Наталья Павлищева

Жанна д’Арк. «Кто любит меня, за мной!»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Франции кто поможет,

Веру в нее храня?

Если не я, то кто же?

Кто же, если не Я?!

Воскресенье 6 марта 1429 года в Шиноне обещало быть солнечным и теплым. Так и случилось, только к вечеру все-таки принялся накрапывать мелкий дождь…

Стоило копытам красавца коня зацокать во дворе, слуги опрометью бросились к приехавшему хозяину. Жиль де Ре ждать не любил. Самый богатый человек Франции мог себе это позволить.

Двадцатичетырехлетний барон легко соскочил на землю, не глянув на своих сопровождающих, бросил поводья в руки подскочившему конюху и поспешил в дом. Вокруг засуетилось, стараясь угодить, множество людей. Не обращая внимания на привычное мелькание слуг, Жиль прошел к себе, на ходу распоряжаясь, что подать к столу. Он сильно проголодался, по пути встречались одни захудалые таверны, в которых ни за что не сыскать яств, готовившихся его поваром, привезенным еще из замка Тиффож. Барон предвкушал удовольствие от хорошей еды.

Немного погодя, приведя себя в порядок и насытившись, он с кубком прекрасного вина в руке, вытянув ноги к огню, слушал сообщения своего ближайшего помощника о событиях, произошедших в Шиноне за время его отсутствия.

– А еще появилась какая-то деревенская девчонка, которая твердит, будто слышит Голоса.

Жиль де Ре был в прекрасном расположении духа, а потому усмехнулся:

– И чего хочет?

– Пытается добиться встречи с дофином.

– А… целительница…

– Нет, твердит, что она та самая Дева, о которой были пророчества. Что она спасет Францию, снимет осаду с Орлеана и коронует в Реймсе дофина…

Последние слова Бартоломи произносил с опаской, потому что барон повернулся к нему всем телом и внимательно слушал.

– И что, нашлись те, кто поверил? – Когда барона что-то занимало или удивляло, его правая бровь приподнималась, и выражение красивого лица становилось насмешливым.

Бартоломи перевел дух, Жиль де Ре не швырнул в него кубком, и то хорошо.

– Верят! Все верят, что действительно спасительница. Даже солдаты как с ума сошли, хоть завтра в бой!

– А дофин?

– У дофина она еще не была, тот боится…

Жиль де Ре поднялся на ноги:

– Пойдем!

– К-куда?

– Пока я буду одеваться, разузнай, где она остановилась, у кого живет…

– Монсеньор, она так себе… и ходит в мужской одежде… обычная крестьяночка…

Барон вытаращил глаза на своего помощника, дом потряс его хохот:

– Мне не нужна деревенская девка! Я хочу видеть ту, что называет себя Девой!

– Так я велю ей прийти завтра поутру…

– Пойдем сейчас! Ты что, боишься? Уж не ведьма ли она?

Бартоломи опасливо перекрестился, но замотал головой:

– Не, вроде от священников не шарахается, говорят, проверяли…

Шинон невелик, и хотя пробираться по загаженным улицам было довольно трудно, а сама девушка поселилась не в лучшем районе города, гостиницу разыскали быстро, и приключений по пути не случилось. Услужливо освещая дорогу барону и сам стараясь не вляпаться в нечистоты, Бартоломи ломал голову над тем, к чему Жилю де Ре эта крестьянка из Домреми. Но спрашивать не решился, потому как сдержанность никогда не была отличительной чертой барона.

Дом нашли легко и саму девицу тоже. Она оказалась довольно рослой и симпатичной, правда, волосы пострижены в кружок, как у пажа, и одета действительно в мужское платье. Но большие черные глаза хороши, в них светилось что-то такое, отчего и сам Бартоломи вдруг поверил, что она не зря явилась в Шинон.

Барон не был столь сентиментален. Он оценивающе оглядел девицу и, не обращая ни малейшего внимания на ее возмущенное сопение, уселся, снова вытянув ноги к огню. Конечно, здесь не было удобного кресла, Жилю де Ре пришлось довольствоваться простым стулом, но это его не смутило. Чуть полюбовавшись огнем в небольшом очаге, он задумчиво произнес:

– С чего это ты решила сбежать из дома и отправиться из своего…

– Домреми, – услужливо подсказал Бартоломи.

– …Домреми в Шинон? Разве девушкам не положено сидеть дома и прясть пряжу? Или вообще нянчить детей?

Первое смущение от появления барона у Жанны уже прошло, она вскинула голову и усмехнулась:

– Это мне приказали Голоса.

– Что приказали?

– Чтобы я шла к дофину спасать Францию и короновать его в Реймсе.

Бровь Жиля де Ре чуть насмешливо приподнялась:

– Ты полагаешь, что королей коронуют крестьяне? Для этого и без тебя найдется немало желающих!

Бартоломи тихонько захихикал, но тут же осекся, потому что сам барон не смеялся. Напротив, он не спускал глаз с девчонки, явно что-то прикидывая. Тревожно приглядывалась и хозяйка гостиницы Катарина, ей совсем не хотелось, чтобы даже такой важный человек (хотя она и не представляла, кто это) обидел девушку, жившую здесь уже несколько дней. Жанна хорошая девочка, и если твердит, что слышала Голоса, значит, так и есть! У женщины язык чесался заявить об этом наглецу, посмевшему рассесться посреди комнаты, не обращая внимания на остальных. Катарина уже открыла рот, чтобы сказать, но Жанна опередила, отвечая на замечание барона:

– Что же вы не сделали этого до сих пор?

Вот теперь бровь Жиля приподнялась основательно:

– Ты за словом в карман не полезешь!

Девушка чуть смутилась собственной дерзости, в ее черных глазах появилась непрошеная влага. Стараясь справиться с ненужными слезами, она вскинула голову повыше. Барон снова покусал свой ус и, видно, на что-то решился. Он поднялся, хлопнув себя по коленке:

– Итак, ты хочешь короновать дофина и снять осаду с Орлеана, а для этого готова вести за собой других?

– Так велели мне Голоса.

– Про Голоса можешь рассказывать кому другому, – махнул рукой Жиль де Ре, – а вот встречу с дофином я тебе устрою. Но! – Его палец поднялся вверх. – Только если ты поклянешься слушаться меня во всем.

И тут девчонка замотала головой:

– Я не могу такого обещать.

– Что?!

– Я не могу обещать слушаться вас во всем, потому что не знаю, чего вы от меня потребуете. Вдруг это будет не то, что я должна делать?

Барон откровенно хмыкнул, его глаза стали насмешливыми. Приблизив лицо к лицу Жанны, он внятно объяснил:

– Я хочу того, чего и ты, – освободить Францию и короновать дофина. – Уже тише, словно для себя добавил: – Может, тогда он отдаст долги…

Девушка замерла, не зная, что говорить и делать дальше. Уж очень странный посетитель.

Но Жиль де Ре времени не терял:

– Слушай меня внимательно. О нашей встрече никто не должен знать! Никто, понимаешь, даже на исповеди молчи! И ты тоже! – Он, не глядя, ткнул пальцем в стоявшую хозяйку гостиницы. – При любой встрече, где бы она ни произошла, не подавай вида, что узнала. Ты когда-нибудь видела дофина?

– Нет.

– Завтра к тебе придет Бартоломи, это он, – палец также мимоходом ткнул в слугу, – и подробно расскажет, как дофин выглядит. Кроме того, я пришлю женщину, которая поможет тебе одеться приличней, ко двору не ходят в таком виде. – Барон с легким презрением оглядел Жанну с ног до головы.

Больше он не собирался ничего объяснять, хватит с деревенской девчонки и этого. И все же у самой двери обернулся.

– Ты хочешь вести за собой людей против англичан? У меня есть люди и оружие, я позволю тебе повести их. Под своим присмотром.

У самого выхода из дома провожавшая непрошеных гостей Катарина все же успела шепнуть Бартоломи:

– Кто это?!

Тот с удовольствием хмыкнул:

– Жиль де Ре барон де Лаваль!

Барон, услышав эти объяснения шепотом, залился смехом.

Пока возвращались обратно, Бартоломи размышлял над произошедшим. Он дивился задумке Жиля де Ре и той активности, с какой барон взялся за дело. С одной стороны, понятно – дать дофину деньги на армию и наблюдать, как они утекают в бездонные карманы ближайшего помощника короля и его главного заемщика шамбеллана де Тремуйля безо всякой надежды быть оттуда возвращенными, занятие не слишком приятное, с другой – зачем барону де Лавалю эта девка, что, без нее дофина уже никак не подвигнуть на хоть какую-то активность? Вздохнув, Бартоломи сам себе признался, что никак. Де Ре прав, еще немного, и армия проест то, что осталось у Карла от подачки барона после оплаты процентов по долгам Тремуйлю, если к этому времени ничего не изменится, то все траты были зряшными, вернее, попросту обогатили кузена барона, этого толстого ненасытного Тремуйля. Тут не то что крестьяночку привлечешь к делу, но и кого похуже…

А девка-то ничего, даже свет в глазах какой-то есть. Может, она и впрямь слышит эти Голоса? Народ верит, что слышит. Сам Бартоломи сомневался – что, у Господа не нашлось никого получше, нет, не девчонки, а дофина Карла, чтобы посадить на французский трон? Нашел кому помогать! Слуга незаметно перекрестился, прошептав слова извинения из-за богохульства. Пути Господни неисповедимы, кого выбрал, того выбрал. Хотя по нему так лучше вон барона. А что, чем не король? Умен, красив, образован, столько книг прочел, другой за всю жизнь и не увидит столько, великолепный наездник и фехтовальщик, лучше него никто не владеет оружием, к тому же богат несметно. Де Ре самые богатые землевладельцы во Франции, что той, которая принадлежит Буржскому королевству, что той, которая пока под англичанами и бургундцами. И королевская кровь в нем тоже есть, немного, но есть!

В общем, Бартоломи искренне считал, что Господу лучше бы сделать королем его хозяина, Жиля де Ре барона де Лаваля, чем этого вечно сонного дофина Карла, названного собственной матерью незаконнорожденным. Но Господь не советовался с Бартоломи, потому оставалось лишь молча сокрушаться…

Имя барона ничего не говорило ни Катарине, ни Жанне, они были слишком далеки от королевского двора. А вот сам Жиль де Ре их попросту потряс. Когда за неждаными гостями закрылась дверь, хозяйка примчалась в комнату девушки и с порога замотала головой:

– Уж не знаю, что и сказать! Такой весь важный и… страшный…

Жанна сидела бледная как полотно, Катарина обеспокоенно заглянула ей в лицо:

– Что ты?

– Точно в преисподнюю заглянула, – прошептала девушка.

– Господь с тобой! Господь!

Губы Жанны шептали молитву.

– Надо завтра твоего рыцаря Бертрана этого спросить, может, он чего скажет?

Девушка только кивнула.

Заснуть Жанна не смогла до самого рассвета. Стоило закрыть глаза, перед мысленным взором вставало красивое лицо странного посетителя. Жиль де Ре… Знать бы еще, кто это. Вел себя так, словно он хозяин Шинона и вообще жизни. Что-то говорил о долгах дофина, которые тот не торопится вернуть. Ему, что ли? Неужели дофин что-то должен? Жанне в голову не могло прийти, что Карл мог кому-то задолжать. Разве он не самый богатый человек во Франции? Разве не ему принадлежит все в стране?

Но довольно быстро мысли вернулись к самому Жилю де Ре. Его лицо вызывало двойственное чувство: красивое, мужественное и умное, оно почему-то пугало, словно внутри у барона пряталось нечто такое… Не испытание ли это ей? Девушка тщетно пыталась прислушаться в надежде, что Голоса подскажут, как быть. Оставалось думать самой.

И все же ей надоело бояться, Жанна твердо верила, что Господь ее не оставит, она ведь не делала ничего плохого… Кроме разве ухода из дома против воли родителей. Это было ее грехом и ее болью, а потому через некоторое время мысли вернулись к Домреми и родным. Почти до рассвета девушка вспоминала свой дом и детство, когда все было таким простым и понятным, а если что не так, можно спросить у матери.

ДЕТСТВО

Огонь подбирался к ногам… языки пламени все ближе… еще немного, и оно коснется ступней… захватит рубашку… а за ней и все тело… Губы раскрылись в крике: «Иисусе!!!»

Закричав, Изабелла села на постели, в ужасе оглядываясь. Муж тоже вскинулся:

– Снова тот сон?

Женщина кивнула, тяжело дыша, ее лоб покрыла испарина, по спине тек холодный пот. Этот страшный сон снился уже который год, причем в одну и ту же ночь – 30 мая. Изабелла Роме не видела лица горящей девушки, даже не слышала ее крика, просто знала, что именно та кричит, а еще точно знала, что это ее дочь Жаннетта! Бедняжка никому, кроме мужа, не пересказывала сон, даже на исповеди молчала, хотя и понимала, что это грех. Но как сказать, что пусть и во сне ее дочь предают огню, как еретичку?!

– Почему Жаннетта? – горестно прошептали губы Изабеллы. – Она хорошая девочка и добрая прихожанка.

– Ага, – согласился Жак Д’Арк, – только уж больно строптива. Если что себе вобьет в голову, то разве огнем и вытравишь.

У Изабеллы перехватило дыхание. Жак невольно произнес самое страшное. Неужели их девочка станет еретичкой?! Нет, Изабелла и раньше старалась, чтобы дети росли добрыми христианами, а теперь, когда Жаннетта подросла, станет следить за ней пуще прежнего!

– Береги дочь, – вздохнул Жак, видно, понявший мысли жены. – И не потакай ее глупостям.

Изабелла кивнула, да только как это сделать, если Жаннетта упряма, как их ослик?

Муж словно перекладывал на нее ответственность за дочь. Это верно, матери должны отвечать за дочерей больше, чем отцы. Для себя Изабелла решила, что будет держать Жаннетту при себе до самого замужества неотлучно, а там как Господь даст.

И снова Жак прочел мысли супруги:

– Пусть лучше не ходит в поле, а будет при тебе весь день. Так спокойней. И в кого она? – проворчал мужчина, отворачиваясь к стене и устраиваясь поудобней.

А Изабелла до самого рассвета так и не сомкнула глаз, сердце тревожно ныло, словно предчувствуя беду, хотя оснований для нее не было никаких, старшая из дочерей росла доброй и послушной девочкой.

Мать не рассказала отцу о Голосах, которые вдруг стала слышать их дочь. Это пугало больше всего, мало ли что за Голоса и что они подскажут… Тяжело вздохнув, Изабелла решила обязательно посоветоваться со священником.

У Д’Арков хорошие дети – трое сыновей и две дочери. Только старший из сыновей – Жак – все время недужил, остальные – Пьер, Жан, Жаннетта и Катрин – здоровые, веселые, трудолюбивые, они прилежные прихожане. Почему же в тяжком предчувствии томилось сердце матери? Почему каждый год после рождения Жаннетты в предпоследнюю ночь мая ей снился один и тот же страшный сон?

А все потому, что спокойная жизнь во Франции давно закончилась, мало кто такую и помнил. Не одно десятилетие шла война с англичанами и их сторонниками – бургундцами. Это была странная война. И не только тем, что длилась с незапамятных времен, она больше похожа на разбойничью – невесть откуда взявшиеся и чьи отряды появлялись из леса, нападали, разоряя и унося все, что могли, и исчезали. Кому жаловаться и у кого просить защиты?

Франция разделена, частью ее завладели англичане, а прежняя королева Изабелла и безумный король Карл VI подписали с англичанами и бургундцами мир в Труа, по которому от самой Франции осталось совсем немного. Не подчинился их сын дофин Карл, но что он мог, если собственная мать вдруг объявила, что ее сын незаконнорожденный?!

Домреми далековато от Парижа, причем та часть села, где жила семья Жака и Изабеллы Д’Арк, принадлежала королю, на другом берегу большого ручья земли сеньора. Но король далеко, а сеньору и дела нет до множества бандитов, разоряющих округу. Оставалось просить милости у Господа, что они и делали.

Господь был милостив, и пока Домреми большие беды не задевали, хотя жить, каждую минуту ожидая нападения и разора, очень тяжело. И новости, которые приносили путники, проходящие через Домреми, редко бывали хорошими…

С утра дождь только накрапывал, зато ближе к вечеру припустил не на шутку. В такую погоду путникам особенно тяжело…

Он был молод и недурен собой, но не внешняя пригожесть привлекла внимание девочек. Непогода заставила человека, спешившего в Вокулёр, задержаться в Домреми и попросить крова в ближайшем доме. Это вполне обычное для Домреми дело, село стояло на большой дороге, и многие ночевали в его гостеприимных домах, в качестве платы за крышу над головой и ужин рассказывая обо всем, что происходит за пределами их округи.

Уже очень много лет новости были не слишком радостными. Одну деревню разорили, другую… Англичане захватывали замок за замком, город за городом, не отставали и союзные с ними бургундцы. Домреми на самой окраине Франции, на границе Шампани и Лотарингии, но и здесь задавались вопросом: «Что же будет?»

Когда дождь загнал всех под крыши, Манжетта примчалась к подружке, укрываясь от потоков с неба куском рогожи, и взволнованно зашептала:

– Пойдем прясть к нам! У нас сегодня будет ночевать какой-то мессир, небось, многое расскажет!

Жаннетта закивала, всегда интересно послушать того, кто не один день мерил шагами землю. Подхватив свою прялку и побольше кудели, чтобы хватило на целый вечер, она поспешила в дом к Манжетте. И вот теперь девочки сидели в сторонке, ловко работая пальчиками и впитывая каждое слово рассказчика. А послушать было что…

– А что король? – в ответ на вопрос хозяина дома пожал плечами гость, потягивая кисловатое вино из простой кружки, поданной хозяйкой. – У нас, считай, и нет короля. Дофина Карла собственная мать отвергла, назвав незаконнорожденным. Не признавать же королем английского мальчишку?! Или Филиппа Бургундского!

– Говорят, он красивый… – робко подала голос хозяйка.

Гость приподнял брови:

– Кто? Если вы о Филиппе Бургундском, то да, красив и очень невоздержан. Иначе не заработал бы дурную болезнь. Про английского короля ничего не могу сказать, не знаю. А наш… Дофин Карл не блещет красотой и решительностью. Но хуже всего то, что в него со всех сторон впились десятки желающих поживиться!

– Кто?!

– Собственные придворные. Тянут и тянут из дофина деньги. Он скоро станет самым бедным при собственном дворе.

– Так что же, он их прогнать не может?

– Говорю же: нерешительный. А с чего быть решительным, если с самого детства на тебя все напасти и собственная мать предала?

Жаннетта горячо зашептала на ухо подружке:

– Как мне жалко бедного дофина!

Та закивала головой, ей тоже очень жаль. Но обсудить тяжелое положение дофина Карла не получилось, слишком интересной была беседа взрослых за стаканчиком вина.

– Так что же, Франции пропадать, что ли? Со всех сторон наседают…

– Пророчество есть. Плесните-ка мне еще…

– Ага, – согласился непонятно с чем хозяин, то ли с существованием пророчества, то ли с тем, что кружку нужно наполнить.

– Волшебник Мерлин пророчествовал, что погубит Францию женщина, а спасет Дева. Недолго уже ждать осталось.

– Чего?! – ахнула мать Манжетты.

– Спасения.

– А… уже погубили? – Хозяин поинтересовался почему-то шепотом.

– А то как?! Если прежний король сошел с ума и, расхаживая по дворцу, выл, как дикий зверь, а королева прелюбодействовала, а потом в этом открыто призналась, объявив в угоду англичанам сына незаконнорожденным? Она эта погубительница – королева Изабелла. Чужестранка, что ей Франция?

Девчонки даже прясть перестали. Их рты невольно раскрылись, словно так лучше слышно. От детей не отставали и взрослые. Все головы потянулись к рассказчику, глаза впились в его лицо, уши ловили каждое слово.

– А спасет кто?! Что сказал волшебник? – И снова хозяин спрашивал шепотом, причем оглянувшись на дверь, словно их мог услышать местный кюре.

– Спасет Дева. – Гость вдруг усмехнулся: – Причем из ваших мест.

– Как?!

– Из лесов Лотарингии.

– Лотарингия там, – показал на другой берег Мааса хозяин.

– Ну, почти из ваших. Что, Мерлин знал, где тот таинственный дубовый лес, из которого выйдет Дева, что спасет Францию?

– А кто это Мерлин? – робко поинтересовалась Манжетта, не выдержав напряжения момента, и тут же поспешила спрятаться за спину подруги. Но гость не стал приглядываться к сидевшим девочкам, он снисходительно оглядел собравшихся, вздохнув: деревенщина, что с них взять! Не знать о Мерлине и короле Артуре…

– Мерлин – маг и мудрец, друг английского короля Артура, правителя Камелота. Он великий маг, никогда не ошибавшийся в своих пророчествах. Значит, скоро из дубовых лесов появится Дева, чтобы спасти Францию и короля Карла.

– Тогда закончится война?

– Да.

Он еще долго рассказывал о происшествиях в стране, но Жаннетта уже не слушала, крутя свое веретенце, она размышляла о предательстве королевы Изабеллы и будущем явлении Девы.

– Как бы я хотела ей помочь! – Девочка невольно прошептала это вслух.

Манжетта заглянула в лицо подружки:

– Кому?

– Деве, когда она придет!

– Чем мы можем помочь, мы же не воины? Разве вот напрясть побольше да наткать для воинов.

– А она?

– Кто?

– Дева. Она же тоже не воин.

– Не знаю…

Спрашивать об этом у гостя не решились, Жаннетта подумала, что можно спросить у матери или у кюре.

Но ни у кого не спросила. Через несколько дней случилось то, что определило всю ее дальнейшую жизнь.

– Жаннетта… Жаннетта…

Разморенная на солнышке девочка с трудом разлепила глаза и обомлела! Неподалеку в воздухе висели полупрозрачные фигуры. Жаннетта сразу узнала их, потому что много раз видела в церкви, это святые Екатерина и Маргарита!

Чуть подальше вдруг сильно колыхнулся большой куст смородины, то ли взлетела птица, то ли кто-то шел. Стоило девочке повести туда глазами, как фигуры святых исчезли. Жаннетта едва не заплакала, проморгать такое! Но тут же услышала Голоса:

– Мы здесь, только нас не видно…

Как перевернули ее жизнь эти Голоса! Сколько раз после она будет обращаться к ним и просить о помощи! Но помощь придет не столько самой Жанне, сколько благодаря ее вере всей Франции…

В тот день была очередь семьи Манжетты пасти общее стадо, и Жаннетта точно знала, где найти подружку. Манжетта следила, чтобы овцы не разбредались слишком далеко, поэтому крутить головой приходилось постоянно. Вдруг она увидела Жаннетту, та спешила явно с каким-то потрясающим известием. Оттащив Манжетту в сторону к большому кусту орешника, подружка зашептала на ухо:

– Я их слышала!

– Кого?!

– Голоса!

– Какие голоса?

Чего они шептались, непонятно, все равно вокруг только овцы.

– Голоса, – снова со значением повторила Жаннетта, почему-то глядя в небо. – Они сказали, чтобы мы готовились.

– Кто?

– Мы.

– К чему готовились?

