин стал их привилегией.

Вот и теперь, каким-то образом узнав, что графиня д’Артуа рожает, они толпой пришли в Версаль и расхаживали по комнатам и галереям, словно у себя дома. Нет, они ничего не трогали, не ломали, они просто глазели. Я их видела во дворце всего лишь однажды и не представляла, как сейчас реагировать, что говорить и как себя вести.

Сделать ничего не успела, они окружили нас с принцессой Ламбаль плотным кольцом и стали выговаривать мне, что я не рожаю королю сына. Это было невыносимо унизительно, словно я виновата в неспособности Луи или в том, что он не хочет делать операцию. Но не объяснять же им такие подробности! К моему ужасу, выяснилось, что все все знают. Женщины выкрикивали мне, что нужно «чикнуть» самой, а не ждать непонятно чего!

Выручила нас с Ламбаль Жанна Луиза, пробившись сквозь толпу, она буквально вытащила нас, растолкав непрошеных гостий. Едва оказавшись за своей дверью, я бросилась ничком на постель и весь оставшийся вечер проплакала, жалея саму себя. Ну чем же я прогневила Господа, что он дал мне такие испытания? Я очень хотела родить ребенка, много детей, почему же я должна выслушивать обвинения в неспособности это сделать?!

Жанна Луиза сидела рядом, гладя меня по голове и уговаривая:

– Все еще получится, мадам, все образуется.

Я решила поговорить с мужем уже требовательно:

– Луи, Тереза родила сына…

Конечно, он понимал, о чем я. Дернул плечом:

– Я знаю.

– Сегодня торговки рыбой укоряли меня за то, что у нас с тобой нет детей.

Муж стойко молчал.

– Луи, ведь нужна всего лишь маленькая операция. Почему ты, такой сильный и бесстрашный, не можешь на нее решиться?

Снова молчание.

– Ты сделаешь операцию?

– Да.

– Когда? – я готова была закричать на весь Версаль.

– В свое время…

– Луи, когда подойдет это время? Я состарюсь, если ты будешь собираться слишком долго, и уже не смогу родить. Пожалуйста, сделай то, о чем тебя просят все…

Сказала и замерла. Именно то, что просили и даже требовали все вокруг, удерживало Луи от решительного шага. Я решила подойти с другой стороны:

– Ты любишь детей?

– Да.

– Хотел бы иметь сына.

– И дочь…

– Много сыновей и дочерей, Луи! Пожалуйста…

Ночью он был готов идти, но наступало утро и… все продолжалось. Я не могла понять, почему супруг оттягивает и оттягивает выполнение своего обещания.

Гросс-мадам Клотильду выдавали замуж. И снова наша семья связывалась браком с Савойской фамилией. Четырнадцатилетняя Клотильда перещеголяла даже своих старших братьев. Людовик и Станислав хоть были рослыми, а девушка казалась просто колобком. Мы все очень переживали, но жених не высказал никакого волнения по поводу слишком большой полноты своей невесты. Зато при дворе разошлась шуточка про обмен двух легких савойских принцесс на одну французскую тяжелую. Это было нечестно, потому что ни Жозефа, ни Тереза худобой не отличались. Вообще, из всех близких родственниц только я была стройной. Это, конечно, вдохновляло, но счастья не приносило.

Правда, и Жозефа не могла родить, оказалось, что у Станислава те же проблемы, что и у Луи, и он тоже чего-то тянул. Жозефа, похоже, ничуть не переживала. Она жила своей спокойной жизнью принцессы и не изъявляла особого желания заводить большую семью.

Полнота Клотильды не помешала ей стать женщиной в первую же ночь. Это было вторым ударом, значит, и в четырнадцать, будучи просто толстой бочкой, как Клотильда, рябой и краснолицей, как Жозефа, обладая кривыми зубами и длинным носом, как Тереза, можно быть для мужа желанной и родить ребенка? А я? Кому нужна моя красота, если от нее никто не рождается? У Шарлотты ребенок за ребенком, она скоро догонит матушку. У Амалии – тоже. У Леопольда и Фердинанда – дети. Только у меня никого, хотя я очень, очень хотела детей!

Временами, уединившись в Трианоне, я мечтала, как буду тетехать своих малышей, наряжать их, учить доброму и хорошему, чтобы они выросли достойными наследниками французских королей. Старший сын ведь будет королем. Теперь я точно знала, что ребенка надо учить этому с детства. И на всякий случай второго сына тоже. А дочек я буду заранее приучать к правильному поведению в обществе, чтобы не приходилось за полгода переучивать.

Но это все оставалось мечтами, а наяву Людовик вообще перестал ходить в мою спальню, потому что ему приходилось проходить через целый строй любопытствующих, внимательно наблюдавших, когда и с каким выражением король войдет к королеве и с каким выражением выйдет. Понимать, что все они обсуждают, чем мы занимаемся в спальне и получилось ли на этот раз, было тяжело. Выручила отдельная лестница, ведущая прямо из его покоев в мои.

Но и лестница ничего не изменила, операцию Луи так и не делал, а без нее все было бесполезно. Мне оставался один Трианон.

Неудачи в интимной жизни подтолкнули Марию-Антуанетту уделять особое внимание переделке Трианона, а еще светским мероприятиям. А что ей еще оставалось делать?! Часто было просто нечем себя занять. Огромное количество энергии не находило выхода.

Супруг занимался то совещаниями с министрами, то работой в своей мастерской, то охотой. Людовик не подпускал жену к делам, считая ее не способной, остальным она не интересовалась. Прошло то время, когда Мария-Антуанетта выслушивала его рассказы по истории Англии или пыталась разыскивать грибы в лесу, потому что мужу это интересно. Ездить верхом ей запрещено во избежание осложнений в будущем, ремонтировать замки или заниматься кладкой кирпичных стен королева просто не могла. Оставались Трианон и развлечения.

Супруги все больше отдалялись друг от друга. Сделай Людовик операцию и забеременей после этого Антуанетта, она бы не требовала от мужа больше ничего. Но почти ежедневно в той или иной форме выслушивать укоры, что не может родить наследника престола, и видеть, что муж ничего не желает делать для исправления ситуации, слишком унизительно. А ведь болтать начали даже на улицах Парижа, появилась масса листков с памфлетами по этому поводу. Кто мог их придумывать и печатать? Врагов было много, но скорее всего мадам Дюбарри, которая раньше занималась таким делом против ненавистного ей герцога Шуазеля, или принц Конти, оскорбленный неумным Толстым Максом во время посещения Версаля. Неважно кто, главное, что пасквили были и настроения они не поднимали.

Антуанетте было невыносимо каждую ночь убеждаться, что снова ничего не произойдет, и она стала явно избегать общества супруга. Теперь всю ночь напролет королева просиживала за карточным игровым столом, являясь в спальню на рассвете, когда королю уже пора было вставать.

Она кокетлива, но и только, как бы ни была легкомысленна Мария-Антуанетта, она прекрасно понимала, что ей не простят того, что легко простили бы другой. Все поклонники на расстоянии, даже безобидный флирт, резко прекращался, стоило заметить, что предмет флирта воспринимает все серьезно.

Королева молода и очаровательна, она полна сил и энергии, но любовника не было, а муж обычно спал, плотно поужинав. И все силы брошены на то, чтобы удивить всех, и прежде всего себя, нарядами и развлечениями. Яркий пример того, как опасно оставлять в одиночестве молодую красивую женщину. Это приводит либо к появлению любовника, либо к безумной гонке за тряпками и украшениями.

А когда у женщины есть чем платить (или хотя бы подразумевается, что есть), вокруг немедленно находится толпа желающих угодить. За солидное вознаграждение, конечно.

Близкая подруга графиня де Ламбаль порекомендовала Розу Бертин, портниху, которая когда-то создавала наряды для мадам Дюбарри. Сначала это едва не остановило королеву. Даже воспоминания о прошлой сопернице были невыносимы, но, увидев первое же платье, созданное Розой, Антуанетта уже больше от ее услуг не отказывалась.

Дважды в неделю Бертин появлялась в покоях королевы и чувствовала себя на время примерки и обсуждения очередного шедевра почти хозяйкой. Она не шила платья для Антуанетты, Роза заказывала готовую основу у портного, а потом превращала эту основу в настоящее произведение искусства. Но и стоил очередной шедевр, как шедевр!

– Ах, Ваше Величество, вы не должны задумываться над тем, сколько лент пойдет на этот наряд, сколько бы ни пошло, он будет самым элегантным!

Мария-Антуанетта не задумывалась, когда она беседовала с Розой Бертин, казалось, они понимали друг дружку даже не с полуслова, а мысленно. Бертин прозвали «Министром Моды». Конечно, она шила и графине Прованской, но что это было за шитье!

– Чтобы выглядеть как королева, надо ею быть! – такой вердикт Министра Моды сражал наповал всех тех, кто желал, чтобы талия казалась столь же стройной, а спина столь же ровной, не имея ни того, ни другого.

Создавать туалеты богине могла только богиня. Так и случилось.

Еще одним магом-растратчиком был парикмахер Леонар. Этот мастер появлялся в королевских покоях по воскресеньям, в остальные дни передавая простую работу другим. Леонар был таким же мастером выдумки, как и Роза Бертин в своем деле.

Леонар приезжал во дворец в карете, запряженной шестеркой великолепных лошадей. То, что он создавал, иногда переходило всякие разумные границы, но если заставить женщин соревноваться друг с дружкой, они способны пойти на любые дорогостоящие глупости.

Это было время неимоверного разгула фантазии у мастеров парикмахерского искусства. Прически достигли своего максимума как по высоте, так и по размерам и… весу. Сооружение на голове, которое и прической-то назвать трудно, потому что оно не помещалось в карету и дамам приходилось стоять на коленях, чтобы не испортить этакую «красоту». Дверные проемы вынуждены увеличивать, иначе обладательница роскошного сооружения могла свернуть шею, пытаясь пройти в комнату.

Мастера прически живо откликались на веяния дня, любая модная тема разговора тут же отражалась в прическах. Множество самых различных чучел птичек, макетов кораблей, зданий, няня с ребенком (потому что у кого-то прошли роды), «прическа в честь прививки от оспы короля» (неизвестно, как она выглядела)… Как в таких сооружениях спать? Вероятно, никак, но это не волновало Леонара, а женщины предпочитали терпеть…Конечно, самые элегантные и безумные прически у королевы (на то она и королева!). Тут не до сони-мужа и не до его серьезных занятий.

В прическах огромное количество блох, вшей и всякой дряни, они неудобны и тяжелы в ношении, а переделывать каждый день – слишком долго, ведь большая прическа создавалась не один час, обычно по полдня и дольше.

Ввиду своего неудобства башни с кораблями продержались совсем недолго, хотя денег выкачали много и волос попортили тоже.

На следующий год головы уже украшали страусиные перья.

Еще одна страсть – украшения. У Марии-Антуанетты их было очень много еще из Вены, потом большую шкатулку подарил Людовик XV после венчания, много дарил и Луи. Но разве бриллиантов бывает много или просто достаточно? Всегда хочется что-то новенькое, а ювелиры – такие хитрецы, они так заманчиво предлагали обменять старые на новые, давали в кредит и соблазняли, соблазняли…

– Ваше Величество, браслет только для ваших ручек! Создан нарочно для вас, чтобы подчеркнуть их красоту. Таких красивых рук нет во всей Франции.

А браслеты безумно хороши, хотя стоят тоже безумно дорого. Но ведь ювелиры готовы принять в зачет бриллианты, которые уже надоели, а то, что принимали за полцены, неважно, главное – новый браслет произвел фурор.

Жуткие долги оплачивал муж, чувствующий себя просто виноватым за то, что не дал супруге иного взамен. Чувство вины – одно из самых дорогих материально, особенно когда есть возможность тратить и есть на что…

Иногда траты были просто нелепыми. Например, для королевы ежедневно доставлялась курица. Нет, сама Антуанетта – вовсе не любительница куриного мяса, но однажды она попросила такого для своих собачек, а куриного мяса под рукой не оказалось. Просчет немедленно исправили, и теперь оно было всегда. Только вот больше не просила… А курицы? Их забирали слуги. Как и многое другое, платья – фрейлины, перчатки – камеристки, ленты – служанки… Всем хватало чем кормиться рядом с красивой, щедрой королевой.

Еще одной бедой стала карточная игра, приносившая немыслимые долги.

Но не менее расточительны были и родственники. Братья и их супруги, а также тетушки швырялись деньгами ничуть не меньше королевы. Их миллионные счета приходилось то и дело погашать королю. Правда, их никому не приходило в голову укорять в памфлетах, словно единственной транжирой в королевской семье была только сама Мария-Антуанетта.

Париж захлестнула волна памфлетов с карикатурами на королеву, насмешливыми стишками, явным бредом, в который легко верилось тем, кто никогда не бывал в Версале и саму Марию-Антуанетту не видел в глаза.

Проблемы и их решения

– Иосиф, я этого не вынесу. Ты только посмотри, что творится во Франции!

Похоже, императрица в отчаяние, что бывало крайне редко.

Сестры и братья императора разбросаны по всей Европе, большей частью депеши об их делах и поведении вызывали головную боль даже у него, но за младшую, Антуан, Мария-Терезия переживала больше других. Иосиф протянул руку за листом, поданным матерью, и поднес его к глазам.

Граф Мерси сообщал о памфлетах и вольном поведении королевы Антуанетты.

– Вот то, чего я так боялась. Из Антуан никогда не выйдет настоящая королева, если она не изменится. Но куда смотрит ее супруг?!

– Боюсь, что не туда, куда нужно. Придется ехать и разбираться.

Мария-Терезия поморщилась, она никогда не ездила с официальными визитами и считала их совершенно бесполезным делом. Если уж очень было нужно, куда-то выезжал муж. Конечно, сейчас хорошо бы поехать самой, материнский взгляд сразу заметил бы все неладное, но императрица уже в возрасте, не слишком хорошо себя чувствовала, чтобы ездить, да еще и так далеко.

А Иосиф, император, все уйдет в парадные встречи и приемы, что на них можно увидеть? Можно, конечно, многое, но не стоило этого делать. Младший из сыновей Макс недавно был, но только опозорился в Версале, поссорился с некоторыми придворными, испортил впечатление о себе и своей сестре заодно. И ничего не смог толком рассказать.

– Я поеду инкогнито, заодно свежим взглядом посмотрю и свои владения, – усмехнулся император.

В Версале необычный гость – это снова брат королевы, но на сей раз старший, император Священной Римской империи Иосиф, который приехал… инкогнито под именем графа Фалькенштейна.

Иосиф приехал в простой коляске в сопровождении двух слуг и секретаря, попросил себе номер в гостинице вместо апартаментов в Версале, ходил по Версалю и по Парижу свободно, как простой путешественник, смотрел, слушал, не забывая, однако, цель своего приезда.

Людовик ему понравился. Конечно, король был неуклюж, нерешителен, как подозревал Иосиф, просто неспособен править страной, но это был король. А главное, это был муж бедной Антуан, с которым у них ничегошеньки не получалось в постели. И в данный момент самым важным было именно это. Антуан должна родить ребенка, лучше – сына, а еще лучше – не одного. Ведь случись что с Людовиком (все мы смертны), кем она останется? И кому останется трон?

Не может быть, чтобы у двух молодых здоровых людей не получилось то, что нужно для рождения детей. Вздохнув, Иосиф приступил к исследованию проблемы.

– Попросите удалиться всех ваших камеристок и приятельниц, нам нужно поговорить наедине.

Антуанетта вскинула на брата свои большие фиалковые глаза:

– Тогда лучше в Трианоне…

– Где это?

Королева заметно оживилась:

– У меня есть личный очаровательный уголок. Пойдемте, Иосиф, я вам покажу. Там никого нет и можно спокойно поговорить обо всем.

Графиня де Полиньяк насмешливо смотрела вслед своей венценосной подруге и ее брату:

– Пошла жаловаться на своего недотепу-мужа.

Это было так и не так, Антуанетта чувствовала, что ей нужно выговориться, но жаловаться на мужа она не собиралась.

– Помните наш разговор перед вашим отъездом во Францию?

– Да, – смущенно потупилась Антуан.

Она хорошо помнила, как пыталась разузнать у служанки Иоганны, как все происходит между мужчиной и женщиной в первый раз. Иоганна только ахала, не сумев толком ничего объяснить, но их разговор явно услышал камердинер самого Иосифа. На следующий день брат уединился с младшей сестрой и без эмоций толково объяснил принцип нарушения девственности. Все бы хорошо, если бы не проклятый фимоз у Луи! Он три года мешал первому акту и теперь не давал возможности ей стать матерью. Антуанетта твердо решила попросить брата уговорить Луи пойти на операцию. Ей так хотелось ребенка! Много-много детей, как у матушки!

– Вы сделали все, как я говорил?

– Да, через три года после свадьбы.

– Что мешает теперь?

– Фимоз, – в глазах – слезы, в голосе – отчаяние.

Иосиф уже поговорил с доктором и услышал то, что ему было нужно, а потому возразил:

– Антуан, эти проблемы давно решены, не может быть, чтобы они до сих пор доставляли столько боли Луи.

– Я не знаю…

И вдруг что-то толкнуло Иосифа заставить сестру подробно рассказать, как проходят их ночи.

– Одинаково…

В конце рассказа брат с изумлением уставился на Антуанетту:

– И?

– Что «и»?

– А дальше?

– Дальше Луи желает мне спокойной ночи и поворачивается на бок.

– А ты?

– Я… плачу, но тихо, чтобы он ничего не слышал.

– Антуан, дорогая, я поговорю с твоим мужем, что-то здесь не так. Нет у него никакого фимоза! Вернее, был, но прошел.

– Что-то похуже? – со страхом подняла на Иосифа большущие, полные слез глаза королева.

Император только вздохнул, он еще не понимал, в чем дело, но уже чувствовал, что здесь кроется какая-то глупая, странная ошибка.

– Дорогой брат, я хотел бы с вами поговорить, но не во время охоты, а просто на прогулке.

Это сказано так, что Людовик прекрасно понял, о чем пойдет речь, покраснел и почти набычился. Но Иосиф, хоть и прямолинеен, сумел перевести разговор на другое, отвлекая зятя от неприятных мыслей.

И все же разговор состоялся. Выбрав хороший денек, оба сели на лошадей и удались в сопровождении всего двух слуг. Никто не видел, как они спешились и прогулялись только вдвоем.

– Доверьтесь мне, может, я смогу помочь? Вы, конечно, понимаете, о чем идет речь?

Король кивнул, снова краснея и страшно пыхтя.

Некоторое время они разговаривали о постороннем, но вдруг Иосиф поинтересовался:

– Вы получаете удовольствие от близости с женой?

– Да, она красивая женщина.

– Страстная?

Луи уставился на императора, словно тот сказал что-то крамольное:

– О, нет, что вы! Она порядочная женщина, не верьте глупым слухам о ее распущенности.

– Я не о том, с вами она страстная?

И снова последовало нечто непонятное:

– Нет, как можно?!

– А… вы с ней?

Король густо покраснел:

– Я осторожен, я прекрасно понимаю, что слишком тяжел для Антуанетты, и боюсь причинить ей боль, поэтому лежу спокойно…

Иосиф даже остановился, обомлев. Людовик тоже замер. Неужели Антуанетта жаловалась брату, что муж доставляет ей страдания? Это плохо, значит, он невнимателен и не заметил, когда сделал больно. Ах, этот проклятый лишний вес! Но Людовик никак не мог отказать себе в удовольствии плотно поесть, это у них семейное, и тетушки любят покушать, и сестра Клотильда, и Станислав тоже… Ему не удастся похудеть даже ради рождения сына…

Но император повел себя странно, он приблизился к королю совсем близко и тихо, хотя вокруг никого не было, спросил:

– Вам больно, когда это происходит?

– Нет-нет, уже давно нет. Было только первый раз…

– Но приятно?

– Очень… потом…

– Потом?!

Король совсем смутился.

Вот черт, возиться с этими скромниками! Император приказал:

– А ну-ка, расскажите подробно, как это у вас происходит.

– К-как?

– Подробно.

Иосиф годился королю и королеве в отцы, потому Людовик подчинился.

Выслушав рассказ, император просто покатился от смеха:

– И все?!

– А что?

– О, господи! И этим вы занимаетесь вот уже четыре года после того, как согрешили с ней впервые?!

Людовик смотрел на хохочущего императора, широко раскрыв глаза. Он делал что-то не то?

Отсмеявшись и вытерев слезы, Иосиф обнял зятя за плечи, насколько позволила его полнота:

– Дорогой мой, удовольствие нужно получать не потом, а во время.

– Но я и так лежу довольно долго, Антуанетте же тяжело.

У императора от смеха слезы выступили снова:

– Лежите! Вместо того чтобы двигаться!

– К-как двигаться? Но это же тяжело для жены, я слишком полный!

– Вы собираетесь завести детей, просто лежа на Антуан? С таким же успехом могли бы лежать рядом и ждать рождения сына.

Иосиф ругал покойного короля Людовика на чем свет стоит. Не сообразить хотя бы как-то научить внука общению с женщиной в постели! Но как этот скромник умудрился, живя в Версале, где из каждого угла торчат чьи-то ноги занимающихся любовью придворных, не увидеть, что мужчина должен во время акта двигаться?! Господи, да куда же он смотрел?!

– Луи, вы когда-нибудь видели, как все происходит у лошадей, например?

– Да, бедной кобыле очень тяжело…

– Но кобыла в восторге от этой тяжести! И женщины тоже!

– Не может быть…

В конце концов, осознав, что просто не доводил дело до конца, Людовик пришел в восторг, но озабоченность не пропала:

– Я раздавлю ее.

– Я покажу несколько поз, когда этого можно не делать.

И снова ужас у зятя:

– Что вы, как можно! Это неприлично.

– Людовик, неприлично, если вы будете делать это на виду у всех или с проституткой, а с собственной женой в собственной постели прилично все.

– Не может быть!

Глядя на расплывающуюся от радости физиономию Людовика, Иосиф расхохотался снова.

– Я даю вам несколько дней, а потом вы мне дадите полный отчет о произошедшем.

– Конечно.

В тот вечер Луи пришел в спальню с какой-то загадочной полуулыбкой. Я знала, что они гуляли с Иосифом, догадывалась, что был серьезный разговор, недаром перед этим брат столько расспрашивал меня о наших с мужем интимных делах, а потому решила, что Иосиф сумел уговорить Луи на операцию. Но спрашивать ничего не стала, помня о том, как болезненно реагирует на эти разговоры муж.

Однако странности продолжались.

Луи не просто взгромоздился на меня, он сначала нежно поцеловал в шею, потом за ушком, снова шею, опустился губами к груди… О… какой это был восторг! Мне так хотелось ответить. Немного потерпев, я обняла мужа и стала целовать его в ответ, с ужасом ожидая, что тот возмутится таким вольным поведением.

Но вопреки моим опасениям Луи не только не возмутился, он даже застонал, осыпая поцелуями уже все мое тело. Я выгнулась от невиданного возбуждения. Мы вели себя просто как двое любовников, а не как муж и жена! Такого никогда не было.

А потом… потом… Кажется, я даже закричала от восторга, а Луи зарычал!

Когда страшное возбуждение прошло, мы лежали обессиленные и счастливые.

– Я не думал, что так бывает…

– Я тоже.

И вдруг я услышала… тихий смех. Мой муж смеялся!

– Что, Луи?

– Мы потеряли столько времени даром… Теперь придется наверстывать упущенные годы.

Я смотрела в довольные, восхищенные глаза мужа и радостно кивала:

– Наверстаем.

Вот теперь я была совершенно уверена, что у нас будут дети. Красивые дети. Много красивых детей.

Иосифу ничего не нужно было объяснять, во-первых, слух о том, что нынче ночью королева кричала от восторга, мигом разнесся по Версалю, вызвав живейший интерес у придворных и слуг. Во-вторых, блестящие глаза сестры и неимоверно довольный вид зятя подтвердили, что Людовик воспользовался советом императора.

Но брат решил сказать несколько слов и Антуанетте, поймав ее за подол и притянув ближе к себе, Иосиф сделал знак, чтобы наклонилась, и шепнул на ухо:

– Но вы тоже должны двигаться.

– Как? – широко раскрыла глаза королева.

– Как шлюха.

Никто не расслышал, что сказал брат сестре, но королева почему-то густо покраснела.

Через пять дней состоялась еще одна беседа во время прогулки, на сей раз король был уверен в себе и даже разговорчив, чего за ним никогда не наблюдалось. Он спокойно рассказал императору, как обстоят дела в постели, выслушал несколько советов, старательно запоминая и кивая в знак согласия, и обещал Иосифу держать в курсе дела.

Конечно, никто не знал, что произошло, все решили, что Иосифу удалось обманом напоить Людовика до беспамятства и сделать злосчастную операцию.

Сам император написал брату Леопольду, что король и королева Франции – два полных болвана, которых надо было давным-давно пороть до тех пор, пока не совершат соитие до конца. Это же надо сообразить: лежать на женщине, дожидаясь, чтобы эякуляция произошла сама по себе!

Зато благодаря такой братской заботе занятия сексом стали между супругами любимыми, они столь часто это делали, что привели к другой проблеме – секс был, а беременности не было все равно.

Но счастливые супруги не сомневались, что теперь все будет прекрасно.

Простая открытая коляска катила по дороге в сторону Страсбурга, сидевший в ней человек задумался, кутаясь от ранней утренней прохлады в плащ. Он был доволен и не доволен результатами своей поездки одновременно, но теперь предстояло рассказать о них императрице Марии-Терезии.

Иосиф совершил инспекцию жизни своей сестры и возвращался раздосадованным и восхищенным в равной степени. Антуан превратилась в красивую, полную очарования женщину. Рядом с сестрой он, кажется, вспомнил, что в жизни бывают не только заботы, но и радости, что жизнь может быть очень приятной.

Сестрица не слишком разумна? Но надо ли ожидать от женщин, чтобы они все были похожи на Марию-Терезию? Вовсе нет, должны быть и вот такие – восхитительные кокетки, живущие лишь для того, чтобы прожигать жизнь и тратить деньги мужей. Иосиф готов был признать, что Антуан во много раз женственней своей матери и даже сестры Кристины (Мими). И в том, что она будет прекрасной матерью, тоже не сомневался, слишком желала Антуан детей, такими глазами смотрела на чужих малышей, готовая задаривать и целовать племянников ежеминутно. У королевы даже жил подобранный на улице деревенский мальчик, правда, чувствуя себя в роскошном дворце очень неуютно.

Иосиф вдруг понял, какая жена была нужна ему лично. Вот такая красивая и ветреная, чтобы ее можно было баловать и лелеять, очаровательная игрушка, которой совсем не нужно заниматься государственными делами, как Марии-Терезии, которую и не тянет ими заниматься. Пусть она путает страны, понятия не имеет, где находится Америка (где-то очень далеко, гораздо дальше Австрии), пусть не разбирается ни в политике, ни в экономике, зато прекрасно танцует, играет на музыкальных инструментах, всегда весела и очаровательна.

Антуан верна мужу, но это не из-за строгих моральных устоев, а скорее из-за лености натуры. Ее дальше легкого флирта не потянет. Но это только пока не проснулось сердце, если Антуан полюбит, то Людовику ее будет не удержать. Такие женщины влюбляются всей душой и навсегда. И муж – не тот человек, в которого она влюбится.

Будучи в Версале, брат постоянно выговаривал сестре (точно как мать: «Ты должна…»), Антуанетта согласно кивала:

– Да, Иосиф.

Но со стороны свежему взгляду лучше видно, что не так. А не так было многое.

Иосиф корил за неразумную трату денег.

За то, что не заботятся о жизни своего народа.

За бесконечное веселье и поводы для досужих сплетен.

За излишнее увлечение модными нарядами и немыслимые прически.

За азартные игры и поездки на карнавалы в масках.

Все эти укоры касались только королевы, король был куда более скромен, он не тратил на себя много денег, не ездил на опасные развлечения в Париж, не содержал дорогущих модисток и парикмахеров. Зато давал повод для сплетен, да еще какой!

Его император ругал за слабоволие и неспособность отказать никому из родственников:

– Людовик, вы не должны оплачивать долги своих братьев и тетушек. Достаточно того, что вы их содержите!

– Да, да, – кивал король, но Иосиф понимал, что все останется по-прежнему.

– Вы не должны позволять Антуанетте столько тратить на наряды и украшения!

Король поднимал свои немного выпуклые водянистые глаза и робко возражал:

– Я не могу.

Брат попробовал говорить с сестрой, объяснял пагубность ее поведения, которое приведет к падению популярности в народе. Антуанетта привычно обещала исправиться, начать вести новую жизнь, заботиться о благе народа, как это всегда делала матушка, начать читать серьезные книги вместо игры в карты… Из всего перечня выполнялось только одно – королева с удовольствием занималась благотворительностью, но это она делала и без воспитательных бесед брата.

Перед отъездом он долго сидел за письменным столом и писал наставления сестре, точно как когда-то мать. Но если материнские советы Антуанетта пропускала мимо ушей, а записки читала всего пару раз вместо того, чтобы делать это ежемесячно, как обещала, то «Размышления» брата изучила серьезно.

И еще одному невольно улыбался Иосиф. У легкомысленной Антуан на уме кроме нарядов, причесок, драгоценностей и развлечений – браки. Если выдали замуж толстую Клотильду, то очаровательная, пока еще не такая полная, но уже вполне оформившаяся для своих тринадцати лет Елизавета вполне годилась в невесты.