– Чтобы мы были добрыми прихожанками и послушными дочерьми. А еще девами.

– А…

Голоса не требовали ничего предосудительного, потому Манжетта чуть успокоилась, но почти сразу сообразила:

– Так к чему готовились-то?

– Помочь Деве.

– В чем?

– Освободить Францию и еще обиженному королю!

Манжетта ахнула: простые деревенские девчонки должны помочь той, что будет помогать королю?! Об освобождении Франции почему-то не думалось.

При этом как-то забылось и о самих голосах. Вспомнила о них Манжетта только через пару дней:

– А ты больше ничего не слышала?

Подруга сокрушенно помотала головой.

– Но, наверное, нельзя слышать всякий день. А ты на исповеди об этом скажешь?

Вот это вопрос! Голоса велели быть доброй христианкой, значит, лгать нельзя. Но если рассказать о Голосах, то мало ли чего подумают. Конечно, Жаннетта не боялась инквизиции, в Домреми мало кто о ней слышал, но рисковать не стоило, сочтут помешанной и начнут смеяться!

– Я подумаю.

Она решила для начала рассказать все матери, может, та что подскажет?

Изабелла долго вглядывалась в лицо дочери, пытаясь понять, действительно ли та что-то слышала или это буйная фантазия подрастающей девочки? Так и не поняла, но посоветовала пока никому ничего не говорить, подождать, если еще будут Голоса, тогда и расскажет.

А потом снова был тот самый страшный сон, и Изабелле стало казаться, что он предупреждал о возможных бедах с Жаннеттой именно из-за Голосов. Знать бы матери, насколько она права и неправа одновременно…

ВОКУЛЁР

Это была странная война. Собственно, войной ее назвали позже, а тогда Франция просто десятилетие за десятилетием жила в состоянии вялотекущего противостояния. То, что началось обычной ссорой с дележом в королевском семействе (из-за наследства, конечно), постепенно превратилось в бесконечные стычки между сторонниками англичан, которых французы презрительно называли годонами (хвостатыми), и бургундцев с одной стороны, и арманьяками – с другой.

Последний раз делили после смерти предыдущего короля Карла VI. Еще тот был король, как и его королева Изабелла Баварская, или, как ее звали, Изабо. Королеву откровенно не любили за распутный нрав и крайнюю любвеобильность. Похоже, она и сама не знала, от кого из мужчин рожала детей. А когда король почти обезумел и стал открыто жить со своей пассией, Изабо, не раздумывая, ответила тем же. После разгрома французов при Азенкуре понадобилось задобрить англичан, и Изабо, не дрогнув, объявила своего единственного оставшегося в живых (старшие умерли) сына Карла незаконнорожденным. В Труа был подписан договор, по которому после смерти безумного Карла VI власть переходила к их дочери Екатерине, вышедшей замуж за английского короля Генриха V.

Королю Карлу VI было все равно, его куда больше заботила собственная безопасность, причем не из-за попыток покушений на драгоценную монаршую жизнь. Карл свихнулся окончательно. Если раньше приступы его безумия выражались в беготне по коридорам замка и вытье по-звериному на разные голоса, то теперь монарх вообразил себя хрустальным сосудом, разбить который не составляет труда. Бедолага заставлял беречь свою персону, категорически отказываясь подниматься даже на ступеньку (а ну как уронят?!).

Итак, после смерти короля (неужели уронили?!) трон должен был перейти к его дочери Екатерине, вернее, ее мужу Генриху V. Но и Генрих ненадолго пережил чокнутого тестя, оставив маленького сына, тоже Генриха, теперь уже VI. Регентами при малолетнем короле, конечно, были англичане. Однако нормально короновать его не получилось.

Дело в том, что в Труа не было оговорено, кто станет королем, если сам Генрих умрет раньше названного незаконнорожденным Карла. Этим воспользовались арманьяки, объявив, что со смертью Генриха V договор Труа теряет свою силу и следующим королем должен стать Карл. А претендовать на престол в качестве внука предыдущего чокнутого короля мог не один сын Екатерины, ведь у второй дочери жестокой Изабо Мишель, вышедшей замуж за бургундского герцога, тоже был сын.

Итак, на престол претендовали «не вполне законнорожденный» дофин Карл и два внука предыдущего короля – сыновья его дочерей Екатерины и Мишель. Франция поделилась соответственно: запад и северо-запад были под англичанами, хотя в Нормандии и Пикардии постоянно бунтовали крестьяне, северо-восток и восток держали бургундцы (с непокорной Шампанью), и только юг был у дофина Карла, причем с самостоятельной Гиенью (Гасконью). Бедному Карлу мало что оставалось. Оба короля были коронованы каждый у себя – сын Генриха V и Екатерины маленький Генрих VI в Руане, а Карл в Пуатье, при этом бедолагу Карла называли Буржским королем по имени города Бурж, бывшего временной столицей его владений, потому как Париж держали бургундцы. Сам себя он предпочитал называть все же дофином (наследником) французского престола. Ни тот, ни другой считаться королем Франции в полной мере не мог, для этого необходимо короноваться в Реймсском соборе.

Что мешало осчастливить малыша Генриха, если Реймс был во власти бургундцев, сторонников англичан?

У бедолаги Карла имелся коронный козырь в руках – епископ реймсский Реньо де Шартр. Законно избранный Собором и утвержденный римским папой, он предпочел англичанам и бургундцам Карла (если честно, то другого выхода просто не было), жил при его дворе в Шиноне и мечтал добраться-таки до своего епископства, чтобы получать законные средства на жизнь вместо подачек от тещи буржского короля Иоланты Арагонской, но сделать этого при англичанах не мог.

Вот этот тугой клубок интересов и противоречий и означал во времена Жанны Столетнюю войну. Англичане постепенно выдавливали войска Карла на юг, захватив все северней Луары. Последним оплотом буржского короля на Луаре оставался осажденный Орлеан. Хорошо укрепленный город был костью в горле англичан, которых французы презрительно именовали годонами (хвостатыми), оставлять его в тылу крайне опасно, но и взять невозможно. Плотной блокады города не была, туда-сюда проникало немало людей, не пропускались только обозы с продовольствием и оружием. Но держался Орлеан из последних сил.

И владения англичан и бургундцев тоже не были «сплошными», то бунтовали Прованс или Пикардия, то в восточной Шампани вдруг объявлялся анклав в виде города Вокулёра, признававшего Карла… Больше всего страдали, конечно, простые люди, их дома грабили все, у кого были оружие и сила, а уж в пограничных районах дань норовил собрать каждый, имевший хоть намек на власть.

Деревня Домреми относилась к Вокулёру, считалась королевскими владениями и поддерживала бедолагу Карла. Едва ли сам дофин знал об этом, но комендант Вокулёра Робер де Бодрикур ему был достаточно хорошо известен, приятно, когда, не получая никакой помощи, город стойко держится и даже присылает подати.

Вот к этому коменданту Вокулёра капитану де Бодрикуру (хотя не имея понятия, как его зовут) и топала Жаннетта, обманом улизнувшая из дома.

Уход из дома против воли родителей был поступком не просто из ряда вон выходящим, почти преступлением! И это послушная, добрая Жаннетта, почитавшая отца и мать и больше всего любившая посещать мессы в ближайшей церкви! Девушку подвигли на такой поступок все те же Голоса. Архангел Михаил, святые Екатерина и Маргарита убедили Жаннетту, что она должна идти к дофину Карлу, чтобы спасти Францию и короновать его.

Сначала девушка пыталась привлечь к своей тайне и подружку Манжетту, но для выполнения миссии требовалось сохранить девственность, а юная Манжетта умудрилась влюбиться в Жана Жойяра и собиралась выскочить за него замуж. Какая уж тут девственность! От другой подруги, Овьетты, таких жертв не требовалось, ей просто ничего не было рассказано. Хотя в деревне все равно знали о Голосах и явлении Жаннетте святых, о ее замысле побега не ведал никто.

К окончательному решению подчиниться Голосам Жаннетту подтолкнули два происшествия. Во-первых, однажды война докатилась и до Домреми, жителям пришлось укрываться в соседнем Нёфшато, никто не погиб, но когда вернулись, обнаружили деревню разоренной. Вторым поводом была попытка родителей выдать замуж и саму Жаннетту. И тут тихая добрая девушка показала характер! Ее решительное «нет!» оказалось полной неожиданностью для родителей. Казалось, они нашли выход – посоветовали сохнущему по непокорной невесте парню подать на нее в суд: якобы обещала и не выполнила. Кто мог подумать, что Жаннетта пешком отправится в Тру, чтобы в суде защитить свое право не выходить замуж за выбранного родителями жениха?! Предупредив, что у алтаря скажет «нет», и заставив парня либо поклясться, что давала ему слово, либо отказаться от иска, Жаннетта суд выиграла! Солгать именем Господа незадачливый жених не смог, и судьи, пораженные настойчивостью девушки, приняли решение в ее пользу.

Жак Д’Арк понял, что с этой дочерью еще наплачется, и поручил матери и братьям строго следить за Жаннеттой. Но та поводов для беспокойства больше не давала. Может, поэтому ее отпустили к дяде Дюрану Лассару, беременная жена которого едва справлялась с большой семьей и хозяйством. Собственно, Лассар был Жаннетте кузеном, но из-за разницы в возрасте девушка звала его дядей.

Знать бы отцу, что будет потом и, главное, чем закончится, может, он привязал бы дочь к ноге и не отпускал не то что к дяде, но и через ручей на вторую половину деревни! Но Жак и Изабелла проглядели, дочь ушла в Вокулёр и домой больше не вернулась.

Конечно, капитан Робер де Бодрикур вовсе не обрадовался появлению перед собой девчонки, утверждающей, что она спасительница Франции и дофина. Время беспокойное, провидцев и прорицателей пруд пруди, каждый норовит содрать денег на что-нибудь, а потому сначала Бодрикур отмахнулся, мол, надавать девчонке оплеух, чтобы не мутила воду, и отправить домой к родителям. Настроение в тот день было хуже некуда, совсем недавно Вокулёр осадили бургундцы, силы оказались неравными, и капитану пришлось подписать мировую, по которой он обязался перейти на сторону Филиппа Бургундского и передать правление назначенному им человеку.

Филипп особо не настаивал и не торопил, а посему дела шли по-прежнему. Но шила в мешке не утаишь, в Вокулёр из Шинона прибыл королевский гонец с вопросом: «а правда ли?..» Конечно, признаваться в том, что правда, нелегко, хотя Бодрикура брало зло, помощи от Шинона не дождешься, а сопротивляться требуют! Пока гонец Коле Виньон отдыхал в его доме, но отвечать-то все равно что-то надо…

Поэтому, когда настырная девчонка появилась перед ним снова, причем с тем же самым предложением – спасти ни много ни мало всю Францию, капитан глянул на нее внимательней. Известно, что дофин Карл весьма восприимчив ко всякого рода прорицателям, может, отправить ее в Шинон? На сей раз Робер де Бодрикур рассмотрел Жанну получше. И был поражен. Большие черные глаза казались чистыми, как весеннее небо, а от всей ее фигуры исходила какая-то удивительная энергия, словно внутри горел огонек.

К этому времени уже весь Вокулёр знал о миссии девчонки и о том, что она и есть та самая Дева из лесов Лотарингии, которая послана Господом, чтобы спасти Францию. И хотя Вокулёр и ее Домреми – это Шампань, пусть и на самой границе с Лотарингией, уверенность самой малышки заражала. В дом Анри и Катерины Леруайе, где девчонка остановилась, потянулись люди, у нее стали появляться приметные сторонники, а потом девчонку и вовсе пригласили (видно, посчитав целительницей) к Карлу Лотарингскому.

Измученный прожитыми годами и своим собственным не совсем нравственным поведением, Карл болел и жаждал исцеления хоть от кого. Пастушка так пастушка, лишь бы избавила от немилосердной боли в правом боку, рези внизу живота и приступов головной боли. Жаннетта сразу объяснила, что она не целительница, но полагает, что все болезни сеньора от его неправедного поведения. Карлу нужно вернуться к своей благочестивой супруге, оставив наконец грешную Ализон Дюмей. Такие советы были для герцога хуже самой кислой ягоды, бросить любовницу и вернуться к жене означало медленную тоскливую смерть. Нет, он предпочитал умирать с коликой в боку, но еженощно сгорая в объятиях красотки Ализон!

Карл смотрел на невинное дитя, стоявшее перед ним, и дивился родителям, отпустившим эту почти девочку в далекий путь. Но уже через несколько мгновений понял, что дитя способно покорить и заставить отступить кого угодно. Стоило Карлу поморщиться от ее советов, как глаза малышки загорелись таким праведным огнем, от которого даже невозмутимому охальнику и богохульнику герцогу стало стыдно. Пробормотав: «Ну ладно, ладно, понял…», он распорядился проводить Жанну обратно в Вокулёр, выдав некоторую сумму за беспокойство.

Сеньор ничем малышке не помог, но сам факт его благожелательного разговора с Жанной сделал свое дело, Бодрикур решил, что если он не отправит девчонку в Шинон, то это сделает кто-нибудь другой, и принял меры. Сопровождать Жаннетту ко двору дофина вызвались Бертран де Пуланжи, числившийся в Вокулёре рыцарем, и Жан из Меца. От Бодрикура требовалось только дать на это согласие и снабдить малышку какой-никакой клячей. Правда, расщедрившись, капитан отдал ей драгоценность – меч, хотя, что с ним делать, Жаннетта не знала.

Гордая тем, что может выполнить предназначение и возглавляет отряд, она едва дождалась часа, когда выедет за ворота Вокулёра. Девчонка просто не представляла себе трудности пути, а когда ей напоминали об этом, с улыбкой твердила, что все будет хорошо, потому что Голоса ее поддерживают. Похоже, сопровождающие поверили в такую поддержку, она была нужна как воздух, потому что предстояло пересечь земли, занятые бургундцами, а слава о девчонке, называющей себя Девой из пророчества, уже летела впереди нее.

Вслед за маленьким отрядом Бодрикур отправил и гонца с письмом к дофину. Почему следом? Чтобы, если гонец попадется бургундцам, те не смогли устроить засаду на Жанну, зная, что она едет.

Было удивительно, деревенская девчонка обладала такой силой внушения, что взрослые, умудренные жизнью и войной мужчины с легкостью верили ей и принимались помогать, стоило только посмотреть в ее большие черные глаза и услышать нежный, почти детский голос! Глядя вслед ее отряду с городской стены, капитан только качал головой: почему Господь выбрал для исполнения своей воли вот такую малышку, ведь ей будет неимоверно трудно! Но он готов признать, что, при всей хрупкости и юности, девчонка обладает железным характером и завидным упорством, ее не сбить с толку, не переубедить, стоит на своем: «Я должна спасти милую Францию и короновать дофина!»

– Ну что ж, – вздохнул Бодрикур, – я сделал все, что мог… – И отправился заниматься своими делами.

Дорога заняла одиннадцать дней, вернее, ночей, потому что двигаться днем было опасно из-за бургундцев. Спокойней стало, только когда выбрались на территорию, которая принадлежала самому дофину Карлу, тогда сняли тряпки, намотанные на копыта лошадей, чтобы не стучали по замершей земле, и перестали прислушиваться к каждому шороху, приглядываться к каждой мелькнувшей за деревьями фигуре. Правда, опасаться все равно приходилось, земли дофина отнюдь не были безопасными, на них тоже норовило поживиться немало мародеров и лихих людей. Но это уже совсем другая опасность, справиться с которой помогли острые мечи и крепкие руки сопровождавших Жанну рыцарей. Она была очень благодарна новым друзьям, без такой охраны, как Бертран, Жан и лучник Ришар, ей самой ни за что не добраться от далекого Вокулёра до Шинона.

Жанну встречи с нежданными охотниками поживиться страшно сердили. Что за люди?! Жалея оборванных и голодных бродяг, ищущих то ли поживу, то ли погибель на лесных дорогах, она все же досадовала на них. Франция стонет под годонами, а они вместо того, чтобы направить свое оружие против захватчиков, грабят соотечественников!

До Шинона осталось совсем немного, Бертран сказал, что к завтрашнему вечеру могут добраться. Но эту ночь спать в лесу совсем не хотелось, и крошечный отряд решил ночевать в Фьербуа. Аббатство Сент-Катрин-де-Фьербуа очень понравилось девушке. Часовня Святой Екатерины, множество оружия, развешанного на стенах… кажется, здесь до сих пор витал дух рыцарей, по обету оставлявших свое вооружение после побед. Святая Екатерина покровительствовала воинам, кроме того, именно она вместе со святой Маргаритой являлась девушке в ее видениях. Как же было Жанне не остановиться в таком примечательном месте?

Аббатство небольшое и не очень богатое, все же истинные рыцари часто сами нуждались в деньгах, а их доспехи состоятельности аббатству не прибавляли. Но Жанну меньше всего интересовали деньги и куда больше рассказы старого монаха, которые так и лились из его уст. Остальные члены ее небольшого отряда уже отправились спать, а брат Рено все говорил и говорил, глядя в черные, блестящие глаза необычной девушки, одетой и постриженной, как паж.

Верил ли он в ее предназначение? Возможно, а возможно, и нет, просто не так часто в аббатство приходили столь внимательные слушатели, готовые внимать голосу старого монаха. Сначала Рено просто показывал оружие и доспехи, висевшие на стенах, объясняя, кому они когда-то принадлежали, потом, видя непритворный интерес девчонки, принялся рассказывать о каждом рыцаре и каждом доспехе подробно.

На небе сияли звезды, легкий ветерок шевелил первую робкую зелень на деревьях и кустах, слышалось журчание ручья, да еще в лесу ухал филин. Больше ничто не нарушало тишину и покой этих мест, может, поэтому голос монаха звучал загадочно, а все, что он говорил, казалось сказочным…

– Но самый загадочный меч спрятан под алтарем часовни, он зарыт в земле до тех пор, пока не понадобится освободителю Франции. Это меч с пятью крестами, меч, перед которым не устоит никакой враг нашей родины. Только достаться он должен чистой душе, такой, которая возьмет меч не ради завоеваний или своей выгоды, а ради спасения! Тот, кто будет обладать им, должен хорошо помнить эти слова, ведь в противном случае навлечет на себя погибель. Этого оружия нельзя касаться с нечистыми помыслами.

Правду ли говорил монах или просто старался произвести впечатление на широко раскрывшую глаза девчонку? Неизвестно, только Жанна не смогла забыть слова брата Рено о чудо-мече с пятью крестами. Придет время, она вспомнит об этом оружии, и хотя монаха уже не будет в живых, оружие найдут именно там, где указал старый Рено.

Когда наконец, показав вдаль на выступающие стены и башни, Бертран де Пуланжи произнес: «Шинон», Жанне показалось, что она ослышалась. Неужели приехали?! Там дофин Карл, которому она скажет о том, что Господь его выбрал королем Франции, только сначала надо снять осаду Орлеана, а потом можно и короноваться. Во время одной из остановок Бертран рассказал девушке, что королей коронуют в Реймсе. Жанна понятия не имела, где это, но хорошо запомнила и про Реймсский собор, и про то, что город в руках у Филиппа Бургундского. Зато искренне не понимала, почему бы Карлу не отобрать Реймс у своего родственника и не короноваться поскорее. Наверное, все дело в том, что эта корона предназначена ему самому. Неудивительно, все говорят, что дофин очень нерешителен и его собственная мать назвала сына незаконнорожденным! У Жанны не поворачивался язык назвать саму королеву Изабо лгуньей и даже просто осудить ее, но она понимала, как тяжело бедному Карлу. «Я спасу тебя, будущий король Франции!»

Уверенность в таком своем предназначении росла с каждым днем. Теперь ее не могли сбить с пути никакие трудности. Счастливая и гордая тем, что именно она выбрана для великой миссии, Жанна часто размышляла над тем, что будет потом, правда, не с ней самой, о себе почему-то не думалось. Зато думалось о дофине, который скоро станет королем. Карл, конечно же, быстро изгонит из Франции проклятых годонов, помирится с Филиппом Бургундским (ведь Бургундец женат на его сестре Мишель), и во всей Франции установится мирная и счастливая жизнь. Как хорошо, что она, Жанна, девушка из Домреми, будет к этому причастна! Ради такой великой цели не жаль отдать не только силы и время, но и саму жизнь, хотя жизнь, конечно, отдавать хотелось не слишком.

С каждым шагом своей лошади, сделанным в сторону Шинона, девушка все больше верила в свое счастливое предназначение и радовалась, что не спасовала, не струсила, не отступила. Сердце наполняла гордость: «Архангел Михаил, святые Екатерина и Маргарита, вы не ошиблись, выбрав меня! Я не подведу, буду верно служить делу, которое мне поручили!»

Но все оказалось не так просто, в Шиноне ей не только не бросились навстречу, хотя знали о приезде, ведь Бодрикур предупредил, но и вообще сомневались в необходимости приглашать к дофину. На все вопросы следовал один ответ: «Подождите». Бертран, видевший, как от отчаяния наполняются слезами большие черные глаза девушки, только качал головой. Малышка, как же она собирается жить дальше? А воевать? Все время их путешествия он пытался понять, почему Господь для такой трудной миссии выбрал такую молоденькую девочку, почти дитя. Плохи дела у Франции, если чистая душа оказалась только вот у этого ребенка.

Тем обидней было невнимание к ней со стороны дофина и его окружения. А вот жители Шинона поверили в девочку сразу, к гостинице, в которой они остановились, потянулись люди. Нет, они не осаждали ее как дом в Вокулёре, видно повидали самых разных провидцев, но с радостным удивлением слушали рассказы самого Бертрана, Жана и королевского гонца Коле де Вьена о девушке. По Шинону расходились слухи о той самой Деве, что предназначена спасти Францию.

ШИНОН

Сколько можно ждать встречи с дофином, ну сколько? Чего ради они так торопились? Чтобы вести бесконечные беседы со священниками или сохнуть от тоски в убогой гостинице? А что, если Карл и вовсе решит не принимать ее? Мало ли разных ясновидящих пытается заработать деньги на своих прорицаниях? У дофина положение хуже некуда, ему что ни скажи, все будет выглядеть пророчеством, вот и тянутся к Карлу желающие поживиться…

Хотя живиться давно нечем. Кажется, самый бедный при дворе дофина… сам дофин! Несчастный Карл задолжал всем: придворным, поставщикам, даже поварам и сапожникам! Что держит придворных при нем? Только надежда выманить последнее, что есть – остатки земель Буржского королевства, которых уже совсем немного. Париж в руках у англичан, со всех сторон наседают то они, то бургундцы, рвут у Франции куски, скоро совсем ничего не останется. И рядом с Карлом только те, кому либо бежать некуда, либо есть надежда перед побегом прихватить еще что-то. Дни королевства, как и самого короля, казалось, сочтены.

Но Жанне не до этого, она не задумывалась о богатстве или бедности дофина совсем, она должна добиться встречи с Карлом, чтобы сказать бедолаге, что именно его Господь видит королем Франции. Откуда такая уверенность, Жанна не знала сама. Она рассуждала просто: а как же иначе, ведь единственный королевский сын – Карл, кому же еще быть королем, не англичанину же?

И вдруг эта встреча… Появление поздно вечером знатного господина, даже не назвавшего своего имени… правда, его слуга сказал: «Барон Жиль де Ре», но что это значило?

Было от чего не спать ночь.

В королевском замке шла своя беседа. Дофин все никак не мог решиться позвать ко двору эту деревенскую девчонку, возомнившую себя спасительницей Франции. Было странным, что она не требовала ни денег, ни каких-то поблажек, ничего не обещала, кроме разве главного – спасти всех и короновать самого дофина. Может, это просто хитрая игра? А что, если она связана с англичанами или бургундцами? Этот ее Домреми совсем на краю, вокруг земли Филиппа Бургундского, поди разберись, кто что задумал.

Свои сомнения дофин излагал (в который уже раз!) епископу Реймсскому, бывшему у него канцлером, монсеньору Реньо де Шартру. Если честно, то Реньо до зубовного скрежета надоели сомнения и нерешительность Карла, сам живет словно дохлая рыба и другим действовать не дает! Хотя епископ подозревал, что не все так просто и у дофина под маской вечной сонливости прячется острый ум и сильная хватка. Зачем тогда маскируется? Просто так легче выжидать. А выжидать дофину приходилось: не имея средств, что можно поделать? Деньги давали либо (взаймы) придворные вроде де Тремуйля, либо теща Иоланта Арагонская, взамен требовавшая беспрекословного подчинения, либо их приходилось попросту выбивать из оставшихся немногих и без того разоренных земель. Смешно сказать, дофин вынужден едва ли не устраивать набеги на собственные владения, чтобы заполучить средства для уплаты процентов (всего лишь процентов!) по долгам тому же Тремуйлю. Королева Иоланта денег для Тремуйля не давала категорически, она оплачивала значительную часть расходов на армию и на хоть какую-то жизнь королевского двора, но не больше.

Оставался вопрос: как долго это будет продолжаться? Сам дофин, так и не став королем, мог попросту удрать на юг, превратиться в графа небольшого графства, его там не тронут, а что делать остальным? У Реньо де Шартра его епископство в Реймсе, который в руках у сторонников англичан. Что за епископ без паствы? Откуда в таком случае брать средства на жизнь?

Реньо всеми силами пытался заставить дофина проснуться или хотя бы сделать вид, что проснулся, и освободить часть потерянной территории. Надо сказать, это делал не один епископ, барон Жиль де Ре даже денег дал на пополнение армии. Но если ее держать в Шиноне, не трогаясь с места, то средства барона скоро кончатся, а ничего не изменится. Тут весьма кстати объявилась очередная ясновидящая (или слышащая?), и теперь Реньо настойчиво подталкивал дофина к мысли принять у себя девицу, решив, если Карл согласится, помочь этой красотке произвести на него нужное впечатление.

Дофин сидел в глубоком весьма потрепанном кресле, закинув ногу на ногу, отчего его фигура казалась еще более нелепой. На фоне большой спинки кресла было почти не видно лица, выделялся только знаменитый нос Карла, и из-за подлокотников наружу торчала пара тощих лодыжек в таких же потрепанных туфлях. Епископ мысленно усмехнулся: то ли дело шамбеллан де Тремуйль, под тем не видно самого кресла!

Карл тянул своим сонным голосом:

– Бодрикур из Вокулёра прислал весьма лестные отзывы о ней. В этом городишке все поверили в ее предназначение. Я не должен верить, но и я верю! Простая деревенская девчонка проехала через земли, занятые бургундцами, и не пострадала… Невольно приходит мысль, что все это подстроено. Вдруг это провокация, чтобы оголить Шинон и напасть?

– Да, это возможно, – согласился епископ. – Но вы можете задать ей вопрос и не один, ответ на который знаете только вы.

– Зачем?

– Ваше Высочество, если ее миссия от Господа, то ей будет подсказано о ваших тайных молитвах Господу.

Карл резко поднялся, зашагал по комнате, нелепо выбрасывая тощие ноги. Ни пригожестью, ни изяществом дофин не отличался, скорее напротив. Длинный нос, тощая, нескладная фигура, какая-то забитость во внешнем виде. Неудивительно, если от тебя отрекается собственная мать, объявляя незаконнорожденным, со всех сторон нападают враги, а денег нет даже на то, чтобы оплачивать услуги поставщиков продуктов, и без конца приходится брать в долг у придворных! Столько унижений, сколько перенесли Карл и его супруга Мария, едва ли выпало любому другому монарху. Эти лишения не сделали дофина сильней, он словно согнулся раньше времени, потускнел и явно желал бы стать невидимым…

– Мои тайные молитвы несложно угадать, подозреваю, что вы их все знаете наперечет!

– Я – возможно, мне довольно просто понять, что именно вас заботит, тем более сейчас. А она? Едва ли ваши проблемы столь хорошо известны в деревне на Маасе.

– Об этом можно быстро узнать, прожив здесь пару дней!

– Вы думаете, кто-то из придворных станет беседовать с деревенской девчонкой о денежных проблемах дофина? Кроме того, неужели у вас нет тайной молитвы? Пусть скажет о ней.

Карл метнул на епископа взгляд, явно подтверждающий наличие такой тайной мольбы к Господу. Тот быстро опустил глаза, чтобы дофин не понял, что и о ней прекрасно осведомлен епископ. Чего уж тут, несложно догадаться, что Карл просил стать наконец королем и не являть собой посмешище для всего мира. Реньо знал и еще об одной, той, о которой Карл не говорил даже на исповеди, зато однажды покаялась его супруга Мария. Епископ решил, что пора воспользоваться этим знанием. Совесть из-за использования тайны исповеди де Шартра не мучила, потому что делать это он собирался на благо самого дофина, Франции и, конечно, матери-Церкви.

Дофин осторожно поинтересовался:

– Вы думаете, мне все же стоит ее принять? Может, собрать по этому поводу Совет? Что скажет шамбеллан де Тремуйль?

Что скажет Тремуйль, епископ знал и безо всякого Совета – будет против. Нынешнее положение, при котором долг дофина шамбеллану рос не по дням, а по часам, Тремуйля очень устраивало, он не захочет ничего менять. Даже средства, которые кузен Тремуйля Жиль де Ре барон де Лаваль ссудил дофину на наем и содержание армии, большей частью ушли в карманы шамбеллана. Все это понимал епископ, но открыто возражать ближайшему помощнику дофина смерти подобно, действовать следовало осторожно.

– Ваше Высочество, едва ли стоит по поводу деревенской девчонки собирать Совет, слишком много чести. А вот с шамбелланом посоветоваться, несомненно, стоит. Господин де Тремуйль весьма опытен в делах, к тому же его поддерживает кузен Жиль де Ре…

Упоминание барона Лаваля, благодаря подачке которого Карл смог хоть чуть передохнуть и заплатить долги поварам и обувщикам, было бальзамом на душу дофина. Он кивнул:

– Возможно, нужно посоветоваться и с ним.

Этого только не хватало! Что за дурацкая привычка все превращать в бесконечные советы, сомнения и забалтывание! Невыносимо хотелось взять Карла за плечи и хорошенько встряхнуть, но епископ сдержался и здесь, он совсем не желал привлекать к делу слишком самоуверенного барона, однако выхода не было. Важно кивнув, де Шартр согласился. Получался малый Совет, но это все равно легче, чем множество глупцов, которым нужно долго вдалбливать, что, сидя, сложив руки и вздыхая, вообще ничего не добьешься!

Для себя епископ решил предварительно поговорить с шамбелланом и даже с бароном, чтобы потом не было сюрпризов. А еще поутру отправить к девчонке своих людей, подробно разузнать все, что смогут, тоже во избежание неприятностей. Главное, чтобы она не оказалась ведьмой и не сглазила (прости, Господи!) и без того едва живого Карла!

Бартоломи, выслушав подробный инструктаж своего хозяина и сделав нужные покупки, спешил к той самой деревенщине, которую барону приспичило представить ко двору! За ним шла одна из ловких служанок, прекрасно знавших многие правила двора и способная помочь девчонке превратиться в хоть какое-то подобие придворной дамы.

Они уже повернули на улицу, на которой стояла гостиница, как Бартоломи резко подал назад за угол, потащив за собой и Генриетту.

– Что? – испугалась та.

– Люди епископа… Чего нужно этим попам у девчонки? Неужто и Шартр тоже поверил в ее исключительность?

Но спрятаться все же не успели, видимо, священники заметили Бартоломи, правда, не подали виду, поспешив в противоположном от него направлении. Однако… деревенщина становилась популярной не только в народе…

– Зачем приходили к тебе священники?

Девушка только пожала плечами:

– Почему я должна отвечать?

– Ты забыла, что вчера говорил барон де Лаваль?

– Барон запретил рассказывать о его собственном визите. Я им не сказала, но почему я должна рассказывать вам о визите других?

Это было логично, но не слишком понравилось Бартоломи. Мало того, девица оказалась неимоверно упрямой! Она спокойно выслушала подробное объяснение того, как выглядит дофин, повторила главное сама, чтобы не забыть, удивляясь, зачем это нужно, но когда дело дошло до переодевания в новое платье, запротестовала:

– Я останусь в мужской одежде!

Бартоломи, не стесняясь, выругался:

– Какого черта?! Тебе же сказано, что надо выглядеть прилично!

– Я не красивая игрушка и явилась не для того, чтобы ублажать взгляды придворных! Не нравится, пусть не смотрят и ваш барон тоже!

«Ого!» – мысленно ахнул Бартоломи, честно говоря, не представляя, что делать дальше. Никакие разумные убеждения не помогли, упрямица стояла на своем. Оставалось только покинуть красотку, обещая прийти завтра, если, конечно, барон будет настроен продолжать общаться с ней.

Но когда слуга был уже у двери, Жанна вдруг тихо спросила:

– Вы умеете читать?

Бартоломи искренне удивился, как можно не уметь читать, будучи помощником самого образованного человека при французском дворе?

– Да.

– Прочтите, что здесь написано… – Девушка протянула ему какую-то записку.

Жестом отправив из комнаты пришедшую с ним служанку, Бартоломи взял листок. С первых слов он понял, что принесено это теми самыми священниками, что побывали у девчонки до него. Речь шла о некоей небольшой тайне дофина, которую советовалось использовать в предстоящей беседе с ним.

Прочитав вполголоса содержание, Бартоломи поинтересовался:

– Запомнила? Теперь сожги.

В глазах девушки, которые она подняла, были легкое недоумение и даже испуг. Стало смешно:

– Чего ты испугалась? При дворе всегда так – одни выдают тайны других ради своей выгоды.

Хотя, если подумать, какая выгода может быть от того, что девчонка узнала небольшой секрет о дофине? И тут до Бартоломи дошло – не один барон де Ре старается, чтобы эта малышка произвела нужное впечатление на короля! Хорошо это или плохо для девушки, непонятно, но, похоже, она влипла в серьезную историю со своими пророчествами.

Бартоломи так и сказал глупышке. Та чуть побледнела, но дернула головой:

– Я ничего не пророчествую! Я просто хочу снять осаду Орлеана и короновать дофина.

– А почему дофина? – Бартоломи решил хоть таким способом попытаться подсказать Господу о возможной замене фигуры будущего короля Франции.

– Королевство принадлежит Господу нашему, но он решил сделать королем именно дофина.

– Вот и я о том же! Чего дофина-то?! Других получше не нашлось?

В глазах девчонки мелькнул ужас, как можно обсуждать волю Господа?! Бартоломи замахал руками:

– Ладно, ладно, я не против, пусть коронует дофина. Ты все запомнила? Сможешь узнать Карла среди придворных?

– А разве он будет не на троне?

– Может, и нет!

Жанну допустили на королевский прием на следующий день. Одета она была в одежду пажа, барон в ответ на возмущение Бартоломи махнул рукой:

– Пусть рядится хоть в шутовской наряд, лишь бы понравилось дофину.

Но все же отправил слугу купить девчонке что-нибудь подходящее. Сам Бартоломи все больше проникался симпатией к подопечной, она ничего, хотя и строптива. А главное, укреплялась вера в то, что Господь мог именно эту дуреху избрать для своего промысла! К девчонке словно не прилипало ничто плохое, а все запутанное и темное становилось простым и ясным. Бартоломи вздыхал: вот у кого совесть, должно быть, чиста, как первый снег! Становилось даже чуть завидно…

Перед тем как послать за девушкой, дофин выдержал еще один разговор. На сей раз присутствовали главные заимодатели Карла кузены Жорж де Тремуйль и Жиль де Ре барон де Лаваль. Недовольный Тремуйль пыхтел, пытаясь придумать, как бы все оставить по-старому. Красавец Жиль де Ре держался спокойно и независимо, хотя все понимали, что ему не все равно, конечно, барон переживал, чтобы ссуженные дофину деньги не пролетели впустую.

Пока ожидали запаздывавшего Тремуйля, епископ отвел Жиля де Ре к окну, словно расспрашивая о недавней поездке. Дофин сидел в полудреме, привычно глазея на огонь. После нескольких почти ничего не значащих фраз о дороге и впечатлениях, к которым Карл еще как-то прислушивался, де Шартр вдруг тихо поинтересовался у Жиля де Ре:

– Что делал ваш слуга у девчонки нынешним утром?

Смутить барона вопросом не удалось, спокойно пожал плечами:

– То же, что и ваши люди, – пытался понять, чего она стоит.

– Понял?

Епископ ожидал, что Жиль ответит, мол, у слуги и спросите, но тот вдруг глянул прямо в глаза:

– Понял. Мне от нее нужно то же, что и вам. Она должна повести за собой войска, чтобы освободить хотя бы Орлеан и Реймс. Разве не о том печетесь вы?

– А вам зачем?

– Во-первых, жаль Францию. Во-вторых, хочу получить от дофина обратно то, что ссудил ему.

Несколько мгновений епископ, не ожидавший такой откровенности от барона, размышлял, потом, задумчиво глядя в окно на бегущие по весеннему небу легкие белые облачка, спросил:

– А если она поведет не туда, куда нужно? Или вообще будет убита в первом же бою?

– В ваших интересах подсказать дофину, чтобы рядом с этой девчонкой постоянно находился я.

– Вы?! – Епископ был настолько поражен, что произнес слово слишком громко, вызвав интерес дофина.

– О чем вы там спорите?

Жиль де Ре успел отреагировать чуть быстрее епископа:

– Монсеньора удивляет, что я сам собираюсь участвовать в наступлении на Орлеан, если Ваше Высочество решит его начать.

– А что тут удивительного? Барон – прекрасный военачальник, ему вполне можно доверить любую армию.

Жиль мысленно добавил: «Особенно ту, которую я сам оплатил!»

Договорить им не позволило появление шамбеллана Тремуйля. С шамбелланом явился еще один непременный участник Советов, сенешаль де Гокур. От старика мало что зависело, и было непонятно, зачем Тремуйль притащил его с собой, разве что для придания видимости расширенного Совета. Впрочем, никто не возразил.

Но стоило зайти разговору о цели собрания, как всех поразил дофин, он вытащил из складок своего мешковатого кафтана какое-то письмо и, усмехнувшись, показал остальным:

– Знаете, что мне прислала эта девица? Она написала, что узнает меня среди придворных, даже если я спрячусь! Ну не самоуверенность ли?!

Жиль де Ре встретился глазами с епископом и на его немой вопрос только пожал плечами, но, похоже, эта демонстрация неведения ни в чем де Шартра не убедила.

Тремуйль захихикал, ему понравилась мысль спрятать дофина, а самому сесть на его место.

– Что ж, мы можем устроить ей такую проверку!

Губы Карла тронуло подобие улыбки, а Жиль немного засомневался, верно ли сделал, подбросив такую идею дофину и его любимцу. Но отступать поздно, потому вечером Бартоломи снова поспешил к Жанне и снова едва не попался на глаза помощникам епископа.

Девушка удивлялась, почему этот высокомерный барон и епископ так пекутся о том, какое впечатление она произведет на дофина? Чего им от нее нужно? Барон честно сказал, что доверит ей войско, а чего хочет епископ? Оставалось только гадать.

Когда наступило время ехать в замок, Жанну вышли провожать все ее друзья и просто масса сочувствующих горожан. Раздавались голоса:

– Дева, ты скажи дофину, что мы поможем…

– Скажи, что надоело не быть хозяевами в своей стране…

– Мы погоним годонов, только пусть отправит нас воевать против захватчиков…

– Надо помочь Орлеану.

Жанна только кивала и обещала все передать. Если, конечно, у нее будет такая возможность. Бартоломи при встрече снова повторял и повторял про длинный нос дофина, его тощие ноги и нелепую походку, словно Жанне предстояло разыскивать Карла среди толпы чужих людей. А еще напомнил, чтобы не подавала вида, что знает барона, если где встретит.

Девушка не стала говорить, что примерно то же говорили и посланцы епископа, рассказывали о внешности дофина и просили никак не упоминать об интересе к ней прелата.

Странно, похоже, оба очень стараются, чтобы Жанна понравилась дофину и при этом тот не догадался о поддержке. Нет, девушке совсем не хотелось жить при дворе, где все так запутано и даже добрые дела делаются тайно. Подумав об этом, она хмыкнула: и на прием-то с трудом допустили, не то что жить. Теперь ей было ясно, что постарались и барон, и епископ, значит, чего-то ждут от нее и будут требовать позже. Решив ничего не делать против своей воли, ведь она им ничего не обещала, кроме разве не рассказывать о них самих, Жанна постаралась вернуться мыслями к предстоящему приему.

Вовремя, потому что они уже прибыли и поднимались по каменным ступеням лестницы. Впереди, как у настоящей придворной дамы, шел, освещая дорогу, факельщик. И дверь перед ней открыли, едва успела подойти, и путь показывали. На мгновение Жанна даже зажмурилась: она в королевском замке и принимают ее, как знатную даму! Могла ли об этом мечтать Изабелла Роме или та же Манжетта? Жанне стало даже жалко подружку, не удостоившуюся такой чести.

И снова долго размышлять не пришлось, перед ней распахнулись двери зала приемов. Сопровождавший девушку граф Вандом повел рукой:

– Прошу…

Ее никак не объявили, потому что было неясно, что, собственно, говорить, но все равно, все головы повернулись к входу. Первым желанием самой Жанны было броситься обратно, видно почувствовав это, граф встал почти за ее спиной и даже чуть подтолкнул вперед.

Шагнув через порог, Жанна снова замерла. В зале светло, как днем. Множество факелов горели на стенах, их пламя отражалось в немыслимом количестве украшений, золоте и драгоценных камнях… И лица… лица… лица… Почти на всех любопытство с оттенком презрения. Она была диковинкой, на которую пришли поглазеть, деревенщиной, прихотью судьбы занесенной ко двору, а потому смешной и нелепой.

Никто не собирался представлять ее королю, напротив, большинство с любопытством и издевкой ждали, как поступит девушка. Жанна с трудом взяла себя в руки, нет, она не для того приехала из Домреми в Шинон, чтобы развлекать придворных! Ей надо встретиться с дофином и сказать, что Господь именно его избрал для правления Францией! А еще поторопить будущего короля, не то бедный Орлеан погибнет! И ради этого Жанна готова сама разыскивать дофина среди толпы разряженных придворных. Чем девушка и занялась.

Она медленно пошла к центру зала, вглядываясь в лица. Бартоломи и посланные епископом люди так четко описывали каждую подробность лица и фигуры Карла, что ошибиться трудно, но через несколько шагов Жанну стало охватывать отчаяние – никого похожего она не видела. Зато толстяк с необъятным пузом упорно лез на глаза, словно стараясь привлечь к себе ее внимание. Он одет богаче всех, роскошная шуба, множество перстней на всех пальцах, массивная золотая цепь на шее…

Мелькнула мысль: может, ее обманули и этот толстяк и есть в действительности дофин? Неизвестно, что она сделала бы, но в следующий миг увидела… Жиля де Ре. Не будь на лице Жанны и без того выражения растерянного поиска, многие заметили бы, как дрогнул ее взгляд при виде барона. Жиль де Ре стоял справа от тощего длинноносого, совсем не роскошно одетого человека, явно старавшегося быть совсем незаметным. В памяти сразу зазвучали слова Бартоломи: «Тот, кто тебе нужен, будет стоять слева от твоего знакомого».

Мысль работала быстро. Этот человек слева от единственного знакомого Жанне в этом зале, значит, это дофин? Так и есть: на худом теле почти болталась широкая одежда, шоссы лишь подчеркивали тощие лодыжки довольно кривых ног, большая шляпа, поля которой украшали жемчужины, удлиняла и без того немалый нос, а висящие по щекам темные волосы делали лицо совсем бледным. Жанна решительно направилась к Карлу, не обращая внимания на то, что к ней самой двинулся толстяк.

Толстяк успел догнать девушку с возгласом: «Куда же вы, милочка!» – но она уже встретилась с одобрительным взглядом барона де Лаваля и поняла, что не ошиблась. Обернувшись, девушка чуть нахмурилась, словно толстяк мешал ей делать важное дело, и в следующее мгновение преклонила колено перед дофином:

– Ваше Величество, я Дева Жанна, которой вы велели прийти…

К ее изумлению, вокруг раздались… аплодисменты. Первым захлопал барон Жиль де Ре де Лаваль, за ним последовали остальные. Карл слегка смутился:

– Король не я…

– Нет, вы, Ваше Величество…

Договорить не успела, дофин усмехнулся:

– Я не коронован, потому пока Высочество.

– Ваше Величество, вы единственный законный король во Франции. Никакого другого я не знаю. – Она словно не заметила легкого смущения Карла. – Вы просили Господа, если он признает вас таковым, дать вам знать и прислать помощь. Я здесь.

Карл сделал знак, чтобы Жанна встала и последовала за ним чуть в сторону. Повинуясь второму его жесту, придворные остались на местах.

Только четверо понимали, что, собственно, происходит – девушка безошибочно узнала совершенно неприметного дофина среди разряженных придворных, как и обещала. Сам Карл был потрясен этим фактом. Он с трудом вспомнил совет епископа еще испытать Жанну, чтобы понять, не случайность ли все. Нужно потребовать от нее рассказать о чем-то сокровенном, ведь догадаться о его желании стать королем не трудно.

А Жанна уже чуть успокоилась, ей стало жалко дофина, как тогда, когда путник в Домреми рассказывал о бедном Карле, а они с Манжеттой за прялками сокрушенно вздыхали. Захотелось ободрить его чем-то. А еще она вдруг отчетливо поняла, почему так много рассказывали ей те, кто приходил в гостиницу эти два дня. Дофин недоверчив, чтобы вызвать его симпатию, нужно рассказать о нем самом что-то тайное. Не об этом ли было в письме, что прочел ей Бартоломи и потом сжег? Конечно, кто-то, прекрасно зная о недоверчивости дофина, пытался ей помочь даже в этом.

Сначала Жанна невольно усомнилась, ведь это обман, но потом решила действовать.

Придворные терпеливо ждали, пока дофин поговорит с девушкой. Жанна повторила ему цель своего приезда, сказала, что готова вести армию на Орлеан, как ей велено Голосами, обещала короновать в Реймсе. Карл кивал и сомневался… Даже об этой черте его характера Жанна уже была прекрасно осведомлена. И правда нерешительный…

Карл действительно раздумывал. С одной стороны, несмотря на все усилия Тремуйля привлечь внимание к себе, девушка, как и обещала, безошибочно разыскала самого дофина, которого никогда не видела. Неужели подсказка свыше?