В отношения между королевской парой вмешалась политика.

Из-за смерти в самом конце 1777 года Максимилиана Иосифа Баварского началась борьба за Баварское наследство, как когда-то за Австрийское. Антуанетта как «добрая немка» гнула проавстрийскую линию, а новый министр Верженн категорически с этим не соглашался. Людовик, уже прекрасно усвоивший, что супруга не разбирается ни в чем, кроме чисто дамских дел и музыки, мягко отодвинул королеву в сторону, дав понять, чтобы в дела не лезла. Но из Вены приходили одна за другой депеши с требованием склонить короля на свою сторону. Однако мягкий и нерешительный Людовик вдруг проявил завидное упорство и даже в знак благодарности Иосифу за обучение альковным делам не собирался вводить французские войска ему в помощь в Баварию.

Для Антуанетты эти сложности были далеки, она знала другое: во-первых, муж категорически не желает сделать ей приятное и удалить противного Верженна, во-вторых, несмотря на еженощные бурные занятия сексом, она не беременела. Второе было важнее, во стократ важнее. Теперь обвинить Луи в пассивности было никак нельзя, он активен, иногда даже чересчур. Неужели она все же бесплодна?

На помощь Антуанетте пришли не разумные подруги – принцесса де Ламбаль или новая ее пассия Жюли Полиньяк, сама рожавшая и знавшая о множестве подвохов женского и мужского организма, а простая служанка.

Антуанетта всегда доверительно и почти на равных разговаривала со слугами, то, что они слуги, люди помнили и так. Утром она, снова обнаружив расплывшееся на постели пятно, прежде чем вызывать камеристку с образцами тканей для одевания, приказала Габриэль, прислуживавшую в спальне, поменять для начала простыню и дать ей другую рубашку. Снова пришла «генеральша», как называли месячные. Никакие ночные утехи не помогали забеременеть!

Служанка, слышавшая, как старался ночью король, вдруг тихонько покачала головой:

– Ваше Величество не скоро дождется детей…

По другому поводу Антуанетта фыркнула бы как кошка, как посмела служанка лезть в ее дела?! Но тема была настолько наболевшей, что, услышав вместо насмешки в голосе девушки сочувствие, королева едва не расплакалась. Губы горестно дрогнули.

– Почему?

Что такого увидела на ее простынях Габриэла, чего не видят врачи, твердящие, что у королевы с организмом все в порядке, и у короля тоже?

– Ваше Величество… слишком часто спит с Его Величеством…

– Как это?! – вытаращила на нее глаза Антуанетта, знаком удаляя камеристку и еще двух слуг.

Габриэль, видно, решилась, она остановилась с простыней в руках, широко раскрыв глаза:

– Если мужчина слишком часто делает вот это… – девушка недвусмысленными движениями показала, что именно делает, удивив королеву, оказывается, все мужчины делают, как ее Луи, – от него не рождаются дети.

– Что ты говоришь?! – возмутилась Антуанетта. – Бред какой, если «этого» не делать, то детей не будет вообще!

Девушка, видно, перепугалась собственной смелости, но затрясла головой:

– Я не говорю, что не делать. Нельзя так часто! Полезно иногда пропускать ночь-другую.

Королева недоверчиво приглядывалась к советчице. А если это все ради насмешки? Наговорит сейчас всякой всячины, а потом в Париже снова появятся памфлеты о том, что королева принимает короля по расписанию. И так смеются на всех углах!

– Если вы сможете сдерживать Его Величество примерно в эти дни… – она, чуть задумавшись, назвала десять дней следующего месяца, – то непременно станете матерью. Ваше Величество, моя мать была повитухой и многое рассказывала.

Антуанетта все же фыркнула, на всякий случай… Но даты запомнила и выполнить странный совет постаралась.

Прошел месяц… Вопреки ожиданиям «генеральши Кроттендорф», как назывались ежемесячные женские проблемы в семье Марии-Терезии, не было, но это для Антуанетты неудивительно, из-за нервозности характера задержки бывали часто. Однако и через неделю, и через две простыни на ее постели оставались чистыми!

Габриэла молча меняла их по утрам, но вопросов не задавала. И только когда Антуанетту стошнило утром, королева, блестя глазами, заговорщически сообщила служанке:

– Кажется, получилось по-твоему…

Та присела в реверансе:

– Я всегда готова помочь Вашему Величеству.

И хотя ее больше не тошнило, теперь Антуанетта не сомневалась, что беременна.

Апрель – явно лучший месяц в году! Нет, еще лучше будет декабрь, когда ее первенец появится на свет! Счастью Антуанетты не было границ.

– Ах, нет, Луи, мы должны быть осторожны, чтобы не повредить нашему малышу…

Король даже подпрыгнул на постели:

– Кому?!

Антуанетта счастливо смеялась:

– У нас будет ребенок! Я беременна!

– О-о-о!!! – орал король безо всякого полового акта. – Ты уверена?

– Да.

– Конечно, конечно, мы будем беречь нашего будущего малыша! А его маму особенно.

Как бы ни захлебывался в восторге король, ни на какие политические уступки супруге он не шел, целуя ручки и твердя, что прекрасной женщине, тем более беременной, вредно заниматься такими скучными делами.

Антуанетта и сама махнула рукой, пусть себе эти министры разбираются между собой, ее главная задача выносить и родить своего ребенка.

Королева села за письмо матери. Как давно ей хотелось написать именно это: «Я беременна!» Столько лет ожиданий, столько лет мучений, чтобы благодаря советам двух людей – сначала императора Иосифа, а потом простой служанки Габриэль, иметь возможность это написать.

Чуть спохватившись, она добавляла, что чувствует себя прекрасно, не ездит ни верхом, ни даже в карете, только гуляет спокойным шагом, бережет себя и будущего малыша. Какое же это счастье – говорить и писать о своем будущем ребенке….

Но еще немного погодя, вернувшись к письму, Антуанетта добавила, что очень старается склонить короля именно к такому решению по поводу Баварии и министров, как ей советовали матушка и Иосиф, и у нее наверняка получится. Но умная мать между строк легко увидела, что уже не получилось, но осуждать дочь, у которой была долгожданная беременность, как-то не поворачивался язык.

В одном императрица все же не удержалась:

– Иосиф, неужели Людовику действительно пришлось в бессознательном состоянии делать операцию?

Мать ничего не спросила об этом интимном деле, когда он вернулся, ограничившись ответом сына, что все налажено. Теперь стало просто интересно, неужели зятю так тяжело было сделать эту малость раньше?

Но когда император, отводя в сторону глаза, рассказал о проблеме, мешающей нормальной жизни двух идиотов, Мария-Терезия некоторое время смотрела на него молча, широко раскрыв глаза, а потом по Хофбургу разнесся смех стареющей императрицы.

– Боже, Иосиф, надеюсь, у них хватит ума не рассказывать об этом в Версале?!

– Я тоже на это надеюсь.

Зря королева рассчитывала, что известие о ее беременности заткнет рты всем пасквилянтам, мерзкие листки появлялись с завидной регулярностью. Один подбросили даже в ее кабинет, причем слуги клялись, что никого чужого не видели.

– Луи, ты посмотри, раньше они зубоскалили по поводу твоей импотенции, зато теперь вовсю гадают, кто может быть отцом нашего ребенка!

Король оказался разумней, он поднял прелестную головку супруги и заглянул ей в глаза:

– Но мы-то знаем, что это наше дитя?

– Конечно!

– Тогда к чему обращать внимание?

Ее очень обрадовала реакция мужа, но в то же время хотелось сказать, что ему легче не обращать, он почти не вращается при дворе, а каково ей? Когда через некоторое время все же рискнула высказать такую мысль, король буркнул в ответ:

– Не давайте повода…

Было вполне понятно, о чем он, потому что одним из «авторов» ее беременности называли герцога де Куаньи, с которым у королевы был легкий флирт, и, конечно, графа д’Артуа. Причем сам Карл Артуа ничего не отрицал. Это было мерзко и нечестно, но выговаривать это брату мужа Антуанетта не стала, слишком унизительно.

Дочь

19 декабря 1778 года Мария-Антуанетта не раз вспомнила мать, но не только потому, что роженицы кричат «мама!». В ее жизнь снова вмешался проклятый Этикет. Как удалось Марии-Терезии не допускать во время родов в свою спальню толпу придворных? Наверное, для этого все же надо обладать силой воли и авторитетом именно Марии-Терезии.

У ее дочери такого не было, да и слишком долго ждали этого дня в Версале, чтобы можно было противостоять Этикету. Людовику тоже в голову не приходило, что в данном вопросе от принятых норм можно отступить хоть на шаг.

Поэтому в спальне Марии-Антуанетты, едва только у нее всерьез начались схватки, собралась добрая половина придворных. Были такие, кто устроился на возвышении, встал на кресла и пуфы, чтобы было видно сам процесс. Сначала королева начала злиться, но потом решила, что здоровье будущего ребенка важнее, и заставила себя просто забыть о присутствовавшей толпе.

К удивлению всех, самым толковым и спокойным оставался король. У Людовика хватило сообразительности приказать укрепить большущие шпалеры, которые загораживали саму кровать, иначе любопытные просто свалили бы их на Марию-Антуанетту. Антуанетта вспоминала крики Терезы и дала слово не кричать, чтобы не выглядеть недостойно. Она стойко переносила боль, никому не жалуясь.

В родильной было неимоверно душно, потому что окна давно закрыты на зиму и тщательно запечатаны во избежание сквозняков. Множество собравшихся людей ничуть не задумывались над тем, что роженице просто нечем дышать из-за пудры от париков, запаха помады для волос, духов, пота и спертого воздуха. С последним усилием Антуанетта просто потеряла сознание.

Заметили это не сразу. Когда Людовик повернулся к жене, счастливо блестя глазами, он увидел, что королева не дышит, закатив глаза. Крика, чтобы разошлись, просто не услышали из-за множества восклицаний. Поняв, что жене срочно нужен свежий воздух, он рванулся к окну. Королю помогли и, сорвав гвозди, распахнули хотя бы половинку окна. Новорожденного ребенка спешно унесли в другую комнату, чтобы запеленать.

Очнувшись, Антуанетта некоторое время беспокойно оглядывалась, понимая, что родила, но придворные и врач молчали, и несчастная королева решила, что родила мертвого ребенка. Наконец кто-то сообразил сказать, что девочка здорова и вполне жизнеспособна. Слезы ручьем хлынули из глаз Марии-Антуанетты. Наконец-то она стала матерью!

Бедная маленькая девочка, ты – не тот, кого так ждали, но для меня не менее дорога.

Жалел ли о том, что родилась дочь, король? Наверняка, ведь, появись у него сын, заткнулись бы все недоброжелатели. Но все равно, рождение ребенка говорило о том, что у родителей все в порядке, значит, могут быть еще дети и, конечно, среди них сыновья. В глубине души у Антуанетты осталась обида за поведение Людовика, как он ни был толков и разумен во время самих родов, он просто забыл поблагодарить ее за рождение дочери! Нет, потом король преподнес положенные подарки, но ей были куда важнее первые минуты.

Антуанетта лежала в темноте, глотая слезы… Все снова было совсем не так. Вместо долгожданного сына родилась дочь, Луи явно недоволен, потому что даже не подошел к жене, граф Прованский во время крещения маленькой принцессы, которую назвали в честь ее крестных Марией-Терезией Шарлоттой, устроил весьма мерзкую сцену, громко выговорив епископу, что имена и титулы родителей ребенка не были достаточно полно произнесены во время крещения. За фальшивой заботой о дословном выполнении обряда крещения все прекрасно заметили грязный намек на сомнения в отцовстве Людовика.

Королева усмехнулась, теперь она понимала, кто если не пишет, то, по крайней мере, распространяет грязные сплетни и памфлеты о них с мужем.

Было обидно, немыслимо обидно, она так старалась, вынашивая эту кроху, ограничила себя во многом, чтобы не навредить плоду, так ждала и любила малышку еще тогда, когда она только начала шевелиться внутри, так ждала ее появления. Придворные не услышали истошных криков матери при рождении ребенка, не увидели безобразных сцен. По какому праву может сомневаться в отцовстве Станислав, если не сомневается сам Луи? Да и в чем сомневаться?

Антуанетта злорадно подумала, что у самого графа Прованса с его мерзкой лживой Жозефой детей вообще нет, хотя они живут уже довольно долго.

А у нее принцесса, замечательная маленькая принцесса, с которой будет так забавно играть, учить ее ходить, говорить, наряжать малышку, украшать ее волосики… При одной мысли о дочери Антуанетту просто захлестывала волна любви и нежности. Это хорошо, что дочь. Сын принадлежал бы Франции, он дофин, наследник престола, а девочка будет принадлежать ей, и только ей! Это ее ребенок. Первый, выстраданный, а потому особо любимый. Нет, Антуанетта давала себе слово, что будет одинаково любить всех детей, у нее не будет любимцев, но пока нет следующего, вся копившаяся годами материнская любовь готова была выплеснуться на крошечное создание, сладко посапывавшее в своей кроватке.

Королева настояла, чтобы ей позволили кормить малышку самой. Конечно, долго ей этого делать не дали, но все же первые месяцы, прикладывая дочь к груди, королева радовалась, как дитя:

– Ты моя девочка, только моя!

Дверь открылась, не скрипнув, Людовик сам следил, чтобы все дверные петли и замки смазывались регулярно. Решив, что это кто-то из служанок, Антуанетта прикрыла глаза, не хотелось лишних вопросов, почему не спится, не нужно ли чего-то? Но по шагам поняла, что это муж. Людовик мог сколько угодно смазывать петли, ходить от этого легче он не стал.

Король склонился к жене, поцеловал в лоб:

– У меня не было возможности сказать тебе спасибо за дочь. Ты родила прекрасную здоровую девочку, надеюсь, мы сумеем быстро добавить ей братцев и сестриц?

– Луи, вы жалеете, что это девочка?

Конечно, он жалел, но сказать этого Марии-Антуанетте было равносильно удару наотмашь. Король сумел скрыть свои подлинные чувства:

– Я жалею только, что она пока одна. Обещайте мне, что у нас будет много детей.

– Я обещаю, но и вы должны постараться, Луи.

– Мы будем очень стараться вдвоем.

Но стараться пришлось нескоро. Дело в том, что королева заболела корью в очень тяжелой форме. Король корью в детстве не болел, а потому Антуанетту срочно изолировали, но в качестве места изоляции она предпочла свой горячо любимый Трианон.

Это была очаровательная болезнь! Находиться в Трианоне, да еще в окружении веселой компании…

– Мадам, я буду вас охранять! – первым объявил герцог де Куарьи, считавший, что у него с королевой флирт. Конечно, она родила дочь от короля, но от кого же еще рожать королеве?

Его немедленно поддержали еще двое – герцог де Гин и граф Эстергази. Эти титулованные бездельники сопровождали Антуанетту в Париж на самые разные мероприятия, иногда весьма сомнительные. С собой решено было взять и барона де Бессенваля. Четыре кавалера заявили, что они составляют рыцарскую охрану прекрасной дамы своего сеньора.

Не могла остаться в стороне и принцесса Ламбаль, а прослышав о предстоящем веселом приключении, с восторгом присоединилась и графиня Прованс. Интересно, что сам Станислав ненавидел и Людовика, и Антуанетту, первого – за то, что стал королем, а вторую – за явное предпочтение младшего брата Артуа и неприятие его самого в качестве объекта для флирта. Зато его супруга, нимало не смущаясь отсутствием детей, старалась ни в чем не отставать от королевы. Жозефа уговаривала Розу Бертин шить себе такие же платья, как и Антуанетте, заказывала такие же драгоценности, пыталась подражать походке и манере держаться. Получалось плохо, это про нее Роза Бертин сказала:

– Чтобы выглядеть как королева, надо быть ею.

Но графиня не оставляла попыток научиться светскому лоску у Антуанетты и была постоянно рядом. Она ничуть не позавидовала рождению у королевской четы дочери, в отличие от Антуанетты, Жозефа детей не любила и о них не мечтала.

Веселая компания, когда-то уже переболевшая корью, прибыла в Трианон для развлечения бедной больной. Им приходилось ночевать в Большом Трианоне, потому что Антуанетта в Малом нарочно сделала одну-единственную кровать, и то односпальную, это был ее мирок, ее прибежище.

Отсутствие спальных мест не смутило веселую компанию, и выздоровление королевы проходило успешно.

Но злопыхатели усмотрели в этой шутке неприличное поведение и обвинили королеву во всех смертных грехах. Антуанетте бы задуматься, откуда авторы пасквилей знают все, что происходит у нее даже в Трианоне, куда чужие вообще не допускались. Во-вторых, почему почти в распутстве обвинили только ее и Ламбаль, хотя с ними была и графиня Прованс?

При дворе взахлеб принялись обсуждать, что будет, если заболеет король, отправятся ли четыре верные дамы утешать его в болезни?

От желчи и злости Антуанетту спасало только природное легкомыслие, королева изначально не могла долго задумываться над чем-то, особенно если вопрос оказывался не из приятных. «Я поразмышляю об этом потом…» Но это «потом» обычно не наставало, хватало забот и без прошлых проблем. Несмотря на огромное количество лжи и клеветы, широко распространявшихся в Версале и Париже, Антуанетта не превратилась в желчную особу, она оставалась жизнерадостной, беспокойной и немного бесшабашной.

Был здесь и один минус. Ей бы все же подумать, почему ее поведение вызывает столь бурную реакцию. Народу было в известной степени все равно, где и с кем проводит свои ночи королева, за время правления Людовика XV парижане так привыкли к веселому времяпрепровождению двора в Версале, что одним балом больше, одним меньше – никто бы и не заметил. Красивая женщина любит наряды? Кого этим удивишь в Париже, который жил продажей роскоши? У королевы немыслимые запросы и выдумки? Но они давали работу очень многим, а значит, и возможность жить тоже. Парижан блеск Версаля если и касался, то совсем не огорчал, потому что многие им кормились. Королева заказывала новые наряды, новые шляпки, новые перчатки, веера, корзинки и всякую дребедень? Но за ней следовали и другие молодые дамы двора, а значит, салон Розы Бертин и многие другие салоны нанимали новых швей, вышивальщиц, разрастались шляпные мастерские, перчаточные… Париж в известной степени жил Версалем и его модой.

Но этот же Париж наводняли листки с насмешками над королевой, вводимой ею модой, которая действительно была далеко не всегда разумной, мерзкие выдумки об их с Людовиком личной жизни. Никогда прежде парижане не знали столько подробностей о делах в королевской спальне и тем более о его интимных проблемах.

Кто-то усиленно и старательно приучал парижан к мысли, что Францией правит недотепа-король с королевой-иностранкой, готовой кинуть всю казну Франции в топку своих безумных капризов.

«Она разорит страну!»

«Королева отнимает хлеб у нищих!»

«Они даже не могут произвести на свет наследника!»

Какой только гадости ни печатали и ни распространяли о королевской чете! И распространяли в Версале тоже.

Будь Антуанетта серьезней, а король внимательней не только к своим занятиям и охоте, они задумались бы, кому так нужно их опорочить. Почему при появлении на публике народ их приветствует, а на следующий же день снова и снова появляются пасквили? Но Людовику было некогда, а будь Антуанетта серьезней, она не была бы Антуанеттой. Королева предпочитала порхать, как прекрасная бабочка, словно забыв о том, что за летом может прийти осень и даже зима.

– Ваше Величество, вы только посмотрите! – принцесса Ламбаль показывала куда-то за окно.

Антуанетта выглянула наружу и обомлела, в малом дворике Трианона стоял король. Она метнулась к окну, торопливо открыла и замахала руками:

– Ах, Луи, вам нельзя сюда, вы можете заболеть!

И вдруг ее осенило, что муж мог приехать из-за несчастья, случившегося с дочерью. Королева страшно побледнела и заорала вниз:

– Что с Марией-Терезией?!

– Ничего… – удивился Людовик.

– А… а почему вы здесь?

Король чуть растерянно развел руками и тихонько сообщил:

– Я соскучился…

И эти простые слова были куда дороже любых объяснений в любви. Сердце Антуанетты захлестнула волна нежности и благодарности к мужу, не побоявшемуся явиться в Трианон к больной жене, только чтобы увидеть ее.

В это время со стороны послышались веселые голоса кавалеров королевы. Но умная Ламбаль быстро увела всех прочь, пусть супруги поговорят наедине.

Они говорили недолго, за королем приехали, но остаток дня Антуанетта ходила под впечатлением этого неожиданного жеста мужа и ночью тоже думала о нем. Луи, конечно, полный, неуклюжий, ему так много не хватает, чтобы быть приятным кавалером и блистать в веселой компании, но он столь искренен в своих чувствах… Королева мысленно дала слово никогда не изменять мужу.

Однако тут же вспомнилось умное, вдохновленное лицо знакомого шведа, Акселя графа Ферзена, который снова появился в Париже. Пару лет назад они встретились на балу в опере, где Антуанетта была, как и другие члены королевской семьи, в маске. Граф, конечно, не знал, с кем разговаривает, а потому держался очень свободно, он был умен, красив, как бог, блистал остроумием и явно слегка в нее влюбился. Но всему приходит конец, маску пришлось снять, и на этом общение закончилось. Антуанетта узнала, что Ферзен уехал в Англию сватать наследницу престола. Сватовство не удалось, девушка просто не захотела покидать родину, и граф с удовольствием отступил.

Тогда отношения Антуанетты с супругом были далеки даже от хороших, каждый проводил дни и ночи отдельно, встречаясь лишь изредка в постели и то по разные стороны большой кровати. Но потом приехал Иосиф, что-то насоветовал Луи, и все изменилось. Счастливая Антуанетта забыла обо всех графах, вместе взятых! Она родила очаровательную дочь, надеялась на сына и не нуждалась ни в каком любовнике.

Еще будучи беременной, на одном из приемов королева снова увидела приехавшего в Париж Ферзена, но сердце даже не дрогнуло. А теперь под окном стоял ее муж, пусть неуклюжий, но такой влюбленный и добрый, но вспоминался почему-то стройный, элегантный Аксель Ферзен. Сердцу не прикажешь, но Антуанетта все равно попробовала приказать!

И на время ей это удалось.

Мария-Терезия родилась маленькой, но росла очень крепкой девочкой. Ее развитие явно обгоняло развитие детей пары д’Артуа.

Из детских комнат доносился топот и смех короля. Малышка-принцесса, которой недавно исполнилось восемь месяцев, топала в ходунках и кричала: «Папа… папа… папа…», вызывая бурный восторг Людовика и аплодисменты матери. К удивлению всех, Антуанетта вовсе не обижалась на малышку за то, что та первым словом сказала «папа», а не мама, как все дети. Королева возилась с дочкой каждую свободную минуту и очень радовалась, что король старался делать то же. Было опасение, что рождение дочери, а не сына оттолкнет Людовика от ребенка, но этого, к счастью, не произошло. Король любил рослую красивую малышку.

– Мадам, мадам! – с восторгом звала королеву принцесса Гемене – гувернантка Детей Франции. – Вы только посмотрите!

Она показывала на улыбавшуюся во весь рот маленькую принцессу.

Первым, несмотря на свой солидный вес, к дочери подскочил Людовик. Голубоглазое сокровище действительно улыбалось, показывая целых четыре зуба, вылезших за ночь! А ведь малышке всего одиннадцать месяцев. И никаких капризов, слез, высокой температуры. Когда по одному лезли зубы у детей Терезы д’Артуа, весь Версаль слышал детский плач и знал об этом. К тому же у Марии-Терезы никогда не было ни красноты, ни прыщиков на лице, цвет ее лица повторял материнский, то есть был изумительным и природным румянцем здоровья.

Но один ребенок, да еще и дочь, для королевской семьи явно мало, двор и особенно Мария-Терезия ждали продолжения и желательно мужского пола. Однако «генеральша Кроттендорф» продолжала наносить свои нежеланные визиты королеве ежемесячно. К тому же всю зиму она сильно болела, то одолевала простуда, то обострялся гастрит, то начинались женские проблемы… Впрочем, из-за холодной зимы болел весь двор. Кажется, эпидемия не затронула только двух братьев – Людовика и Станислава. Принцесса Ламбаль шутила, что таких больших мужчин эпидемии просто не одолеть.

Прекрасно перенесла зиму и малышка Мария-Тереза, ребенок удался в папу и в год выглядел на два. Счастливый Людовик, хохоча, носил дочку на руках и всем демонстрировал, насколько они похожи. Это было так, и болтуны заткнулись по поводу отцовства, но только не по поводу самой королевской семьи. Теперь предметом обсуждения было отсутствие дофина.

И снова король и королева не задумывались над авторством и причинами столь упорного пасквилянтства. А стоило бы…

Антуанетта, выросшая при четком разделении публичного и личного, которое давно ввела у себя императрица Мария-Терезия, еще не забыла об этом разделении. Королева обожала публичное, обожала блеск Версаля, роскошь его апартаментов и балов, обожала быть на виду, ловить восхищенные взгляды, знать, что завтра ее прическу постараются повторить десятки модниц, а модистки собьются с ног, пытаясь создать наряд «как у королевы». Она чувствовала себя в этом как рыба в воде. Мешал только пресловутый Этикет. И королева попыталась его изменить, вызвав просто бурю возмущения у старых дам.

Особенно старались тетушки короля – бывшие наставницы самой королевы – Аделаида, Виктория и Софи.

Тетушки, обиженные на королевскую чету, переселились в Белль-Вю. Их ничуть не смущало то, что раньше он принадлежал ненавистной им маркизе де Помпадур. Конечно, они убрали бюст маркизы, стоявший в парке, оставив второй – короля Людовика XV, своего отца.

Там, где когда-то в зимнем саду восхищенный изящной выдумкой своей фаворитки король Людовик, попытавшись сорвать цветы, с изумлением обнаружил, что они из Севрского фарфора с налитыми для аромата в чашечки духами, теперь бродили три старые фурии, со вздохом вспоминая прежнюю жизнь, когда все было так понятно, потому что было по их правилам.

Прогуливаясь по террасе с видом на Сену, Аделаида, самая старшая и решительная, с возмущением вспоминала, как прибыла в Версаль «эта австриячка… эта кокетка… это ничтожество, не умевшее даже присесть в реверансе как положено!».

– Да, да! – поддерживала ее толстуха Виктория.

– Мы научили ее всему, образовали, подсказывали, как поступить в любом случае!

– Да, да! – соглашалась третья сестра, Софи.

Дочери бывшего короля и тетки нынешнего, так и не вышедшие замуж, считали себя столпами Версаля. Раньше без них не обходилось ни одно представление при дворе, их побаивался даже король. Когда он заболел так серьезно, что мог умереть, именно набожные дочери настояли на спешном удалении прочь из Версаля его любовницы. С ними король долго боролся, чтобы иметь возможность представить ко двору мадам Дюбарри, это никак не получалось, потому был придуман обходной маневр. Старые дамы возмутились донельзя и объявили бойкот этой последней любовнице монарха.

И вдруг такая удача – Луи женили на маленькой австрийской эрцгерцогине! Совсем девочка Мария-Антуанетта легко попала под влияние тетушек. Три знатока Этикета с удовольствием взяли под свое крылышко дофину. Первая дама государства была наивна и совершенно не разбиралась в подводных течениях и закулисных играх Версаля. Да и чего ожидать от четырнадцатилетней девчонки, которой впору играть в куклы.

Тетушки дофина воспрянули духом и науськали юную дофину на мадам Дюбарри. Это оказалось совсем несложно, девчонка, воспитанная в Вене в традициях строгой морали, оказалась серьезной противницей фаворитки и долго, очень долго подчеркнуто не замечала Дюбарри. Антуанетту не пугал даже гнев короля. Но она испугалась гнева своей матери и все же сказала ту знаменитую фразу про большое число собравшихся в Версале.

Конечно, мадам Дюбарри почувствовала себя победительницей, а тетушки плакали от обиды и злости. Но дальше дело не двинулось, маленькая дофина оказалась кремнем и больше с фавориткой не общалась. Тетки снова почувствовали себя ревнительницами строгого Этикета. Им усиленно помогала графиня де Ноай, которой девчонку поручили прямо на границе, чтобы взяла под строгое наблюдении и воспитывала как дочь.

Ну кто же тогда мог подумать, что эта несносная австриячка так изменится в одночасье?! Кто ожидал, что под внешней кротостью кроется такое самовольство, готовность повернуть все по-своему, да еще как повернуть. Негодная австриячка покусилась на святое святых Версаля – Этикет!

Не помешало ни то, что у королевской четы долго не было детей, ни леность и нерешительность короля Луи. Версаль очень быстро помолодел, и там оказались не нужны старые ревнительницы старых порядков.

Кому же понравится чувствовать себя выброшенными на свалку за ненадобностью? Тетушки, обидевшись, удалились в Белль-Вю. Первое время они скучали втроем, вспоминая прежние прекрасные дни, когда к ним на поклон являлись придворные, чтобы поздравить с праздниками, о чем-то попросить, когда от их слова зависели судьбы многих. Теперь все в прошлом. И из-за кого?! Той, которую они приняли всем сердцем, в которую вложили столько своих мыслей и чаяний! Девчонка, став королевой, посмела забыть наставления тетушек, забыть Этикет. Она посчитала себя вправе что-то менять в устоявшихся традициях придворной жизни!

Довольно скоро к страдалицам присоединилась «мадам Этикет» – графиня де Ноай, тоже страшно обиженная на королеву, посмевшую отказаться от ее услуг и советов.