Но глаза у девушки черные… Карл смотрел в них и пытался понять, отчего эта чернота. Не дьявольская ли это задумка? Та, видно, поняла, чуть усмехнулась:

– Ваше Величество, в детстве, когда однажды старший брат назвал вас объедком, вы разозлились и просили у Господа для него погибели. Но уже через час опомнились и молили о прощении.

– Или от дьявола… – почти в ужасе прошептал дофин.

– Нет, ваши тайные мысли знает только Господь.

– Я не должен тебе верить.

– Испытайте меня. Только не слишком долго, нужно торопиться к Орлеану.

Карл только кивнул. Конечно, пути Господни неисповедимы, но сколь же странную помощь он прислал! Не в виде денежного мешка, не в виде армии, опытного полководца, наконец, урагана, мора или другого бедствия на головы врагов, а в виде пусть и рослой, но все же деревенской девчонки! Как можно поверить, что эта девушка способна сделать то, чего не сделали умудренные войной мужчины?! Если только Господь действительно явит чудо.

Дофин вскинул глаза на Жанну и вдруг понял: а ведь уже явил! Девчонка пробралась через занятую бургундцами территорию, не повстречав ни одного врага по пути, хотя их там видимо-невидимо! Может, это и есть то самое чудо, что способно спасти Францию и его лично? Кто сказал, что спасение станет рядиться в красавца рыцаря? Хотя латы на ней и так есть… Да и красавец рыцарь тоже был, вон стоит вместе со всеми. И мешок денег тоже. Но Карл все тянул и тянул… Значит ли это, что девчонка прислана, чтобы заставить его наконец решиться?

– Хорошо, тебя действительно испытают, ты расскажешь все, о чем ни спросят. Пойми, я должен поверить, что ты мне послана…

Он не договорил, но было и без того ясно.

– Я не хочу войны и предпочла бы жить дома и носить женскую одежду, но Голоса сказали, чтобы я шла спасать вас и Францию, – вдруг вздохнула Жанна.

И этот простой вздох убедил Карла гораздо больше, чем все произнесенные до того слова.

Подошедший к барону Жилю де Ре епископ де Шартр тихо поинтересовался:

– Как могла так складно написать письмо неграмотная пастушка?

Барон, честно-честно глядя в глаза епископу, пожал плечами:

– Понятия не имею!

– Вы все еще желаете приглядывать за ней?

– Конечно, в ее руках скоро будет судьба не только армии и Орлеана, но и всей Франции…

– Скажите честно, барон, неужели причина лишь в том, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки?

– Нет, за ней, – Жиль де Ре кивнул в сторону беседующей с Карлом Жанны, – готова идти чернь, причем идти бесплатно. Это значительно сократит расходы на содержание армии, не то, боюсь, они станут даже для меня непомерными.

Епископ внимательно посмотрел на барона. А он не таков, каким представлялся раньше. Что ж, пожалуй, с де Ре можно иметь дело… до тех пор, пока в этом есть необходимость… В отличие от своего кузена, он думает не только о том, чтобы набить карманы, вернее, об этом не думает вообще, своих денег достаточно.

Прием не был долгим, все же разговаривать с Девой не о чем, придворные чувствовали себя стесненно, а уж о самой Жанне и говорить нечего. Потому, как только дофин принял решение по поводу девушки, ее отпустили обратно в гостиницу, правда, пообещав, что с завтрашнего дня она будет жить в замке.

НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

У Жанны началась новая жизнь, которая, с одной стороны, очень нравилась – ее окружали красивые вещи, девушку вкусно кормили, красиво одевали, с ней общались вежливые, также красиво одетые люди, с другой – довольно скоро эта жизнь стала невыносимой. К Жанне потянулось множество придворных, но все только чтобы разглядеть поближе диковинку из деревни. Многие настойчиво просили показать какое-нибудь чудо.

Девушке очень хотелось сказать, что придворные ничуть не лучше любопытствующих в Вокулёре. Она как могла объясняла, что не может совершать никакие чудеса, только выполняет волю Голосов, которые велели спасать Орлеан и Францию и короновать дофина Карла. Ей так надоело твердить это раз за разом, что иногда девушка сдерживалась с трудом.

Кроме того, ей пришлось пройти унизительную процедуру – придворные дамы в присутствии королевы-тещи дофина Иоланты обследовали Жанну на предмет того, действительно ли она дева. С изумлением убедившись, что пастушка не соврала, королева покачала головой:

– Если бы вы знали, дитя, чего себя лишаете!

Жанна даже не поняла, о чем сокрушается королева, и переспросила:

– Чего?

Остальные рассмеялись. Королева тоже чуть смутилась:

– Вот познаете любовь с мужчиной, тогда поймете…

– Я не могу!

– Не можете познать любовь?

Это было уже интересно, дамы навострили ушки, предвкушая пикантные подробности. Будет что рассказать. Но Жанна разочаровала:

– Я должна оставаться Девой, пока не выполню все, ради чего ушла из дома.

Иоланта чуть поморщилась, эта девчонка не так умна, как о ней говорят.

– Не думаю, что это вам удастся, милочка, учитывая интерес к вам со стороны красавца де Ре.

Вердикт был единодушным: конечно, Дева довольно мила, но глуповата, хитрости, тем более женской, нет ни на грош! Дамы почувствовали, что опасности от этой убежденной дурочки ждать не стоит, а потому пусть общается с их мужьями спокойно. Это даже на руку, скорее поймут, что никакая деревенская красотка не сможет тягаться с утонченной придворной дамой!

Быстро убедившись, что Жанна ни с кем тягаться вообще не собирается, ее интересуют только освобождение Орлеана и коронация Карла, дамы стали приветливей, даже обнаруживая вполне искренние чувства.

Вместе с ней сенешаль Рауль де Гокур поселил двух дам, помогавших в ежедневных делах, это было очень кстати, потому что девушка иногда не знала, как себя вести. Мало того, сын одной из дам, Луи де Конт, прозванный Мюго, стал ее пажом! Жить в замке, почти каждый день встречаться с королем, иметь собственного пажа… Это была сказка!

Но Жанна торопилась вырваться из этой сказки. Куда? К страдающему в осаде Орлеану! Она не понимала, почему дофин, на словах согласный с необходимостью помочь городу, все тянет и тянет. Объяснил барон Жиль де Ре.

Он появился у Жанны не сразу, а через пару дней после ее обследования королевой Иолантой. Вел себя по-хозяйски, смотрел уверенно. Позже Жанна поняла, что это обычное поведение барона, недаром его дед внушал внуку, что де Ре выше даже законов Франции!

Зато сам барон был несколько смущен тем, что увидел. Ему сказали, что девушка молится. Хорошо, подождем, кивнул Жиль. Шли минута за минутой, а конца этой молитве не предвиделось. Что она там, красоту наводит, что ли? Но барона вовсе не интересовало, как девчонка выглядит, и он отправился прямо к ней в комнату, не обращая внимания на возмущение хозяйки дома.

Дверь распахнулась неожиданно, но Жанна даже не повернула головы. Она действительно стояла на молитвенной скамеечке, сложив руки перед собой, глаза устремлены к распятию, губы что-то шепчут. Жиль мысленно усмехнулся: изображает святость, как и положено посланнице Господа? Посмотрим, насколько ее хватит. Барон стоял, опершись плечом о косяк двери, и пристально наблюдал, не отрывая глаз от лица девушки и выжидая момент, когда та не выдержит и бросит корчить из себя святую. Постепенно его самого стало захватывать, девчонка явно беседовала то ли со своими святыми, то ли вообще с Господом. Причем именно беседовала, а не просто молила. Барону стало чуть не по себе, вот еще, принесло в Шинон блаженную! А его угораздило с этой чокнутой связаться, как теперь быть? Он был намерен учить девчонку хотя бы держаться в седле, а она собирается проводить часы, стоя на коленях? Жиль де Ре сам не пропускал мессы и не забывал молитвы, но не до такой же степени!

Лицо девчонки (как ее зовут-то?) просветленное, такое не каждый день встретишь…

Сколько прошло времени, барон даже не понял, наконец она закончила молитву, в последний раз перекрестилась, встала со скамеечки и только тогда, кажется, заметила Жиля де Ре. Во всяком случае, ее смущение показалось ему искренним. Она стояла под оценивающим взглядом барона, опустив руки и не зная, что сказать. К Жилю вернулась его привычная надменность:

– Ну, ты еще не передумала вести за собой войско на Орлеан?

И тут девушку прорвало:

– Я-то нет! А вот вы?! – Не обращая внимания на приподнявшуюся бровь барона (пусть удивляется сколько угодно!), она продолжила: – Не надоело болтать?! Одни разговоры, и никакого дела! Все вежливые, улыбчивые, и никто ничего не делает!

Бровь Жиля де Ре давно вернулась на место, он внимательно наблюдал, как девушка горячится. Наконец барон чуть улыбнулся:

– Тебе плохо здесь живется?

– Хорошо! Но в Орлеане каждый день гибнут люди, а в Шиноне одни разговоры!

– Скоро приедет герцог Алансонский, думаю, его появление будет последней каплей, которая заставит дофина начать действовать. И армия готова. А теперь о деле. Поскольку приглядывать за тобой в походе буду я, хочу быть уверен, что ты сможешь хотя бы не свалиться с лошади. Ездить умеешь?

– Умею.

– Пойдем, покажешь.

С этой минуты у Жанны началась довольно тяжелая учеба. Хотя в Вокулёре и по дороге в Шинон она успела многому научиться, почти все умения Жиль де Ре забраковал и принялся немилосердно гонять девушку, заново обучая держаться в седле, держать меч, а также приемам ближнего боя.

Ответ на попытки воспротивиться такой учебе – «Я не буду убивать людей!» – был жестким:

– Куда ты денешься? Когда встанет вопрос, погибать самой или погубить врага, поневоле схватишься за меч. И я не желаю, чтобы твою глупую голову снесли раньше, чем ты успеешь понять, что происходит! Бери меч!

Он гонял ее до седьмого пота, как кутенка швырял в седло и заставлял скакать во весь опор, примечая все, что встретится по пути, без конца тренировал сначала с деревянным мечом в руке, а потом и с настоящим. И хотя Жанне действительно не пришлось никому рубить головы, умение отбивать удары, которому ее научил Жиль де Ре, не раз выручало.

Болели руки и ноги, кружилась голова, но учитель был безжалостен:

– В бою будет тяжелее! Ты думаешь, стоит тебе появиться, и все враги сами сложат оружие?

– Надеюсь! – огрызнулась Жанна.

– Дай бог, только, думаю, все будет не так просто.

Жиль де Ре не делал из их занятий никакой тайны, и вскоре по городу разнеслось: Дева готовится воевать! Дева учится владеть мечом, Дева часами скачет на лошади и стреляет из лука…

Иногда Жанна сама не могла понять, что происходит. Насмешливые глаза Жиля де Ре заставляли ее вытворять то, на что она еще вчера посчитала бы себя неспособной. Любые попытки воспротивиться пресекались самым жестоким образом: барон либо хватал ее за шкирку и швырял в седло, подхлестывая при этом коня, либо высмеивал:

– Ты же желала быть Девой Воительницей, освобождающей Орлеан! В том, что ты просто дева, особой заслуги нет, а до воительницы еще учиться и учиться!

– Почему это?!

– Что почему? Почему нет заслуги? Да кому ты нужна такая…

– Какая?! – невольно взвилась Жанна.

– Посмотри, – Жиль де Ре подтащил ее за рукав к окну, показывая на гарцующего под одной из придворных дам коня, – видишь, как она держится в седле? Изящно, красиво, залюбуешься. А ты? Мешок с… с требухой, не лучше. Ты думаешь, просто взгромоздиться на лошадь значит уметь на ней ездить?!

– Я преодолела путь от Вокулёра до Шинона!

– Согласен, не близко. Но больше всего при этом жалею твою клячу, вот уж кому пришлось несладко! И хорошего коня ты от меня не получишь, пока не научишься беречь спину своей дрянной кобыле. Не сопи, это некрасиво!

У Жанны сжимались кулаки от желания наброситься на противного барона. А тот спокойно и насмешливо наблюдал, как дрожат у девушки губы, словно подталкивая: ну, напади, напади! Жанна брала себя в руки и смирялась, снова и снова проводя по многу часов то в седле, то в учебе с тяжеленным мечом в руке. Иногда она не понимала себя: почему слушается жестокого насмешливого барона? Ведь можно попросить дофина освободить ее от такой тяжелой опеки. Но появлялась мысль, что таким образом Жиль де Ре просто намерен заставить ее отступить. Нет, она не сдастся и не отступит! А все, чему учит этот противный барон, пожалуй, действительно может пригодиться. Когда однажды ее давний друг Бертран де Пуланжи увидел, как девушка держится в седле, ахнул:

– Жанна, тебя не узнать, ты словно амазонка!

Кто такая амазонка, девушка, конечно, не знала, но спрашивать не стала. Зато похвасталась этим отзывом перед Жилем де Ре. Тот несколько мгновений внимательно смотрел на подопечную, а потом чуть улыбнулся:

– Ты хоть знаешь, кто такие амазонки?

Жанна старалась не лгать, правда, это не всегда получалось, бывали мелкие грешки, но тут не смогла удержаться:

– Конечно!

Барон немедленно плюхнулся на стул, привычно закинул ногу на ногу и поинтересовался:

– Ну и кто?

Вот почему любое общение с Жилем де Ре обязательно провоцировало ее на что-то не слишком хорошее? Жанне непременно хотелось возражать, она становилась строптивой и даже лгала! Словно барон вытаскивал наружу все самое худшее, что было в ее душе. Иногда становилось страшно, но все равно тянуло к этому насмешнику, как человека, стоящего на краю пропасти, тянет шагнуть вниз. Нет, Жанне не думалось о нем как о мужчине, привлекала странная, точно раненая душа.

При всей жесткости общения и попытках продемонстрировать ей самой, что внутри не только белый снег, но и черная грязь, Жиль де Ре никогда не заканчивал разговор без того, чтобы показать Жанне, что она прекрасна. В душе, конечно. Вот и сейчас усмехнулся, поняв, что ответить девушка не сможет. Встал, взял за подбородок и вгляделся в лицо:

– Никогда не делай вид, что знаешь. Не знать не стыдно, стыдно не хотеть знать. Ты умеешь читать?

И что она должна была ответить? Только помотала головой.

– Научиться хочешь?

Кивок.

– Закончим это безобразие, научу. Только постарайся не вляпаться во что-нибудь, где тебе снесут башку. Без нее учиться как-то неудобно.

Жанна поневоле улыбнулась. Вокруг нее со времени ухода из дома были самые разные люди, кто-то насмехался, кто-то горячо поддерживал, кто-то завидовал, кто-то считал ненормальной. Но такого, как этот барон, больше не было. Жиль де Ре вел себя так, словно она принадлежала ему лично, причем принадлежала целиком, без остатка. Сила его натуры такова, что девушка сопротивлялась с трудом. Странно, но иногда хотелось… попросту прижаться к его плечу, словно барон мог защитить от тяжести этого мира.

А однажды Жанна вдруг поймала его… восхищенный взгляд! Нет, он не восхищался ею как женщиной, отнюдь. И даже как способной ученицей. Где бы ни оказывалась Дева, на улице вокруг нее немедленно собиралась толпа, девушку приветствовали, желали удачи, каждый норовил дотронуться хотя бы до ее стремени, до уздечки ее коня. Вот и в тот день она попала в такую же восторженную массу людей, желавшую увидеть свою Деву. На глазах у многих даже были слезы радости, женщины протягивали ей детей, чтобы только коснулась, чтобы поделилась своей благодатью.

Жанна и сама не понимала, сколько времени прошло с той минуты, как она окружена восторженной толпой. Оглянувшись, девушка вдруг увидела, что Жиль де Ре наблюдает, остановив своего коня, хотя мог бы проехать дальше. И в его глазах не было ни привычной насмешки, ни вызова, барон восхищался, словно ему передалась радость простых горожан.

Он ничего не сказал своей подопечной, словно и не было того случая, однако такое повторялось, стоило им выбраться на улицы города. И ни разу Жиль де Ре не осадил людей и не поторопил саму Деву, он явно одобрял их любовь и восторг.

В тот день с утра стояла прекрасная погода, барон Жиль де Ре не появлялся, а потому Жанна собралась выехать на долгую прогулку сама, только в сопровождении пажа Мюго. Жиль никогда не предупреждал, что собирается делать, и не объяснял, куда временами исчезает. К чему? И кому объяснять, этой девчонке?

Но уехать не удалось, зачем-то позвал дофин. Жанна предвидела долгую беседу с нудным Карлом вместо веселой прогулки, но старалась не слишком раздражаться из-за этого. Дофин все же странный, в нем словно уживались два человека: один любил верховую езду и соколиную охоту, мог часами скакать во весь опор, а второй страшно боялся всего подряд. Особенно деревянных полов. Карл слишком хорошо помнил ощущение ужаса, когда под ними вдруг провалился подпиленный пол и несколько придворных погибло. Сам дофин не только остался цел, но и не получил ни царапины, но после того покушения видеть деревянные полы не мог, их всегда покрывали толстыми коврами. И сквозняков Карл тоже боялся…

Однако в комнате, где за плотно закрытыми окнами сидел дофин, Жанну ждало новое интересное знакомство. Стоило самой девушке войти, как следом появился стройный молодой человек. Его отличали приятная, несмотря на длинноватый, как у Карла, нос, внешность и изысканные манеры.

На лице дофина появилось подобие улыбки:

– Вот вам еще один горячий сторонник спасения Орлеана – мой кузен герцог Алансонский.

– Вы вовремя, герцог, скоро нам предстоят горячие дни. Чем больше королевской крови будет с нами, тем лучше.

Герцог горячо поддержал намерение Жанны, он поверил в ее предназначение и объявил, что намерен участвовать в походе обязательно. Мало того, герцог пригласил Жанну в Сомюр, где жили его жена и мать. Жанна обещала им вернуть дорогого человека в целости и сохранности.

Жиль де Ре все это время где-то отсутствовал. Зато герцог Алансонский, восхищенный умением Жанны держаться в седле, подарил ей красавца коня, чему девушка очень обрадовалась, ведь ее мучитель пока не позволял садиться на приличную лошадь, все еще держа подопечную на старой кобылке, подаренной ей в Вокулёре.

– Вы поистине необычная Дева, посланная нам Господом!

Он с удовольствием фехтовал с ней, откровенно поддаваясь, чтобы сделать Жанне приятное, чего она не поняла, восторгался ее посадкой в седле, тем, как владеет копьем… Всем, за что барон немилосердно ругал. Герцог же хвалил и хвалил… При этом даже забывалось, что все умения добыты упорными тренировками под строгим надзором Жиля де Ре.

Вернувшись через несколько дней, барон с изумлением обнаружил, что у Жанны новый покровитель и что мысли девушки заняты герцогом слишком сильно…

– Тебе нравится герцог?

Жанна только пожала плечами:

– Он всем нравится.

– Кому всем? Если ты имеешь в виду дофина, то ошибаешься. Если епископа, тоже. Мой кузен Тремуйль его терпеть не может…

– А вы?

– А я смотрю на чудного герцога вполне реалистично. Он не отличается ни глубиной ума, ни широтой взглядов, вспыльчив, завистлив, тщеславен, несдержан в словах. Но суеверен не меньше дофина, а потому поверил в твои Голоса с первых минут, можешь радоваться.

Жанну задела такая характеристика, данная герцогу.

– Вы ему просто завидуете!

Барон изумленно раскрыл глаза:

– Завидую? В чем? Герцог не знает и сотой доли того, что знаю я, с трудом складывает буквы в слова. Его шпагу я мог бы выбить из рук уже вторым ударом, хотя сам он считает себя прекрасным фехтовальщиком. Я могу купить все его земли, даже не почувствовав расходов на это. Мои лошади куда лучше, чем у него!

– Однако он подарил мне нового коня, а не вы!

– Ах, вот в чем дело! Мы влюбились в герцога за лошадку… Надеюсь, ты не сбила ей спину своей задницей в первый же день? Это не вокулеровская кляча, которой все равно, кого тащить на себе, тебя или Тремуйля.

– Лошадь прекрасная! А вам завидно.

– Лошадь и правда хороша, именно потому я с тебя строго спрошу за потерянную подкову с ее копыта и за то, что ты даже не сообразила полюбопытствовать, отчего она прихрамывает! – голос Жиля де Ре загромыхал. Жанна растерянно смотрела на своего учителя-мучителя. Откуда он узнал о том, что новая лошадь в первый же день захромала? – Что хлопаешь глазами, как глупая овца?! Воительница называется, голова забита герцогом вместо дела! Надеюсь, ты хоть не отдалась ему в ближайших кустах?

Жанна задохнулась от возмущения, ей хотелось просто разорвать противного барона в клочья. А тот удовлетворенно кивнул:

– Судя по твоему возмущению, этого не произошло. Умоляю, потерпи до окончания военного похода, а там можешь… м-м… любить кого хочешь.

– Как вы смеете?! У герцога прекрасная жена, которую он очень любит!

– Ага, значит, мы уже знакомы с супругой… Стоит на пару дней отлучиться, как у тебя тысяча новостей! Ты права, прекрасная и любит. А как не любить, если ради выкупа его из плена она заложила свои драгоценности, а он теперь ломает голову над тем, как вызволить тестя – герцога Орлеанского.

– Вы злой и завистливый!

– Ого! – Жиль смотрел на Жанну с явным интересом. – Ты становишься более человечной, чем была раньше.

Девушка чуть растерялась, потом сокрушенно помотала головой:

– Нет, рядом с вами я становлюсь куда хуже, чем была раньше.

И тут барон довольно расхохотался:

– Дурочка! Ты думаешь, достоинство человека в том, чтобы быть всегда чистеньким, не встречаясь с пакостью? Нет, куда важнее другое твое качество – к тебе не пристает грязь, даже если ты ее касаешься. Вот это постарайся не потерять. А нимб святой… да кому он нужен!

И снова Жанне показалось, что она заглянула в преисподнюю. Девушка в ужасе прошептала:

– Мы с вами умрем одинаковой смертью…

Барон замер, широко раскрыв глаза, потом привычно фыркнул:

– Значит, тебе придется жить долго и счастливо. Или со славой погибнуть в этой войне, потому как на иную смерть я не согласен!

Если бы они знали, сколь вещими окажутся слова Жанны! Они действительно были обвинены каждый в свое время в ереси, отлучены от Церкви каждый за свое и сожжены на кострах. Только барона прежде повесили, то ли боясь, что он сумеет подкупить и палача, то ли опасаясь, что улетит прямо со сложенного хвороста.

Жанна не узнавала сама себя. С детства она считалась и была очень доброй девочкой, жалевшей всех и все, никогда даже не раздражалась, а рядом с бароном стала временами злиться и кипеть гневом. Жиль де Ре провоцировал эти чувства, намеренно задевая ее. Иногда его хотелось просто ударить!

Однажды девушка не выдержала и хмуро поинтересовалась:

– Зачем вы меня злите? Стараетесь сделать хуже? Это грех.

Барон с интересом поглядел на подопечную, вздохнул и присел рядом.

– Жанна, если ты полагаешь, что врага можно победить увещеваниями, то сильно ошибаешься и потерпишь поражение, а это не входит в мои планы. На штурм нельзя идти с блаженной улыбкой на устах, не успеешь крикнуть «мама!», как эта улыбка слетит вместе с головой. Противника не побеждают уговорами, годоны пришли во Францию с мечом, и гнать их нужно тоже оружием. А значит, мы должны быть сильнее! – Он встал и прошелся по комнате. – А зачем?.. Как ты думаешь, почему я гоняю тебя у всего Шинона на виду? Потому что, глядя на тебя, Деву, сотни других дурней, вчера не державших оружия в руках, теперь носятся с копьями наперевес и дерутся деревянными мечами. В другое время нанять их и обучить стоило бы сумасшедших денег, а сейчас это делается бесплатно, просто потому что люди хотят помочь своей Деве, идти за тобой!

Жанна ахнула:

– Я нужна вам из-за денег?

Бровь барона приподнялась:

– А ты думала для чего? Неужели мне больше нечем заняться, как только возиться с девчонкой-неумехой? Или вообразила себя принцессой только из-за того, что герцог ежедневно делает тебе кучу комплиментов?

Едва сквозь привычную надменность проглянуло истинное лицо, как он тут же стал прежним. Жанну захлестнула обида:

– Вы можете больше не возиться со мной! Я не потерплю поражения, потому что меня поддерживает Господь!

– Ого! Мы уже научились обижаться. Ты из святоши становишься человеком, это мне нравится куда больше.

– Вы делаете меня хуже, чем я есть!

– Неправда, я просто напоминаю, что кроме неба есть еще и земля и если не смотреть под ноги, то можно упасть. Смотри хоть иногда, пожалуйста. – Уже у двери он обернулся, снова насмешливо блеснули большие глаза: – А возиться с тобой я буду! Слишком много сил и денег вложил, чтобы бросить на полпути! Ты еще освободишь Орлеан и притащишь этого недотепу в Реймс. Вот после того тебя можно будет бросить.

Глядя вслед ушедшему барону, Жанна пыталась разобраться сама в себе. Да, конечно, она сильно изменилась, и непонятно, хорошо это или плохо. Ей по-прежнему жалко любого обиженного, она по-прежнему горела желанием освободить Орлеан, в чем барон девушку поддерживал, но Жанна стала видеть людские недостатки, не осуждая их при этом. Зато теперь деревенская простушка была готова дать отпор любому. Хорошо это или плохо? Может, Жиль прав, и добро должно быть с кулаками? И все равно Жанна не представляла, как можно убивать людей, даже если это враги…

Однажды де Ре сказал, что Жанна с дофином словно спят, только каждый по-своему. Тогда она не поняла, о чем речь, а теперь вдруг осознала: Жиль старательно пробуждал в ней чувства, раньше совершенно незнакомые, – досаду, возмущение, даже злость. Вызывал их по отношению к себе, при этом временами оговаривая, что злиться надо будет на врага.

Жанна пыталась внушить ему, что победить можно и словом, это вызывало у барона приступы смеха.

– Но Иисус побеждал добрым словом, а не злостью. И многие святые тоже.

– Иисус – да, но вот святых в наших краях давненько не наблюдалось. Правда, если тебе действительно удастся без применения силы уговорить англичан уйти от Орлеана, я признаю тебя святой и объявлю об этом всему миру! Только боюсь, что нам все же придется надрать им уши и задницы безо всяких увещеваний. Спустись с небес на землю хотя бы на время похода, прошу тебя! – И тут же следовала новая насмешка: – А то мне как-то совестно давать по шее святой!

А однажды, сама не зная почему, Жанна вдруг заявила барону:

– Вы совсем не такой, каким стараетесь казаться!

Его черные глаза уставились в нее, и в этот раз она не увидела преисподнюю… Жиль де Ре отвел взгляд первым, чуть задумчиво хмыкнув:

– Может, ты и права…

И обычной насмешки не последовало.

Барон задал один вопрос, ответ на который Жанне пришлось искать в самой себе:

– Слушай, я заметил, что ты смущаешься всеобщей любви, особенно когда тебя окружает народ и начинает вопить от восторга. Почему, разве это не приятно, когда тебя боготворят?

Девушка даже вздрогнула при слове «боготворят».

– За что меня возносить, ведь я ничего не сделала? Они кричат, словно я героиня…

– Вот только не говори, что ты такая же, как все, это будет выглядеть как набивание себе цены.

На глазах Жанны выступили слезы:

– Вот и вы тоже! Я действительно такая, как все! Просто меня Господь избрал, чтобы я показала Франции, куда идти и что делать!

Жиль де Ре замер, задумавшись. Непохоже, чтобы она набивала себе цену, эта девчонка действительно так и думает.

– Ты полагаешь, что Господь любого может выбрать для такой роли? Тогда проще было бы поручить это вон Бартоломи или епископу, а не тащить тебя из деревни, с границы с Лотарингией.

– Но я и правда не знаю, почему меня… Только я об этом не думаю, это Его воля. Жалко времени, которое проходит впустую, дело надо делать, а я сижу здесь. Не о себе надо думать, а о том, что должна сделать.

Чокнутая, сказал бы еще вчера Жиль, но сегодня все было иначе. Он уже понял, что не чокнутая и не блаженная, она человек, твердо поверивший в свое предназначение и теперь рвущийся выполнить его любой ценой. Стало страшно, а если этой ценой окажется ее жизнь?! Кажется, спросил вслух, потому что девчонка испуганно застыла, вытаращив на барона глаза, потом как-то по-особенному тихо покачала головой:

– Если это понадобится…

– Ты готова отдать жизнь, чтобы дофин проснулся и погнал годонов, которых сама и в глаза не видела?!

У нее снова слезы, жить хотелось, все же совсем молоденькая.

– Если иначе нельзя…

Жиль де Ре замер, уставившись в эти черные глаза. Девчонка явилась из своей деревни, которой война хоть и коснулась, но не так уж сильно, чтобы, если понадобится, пожертвовать собой ради людей, которых она никогда не видела и, возможно, не увидит… Нет, она чокнутая! Или святая…

Бартоломи с удивлением качал головой, встреча с этой девчонкой что-то изменила в бароне, и слуга никак не мог понять, нравятся ему эти перемены или нет. Временами он мог поклясться, что Жиль де Ре готов посвятить Деве свою жизнь. Этого еще не хватало! Барон всегда был в определенной степени не в себе, а уж к чему приведет общение с этой святой…

Слуга проводил взглядом своего хозяина, поскакавшего непонятно куда непонятно зачем.

Конь действительно нес барона Жиля де Ре подальше от Шинона. Особых дел вне города у него не было, просто хотелось разобраться в себе самом.

Жизнь Жиля была ясной и легкой, особенно с тех пор, как после гибели отца и второго замужества матери они с братом перебрались к деду. Дед научил внука получать удовольствие от всего – чтения книг и бешеной скачки на отличной лошади, от размышлений и умелого владения мечом, вкусной еды, красивых женщин, каждого прожитого дня. А еще внушил, что их род выше всех, даже выше законов Франции. Основания для этого были, они вели свою родословную от самого Карла Великого!

В шестнадцать Жиль увидел юную Катрин, влюбился и, опасаясь не получить разрешения на брак, потому как приходился очаровательной соседке в некотором роде кузеном, не без помощи деда попросту умыкнул девушку. Разрешение было получено, брак состоялся, принеся юному барону дополнительно к его собственным огромные владения в качестве приданого невесты, а самой молодой супруге заботы о родившейся дочери.

Но пришло время, когда Жиль заскучал, захотелось не просто носиться по полям или сидеть в библиотеке, а участвовать в общей жизни Франции. Молодого барона норовили заполучить на свою сторону и англичане, и бургундский герцог Филипп, ведь огромные, к тому же не разоренные войной владения Жиля делали его богатейшим человеком в стране. Но он выбрал несчастного дофина Карла, просто потому, что у того шамбелланом был кузен Жиля де Тремуйль. Толстяк Тремуйль вовсе не был так уж симпатичен барону, как и рохля Карл, просто надо же быть при ком-то.

Ссудивший дофину немалые деньги Жиль быстро понял, что полусонный Карл тратит их вовсе не на то, что нужно, а приведенный самим бароном большой отряд всадников скоро вовсе забудет, чего ради встал под знамена де Ре с черным крестом на золотом фоне. Жиль прекрасно понимал опасность безделья для своих людей, потому поселил их вне Шинона и постоянно гонял, совершенствуя воинское умение. Доставалось не одной Жанне.

А потом появилась эта девчонка…

Жиль давно ломал голову над тем, как заставить дофина делать хоть что-то, и временами попросту жалел, что выбрал его, а не Филиппа Бургундского, тот при серьезной поддержке вполне мог порвать с англичанами. Барон хорошо знал предсказания о Деве, которой предстояло спасти Францию, верил в них. Но одно дело верить в слова Мерлина и совсем другое поверить, что этой Девой может оказаться деревенская неумеха из Домреми. Всевозможных пророчиц, заявлявших, что они что-то видели или слышали, ежедневно появлялось множество, они срывали свой куш и либо бесследно исчезали, либо бывали с позором изгнаны.

До сих пор прорицатели делились на две категории: у одних глаза так и зыркали по сторонам, стараясь приглядеть, чем бы еще поживиться, вторые были просто полоумными, с такими даже разговаривать не хотелось. Эта девчонка была другой, она, кажется, искренне верила, что пришла в Шинон из своей глухомани по делу, а дело-то – всего-навсего снять осаду с Орлеана и короновать Карла! Как только выполнит, так сразу обратно к своим овцам и навозу.

В первое время Жиль не принял девчонку всерьез, хотя слова Бартоломи, что солдаты готовы за дурехой в бой, заставили барона возиться с деревенщиной. Он быстро понял, что крепкой деревенской красотке, называющей себя Девой, поверят больше, чем призывам, например, герцога Алансонского, и решил использовать малышку в своих целях. А пока Карл тянул привычную песню про «подумать» и «посоветоваться», барон решил чуть понатаскать девчонку, чтобы не болталась на лошади как мешок с костями.

И вот тут началось удивительное. Разве мог Жиль, начиная возню с этой дурехой, предположить, чем все обернется?

Девчонка оказалась настырной, чем жестче Жиль гонял ее, тем упорней она овладевала нужными умениями. Другая давно бы все бросила и сбежала, а эта до синяков сбивала все, что можно, но терпела. Барон за пару недель заставил ее научиться тому, чего здоровенных мужиков учил месяцами. И научилась ведь! Иногда Жилю даже становилось жаль бедолагу, но он понимал, что пожалеть значит погубить все достигнутое. А чтобы девчонка не заметила непривычного для де Ре чувства, его приходилось скрывать за насмешкой.

Жиль спрашивал себя: не влюбился ли? И честно отвечал: нет! Просто из-за ее настырности постепенно появилось уважение. Если бы всего месяц назад кто-нибудь сказал барону, что он, Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Ре, граф де Бриеннь, ведущий свой род от Карла Великого, может уважать неграмотную деревенскую девчонку, Жиль даже смеяться бы не стал, посчитав это несусветной глупостью!

Но у неграмотной деревенщины оказался особенный ум, даже не ум, а скорее мудрость. Сколько ей? Сама не знает, кажется, семнадцать. В ее возрасте Жиль владел несколькими языками и прочитал почти всю огромную дедову библиотеку, но мудростью похвастать не мог. А для нее все просто и ясно – как жить, что любить или ненавидеть, во что верить. Девчонка ведала истинную цену всему. Из книг такое не почерпнешь, Жиль подозревал, что сказывается многовековой опыт ее деревенских предков. И свое смущение перед ее мудростью снова скрывал за насмешкой.

Но не упорство и не разумность Жанны по-настоящему потрясли Жиля де Ре.

Все началось с попыток сбить с нее, как это называл для себя барон, «налет святости». Зачем он начал доказывать девушке, что и в ее душе тоже много всякого? И ей ли доказывал или больше себе? Скорее, себе. Пытался вызвать у нее обиду, злость, раздражение и даже ненависть… Зачем? Она вспыхивала, переживала все это и снова становилась прежней – целеустремленной, разумной и доброй девчонкой, твердо верящей в свое предназначение. Так закалялись клинки – из огня и в холод.

Почему Жиль это делал? Нутром чуя, что она лучше и выше, норовил опустить до себя или убедиться, что сделать это невозможно? Нет, такого не было, вот почему-то именно с этой девчонкой не возникало желания унизить, показать ее место. Скорее доказывал ей самой, что она не блаженная дура, существующая отдельно от остального мира, а нормальный человек с нормальными чувствами, только много лучше остальных. И вдруг осознал то, о чем однажды сказал Жанне: к ней не пристает грязь! А девчонка обижалась, что старается сделать ее хуже.

А потом вдруг пришло понимание главного.

Это случилось ясным весенним утром. Им нужно было проехать через часть города, включая рыночную площадь, и Жиль, как обычно, ускакал вперед, не слишком заботясь о девчонке: догонит, куда ей деться? Но через пару улиц вдруг понял, что народ спешит ему навстречу к площади, а самой Жанны сзади нет. Пришлось остановиться, поджидая. С досадой оглядываясь и представляя, как будет отчитывать зазевавшуюся дуреху, Жиль вдруг услышал возгласы: «Дева! Там Дева!»

Что?! Еще одна претендентка на спасение отечества?! Это уже слишком, двоих барон уже не вынесет, с одной-то не справиться! И эта дуреха небось застряла, глазея на конкурентку. Жиль с досадой повернул коня обратно, но, выехав на площадь, которую совсем недавно миновал, обомлел. В плотной толпе горожан была его подопечная! Именно к этой девчонке спешили люди с возгласом: «Дева!» Они раньше дофина, раньше епископа, раньше самого Жиля поняли, душой почувствовали что-то самое важное.

Первым побуждением барона было крикнуть, чтобы выбиралась из толпы, хотя сделать это трудно, ее хватали за стремена, тянулись руками, норовили хотя бы дотронуться, кричали что-то приветственное… И тут…

Словно из темного подвала вышел на яркий солнечный свет. Жиль вдруг увидел, что это ОНА! ТА САМАЯ ДЕВА! Та, которую Господь послал для спасения Франции!

Барон замер, дыхание перехватило так, что сам вместе с конем едва не рухнул на колени, чтобы тянуться руками к ее стремени! Губы невольно прошептали: «Господи! Верую!»

Сколько стоял так, уставившись, не знал. А толпа все росла, добрая половина Шинона сбежалась приветствовать Деву.

Потрясенный Жиль пытался понять, где были его глаза?! Как он мог проглядеть Божью волю?! Кто же она, если не Дева? Настырная девчонка из лесов Лотарингии, невесть как добравшаяся до Шинона, чтобы спасти Орлеан и Францию и короновать «милого дофина», которого милым никто, кроме нее, не зовет, даже собственная жена! Ей ничего не нужно, только выполнить волю Голосов, которые поведали, что Дева из предсказаний – она сама… А он? Жиль едва не схватился за голову. Он старался доказать, что и в этой чистой душе есть пятна!

Жанна наконец увидела своего наставника и беспомощно закрутила головой, прикидывая, как бы выбраться из толпы поскорее, ведь барон Жиль де Ре ждать не любит… Но в следующее мгновение растерялась еще сильнее, потому что в глазах Жиля были не насмешка или приказ, а… восхищение.

И вот теперь Жиль умчался прочь от Шинона и королевского замка, чтобы кое в чем разобраться. Нет, не в Жанне, в себе. Он уже поверил, что она Дева, тысячу раз укорил себя за долгое непонимание и дурацкое поведение, а теперь старался осознать Божью волю. Почему рядом с Девой оказался именно он? Почему вытащить на свет и учить девчонку должен Жиль де Ре барон де Лаваль, ведь без его помощи и хитрости дофин ни за что не решился бы принять у себя деревенскую простушку. И что ему делать теперь, после прозрения?

Изменилось ли его отношение к девчонке? Да, и не только из-за увиденного на площади. Сначала он стал уважать ее упорство, потом разумность, потом чистоту души. А теперь вот понял, что именно такую – чистую, но весьма упрямую душу – Господь и мог избрать для роли Девы. Жиль почувствовал, что отныне готов отдать за нее жизнь… оберегать каждый ее шаг… защитить от всех… Хотя что ее защищать, она под защитой Господа. Господь не допустит, чтобы в Деву попала хотя бы одна стрела годонов. Но он знал и другое – иногда проще в бою уберечь от стрел и мечей врага, чем при королевском дворе от заговоров. От этой мысли Жилю стало страшно. Он не царедворец, ему претили тайные игры придворных. Значит, Жанну нужно как можно скорее увозить туда, к Орлеану…

Жиль вскочил на коня, не время разлеживаться на траве, глядя в синее небо. Дева права, сколько можно болтать, пора действовать!

НА ОРЛЕАН!

Слухами земля полнится, и до Орлеана быстро дошло, что в Шиноне появилась та самая Дева, что, по преданию, должна спасти Францию, а поскольку в спасении прежде всего нуждался их город, то горожане воспрянули духом, увидев в приезде Девы обещанное спасение. Из Орлеана в Шинон спешно поехали те, чьими успехами на поле боя Франция могла по праву гордиться. Правда, были и в их послужном списке промахи, и даже совсем недавно, в «день селедок», когда вылазка из Орлеана позорно провалилась, но не ошибается тот, кто ничего не делает. Орлеанцы простили своим военачальникам одну пусть и позорно проигранную битву, потому что знали – в остальном это боевые капитаны, без которых город давно бы пал.

Не герцог Алансонский все же подвигнул дофина решиться на поддержку Девы, а приезд из Орлеана Ла Гира. Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир («гнев») бывал в Шиноне довольно часто, как он умудрялся без потерь пробираться через кольцо осады, знал только он сам. Гневливый капитан появился в очередной раз просить дофина о подкреплении для Орлеана, потому как силы осажденного города на исходе, в нем скоро мог начаться мор жителей. Если же падет Орлеан – последний оплот северней Луары, то Францию просто затопит поток английских войск, сдержать его будет неимоверно трудно. Это прекрасно понимал и Карл, а потому, только завидев Ла Гира, понял, что придется поторопиться.

Жанне беспокойного капитана показал Жиль, кивнув:

– Смотри, вот тот, с кем можно идти в атаку на англичан.

Редко слышавшая от барона хвалебные слова в адрес кого-либо, Жанна удивленно вскинула на него глаза:

– Неужели он действительно из самого Орлеана?

– Да, только прежде чем заговорить с ним, заткни уши.

– Как это? Как можно разговаривать с закрытыми ушами?

– Или слушай через слово, большего ругателя, чем Ла Гир, встретить трудно. Твой прекрасный герцог истинный соловей по сравнению с каркающей вороной. И еще: будь осторожней, для разгневанного Этьена не существует разницы между солдатом врага и дамой, убить не убьет, но ругани наслушаешься…

Жанна, уже не раз корившая герцога Алансонского за несдержанность в выражениях, только покачала головой: неужели бывают еще более крепкие ругательства?

Жиль расхохотался:

– Пожалуй, я зря сдерживался рядом с тобой, нужно было осыпать тебя с утра до вечера отборной бранью, чтобы привыкла.

Хорошо, что предупредил, потому как ругательство вроде «тысяча чертей!» оказалось у Ла Гира ласковым словом, остальные были в сотни раз забористей. Но барон с изумлением наблюдал за изменениями, которые начались в Этьене после встречи с Девой. Ла Гир исповедовался! Такого не мог ожидать никто!

– Ты знаешь его любимую молитву?

– Нет.

– Вот послушай, она того стоит: «Господи, соверши для Ла Гира то, что Ты хотел бы, чтобы Ла Гир совершил для Тебя, если бы Ты был Ла Гиром, а Ла Гир Господом».

Жанна в ужасе раскрыла глаза:

– Это богохульство!

Жиль пожал плечами:

– По крайней мере, честно.

– Нет, нет! В таком нужно немедленно покаяться!

– Ла Гиру каяться?! Такого еще никто не видел.

– Будет! – твердо заявила Дева, и беспокойный Этьен действительно, наверное, впервые в жизни, побывал на исповеди. Потрясение испытали все, кто знал капитана, в том числе и дофин.

В первый же день, увидев усиленно хромавшего Этьена, Жанна прониклась к нему особым уважением. Где мог повредить ногу боевой капитан? Конечно, в сражении. В ответ на ее вопрос Жиль скептически усмехнулся:

– Ты так полагаешь? Если бы наш дофин сломал палец, ковыряя им в носу, из этого отнюдь не следовало, что он доблестно сражался с десятком врагов.

Жанна не удивилась, барон привычно охаивает всех, кто оказывается рядом с ней. Но Жиль пояснил:

– Этьен действительно заслуженный боевой капитан и еще не раз себя покажет. Но ногу ему сломала труба, упавшая, когда спал на постоялом дворе. – В ответ на недоверчивый взгляд девушки добавил: – Вот тебе урок – не ложись спать на постоялых дворах, не убедившись предварительно в крепости потолка!

Жанна решила, что это выдумка барона, но оказалось, так и есть. Впрочем, сильная хромота не мешала Ла Гиру гореть ненавистью к захватчикам и успешно участвовать в боях. Он стал настоящим соратником Жанны на предстоящие месяцы.

Ла Гир красочно описывал страдания орлеанцев, их стойкость и мужество, неустанно подвигая Карла к мысли, что пора бы помочь не только на словах. Дофин наконец решил собрать большой обоз с продовольствием и оружием. Это означало начало действий. Многие вздохнули с облегчением: лучше тяжелые бои, чем нудное безделье с бесконечными разговорами. Особенно радовались двое – Ла Гир и Жанна, обоим казалось, что освобождение города близко. Был возбужден и герцог Алансонский, ведь снятие осады города давало надежду выкупить из плена его тестя Карла Орлеанского, мучившегося у англичан уже много лет. Хотя сам герцог по некоторым причинам, которые он предпочел скрыть, в походе на Орлеан не участвовал.

Не одного дофина появление Ла Гира подвигло на неожиданную деятельность, Жанна тоже вдруг решила, что пора вмешаться. Ее просьба заставила Жиля де Ре изумленно раскрыть глаза:

– Ты все еще веришь, что победишь силой слова?

– Я должна попытаться!

– Жанна, годоны только посмеются над твоей выходкой.

– Не все, найдутся те, кто запомнит и в нужное время вспомнит мои слова.

Да уж, вспоминать было что – Дева решила… добром попросить английского короля и его военачальников отдать ключи от всех захваченных городов Франции, возместить понесенный французами урон и убраться восвояси по-хорошему, угрожая в противном случае гибелью! Видимо, все-таки сама девушка чувствовала, что может стать посмешищем, и, хотя ей было безразлично, попросила написать письмо Жиля, а не секретаря дофина Гийома Кузино.

Она категорически настаивала на таком письме, и Жиль, пожав плечами, принялся писать. Позже придворный историограф Жан Шартье все же копировал это послание для потомков. И не зря, Жанна дала прелестный образец наивной веры в то, что власть имущих можно усовестить.

«Иисус, Мария!