Постепенно круг престарелых дам, которых не приглашали в Трианон, а иногда забывали позвать даже в Версаль на какое-нибудь веселое празднество, расширялся. «Ненужных» оказалось довольно много. Двери Белль-Вю для таких были гостеприимно распахнуты, недовольных королевой принимали с распростертыми объятиями. Те, кто не так давно плевался ядовитой слюной в фавориток короля, теперь жили в покоях, созданных по велению одной из фавориток, и шипели на королеву. Отжившее старое вовсе не хотело уходить добровольно, даже оказавшись изгнанным, вернее, вежливо отстраненным в сторону, оно не желало сдаваться.

По дорожке сада к сестрам спешила графиня де Ноай, главная соратница сестер. По тому, как торопилась старая графиня, становилось понятно, что у нее есть новости, требующие немедленного обсуждения.

– Ах, дорогая, как мы рады вас видеть!

– Да, мы рады! – подтвердила София.

– Рады, – это уже Виктория, которой из-за излишней полноты ходить становилось все труднее.

– Я безумно соскучилась по приятному общению. Ныне в Версале так тяжело… ну, вы же знаете, там просто не с кем поговорить! То ли дело раньше…

Это был пароль, после которого следовало не меньше часа вспоминать прежние благословенные времена, когда соблюдались правила Его Величества Этикета, причем соблюдались неукоснительно, а следили за всем как раз четыре фурии, встретившиеся на дорожке сада.

Но новость, которую принесла графиня де Ноай, не терпела отлагательства, потому долго вспоминать не стали, отправились на скамейку, чтобы выслушать и обсудить. Рассевшись в очаровательной, сплошь обвитой плющом беседке, по задумке вовсе не предназначавшейся для проведения подобных «совещаний», три дамы превратились в слух, а четвертая начала вещать.

– Ужас!

– Ах?! – воскликнули тетушки, хотя графиня де Ноай не произнесла еще ни слова.

– Вот именно, – добавила она, упиваясь ожиданием совсем еще недавно всесильных дочерей короля Людовика XV. – Королева позволяет на свои вечеринки дамам приходить без фижм!

– А?!.. – тетушки разом приложили руки к щекам, а потом принялись обмахиваться веерами, словно предотвращая обмороки. За много лет постоянного пребывания вместе жесты их стали настолько похожими, что, видя одну, можно было не смотреть на остальных, с той лишь разницей, что на мгновение раньше жест начинался у старшей Аделаиды, а две другие – Виктория и Софи – тут же повторяли. – Без фижм?!

– Да, почти без пудры на волосах!

– Без пудры?! – дыхания у тетушек просто не хватало.

– И почти без румян! – довольная графиня де Ноай позволила старым дамам прочувствовать ужас нововведений, сделав паузу.

Когда к оскорбленным до глубины души таким святотатством королевы тетушкам наконец вернулось дыхание, графиня добила их еще одним заявлением:

– А мужчинам позволительны фраки!

– О, нет!

Фраза получилась несколько растянутой, потому что, когда Аделаида уже тянула «Не-ет», младшая Софи только начинала ей вторить с «О-о». Снова ходуном заходили веера, снова покрылись и без румян румянцем возмущения щеки старых дев. Так попирать основы основ…

У графини де Ноай тоже заплясал в руках веер, она принялась частить, теперь уже выдавая собственное отношение к происходящему в Версале беспределу:

– Королева ходит в муслине!

– Ах?!

– Что ни вечер, то спектакли, причем с мужчинами вместе!

– Ах?!

– А в театре рядом с Его Величеством… графиня де Полиньяк!

Несколько мгновений было просто тихо, даже слышно щебетание птиц. Тетушки переваривали последнюю информацию. Две младшие смотрели на старшую, ожидая ее реакцию, было ясно, что она будет возмущенной, но вот насколько. Просто ли ахнет Аделаида или попытается изобразить обморок?

– Какое распутство! Но Луи в этом не виноват!

– Не виноват! – эхом согласилась Виктория.

– Виноват, – подхватила Софи, совершенно не заботясь о том, что смысл получился противоположным.

– Бедный доверчивый мальчик, попавший в лапы к австриячке!

– Бедный!

– Доверчивый!

– Его надо спасать! А этой самозванке на троне дать отпор!

– Да!

Четыре головы по знаку Аделаиды пригнулись друг к дружке, словно в беседке сада их кто-то мог подслушать. Старые дамы принялись обсуждать, как можно «показать ее место» этой австрийской зазнайке, забывшей все доброе и правильное, чему ее учили столько времени в Версале.

С какой стати Мария-Антуанетта вдруг стала самозванкой, никого не волновало, главное – дать отпор, дамы были готовы встать грудью на защиту несчастного племянника! Неважно, что груди давно нет (разве что у Виктории, которая скоро не сможет пройти в дверь из-за своего аппетита), неважно, что племянник вовсе не был несчастным, скорее напротив, неважно, как встать, главное определено. Королеве-нарушительнице Этикета объявлена негласная война.

Было решено:

– в знак протеста не посещать никаких ее вечеров!

– ни при каких условиях не посещать ненавистный Трианон, даже если королева будет уговаривать;

– не посещать театры, где ставят аморальные пьесы и танцуют тощие, как щепки, актрисы…

И так далее, и так далее…

Список содержал пятнадцать пунктов полного бойкота.

Тетушки принялись выполнять свой план рьяно, правда, королева этого, кажется… не заметила!

Трианон

Конечно, беседы, проведенные Иосифом, чтение оставленных им «Размышлений» повлияли на королеву, но только в небольшой степени и ненадолго. И Мария-Антуанетта нашла выход. Таковым оказался ее Малый Трианон!

Привыкшая дома в Вене к разделению публичной и личной жизни, Антуанетта сильно страдала из-за невозможности уединиться хоть на час. Трианон дал такую возможность. К тому же там устраивалось все по ее желанию. Правда, желания эти обходились подчас весьма дорого.

Дело было не в перестройке дворца, тот оказался невелик и расширению не подлежал, иначе он потерял бы свою камерность. Зато переделывались окрестности. Вот здесь холмик… там прекрасно смотрелся бы небольшой горбатый мостик… через журчащий ручей, например.

Негде взять воду? Глупости! И воду провели по трубам из Марли. Злопыхатели сразу заявили, что по ним течет золотая вода. Пусть, зато как очаровательно она журчит. И мостик появился. И пригорок над водой… И еще много-много очаровательных видов.

Если не знать, что это работа человеческих рук и человеческого ума, ни за то не догадаешься. Художники сначала делали эскизы, потом выполняли макеты и только после утверждения все переносилось на местность.

Красиво: холмы, перелески, полянки, ручей… птичий щебет, журчание воды… весной и летом птичий щебет, соловьиные трели, осенью тихий шелест падающих листьев… Все было – ее любимые розы, множество самых разных цветников, словно выросших без участия человека…

Но чего-то не хватало.

Мария-Антуанетта долго размышляла над этим, а потом вдруг поняла – сельский пейзаж без села!

И тогда на пригорке появились домики, как положено покрытые дранкой или вообще соломой, с местами ободранными стенами, мычанием коров в хлеву, блеяньем овец, даже навозными кучами… Близко к природе, близко к сельской жизни.

Только жили в этой деревне нанятые люди, занимавшиеся, конечно, хозяйством, а в домах была удобная мебель (вдруг хозяйка зайдет?), в хлеву все вымыто и вычищено, а коров и овец водили вместо привязи на голубых ленточках.

А главное – в Трианон не допускались «чужие», люди, не принадлежащие близкому кругу королевы. Даже король появлялся только по приглашению. Попасть в этот ближний круг считалось высшей привилегией двора и ценилось как особое доверие и близость к монаршей особе. Удавалось не всем, что вызывало немало домыслов и сплетен, от которых Антуанетта легкомысленно отмахивалась и за которые потом горько поплатилась.

В Трианоне было весело, устраивались бесконечные праздники, ставились спектакли, звучали музыка, смех, веселые голоса, легко и непринужденно общались очаровательные женщины и мужчины. А те, кто не мог туда попасть, пускали за спиной сплетни и рассказывали небылицы.

Нет, Мария-Антуанетта не ходила в одеянии пастушки, как часто говорили о ней, но она с удовольствием играла таковых в спектаклях. И все запросто, без тяжелых нарядов и пышных приемов этикета, как об этом мечтала еще четырнадцатилетняя Антуанетта, только что приехавшая в Версаль к своему супругу дофину Франции. Теперь она была королевой, и ей позволено то, что не позволено другим. Позволено, но не простительно, а разницы между этими понятиями Антуанетта пока не делала.

«Ах, дорогая Мадам, не могу выразить, насколько любопытно познакомиться с вашим новым стилем, о котором столько наслышана… В ближайшее время у отца большой судебный процесс в Париже. Несмотря на беспокойства за дела милого папа и его непременную занятость, мы договорились ехать с ним, чтобы побыть в Париже и увидеться с вами…»

Этих слов от давней подруги принцессы Шарлотты Гессенской было достаточно, чтобы в ответ полетело восторженное приглашение:

«Вся твоя семья, дорогая Шарлотта, может не сомневаться в моей любви, а что касается тебя самой, то не могу даже выразить глубину своих чувств».

Королева давала понять, что будет очень рада принять Гессенских и помочь, чем сможет. Гессенские приехали большой семьей, и пока отец принцесс Георг Вильгельм занимался делами, Антуанетта развлекала подруг. В первый же день она пригласила Шарлотту на театральное представление в Версаль в свою ложу.

Больше всего принцессу поразило даже не само приглашение, хотя оно было знаком высочайшего благоволения, в королевскую ложу попадали очень немногие, а собственноручная приписка Антуанетты. Дело не в корявом почерке королевы, та так и не научилась писать красиво подобно мужу, а в содержании:

«Прошу не одеваться официально».

Что значит «не одеваться официально»? Шарлотта почувствовала новизну. Знающая дама объяснила:

– В театр Ее Величество не надевает фижм.

Пришлось срочно изыскивать новые платья, но помогла сама Антуанетта, она, прекрасно понимая возникшие у гостьи трудности, прислала той свое платье, извинившись за такой жест и упомянув, что платье ни разу не было использовано.

Шарлотта крутилась перед зеркалом, с восторгом попискивая, двигаться без огромных фижм было немыслимо удобно и легко. Какая же Антуанетта умница! Фижмы, несомненно, хороши на приемах, когда нужно выглядеть почти памятником самой себе, но только не в ограниченном пространстве маленькой театральной ложи.

Дальше больше, оказалось, что также запросто можно быть одетыми и на закрытых вечерах, где присутствует королева, а мужчинам (о, ужас!) даже позволялись фраки!

Приписки о неофициальных нарядах были постоянными во все время пребывания семейства в Париже. На прогулку в ландо не стоило надевать больших шляп, мужчинам практически везде, кроме официальных приемов в Версале, разрешались фраки.

Из Парижа во все столицы летели описания новых нарядов и новых правил поведения при французском дворе. Но далеко не все были с такими новыми правилами согласны, прежде всего, потерявшие свой непререкаемый авторитет тетушки. Теперь, чтобы быть представленным ко двору, оказалось вовсе не обязательно представляться и получать разрешение у пожилых дам, мало того, этих бывших законодательниц мод и поведения все чаще самих забывали пригласить на то или иное мероприятие! А уж в вотчине королевы – Малом Трианоне они не бывали вовсе.

В Трианон вообще редко попадало большинство придворных, только окружение королевы, даже король ездил по ее приглашению. Это не могло не вызвать бурю негодования и потоки желчной зависти отверженных, за что позже Антуанетта жестоко поплатилась.

Из троих братьев только граф д’Артуа бывал частым гостем Трианона, потому что входил в близкий круг Ее Величества. Станиславу ход туда был просто заказан. Правда, средний брат имел подле королевы свою шпионку – супругу Жозефу, которая тоже входила в ближний круг, правда, далеко не из большого желания Антуанетты, а просто потому, что была настырна и отвязаться от нее оказалось слишком трудно. Королеве бы сообразить, кто снабжает памфлетистов информацией, но Антуанетте всегда было не до слухов и сплетен, а жаль, могла бы многого избежать. Кстати, брат Иосиф предупреждал сестру в свой приезд, чтобы была осторожней с графиней Прованс, но у Антуанетты, как обычно, в одно прелестное ушко влетело, через другое вылетело, ее головка была забита совсем другими неимоверно важными делами.

Дела действительно были важными.

Королевская пара была необычной, прежние королевы тихо жили своей жизнью, почти не показываясь на люди, присутствовали только на приемах, в остальные дни, уступая место подле короля любовницам. Когда умер король Франциск I, мало кто вспомнил, что королева Элеонора еще жива, у трона просто прошла смена фаворитки одного короля фавориткой другого, а следующая королева – Екатерина Медичи – вынуждена была на много лет просто подвинуться и терпеть рядом Диану де Пуатье. Так было всегда, к моменту приезда во Францию юной Марии-Антуанетты уже мало кто в Версале помнил о существовании Марии Лещинской, хотя королева умерла всего за два года до этого. Но она жила тихо, как мышка, зато имена фавориток короля, особенно мадам де Помпадур и мадам Дюбарри, были у всех на слуху и после смерти самого короля.

Зато у нынешнего короля Людовика XVI любовницы не было вовсе, он спал исключительно со своей женой и, хотя это долго ни к чему не приводило, менять свои пристрастия не собирался. Нонсенс – у короля не было любовницы! Причем не только всесильной фаворитки, способной задвинуть в дальний угол эту австрийскую гордячку, но и даже амурных приключений тоже! Таких королей Франция несколько столетий не знала.

Вакантное и очень заманчивое место пустовало, двор был решительно настроен его заполнить. При этом мало интересовались мнением самого Людовика, король должен иметь любовницу!

За карточным столом собралось приятное общество, это одна из обязанностей, выполнять которые не очень трудно, потому Антуанетта легко с ней мирилась. Напротив короля случайно оказалась дочь графини Бриони. Неимоверно близорукий Людовик, без лорнета не узнававший никого и в трех шагах, поинтересовался, кто это, чтобы не попасть впросак. Стоявшая рядом Иоланта (Жюли) де Полиньяк тихонько шепотом ответила. Король не расслышал, но переспрашивать не стал, не желая смутить подругу жены, он просто навел лорнет на визави.

О… по залу не просто пролетел шелест, множество голов склонились одна к другой, и новость понеслась дальше:

– Его Величество разглядывал… вы слышали? Да-да… в лорнет!

Десятки дамских сердец, вовсе не лежавших к довольно неуклюжему и совсем не очаровательному королю, в тот момент упало и разбилось. Неужели будущая любовница?! Но уже в следующую минуту большинство сердец возродилось с надеждой, дальше этого разглядывания дело не пошло. Людовик категорически не желал никого, кроме своей супруги!

Еще через неделю король пришел в спальню возмущенным.

– Что случилось, Луи?

– Ты будешь на меня сердиться, если я скажу.

О, господи, неужели что-то неприятное в политике, направленное против Австрии? Антуанетта боялась этого больше всего, кроме таких известий, ее волновала только маленькая Мария-Тереза. Но с дочерью все обстояло благополучно, да и ругать мужа за дочь было не за что, он обожал принцессу и баловал ее, в отличие от матери. В результате Мария-Тереза больше любила отца.

– Я не буду сердиться, обещаю. Что случилось?

Людовик с досадой опустился в кресло, хотя опустился – это неверно сказано. Кресло с трудом выдержало бросок огромного тела, жалобно скрипнув.

– Этот герцог де Фронсак!

Так… дело не в Австрии, герцог де Фронсак интересовался чем угодно, но только не политикой, скорее он известный сводник… Небось, Луи расстроен новым пасквилем? Какая ерунда, если обращать внимание на все нацарапанное грязными писаками, то радоваться жизни будет некогда.

– Что герцог де Фронсак, чем он тебя так разозлил?

– Он предложил мне свою любовницу!

У королевы глаза полезли на лоб, но не от предложения герцога, эка невидаль, попытался подсунуть королю свою пассию с далеко идущими расчетами, неужели Луи не видит, что вокруг него это делается ежедневно, все, кто только оказывается рядом, норовят подсунуть королю все новых и новых красоток. Слава богу, король столь близорук, что просто не замечает, что это каждый раз новая!

– Кого?

– Какую-то актриску, «малышку Захари».

Мысленно Антуанетта ахнула, эта актриса была весьма опасной соперницей, не будь ее супруг таким увальнем. Она живо выскочила из постели и опустилась на колени перед сидящим в кресле мужем, обняв его колени:

– Это красивая женщина. И что ты ответил?

Король пылал негодованием на Фронсака и одновременно был смущен жестом супруги:

– Я сказал: «Убирайся прочь, Фронсак! Понятно, чей ты сын…»

Фронсак был сыном известного своей распутностью герцога де Ришелье, но не это привлекло Антуанетту, она оценила стойкость и верность супруга.

– О, Луи, я буду тебе прекрасной любовницей, когда ты только пожелаешь!

Король смутился окончательно:

– Ты не сердишься на меня? Я не давал ему повода предлагать эту женщину, клянусь!

Антуанетта вспорхнула на колени своему неуклюжему увальню. Пусть он действительно Бэрри – медведь, пусть не умеет танцевать, пусть храпит по ночам, но второго такого мужчины больше не существует, и она останется верна Луи всегда! А Аксель Ферзен… ну что Аксель Ферзен? Это прекрасная мечта, не более. Мечта должна оставаться мечтой, мечты хороши до тех пор, пока не осуществятся, потом они теряют всю свою прелесть.

Ночь любви была очень горячей, а через два месяца королева прошептала на ушко своему очень верному королю, что беременна и чувствует себя несколько иначе, чем в прошлый раз, хотя и тоже прекрасно. Может, будет сын?

А чтобы к Его Величеству больше не приставали с подобными предложениями, подле него теперь всегда находилась верная подруга королевы Жюли де Полиньяк, ей королева могла доверять как самой себе, кроме того, у подруги был горячий любовник и Людовик ее не интересовал как мужчина абсолютно.

Спокойствие в семье было восстановлено, но спокойствие двора вовсе нет. Упустить такую возможность, как стравливание королевы и любовницы короля – потеря недопустимая. Королева лишала двор не только дополнительного повода для сплетен, но и возможности получать покровительство у фаворитки, притом что сама такое оказывала очень избирательно, оставляя за бортом слишком многих, чтобы не нажить себе врагов в Версале.

Но Марии-Антуанетте было все равно, она не желала замечать растущего недовольства придворных и старалась переделать жизнь двора по собственному вкусу. Прошли те времена, когда юная дофина должна была учить требования Этикета и свято соблюдать их. Королева решила сама их устанавливать! За что во многом и поплатилась. Королеве «австриячке» не простили то, что легко простили бы фаворитке-француженке.

Однако наступил день, когда даже строптивая Мария-Антуанетта оказалась вынуждена соблюсти правила Его Величества Этикета. Это было во время родов. Но сначала произошло очень тяжелое для королевы событие…

Мария-Терезия старела и все чаще болела. Прошло уже столько лет, как умер ее дорогой Франц Стефан. Разъехались в разные концы Европы дети. Ни у одного из них судьба не получилась такой, какой хотелось бы, особенно у дочерей.

У императрицы сильно отекали ноги, врачи говорили, что это водянка, все время не хватало воздуха. И раньше любившая свежий воздух, она теперь держала окна открытыми в любую погоду, потому что задыхалась, стоило закрыть хотя бы одно. Камеристки, помощники, слуги, все чихали, но стойко терпели, понимая, что иначе Мария-Терезия просто задохнется.

Она прожила немалую жизнь – 63 года, и теперь хотела только одного – узнать, что Мария-Антуанетта родила сына! У всех детей императрицы много своих детей, только у Антуан одна дочка, да и то с какими мучениями и ожиданиями. Девочка красивая и здоровая, но это девочка, нужен сын, наследник. Здоровье короля Людовика крепко, но Мария-Терезия прекрасно помнила, как это бывает, когда крепкий сильный мужчина, уехав на свадьбу сына, не возвращается, умерев в одночасье.

Судя по письмам, родив ребенка, дочь несколько угомонилась, ее можно понять, столько лет бесплодного брака, столько ожиданий, поневоле займешь себя чем-то не слишком подходящим для королевы. Все же Антуан стала королевой слишком рано, ей бы еще повзрослеть.

Временами мать вообще задумывалась, верно ли поступила, что выдала именно эту дочь за Людовика? Но сделанного не вернешь, не наделала бы глупостей, Мерси сообщает о безумном количестве разных пасквилей про королевскую чету. Сначала они были направлены на неспособность пары произвести на свет ребенка, теперь издеваются над возможным отцовством не короля, а кого-то другого. На строгий вопрос матери Антуан поклялась, что никого, кроме мужа, никогда не знала и знать не собирается. Иосиф подтвердил: она настолько ленива, что любовника не заведет. К тому же материнское воспитание не позволит этого сделать. Мария-Терезия хмыкнула, она всех дочерей воспитывала одинаково, но остальным это не помешало вести себя куда вольнее с мужчинами.

Как сложится судьба ее младшей дочери? Об остальных почему-то так сердце не болело, хотя и у Амалии, и у Шарлотты замужество счастливым не было. Марию-Терезию все годы, что дочь была замужем, словно точила какая-то вина перед ней.

Вот и теперь императрица сидела, закутавшись в меховую накидку, чтобы не окоченеть на холодном ветру из раскрытого окна, и писала письмо своей дочери-королеве в Париж. Вчера у Марии-Антуанетты был день рождения, ей исполнилось двадцать пять лет. Больше десяти лет назад малышка Антуан по воле матери выпорхнула из дома. Она не слишком долго оглядывалась из окна кареты, во всяком случае, так показалось матери, Иосиф сказал, что долго. Не плакала, не цеплялась за оставленный дом, но все эти годы даже так далеко была послушной дочерью, регулярно писала, давая отчеты о своей жизни.

«Вчера я весь день мысленно находилась с тобой во Франции, а не в Австрии»…

Антуан стала матерью, теперь она понимала заботы Марии-Терезии куда лучше, тоже переживала за судьбу маленькой Марии-Терезы, с ужасом представляя себе, что когда-то вот так же отправит ее далеко от себя, отдав чужому, возможно, неведомому мужчине. Она оказалась хорошей матерью, куда лучшей, чем от нее ожидали и чем могла себе представить Мария-Терезия.

Королева Франции… любящий муж… красота, здоровье, пока молодость… есть дочь, будет и сын… Почему же сердце матери так беспокойно, почему оно чувствовало вину перед дочерью, которая вроде счастлива? Антуан не жаловалась на неуклюжесть или вялость мужа, напротив, все время писала, что он добр, что любит ее и дочку, что готов сделать все что угодно, чтобы угодить, готов отдать, кажется, саму жизнь… Разве думала Мария-Терезия, рожая пятнадцатого ребенка и одиннадцатую дочь, что эта малышка станет королевой Франции?

Устав, императрица отложила перо и откинулась на спинку кресла. Секретер полон старых бумаг, надо бы разобрать, да все некогда. Уже много лет некогда. Некоторые даже пожелтели от времени. Протянув руку, она наугад вытащила листок с непонятными кругами и знаками. Сердце снова сдавило, а дыхание перехватило. Это был тот самый лист, который придворный астролог принес после рождения эрцгерцогини. Что он тогда говорил?

У Марии-Терезии похолодело внутри от страшного воспоминания. Почему она не вспомнила пророчество, когда настаивала на этом браке?! Где были ее ум и ее память?! Астролог предрекал, что у родившейся девочки очень плохой гороскоп и если ее не воспитать и образовать должным образом, то будут проблемы, но главное – ее нельзя выдавать замуж за ровню и близко от дома, нужно далеко и за человека ниже статусом, иначе… Что он говорил про иначе?!

У матери волосы зашевелились на голове, астролог тогда твердил про отрубленную голову!

Она с трудом перевела дыхание, стараясь успокоить саму себя. Нет, нет, ничего страшного. Девочку обучили и воспитали вполне прилично, она добрая мать и жена, хорошо разбирается в том, что нужно женщине ее положения, не всем же, как матери, править страной, для этого есть короли. И замуж ее выдали довольно далеко, не оставили же в Австрии, как Кристину. И Людовик ей не слишком ровня, она младшая дочь в большой семье, в наследницы никак не годилась, а он дофин и стал королем.

Нет, она выполнила условия астролога, все будет в порядке. Как могут отрубить голову королеве? Марии Стюарт отрубили по воле английской королевы Елизаветы, но там совсем другой случай, они мешали друг дружке, а Антуан никому не мешает, корону получила по праву и немало за нее настрадалась. И замужество она выстрадала, и свою дочь тоже. Не все женщины сумеют сохранить себя в таком положении, в котором столько лет была Антуан. Нет, все должно быть в порядке. Должно…

Однако сердце все ныло, и чем больше убеждала себя Мария-Терезия, что пророчество астролога просто невозможно, ведь королевам не отрубают головы, если это и могло произойти, то только пока Антуан не взошла на престол, теперь ей никто не страшен, а родит сына, вообще станет недосягаема и для памфлетистов, тем больше верила предсказанию.

Жизнь показалась и вовсе невыносимой, хотелось помчаться в Версаль самой, прижать дочь к груди, защитить своего ребенка, пусть и взрослого, и в короне Франции, от всех бед, прошлых и будущих! Но что она могла? Только сидеть и ждать вестей, а еще мысленно наставлять и оберегать королеву Франции.

Это письмо было последним в их жизни.

Открытые окна все же сделали свое дело, императрица заработала воспаление легких. Пять дней она тяжело болела, усилилась и водянка, все распухло, в груди невыносимый жар… Мария-Терезия не желала, чтобы жившие с ней дочери Марианна, Елизавета и Кристина (Мими) видели ее страдания, потому потребовала, чтобы они удалились и даже потом не приходили на похороны. Она отказалась и от предложенного врачами снотворного:

– Я не боюсь смерти и хочу быть в сознании, когда она придет. Мне пора.

Мария-Терезия умерла 29 ноября 1780 года, так и не увидев столь желанного внука от Антуанетты.

В Версаль печальную весть привезли только через неделю. Прочитав известие, Людовик едва не рухнул сам. Он прекрасно помнил, как относилась к матери Антуанетта, и очень уважал это чувство, возможно, потому что сам был сиротой с детства. Король не представлял, как сообщить такое известие своей дорогой жене, видеть ее отчаяние слишком тяжело…

Людовик не мог просто передать королеве письмо, не мог отправить кого-то, а самого не несли ноги. Но, выйдя в галерею, он увидел аббата Вермона. Аббат так и был наставником Антуанетты еще с тех пор, как поинтересовался в Вене, кого из животных она предпочитает, и получил ответ: «Единорога». Королю никогда в голову не приходило поговорить с духовником своей супруги, он просто не замечал аббата. А теперь вдруг бросился к нему, словно к последней надежде.

Глядя на залившегося слезами короля, аббат Вермон и сам потерял дар речи:

– Что случилось, Ваше Величество?!

Людовик молча протянул ему письмо. Лицо Вермона вытянулось и на глазах тоже выступили слезы. Он уже много лет не видел императрицу, но не забыл эту замечательную женщину.

– Скажите Ее Величеству… умоляю… я не могу…

– Да, Ваше Величество, конечно. Я как раз спешу к королеве. Это такая утрата…

– Благодарю Вас! Я объявлю во Франции траур.

Для Марии-Антуанетты это было, конечно, ударом. Она знала, что мать больна, понимала, что долго императрица не проживет, но смерть дорогого человека, даже если понимаешь, что она скоро случится, все равно неожиданна и тяжела.

Людовик вошел в спальню, набычась. Он не знал, какими словами утешать жену, хотя ему было очень ее жалко. Антуанетта лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Муж присел рядом, кровать жалобно скрипнула под его массивным телом, несколько мгновений помолчал и вдруг тихонько погладил волосы жены. Так делал когда-то в детстве отец, если Антуан на кого-то сильно обижалась и плакала у себя в комнате. Мать редко утешала ее, считая, что все обиды нужно перебарывать самой, а вот отец приходил, садился рядом и тихонько гладил по голове. От этого становилось так тепло, и обида куда-то уходила сама.

Антуанетта сначала замерла, а потом вдруг уткнулась лицом в колени мужа и разревелась совсем. Окончательно растерявшийся Людовик все гладил и гладил ее волосы, пока не успокоилась. И вот эта пусть неуклюжая ласка была куда дороже всех остальных сочувствующих слов и витиеватых выражений соболезнования. Луи и брат Иосиф, вот два оставшихся ей дорогих человека. Дочь еще совсем мала, с сестрой Шарлоттой, с которой когда-то были так дружны, судьба совсем развела, она словно не простила мне своего неудачного замужества, хотя рожала одного ребенка за другим. Другие были куда более чужими.

– Маленькая моя девочка…

Луи назвал ее маленькой девочкой?! Антуанетта действительно свернулась калачиком и прижалась к мужу, словно ища у него защиты от этого жестокого мира.

Королева была очень благодарна мужу за настоящую поддержку в горе, они стали гораздо ближе друг другу. Оказалось, что неуклюжий, неловкий Людовик способен на куда более сильные и чистые чувства, чем, например, его младший брат красавец д’Артуа, соболезнования которого были высказаны в полном соответствии с этикетом, но душевностью и не пахли.

Людовик

Я всегда чувствовал, что трон не принесет мне ни радости, ни даже простого удовлетворения сделанным. Власть не для меня. Если бы король Людовик позволил нам с Туанеттой уехать из Версаля или хотя бы назвал дофином кого-то из братьев… Мне кажется, что и Туанетта тоже готова к такому, желала бы.