Король Англии и вы, герцог Бедфорд, называющий себя регентом королевства Франции, вы, Гийом де Пуль…»

Еще через пяток имен барон поморщился:

– Ты собираешься перечислить всех мало-мальски известных англичан?

Посмотрела внимательно, махнула рукой:

– Ладно, хватит с них! Продолжим.

«…внемлите рассудку, прислушайтесь к Царю Небесному! Отдайте Деве, посланной сюда Богом, Царем Небесным…»

– Они догадаются, что эта Дева я?

– Догадаются, – кивнул Жиль де Ре, – после такого требования обязательно догадаются.

– Откуда?

– Их Господь известит.

Жанна совершенно серьезно посмотрела на него и согласилась:

– Уже известил, но они не поняли.

Барон мысленно махнул рукой.

«…Отдайте Деве, посланной сюда Богом, Царем Небесным, ключи от всех добрых городов, которые вы захватили, разрушили во Франции. Она послана сюда Богом, чтобы провозгласить государя королевской крови…»

Жиль де Ре, видевший в своей жизни немало самых разных произведений, прочитавший множество книг на разных языках, незаметно для Девы вздохнул, что за детский лепет?! Но она уверенно диктовала свои угрозы годонам, словно эта писанина могла на что-то повлиять:

«…Она готова заключить мир, если вы признаете ее правоту, лишь бы вы вернули Францию и заплатили за то, что она была в вашей власти. И заклинаю вас именем Божьим, всех вас, лучники, солдаты, знатные люди и другие, кто находится пред городом Орлеаном: убирайтесь в вашу страну. А если вы этого не сделаете, ждите известий от Девы, которая скоро придет к вам, к великому для вас сожалению, и нанесет вам большой ущерб. Король Англии, если вы так не сделаете, то я, став во главе армии, где бы я ни настигла ваших людей во Франции, заставлю их уйти, хотят они того или нет; а ежели они не захотят повиноваться, я всех их прикажу убить. Я послана Богом, Царем Небесным, и телесно представляю его, чтобы изгнать вас из Франции. Если же они повинуются, я помилую их. И не принимайте другого решения, так как Королевство Франция не будет вам принадлежать по воле Бога, Царя Небесного, сына Святой Девы Марии; но принадлежать оно будет королю Карлу, истинному наследнику; ибо Бог, Царь Небесный, хочет этого, и Дева возвестила ему (Карлу) это, и он войдет в город Париж вместе с достойными людьми. Если же вы не захотите поверить известию, посылаемому вам Богом и Девой, то, где бы вас ни нашли, мы вас покараем и учиним такое сражение, какого уже с тысячу лет не было во Франции, если вы не образумитесь. И будьте твердо уверены, что Царь Небесный ниспошлет Деве и ее добрым солдатам силу большую, чем та, которая заключена во всех ваших воинах, и исход сражений покажет, на чьей стороне, по воле Божьей, правда. Дева обращается к вам, герцог Бедфорд, и требует, чтобы вы прекратили разрушения. И если вы ее послушаетесь, вы сможете прийти вместе с ней туда, где французы совершат прекраснейшее дело, которое когда-либо совершалось для христианского мира. Дайте ответ, хотите ли вы мира в городе Орлеане; а если вы так не сделаете, то подумайте о великих бедах, которые вам придется пережить.

Написано во вторник Страстной недели».

Довольная нелегкой проделанной работой, Жанна едва не утерла рукой пот со лба. Барон не удержался, чтобы не поинтересоваться:

– Тебе это письмо Голоса продиктовали или сама придумала?

– Сама! – гордо заявила Дева.

– Ну-ну… Надеешься, что годоны испугаются и бросятся в Кале садиться на корабли уплывать на свой остров?

Для Жанны, судя по всему, что Кале, что Бордо, все равно, немного посомневалась, потом сообразила:

– Нет, их нельзя так просто отпускать, они должны выплатить долг.

– Какой еще долг?

– Они должны заплатить за разрушенные города и разоренные деревни.

– Справедливо…

Когда послание было сочинено и запечатано, барон поинтересовался:

– Ты хоть подпись ставить умеешь?

– Нет, откуда?

Проворчав что-то вроде «могли бы и даровать такое умение…», Жиль предложил:

– Давай научу.

Целый час, забыв о проклятых годонах, дофине и даже самом письме, Жанна, высунув язык от старания, выводила на листе каракули. С нее сошло семь потов, не привыкшие к перу пальцы не слушались, чернила норовили расплыться кляксой, но девушка не привыкла отступать, и к концу урока подпись выходила уже вполне приличной и понятной. Выведя ее самостоятельно, Жанна гордо вскинула голову, как бы говоря: «Вот я какая!» Жиль с трудом сдержал улыбку.

При дворе инициативу Жанны восприняли как дурацкую выходку, а вот народ радовался: «Так этим годонам и надо!»

Правда, нашлись двое, одобривших поступок Девы, – прекрасный герцог и матерщинник Ла Гир. Первый – потому что восхищался всем, что бы ни делала Жанна, второй – потому что готов одобрить любой выпад против ненавистных годонов, слишком живым и болезненным было воспоминание о «дне селедок», когда совершившие большими силами вылазку осажденные были наголову разбиты куда меньшим числом осаждавших.

«День селедок» оставался открытой раной для французов очень долго. Дело было в осажденном Орлеане, вернее, рядом с ним. Узнав, что от Парижа в помощь осаждающим город англичанам отбыл обоз с продовольствием, французы и шотландцы решили этот обоз перехватить. Встреча произошла у деревни Руврэ, оттуда примчался гонец с сообщением, что огромное количество груженных бочками с копченой сельдью телег (около полутысячи!) остановилось на ночь и утром двинется в сторону Жанвиля.

Командующий франко-шотландской армией, оборонявшей Орлеан, граф де Клермон решил не терять времени и выступил вперед. На его беду, конным эскортом обоза командовал опытный Джон Фальстоф, он поспешил поставить обоз в круг, загородившись телегами с бочками сельди и оставив всего два выхода. Поспешно врытые в землю колья надежно защитили эти входы от конницы. Но и Клермон был не глуп, он выдвинул вперед своих арбалетчиков и малые орудия и принялся расстреливать обоз. Это столкновение могло войти в историю как первая победа артиллерии в полевом сражении, а вошло как полный разгром французов и шотландцев куда меньшими силами англичан!

Им бы расстреливать и расстреливать обоз, превращая и телеги, и скрывшихся за ними людей в месиво, но у командира шотландцев сэра Джона Стюарта не выдержали нервы, и он бросил своих людей в атаку, спешив их! Атака захлебнулась, следом бросились уже конные французы и тоже налетели на копья и огонь английских арбалетчиков. Фальстоф времени терять не стал, его контратака оказалась куда более удачной. Потери французов были велики, Ла Гир скрипел зубами, вспоминая, как пришлось удирать от годонов, рискуя в противном случае попросту попасть в плен!

Барон с интересом наблюдал, как кипит от негодования Жанна, слушая Ла Гира, в речи которого отдельные внятные слова оказались лишь вкраплениями в отборные ругательства. Разгоряченный Этьен был просто не способен следить за своими выражениями. Но не ругань возмущала Жанну, де Ре видел, что она понимает нелепость поведения шотландцев и французов, это казалось самым поразительным – юная девушка, почти дитя, явно понимала, что действовать нужно иначе.

– Жанна, а что ты бы сделала?

Она успела ответить, пока Ла Гир не вспомнил еще тысячу чертей:

– Предложила годонам сдаться.

От нового потока брани их спасло только то, что слова попросту застряли в горле Ла Гира, на мгновение бедолага потерял дар речи. Предлагать годонам сдаться вместо того, чтобы бить их?! И эта чокнутая собирается воевать с англичанами?!

Жиль снова опередил словесный поток неугомонного Этьена:

– Они бы отказались, тогда что?

– Тогда… нельзя было не только спешиваться, но и конными идти на штурм обоза!

Ла Гир с трудом проглотил все неизлившиеся бранные выражения и уставился на девушку, спокойно рассуждавшую на тему тактики боя:

– Нужно было навести много орудий сразу в одно место, разбить телеги там, потом передвинуть и повторить в других местах, потом еще… И все это время не сходить с коней и не приближаться к обозу. Тогда французы были бы готовы к атаке годонов…

Жиль едва сдержался, чтобы не зааплодировать. Деревенская девчонка оказалась умней прославленных военачальников! Конечно, хорошо говорить, сидя в башне замка, а не на поле боя, но далеко не все и в этом случае могли сообразить, что делать. Ла Гир тоже не сразу пришел в себя, но, когда поверил, что Дева способна не только убеждать в непротивлении, но и рассуждать, как опытный военачальник, разразился таким восхищенным потоком ругательств, что девушке поневоле пришлось закрыть уши руками. Но Этьена не остановить, восторг от сообразительности Девы фонтанировал из него несколько минут. Закончилось все заявлением, что если в Орлеане будет Дева, то годонам п…ц!

Де Ре насмешливо смотрел на восхищенного вояку и закрывшую руками уши Жанну. Наконец и Ла Гир понял, что перебрал с руганью и поминанием чертей, отвесил какой смог вежливый поклон и попросил у Девы прощения.

– Вы должны прекратить ругаться и клясться, Этьен! Поминаете имя Господа вместе с нечистой силой!

– Но я не могу не клясться!

Про ругательства Ла Гир скромно умолчал.

– Если не можете не клясться, то клянитесь хотя бы вон своей дубиной, на которую опираетесь.

– Хорошо, – вздохнул Этьен.

Вечером в беседе с Жилем Ла Гир отвел душу, вспомнив все ругательства, которые только знал или изобрел за свою жизнь. Из его длинной тирады барон понял одно – лучше Девы никого нет! С этим Жиль не согласиться не мог.

Конечно, никакого ответа на свое послание Дева не получила, англичане только посмеялись, мало того, они задержали одного из отправленных герольдов, передав со вторым, что первого непременно сожгут. Как и саму Деву, стоит ей попасть к ним в руки. Жиль смотрел на девушку, пытаясь понять, испугалась она или нет. Если испугалась, то все ее слова пустая бравада и тогда дело плохо.

Нет, не испугалась, но почувствовала себя виноватой из-за оставшегося в плену герольда.

– Недолго осталось годонам хозяйничать на нашей земле!

– Дофину бы твою уверенность… – пробормотал барон. Он встретился с епископом и попытался хотя бы того настроить в пользу девушки. Реньо де Шартр на словах был за, но подталкивать Карла категорически не желал:

– Всему свое время, всему. Придет время, и эта Дева понадобится… Нужно еще подумать, куда наступать сначала, возможно, и не Орлеан должен быть первым. Он в осаде уже много месяцев, подвезут продовольствие, еще посидят. Может, важнее короновать дофина в Реймсе?

И тут Жиль понял, откуда ветер дует! Что для епископа Орлеан? Не больше, чем город на Луаре, а вот Реймс означает его собственную выгоду! Для Шартра получение епископства куда важнее всей Франции, вместе взятой.

– Но без Орлеана невозможен Реймс!

– Так уж и невозможен?

– Конечно! Англичане готовы высадить в Кале подкрепление, если Фальстоф успеет его привести, то Орлеан не просто падет, он будет разрушен до основания или, наоборот, превращен в неприступную крепость, только уже английскую!

– Разрушен до основания?..

Жилю очень не понравилась эта задумчивость епископа. Он понял, что поделать ничего не сможет, и решил идти напролом. В качестве тарана был использован Ла Гир. Только услышав о возможности направить войска не к Орлеану, а еще куда-то (Жиль на всякий случай не стал говорить, куда именно, чтобы не выдать себя перед епископом с головой), Этьен помчался к Его Высочеству. Напор Ла Гира сделал свое дело, дофин со вздохом согласился с необходимостью не просто поторопиться, а поторопиться по-настоящему.

Но Ла Гир и Жиль рано обрадовались, епископ придумал новую каверзу… Прежде чем привлекать Деву в качестве знамени наступления, следовало основательно проверить ее с заключением богословов. Сделать это нужно в Пуатье, где таковых найдется немало. Довольный своей задумкой Шартр потирал руки. За это время Орлеан может пасть, и дофину не останется ничего другого, как наступать на Реймс. А невыносимый барон де Ре со своей девчонкой перестанет болтаться под ногами.

Как бы ни презирал епископ деревенскую девчонку, рвущуюся в святые, он прекрасно понимал, что не использовать ее было бы, нет, не грешно – глупо. Она искренне верит, а теперь нашлось немало тех, кто искренне верит в нее, почему бы это не поставить на пользу Церкви?

Жанна подивилась приглашению епископа Реньо де Шартра на беседу. А он сделал вид, что удивился ее удивлению:

– Дитя мое, кому, как не мне, поговорить с тобой о вере? Я не стану спрашивать тебя о Голосах, и без того достаточно об этом было сказано. Хочу напомнить другое.

Девушка смотрела на вышагивающего с задумчивым видом епископа (ей де Шартр сделал знак, чтобы сидела), пытаясь понять, что ему нужно. Жанна уже хорошо знала, что Жиль терпеть не может этого зануду, как и Ла Гир, и многие другие. Но Реньо де Шартр не показался ей таковым, умные глаза, подвижная, несмотря на возраст, сухощавая фигура, жилистые руки с длинными пальцами, постоянно перебирающими четки… Ничего страшного, и непохоже, чтобы он был настроен против.

– Я знаю, что ты добрая, искренне верующая девочка. – Глаза епископа строго уставились в лицо Жанны, точно вопрошая, так ли это. Она кивнула, не зная, можно ли отвечать. Да и что отвечать? – Ныне Франция, как груда камней от развалившейся стены, без раствора их не собрать воедино.

Ах, как же он прав! Франция действительно словно рассыпалась, и ее тяжело будет собрать снова. Глаза епископа осторожно наблюдали за девушкой.

– Только Церковь, – де Шартр намеренно сделал небольшую паузу, чтобы она лучше прочувствовала фразу, – только Церковь вместе с королевской властью может сделать это. Ты радеешь о королевской власти, желая короновать законного властителя дофина Карла, – сам де Шартр едва сдержал презрительную усмешку при слове «властителя», – это похвально, но не забывай при этом и о матери Церкви.

– Я не забываю, – почти прошептала девушка. Если честно, то она не могла понять, чего от нее нужно этому одетому в богатую фиолетовую мантию человеку.

– Я знаю, – согласно кивнул епископ, – просто напоминаю, чтобы даже среди тяжести военного похода ты помнила о необходимости исповеди и причащения, причем не только для себя, но и тех, кого ты хочешь вести за собой. Для этого я с тобой отправлю прелата, который будет помогать советами и наставлениями в трудную минуту.

Вот вроде сказал то, против чего и возразить нельзя. О необходимости исповеди и причащения. Кто же против, она и сама об этом же твердила. И против священника тоже возражать глупо, хотя хотелось сказать, что советы она получает от святых, ведущих с ней беседы. А если советы прелата не совпадут с Голосами? Она должна слушать только архангела Михаила и своих святых Екатерину и Маргариту. Чуть посомневавшись, Жанна так и сказала.

На мгновение ей показалось, что в глазах епископа блеснуло бешенство, но он быстро взял себя в руки. Де Шартр действительно был взбешен. Она такая дура или прикидывается?!

– Неужели ты думаешь, что я отдам тебя в руки неопытного и недостойного наставника?! Это не барон Жиль де Ре, способный научить только дурному, и не ругатель Ла Гир, с которым ты ныне ведешь дружбу, что не пристало делать доброй христианке! – И почти сразу голос епископа из гневно обличающего стал почти медовым, он сладко потек, обволакивая: – Но я понимаю, что это поведение неискушенной чистой души, попавшей под влияние дурных сил. Прелат поможет тебе от этого влияния избавиться. Ты меня поняла? Деве не стоит водить дружбу с такими, как барон де Ре и Этьен де Виньоль.

Совсем недавно Жанна бы только кивнула, она и сейчас не стала возражать открыто, но в душе подумала: «Как бы не так!» Воспитание барона де Ре сказывалось, епископ не зря переживал.

Де Шартр остался недоволен, девчонка вроде и слушала внимательно, и согласно кивала, но не сказала ни да, ни нет. Ему-то ее согласие вовсе не было нужно, просто хотелось прервать эту затянувшуюся дружбу с бароном, епископ уже предвидел осложнения, которые могли возникнуть. Эту глупышку можно обвести вокруг пальца, но не барона, который хоть и терпеть не может придворных склок и интриг, но разбирается в них лучше многих. Барон сделал свое дело – дал денег на армию и научил девчонку держаться в седле, теперь он мог отойти в сторону и не путаться под ногами.

Но не тут-то было! Не подозревая об этом, подножку епископу подставил… дофин. Карл не придумал ничего лучше, как поручить охрану Девы… барону Жилю де Ре лично! Жанна такому повороту обрадовалась, несмотря на негодующий взгляд де Шартра. Барон, как ни странно, тоже. Когда епископ попробовал усовестить Карла, напомнив, что поручать юную девушку заботам такого, как барон, рискованно, дофин почему-то рассмеялся:

– Чего вы боитесь, что Жиль соблазнит Деву? Но тогда она не Дева.

Епископу очень хотелось сказать, что не соблазнит, но раскроет глаза на многое, чего бы ей и знать не нужно, но решил, что рано бьет тревогу. Деве предстояло сначала пройти строгий допрос в Пуатье, а уж потом вести обоз в Орлеан. Не желая рисковать, де Шартр стремился переложить ответственность со своих плеч на плечи ученых-богословов Пуатье, так же как дофин на ее плечи.

Но время шло, а ничего не двигалось с места…

Жиль продолжал гонять Жанну, обучая воинской премудрости, по возможности рассказывал о самых каверзных операциях, примечательных атаках и хитростях обороны, сам не понимая, зачем это делает. Словно чувствовал, что пригодится. Но он сам был куда лучшим боевым капитаном, чем стратегом наступательных и оборонительных действий. Удивительно, что девчонка старательно слушала и даже временами делала толковые замечания и задавала умные вопросы. Барон уже убедился в ее разумности и очень жалел, что Деве приходится которую неделю маяться в Шиноне без дела. Учиться красиво сидеть на лошади можно и по пути к Орлеану.

Для себя он решил: если в ближайшие день-два дофин не даст команду выступать, на свои деньги нанять еще один отряд и вместе с Девой пробиваться к Орлеану, а там как Господь даст. Предвидя реакцию Жанны, ей говорить ничего не стал.

Но любое ожидание рано или поздно заканчивается, наконец объявлено, что пора отправляться. Радости Жанны не было предела! Хотелось поделиться ею с бароном, но де Ре восторга не разделял:

– Мы не к Орлеану.

– А… куда?

– В Пуатье и со всем двором. Жанна, тебе устроят еще одну проверку, на сей раз она будет куда серьезней, постарайся выдержать.

Жиль де Ре мрачен, значит, не все так хорошо, он зря пугать не станет.

– Чего я должна бояться?

– Святош с их дурацкими вопросами. Хорошенько обдумывай каждое слово, прежде чем произнести. Это не Шинон и не прием у дофина, там я тебе помочь не смогу.

– Я выдержу.

– Постарайся не сильно возмущаться и не задевай их зря, иначе объявят ведьмой.

– Кого, меня?!

– Думаешь, у тебя на лбу написано, что это не так?!

Жиль был не прав, на лбу не на лбу, а в глазах написано. Только что епископу ее глаза, объявит, что черных у святых не бывает, поди поспорь. Барон решил, что если Жанну в чем-нибудь обвинят, то не даст больше Карлу ни единой монеты, пусть выплачивает свои долги как хочет!

– Жанна, – барон был серьезен, как никогда, – я сделал для тебя, что мог, научил держаться в седле и держать меч. Дальше ты сама, все сама, понимаешь? Я буду рядом, когда смогу, но твоим оруженосцем не стану, у тебя есть Жан Д’Олон. Но если буду нужен, только позови, слышишь? Все брошу и примчусь на выручку.

– Вы… не будете в Орлеане?

– Буду, но у меня, девочка, есть свой отряд, свои обязанности. И они не всегда точно совпадают с твоими. Постарайся выдержать все в Пуатье, только не хитри, достаточно просто говорить как есть. У тебя чистая душа, и Господь тебе поможет.

Что-то в голосе Жиля де Ре насторожило девушку, но задумываться она не стала. Барон советовал не хитрить, но она и так никогда этого не делала, к чему? Однако из-за такого прощания небольшое чувство тревоги осталось, словно барон знал что-то тайное и не слишком хорошее. Жанна вздохнула: вместо того чтобы вести солдат в Орлеан на выручку, она уже который месяц вынуждена объяснять и объяснять, что ее помысли чисты и она действует по совету Голосов.

Рядом уже третью неделю не было насмешливого Жиля де Ре, не сыпал своими комплиментами Жан Алансонский, не ругался на чем свет стоит Ла Гир… Зато с утра до вечера изощренными вопросами закидывали прелаты. Каждое утро в доме королевского нотариуса мэтра Рабато появлялись ученые мужи, изводившие ее каверзами. Жанна поняла, о чем говорил перед отъездом из Шинона Жиль де Ре. Сначала она пыталась серьезно задумываться над каждым ответом, но быстро поняла, что пятеро дотошных прелатов легко запутают ее, если будет раздумывать, и принялась отвечать то, что немедленно приходило в голову. Главное – не врать, а там пусть думают, что хотят. Жанна оставалась сама собой, и это ее спасло.

Почти три недели она объясняла и объясняла! Когда услышала Голоса, как выглядели фигуры святых, что говорили и когда именно, зачем армия, если Господь поможет ей одержать победу, на каком языке разговаривали с ней архангел Михаил, а святые Екатерина и Маргарита? И снова: где, когда, как, зачем? Вопросы задавались вперемежку и сразу с нескольких сторон. Бывало, девушка даже выходила из себя. Чего они не понимают? Солдаты будут сражаться, а Господь поможет! Как помочь тому, кто сам ничего не делает? Почему Господь выбрал именно ее? Как бы ей самой хотелось это знать! Но она не знала, а потому просто пожимала плечами…

– Отправьте меня в Орлеан, и я на деле докажу, для чего послана и на что способна!

Как ей хотелось вернуться в те дни, когда Жиль де Ре безжалостно гонял, тренируя! Или вообще домой в Домреми к родным, на берег ручья, к Буку! Но еще больше ей хотелось, чтобы уже закончилась эта неизвестность и ей дали возможность помочь осажденному Орлеану, а потом поскорее короновать Карла. Тогда можно будет и домой…

Наконец множество допросов и расспросов закончились, но Жанне пришлось еще раз пройти проверку у женщин. И вот закончилось и это. Что теперь скажут ученые мужи? Неужели после стольких мучений придется отступить? Жанна для себя решила, что, если ей не поверят или примутся затягивать дело дальше, удрать, разыскать Бертрана де Пуланжи, Жана из Меца и вместе с ними пробраться в осажденный Орлеан, чтобы там поднять горожан на сопротивление годонам. Хорошо бы, конечно, найти барона де Ре, но где его искать? Как она теперь понимала Жиля, злившегося на тянучку дофина! Столько времени потеряно зря, и это тогда, когда важен каждый день!