Нет, пожалуй, желала раньше, теперь нет. Она купается во власти, чего не могу делать я. Но ее власть совсем другого рода, она царит над двором, на нее все время смотрят, ей подражают. Туанетта действительно первая дама королевства, и я рядом с ней неуклюжее приложение. Она не смогла бы без власти.

Хотя королева сильно изменилась после рождения особенно сына, стала мягче, из прежних увлечений остались только театр и музыка. Зато она очень любит наших детей, Туанетта прекрасная мать, к дочери строгая, но без ненужных запретов. Пожалуй, она лучшая мать, чем я отец, я бы избаловал обоих детей, а она воспитывает и делает это разумно.

Почему же ее так не любят те, кто пишет пасквили? И не любят давно. Туанетта добрая, конечно, она легкомысленна, но ведь от этого никому не хуже. Она сильно упростила многие правила этикета, это совсем неплохо, перестала столько тратить на большие приемы и балы, раньше очень много тратила на драгоценности, наряды, прически… Но теперь это в прошлом, Туанетта сейчас куда менее вычурна, чем была раньше, она много проще, чем та же мадам Дюбарри, не обвешивается с ног до головы золотом, носит простые платья, сама доит коров и пасет овечек.

Почему же ей все ставят в вину?

И у меня самого не все слава богу. За что меня так не любят братья? Раньше не любил и без конца смеялся только граф Прованс, а теперь и Артуа стал ненавидеть.

Станислав не любил за то, что дед назвал меня дофином, как старшего, но ведь он прекрасно знал, что я не против, чтобы все поменялось. Потом меня женили на Туанетте, и Станислав совсем сошел с ума. Не помню дня, чтобы он не насмехался надо мной или мы не дрались. Невесту выбрал тоже дед, а виноватым снова оказался я. Сколько было насмешек из-за моих неудач, особенно когда женился сам Станислав! Он издевался надо мной, как и Карл, предлагая заменить в спальне. Если бы ни эти насмешки, насколько лучше бы мне жилось! И как я благодарен Туанетте, что она вытерпела, не предала, не завела себе любовника, даже когда мы еще столько времени не могли жить нормальной жизнью. Как благодарен ее брату Иосифу за тот совет. Сколько счастья мне принесла близость с женой!

Станиславу я мешаю как король, если бы не я, королем мог бы быть он. Может, следовало сразу после смерти деда отказаться в его пользу? Жизнь была бы проще, но я не смог. Испугался, не решился, понадеялся, что справлюсь… А теперь нельзя, после рождения наследника я имею право отказаться только в его пользу.

Но за что меня ненавидит Карл д’Артуа? Ему-то я дорогу не переходил. Хотя, что сомневаться? Карл ненавидит меня за Туанетту. Брат с первого дня влюблен в мою жену и давно надеялся на взаимность. Он красивей, умней, более ловкий, и у них много общего с Туанеттой. Если она полюбила брата, я бы даже понял и не ревновал. Нет, ревновал, конечно, но не мешал бы. Но ведь не полюбила же. Играют вместе на сцене, проводят много времени, но я точно знаю, что никогда Туанетта не переступила ту черту… По тому, как ведет себя Карл, и по тому, как он меня ненавидит, знаю.

Некрасивую жену ему выбирал не я, в его влюбленности тоже не виноват, и в том, что Туанетта не отвечает на его любовь, тоже. Не могу же я приказать своей жене любить своего брата! А если бы полюбила? Я, наверное, сошел бы с ума! Никто не знает, как я ее люблю, даже она сама. Все считали и считают меня увальнем и лентяем, так и есть, но только снаружи, а внутри с первого дня, как только поднял глаза на эту девочку и встретился с ее большими фиалковыми глазами (и почему их считают голубыми, глупцы, они фиалковые!), так и пропал. Но обладать такой красавицей казалось кощунственным, и я старательно делал вид, что мне вовсе не хочется прижать ее к себе. Потом привык, долго обещал, что вот-вот… Она ждала.

Неужели власть и красавица-жена навсегда рассорили меня с братьями? От первого я готов отказаться, а от Туанетты никогда! Я готов прощать ей все: безумные траты, попытки пристроить своих австрийских родственников, даже флирт с Ферзеном (ведь это только флирт?), только бы фиалковые глаза ласково смотрели на меня. Разве можно в чем-то отказать такой женщине? Обладание ею высшее счастье для меня, а уж рожденные дети!..

Людовик вздохнул, невеселые мысли по поводу разлада с братьями и ощущение какой-то исходящей от этого разлада опасности не давали покоя. Чем могли быть опасны братья? Вроде ничем, но взгляд Станислава временами столь откровенно ненавистен, а Артуа слишком насмешлив, что хотелось крикнуть:

– Да заберите вы все, оставьте мне только Туанетту и детей!

А в тот день они безобразно подрались. Вообще, стычки, переходящие в драки, были для братьев привычным делом с детства. Даже когда Луи стал королем, мало что изменилось. Конечно, Людовик и Станислав не дрались у всех на виду, но частенько давали выход своему недовольству, когда были наедине или в присутствии близких. Антуанетте не раз приходилось разнимать катавшихся по полу короля и его брата.

Но на сей раз Антуанетты не было, зато присутствовал Карл. Обычно потасовку начинал Станислав, и бились они довольно серьезно и верх часто одерживал он же, потому что был более подвижным и ловким. В этот раз начал тоже средний брат, но пока словесно, назвав Людовика рогоносцем.

И тут король не выдержал, он налетел на обидчика с таким остервенением, что сразу повалил на пол и едва не придушил. На помощь брату пришел Карл, теперь они со Станиславом вдвоем пытались отлупить своего короля. Но справиться с рассерженным Людовиком не удавалось, он расшвырял братьев одного за другим и поднялся, вытирая кровь из разбитого носа. Но и братья тоже были с синяками. Прикладывая к щеке платочек, Артуа фыркнул:

– Все равно наставлю рога!

Людовик резко развернулся и ударил младшего брата так, что тот отлетел в угол, только чудом не поломав себе ничего.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но на шум прибежал камердинер самого короля и поспешно увел разбушевавшегося монарха прочь. Последнее, что услышал Людовик, выходя за дверь, были слова Станислава, которые те прошипел, словно гусак:

– Еще умоешься кровью…

Королева подозрительно смотрела на посиневший нос супруга:

– Что с Вами, Луи?

Тот мрачно буркнул:

– С лошади упал…

Падение с лошади для Луи было не таким уж редким явлением, потому Антуанетта только осмотрела нос, позвала врача и успокоилась, когда тот сказал, что ничего страшного, мол, нужно приложить холодное, и все пройдет.

– Вашим братьям досталось куда сильнее. У графа Прованса синяк на всю скулу, а у графа д’Артуа на голове большая шишка.

Тут королева поняла причину разбитого носа. Сделав знак врачу, что тот может идти, фыркнула:

– Снова подрались? Луи, но вы же не дети! Теперь весь двор будет смеяться над разбитыми носами и скулами. Из-за чего на сей раз, что не поделили?

– Тебя, – снова буркнул король, прикладывая к носу лед в мешочке, принесенный слугой.

– Кого?!

– Они говорили о тебе гадости!

У Антуанетты перехватило горло, ее увалень Луи побил двух братьев только за то, что те оскорбили его жену?

– Луи…

В Париж снова приехал Иосиф и снова якобы инкогнито под именем графа Фалькенштейна. Император приехал в сопровождении всего двух слуг и одного секретаря в простой коляске, попросил, как и в прошлый раз, номер в гостинице вместо роскошных покоев в Версале, снова ходил пешком по улицам Парижа, заглядывал в лавки, на рынки, совал свой любопытный нос всюду.

Конечно, Иосифа узнавали, вернее, парижане знали, что этот рослый человек с длинными, свободно лежащими на плечах волосами в действительности император Австрии. Мало кто знал, что в действительности Священной Римской империи, называли просто австрийцем, но сути отношения это не меняло, Иосиф нравился парижанам своими простотой и любопытством. Но им совсем не нравилась Австрия и все меньше королева, рожденная в Вене.

Иосиф не мог понять причин этого недовольства. Став матерью, Антуанетта угомонилась, она теперь куда реже выезжала, почти замкнулась в своем кругу в Трианоне, а теперь, на седьмом месяце беременности, и вовсе стала спокойной. Никаких оргий, никакого веселья по ночам или в маске, ничего предосудительного, напротив, заботливая мать с прелестной дочерью, заботливая королева, без конца жертвующая большие суммы на благотворительность, хорошая жена…

Брат пытался понять, в чем дело, почему парижане настроены так резко против своей королевы, почему не уменьшается количество пасквилей. Один из таких ему тихонько предложили прямо на улице, другой валялся на столике в Версале…

Разговаривать с сестрой он не стал, не время мучить женщину расспросами, они только погоревали о смерти матери, и все. Антуанетта плакала:

– Иосиф, ты единственный, кто остался у меня в той стране.

Брата больно задело, что Антуан называет Австрию «той страной», раньше было наоборот, но потом он подумал, что все правильно, ведь она должна была стать француженкой и стала ею, хотя сами французы этого не признают, считая королеву австриячкой. Вот ведь парадокс, для Австрии она уже чужая, а для Франции так и не стала своей.

Император много слышал о том, как раньше принимали молодую королевскую чету, особенно когда умер король Людовик XV, сколько было восторгов и надежд… Что произошло дальше?

Королевская чета явно не оправдала надежды, да и не могла оправдать, экономика Франции разорена до них, вывести страну из дыры, в которую она попала, мог только очень решительный и сильный человек, а Луи добрый, но уж очень нерешительный, не в его натуре проводить крутые меры. Антуанетта и вовсе пошла не по тому пути, решив, что популярность народа можно завоевать, всего лишь появляясь в красивых нарядах.

И все равно брат чувствовал какой-то подвох. Одно дело улицы Парижа и совсем другое – двор. Посмотрев на жизнь Парижа и Версаля со стороны, Иосиф понял страшную вещь – королевскую четы все больше не любят и там, и там. Особенно это касалось Антуанетты. Вот это было странно, королева не вмешивалась в дела (первое время она пыталась это делать, но крайне неудачно), она сильно упростила и правила поведения при дворе, и наряды. За это ее можно бы любить, а Версаль ненавидит. Временами Иосиф понимал сестру, замыкавшуюся в малом круге в своем Трианоне, это было место, где все сделано по ее воле, где текла жизнь, приятная ей, хотя по поводу Трианона памфлетов едва ли ни больше, чем по поводу отсутствия наследника.

Вспомнив про памфлеты, император задумался, но не над причиной их появления, а над тем, кто и где их создает. Подошедший бочком на улице странный тип шепеляво твердил, что памфлет контрабандой привезен из Англии, но краска на листе была свежей, как корочка булки, вынутой из печи. Лист не успел не только состариться, но и толком просохнуть, какая уж тут Англия.

Интересно, человек с грязными, давно не мытыми волосами, усиленно всовывающий в руку памфлет, не догадывался, кому предлагает пасквиль? Да нет, даже наверняка знал.

На листе совет:

«Королева-иностранка, если не можешь родить наследника, убирайся в Австрию!»

На виду у распространителя, Иосиф порвал лист и швырнул обрывки в стороны. Тип довольно расхохотался. Понятно, у него таких еще много…

Что плохого могла сделать этому человеку Антуанетта даже со всеми ее недостатками? Во Франции, да и не только здесь, супруги королей всегда иностранки, какая разница, из Австрии она или из Италии? К чему приветствовать женитьбу короля на иностранной принцессе, а потом вот так требовать, чтобы убралась домой? Но дом Антуанетты давно в Версале. Если бы она сидела тихой мышкой позади королевской любовницы, ее бы жалели и даже любили, но попытка иностранки встать хотя бы в чем-то вровень с супругом-королем вызывала вспышки ярости.

И все равно не то, вот этот немытый беззубый тип не мог написать столько и таких памфлетов, понятно, что он лишь распространяет, а кто пишет? Кроме того, это стоит денег, и денег немалых. Кто дает эти деньги? Те, у кого в карманах пусто, скорее пойдут распевать стишки у ворот Версаля, чем станут тратить последние на дорогое удовольствие видеть стишки напечатанными. Вот в этом и вопрос: кто дает деньги на бумагу, печать и распространение? Если обнаружить источник, то можно легко его пресечь, и поток пасквилей прекратится. Как этого давно не понял Людовик?

Император попробовал поговорить с зятем. Тот не сразу сообразил, о чем идет речь, потом махнул рукой:

– Туанетта не обращает внимания на эти пасквили! Я тоже.

– Зря, потому что это может привести к плохим последствиям.

Но сделать ничего не удалось, Людовик только близоруко щурился, кивал головой и обещал разобраться. Совсем как Антуанетта:

– Да, Иосиф.

– Луи, разберитесь хотя бы с тем, откуда у пасквилянтов такие сведения, почему они уже вечером знают то, что у вас произошло утром?

– О, – махнул рукой король, – это все слуги. Они так болтливы…

– Да нет, Луи, слуги не столь умны, чтобы бить по самым больным местам. Это кто-то совсем рядом.

– Да, Иосиф…

Император понял, что ничего не будет сделано. Уповать оставалось на одно, что Антуанетта родит наследника, и недоброжелатели заткнутся, хотя Иосиф подозревал, что они легко найдут другую тему.

Императора пригласили быть крестным отцом будущего младенца. Конечно, сидеть несколько месяцев в ожидании родов у сестры Иосиф не мог, а потому согласие дал, но своими представителями назначил двух братьев короля – графа Прованс и графа д’Артуа. В этом была своя хитрость – братья должны стать защитниками будущего ребенка, а значит, и его матери.

Снова катилась простая коляска, разбрызгивая дорожную грязь, снова человек в ней кутался в плащ, защищаясь от дождя, и размышлял. Иосифу не давали покоя пасквили, вернее, то, кто за ними стоял. В руке император сжимал последний пасквиль, который ему буквально сунули на выезде из Парижа. Тот, кто делал это, прекрасно знал, кому подсовывает. В пасквиле говорилось, что королева использовала приезд брата, чтобы передать ему огромную сумму денег. Это было столь нелепо… Ведь главным девизом жизни королевской четы стало слово «экономия». Оно плохо сочеталось с реальными тратами Антуанетты на свой Трианон, но уж никаких сумм денег королева передавать не могла.

Но откуда об этом знать простому обывателю? Приезжал брат? Приезжал. Да еще как – инкогнито! Почему? Да потому что деньги открыто не даются. А деньги чьи? Французские. И уезжали в Австрию. Королева-австриячка отдавала деньги французов брату. Ату ее!

Людовик и Антуанетта зря отмахивались от этой угрозы, она могла оказаться очень серьезной. В чем обвиняли королевскую чету?

Сначала в неспособности короля «довести дело до конца». Это Иосиф застал еще в свой прошлый приезд, когда парижане вовсю потешались над незадачливым мужем. Но потом все наладилось, и Антуанетта даже родила. Немедленно посыпались обвинения в том, что ребенок не Луи. Но девочка росла, и было видно, что она очень похожа на отца.

Тогда на Антуанетту посыпались обвинения в разврате, она-де занимается лесбийской любовью с Иолантой де Полиньяк, а потому и не могла столько времени родить. Но каждый, кто видел Жюли рядом с королевой, прекрасно понимал, какого рода у них дружба, она была сродни нежной сестринской дружбе Шарлотты и Антуан в Шенбруннском дворце, та же возня с собачками, милая болтовня, всякие глупости. При чем здесь лесбийская любовь? У Антуан темперамента на такое не хватит, ей и Луи с лихвой…

Только не станешь же об этом кричать на каждом перекрестке. А тот, кто использует такую информацию, прекрасно понимает, что для обычных парижан просто появление в театральной ложе двух красивых женщин, может многое значить. Пока Антуан общалась со старыми тетушками, ее ни в чем таком не обвиняли. Что же теперь сестре уйти в тень совсем, удалиться в Трианон и никого туда не пускать?

Иосиф вдруг понял, что, даже поступи королева именно так, обвинения были бы еще чудовищней, придумали бы какой-нибудь притон с десятком любовников или любовниц. Может, королевская чета права, что не обращает на эти гадости внимания?

Не обращать хорошо, но разорвать эту паутину нужно. Император решил написать Мерси, попросив, чтобы тот попытался разобраться. Странно, что разумный посол Австрии до сих пор не сделал этого сам.

Оставалось надеяться на успешные роды наследника и затишье после этого.

Дофин

Так и случилось.

Графиня Прованс недавно тоже объявила, что в положении, но этому уже никто не верил, очередная уловка, чтобы отвлечь внимание от королевской четы, так было и в прошлый раз, но как только Антуанетта родила дочь, беременность графини Прованс «рассосалась» сама собой. Новорожденная принцесса графу Прованс не мешала, он оставался наследником первой очереди, и заимей он сына при отсутствии таковых у Людовика, кто знает, как повернуло бы.

22 октября 1781 года Версаль был в напряжении. С утра у королевы начались схватки, и двор засуетился.

На сей раз наученный горьким опытом Людовик не допустил в родильную комнату королевы толпу любопытных. Он видел, как трудно даются дети, сочувствовал жене и всячески оберегал ее от посторонних любопытных глаз. Конечно, выпроводить всех было невозможно, да и просто опасно, непременно пошли бы разговоры о подмене младенца, но хотя бы большинство оставались в соседней комнате. В спальне присутствовали «только» тетушки короля, граф д’Артуа, принцесса Ламбаль, принцесса де Шимуа, графиня де Майи, графиня де Таванн, графиня д’Осенн, принцесса Гемене. Ну, и сам виновник суматохи, конечно, тоже.

Больше всех переживал король, ему казалось чудовищным доставлять жене такие страдания, но как без них рожать детей?

Но долго переживать Его Величеству не пришлось, роды прошли быстро, уже через четверть часа в соседнюю комнату выбежала графиня де Майи с криком:

– Дофин! Но вы пока должны молчать.

Версаль сошел с ума, никому не пришло в голову хранить сообщенную информацию, множество придворных сорвалось с места и с воплями «Дофин! Королева родила дофина!» помчалась разносить новость сначала по дворцу, потом по Версалю, а потом и в Париж.

Пол ребенка и вообще жив ли он, не знала только… мать. Про королеву снова забыли! Нет, она не потеряла сознания и не была равнодушна, напротив. Антуанетта терпеливо ждала, что же скажут. И только когда она почти плачущим голосом произнесла: «Вы видите, я вас ни о чем не спрашиваю», в спальне появился король со спеленатым сыном и торжественно провозгласил:

– Монсеньор дофин просит разрешения войти!

Сын?! Она родила сына?!

Людовик довольно смеялся:

– Да, мадам, вы исполнили наши желания и желания Франции, вы – мать дофина.

Ликовал Версаль, ликовал Париж, ликовала Франция. Королеве готовы были простить все ее траты, все ее грешки за одно то, что она произвела на свет наследника престола. Виват, королева!

Такое долгожданное крохотное тельце, едва показав матери, передали в руки принцессы Гемене – гувернантки детей Франции, на попечении которой пока находилась только маленькая Мария-Тереза. От волнения принцесса едва удержалась на ногах сама, одной из дам пришлось помогать. Слишком долго ждала Франция этот день, чтобы теперь не волноваться.

Ребенка тут же унесли готовить к крещению. Мать осталась одна. Она слышала крики восторга по всему дворцу. Действительно, шествующую в свои апартаменты принцессу Гемене встречали, словно национальную героиню – криками восторга и аплодисментами, хотя все они были предназначены вовсе не самой принцессе, а ребенку на ее руках.

Толпа придворных, с обожанием взиравшая на сверток, провожала гувернантку до самых ее дверей, но и там не разошлась, слишком велико оказалось возбуждение.

Только два человека в Версале не радовались. Граф Прованс, с рождением этого малыша потерявший положение наследника престола, сделал все, чтобы в нужный час в Версале не присутствовать. А его супруга Жозефа получила солидную порцию неприятных ощущений из-за многочисленных восторгов придворных и поздравлений, когда к ней бросались обниматься, совсем не задумываясь, что Жозефа вовсе не рада.

Нет, хорошо зная правила того самого этикета, она нашла в себе силы поздравить Его и Ее Величество, но в ответ на обнадеживающий возглас королевы: «Теперь ваша очередь!» только вяло улыбнулась. Антуанетта была так счастлива, что ей хотелось видеть счастливыми всех вокруг. Королева улыбнулась:

– Я верю, мадам, что и у вас родится сын. Но, поверьте, дочка это тоже очень неплохо.

– Да-да, конечно…

– Жозефа, как скоро произойдет ваше событие?

Графиня лишь пожала плечами, что она могла сказать, ведь наверняка никакой беременности не было. Действительно, графиня Прованс никого не родила вообще, чтобы не позориться, был сделан вид, что произошел выкидыш на маленьком сроке.

Королю и королеве задуматься бы над такими странностями, но они жили своей счастливой жизнью и вовсе не хотели ни в чем разбираться.

– Проклятая австриячка умудрилась выродить щенка! Кто бы мог подумать! – граф Прованс был просто вне себя. А ведь ему всего через полчаса предстояло улыбаться, представляя крестного отца ребенка императора Иосифа на крещении дофина.

Графиня тоже сидела мрачная, рождение этого мальчика отодвигало ее мужа на второй план. А ведь сначала было все так хорошо! У Людовика и Антуанетты не только не было детей, но и полноценной связи вообще. Но потом приехал проклятый австриец, видно убедил короля сделать маленькую операцию, и королева забеременела. Когда уже приближались роды, граф вдруг потребовал от супруги… объявить и о своей беременности тоже!

– Зачем?! – ахнула Жозефа. – Что я скажу потом?

– Вы хотите стать королевой?

– Да…

– Тогда делайте то, что я скажу! Если австриячка родит сына, мы сделаем вид, что у вас выкидыш.

– А если дочь?

– Тогда сделаем вид, что вы родили сына!

– К-как родила?…

– Мадам, вы неимоверно глупы! Я просил вас быть рядом с королевой вовсе не для того, чтобы вы всего лишь шпионили за ней. Да, мне нужны сведения о каждом шаге, каждом платье, каждой трате австриячки, но мне еще нужно, чтобы народ поверил, что королевская семья как была неполноценной, так и осталась. Все должны поверить, что ребенок не Луи! Потому что король импотент, а королева лесбиянка.

– Вы… хотите, чтобы я играла роль ее любовницы? – совсем растерялась графиня.

– Дура! – не удержался муж. – Вы должны выглядеть образцовой женой и матерью, а роль лесбиянки мы отведем вон Полиньяк!

Это был ловкий ход, но применять его срочно не пришлось, в первый раз королева родила дочь. О беременности графини Прованс на время было забыто, видно, у графа Прованс что-то пока не получалось.

Но как только объявлено о беременности Марии-Антуанетты во второй раз, вся грязь снова выползла наружу. Пасквили открыто обсуждали, кто бы мог быть виновником новой беременности королевы. Людовик очень переживал, а сама Антуанетта только фыркала:

– Луи, но мы же с вами знаем, что это вы?

И вот граф Прованс стоял, вымученно изображая радость на лице, и наблюдал за крещением Людовика Иосифа, дофина Франции.

Франция ликовала, фейерверки, праздники с грандиозными шествиями, театральными постановками, балами и праздниками для простых парижан. Модные салоны отреагировали по-своему, Роза Бертин объявила королеве, что самым модным цветом в этом сезоне объявлен цвет «caca-dauphin» в честь маленького дофина. Антуанетта долго хохотала, выясняя, каким образом модные салоны узнают цвет этого самого «caca»? Министр Моды только пожала плечами, что тут такого, всем известен цвет детского «caca», надо полагать, у наследника престола он не слишком отличается от остальных.

Не остался в стороне и Леонар. У королевы серьезно поредели из-за беременности волосы, и, чтобы не заставлять ее носить тяжелый парик, мастер подстриг королеву, щедро украсив прическу перьями. Через неделю Версаль щеголял стрижеными дамскими головками и тысячами перьев на них. Прическа тоже была названа «по-ребячьи» в честь рождения дофина. В общем, каждый отмечал по-своему, но откликнулись все.

Даже пасквилянты, которые снова подняли вопрос об отцовстве. Многочисленные рисунки изображали королеву с младенцем на руках и вопросом: «Кто же его родил?». А король иначе как рогоносцем на них не выглядел.

Антуанетта и сам Людовик очень старались не замечать этой грязи, только они сами знали, каких сил это стоило. И, конечно, не провели никакого расследования и не выявили зачинщиков, как советовал император Иосиф. А зря, потому что пасквили постепенно делали свое дело. Пока дофин был новорожденным, Франция боготворила свою королеву. Благодаря ее за рождение наследника, но немного погодя, когда первый восторг схлынул и снова появились мерзкие домыслы, отношение к «австриячке» снова стало прохладным, если не сказать больше.

Но королева жила своей жизнью, стараясь не замечать выливаемой на нее грязи, она была счастлива полноценной семьей. Двое детей, дофин… любящий муж… и столько хорошего впереди…

Мальчик, правда, много слабее своей сестренки, но вполне жизнеспособный. Для Людовика Иосифа наняли кормилицу с необыкновенно большим бюстом, жену садовника, прозванную за свои габариты «Мадам Бюст», словно аппетит у ребенка должен быть равным аппетиту его отца.

Мадам Бюст не отличалась изысканными манерами, зато была здоровой и сильной. Она чувствовала себя во дворце Версаля как дома, нимало не стеснялась и даже ввела некоторую моду.

Антуанетта пришла в детскую посмотреть, как Мадам Бюст кормит ее сына, и застала интересную картину. Женщина сидела в кружевном чепце вместо парика, а вернее, просто куске чистой белой ткани, накинутой на голову, пришитые тесемки которой завязывались под подбородком, и, придерживая огромных размеров грудь рукой, чтобы малышу было удобней, напевала какую-то странную песенку. Дофин явно к этой песне привык, как только кормилица, увидев королеву, замолчала, сосать перестал, с изумлением тараща синие глазенки на свою питательницу, что же ты, мол?

Королева улыбнулась, и кормилица продолжила свое занятие, все так же напевая. Антуанетта прислушалась, песенка была про какого-то Мальбрука, который в поход собрался. Причем кормилица знала явно всего один куплет, который за время кормления повторился не один десяток раз. Все, что касалось дофина, немедленно становилось популярным в Версале. Немного погодя сначала двор, а потом и весь Париж напевал про воинственного Мальбрука. Даже пасквилянты откликнулись текстом песенки.

Вечером в спальне Антуанетта в шутку жаловалась мужу:

– Мне кажется, они и о нас с тобой помнят только потому, что мы родили дофина. Ты видел, какую погремушку дофину прислала императрица России?

– Нет.

Королева вспорхнула к своему секретеру и достала из коробочки погремушку. Конечно, давать такую ребенку было бы просто нелепо, это скорее демонстрация возможностей страны, потому что погремушка оказалась вырезана из коралла и украшена огромным количеством бриллиантов.

Король вертел погремушку в руках и качал головой:

– Это же целое состояние!

Действительно, ювелиры оценили только бриллианты на 24 000 ливров. Коралл никто оценить не смог.

Но был еще один интересный подарок, от которого пришла в восторг уже… Роза Бертин и который немедленно после применения стал чрезвычайно популярен при дворе, и не только. Российская императрица, будучи очень заботливой бабушкой, придумала одежду для своих внуков сама, сообразив объединить рубашечку со штанишками. Вот такой комбинезончик вместе с выкройками она и прислала в подарок. Министр Моды заявила, что фантазия российской императрицы великолепна и не работай она сама у королевы Франции, непременно создавала бы наряды в Санкт-Петербурге, хотя слышала, что там уж очень холодно и по улицам ходят медведи, с которых живьем сдирают шкуры, чтобы укрываться от непогоды. Больше всего в этом вопросе Розу Бертин беспокоило, как медведям ходить в жуткие морозы без шкур.

Королева вспоминала роскошные меха, привозимые из далекой холодной России, и сомневалась по поводу медвежьих шкур. Разве только у них и у медведей шкуры, как у соболей…

Марию-Антуанетту снова любили, она была популярна в народе, хотя поток гадостей не иссякал.

О беременности графини Прованс сразу было забыто и самой графиней тоже. Теперь уже навсегда.

Но старания ее супруга продолжались.

Уже в декабре появилась совершенно скабрезная брошюра под названием «Жизнь Антуанетты», для отвода глаз написанная на английском, в которой были собраны всевозможные домыслы, от неспособности короля к полноценной половой жизни до пасквилей об отцовстве королевских детей от другого человека, от утверждений, что королева ненавидит все французское, до «переписки» между Антуанеттой и Марией-Терезией. Все это подавалось как якобы тайный дневник самой королевы.

И снова королевской чете задуматься бы, откуда у пасквилянтов столь подробные сведения, которых не могли знать даже слуги? Чтобы собрать воедино все, что упоминалось в брошюре, понадобилось бы подкупить десятки слуг и ежедневно их опрашивать или… или просто получать эти сведения от того, кто постоянно был рядом и в курсе всех дел. Вычислить поставщика сведений было совсем несложно, но королевская чета предпочитала всего этого не замечать. Знаменитая позиция страуса превращала Антуанетту и ее супруга в настоящее посмешище.

Но это было не единственной неприятной проблемой королевы. Второй и не менее важной, как той, что позже приведет ее к гибели, оказалась проблема австрийского влияния во Франции. Брат из Вены требовал и требовал, чтобы сестра активно проводила именно его политику, влияла на мужа и подчиняла своей воле. А ей вовсе не хотелось ни проводить, ни влиять, ни подчинять. Антуанетта предпочитала заниматься детьми, пока дочерью, поскольку сын был еще совсем мал.

Но от Иосифа приходили почти гневные письма, на которые королева привычно отвечала: «Да, Иосиф», а в королевские покои все чаще наведывался настойчивый австрийский посол Мерси д’Аржанто. Однажды Антуанетта не выдержала:

– Императрица не требовала от меня столь многого…

Мария-Терезия действительно куда лучше Иосифа понимала границы возможностей дочери, а потому старалась, чтобы та сначала стала счастливой женой и только потом оплотом австрийского влияния в Версале. Мать не дождалась триумфа дочери, может, поэтому и не требовала так настойчиво? А вот император, поняв, что Антуанетта на пике своего могущества, настаивал.

Мерси пожал плечами:

– Раньше вы и не могли многого, Мадам.

Она и сейчас не могла, вернее, не хотела. Ее стихией была семья и домашние радости. Возможно, прошло время, когда королеве хотелось блистать и только блистать, а возможно, она и блистала-то, потому что этой семьи не было. Бабочка перестала порхать, она принялась заматываться в кокон, а австрийский брат все требовал от нее еще вон тот цветок и вот этот… А другие старательно обрывали красивые крылышки то ли из зависти, то ли из злобы.

– Мадам, возможно ли, чтобы королева сама занималась воспитанием своей дочери? Вы отнимаете хлеб у других…

Это шутливое возмущение принцессы Гемене подходило к ситуации. Правда, хлеб и даже драгоценности у принцессы никто не отнимал, она оставалась гувернанткой, и ей вполне хватало забот о маленьком дофине, оказавшемся куда болезненней сестры.

– Ах, я так долго ждала рождение дочери, что хотела бы видеть ее ежедневно и постоянно. Думаю, когда подрастет дофин, король поступит так же.

Принцесса фыркала, словно у нее отнимали любимую игрушку, мало того что несколько месяцев сама кормила малышку грудью, так теперь и обучать ее взялась тоже сама!

А Антуанетта просто помнила свои страдания из-за нехватки материнского внимания. Ее вечно занятая государственными заботами мать Мария-Терезия не имела возможности уделять внимание воспитанию младших детей, передав его полностью гувернанткам. Что из этого вышло, Антуанетта знала прекрасно. Доброта горячо любимой Эрзи сделала из нее полного неуча и не воспитала усидчивость. Этого не должно произойти с ее дочерью. Строгость и требовательность, любовь и ласка должны сочетаться в воспитании детей, королеве казалось, что только она знает, что нужно ее дочери.

Правда, дочь выросла слишком строптивой и, будучи маленькой, даже мечтала, чтобы мать… умерла! «Тогда было бы возможно делать все, что захочешь».

Во время очередного посещения апартаментов королевы посол Мерси надеялся убедить Ее Величество в необходимости куда больше сведений получать от короля по поводу намерений министра Верженна, совсем не желавшего идти навстречу австрийским претензиям.

– Мадам, вы должны…

В этот момент в комнату вбежала маленькая Мария-Тереза, которую дома звали Шарлоттой:

– Мама, смотри, какие ленты мне подарила мадам Елизавета!

Младшая сестра Людовика Елизавета, которую Антуанетта пыталась в тринадцатилетнем возрасте сосватать своему брату Иосифу, уже превратилась во взрослую девушку и сильно располнела. Племянники были ее любимцами, особенно непоседа Шарлотта, подарки которой от тетушки сыпались как из рога изобилия.

Антуанетта, почувствовав освобождение от неприятного разговора, немедленно откликнулась на появление дочери. Для королевы куда важнее скучных дел Мерси была возня с девочкой.

– Ах, дорогая, тебе очень идет этот цвет.

Ребенок крутился на одной ножке, рассказывая:

– Мы играем в большой прием. Мадам Елизавета помогает мне принимать Антуана и Шарля. Я – королева, как ты!

Антуан и Шарль – сыновья графа и графини д’Артуа были девяти и шести лет соответственно. Малышка Шарлотта, которой еще не исполнилось шести, чувствовала себя в этой «мужской» компании предводительницей, одновременно слегка презирая братьев, потому что она дочь короля, а они всего лишь графа. Если бы не бдительное наблюдение взрослых, быть бы ей битой кузенами. Однажды в запале Луи Антуан даже пообещал заносчивой сестрице:

– Когда я стану королем, я велю посадить вас в тюрьму!

– Королем станет мой брат Жозеф, я его попрошу, и он отправит туда вас!

Малышка не знала, что Жозеф не станет королем, поскольку проживет недолго, а вот Луи Антуан как раз станет… всего на двадцать минут, пока будет подписывать вслед за своим отцом отречение от престола, давно уже им не принадлежавшего. А потому никого никуда посадить не успеет.

Следом за девочкой в кабинет вошла сама Мадам Елизавета, увидев Мерси, она извинилась за вторжение и поспешила увести Шарлотту, но строптивая малышка не желала уходить, пока не расскажет матери подробно о случившемся за последние два часа, которые провела без нее.

Графа Мерси коробило от этих глупостей. Как же не похожа дочь Марии-Терезии на свою мать! Разве могло быть у императрицы, чтобы маленькие детские проблемы затмевали большие политические? А вот у Марии-Антуанетты затмевали, она извинилась перед послом и принялась расспрашивать малышку о новых лентах, о «приеме» и о братьях. Посол скрежетал зубами, барабаня пальцами по стеклу, но поделать ничего не мог. О каком австрийском влиянии в Париже можно говорить, если королева мило щебечет с сестрой мужа о том, в какие игры играла ее дочь?! Несомненно, не лучше и разговоры с королем, тоже, небось, только о том, не болел ли животик у дофина, хорошо ли растут волосы у дочери и где лучше провести лето с детьми! Какая тут политика!

Королеву действительно куда больше заботило здоровье и воспитание своих детей, чем влияние Австрии на политику Франции. Зря ее потом обвиняли именно в этом влиянии, если оно и было, то не по воле Антуанетты, а вопреки ей.

– Мама, а ты меня любишь?

– Конечно, моя дорогая, так сильно, как никого другого.

– Больше, чем этого противного Иосифа?

– Я вас люблю одинаково, мать не может любить одного ребенка больше другого.

Антуанетта хорошо помнила, как они с сестрой страдали из-за предпочтения, которое Мария-Терезия явно отдавала Мими перед остальными детьми. Еще маленькой, она всегда думала, что будет любить своих детей одинаково, но если честно, то любила эту девочку чуть больше, чем заласканного маленького дофина.

– А должна меня больше!

– Почему?

– Потому что противного Иосифа любят все, ему итак хватит!

Вообще-то она права, дофина любили все и везде, но матери совсем не хотелось признавать такую правоту, она неправильная.

– Любви никогда не бывает много. Но почему ты зовешь Иосифа противным?

– Потому что все только и говорят: «Ах, дофин! Ах, наследник престола!»

Антуанетта рассмеялась чуть вымученно. Ей предстояло объяснить своей девочке правду жизни. Конечно, не всю, но хотя бы часть ее.

– Понимаешь, у короля должен быть наследник, обязательно должен, а он долго не рождался. Поэтому все обрадовались, когда Иосиф появился на свет.

– И радуются до сих пор!

– Радуются. Но сам-то Иосиф в этом не виноват? Он совсем маленький и беспомощный, о нем нужно заботиться. Когда ты была такой же, вся забота была о тебе.

– Вот и не нужен был нам этот противный Иосиф!

– А я думаю иначе. Мы вместе должны заботиться об Иосифе, а когда он подрастет, он будет защищать тебя.

Девочка несколько мгновений внимательно смотрела на мать, соображая что-то свое, потом подозрительно поинтересовалась:

– И от Антуана с Шарлем?

– Конечно, от всех, кто попробует тебя обидеть. И потому никто не рискнет обижать, зная, что у тебя есть брат-защитник.

Шарлотта еще посоображала, потом фыркнула:

– Но пока он подрастет…

– Это все происходит очень быстро, давно ли ты сама была вот такой же маленькой?

– Я?

– Конечно.

После паузы:

– Не помню.

Антуанетта рассмеялась, вспомнив, как, по словам родных, она сама подозрительно усомнилась, что ее когда-то не было.

Через пару дней Шарлотта снова пришла к матери с требованием:

– Этот твой Иосиф ничуть не растет! Он такой же, как был позавчера! Когда же он будет меня защищать, я так и состарюсь, не дождавшись!

– Придется подождать, никто не вырастает за два дня, и ты тоже. Давай отметим твой рост где-нибудь на стене и потом посмотрим, насколько ты вырастаешь за год.

– Год это долго, через год я буду старая.

– Кто это тебе сказал?

– Мадам Гемене все время вздыхает: «Годы мои, годы…»

– Она говорит о многих годах, за один год ты постареть не успеешь, уверяю тебя.

Они старательно начертили линию на стене прямо над головой Шарлотты. При этом девочка старалась подняться на цыпочки, заметив это, мать рассмеялась:

– Не жульничай! Опустись, иначе в следующий раз не увидишь, насколько выросла.

До политики ли и влияния Австрии ей было, если занимали вот такие приятные заботы? А потом у Иосифа лезли зубки, и это оказалось вовсе не как у Шарлотты, с температурой и ночным плачем. Дочь напомнила:

– Говорила же, что нам не нужен этот Иосиф!

В отличие от самой Шарлотты, дофин действительно оказался болезненным, а мать считала себя, а не гувернанток и слуг обязанной сидеть у его постели, кормить из ложечки, укачивать, когда болело ушко или просто не спалось. И все время рядом ревнивая Шарлотта, пристально следившая, чтобы маленькому брату не досталось больше внимания, чем ей. И о Шарлотте Антуанетта заботилась тоже сама.

– Детей нужно растить самим, тогда они будут знать, что у них есть мать, причем не только такая, которая родила, но и та, что вырастила. И любить мать будут больше кормилицы и гувернантки.

Правда, Шарлотта, то ли приревновав Антуанетту к брату, то ли из-за строгости матери все равно больше любила разрешавшего ей все отца.

Гувернантка Детей Франции принцесса Гемене рыдала, закрыв лицо руками. Было от чего. Блестящая пара принца и принцессы Гемене, в которой муж был главным камергером, а жена гувернанткой у королевы, оказалась разорена из-за неосторожных действий их банкира. Разориться тогда, когда у них такое положение! У королевы двое детей, но она явно желает больше. Можно долго оставаться гувернанткой Детей Франции с большим доходом.

Конечно, этого дохода недостаточно, чтобы содержать семью и оплатить долги – 33 000 000 ливров, но это лучше, чем ничего. Банкир сел в тюрьму, а Гемене пришлось решать, как жить дальше.

По положению ее никто не мог уволить из гувернанток, но принцесса решила уйти сама.

– В чем дело? – ахнула Антуанетта.

Пришлось рассказать.

– Но вы можете оставаться на своем посту, для меня неважно состояние вашего супруга.

– Нет, Мадам, каждый день видеть насмешливые лица и слышать, как за спиной о тебе сплетничают… Нет, уж лучше в монастырь.

Королевская чета щедро одарила пару за хорошую службу, обоим назначили большую пенсию, а Людовик даже выкупил их дом в Монтрее.

Но когда чету Гемене проводили, встал вопрос, кому заниматься детьми. Королева предпочла бы сама, но это было бы уж полным нарушением всяких обычаев. На такое не решилась даже Антуанетта. Она предложила стать гувернанткой своих детей подруге – герцогине Иоланте де Полиньяк, которую друзья называли Жюли. Антуанетте казалось, что это прекрасный выбор, ведь Жюли и так помогала ей воспитывать малышей. Своих детей у Полиньяк было четверо, опыт есть. Кроме того, так они все время будут вместе, и их дети тоже.

Такое положение дел нравилось королеве, королю, детям и самой Полиньяк, но вызвало такую бурю возмущения, словно в королевскую семью включили человека, взятого из прево Парижа! Какое дело возмущенным придворным до того, с теплотой ли относится к детям их гувернантка, есть у нее душевный контакт с матерью и вообще, годится ли она для такой роли?

Памфлетисты едва не захлебнулись собственным ядом:

«Королева назначила гувернанткой Детей Франции собственную любовницу!»,

«Кто будет воспитывать Детей Франции?!»,

«Чему эта женщина может научить дофина?!».

На некоторое время была даже забыта истерика по поводу того, что маленький дофин в действительности бастард, то есть рожден не от короля.

Мария-Антуанетта привычно постаралась сделать вид, что ничего не слышит, ничего не знает и знать не желает.

Если не обращать внимания на лающую дворовую собаку, то она отстанет. Но здесь тявкали не дворовые псы, а элита, вернее, бывшая элита Версаля. А потому ни затихания, ни даже перерыва не ожидалось. Травля королевы продолжалась.

Ожерелье

Парижский магазин ювелиров Карла Августа Боемера и Поля Бассенжа был достаточно респектабелен и знаменит. Иначе и быть не могло у придворного ювелира, ведь Боемер создал по рисункам своего партнера Бассенжа так много украшений действительно королевского достоинства и для фаворитки прежнего короля мадам Дюбарри, и для нынешней королевы Марии-Антуанетты.

Конечно, столь знатные заказчицы в магазин не приезжали, и эскизы, и сами украшения ювелир привозил в Версальский дворец лично. И конечно, лучшие времена прошли. А лучшими они были, когда заказы от мадам Дюбарри сыпались один за другим, и в каждое украшение требовалось вложить не столько умение и вкус, сколько как можно больше драгоценных камней. А потом заказами засыпала королева Мария-Антуанетта. Но ей как раз требовались легкость и изящество, она мало заказывала сама, но так легко поддавалась соблазну купить что-то готовое!

Изучив вкус коронованной клиентки, Бассенж легко научился создавать весьма изящные штучки, которые Боемер ловко предлагал королеве в кредит, да еще и принимая ее собственные, уже приевшиеся украшения в качестве оплаты (конечно, за полцены). Это было так выгодно!

Конечно, Боемеру с напарником мало понравились перемены в жизни королевы, когда та стала матерью, перестала порхать на балах и, следовательно, без конца менять украшения. Да еще и это стремление короля к экономии… Черт бы побрал всех министров, вместе взятых, если у них нет денег на королевские безделушки, потому что следом за Антуанеттой играть в скромность принялись и многие придворные, поток заказов у Боемера если не иссяк, то заметно сократился. Несомненно, лучшие времена остались позади.

А тут еще это ожерелье! Работу над ним начали еще при жизни прежнего короля, надеясь, что мадам Дюбарри сумеет вытрясти из старика такую игрушку в качестве одного из последних подарков. Расчет был верным, ожерелье способно если не разорить казну, то существенно ее опустошить. Оно было сделано в стиле мадам Дюбарри и обязательно бы ей понравилось. Но…

В жизни никогда не бывает все хорошо очень долго, король Людовик XV умер так внезапно! Мадам Дюбарри осталась без покровителя, и речь о покупке столь дорогой безделушки больше идти не могла. А ожерелье действительно было очень дорогим, оно включало в себя 647 бриллиантов общим весом 2800 каратов.

Пришлось выжидать, пока новая королева войдет в силу. Поняв, что Мария-Антуанетта тоже обожает украшения, Боемер попробовал показать юной королеве рисунок этого ожерелья. Реакция была не слишком обнадеживающей, королева поморщилась:

– Нет, мне не нравятся подобные украшения. К тому же я предпочитаю браслеты.

Это было правдой, браслеты для королевы изготавливались часто и самые разные, обычно очень дорогие, красивые руки требовали красивых безделушек. Но ни один даже самый дорогой браслет не мог идти в сравнение со стоимостью вложенного в ожерелье. Ювелиры решили еще подождать.

Но даже когда у Антуанетты родился дофин, она не заинтересовалась ожерельем, хотя могла бы попросить у мужа подарок любой стоимости. Значит, дело не в цене. Либо королеве не хотелось иметь вещь, созданную для ненавистной мадам Дюбарри, либо украшение оказалось действительно не в ее вкусе. Скорее второе, но ювелиры не сдавались.

Не только в Версале любили драгоценности, во все столицы крупных государств отправились искусно сделанные копии ожерелья с указанием куда более низкой цены, чем называлась французской королеве. Но это не помогло, словно заговоренное, ожерелье никого не интересовало. Боемер и Бассенж еще снизили цену и снова решили предложить его Марии-Антуанетте, соглашаясь продать в рассрочку… Королева ответила вежливо, но твердо, что «считает свои шкатулки с украшениями достаточно заполненными и без данного ожерелья». Соблазнить не удалось ни ценой, ни условиями продажи, ни при помощи многочисленных ходатайств посредников.

Наконец при дворе прошел слух, что ожерелье продано в Константинополь. Антуанетта вздохнула спокойно, теперь приставаний ювелира можно не опасаться, тем более, что она дала себе слово больше не покупать ничего из драгоценностей: их больше чем достаточно. Вот подрастет Мария-Тереза, тогда можно будет подумать, а пока бриллиантов французских королев и того, что она уже приобрела сама, хватит и ей, и дочери.

Каковы же было изумление королевы, когда она вдруг получила письмо от ювелира с выражением преданности и… благодарности за согласие обладать самым великолепным ювелирным украшением! Марии-Антуанетте показать бы странное письмо супругу или хотя бы кому-то, кроме статс-дамы мадам Кампан, но сказалось легкомыслие королевы, предпочитающей выбрасывать из головы то, что ей непонятно или не нравится. Письмо не нравилось, а потому просто было сожжено.

Зря, потому что покажи Антуанетта его королю, удалось бы избежать многих неприятностей.

После получения странного письма от ювелира прошло некоторое время. Королева была удивлена тем, что во время ближайшего приема кардинал де Роган внимательно смотрит на ее шею. Наклонившись к герцогине де Полиньяк, Антуанетта тихонько поинтересовалась, старательно прикрываясь веером:

– У меня что-то не то с шеей?

Жюли, также закрывшись веером, внимательно оглядела шею королевы:

– Нет, все в порядке…

– Почему кардинал так смотрит на нее?

Полиньяк усмехнулась:

– Понравилась.

– Жюли, он что, впервые видит мою шею?

Но это оказалось не единственное странное событие, через два дня к мадам Кампан явился очень взволнованный ювелир Боемер и поинтересовался, получила ли королева его письмо?

– Да, было такое письмо.

– Что с ним, почему нет ответа?

Мадам Кампан изумленно уставилась на ювелира, почему это королева обязана отвечать на любое странное послание?

– Письмо сожжено.

Кажется, в первое мгновение Боемеру не хватило дыхания, но чуть придя в себя, он с хрипом выдавил:

– Это невозможно, королева должна мне деньги!

Мадам Кампан, прекрасно зная, что своей излишней настойчивостью, даже навязчивостью ювелир давно испортил отношения с королевой, та сожалела, что не может его уволить, потому что Боемер придворный ювелир, удивленно приподняла бровь:

– За что?

Теперь дыхание прервалось не на мгновение, бедолагу пришлось отпаивать и открывать окна, чтобы привести в нормальное состояние. Очухавшись, Боемер объявил, что полмесяца назад королева тайно купила у него в кредит то самое дорогущее колье, срок первого платежа давно прошел, а денег все нет. Он понимает сложность финансового положения Ее Величества, но ведь нужно понять и его самого, кредиторы просто разорвут его на части! Человеку с незапятнанной репутацией грозит в лучшем случае потеря репутации, а в худшем разорение и даже тюрьма! Ее Величество просто обязана срочно изыскать необходимые средства.

Теперь свежий воздух понадобился уже мадам Кампан.

– Какое дорогущее колье?! Какие деньги?! У Ее Величества не появлялось нового украшения, она вообще перестала покупать что-либо, считая, что шкатулки и без того полны.

Они долго смотрели друг на дружку. Не понимая, в чем дело. В конце концов, решили, что просто мадам Кампан не в курсе и должна срочно устроить аудиенцию ювелиру у королевы.

Сначала Антуанетта отмахнулась:

– Как мне надоел этот ювелир! Объясните ему, что я не намерена ничего приобретать, тем более то дурацкое ожерелье! Оно мне не нравится и никогда не нравилось. Пусть найдет другую покупательницу. Кроме того, его уже продали в Константинополь!

Но ювелир просто умолял о встрече, причем тайной, пришлось согласиться.

На Боемера было страшно смотреть, перед ним действительно была угроза полного краха. На мгновение королеве стало бедолагу даже жаль:

– Я, конечно, понимаю ваше желание продать это ожерелье и продать именно мне, но повторяю: оно мне никогда не нравилось. Попытайтесь найти другую покупательницу или просто разобрать его и превратить в несколько более дешевых украшений, говорят, это возможно.

– Ваше Величество… – ювелир просто начал заикаться, – но ведь вы… купили это колье!

– Я?! Я купила?! Вы не в себе?!

– К-к-как же… ваша близкая подруга графиня Валуа…

– Кто?! У меня нет таких подруг! Да и графинь таких нет тоже. Во всяком случае, я о таких не слышала.

Ювелир был смертельно бледен, он быстро-быстро залепетал:

– Ваше Величество, мы действительно несколько переделали это ожерелье… изменили его вид… убрали некоторые детали… Возможно, поэтому вы не сразу поняли, о чем идет речь… Я говорю о переделанном ожерелье, которое осматривала ваша подруга, сказала, что вы желаете приобрести его, но в кредит и тайно… Да, да, теперь можно не бояться, что его узнают те, кто уже видел, оно выглядит иначе и стало изящней. Вашей подруге, неважно как она назвалась, понравилось, а Его высокопреосвященство кардинал Роган внес задаток и забрал колье, чтобы вручить его Вашему Величеству. Я полагал, что вы уже носите это украшение…

– Вы сумасшедший? Какая подруга?! Какое ожерелье?! Какой кардинал?! У меня нет таких подруг, я не желала и не желаю иметь ожерелье ни в том виде, что было, ни в переделанном, я никогда не имела и не намерена иметь дел с кардиналом, кроме тех случаев, когда это совершенно необходимо по этикету.

Боемер схватился за сердце:

– Это невозможно!

– Это невозможно! – согласилась королева. – Вы несете бред.

– Но ожерелье, Ваше Величество, его забрали для вас…

– Кто?!

– Кардинал Роган.

Антуанетта расхохоталась:

– Почему вы тогда спрашиваете у меня, идите к нему.

– Но… но кардинал внес задаток и сказал, что передал ожерелье вам.

Теперь воздуха стало не хватать уже королеве:

– Что?! Он имеет наглость утверждать, что вручил мне то, что я не просила и за что теперь должна расплачиваться?!

Если бы не дрожащий вид обычно невозмутимого и уверенного в себе ювелира, не его состояние, явно близкое к потере сознания, Антуанетта приказала бы просто выгнать Боемера, но теперь она велела изложить все письменно и как можно подробней.

Боемер написал, но еще раньше он бросился к самому Рогану, только что вернувшемуся из поездки:

– Ваше высокопреосвященство, где забранное вами ожерелье?

– Передано Ее Величеству.

– Но королева утверждает, что не получала никакого ожерелья, более того, никогда не желала его иметь.

– Это ложь, у нас же есть записки Ее Величества!

– Королева утверждает, что никогда не была знакома с графиней Валуа и ничего не писала.

Холодный пот тек по спинам у обоих, и причиной тому была не только огромная стоимость даже облегченного украшения – полтора миллиона франков, но и предчувствие страшного скандала, катастрофы, потому что ювелиру грозило разорение, а кардиналу, по меньшей мере, немилость королевской четы.

Боемер снова бросился к королеве, но та не желала ни видеть ювелира, посчитав, что ничем ему не обязана, ни слышать о кардинале.

Нелестное мнение о Рогане, как о болтуне и пустышке, Мария-Антуанетта вывезла еще из Вены. Кардинал когда-то был посланником Франции в Вене и показал там себя именно так, а потому был не любим Марией-Терезией. Слышать же теперь, что тот воспользовался ее именем, чтобы кого-то обмануть, было и вовсе невыносимо! Королева показала написанное Боемером супругу.

Будь Его Величество чуть более искушен в придворных делах и чуть более ловок, он понял бы, что кто-то очень ловко сталкивает его с кардиналом, имевшим значительный вес в Версале. Но ни Людовик, ни Антуанетта не имели привычки размышлять над подобными вопросами, король по требованию жены немедленно объявил, что желает ареста и публичного разбирательства.

Оно произошло в день именин королевы.

– Ваше преосвященство, соблаговолите ответить, где то ожерелье, которое вы купили якобы по распоряжению королевы?

– Я отдал его даме для передачи Ее Величеству.

– Какой даме?

– Графине Валуа.

– Где эта дама?

– Не знаю.

– Почему вы решили, что королева с ней связана?

– Она предоставила мне записку от Ее Величества.

– Что?! – Антуанетта все же не выдержала. – Вы хотите сказать, что я могла писать вам?! Я – вам, да еще и тайно?!

– У вас сохранилась эта записка?

– Да, конечно.

Пришлось послать домой за запиской, написанной якобы королевой. Роган уже понял, что он обманут и что это конец всему. Одного взгляда на написанное, особенно на подпись внизу, было достаточно, чтобы понять, что это фальшивка. Почерк не соответствовал королевскому, а уж подпись тем более. Почему кардинал Роган не обратил на это внимание, непонятно.

Он мог не знать, как пишет Мария-Антуанетта, но то, что она никогда не подписывается «Мария-Антуанетта французская», не знать не мог.

Увидев такую подпись, сама королева фыркнула, словно рассерженная кошка:

– И это моя записка?! Сир, прикажите арестовать этого наглеца!

Нужно было быть совершенно легкомысленным, чтобы до такой степени выдать желаемое за действительное, ведь каждый придворный прекрасно знал, что подписываться только именем – привилегия монархов, и добавить вот это последнее слово «французская» унизительно для Ее Величества. Но этого не знали далекие от двора люди.

Однако кардинал был не менее легкомысленным, чем та, от имени которой его обманули, он во все поверил. Поверил, что королева, не купившая ожерелье открыто, почему-то пожелала купить его тайно, что посредником для столь странного поступка выбрала именно его, человека, которого всегда терпеть не могла и не подпускала близко. Что прислала за ожерельем не статс-даму и не свою близкую подругу герцогиню де Полиньяк, а какую-то даму, которую никто никогда при дворе не видел. Что общалась при помощи записок, написанных совсем не в стиле Марии-Антуанетты. И, наконец, легкомысленно отдал колье в руки женщины, не взяв с той даже расписки.

В общем, кардинал сделал все, чтобы его обманули. Не воспользоваться этим было сложно…

Но понимание вины кардинала, по фальшивой записке взявшего ожерелье у ювелира и отдавшего его в руки аферистки, не облегчало участи ни его, ни Боемера.

Правда, король встал на защиту чести своей супруги и объявил о начале расследования. Людовик прилюдно приказал арестовать кардинала. Это был скандал, отнюдь не делавший чести ни ему, ни королеве. Новые слухи и домыслы один нелепей другого поползли по Парижу. Королева и кардинал… королева и ювелиры… обман… драгоценное ожерелье, которое она хотела купить… даже приобрела, но не заплатила… разорение знаменитых ювелиров… кардинал под арестом… а это все королева-австриячка с ее любовью к дорогим безделушкам…

Сплетникам все равно, кто виноват и что произошло на самом деле. Чем нелепей слухи, тем легче им верят. Тем более выяснившаяся истина оказалась настолько фантастической, что в нее поверить было еще труднее. Все эти фальшивки, подтасовки, переодевания и прочая чепуха никого не убедили, куда реальней казалась простая история, что австриячка захотела тайно купить то, что бедолага-король, который француз, а потому хороший, отказался покупать ей открыто, а оплатить не смогла и обанкротила всех-всех!

Сначала Мария-Антуанетта бушевала в своих покоях, королеву душил гнев на использование ее имени в столь гадких целях. Ей бы задуматься, кому и зачем это нужно, но она увидела главное – муж встал на ее защиту, поверил в ее невиновность, остальное неважно. Болтают на улицах в Париже? Они давно болтают…

Куда важнее то, что дофину сделали прививку от оспы, которую он перенес тяжело. Малыш едва не заболел по-настоящему. Осталось даже несколько пятнышек.

А еще готовился спектакль по пьесе Бомарше «Фигаро», хотя и не понравившейся королю, но такой изящной и легкой! Роль Розалины как нельзя больше подходила самой королеве, а самого Фигаро очаровательно играл граф д’Артуа. Удивительно, что добрая половина таинственного происшествия была навеяна именно этой пьесой, но снова королева ничегошеньки не заметила.

Что же произошло на самом деле?

Большинство королей, если бы пожелало, могло похвастаться многочисленными бастардами по всей стране. Эти незаконные отпрыски, в свою очередь, щедро наделяли каплями королевской крови новых потомков. Так в одной из деревень внучкой короля Генриха II оказалась девочка Жанна. Перед смертью отец, раскрыв ее собственное происхождение, попросил не порочить имя Валуа. Но это все, что он мог ей оставить, семья была просто нищей.

В двадцать четыре года Жанна вышла замуж за Николя де Ламотта, весьма амбициозного человека, самовольно прибавившего к своему имени титул графа, а от жены – Валуа. Это уже звучало вполне респектабельно: граф де Ламотт Валуа. Жаль только денег не прибавляло.