Всему в жизни приходит конец, закончились и мучения Жанны, ей объявили, что пора из Пуатье… нет, не в Орлеан, а в Тур, там ее уже ждут. И вот она в Туре – городе мастеров, прежде всего оружейников! Приехала не просто так, а чтобы заказать полный комплект доспехов!

Казначей дофина Эмон Рагье страдал, словно от зубной боли – приходилось выплачивать немалые деньги из и без того нищей казны его хозяина на экипировку какой-то глупой девчонки! Это Жиль де Ре, у которого денег куры не клюют, мог со смехом выкладывать на нее монету за монетой, а с дофина что взять?! Пусть бы де Ре и заказывал за свой счет ей доспехи… Но как ни вздыхал казначей, а платить пришлось, причем и оружейнику, и художнику, изготавливающему для Девы знамя. Нет, против самой Девы Рагье ничего не имел, даже верил (до определенной степени) в ее божественное предназначение, но безумные расходы на начавшуюся кампанию приводили его в ужас.

Пребывание в Туре было для Жанны радостным. Для нее действительно заказали доспехи, одежду, знамя… Но главное – люди, которых девушка встретила в этом городе. Вместе с королевским отрядом приехали ее старые друзья – и Жан из Меца, и Бертран де Пуланжи, они тоже приобретали и подгоняли доспехи. Но самой удивительной оказалась другая встреча.

Жанна возвращалась после очередной примерки усталая, но довольная. Подгонка даже изготовленных по мерке доспехов – дело весьма нелегкое и мучительное. Требовалось проверить все уязвимые места, чтобы нигде металл при движении не впивался в тело, не заедало и не натирало. Несколько человек то надевали, то снимали различные части доспеха, мастера что-то подпиливали и подгибали, снова примеряли, и снова стучали молотки и визжал под руками мастеров металл… Но дело спорилось, постепенно и она сама привыкала к железу на руках и ногах.

А еще усердно работал художник, создававший ее знамя – красивую вышивку на белом треугольном полотнище.

Все это радовало душу. К тому же рядом старые друзья, светило солнце, и думать о войне совсем не хотелось.

Во дворе дома нотариуса Рабато всегда полно народа, а значит, и лошадей, но что-то заставило девушку приглядеться к двум из них внимательней…

– Зорька?.. – шепнула девушка, и лошадь повела ухом на ее голос, а потом повернула голову. Откуда в Туре лошадь Д’Арков?! Сердце оборвалось: неужели отец приехал за ней, чтобы вернуть домой?! И внутри сразу поднялся протест: нет, она не позволит себя увезти, она должна выполнить волю Голосов! Но Жак Д’Арк имеет на это право, если он хоть слово скажет противным прелатам, задававшим сотни вопросов, ее силой отправят обратно в Домреми.

Жанна едва не бросилась бежать сломя голову, прочь. Первой мыслью было разыскать Беранже и Жана и с ними умчаться в Орлеан! Конечно, жаль доспехи и знамя, которые еще не готовы, но уж лучше без ничего, чем вернуться в деревню, не выполнив задуманного! Отчаяние сжало сердце девушки, возможно, она бы и бросилась вон со двора, но тут из двери вышел… ее брат Пьер. Раздался его обрадованный возглас:

– Жаннетта!

Следом на пороге показался и Жан. Вот уж кого она никак не ожидала увидеть! И все же Жанна решила, что, если отец прислал братьев за ней, скорее удерет еще раз, чем вернется в Домреми!

Братья явно были рады видеть сестренку и не выражали никакого намерения схватить ее и куда-то немедленно тащить. Жанна поняла, что уж сегодня возвращать ее домой не будут, а там будет видно… От сердца отлегло.

Девушка не смогла скрыть хлынувшие из глаз слезы радости, да и парни тоже прослезились. Они разглядывали сестру даже со смущением:

– Ой, Жаннетта, какая ты стала!

Опомнившись, она махнула рукой:

– Это что! Вот увидите мои доспехи, тогда поразитесь!

– Ты, говорят, с самим дофином разговаривала…

– Конечно!

– Вот прямо так и разговаривала?

– Прямо так! – Девушка весело смеялась.

– Расскажи, какой он.

– Потом, лучше расскажите вы, как дома, как отец и мать, как вы здесь оказались?

Было заметно, что братья все же чуть смущаются, но постепенно живые расспросы сестры, ее веселый голос, ее смех сделали свое дело, оба принялись рассказывать, перебивая друг дружку. В Тур они приехали вместе с посланцами из Пуатье. Да, те, кто так долго расспрашивал Жанну, отправили своих людей и в Домреми. От них в деревне узнали, что Жаннетта все же добралась до Шинона и до самого короля! О ней очень подробно расспрашивали, особенно про то, какая она прихожанка и как слышала Голоса.

Жан и Пьер никак не могли поверить, что их маленькая веселая Жаннетта запросто общалась с королем и важными персонами. Такое и во сне не приснится: деревенская девчонка сумела попасть ко двору! Конечно, Дюран Лассар покаялся перед Жаком и Изабеллой Д’Арками в своем попустительстве, но когда он стал рассказывать, как весь Вокулёр провожал их настырную дочь, как люди плакали от счастья, что Господь явил давно предсказанную Деву, и на глазах Жака выступили слезы. Упрямый отец, похоже, в глубине души уже признал, что его дочь избрана Господом. Почему же они с Изабеллой Роме едва не почернели от горя, узнав, что девушка успешно добралась до дофина? Что же такое предвидели родители, столь боявшиеся за свою девочку?

Они с легкостью отпустили обоих братьев на помощь Жанне, чего, честно говоря, не ожидали сами парни. А Жаннетте просили передать, что будут за нее молиться и еще чтобы была очень осторожна с прелатами… Почему? – только пожали плечами сыновья, Жаннетта всегда была очень хорошей прихожанкой, даже вон важные посланники из Пуатье признавали ее высокое предназначение… Но все эти доводы не успокаивали Изабеллу и Жака.

Братья присоединились к маленькому отряду Жанны. Они быстро поняли, что сестра пользуется каким-то особенным уважением у окружающих, а уж любовью горожан тем более. Стоило появиться Деве, как вокруг собирались толпы, готовые нести ее вместе с конем на руках.

– Смотри, наша Жаннетта, кажется, и впрямь святая… – кивнул на сестру Пьер.

Жан согласился:

– Я никогда не видел святых, но думаю, Жаннетта вполне это заслужила. Она хорошая девушка.

По вечерам они подробно рассказывали о происшествиях в Домреми, случившихся за время ее отсутствия, а она о том, как жила при дворе дофина.

– Овьетта вышла замуж за Жерара, а нашу маленькую Катрин сватает Колен из Грё.

– Катрин?! – ахала Жанна. Было от чего, сестра Катрин куда моложе самой Девы, рано ей еще замуж. Но Катрин не Жаннетта, в суд не пойдет и сопротивляться не будет, выйдет замуж и станет рожать детей. Пусть, может, так и надо, вместо того чтобы мотаться вдали от дома среди грубых солдат или въедливых прелатов? Но Жанна тут же поняла, что для нее не лучше. Вот выполнит волю Голосов, тогда и о возвращении можно подумать…

Братьев интересовало другое:

– А правда ли, что дофин ест только на золоте? И подковы его коня тоже золотые? И стремена тоже? А королева, какая она? Вот, наверное, кому живется вольготно… Что пожелает, то и делает!

Соня Жан завидовал:

– Спит, небось, сколько влезет, только и встает для обеда или ужина…

Жанна рассказывала, что знала, а знала она немногое, никто ее к обеду с дофином не допускал, и к стременам она особенно не приглядывалась.

Дофин не огромного роста и не толстый, напротив, очень щуплый, точно его не кормят вовсе. Жанне не хотелось говорить о том, что дофин некрасив и длиннонос, сами увидят. Он очень набожен, встает рано и слушает по три мессы за день, исповедуется и причащается. Нет, Карл не устраивает пышных обедов ежедневно, напротив, ест едва ли не в одиночестве. Дофина всегда рядом, она очень печальная, потому что их дети один за другим умирают, едва родившись. Весьма умелая рукодельница, нет, конечно, не прядет и не ткет, но зато вышивает с удовольствием.

Среди придворных у самой Жанны много… знакомых, это не друзья (Жанна впервые задумалась, можно ли вообще при дворе дружить), но очень хорошие люди. Например, герцог Жан Алансонский, это он подарил такую прекрасную лошадь! И все время хвалит и хвалит ее саму.

Кто научил Жаннетту так ездить в седле и писать свое имя? Жанна почему-то чуть смутилась, хорошо, что братья не заметили. Барон Жиль де Ре, он самый богатый человек Франции.

Пьер ахнул: сестра общалась с самым богатым бароном?! Жанна вспомнила это общение и вдруг почувствовала, как ей не хватает насмешника Жиля, насколько она соскучилась по его голосу, черным глазам, его постоянным придиркам и вызовам. Даже сердце сжалось, до чего вдруг захотелось услышать едкое замечание и фырканье барона! Девушка поняла, что если у нее и был при дворе друг, то это Жиль де Ре, от которого пришлось немало вытерпеть. Именно он, а не прекрасный герцог, способный только хвалить. Ведь это заслуга Жиля де Ре, что она прекрасно держится в седле (в ушах немедленно зазвучало: «Прекрати елозить задницей по спине лошади, не то я заставлю тебя таскать ее на своей спине!»), что она не размахивает мечом как попало, а способна ловко загнать его в ножны, что взлетает в седло птицей и спрыгивает так же легко, а ведь раньше едва взбиралась… Нет, без Жиля она, конечно, была бы другой. Где он сейчас и будет ли вместе с ней в Орлеане?

Однажды, когда зашел разговор о мече, Пьер вдруг отозвал Жанну в сторону:

– Жаннетта, мы случайно услышали легенду о мече, спрятанном здесь неподалеку под алтарем церкви… Говорят, он волшебный с пятью крестами… Ты ничего не слышала?

Договорить не удалось, появился Бертран, следом пришел Жан из Меца с сообщением, что основные детали доспехов готовы, надо примерить и подогнать наколенники и ноговицы. Жанна заторопилась к оружейнику. Ей действительно изготовили полный комплект доспехов: шлем с поднимающимся забралом, панцирь на грудь и спину, наплечники, налокотники, рукава, перчатки, наколенники, ноговицы, ботинки… Все это было безумно тяжелым, и сначала девушка просто не представляла, как сможет ходить, не то что бегать в этом облачении.

Рыцарь успокоил, сказав, что, во-первых, бегать не придется, для этого есть конь, во-вторых, со временем и к весу привыкнет, и сами доспехи перестанут скрипеть и врезаться в тело. Но даже если бы они продолжали врезаться, отказаться от такой красоты девушка уже не смогла. Доспехи сделали белыми, начистив до блеска, они сверкали на солнце, словно зеркала, разбрасывая при движении солнечные зайчики! Жанна не могла скрыть восторг! Блеск ее черных глаз был для оружейника дороже монет, выплаченных казначеем Эмоном Рагье.

Под утро ей приснился сон, он был настолько явным, что показалось, будто это не сон вовсе. Жанна отчетливо увидела святую Екатерину, которая произнесла всего одно слово: «Фьербуа…» Девушка проснулась возбужденная, готовая немедленно бежать в аббатство Сент-Катрин-де-Фьербуа, где старый монах столько рассказывал ей о доспехах и их бывших владельцах. Под алтарем часовни зарыт меч с пятью крестами! Конечно, и ее в это аббатство Господь привел не зря, и теперь святая Екатерина тоже приснилась в помощь. Жанна не сомневалась, что меч с пятью крестами дожидался ее.

В тот же день в Фьербуа были отправлены братья с письмом от Жанны к старому монаху, чтобы откопали тот меч и прислали ей в Тур. Для себя девушка решила, что, если только будет возможно, сам меч никогда не применять, ей претила сама мысль о возможности убийства кого-либо, даже годона! По ней лучше бы проклятые убирались прочь подобру-поздорову… Будь рядом барон де Ре, посмеялся бы над такими мыслями, Жиль всегда твердил, что враг пришел с оружием, потому его и гнать надо не словами, а мечами! Жанна оправдывала кровожадность барона тем, что он много видел крови и смерти на войне. Ничего, закончится проклятая война, все смогут измениться к лучшему, все станут другими. Ей казалось, что стоит только короновать дофина, и во Франции, обретшей законного, избранного Богом короля, наступит другая, прекрасная жизнь, в которой будут царить доброта и любовь.

Меч действительно нашли там, где назвала Жанна, правда, старый монах помочь ничем не смог, он умер через пару дней после своей встречи с девушкой, давно болел, а как рассказал все, что должен был, Деве, так и умер. Сам меч был таким, каким его описала Дева – с пятью крестами. Это увидели, когда очистили ржавчину с пролежавшего столько десятилетий в земле клинка. Находку тут же посчитали чудом, и меч доставили в Тур как величайшую ценность. Для него были изготовлены красивые ножны и даже не одни.

Но куда больше обнаружения меча девушка была рада своему знамени. Меч – это почти всегда убийство, смерть, это знак войны, а знамя – то, чем можно повести людей за собой на благое дело. Позже она скажет, что ценила знамя в сорок раз больше, чем меч.

Жанна радовалась, как дитя, ей казалось таким важным, что у нее будет свое знамя, именно такое, каким она сама его придумала, с вышивкой на белом фоне, так хорошо видное издали. Девушка не раз представляла себе, как поднимет это знамя и солдаты, поверив в близкую победу, пойдут в атаку на врага. Что будет дальше, старалась не думать.

Война – всегда боль, кровь, смерть… Как бы сделать так, чтобы противник сам понял, что она сильнее? Жиль де Ре твердил, что стоит ей оказаться перед лицом врага, и все мысли о возможности победы через убеждение исчезнут сами собой. Меч перед глазами излечит от любой жалости куда быстрее любых разговоров. Может, он прав? Ведь годоны только посмеялись над ее письмом, мало того, плененным оказался один из отправленных к ним герольдов.

Ничего, успокаивала себя Жанна, это только пока они не видели мощи новой французской армии, решимости людей, пришедших с ней! И снова получалось как-то не так, значит, не призывы и увещевания заставят годонов сдаться, а сила оружия?

Временами девушку охватывало настоящее отчаяние, она не хотела воевать, но так хотела освободить милую Францию и короновать дофина! Вдруг Жанна вспомнила ответ, данный ею же прелатам. На вопрос «Если Бог будет помогать тебе одерживать победы, то зачем тогда войско?» она только пожала плечами:

– Солдаты будут воевать, а Бог им поможет.

Что, они сами не знают поговорки «Помогай себе сам, и Бог тебе поможет»? А как же иначе?

ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА

Орлеан ждал, томясь который месяц в осаде, сначала ждал просто помощи, потом непонятно чего, а теперь чуда, которое должно случиться с приходом Девы. И среди осажденных, и среди осаждавших хорошо известно пророчество мага Мерлина о Деве из Лотарингских лесов, которая освободит Орлеан и Францию. Поэтому, когда известие о появлении Жанны в Шиноне у дофина пришло в город, орлеанцы воспрянули духом. Англичане в ответ смеялись:

– Пока ваш дофин проснется, мы успеем Орлеан уморить голодом или вообще сровнять с землей!

Основания для самодовольства у осаждавших были. Город был очень умело окружен неприступными фортами. С запада все подходы перекрывала линия бастилий Сен-Лоранс, Круа-Буассе, Руан и Париж, на севере стеной стоял Орлеанский лес, через который если и можно было пройти одиночкам, то ни доставить продовольствие, ни подвезти боеприпасы невозможно. На востоке дороги надежно перекрывал небольшой, но толковый форт Сен-Лу. Но в самой сильной позиции находился форт Турель на левом, южном берегу Луары. Крепость, стоявшую на самом берегу реки, у основания полуразрушенного моста, со стороны берега прикрывал форт Сен-Огюстен, а от возможной переправы со стороны Орлеана защищал форт Сен-Жан-де-Блан. Пока стоял Турель, держалась и осада, но взять этот форт было практически невозможно, глубокий ров, высокая насыпь, ровное пространство перед рвом, проглядываемое и простреливаемое из-за старательно вырубленного кустарника, оставляли мало надежды любому штурмующему.

Конечно, все эти форты можно было захватить и уничтожить, но только при наличии большой армии и, конечно, желания. Ни того, ни другого у дофина Карла не было. Он прекрасно понимал, что сдача Орлеана будет равносильна полному его поражению, это станет лишь делом времени, но ничего не предпринимал, словно надеясь на чудо.

И вот это чудо явилось – Дева пообещала освободить Орлеан! Дофин мало задумывался, как она это сделает, но отправить в осажденный город обоз с продовольствием и подкреплением армии согласился. Даже если не освободит, то хоть на какое-то время поддержит осажденных, и горожане перестанут засыпать его просьбами о помощи. Обоз было решено собрать в Блуа, туда же подойдут все отряды, которые должны помочь этому обозу пробиться к городу. На том, чтобы воевать по-настоящему и действительно снять осаду, вообще-то никто не настаивал. Как получится. Слишком долго был в осаде Орлеан (целых двести дней), чтобы надеяться на быстрое ее завершение. Одна только Жанна упорно твердила об освобождении города.

Дофин пожал плечами:

– Пусть освобождает…

И вот они в Блуа, рядом с Жанной ее верные Бертран, Жак из Меца, Жан Д’Олон, братья Жан и Пьер. Уже в лагере она встретила и знакомых по Шинону. Девушка улыбнулась, издали услышав ругань Ла Гира, неисправимый капитан снова поминал тысячу чертей! Правда, едва завидев Деву, смущенно умолк.

Не видно только герцога Алансонского и пока Жиля де Ре. Но едва успела как-то устроиться в отведенной ей палатке, как барон пришел сам.

– Поздравляю! – Жиль сжал ее руку повыше локтя. Было больно, но Жанна стерпела, не так часто услышишь от барона человеческую, не насмешливую речь. Барон не сопровождал девушку в Тур, они уже давно не виделись. Пока Жанну мучили прелаты и оружейники, Жиль занимался подвозом продовольствия и оружия для Орлеана. Зато теперь они снова вволю наговорились, барон не насмехался, напротив, был внимателен и даже мил. Он сразу заметил, что кроме возбуждения от того, что ее экипируют, как настоящую воительницу, Жанну что-то гложет. На вопрос, что, она едва не расплакалась.

– Что?! Тебя кто-то обидел?

– Нет…

– Ты… боишься?

Снова помотала головой.

– Жанна, я тебя уже неплохо знаю, если слезы, значит, произошло что-то серьезное.

– Я не слышу Голоса…

Она сказала это почти шепотом и очень горестно. Та-а-ак… барон закусил ус, но сразу опомнился. Девочка явно просила у него помощи, надеялась на него.

– Давно?

– Нет, после того как сказали о мече, больше не слышу…

– А раньше что, каждый день разговаривали?

– Нет, но если я спрашивала, то советовали сразу.

– А сейчас что ты спрашивала?

– Я… я не знаю, что делать дальше.

– Что именно ты не знаешь? Что нужно идти на Орлеан и снимать осаду? Почему это должны тебе советовать? Помнишь, ты твердила Ла Гиру, чтоб не поминал имя Бога всуе? А сама? Наверное, ты можешь все сама, если тебе не подсказывают. Думай.

Видя, что она начала немного успокаиваться, Жиль чуть улыбнулся:

– Воительница… тоже мне! Чуть что – в слезы! Вытирай слезы, и давай поговорим, может, что толковое посоветую.

Жанна звучно хлюпнула носом.

– Сколько раз говорил: не сопи, это некрасиво! Ну, так в чем сомнения?

– Когда меня окружают горожане и простые люди, все хорошо, они добрые и милые. А когда вокруг солдаты… Нет, они тоже… милые, только очень грубые… И ведут себя в Блуа словно… годоны.

Так… девочка столкнулась с грубой правдой жизни. Конечно, при дворе у Карла даже Ла Гир вел себя куда скромней, чем среди солдат. Но не это страшно, в одном Дева права – дисциплина в армии хуже некуда. С одной стороны, сказались многие военные неудачи, с другой – что наемники, что ополчение не робкого десятка, и паиньками их не назовешь, а от постоянного безделья и вовсе бесятся. Что ж, прекрасный урок Деве Жанне.

– Слушай меня внимательно. Главное в армии – это даже не оружие, оно может быть отменным или простым, а те, кто это оружие держит в руках. И для побед важны не только и не столько боеприпасы, сколько боевой дух. А боевой дух – это дисциплина прежде всего, если ее нет, призывать к победе бесполезно.

Знаешь, почему мои отряды никогда не стоят в городах? Да никакой нормальный город, если он не в осаде, не рискнет расположить у себя армию! А в Блуа по улицам ходит множество здоровенных вооруженных мужиков, которые от нечего делать ищут приключения на свои задницы! Если у троих мужчин окажутся в руках мечи и им нечем заняться, они обязательно передерутся. Это не говоря уже о продажных женщинах. Мужчина, проведший ночь в постели у красотки, наутро едва ли боеспособен.

– Что же делать?

– Думай, Дева, думай! На то ты и прислана Господом, понимаешь, Господом! И прислана не столько дофину, сколько сначала Орлеану. Если ты хочешь повести за собой людей, сначала сделай так, чтобы они слушали тебя. Вести на Орлеан тот сброд, что сейчас толчется в Блуа, значит погубить множество людей и проиграть все.

Ты Дева, значит, за тобой должны идти, как за Девой, причем данной нам по Божьей воле!

Жиль, как всегда, резок, но он прав. Жанна вдруг поняла, что, пока она не заставит собравшихся в Блуа людей загореться единым желанием победить, вести их куда-то действительно означает обрекать на гибель. Победить годонов можно только с чистыми помыслами и чистыми душами. Для этого требовалось не просто служить мессы, а исповедоваться, причащаться, изгнать из лагерей блуд и пьянство!

По тому, как Жанна вскинула голову и загорелись ее глаза, барон понял, что достиг своего. Мысленно поблагодарив Господа, что помог подсказать Деве нужное, Жиль поинтересовался:

– Что делать будешь?

Жанна рассказала о своих мыслях. Барон остался доволен:

– Никогда не думал, что смогу учить посланницу Божью чему-то кроме езды на коне и владению мечом. Но ты способная ученица и станешь хорошим военачальником.

– Я военачальником?! – Губы даже дрогнули, а в глазах появилась непрошеная влага.

– Чего ты испугалась? Ты же завела себе знамя, а если есть знамя, значит, за ним кто-то пойдет в бой. И теперь тебе решать, куда поведет людей это знамя.

– Я… я думала, что просто смогу вдохновить…

А ведь он сам сначала тоже так думал. Именем и обликом этой девчонки Жиль де Ре надеялся увлечь на войну многих людей, но теперь понимал, что у нее миссия куда тяжелее. Ей придется не просто размахивать знаменем, чтобы построить армию для марша, но и чтобы вести солдат в бой! Барон вдруг отчетливо осознал, что это дитя через несколько дней окажется впереди наступающих! Она будет самой заметной, самой уязвимой, и в нее первую полетят стрелы врага, тут не спасут никакие доспехи. Стало страшно.