Тогда было решено, что Жанна попросит пожизненную пенсию, как потомок Валуа, у самой королевы, поскольку у австриячки бывали приступы филантропии. Вероятно, женщина обивала пороги Версаля, возможно, даже бывала на приемах, где собиралось множество народа. Сама королева ее не вспомнила.

Жанна была знакома с кардиналом Роганом и даже была его любовницей, впрочем, ее любовником был еще один важный в этом деле человек – Рето де Вийет, не отличавшийся ничем, кроме… умения ловко подделывать любой почерк. Утверждается, что, поняв намерение кардинала во что бы то ни стало добиться расположения королевы, троица – супруги де Ламотт и Вийет – задумала свою аферу. Были сфабрикованы «письма» королевы кардиналу, которого почему-то совершенно не удивила такая доверчивость Марии-Антуанетты к весьма сомнительной особе, кардинал мог просто поинтересоваться у любовницы о некоторых подробностях знакомства королевы и мадам де Ламотт, но не сделал этого. Мало того, сумел убедить ювелиров в снижении цены и выплате суммы частями, сам же оплатил аванс, надеясь получить его у королевы, когда все будет закончено.

Нельзя сказать, чтобы кардинал был совсем глуп и не потребовал встречи с королевой хотя бы тайно. Она произошла, позже, вспоминая саму встречу, Роган едва не рвал на себе волосы, понимая, как легко был обманут. Легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым.

Встреча произошла ночью в саду Версаля. Кардиналу бы задуматься, к чему вообще такая таинственность, ведь просто поговорить можно было и в самом дворце днем, королева ежедневно встречалась с таким количеством людей, что это было куда проще, чем таинственно красться по темным аллеям, рискуя попасться и опорочить свое имя. Совершенно нелепое течение всей истории, тем не менее в изложении кардинала Рогана все звучало именно так…

В Роще Венеры перед кардиналом предстала дама, чей профиль на фоне звездного неба при почти полном отсутствии освещения был весьма похож на профиль Ее Величества. На даме была шляпа, белое муслиновое платье, которые так любила королева, в руках веер… Сопровождала ее, конечно, графиня де Ламотт.

Они вынырнули перед ожидавшим кардиналом совершенно неожиданно. Дама протянула Рогану цветок – любимую королевой розу, и, упрятав лицо в веер, тихо произнесла:

– Теперь можете надеяться, что я забуду прошлое…

И снова Роган оказался невнимателен, он ведь знал голос королевы, даже веер не смог бы его изменить так уж сильно. Но кардинал был так рад тому, что в результате оказанной услуги обретет поддержку Марии-Антуанетты, что забыл обо всем, видно, ему уже рисовались райские кущи рядом с королевской семьей, мечталось о том, что станет своим человеком в Трианоне… да мало ли что может привидеться обнадеженному человеку…

В эту минуту графиня де Ламотт испуганно коснулась локтя дамы:

– Ваше Величество, сюда идут!

– Я напишу вам…

Дамы скрылись в тени аллеи, а кардинал остался вздыхать и грезить в одиночестве. Наконец-то свершилось! Только почему это должно было происходить так странно – тайно и почти во мраке? Но тут Роган вспомнил, как развивалось противостояние тогда еще совсем юной дофины и всесильной мадам Дюбарри. Этому оказался свидетелем весь двор. Когда вынужденная уступить дофина произнесла одно-единственное слово, Версаль словно сошел с ума. Это было крайне неприятно австрийской гордячке, может, и на сей раз она предпочитает сделать все тайно, только чтобы избежать подобной сцены с ним?

Кардинал был готов пойти на такую уступку королеве, предвкушая, как сумеет стать едва ли не лучшим другом этой красивой и веселой женщины. Выбрать его для тайной миссии… этот подарок стоил того, чтобы подсуетиться. Кроме того, сама встреча в Роще Венеры… в полумраке… ах, как романтично…

По сути, они были очень похожи – королева и кардинал. Оба легкомысленны, оба редко серьезно размышляли, прежде чем принять какое-то решение, легко забывали о неприятностях и предпочитали не извлекать из них уроков.

Кардинал Роган очень хотел попасть в ближний круг королевы, он просто жаждал этого, прекрасно понимая, что привести туда может только чудо. Это чудо само плыло в руки, и кардинал не удосужился просто посмотреть, какого рода рыбу выловил. Видно, такую его особенность давно разгадала Жанна де Ламотт и ловко использовала.

До этого она несколько раз пыталась разыгрывать обмороки в Версале, чтобы попасть на глаза, а еще лучше в покои королевы. Но как-то все неудачно, ее облагодетельствовали сестра короля Мадам Елизавета, графиня д’Артуа, а вот королева даже не подозревала о такой «родственнице».

Если верить материалам судебного дела, то далее последовало нечто просто немыслимое. Кардинал Роган, не единожды встречавшийся с королевой и знавший ее голос, не заподозрил обман, ведь роль «королевы» играла проститутка Николь д’Олива, похожая только ростом и профилем на Марию-Антуанетту. Как мог столь опытный придворный не обратить внимание на манеру общаться, на то, что руки девушки (об этом просто забыли!) были без перчаток, чего Ее Величество, выходя в парк вечером, никогда бы не допустила? Почему не удивился, что королева, так гордившаяся своими поистине прекрасными руками и не упускавшая повода их показать, не протянула руку для поцелуя, ведь в начале разговора она еще не спешила? Почему сам себе не задал вопрос о причине столь странного поведения, ведь если королева приобретала ожерелье тайно, то как она собиралась его носить? А если не носить, то зачем покупать? И что за тайна приобретения, когда украшение давно известно всем и все знали о том, что ювелиры усиленно его навязывают Марии-Антуанетте каждый год и та постоянно отказывается. Не проще ли сделать вид, что сдалась, только чтобы отвязались, тогда и вопроса, зачем купила, не будет?

Проще всего обмануть того, кто страстно желает быть обманутым. Кардинал Роган очень хотел, так хотел, что удосужился либо придумать все объяснения странностям сам, либо вообще не задавать вопросов. Трианон и королевская милость так манили, что доводы разума были отметены, если вообще эти доводы были.

Афера прошла блестяще. Чета де Ламотт, не удовольствовавшись полученными от Версаля милостями, решила действовать «по-крупному». Жанна внушила кардиналу, что сможет ему помочь в примирении с королевой, но для этого ей нужно будет оказать некую услугу. Оказать тайно: «Ну, вы же понимаете… у каждой прекрасной дамы есть свои маленькие… впрочем, и большие тоже, секреты…» Кардинал понимал, секреты были не только у дам. И большие тоже. Оказать услугу по секрету стоило дорогого, это означало попасть прямиком в близкий круг. Связанная с ним тайной Мария-Антуанетта уже не сможет смотреть вот так: свысока и полупрезрительно.

Роган был на седьмом небе от восторга, до рассуждений ли ему? Жанна де Ламотт оказалась осыпана подарками. Потом были переговоры (снова тайные) с ювелирами. Боемер не понял, почему это надо делать при посредничестве кардинала, тем более ювелир помнил о неприязни королевы к Рогану. Боемер сомневался, но молчал. Однако он согласился снизить стоимость ожерелья до 1 600 000 франков, что все равно оставалось немыслимой суммой, и объявить, что нашел покупателя в Константинополе. Оставался вопрос, как собирается королева использовать украшение, если сказано, что оно продано другой?

Ожерелье чуть изменили, как просила в своих «письмах» королева. Вот когда пригодились умения Рето Вийета. Но чтобы было с чего подделывать, нужно заполучить собственноручное письмо королевы. Мария-Антуанетта, конечно, ничего не писала кардиналу и Жанне де Ламотт тоже, первому, потому что терпеть его не могла и никаких дел не имела, а второй, потому что не подозревала о ее существовании.

Раздобыть нужные листы оказалось делом весьма сложным. Проникнуть в королевские покои не получалось, и в какой-то момент казалось, что блестящая авантюра вот-вот провалится. И вдруг…

Жанна крутилась возле королевских покоев, когда вдруг попалась на глаза графине Прованской.

– Что вы здесь делаете? Ее Величество в Трианоне.

– Я… я знаю! Ее Величество просила привезти ей какую-то бумагу со стола, а я не решаюсь войти… – находчивости Жанне не занимать.

– Пойдемте, я скажу прислуге, чтобы вам позволили посмотреть.

На секретере, как назло, лежал один-единственный листок. Жанна попыталась оглядеть все, чтобы прихватить еще что-нибудь.

– Вы что-то ищете?

– Нет, нет, это, наверное, он.

Мило улыбнувшись, мошенница ловко выскользнула прочь. Теперь появляться в Версале было опасно, графиня Прованс ее запомнила и может выдать.

Бумага оказалась малоподходящей, текста немного, да и нацарапано наспех. Вийет ворчал, что королева не может писать вот так – как курица лапой. А кляксы… Аферистам и в голову не приходило, что Мария-Антуанетта именно так и пишет. Повращайся де Ламотт в Версале чуть больше, они бы об этом узнали, но время не терпело. Пришлось Вийету самому догадываться, каким должен быть почерк у Ее Величества.

Это сыграло с ними злую шутку, потому что присланные кардиналу записки были аккуратны и подписаны «Мария-Антуанетта Французская», чего королева никогда не делала. Монархи подписывались вообще одним именем, и королева не исключение. Она писала просто «Антуанетта», безо всяких Марий и тем более Французских.

Неужели об этом не знал кардинал? Или не хотел знать? Или знал, но сделал вид, что не знает?

Роган убедил ювелира согласиться на условия королевы – переделку ожерелья, снижение цены и выплату частями – и сам предоставил ему большой аванс, заверив, что Ее Величество не замедлит выплатить остальное. Аванс был немаленьким, и Боемер со вздохом передал драгоценности Рогану. А сам Роган? Конечно, Жанне де Ламотт Валуа, «закадычной подруге королевы», о которой та и не подозревала. Все, как просила Ее Величество в последней записке с подписью Мария-Антуанетта Французская.

Оставалось только скрыться с ожерельем, но Жанна не торопилась, это вызвало бы подозрения. Уехал только (якобы с проверкой своих больших имений) Николя граф де Ламотт Валуа. В действительности его путь лежал в Лондон, нужно было как можно скорее сбыть драгоценности.

На что надеялись аферисты, ведь если ожерелье не смогли сбыть такие корифеи, как Боемер и Бассенж, то кто купит его у никому неведомого графа? А лжеграф и не собирался продавать украшение целиком. Он выковырял камни и отнес их лондонским ювелирам Джефферису и Грею, со вздохом поведав, что получил вот эти обломки в наследство от почившей матушки…

Ювелиры народ вообще-то осторожный, скупая мужская слеза де Ламотта не настолько растрогала Грея, чтобы тот взял камни сразу. Еще его удивила слишком невысокая цена, запрошенная странным продавцом. Но запрос в полицию ничего не дал, никто не заявлял о краже драгоценностей. Немного посомневавшись и в очередной раз выслушав душераздирающий рассказ графа о несчастной судьбе матери и буквально залежах драгоценных камней у нее под подушкой, ювелиры все же решились, камни были приобретены. Теперь можно бежать и самой Жанне. Но…

Пришло время первой выплаты рассрочки, а от Николя из Лондона денег не поступало. Он совсем не собирался делить с сообщниками полученное, а потому всячески изображал неудачи с походами к ювелирам. Причем писалось все иносказательно, и письма немедленно уничтожались, чтобы не вызвать подозрения ни у кого. А потом и вовсе прекратил писать, словно потерявшись. Жанна еще надеялась…

То, что смогла наскрести от имени королевы Жанна де Ламотт, ювелира устроить не могло, Боемера донимали собственные кредиторы. Роган чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, ювелир требовал деньги, потому что ожерелье-то он отдал Рогану, с другой – королева вела себя несколько некрасиво, по мнению кардинала. Она не только не включила его в круг избранных, но и делала вид, что ни о чем не подозревает.

Кардиналу бы задуматься, но он снова на что-то надеялся. Срок выплаты первой суммы уже давно прошел, а Жанна только разводила руками:

– У Ее Величества проблемы с финансами. Надо подождать еще немного.

Немного подождали. Потом еще немного. И еще немного. Но королевские проблемы никуда не девались, сама Мария-Антуанетта по-прежнему не замечала кардинала, что становилось обидным, а ювелир Боемер все сильнее нервничал.

– Ваше высокопреосвященство, вы не могли бы напомнить Ее Величеству, что срок выплаты давно прошел. Я уже так долго жду…

Кардиналу вовсе не хотелось вызывать неудовольствие королевы таким напоминанием, эффект мог получиться обратный ожидаемому от участия в тайной операции. И он придумал:

– Мсье, напишите сами.

– Что?

– Я продиктую, письмо получится очень корректным, и не ответить на него будет просто невозможно.

Боемеру тоже вовсе не хотелось напоминать столь высокой клиентке о необходимости отдавать деньги вовремя, он прекрасно помнил, сколь щедрой и доверчивой может быть довольная королева и какой становится, если чем-то недовольна. Но Роган убедил, и письмо действительно получилось корректным:

«Мадам!.. мы на вершине счастья, что самый красивый в мире набор бриллиантов будет принадлежать величайшей и лучшей из королев!..»

Никаких напоминаний о просрочке платежа, одно восхищение королевой, у которой теперь есть столь изысканное украшение. Да, этот кардинал все же не зря столько крутился при дворе, он сумел посоветовать, как ловко напомнить о долге. О нем не упоминая.

Но результат ювелира просто ошеломил. Можно, конечно, страдать забывчивостью, но не по поводу же бриллиантов более чем на полтора миллиона франков! Хотя бы могла написать ответ с обещанием выплаты, ювелир уже решил, что тайно покажет самому требовательному кредитору этот ответ, чтобы понимал, что он тянет выплаты не по своей воле. Но королева не торопилась отвечать! Правда, Роган утверждал, что и ожерелье она тоже не носит, но это уже ее проблемы, отдала бы деньги, а там пусть хоть в помои выбрасывает. Боемер лукавил, во-первых, видеть свою работу на прекрасной шейке Марии-Антуанетты было его заветной мечтой, а во-вторых, знай он, что бриллианты действительно оказались в помоях, лично перерыл бы всю кучу, не погнушавшись.

Прошла еще пара дней, но ответа Боемер не получил. И тогда он отправился наводить справки к статс-даме мадам Кампан. Дальнейшее привело его в полный шок. Это был крах всей карьеры, крах всего… Средства, вложенные в ожерелье, не могли покрыть его долгов, все же в последние годы из-за каприза королевы, вдруг переставшей заказывать дорогие безделушки и тем подавшей дурной пример придворным, дела у ювелиров несколько ухудшились, но надежда все же была. И вдруг…

Королева ничего не собиралась покупать, она никому ничего не поручала, ничего не писала, все письма поддельны, а Жанна де Ламотт и ее супруг и любовник просто аферисты! У ювелира одновременно разверзлось небо над головой и земля под ногами. У кардинала тоже.

На последовавшем суде для Марии-Антуанетты главной была защита ее чести, должны же французы понять, что она никоим образом не причастна ко всей этой истории, что аферисты ловко использовали ее имя. Для короля это было тоже самым важным, но он запретил королеве появляться в суде, считая это унизительным.

Но разве могли пасквилянты упустить такую блестящую возможность?! Париж буквально завалили листками с самыми гадкими предположениями, в основе которых конечно же была встреча в Роще Венеры. Никого не заботило, что проститутка Николь д’Олива призналась в том, что играла королеву на встрече с кардиналом, что ее осудили, правда, не слишком строго. Многие ли знали об этом? А вот то, что королева(!) тайно ночью(!) встречалась в кардиналом Роганом(!) в Роще Венеры(!)… О… это был не просто повод, лучшего и нарочно не придумаешь!

Грязь потоком залила сознание парижан. Королева, разыгрывающая из себя недотрогу, ночью ходила к кардиналу на свидание в Рощу Венеры… Королева обманула своего простоватого и доверчивого мужа (пока еще ненависть к королю не была столь сильна, как к королеве), никто не поверил, что в Роще была не она сама. Вот что значит австриячка! Ату ее!

Королеве так было нужно спокойствие, ведь она носила четвертого ребенка (третий – еще один сын Луи Шарль – родился год назад). Но о каком спокойствии могла идти речь, если нападки со всех сторон продолжались? Париж, кажется, вообще забыл, кого и за что должен судить, главной виновницей в пасквилях осталась королева. Николь д’Олива, игравшую ее роль, отделалась легким испугом, Николя де Ламотту вынесли всего лишь заочный приговор, никто не собирался разыскивать его в Англии и тем более высылать во Францию.

Вийета за подделку писем от имени королевы изгнали с конфискацией всего имущества.

Тяжелее всех была наказана Жанна де Ламотт.

Народ очень любит наблюдать всевозможные публичные наказания, а оно было именно таким. Жанну вывели к позорному столбу одетой в скромное муслиновое платье, ей вовсе не хотелось выглядеть вызывающе, тем более она прекрасно понимала, что одежда все равно будет порвана. Женщина дрожала, словно в лихорадке. И вдруг выкрик:

– Гляди, вон она, королевская пособница!

Почему королевская, если Жанну де Ламотт обвиняли как раз в покушении на королевскую честь в том числе? Но это было неважно, она была вместе с королевой на свидании с кардиналом в Роще Венеры, ату ее! И что королева фальшивая, тоже неважно.

Два помощника палача рванули с плеч женщины платье, она вдруг осознала, что пока были только игрушки, настоящее наказание только начинается… Кто бы ни придумал эту аферу с ожерельем, сполна заплатила только Жанна. Когда плеть первый раз прошлась по ее спине и на нежной коже вздулся красный рубец, окрестности огласил ее истошный крик. Жанна кричала все время – когда ее пороли и особенно потом, когда увидела раскаленное клеймо в руках у палача.

Эта страшная железяка с буквой «V» в круге на длинной ручке должна была впечататься в плечо Жанны де Ламотт, навсегда отметив ее словом «воровка». Палач хорошенько раскалил клеймо и шагнул к преступнице. Крик Жанны перешел в визг, а потом просто в хрип. Но если кричать она уже не могла, то извиваться, пытаясь вырваться из рук державших ее помощников палача, все равно продолжала. Женщина оказалась столь сильна или эту силу ей придало отчаяние, но когда палач поднес клеймо ближе, Жанна дернулась из последних сил и сделала только хуже. Раскаленный прут угодил вместо плеча на грудь, мгновенно запахло горелым мясом, а сама виновница просто потеряла сознание, безжизненно повиснув на руках у палачей.

– Глянь-ка, не сдохла?

Один из державших заглянул в лицо жертве, хмыкнул:

– Не-е… жива.

Палач подхватил ведро с водой и с силой плеснул клейменной в лицо. Та дернулась, едва не захлебнувшись, застонала. Помощники потащили Жанну к повозке, которая доставила ее в тюрьму Сальпетриер – отбывать пожизненное заключение.

Вслед раздавались вовсе не жалостливые крики:

– Так ей и надо, обманщице!

– И королеву бы так!

– Две воровки!

Самой Жанне было все равно, она почти без сознания от боли и ужаса валялась на брошенной на пол телеги соломе и тихо стонала. И ей было все равно, клеймят ли королеву…

Королеву клеймили, даже публично, но только в пасквилях. Как же хотелось писавшим их увидеть, как такое же клеймо впечатывается в нежное плечико австриячке. За что? А просто потому, что она королева!

Позже знаменитый Мирабо задал такой вопрос революционерам: «Почему они атакуют именно королеву?» и получил ответ, поражающий своей логичностью и свидетельствующий, что эта травля отнюдь не была спонтанной, а напротив, говорила о продуманности:

– Потому что в королевской власти королева – самое слабое звено, его легче всего выбить из цепи. Проще всего рвется там, где слабее всего.

А что же доверчивый кардинал Роган и ювелир Боемер?

Ювелир разорился и вынужден был закрыть свой магазин.

А кардинала признали обманутым, несчастным, поверившим в шепот королевы в Роще Венеры, страстно желавшим сделать ей приятное. Он оставил все занимаемые должности, был навсегда отлучен от двора и передал большие суммы на благотворительность. Рогана обязали публично извиниться за «преступное безрассудство».

А кто виноват в этом безрассудстве? Конечно, королева! Все очень просто, если бы не ее любовь к драгоценностям, то кардинал не решился бы на такое. Если кардинал поверил в появление королевы в парке ночью, значит, она ходит туда! Зачем? Ну зачем же ходят по ночам в темные аллеи? Мужа обманывать! А чего же хорошего можно ждать от австриячки?

Никто не задумался, что поверить можно во все, что угодно, сама Мария-Антуанетта вовсе ни при чем во всей этой истории, именно она пострадала от такого использования ее имени.

Королева восприняла вердикт Парижского парламента как личное оскорбление. Судьба Жанны де Ламотт ее вовсе не интересовала, преступница должна понести наказание, она его понесла, но кардинал Роган, благодаря которому имя королевы снова и снова трепали сочинители пасквилей, остался на свободе! За пятна на репутации королевы никто не ответил.

Родственный враг

Все началось не 19 сентября 1787 года, как полагали король и многие другие, а гораздо раньше. Людовик считал, что вызвал недовольство герцога Орлеанского именно на заседании парламента, куда Его Величество явился лично, чтобы представить два указа, один посвященный новому большому, если не сказать огромному, займу в четыреста миллионов франков и второй о положении некатоликов. Второй, несомненно, был просто нужен, чтобы оттенить первый королевской милостью.

В этот день на заседании присутствовали и принцы королевской крови, в том числе ставший совсем недавно герцогом Орлеанским Луи Филипп Жозеф Шартрский (он стал герцогом после смерти отца, получив его титул).

После довольно бурного обсуждения нового займа большинство присутствующих склонилось к согласию, тем более другого выхода все равно не было. Герцог Орлеанский высказался против этого займа, но не слишком категорично. И все же не это оказалось главным и определяющим многие дальнейшие события…

После заседания, длившегося больше семи часов, Людовик вернулся к себе сильно возбужденный и явно недовольный и сразу прошел к королеве. Мария-Антуанетта давно не видела мужа столь активным, вовсе не лениво присутствующим и даже оживленным.

– Что случилось, Сир?

Когда в комнате, кроме них, находились придворные, Ее Величество обращалась к Его Величеству как положено по этикету.

Жестом отпустив слуг, Людовик немного попыхтел, расхаживая по кабинету королевы, потом уселся в кресло, которое тоскливо заскрипело под огромным весом, посопел (королева терпеливо наблюдала, понимая, что случилось нечто важное) и вдруг заявил:

– Герцог Орлеанский выступил против!

– Против указа? Неудивительно. Что, так резко?

– Нет, не против указа, вернее, против указа не слишком рьяно, а вот против меня – открыто!

– Что значит против вас?

Король хмыкнул:

– Объявил во всеуслышание, что если уж я позволил вопрос обсуждать, то должны подсчитать голоса, а если этого нет и это королевский совет, то всем предписывается молчание.

Мария-Антуанетта чуть подумала и пожала плечами:

– По сути, он прав. Просто не стоило обращаться внимание на его слова.

– Я бы не обратил, только этот наглец заявил протест против незаконности моих приказаний!

– А что сделали вы?

– Объявил, что это законно, и продолжил обсуждение уже второго вопроса.

– Все верно, почему это вас так взволновало?

– Мы удалились, а парламент еще остался обсуждать. – Король дернул большой головой. – Во Франции бывало, что принцы крови выступали против своих королей с мечом в руке, но никогда не выговаривали вот так публично. Что я должен делать?

– Не замечать! Тот пес, что лает, редко кусается, тем более если на него не обращать внимания.

– Он может подумать, что я его боюсь.

Возможно, послушай Людовик свою супругу, противостояние быстро сошло бы на нет, но на следующее утро со всех сторон послышался возмущенный хор, требующий от монарха наказать столь вольно ведущего себя принца! Королю нашептывали и открыто требовали наказать герцога Орлеанского. Привыкший уступать, Людовик поддался на уговоры и на следующий день уже в шесть утра министр полиции Бретейль лично отправился к Луи Филиппу с королевским письмом, предписывающим отправиться в ссылку в его имение Виллер-Коттер.

Принц, явно не ожидавший такого поворота дела, принял приказание с досадой, но ослушаться не решился. Его карету сопровождал все тот же министр полиции.

Слух о ссылке герцога распространился по Парижу моментально. Кого любят больше всего? Невинно пострадавших, а герцог, получалось, пострадал за интересы общества, выступив против самого короля. Он немедленно стал национальным героем, сад Пале-Рояль и примыкающие к нему улицы тут же оказались запруженными людьми, выкрикивающими: «Да здравствует герцог Орлеанский!»

Ну кто в Париже знал, что довольно скоро от «строптивого» герцога в адрес короля полетели письма, умоляющие вернуть его обратно? Причем «герой» доводы приводил до смешного нелепые – то ему нужно следить за переустройством дома, то супруга никак не может жить в имении, ей только воздух Парижа подавай… сообщал, что уже уволил своего любимца Дюкре, который якобы и подбил его на такое выступление, и просил в обмен на увольнение вернуть ему королевскую милость.

Через несколько недель слезных молений и со стороны самого опального герцога, и от его супруги король сдался. Он решил вернуть того из ссылки.

– Мадам, посмотрите, какое послание мне преподнесла несчастная супруга этого глупца…

Мария-Антуанетта пробежала глазами текст, протянутый супругом, но она никогда не умела внимательно вчитываться в чужие послания, кроме разве материнских или писем брата Иосифа.

– Что вы решили, Сир?

– Пожалуй, он уже достаточно испуган, его стоит вернуть обратно, – рассмеялся Людовик.

– Он страшно испуган, но прежде чем вернется, должен понять, что в следующий раз наказание будет куда серьезней.

Когда супруг, довольный возможностью закончить противостояние хоть с кем-то, удалился, королева задумалась.

Она ничуть не сомневалась, что из Луи Филиппа Жозефа Орлеанского народный защитник еще хуже, чем из, например, министра полиции. А вот почему он вдруг решился противостоять королю, она, кажется, понимала лучше самого короля.

Герцог Орлеанский, тогда еще Шартрский, страстно желал попасть в узкий круг ее друзей в Трианоне. Но Мария-Антуанетта совсем не желала иметь таких друзей, отлично зная, что каждый шаг будет известен широкой публике. Он был известен и без герцога, но к чему же привлекать лишних соглядатаев. Королеве очень хотелось иметь хоть какой-то уголок, где бы царило не общественное мнение, а ее собственное.

После истории с ожерельем она уже не доверяла никому и никого не желала иметь в своих друзьях. У нее был совсем узкий круг и дети, забота о которых поглотила все внимание, особенно об очень слабом здоровье дофина…

Почему королева?

– Почему, ну, почему?! Что я им сделала плохого?! Я же никому не желаю зла, за что они меня так ненавидят?

Ферзен впервые видел Антуанетту такой. Это была не веселая, очаровательная красавица, а уставшая, обиженная женщина. Никогда раньше королева не жаловалась на непонимание, на бесконечные пасквили, хотя давно имела на это право. Столько гадостей, причем совершенно безосновательных, ни о ком не писали. Казалось, весь Париж только и занимается сочинительством этих пасквилей и распространением их. И никого не волновало то, что написанное давным-давно не соответствует не только действительности, но и простому здравому смыслу. Антуанетта имела право и основания жаловаться.

– Что бы я ни сделала, как ни поступила, все представляется в дурном свете. Подумайте только, в физических проблемах Луи оказалась виновата я, в том, что первой родилась дочь, тоже я. Стоило родиться сыну, как на нас вылили немыслимое количество гадости по поводу отцовства дофина. Какое у них право сомневаться?! Даже когда Луи Иосиф оказался похожим на короля, это никого не остановило!

Королева изливала давно накипевшее на душе, Аксель понимал, что ей нужно дать выговориться, а потому не возражал, не пытался утешить. Пусть лучше скажет все, что так долго копило, чтобы полегчало. Если честно, то он вообще удивлялся долготерпению этой женщины. При всей нервозности ее характера, при его изменчивости и неровности королева умудрялась быть приветливой и милой. Хотя при такой травле откуда взяться спокойствию? Поневоле будешь нервной…

– Если я ни с кем не дружу – плохо, если дружу с Жюли или с принцессой Ламбаль – объявляют, что они мои любовницы. Почему не может быть простой дружбы, неужели обязательно иметь любовные отношения, тем более грязные?

Если у меня нет детей – виновата, родила дочь – виновата, родила дофина – все равно виновата! Трачу много на наряды – виновата, перестаю тратить и надеваю вместо шелков муслин – виновата, потому что лишаю работы лионских ткачей. Заказываю украшения – транжира, не заказываю – лишаю работы ювелиров. Держу в Версале огромный штат придворных и прислуги – растратчица, урезаю этот штат – виновата, потому что оставила многих без работы и средств к существованию. Даю балы и устраиваю праздники – швыряю на ветер казну, не устраиваю – виновата, потому что Версаль теряет блеск и перестает быть центром моды, а это плохо сказывается на заработках модисток, парикмахеров, шляпниц, перчаточников и многих других…

Что мне делать, Аксель, чтобы не быть перед всеми виноватой?! Я всю жизнь живу с этим чувством, всю жизнь должна всем угождать. Сначала очень требовательной матери, брату, потом версальскому двору, тетушкам, теперь всем французам сразу… – королева вдруг почти горько рассмеялась. – А может, следовало никому не угождать вообще? Две мои сестры живут так, как им нравится, а я все время должна жить, как требует кто-то. Я не хочу заниматься политикой, не желаю влезать ни в какие дела, но от меня все время требуют этого. Я хочу быть просто женой и матерью, хочу любить и быть любимой, хочу быть доброй и милосердной, я никого не хочу обижать. Почему же мне не дают так жить?!

Я очень старалась полюбить мужа, даже тогда, когда ежедневно страдала от его невнимания. Старалась родить детей и воспитывать их сама, чтобы они стали хорошими людьми, но Шарлотта не любит меня из-за требовательности, она капризна и своенравна. Разве я этому учила дочь?

Разве я виновата, что дочь родилась крепкой, а первый сын слабым? Но когда он умер, никто из тех, кто пишет пасквили, не удосужился хотя бы для приличия выразить соболезнование. Наоборот, оскорбляли и оскорбляли.

Меня обвиняют в том, что я не люблю французов, что я не француженка. Но разве человек выбирает, где ему родиться? Я давно стала француженкой, забыла свой язык и свою страну, уже почти забыла своих родных. А французы… за что мне любить парижан, которые оскорбляют меня, не имея для того оснований? Я любила их… раньше… А теперь молю Господа только о том, чтобы не возненавидеть. Но уже презираю.

Выражение лица Антуанетты действительно стало неприятным, презрительным, нижняя губа, знаменитая губа Габсбургов, выпятилась, портя милые черты. Но Ферзен не замечал этого, ему очень хотелось прижать дорогую женщину к сердцу, утешить. Только как это сделать? Все же она королева, пусть и страшно обиженная на свой народ. Одно дело вести приятные беседы с монаршей особой, развлекать ее, чувствовать откровенный к себе интерес, и совсем другое – вести себя с ней как мужчина с женщиной.

И все же он пошел на поводу у сердца, просто притянул ее к себе, не прижимая. Антуанетта на мгновение замерла, Аксель уже готов был отпустить с извинениями за вольность, но, видно, и у королевы сердце взяло верх – она сама прижалась к его груди и попросту расплакалась. Все же королева тоже женщина, да еще какая!

Немного погодя он уже покрывал поцелуями ее лицо и шею. Потом его губы нашли ее губы… В руках Ферзена трепетала женщина, истосковавшаяся по мужской ласке, а может, никогда ее толком и не знавшая. Все же Людовик посещал спальню только в целях производства потомства и хорошим любовником никогда не был. Антуанетта дрожала, словно юная девушка на первом свидании. Аксель с изумлением понял, что такой любовницы у него еще не было… А сама Мария-Антуанетта поняла, что никогда не имела любовника вообще, муж таковым не являлся вовсе.

Можно обмануть правосудие, можно обмануть людскую молву, но нельзя обмануть придворных дам, по Версалю моментально поползли слухи о связи королевы и графа Акселя Ферзена. И впервые Марии-Антуанетте было просто наплевать!

Оттолкнуть Ферзена значило навсегда потерять его, не оттолкнуть – дать мощнейший повод для сплетен. И женщина в Марии-Антуанетте победила воспитанницу Марии-Терезии, она не оттолкнула… Кроме детей, Ферзен стал единственной отдушиной в ее жизни. В конце концов, королевы тоже имеют право на счастье. Она не могла развестись с мужем, не могла просто уйти и бросить детей, оставалось только любить, нарушая все правила и нормы. А сплетни? Какая разница, все равно они будут независимо от того, счастлива королева или нет.

Удивительно, но спокойней всего к слухам об измене жены отнесся… король Людовик. Не верил? Едва ли, скорее знал. Но он много лет не мог сделать супругу счастливой женщиной, возможно, чувствовал себя виноватым перед ней?

Король даже не противился рождению второго сына, сделав в день его появления на свет странную запись в дневнике:

«Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Все прошло, как и с моим сыном».

Что это? Уверенность, что Луи Шарль не его сын? Людовик называл мальчика герцогом Нормандским и уделял заметно меньше внимания, чем старшему Луи-Иосифу. Возможно, это просто домыслы, но и граф Ферзен, узнав о смерти этого ребенка (правда, он уже был королем Людовиком XVII), написал в дневнике: «Это последний и единственный интерес, который у меня оставался во Франции. В настоящее время его больше нет, и все, к чему я был привязан, больше не существует…»

Не будем вычислять возможные сроки зачатия и разглядывать детские портреты ребенка, тем более что они совсем не похожи между собой, у разных художников облик Луи Шарля оказывался разным. Если королева и согрешила, то это ее грех. А ребенок родился здоровеньким и крепким, к тому же сильно опережал ровесников в развитии, в то время как старший из сыновей Луи-Иосиф все время болел.

Дофин действительно оказался болен туберкулезом, причем болезнь поразила позвоночник.

Это невообразимое страдание для матери и отца – видеть, как на глазах становится инвалидом вчера еще живой и подвижный мальчик, как борется с болезнью, как старается не доставлять проблем окружающим… Видеть и знать, что ты не можешь помочь ничем!

Не так давно королевская чета потеряла своего четвертого рожденного живым ребенка – дочь Софью, не прожившую и года. Кроме того, у Марии-Антуанетты были два выкидыша. Из шести возможных детей в живых оставались двое – старшая Мария-Тереза и второй сын Луи Шарль, о котором, впрочем, как и о дофине, пасквилянты твердили о чьем угодно отцовстве, только не о короле, на то, что дофин Луи-Иосиф проживет долго, не надеялся никто.

Ребенок слабел на глазах. Его позвоночник уже не выдерживал нагрузок, дофин не мог ходить, передвигался в инвалидном кресле. Было решено перевезти его в Медонский дворец. Окрестности Медона считались целительными с тех пор, как там быстро пришел в себя после тяжелой болезни в детстве сам Людовик XVI. Но, хотя там и воздух чище, и все спокойней, никто не обольщался, все прекрасно понимали, что маленького дофина увезли в Медон умирать.

Луи-Иосиф уже не только не ходил, он не вставал. Родители старались как можно чаще навещать сына. До политики ли было несчастной матери, у которой медленно умирал ее долгожданный сын, дофин, рождению которого так радовались все. До выходов ли, до шествий?

Но этикет неумолим, и ему нет дела до горя матери и страданий отца.

Зима 1787/88 годов оказалась на редкость тяжелой, морозной, снежной, было много погибших и, главное – не было хлеба, цены на который выросли неимоверно. Конечно, господа сочинители использовали трудности, чтобы обвинить королеву и графа д’Артуа в заговоре с целью получить прибыль от недостатка муки. Какая разница, что ни Мария-Антуанетта, ни граф д’Артуа никогда не занимались поставками муки и не имели к этому никакого отношения. Виновные были нужны, и их быстро нашли.

Зато герцог Орлеанский стал кумиром толпы, потому что вовремя сделал несколько публичных дотаций, чтобы «облегчить участь голодных». Благотворительные вклады королевы в расчет не принимались, хотя были куда более весомыми.

Внешне казалось, что герцог Орлеанский после ссылки притих, зато вовсю трудились его агенты, распространяя бесконечные выдумки и пакости о королевской семье. Пожалуй, никто и никогда не подвергался такому массированному и лживому нападению, как Людовик XVI и Мария-Антуанетта. Казалось, на троне Франции полное ничтожество и само исчадие ада, прибывшее когда-то из Австрии.

Бесконечные памфлеты снова наводнили Париж и Версаль, короля называли импотентом и пьяницей, а королеву прелюбодейкой. В травлю активно включились и придворные, в том числе те, кто самим своим возвышением были обязаны этим двоим. Мария-Антуанетта уже не обращала внимания ни на что, ей хотелось только одного: выздоровления сына и покоя. Но ни того ни другого не было.

Людовик назначил на весну созыв Генеральных Штатов Франции, как и обещал парламенту. Но перед этим едва не погиб на крыше Версаля, когда дышал там свежим воздухом. Спасла короля только хорошая реакция одного из слуг. Интересно, кого обвинили бы в гибели Людовика, случись это? Королева не сомневалась, что ее.

Незадолго до открытия Генеральных Штатов королевская семья должна была возглавлять шествие от Собора Парижской Богоматери к церкви Святого Людовика. За ними согласно этикету следовали избранные депутаты Генеральных Штатов. Королева была одета предельно просто и без особых украшений, причесана так же. Король, напротив, украсил свой костюм множеством бриллиантов. Все мысли Марии-Антуанетты были только о маленьком дофине, который наблюдал процессию из окна. Ради этого ребенка стоило держать голову высоко и показать свою знаменитую осанку, другие зрители королеву не интересовали.

Но ей предстояло выдержать еще одно издевательство. Герцог Орлеанский, еще вчера униженно умолявший короля вернуть его из ссылки, сегодня уже чувствовал себя достаточно сильным, чтобы ничего не бояться. Он демонстративно перешел к депутатам третьего сословия, покинув ряды королевских родственников. Это вызвало возгласы одобрения у наблюдавшего шествие народа. Они кричали открыто в лицо королю и королеве: «Да здравствует герцог Орлеанский!»

Еще одна пощечина? Королева привыкла. Сколько их было?

Еще одна последовала в церкви. Несмотря на то, что королева выглядела много скромнее супруга, она все же была достаточно нарядна, волосы и платье украшали бриллианты Санси, Де Гиз и Зеркало Португалии, а также знаменитые жемчужины: Пятая и Шестая Мазарини. Посмотреть было на что. Народ и смотрел, но вовсе не любовался, тем более епископ в своей проповеди вдруг обрушился на роскошь двора на фоне страданий бедняков. Несомненно, проповедь была верной, но она подлила масла в огонь.

На следующий день открывались Генеральные Штаты Франции.

И там уже блистал не герцог Орлеанский, а решивший переметнуться в третье сословие граф Мирабо.

Королева учла опыт предыдущего дня и, не желая давать повода для нареканий, оделась куда скромнее. Она никогда не желала заниматься политикой, вообще никакими делами, с ней связанными. С нее достаточно семейной жизни, детей, музыки, красивых нарядов и развлечений. Кроме того, в политике Антуанетте везло еще меньше, чем в картах. Ничего из того, что предпринимала королева в политике, не удавалось, король не шел ни на какие уступки супруге, скорее наоборот. А еще он никогда не слушал ее советов.

Вот и теперь, увидев, что Людовик, собираясь выйти к депутатам Собрания Генеральных Штатов Франции с бантом, сверкавшим бриллиантами и застегнутым «Большим Питом», королева тихо попросила:

– Сир, может, не стоит так блестяще?

Король сначала непонимающе уставился на жену, потом дернул головой:

– Нет, не то все решат, что для меня это не слишком торжественный момент! Они должны видеть, как я ценю их общество.

Переубедить короля не демонстрировать бриллианты и без того недружелюбно настроенным депутатам не удалось. Сама Мария-Антуанетта предпочла наряд куда более скромный, конечно, не как в Трианоне, но почти без украшений.

Огромный зал с двумя рядами величественных колонн освещался в основном светом из овального потолка, затянутого тонкой белой тканью, что создавало мягкие полутона, но не затемняло помещение. На возвышении под роскошным балдахином стоял трон, рядом кресло для королевы и стулья для королевской семьи.

Внизу скамьи для министров и статс-секретарей. По одну сторону от возвышения скамьи для духовенства, по другую – для дворянства. А напротив, замыкая большой четырехугольник, шесть сотен мест для депутатов третьего сословия, представляющих сейчас самую грозную силу не только Парижа, но и всей Франции.

Мария-Антуанетта не поддалась обману восторженной встречи короля, к тому же третье сословие, вопреки своей обязанности, не опустилось перед королем на колени, оставаясь стоять, хотя и приветствуя его. Людовик благоразумно сделал вид, что ничего не заметил.

Сама Мария-Антуанетта усиленно обмахивалась большим веером, словно никак не могла успокоиться. На вопрос кого-то из придворных дам: «Ваше Величество, вам дурно?» лишь отрицательно помотала головой. Ей было не просто дурно, ей было очень дурно. После вчерашнего шествия дофина Луи-Иосифа увезли обратно в Медон, и всем ясно, что умирать. Мысли несчастной матери были далеко-далеко от Парижа, болтовни на политические темы, каких-то противостояний…

Какая разница, как эти люди могут о чем-то говорить, что-то обсуждать, если ее мальчик, такой долгожданный и желанный, умирает?!

Но депутатам не было дела до страданий королевы, у них хватало забот о страданиях своих детей и детей тех, кто их выбирал.

Дофин Луи-Иосиф умер рано утром 4 июня на руках у матери. В семь с небольшим лет он выглядел стариком, изможденным болезнью, с кривым позвоночником, покрытый струпьями и болячками, с которыми врачи не могли справиться.

Мать была безутешна, но страдания из-за невозможности помочь своему ребенку сменились страданиями из-за невозможности его нормально похоронить. Сердце маленького дофина было отправлено в урне в монастырь Валь-де-Грас, как делалось обычно с умершими членами королевской семьи, а его тело в склеп в Сен-Дени. Ни туда, ни туда родители не имели права. Зато герцог Орлеанский, который должен был сопровождать сердце умершего дофина как старший из принцев крови отказался, заявив, что как депутат не должен отвлекаться на выполнение родственных функций!

Этот герцог пойдет еще очень и очень далеко, а судьба его будет весьма несчастливой… Но об этом позже.

А тогда безутешный король не мог понять, как могут депутаты требовать от него встречи в день смерти сына?! Но те настаивали, чтобы прибыть для обсуждения вопросов 7 июня. Людовик с горечью воскликнул:

– Неужели в третьем сословии нет отцов?

Революционной Франции не было дела до смерти дофина, тем более толпа была уверена, что блудница-королева родила его непонятно от кого. Есть еще дофин, хотя третьему сословию не нужен и он тоже.

Королевская семья удалилась в Марли оплакивать смерть своего дорогого мальчика. Для Антуанетты все остальное было безразлично, она больше не верила никому. Такие добродушные и легкомысленно веселые французы сначала оказались нечестными по отношению к ней самой, поверив в немыслимо грязные сплетни и фантастические домыслы, никоим образом не совместимые со здравым смыслом. А потом показали себя жестокими, не только не став оплакивать будущего короля вместе с его родителями, но и не посочувствовав простому родительскому горю.

Она перестала уважать французов, теперь осталось только начать их презирать или ненавидеть.

Революция

Точно злой рок преследовал Марию-Антуанетту все время ее жизни во Франции.

Именно та неделя, когда королевская семья, похоронив дофина, отправилась оплакивать его в Марли, оказалась решающей в развитии событий. Возможно, будь король в Париже или Версале, все повернулось бы по-другому?

Сначала те самые созванные Генеральные Штаты превратились в Национальное Собрание, несколько дней и в Учредительное Национальное Собрание, само себе присвоившее право принимать законы Франции. Имели ли право депутаты на такие решения? Наверное, да, но Марии-Антуанетте от этого легче не было. И королю Людовику тоже.

Дальше события начали развиваться с угрожающей скоростью и в ужасающем направлении. Выступления в защиту уволенного министра переросли в стычки с охраной, а те в настоящий бунт. А еще через неделю толпа целеустремленно штурмовала Бастилию, желая получить оружие. Почему-то казалось, что именно за ее крепкими стенами прячут порох и зерно из личных королевских запасов.

Зерна не нашли, оружия практически тоже, при штурме погибли около ста человек и больше семидесяти были ранены. Сдавшегося в плен коменданта маркиза де Линея убили, а его голову носили по улицам на пиках.

При этом освободили семерых заключенных (больше просто не нашлось), из них двух сумасшедших и четырех фальшивомонетчиков. Никого не волновала слишком большая плата за такое спасение. Никакого зерна или оружия не нашли, но по Парижу все равно распустили слух, что в подвалах оно было (почему-то не поинтересовались, куда делось после штурма), как и огромное количество нарядов для королевы с целью помочь ей скрыться, переодевшись.

Ничего толком не найдя, выместили свою злость на ни в чем не повинных стенах самой крепости, попросту их разрушив. Но разрушения всегда поднимают революционный пыл донельзя, теперь народ поверил в свое всемогущество, монархия была ему не нужна ни в каком виде, ни в абсолютном, ни в урезанном.

Когда эту весть принесли Людовику, тот со страхом спросил:

– Это бунт?

– Нет, Сир, – ответил перепуганному королю герцог де Лианкур, – это революция!

Мария-Антуанетта принялась настаивать, чтобы все из ее близких, кто только мог, покинули Версаль и страну вообще. Так уехали граф и графиня д’Артуа, семейство Полиньяк, аббат Вермон и многие другие.

Но остались Мадам Елизавета – сестра короля, две тетушки Аделаида и Виктория, граф и графиня Прованс и сама королева с детьми.

Все, что произошло с королевской семьей, самой королевой и детьми, целиком лежит на совести нерешительного короля Людовика. Он так долго тянул с решением хоть что-то предпринять, если не для подавления выступлений или защиты своей семьи, то хотя бы для ее отъезда в более безопасное место, что бежать стало поздно.

В Париже туман и противная мелкая морось, из-за чего платья промокали почти сразу, а довольно прохладный ветер, несмотря на летние ночи, быстро выстуживал мокрую ткань. Заводила марша рыночных торговок Луиза Рене фыркнула в ответ на чью-то жалобу:

– Злее будут!

Женщины Парижа, прежде всего торговки рыбой, которым доступ в королевский дворец всегда разрешался в дни важных событий (разве революция не важное событие?!), направлялись в Версаль к королю, чтобы потребовать от него хлеба и подписания необходимых для этого документов для директоров зернохранилищ.

Днем король подписал все, что они требовали. Ему бы вывезти семью, но Людовик, верный своей привычке тянуть и колебаться до последнего, так и не решился, тем самым подписав смертный приговор себе и своей супруге.

Среди женщин оказалось немало мужчин, а вдохновителем женского марша был… герцог Орлеанский, превратившийся в народного трибуна и упивавшийся своей популярностью. Луи Филипп не забыл обид, нанесенных ему королевой в Версале, и ее нежелания допускать в Трианон. Теперь едва ли не делом чести герцога стало убийство Марии-Антуанетты. Зачем? Какая разница, главное увидеть, как будет молить о пощаде, ползая у него в ногах, эта гордая австриячка! Или увидеть ее голову на конце пики.

Женщин куда легче поднять против женщины, тем более парижане столько времени усиленно пичкались самыми неимоверными бреднями по поводу королевы. Всем казалось, что это исчадие ада в женском обличье необходимо уничтожить в первую очередь. Мария-Антуанетта превратилась не просто в козла отпущения, она стала тем самым козлом, который должен ответить за всех королей Франции, правивших до нее.

Королеву не убили, но потребовали, чтобы вся семья отправилась в Париж, потому что из Версаля можно запросто удрать.

В карете, раскачиваемой бушующей толпой, дрожали несколько человек, вчера еще всесильная королевская семья – король, королева, их дети, сестра короля Мадам Елизавета, граф и графиня Прованс. Сопровождавшая их толпа несла на пиках… отрубленные головы их личной охраны!

Королевскую семью отправили в Тюильри, а Версаль подвергся полному разорению мародерами…

В Тюильри переселили и тетушек короля.

Теперь все семейство, еще остававшееся во Франции, было под бдительным надзором парижан. Постепенно жизнь хоть как-то начала налаживаться. Мария-Антуанетта делала все, чтобы как можно реже попадаться на глаза ненавидящим ее людям.

На некоторое время парижане почти оставили в покое королевскую семью, во всяком случае, их даже отпустили на лето в Сен-Клу, потому что в жару в Париже было нечем дышать.

Почему же король и его семья не бежали в это время, едва ли во Франции было что-то их удерживающее? Кроме того, где были родственники Марии-Антуанетты, ее брат император Иосиф? Иосиф умер 20 февраля, а ставший императором второй брат Леопольд совсем не был столь решителен, чтобы спасать сестрицу. Остальные монархи Европы удивительным образом молчали, словно чем хуже во Франции, тем лучше… Может, так и было?

Первыми не выдержали тетушки, они пожелали отправиться на Пасху в Рим и потребовали от Собрания предоставить им право проезда:

– Разве у нас не принят закон о свободе путешествий?

Основательно поспорив, им разрешили. Аделаида и Виктория отбыли, оставив королевскую семью ожидать свою судьбу в Тюильри.

Но и королева больше не сидела без дела. Марии-Антуанетте уже надоела нерешительность супруга, и становилось понятно, что еще немного, и их просто ожидает незавидная судьба быть растерзанными разъяренной какой-нибудь глупостью толпой.

У королевы был в Париже замечательный помощник.

Увидев впервые после долгого отсутствия, да еще и в столь сложное время перед собой Акселя Ферзена, Антуанетта просто залилась слезами:

– Вы?

– Я, Мадам. Я привез деньги и готов способствовать вашему побегу.

Ферзен заказал большую катеру, пригодную для путешествий, и подготовил все, что только смог.

Было решено бежать 20 июня ночью, причем делать это несколькими группами – король с семьей в карете, граф Прованс верхом, а графиня Прованс с одной сопровождающей дамой.

Вечером перед побегом все собрались за семейным ужином. И тут король (на свою голову?) выдал истинную цель именно их маршрута – Монмеди.

Король удалился в спальню около одиннадцати, спокойно разделся и попросил поплотнее задернуть шторы у кровати. Это было обычным делом, на время сна огромная кровать превращалась в отдельное помещение.

Также удалилась ко сну и королева, попросив не будить ее завтра рано, дав возможность поспать.

Утром, когда все же пришло время будить королевскую семью, в разных комнатах слуги испытали настоящий ужас, потому что постели их хозяев оказались пустыми! Не было ни короля, ни королевы, ни их детей, никого из пленников Тюильри!

По Парижу разнесся крик: «Они бежали!»

Огромная возмущенная толпа собралась вокруг дворца, готовая разнести его, как Бастилию. Но взамен королевской семьи там была только декларация Людовика XVI, в которой он перечислял все причиненные ему и семье за последние месяцы обиды, сообщал, что все уступки, на которые он шел, ни к чему не привели, а потому желает оказаться со своей семьей в безопасности. Твердил, что всегда останется отцом и лучшим другом французам и обещал с удовольствием вернуться к должной Конституции, которую примет по доброй воле… и в которой будет должное уважение к религии.

Возможно, если бы ни вот это обещание еще вернуться и требование к министрам ничего не подписывать без его на то указания, побег и сошел бы с рук, убежал и убежал, значит, боится. Но обещанное возвращение могло означать только одно: король собирается вернуться с войсками, а супруга-то у него австриячка!

Толпа выла и бесновалась, слушая эту декларацию. Король сбежал, увезя свою ненавистную королеву! Зря ей не отрубили голову тогда в Версале и не надели на пику!

В таком запале никому не пришло в голову поинтересоваться, где граф и графиня Прованс. Это дало возможность брату короля бежать беспрепятственно и успешно.

А беглецы, счастливые и довольные, преодолевали милю за милей, переодетые кто кем, но все в простые одежды. Маленький дофин вообще был одет девочкой.

Уже стало казаться, что побег удался, но… все хорошо не бывает никогда.

До первой почтовой станции «путешественников» вез в качестве кучера Ферзен, потом ему пришлось вернуться в Париж, чтобы не привлекать внимание.

Прощались быстро, но очень душевно.

– Увидимся ли мы когда-нибудь?

– Я все равно буду вас любить всю жизнь, – прошептала королева, переодетая служанкой, – сколько бы этой жизни ни осталось.

Если бы ей только знать, как немного…

Сбой произошел просто из-за нестыковки, в нужное время в нужном месте не оказалось лошадей, пришлось разыскивать их в домах деревни. Мало того, высунувшего голову из кареты короля узнал один из работников почтовой станции. Узнал совсем не потому, что был лично знаком с Его Величеством, просто это лицо часто мелькало на банкнотах.

Но даже после того, как они оказались под новым арестом, была возможность бежать еще раз поодиночке. Тут сказалось непонятное упрямство короля и королевы, объявивших, что они всюду будут только вместе.

Вместе и вернулись в Париж… чтобы больше никуда уже не уезжать совсем…

Король, которого теперь во Франции именовали просто «жирным боровом», обещал своему народу оставаться во Франции, потому о новом побеге не могло быть и речи. Но и жить все время под ежеминутным надзором тоже невыносимо. Однако Людовик быстро свыкся, ему не хватало только возможности выезжать на охоту.

Потому, когда в Тюильри тайно проник граф Ферзен, чтобы договориться о побеге по поручению своего короля Густава, Людовик ответил простым отказом.

Аксель Ферзен отправился к королеве. Вид Марии-Антуанетты поразил графа в самое сердце, его возлюбленная постарела на много лет. Во-первых, она полностью поседела. Конечно, седые волосы у Ее Величества были и раньше, но их удавалось скрывать под помадой, пудрой и разными украшениями для волос. Теперь этого не было, и сами волосы из-за страшного нервного напряжения последних месяцев и даже лет потеряли цвет совсем.

– Антуанетта… Его Величество отказывается бежать еще раз. Я уеду и постараюсь убедить короля Швеции вытребовать вас за пределы Франции.

Это была их последняя встреча, король отказывался бежать, самого Ферзена стали подозревать, и ему не стоило больше оставаться в Париже, чтобы не подвергать свою жизнь бессмысленному риску. Ферзен уехал, он не исчез, продолжая переписываться с королевой, но его уже не было рядом…

Оставались только муж и дети.

И помочь некому, потому что в Австрии снова сменился император. Леопольд ненадолго пережил брата, новым императором стал его сын Франц, которому до далекой тетки в далекой Франции, к тому же воинственно настроенной против Австрии, не было никакого дела. Рассчитывать на военную помощь извне, пожалуй, не стоило, осуждая французов, никто из монархов не сделал ни малейшего движения, чтобы спасти короля и королеву (если не считать уверений, что их побег – дело рук русских дипломатов, мол, они бежали по русским паспортам).

В годовщину своего неудавшегося побега королевская семья едва не лишилась жизней из-за нападения толпы на Тюильри, потому что приставленная охрана из швейцарских солдат оказалась настроена враждебно. Пришлось бежать под защиту Собрания.

А потом была Башня в Тампле, где приходилось дрожать от страха за жизнь близких. Толпе уже было мало просто издевательств и оскорблений, ей требовались кровь и смерть. Пока бывших слуг и приближенных королевской четы, которые находились в нескольких тюрьмах города. В тюрьме находились маркиза де Турзель, бывшая гувернанткой детей после отъезда Полиньяк, любимая дофином Полина и принцесса Ламбаль, которую в пасквилях именовали любовницей королевы. Принцесса оказалась честной до конца, она категорически отказалась доносить на Марию-Антуанетту и говорить о королеве гадости, а потому была буквально растерзана толпой. С ее телом сотворили такое, что позже и сами участники событий поражались собственной жестокости. Голову принцессы, надетую на пику, как и ее тело на другой, принесли к Башне в Тампле, чтобы показать королеве, а то и заставить ее поцеловать «бывшую любовницу» в губы.

Почему вдруг была предпринята атака на тюрьмы, толком никто не смог объяснить, но пострадали не только бывшие слуги королевской семьи, в тюрьмах содержалось немало проституток и нищих, никоим образом не имевших отношения к Его и Ее Величествам. Трибуналы, спешно созванные в тюрьмах, отправляли на смерть всех, кто оказывался перед ними.

Но что это была за смерть… Свыше 1300 человек, не причастных к жизни короля или двора, были просто растерзаны, женщины и девочки сначала изнасилованы, Париж просто залит кровью…

– Что это?! – королева буквально подскочила, испуганно озираясь. Жизнь стала такой непредсказуемой, что ожидать следовало чего угодно, но уж ничего хорошего, это точно.

Каминные часы показывали всего семь.

Елизавета уже успела выглянуть в окно и сообщила:

– Это глашатаи, как обычно…

Теперь их действительно будили в семь утра глашатаи, но в тот день что-то уж очень громко.

– Что у них за праздник?

Тюремщик Роше с удовольствием сообщил:

– А вас отменили совсем!

– Что сделали? – ахнула королева. Кто же знает, что может означать их «отменили»?!

– Нет у нас больше короля, ну, и королевы тоже.

– А… я кто? – зачем-то поинтересовался Людовик.

– А ты просто Людовик Капет! Так сказали в Национальном Конвенте.

– Где?

– Национальный Конвент избран на основе всеобщего избирательного права, – с удовольствием объяснял Роше, ему нравилось ставить королевских особ в дурацкое положение, – теперь он правит Францией. Безо всяких там королей!

Он же сообщил, что теперь и календарь другой, и имена у всех тоже.

– Это какие же? – не выдержала Мария-Антуанетта.

– А у кого какие, у тебя так вовсе простое – ты мадам Капет. А вот у бывшего герцога Орлеанского теперь звучное имя – Филипп Элигате!

– Равенство… – пробормотал Людовик.

– Чего?

– Элигате, говорю, равенство по-латыни. А герцогом он быть перестал?

– Конечно! Он же не дурак! Он свой.

Король снова усмехнулся:

– Он готов быть чьим угодно, только бы платили…

– Ты чего это?! Ты почему оскорбляешь достойного гражданина?!

– А почему вы оскорбляете меня? Почему вы мне тыкаете?

Роше, похоже, смутился, но ненадолго, почти сразу короля перевели в Большую Башню, оставив остальных в Малой. Но уже через пару месяцев семья вся воссоединилась.

Жизнь снова стала казаться терпимой, если не считать отсутствия возможности свободно передвигаться и решеток на окнах.

В Башне было холодно и сыро, все тяжело переболели, особенно Людовик, за жизнь которого все боялись, даже тот самый Конвент, условия несколько облегчили, теперь у королевской семьи были сносные удобства. Кормили хорошо все время, конечно, не как в Версале, но отказа не было. Это давало возможность слугам ездить за продуктами и привозить новости.

Оказалось, что единственным, кто попытался воевать с революционной Францией, оказалась Пруссия, так ненавидимая императрицей Марией-Терезией. Конечно, вовсе не для освобождения королевской семьи, а в надежде отхватить кусок себе. Сначала казалось, что пруссаки одержат победу, тогда Роше продемонстрировал свою саблю и пообещал Людовику:

– Если только пруссаки появятся в Париже, я вас лично всех поубиваю!

Мария-Антуанетта нервно рассмеялась:

– И не знаешь, что хуже…

Но потом французы стали теснить прусские армии, Конвенту немного полегчало, и снова встал вопрос о том, что делать с королевской семьей. Теперь Людовик уже не был королем, а держать под охраной и кормить, причем довольно основательно, целую семью накладно. Но и просто казнить невозможно. На повестке дня снова стоял вопрос о суде над бывшим королем.

И тут такой подарок! Слесарь Гамо выдал местонахождение большого железного ящика бывшего короля, который сам же и устанавливал. Члены Конвента были довольны, потому что в таких ящиках, их еще называли сейфами, всякие там короли хранили всякие там секретные бумаги. Если в этом «сейфе» окажутся компрометирующие бумаги на бывшего короля Франции, то его легко можно будет лишить жизни.

Слесарь расстарался и вскрыл железную дверцу (чего не сделаешь ради того, чтобы выслужиться!). Однако бумаги сильно смутили членов Конвента. Дело в том, что в числе прочих не слишком опасных бумаг там оказалась переписка с… Мирабо! Конвент испытал потрясение, узнав, что один из популярнейших деятелей начала революции оказывается был в сговоре с королем и активно помогал ему, находясь одновременно в стане революционеров!

От растерзания или гильотины Мирабо спасло только то, что тот уже умер.

Надо полагать, немало страшных минут пережил и бывший герцог Орлеанский, а теперь Филипп Элигате, ведь его письма королю с нижайшими просьбами вернуть благосклонность тоже могли оказаться в железном ящике. К счастью для Элигате, не оказались, хотя и его дни были сочтены. Бывшего герцога подвел собственный сын, бежавший в Америку. Конвент не простил такого предательства сына отцу…

Но до этого бывший герцог еще успел поучаствовать в осуждении своего родственника короля. Бывшего короля.

Людовика уже держали отдельно от семьи, не позволяя общаться и даже забрав все режущие и колющие предметы.

И вот 11 января глашатаи объявили, что ему предстоит суд и потому предоставлены адвокаты. Конечно, бывший король прекрасно понимал, что как бы он ни готовился, никто и слушать не станет его оправданий, если решились судить, то приговор известен заранее. И все же он подготовился. Кроме того, Людовик написал завещание и прощальные слова всем, кого знал, в первую очередь, конечно, жене и детям, прося прощения за все неприятности, которые доставил или которые произошли по его вине, а также прощая всем…

Король защищался умело, но слова Сен-Жюста «Людовика нельзя судить, он уже осужден… он приговорен…» были приговором еще до начала судебного заседания. Однако был момент, когда спасение, причем всей семьи, казалось возможным. Один из членов Конвента предложил… отправить бывшую королевскую семью в Америку, пусть, мол, там поживут пока, это лучше, чем доставлять удовольствие проклятым англичанам видеть, как Людовик умирает на эшафоте.

Но надежде не суждено сбыться, Марат обвинил членов Конвента в мягкотелости, а Дантон сказал, что революции не делаются розовой водой, им нужна кровь.

Филипп Элигате, конечно, поддержал Марата и Дантона, по-прежнему дрожа от страха, что ненавистный Людовик припомнит ему покаянные письма и скажет, где они спрятаны. То, что Людовик ничего не сказал, убедило бывшего герцога, что бывший король просто не имеет этих писем, но на всякий случай его нужно как можно скорее казнить, чтобы не вспомнил чего ненужного.

А Людовик действительно забыл о просьбах Филиппа, не до него.

С небольшим перевесом голосов Конвент все же решил казнить Людовика Капета. В ужас пришли не только противники революции, но и многие сторонники, даже помощник самого Филиппа швырнул свою форму в огонь в знак протеста (неизвестно, чем для него этот протест обернулся). Одно дело изгнать короля из Версаля, свергнуть его, посадить под арест, даже выслать в далекую Америку (кто знает, доплывет ли еще). И совсем другое видеть, что голову вчерашнего монарха отделит от туловища гильотина.

– Нет! Нет, нет, нет! Этого не может быть! Озверевшая безумная толпа – это одно, но суд, Конвент… Как же они могут?! Где они взяли доказательства его виновности?!

Мария-Антуанетта не могла понять, что происходит. Самого нерешительного, самого безопасного из французских королей лишают жизни? За что?! За то, что он по рождению король? Что не предал их всех, когда еще можно было предать и ввести иностранные войска во Францию? За то, что экономил, делал одну за другой уступки? Но ведь он уже отлучен от власти, за что теперь-то?!

Королева давно считала главным предметом исступленной ненависти французов себя, а не мужа. Неудивительно, если бы озлобленная толпа насадила ее голову на пику, как это сделали с принцессой Ламбаль, но Людовик… Мягкотелый, неспособный даже толком возражать Людовик…

Вечер они провели всей семьей, имея возможность попрощаться. Это было неимоверно трудно – знать, что завтра мужа, отца, брата казнят. Дети рыдали, Елизавета прижималась к брату, а Мария-Антуанетта смотрела на мужа и пыталась вспомнить, каким увидела этого увальня в первый раз, когда только прибыла в Версаль…

Король отказался быть вместе с семьей всю ночь, хотя ему позволили, это слишком тяжело. Обещал встретиться еще раз утром. Но обещание не выполнил, не смог…

Людовика казнили на следующий день в одиннадцать часов дня. Париж затих, а потом взорвался криками. Кричали и от радости, и от горя.

Кричали и дети в Башне, поняв, что их отца больше нет, что его жизнь оборвал нож страшного приспособления, нарочно придуманного революционерами, чтобы ускорить процесс казней – гильотины…

Королева сидела молча, замкнувшись в своем горе. Кому она могла высказать? Несчастной Елизавете, словно обезумевшей от детских воплей и горя, четырнадцатилетней Марии-Терезе или маленькому Луи Шарлю? Нет, королева старалась не расплескать свое горе, чтобы оно было полнее.

Мария-Антуанетта знала и другое – она следующая. Королева не сомневалась, что ее в покое не оставят, беспокоилась только о судьбах детей. И снова отказывалась, когда ей предлагали бежать одной, обещая потом позаботиться о сыне с дочерью.

– Нет, мы всегда будем вместе.

Не случилось, королева действительно оказалась следующей…

Ее перевели из Башни Тампля в тюрьму Консьержери в середине августа. Прощаясь с дочерью, Мария-Антуанетта просила во всем слушаться тетку, а саму Елизавету позаботиться о племянниках. Похоже, собственная судьба королеве была уже безразлична, вернее, она ее знала…

Королю позволили иметь адвокатов и подготовиться к процессу, королеве такого не было дано, ей сразу изложили обвинения, заставляя отвечать на вопросы безо всяких раздумий. Но она сама защищалась, как опытный адвокат. Нет, Мария-Антуанетта не желала оправдываться перед теми, кто столько лет сочинял и распространял о ней гадости, нимало не заботясь хотя бы о каком-то подобии правды. Она для себя решила не позволить им одержать верх ни в чем, в том числе и на суде.

Бывшую королеву судил суд присяжных, но кто же из них по доброй воле желал отправиться в тюрьму? Присяжные могли вынести вердикт «не виновна» и потребовать депортации, то есть просто выслать «вдову Капет», но предпочли не рисковать своими собственными жизнями. Своя рубашка ближе к телу, своя голова дороже…

Несмотря на мастерскую защиту Марии-Антуанетты, на ее сверхосторожные ответы, ее, конечно, приговорили к тому же, к чему и супруга.

Ужасно, что в основу части обвинений легли показания, буквально выбитые из ее маленького сына! Луи Шарля принудили оговорить мать с теткой, якобы принуждавших мальчика к сексуальным играм. Это было настолько бредовым обвинением, что Мария-Антуанетта, без памяти любившая своих детей, даже не нашла, что ответить. Больше всего мать беспокоило то воздействие, при помощи которого Шарля заставили высказать такие обвинения в адрес матери и тетки.

Она оказалась права, мальчика действительно вынудили. Его увезли от тетки, и судьба малыша была несчастной. На «перевоспитание» дофина (а после смерти отца – короля) отдали в семью башмачника Симона, где его били за каждую малую провинность, чтобы выбить из ребенка «королевскую дурь» и саму память о родителях и прошлом.

О конце жизни Луи Шарля, названного Людовиком XVII, есть разные мнения. Те, кто верит в прозу жизни, считают, что мальчик просто умер примерно через полтора года после казни матери, не выдержав побоев и плохого обращения. Роялисты более романтичны, утверждая, что ребенка выкрали, увезя далеко от Франции, чтобы он смог прожить остальную жизнь нормально, мол, сделал это граф Ферзен, потому что Луи Шарль в действительности был его сыном.

Но мать об этом не узнала. Возможно, к счастью.

Мадам Елизавета, сестра короля Людовика, последовала за королевой, ее тоже приговорили к смерти.

К смерти приговорили и бывшего герцога Орлеанского за предательство его сына…

Казнь

– Будьте добры принести бумагу и прибор для письма.

Голос спокоен, словно и не ее только что приговорили к смертной казни, которая свершится через несколько часов. У Марии-Антуанетты оставалось одно желание – обнять своих детей, но женщина прекрасно понимала, что никто не позволит сделать этого. Те, кто осудил ее, не собираются следовать даже непреложному правилу всех палачей, когда последнее желание осужденного на казнь выполняется, если оно никому не угрожает.

Кому же собралась писать на клочке плохой, желтой бумаги плохо очиненным пером и жидкими, некачественными чернилами бывшая королева?

Наверное, впервые в жизни Мария-Антуанетта писала быстро и четко, без клякс и стилем, достойным восхищения. Письмо Мадам Елизавете, которой надеялась поручить своих детей, остающихся сиротами. Надеялась ли она, что письмо дойдет до адресата? Надежда умирает последней…

«Вам, сестра моя, пишу в последний раз.

Меня только что приговорили не к позорной смерти – она позорна лишь для преступников, – а к возможности присоединиться к Вашему брату. Я невиновна, как и он, и надеюсь продемонстрировать ту же твердость, какую он проявил в свои последние минуты. Я спокойна, как спокойны люди, совесть которых чиста, и жалею только о том, что придется покинуть наших несчастных детей. Вы знаете, что я жила ради них».

Что еще? Наказ сыну:

«Никогда не пытайся отомстить за наши смерти».

Дочери благословение и напоминание, что как старшая должна заботиться своими советами о брате.

Самой Мадам Елизавете:

«Я знаю, сколько боли этот ребенок (Луи Шарль) принес Вам своими заявлениями. Простите его, дорогая сестра. В таком возрасте ребенка несложно заставить сказать, что хочешь, даже вещи, которых он вовсе не понимает».

Теперь о себе, ведь она уже ничего не могла произнести вслух, некому, значит, оставалось выплеснуть на бумагу… В тюрьме не было независимых священников, только те, которые принесли присягу Республике. Исповедоваться такому она не намерена, потому писала:

«Я искренне прошу прощения у Бога за все совершенные мною грехи.

Прошу прощения у всех, особенно у Вас, моя сестра, за все те обиды, которые помимо моего желания могла нанести.

Всем моим врагам прощаю зло, которое они мне причинили».

Потом слова прощания с родными: тетками, братьями и сестрами. Последний привет друзьям:

«Пусть, по крайней мере, они знают, что я до последней минуты думала о них!»

И снова Мадам Елизавете и детям:

«Прощайте, моя добрая и нежная сестра. Пусть это письмо достигнет Вас. Думайте всегда обо мне. Всем сердцем обнимаю Вас и этих несчастных детей».

Она могла бы еще многое написать, и не недостаток бумаги, а пронзительное понимание, что никто не станет доставлять послание Мадам Елизавете, пронзившее сознание, заставило опустить перо. К чему излагать то, что думаешь, если строчки увидят только мучители? Да еще и посмеются над душевными страданиями бывшей королевы…

Продолжалось обильное кровотечение, донимавшее все последние дни. Вместе с кровью по каплям и без гильотины утекала жизнь. Подожди палачи еще несколько дней, казнить было бы некого. Возможно, потому так торопились, проведя последнее судебное заседание без перерыва с раннего утра до поздней ночи? Но это уже было неважно. Мария-Антуанетта торопилась к мужу, и как это случится – от удара ножа гильотины или просто во сне… какая разница?

Нет, разница была, ее решили казнить на виду у всех, значит, есть возможность в последний раз показать силу воли дочери великой Марии-Терезии, свое презрение к палачам и то, что, как ни мучили, ее не смогли ни сломить, ни унизить. Им кажется, что лишиться головы на эшафоте – унижение? Глупцы! Унижение – продолжать жить среди них. Одно плохо – в их руках и под их влиянием остается Луи Шарль, тонкую впечатлительную натуру которого так легко изуродовать и подвергнуть насилию. Возможно, мальчика следовало растить твердым и даже жестоким, но теперь об этом поздно. Уже поздно….

Голова снова кружилась, пришлось оставить письмо и прилечь. На предстоящий день, хотя он и будет неполным, понадобится немало сил. Нельзя хоть на мгновение выказать свою слабость или страх. Хотя страха не было вовсе, жаль только расставания с детьми. При мысли о них у Антуанетты сами собой начинали литься слезы. Это означало, что там, на эшафоте, она даже мысленно послать им последний привет не сможет, чтобы не расплакаться, ведь собравшаяся толпа, а она не сомневалась в том, что соберется немало любопытствующих, примет эти слезы за признак слабости.

Когда к казни приговорили Людовика, ему дали адвокатов, позволили готовиться к процессу, позволили попрощаться с женой и детьми. Ей не позволили ничего. Но Антуанетта и не требовала. Она прекрасно понимала, что самые изворотливые адвокаты ничего не сделают против решения Конвента казнить ее, если только не хотят последовать за королевой на эшафот. И детей тоже не нужно, хотя безумно, до дрожи в руках хотелось прижать их к груди, целовать, гладить волосики… Но в том, что их не привели в этот темный вонючий склеп к седой, вмиг постаревшей женщине, страшно худой и немощной, тоже были свои плюсы. Пусть запомнят ее такой, какой знали в прошлой счастливой и радостной жизни.

Хотя, когда она была, эта радость? Уже давным-давно, несмотря на все ее старания, дети редко видели лицо матери без озабоченного выражения, разгладить морщинку между бровей уже не удавалось. Тем более нельзя усугублять это впечатление.

Была еще одна причина тому, что, страстно желая обнять своих детей, Антуанетта одновременно боялась встречи с ними, она понимала, что сын, как бы ни был мал, наверняка понял, что своими заявлениями помог осудить мать, а потому может чувствовать себя перед ней виноватым. Это не то чувство, которое должно сопровождать ее на эшафот. Палачи невольно помогли ей остаться в памяти детей нежной, любящей и очень красивой, несмотря не все невзгоды и лишения, выпавшие на ее долю в последние месяцы.

Пока размышляла о детях, рассвело, хотя в октябре светает поздно.

Послышался лязг ключа в замочной скважине, дверь со скрипом распахнулась, и вошла Розалия Ламорьер, принесшая небольшое количество бульона, чтобы Антуанетта могла подкрепиться.

– Нет, дитя мое, я ничего не хочу.

Но Розалия была настойчива:

– Мадам, Вы должны что-то съесть, иначе просто упадете.

Жандармский офицер, неотступно находящийся в камере, пропустил мимо ушей обращение девушки к королеве, а та даже не подумала, что слово «мадам» дорого могло обойтись.

Едва ли несколько ложек бульона могли подкрепить женщину, но она уступила просьбе.

Пришло время одеваться. Сама она предпочла бы остаться в том самом черном платье, в котором была на процессе, на нем не видно пятен крови из-за кровотечения. Но требование палачей, правда, выраженное в виде настоятельной просьбы, состояло в том, чтобы бывшая королева не надевала траур, приличествующий другим людям.

Хорошо, она выберет простое белое платье. Глупцы, они не знали, что именно белый цвет издревле был траурным цветом французских королей, пока Екатерина Медичи не сменила его на черный, отдав белый венчанию.

Но нормально переодеться не позволили, стражники не собирались не только выходить из камеры, но и отворачиваться. Напротив, один из них подошел ближе, хотелось посмотреть, как выглядит голышом бывшая королева.

– Мсье, может, Вы позволите мне переодеться?

– Мне приказано ни на минуту не сводить с Вас глаз.

Ей хотелось сказать, что теперь-то зачем, но Антуанетта промолчала, не хотелось пререканиями с ничтожеством разрушать то настроение готовности к последнему шагу, которое уже сложилось. Ушла за кровать и, отвернувшись, быстро, как только смогла, переоделась под неусыпным наблюдением жандарма.

Фи, и ничего в ней хорошего нет, тощая, одни кости торчат, его Жаннетта куда упитанней и приятней на ощупь. Да, небось, еще и ломака, эти королевы все такие.

Жандарм рассуждал так, словно он каждый день видел кого-то из королев без одежды. А Мария-Антуанетта постаралась как можно скорее переодеться, отворачиваясь к стене и поспешно пряча в рукав испачканную кровью рубашку. Ее пришлось засунуть в рукав, а потом, крепко свернув, прятать под печь. То, что «внимательный» надсмотрщик это не углядел, подтвердило: хотел просто посмотреть на нее в голом виде. Но было все равно, настолько безразлично, что даже пререкаться не хотелось. Осталось одно желание: чтобы это все как можно скорее закончилось. Нет, еще одно: достойно выдержать все предстоящие издевательства и оскорбления, а Мария-Антуанетта понимала, что они еще будут.

Снова загромыхала дверь, на сей раз вошел священник, предложил исповедаться. Королева поинтересовалась:

– Вы присягнули Республике?

Кажется, он даже испугался вопроса, в глазах метнулся настоящий, почти животный страх, усиленно закивал:

– Конечно, конечно.

– Тогда я не буду вам исповедоваться. Надеюсь, Господь сам знает мои прегрешения, я уже попросила у него прощения за все сделанное вольно и невольно.

– Как хотите.

И снова было заметно, что он вздохнул с облегчением. Мало ли что наговорит эта строптивая женщина? Нарушать тайну исповеди нехорошо, но как не нарушить, если в ней окажутся важные для Республики сведения?

Следующим пришел уже палач Сансон. Огромный, плечистый, словно молотобоец, он, чуть смущаясь, напомнил, что должен обрезать приговоренной волосы и связать руки. Королева только пожала плечами и вынула остававшиеся в волосах шпильки. Хотя после стольких дней заточения и отсутствия нормального ухода волосы потеряли былой вид, они все же прикрыли плечи и спрятали красивую длинную шею женщины. Палачу не сразу удалось остричь всю массу волос, пришлось кромсать по частям. Ножницы тупые и явно причиняли боль, но что она такое по сравнению с болью душевной и той, которая предстояла. Мария-Антуанетта знала одно: за жизнь цепляться уже не стоит, но нельзя позволить ни малейшего намека на страх, нерешительность. Нельзя позволить врагам увидеть ее слабость, она должна оставаться сильной до конца. Придет время, и ее детям обязательно расскажут, как вела себя их мать на эшафоте, нельзя, чтобы рассказы смутили их.

Мария-Антуанетта даже не усмехнулась тому контрасту, который составила ее убогая колымага прежним экипажам, а еще тому, что королю позволили до последнего момента выглядеть королем, а ей даже в этом было отказано. Тем более она не должна подать вида, что это ее задевает. Да нет, не задевало, напротив, появилось легкое презрение: как же они мелочны в своем желании унизить!

А охрана-то какая… рота солдат, вооруженных до зубов, с оружием наизготове, словно связанная женщина представляла угрозу. Те, кто приговорил ее к смерти, продолжат бояться ее и мертвой, но для этого нужно держаться до последнего. Марию-Антуанетту уже не трогали ни оскорбительные выкрики, доносившиеся со всех сторон, ни неудобства раздолбанной колымаги палача, в которой ее, как закоренелую преступницу, должны везти к месту казни, ни простая деревянная доска вместо сиденья. Какая разница? Важно только одно: она больше не увидит своих детей. Чувствуя, что от такой мысли глаза могут застлать слезы, она прогнала и ее. Нельзя, даже по детям плакать нельзя, непозволительно.

Сесть заставили спиной к лошадям, со связанными сзади руками это было очень неудобно, ведь держаться просто невозможно, но и не держаться тоже. Возница нарочно хлестнул битюгов, тащивших страшный экипаж, посильнее, те, не приученные к плавному ходу, резко дернули, и Мария-Антуанетта едва не упала лицом вниз. Жандарм довольно засмеялся:

– Это не то что сидеть на ваших роскошных диванах Трианона!

Глаза королевы сверкнули таким презрением, что остальные слова просто застряли в горле у охранника. Дальше ехали молча.

Но молчали только пассажиры страшной телеги и охрана, остальной Париж бесновался, какая-то женщина плюнула в телегу, правда, попав из-за толчеи в священника. Выкрикивали проклятия, обещали страшную скорую смерть. Глупцы, она уже сама ожидала окончания своих мучений с радостью. Смерть избавляла Марию-Антуанетту от необходимости оправдываться, защищаться, вообще как-то общаться с людьми, которых она презирала. И смерть бывает избавлением, в данном случае это было правдой.

Битюги тащили телегу намеренно очень медленно, все желающие должны увидеть унижение бывшей королевы. Но унижения категорически не получалось, сидевшая на доске в телеге женщина была одета в простую одежду, острижена и связана, но вовсе не унижена. Мария-Антуанетта вообще не смотрела в толпу, она внутренне готовилась к переходу в мир иной и твердо знала, в чем виновата пред Господом, а в чем нет. Только Ему собиралась бывшая королева давать отчет в деяниях. Хотя сама Мария-Антуанетта себя бывшей не считала, королев не бывает бывших, они либо королевы, либо нет.

Наконец колымага дотащилась до битком набитой площади Революции (почему-то вспомнилось, что раньше она называлась площадью Согласия). Мария-Антуанетта не воспользовалась помощью палача, чтобы выйти из телеги и подняться на эшафот. Но уже там нечаянно наступила Сансону на ногу. Сработала привычка:

– Извините, мсье, я не нарочно.

На площади было так тихо, что крики игравших на соседних улицах детей казались слишком громкими.

Аббат Жерар все же чувствовал себя обязанным напутствовать приговоренную:

– Наступил момент, мадам, когда вам надо набраться мужества.

– Оно меня не оставит.

Она не смотрела на гильотину, подле которой стояла, не видела того страшного, чуть отливающего синевой лезвия ножа, предназначенного лишить ее, а потом и многих других жизни, не видела притихшей толпы у эшафота, Мария-Антуанетта пыталась где-то там вдали разглядеть своих крошек, остававшихся сиротами… Это самое важное в ее жизни, в ее уже бывшей жизни…

А дальше все очень быстро – резкий наклон под гильотину на доску, свист падающего тяжелого лезвия и поднятая Сансоном голова для демонстрации присутствующим: Марии-Антуанетты больше нет!

Мгновение было тихо, потом толпа взвыла от возбуждения. Нет, люди не смеялись, не плакали, не поздравляли друг друга с победой или казнью королевы, они просто кричали. Человеческим голосам вторил немолчный ор тысяч взметнувшихся в небо ворон.

Но долго на площади никто не оставался, ни к чему. Казни стали привычным делом, в этот раз ничего интересного не наблюдалось, королева не плакала, не молила о спасении, снисхождении, она словно и не видела всех, кто явился полюбоваться на ее гибель. Что же тут интересного?

Может, в следующий раз произойдет что-то заслуживающее внимания?

Парижане были правы, эта казнь оказалась не последней. Через два месяца за королевой последовала бывшая любовница Людовика XV мадам Дюбарри. Правда, народа на площади оказалось немного, прошел слух, что казнь фаворитки короля перенесли на завтра, но те, кто остался, поневоле вспомнили королеву Марию-Антуанетту, взошедшую на эшафот с достоинством. Мадам Дюбарри, напротив, извивалась и умоляла дать еще мгновение… Перед этим бывшая фаворитка выдала своим тюремщикам все места, где были закопаны сохранившиеся у нее сокровища, надеялась на прощение. Тюремщики все досконально записали и… отправили бывшую красавицу на эшафот, кому она теперь нужна? Не помогли ни истерика, ни мольбы, ни попытки очаровать…

Но не одна Дюбарри поплатилась головой, казнили многих, очень многих. В том числе и тех, кто обрек на смерть саму Марию-Антуанетту. Дантон, Робеспьер, Фукье, требовавший голову королевы Эбер… их головы потребовали следующие…

Сын Марии-Антуанетты Луи Шарль ненадолго пережил мать, через два года он умер от туберкулеза. Наверное, сказались и переживания, и чувство вины перед матерью и теткой. Мария-Терезия осталась жива и ее даже освободили в обмен на пленных республиканцев, но судьба дочери Марии-Антуанетты сложилась несчастливо, не радовал брак, не было детей.

Мария-Антуанетта была родственницей многих правящих монархов в Европе, но ни один не заступился за королеву, не потребовал ее освобождения, не укорил французов за совершенное. Тоже считали виновной? Но в чем? В том, что ежедневно делали и сами?

Несомненно, Мария-Антуанетта оказалась просто удобным козлом отпущения для Французской революции. Иностранка, не желающая опускаться до нужд народа, своенравная и заносчивая. Ах, не желает?! Ату ее! Казнить!

А она, избалованная жизнью и восхищением, вознесенная судьбой на вершину власти, а потом низвергнутая вниз в самый ад ненависти, привыкшая к галантному обхождению и блеску двора, но оказавшаяся в страшной тюрьме Консьержери, в последние дни и минуты своей жизни показала свое истинное лицо. Не то, которое запечатлено на многочисленных картинах, которым любовались придворные и супруг, а настоящее, лицо женщины, достойной называться дочерью великой Марии-Терезии. И перед ее взором содрогнулись даже те, кто отправил ее на эшафот.

Марию-Антуанетту Австрийскую, королеву Франции, казнили по приговору суда присяжных 16 октября 1793 года.

Сбылось давнее предсказание астролога…

За что? За то, что была королевой…

Была ли она легкомысленна? Безусловно.

Была ли транжирой? Конечно.

Была любительницей нарядов, украшений, балов, приемов? Несомненно.

Имела ли любовника? Наверное.

Но не более чем другие.

Ей приписывали легендарную фразу про пирожные, которые нужно есть народу, если у него нет хлеба.

Но это не ее слова! Эта фраза появилась в книге Бомарше тогда, когда совсем юная Антуан еще ходила с проволочками на зубах, выравнивая их, чтобы предстать в Версале во всей красе. Но когда стали массово появляться пасквили, фразу припомнили и приписали королеве, кстати, много занимавшейся благотворительностью и часто помогавшей различным социальным домам Парижа.

Столько гадости не вылили ни на кого, но парижане почему-то не задумывались над тем, что чаще всего содержание пасквилей расходится даже со здравым смыслом. Кажется, королева была виновата во всем, вплоть до снега, дождя, града и плохих надоев, а также в землетрясениях, наводнениях и болезни зубов где-нибудь в Америке. Но главной виной Марии-Антуанетты, по мнению авторов пасквилей, было, несомненно, то, что она «австриячка»! Причем этот недостаток исправить просто невозможно, потому и приговорили к смертной казни.

Можно ли осуждать за легкомыслие ту девочку, что приехала в блестящий Версаль покорять его и сразу стала первой дамой королевства?

Можно ли ставить в вину красивой женщине ее любовь к нарядам и бриллиантам, если ее окружала роскошь?

Можно ли корить за обустройство Трианона, если это была единственная возможность спрятаться от любопытных взглядов, возможность побыть в узком кругу единомышленников в противовес блестящему Версалю, где каждый шаг, каждый вздох на виду?

Можно ли наконец упрекать в связи с Акселем Ферзеном (если таковая была) ту, которая столько лет даже просто нормальной мужской ласки не ведала, женщину, в спальню которой супруг сначала много лет не приходил вообще, а потом посещал по расписанию исключительно для зачатия детей?

Мне кажется, мы не вправе упрекать ее ни в чем.

Жизнь дала Марии-Антуанетте красоту и ум, который она продемонстрировала только в самом ее конце, когда пришлось защищать себя перед присяжными заседателями. Что вложили в девочку в Вене, то и получили позже в Версале, а расплачивалась за это сама Мария-Антуанетта и заплатила самую дорогую цену из всех возможных.

Было ли то пророчество астролога или это красивая легенда? Неизвестно, но гороскоп новорожденной девочки действительно не опубликовали (впервые для детей императорской семьи).

Читателям самим судить, была ли Мария-Антуанетта исчадием ада или просто женщиной, которой природа дала красоту, но не дала счастье. Не родись красивой…

Content

Наталья Павлищева
Мария-Антуанетта. С трона на эшафот

Детство

Беда

Невеста

В Версаль

Дофина

Как много может значить слово…

Проблемы

Перемены

Королева

Проблемы и их решения

Дочь

Трианон

Людовик

Дофин

Ожерелье

Родственный враг

Почему королева?

Революция

Казнь