Но она не имеет права пугаться – тот, кто боится, проигрывает бой, не начиная его. Как научить эту девчонку не бояться, причем не бояться разумно? Почему-то раньше о том, что будет, когда армия будет собрана, Жиль не задумывался вообще. Он не представлял себе, что Жанна станет участвовать в боях, хотя и твердил ей о жестокости сражений, о необходимости владеть мечом, но, говоря это, видел на месте ее себя. А теперь хотелось только одного – защитить этого, по сути, ребенка от той самой жестокости.

Ладно, ее дело привести армию к Орлеану, там обойдутся без нее. Дофина разбудила, и за то спасибо.

Но Жанна так не думала. В тот вечер она долго стояла коленями на молитвенной скамеечке. О чем беседовала с Господом? Об этом не знал никто, у Девы свои разговоры с Богом.

А утром в лагере начало твориться что-то невиданное.

Едва забрезжил рассвет, как взревевшие трубы подняли на ноги весь лагерь. Капитаны и их подчиненные выскакивали, одеваясь на ходу и пытаясь понять, что могло случиться. Столь ранний подъем мог означать либо внезапную атаку врага, либо прибытие какого-то уж очень важного военачальника. Но врагу взяться в Блуа неоткуда, а главный военачальник, отсутствовавший в лагере – дофин, – туда и не собирался, остальные на месте.

Немного погодя суматоха улеглась, и оказалось, что весь шум подняла Дева, потребовавшая построения с рассветом. Зевавшие и почесывавшиеся солдаты, да и сами капитаны интересовались друг у дружки, чего это ей вздумалось. Все равно выступать только через пару дней, почему бы не дать людям нормально отдохнуть и выспаться? На рассвете самые сладкие сны, особенно если всю ночь обнимался с красоткой и заснул лишь под утро!

Сама Дева была в начищенных доспехах и свежа, точно спала не несколько часов, а всю ночь. Она объезжала наспех выстроенные ряды на коне со знаменем в руке. Солдаты хмуро провожали глазами девушку, ворча и позевывая. Что за дурацкая блажь?

Но вот раздался ее голосок, вроде и негромкий, но точно серебряный, и сонная орава вмиг примолкла.

– С сегодняшнего дня подъем с рассветом будет обязательным. Пьянки категорически запрещаются. Все гулящие женщины должны покинуть лагерь немедленно. – Не успели ошарашенные солдаты сообразить, как она продолжила: – Все, кто встает под мое знамя, должны исповедаться и причаститься. Мессы будут служиться ежедневно по два раза, присутствовать нужно всем.

Она не кричала, не ругалась, не требовала, она словно просила, но как?! Так, что ни у кого не возникало даже поползновения не подчиниться! Никто не спросил, не возразил, все только смущенно кряхтели.

Жиль, вместе с остальными выскочивший из своей палатки, быстро понял, что Дева просто пытается навести порядок, о котором говорилось вчера, и решил пока не мешать. Сначала он, построив своих людей и встав перед ними, скептически наблюдал. С оравой непротрезвевших, грубых сквернословов она собиралась справиться добрым словом! Нет, эта девчонка неисправима!

Но когда зазвучал голосок Жанны, сам барон, как и остальные, почему-то понял, что подчинится! Сотни грубиянов, по сравнению с которыми даже несдержанный Ла Гир казался образцом вежливости, стыдливо приумолкли, точно набедокурившие мальчишки. Возразил только сам Ла Гир, все также смущенно скребя растрепанный ото сна затылок, он поинтересовался:

– Так… чего мы там не видели?..

– Где, капитан, на мессе? А вы давно ее слушали? А исповедовались?

Жиль с ужасом ожидал хохота, но не дождался. Ла Гир так же смущенно протянул:

– Давненько…

Дева согласно кивнула:

– Я понимаю, что на войне трудно наладить жизнь. Но теперь все будет по-другому. Чтобы разбить годонов, мы должны сначала очиститься душой сами, иначе помощи Господа нам не ждать.

Вот что она такое особенное сказала?! Они сами не понимали, что, богохульствуя и сквернословя, не стоит надеяться на Божью помощь? Или что человеку, очистившему душу покаянием, жить легче? Кто же этого не знал? Только делать никто не делал. А тут появилась Дева, нежным, почти детским голоском сказавшая: «Теперь мы будем жить иначе, лучше и чище, и Господь нам поможет», – и вся эта орава полубандитов поверила!

Кажется, не один Жиль почувствовал, как горло перехватил спазм. Оглянувшись, он увидел, что большинство стоит с такими же, как у него, потрясенными лицами. Прикажи Дева сейчас строем двинуться на Орлеан с голыми руками, ей-богу, пошли бы! Но не приказала, просто повторила, что нужно ежедневно слушать по две мессы, всем исповедаться и вести себя пристойно, потому как скоро предстоят важные дела.

Позже потрясенный Ла Гир, крутя головой, признавался:

– Точно ангела перед собой увидел! Вот ей-богу! Никогда не думал, что увижу, но увидел!

А тогда, не успели разойтись, как увидели еще одну занятную картину.

Это солдаты внимали голосу Девы с восхищением, продажных женщин ее слова не проняли. Покинуть лагерь?! Ишь какая, как бы не так! Куда им деться, не овец же пасти! Женщины стояли, подбоченясь и насмехаясь. У барона руки чесались вышвырнуть красоток вон, но он не мог выйти из строя и вынужден был наблюдать.

Дева подъехала к шлюхам и вежливо объяснила, что им в лагере не место, лучше бы уйти, не то хуже будет. В ответ раздался визгливый хохот. Весь строй выжидающе затих. Барон с ужасом подумал, что сейчас все достигнутое будет вмиг потеряно, если Жанна не сумеет справиться с женщинами, то и подчинения мужчин ей тоже не видать, все вернется на круги своя… Одна из шлюх попыталась ухватиться на уздечку лошади, на которой сидела Дева, и потянуть на себя. И тут произошло то, чего уж барон-то не ожидал. Дева выхватила меч и с силой плашмя шлепнула им по толстому заду красотки. Та взвизгнула, отпустив уздечку, тогда Дева еще раз также плашмя огрела ее по спине. Не выдержав, меч… обломился! Но и полученного вполне хватило, чтобы женщина, заорав благим матом, бросилась прочь. За ней, подхватив юбки и визжа, припустили остальные. Им вслед несся дружный мужской хохот!

Не выдержав, Жанна тоже рассмеялась, уж больно уморительной была картина улепетывающих со всех ног шлюх и ее поломанный меч.

– Хорошо бы, чтоб наши мечи пришлось применять только так – лупя по спинам удирающих! – Дева подняла обломок, вызвав рев восторга у наблюдавших. Строй мгновенно был сломан, ее окружили сотни воодушевленных мужиков, готовых то ли целовать стремена, то ли нести на руках вместе с конем невесть куда.

В тот день священники устали выслушивать многочисленные исповеди и прощать грехи вчерашним богохульникам. Все обещали больше не пить, не знаться со шлюхами, не ругаться и… посещать мессы ежедневно.

Потрясенные не меньше своих солдат капитаны собрались втайне от Девы на совет. Это не был военный совет, хотелось просто обсудить увиденное. Девчонка в один миг сумела привести в божеский вид ораву бандитов! Повинуясь ее тонкому голоску, головорезы, на счету которых немало тяжелых боев, как овечки пошли на мессу и на исповеди! Что это, если не чудо?! Всех охватывал не просто восторг, многие признавались, что стискивало в груди от спазма. Ла Гир мотал головой:

– Не могу, ей-богу, не могу!

А чего не может, не объяснял. Когда первая волна восторга слегка схлынула, Жиль де Ре поднял мучивший его вопрос:

– В лагере все хорошо, а вот как будет в бою?

– Барон, вы думаете, она струсит?

Конечно, ожидать от молоденькой девчонки, даже если это Дева, что не крикнет «ой, мамочка!» и не бросится бежать, тяжело, но всем верилось, что и в бою Дева окажется на высоте. Барон помотал головой:

– Не струсит, я ее знаю, упрямая и твердая. Вот этого и боюсь.

– Чего?

– Что полезет вперед под стрелы и снаряды! И что убьют в первом же бою!

Мгновенно стало тихо, даже слышно потрескивание светильников. Кажется, в этот миг умудренные военным опытом капитаны осознали, что годоны не французы, им увещевания Девы не нужны. Что будет, если она действительно пострадает?!

Первым опомнился Ла Гир, привычно чертыхнувшись, он тут же перекрестился и объявил:

– Ее нельзя допускать на поле боя!

– И как вы это собираетесь делать? Неужели думаете, что Деву можно заставить сидеть в палатке, пока вы будете биться?

– Нет, конечно. – Рука Этьена полезла в затылок. Остальные тоже задумались. Теперь выход предложил Дюнуа, прибывший из осажденного Орлеана в предыдущий день:

– Хоть это и грех, но придется обмануть.

– Кого?

– Деву, а заодно и годонов.

– Как это?

Капитан сделал знак, и головы боевых капитанов склонились над столом, где он принялся что-то рисовать прямо на деревянной поверхности стола. Немного погодя Ла Гир помотал головой:

– Нечестно это, но другого выхода нет. Пусть и правда сидит в Орлеане, пока мы его освобождать будем. Зато солдаты будут знать, что Дева там, значит, надо стараться.

Все согласились, что именем Девы поднять солдат на штурм укреплений годонов будет нетрудно.

Перед тем как всем разойтись, Ла Гир строго предупредил:

– Только молчок! Чтоб ни-ни!

При этом он особо выразительно смотрел на Жиля де Ре. Барон и сам понял, что, чтобы не лгать Деве, придется держаться от нее подальше. Сказать неправду, глядя в эти черные глаза, он никак не мог.

Капитаны были горды своим решением и своей договоренностью, теперь самым главным казалось спасти Деву, и как ни пытался барон де Ре объяснить, что сама Жанна такого не приемлет, не получилось.

Закончились последние приготовления, собранная в Блуа армия была очень внушительной и горела желанием скорее расправиться с годонами и освободить Орлеан. Пришло время выступать.

Впереди войска с хоругвями и пением шли священники, распевая гимны. За ними ехала Жанна в полном рыцарском облачении, потом тянулись солдаты и огромный обоз. Жители Блуа махали руками вслед необычному полководцу и ее армии, женщины и мужчины качали головами: ну и военачальник, совсем девчонка…

– Слышь, Пьер, куда капитаны смотрят, девчонка в доспехах долго не выдержит, в них и полдня проходить тяжело… – покачал головой старый воин, указывая на Деву своему, такому же согнутому немалыми летами приятелю.

Тот кивнул:

– Замается бедная…

Боевые друзья еще долго обсуждали, что только такая глупышка могла напялить на себя полный доспех в походном строю. Остальные капитаны ехали налегке, для железяк есть оруженосцы, и коня ни к чему мучить… А уж про то, что жарко будет, и говорить нечего…

Бывалые воины оказались правы, только Жанна ехала в боевом облачении, держа развевающееся на ветру знамя. Но делала это девушка не ради того, чтобы выделиться. Такие же опытные рыцари посоветовали несколько дней не снимать доспехи, чтобы привыкнуть к их тяжести на плечах, понять, где еще нужно подогнуть или подточить. Вот и маялась бедная девушка на жаре в тяжелых латах, только шлем сняла, хотя и к ограниченному забралом обзору тоже нужно было привыкать.

Теперь Жанна поняла, какой это тяжелый труд быть рыцарем, в латах и ходить-то трудно, а предстояло еще и бегать, и даже драться. О последнем девушка старалась не думать. Она не могла думать о том, что ей придется убивать людей, пусть и врагов, пришедших на ее землю незвано. Конечно, девушка в блестящих доспехах и со знаменем в руке на красивом коне выглядела очень эффектно, но Жанна с удовольствием сменила бы этот приметный «наряд» на простую деревенскую одежду. Латы сковывали движение, немилосердно давили на плечи, руки, ноги, в них было жарко и душно. Но ни жаловаться, ни подавать вида, что ей плохо, нельзя: позвала вперед – должна вести.

Жанна ехала, оглядывая окрестности, и убеждала сама себя: что такое ее мучения по сравнению с той миссией, которую она должна выполнить? Нельзя думать о себе, нужно думать о тех, кто в Орлеане ждет не дождется спасения, о тех, кто идет сзади, пыля усталыми ногами, кто едет, таща тяжеленные орудия… Но главное, все время надо помнить, что она, Жаннетта, которую теперь все зовут Девой Жанной, не сама по себе, она исполнительница Божьей воли, а потому не имеет права ни отступить, ни испугаться, ни даже просто раскиснуть или показать, что ей плохо. Она должна выдержать все, и эти страшно тяжелые и неудобные латы – самое легкое из того, что ей предстоит.

Девушка так увлеклась осознанием своей роли, что не задумалась, почему столь странно движется войско. Почему впереди оказался обоз, а знамена с черными крестами на золотом фоне, под которыми воевали всадники Жиля де Ре, тащатся сзади… Причем и обоз почему-то отправился не весь, а только его половина. И шли они… левым берегом Луары, в то время как сам Орлеан и позиции Толбота, которые собиралась первыми атаковать Жанна, находились на правом. Она слабо представляла себе расположение города и вражеских позиций, кроме того, так устала, что вечером слезла с коня только с помощью пажа.

Вяло проползла мысль, что Жиль де Ре обязательно выругал бы за такое «корячение», но сил на изящную посадку и ловкий прыжок с седла на землю не оставалось. Болело все тело, очень хотелось пить, полежать на травке, распрямив онемевшие в латах спину и плечи, сбросить эту тяжесть. Но когда оруженосец Жан д’Олон и паж Мюго попытались помочь ей снять доспехи, девушка категорически воспротивилась:

– Я буду спать в них!

– Зачем?

Не могла же она сказать, что если снимет, то завтра попросту не сможет заставить себя снова надеть эту груду железа.

Жиль де Ре примчался, как только встали на привал. Тревожно всмотрелся в лицо:

– Ты как?

Жанна с усилием тряхнула головой, отбрасывая слипшиеся от пота волосы:

– Хорошо, все в порядке.

– Сними все и просто полежи, выпрямившись, на земле, полегчает.

– Нет, я не буду снимать доспехи.

Барон понял, что не все так хорошо, как она пытается изобразить, хотя это было понятно и по измученному лицу.

– Слушай меня, девочка, ты можешь сколько угодно строить из себя опытного рыцаря, у меня все равно опыта больше твоего. Доспехи на ночь нужно снять, в них никто не ходит целый день и не спит тем более. Завтра ты встать не сможешь, если не снимешь.

Это Жанна понимала и сама, но заупрямилась. Жилю можно сказать откровенно, потому она тихонько вздохнула:

– Если я их сниму, то завтра не смогу надеть.

Что мог ответить де Ре на такую откровенность? Только покачал головой и втайне от Жанны напомнил ее оруженосцу и пажу, чтобы забрали хоть знамя и почаще смачивали волосы Девы во время движения, следующий день обещал быть жарким.

Еще один тайный совет подтвердил правильность решения капитанов – Дева есть Дева, даже посланная Господом, она кроме несгибаемого духа имеет бренное тело, которому попросту тяжело.

На следующий день предстояло выйти на берег напротив Орлеана. Никто штурмовать город с этой стороны не собирался, капитаны решили переправить подошедшую часть обоза и саму Деву с несколькими десятками солдат на правый берег немного выше по течению, чтобы они смогли войти в город и там дожидаться подхода остальной армии уже по правому берегу. Конечно, это было долго и сложно, но другого способа уберечь Деву от атаки на позиции Толбота капитаны не видели.

Барон де Ре смеялся:

– Вы еще не представляете, что нам предстоит вынести, когда Дева догадается!

Ла Гир кивал:

– Боюсь, она вспомнит мои ругательства. Только бы не полезла атаковать Турель до вашего подхода, она может.

Было решено, что вместе с Девой переправится и Дюнуа (Бастар Орлеанский), главной задачей которого на ближайшее время будет удерживать Деву от каких бы то ни было действий. Жиль де Ре предупредил, что это будет очень нелегко:

– Она так уверена в помощи Господа, что может пойти на позиции врага одна безо всякой армии.

Когда на следующее утро запели армейские трубы, возвещая подъем, Жанна с трудом разлепила глаза, чувствуя, что попросту не может подняться. Спать в латах занятие не из легких, болело и без того уставшее за предыдущий день тело, не поднимались руки и ноги, трещала голова… И очень хотелось снова закрыть глаза и еще хоть чуть-чуть полежать. А проснуться лучше всего под птичьи трели дома в Домреми. Жанна едва не заплакала от жалости к себе, но тут же заставила себя подняться и отправиться умываться. Холодная вода немного взбодрила, стало легче дышать. Жан д’Олон покачал головой:

– А что же будет днем, ведь сегодня жарко…

Дева отмахнулась:

– Вытерплю.

И все же на коня взобралась с трудом лишь благодаря усилиям верных помощников.

И снова под ногами коней заросшая дорога, снова пыль и жара… Мюго предложил забрать знамя, ни к чему его все время нести самой Деве, так не делает никто из рыцарей. Жанне очень хотелось возразить, но она чувствовала, что сама едва держится на коне, потому древко отдала.

Конные отряды добрались бы быстро, но движение сдерживал обоз и пешие воины. Мерная поступь лошади страшно укачивала, особенно Жанну, не сумевшую выспаться ночью в неудобных латах. Хотелось пить и спать, но девушка держалась из последних сил. Оглянувшись, она поняла, что не одна едва держится на ногах, многие пешие тоже сильно устали и бредут, с трудом передвигая ноги. А как же идти в атаку, если все так устали?

Нет, как только они завидят позиции неприятеля, проснутся! Обязательно проснутся!

Сама Жанна очнулась, когда они подошли к заставе Буше. Впереди высились крепостные стены и верхушки соборов.

– Что это?! – почти с ужасом прошептала Жанна.

– Орлеан, – пожал плечами Бертран, ехавший следом.

Ужаснуться было от чего, это действительно стены Орлеана и окружающие его форты, занятые врагом, но город на другой стороне реки! Между Жанной и Орлеаном, вольно раскинувшись, текла Луара! Несколько мгновений девушка просто не могла ничего вымолвить. Они на противоположному берегу! Как же теперь эти умники, называющие себя боевыми капитанами, собираются переправлять войско?!

Она объявила сбор военачальников. Капитаны собрались, как-то странно пряча от Жанны глаза, девушка решила, что им стыдно, потому что умудренные опытом вояки так сплоховали! Основной удар ее возмущения принял на себя Бастар Орлеанский граф Дюнуа, командовавший обороной города. Он спокойно выслушал разгневанную Деву и попытался объяснить:

– На левом берегу не просто позиции Толбота, там до Орлеана несколько городов, занятых годонами, пройти мимо них с войском и обозом очень тяжело. Начинать военные действия еще и в этих городах значит надолго оттянуть помощь Орлеану. Путь по левому берегу куда безопасней.

– Для кого?!

– Для обоза и всего войска.

Жанна скривила губы, ее душили обида и возмущение.

– Как теперь переправлять войско на правый берег? У вас есть достаточное количество лодок, граф?

И снова капитаны, даже Жиль, отводили глаза в стороны. Это окончательно убедило Жанну, что они осознали глупость, которую сотворили. Но укорять некогда, надо срочно придумывать выход из положения. Откуда девушке было знать, что этот выход уже давно осуществляется, в лагере присутствует только сам Жиль де Ре, а его отряд возвращается в Блуа, чтобы проследовать в Орлеан теперь уже правым берегом, но без большущего обоза и, главное, без Девы, которую подвергать опасности никто не хотел. Также еще несколько отрядов, вроде «отставших» по пути.

Дюнуа предложил переправить Деву с несколькими десятками солдат, чтобы она могла войти в город и ждать остальных там, и обоз с продовольствием и оружием. Жанна категорически отказалась. Бастару пришлось призвать на помощь все свое красноречие. Он убеждал, что в городе Деву ждут, наверняка заметили появление на левом берегу войска и если увидят, что все отходят, горожане упадут духом совсем.

– Вы должны быть там.

– Я должна быть во главе войска!

Жанне казалось, что, не увидев ее знамени впереди колонны, воины обязательно потеряют боевой дух. Дюнуа принялся утверждать, что одно понимание, что Дева в Орлеане, заставит армию пройти неблизкий путь ускоренным шагом. В общем-то, так и было.

После долгих уговоров девушка наконец согласилась. Де Ре дал от лица всех солдат торжественную клятву поспешить в Орлеан.

– Барон, обещайте еще, что солдаты не будут пить и не станут избегать мессы.

Жиль едва сдержал улыбку, в этом вся Жанна.

– Клянусь!

Тут девушка сообразила, что обоз, который предстояло переправлять, слишком мал, в Блуа собирали куда больше. И снова Дюнуа изворачивался как мог, не говорить же, что половину оставили в Блуа, чтобы не тащить сначала туда, а потом обратно! Удалось убедить, что остальное непременно переправят завтра и сразу в сам Орлеан. Хорошо, что девушка ничего не смыслила в географии, понимая карту, нетрудно сообразить, что переправить прямо в Орлеан с левого берега ничего нельзя. Но Жанне никто карту не показывал, Жиль предупредил, что сообразительная Дева может все понять и без объяснений.

– Барон, чего вы ждете?! Отправляйтесь обратно немедленно, возвращаться в Блуа, а потом еще идти правым берегом придется долго!

– Э нет! Сначала вы переправитесь, потом мы уйдем.

У Жанны упало сердце. Что это, предательство? Почему они категорически настаивают, чтобы она сама переправилась в Орлеан, а войско, не торопясь, отправилось обратно в Блуа?! Жиль, видно, понял, успокоил:

– Жанна, я тебя хоть раз обманывал? Мы доберемся в Орлеан быстро, надеюсь, по пути годоны не сумеют оказать нам серьезное сопротивление.

– Где по пути? – Девушка, кажется, начала что-то понимать.

– На правом берегу несколько мелких крепостей, оставлять которые в тылу опасно, придется чуть повоевать. А отсюда не торопимся уходить, чтобы внимание годонов из той же Турели было отвлечено на нас, а не приковано к вам. Как только вы будете в безопасности, армия отправится в обход быстрым шагом. Без обоза пойдет куда легче.

Жанна кивнула: не столь они бестолковы, как показалось, просто им известно куда больше, чем ей.

– Поспешите, барон.

– Послушай меня, ты помнишь мои знамена?

– Да, черные кресты на золотом фоне.

– Не прогляди, когда я стану нападать при подходе. Нам предстоит подходить со стороны основных фортов, наверняка будут бои.

Жанна только кивнула, кажется, она все-таки поняла хитрость капитанов, но промолчала.

В нескольких лодках разместились сама Жанна, капитаны Дюнуа, Ла Гир, Буссак, братья Жанны, ее паж и оруженосец, верные Бертран и Жан из Меца, а также несколько десятков воинов. На других лодках и баржах разместился обоз. Конечно, это было не все собранное для жителей Орлеана в Блуа, но на первое время вполне хватало. Долго ждали нужного ветра. Наконец, подгоняемые попутным ветром и крепкими выражениями Ла Гира, снова забывшего, что поминать в одной фразе Господа и черта не стоит, отчалили, чтобы, обогнув острова Бурдон и Верхний, причалить к другому берегу, возле деревни Шесси.

Годоны на удивление спокойно пропустили лодки, видно, их внимание действительно было приковано к стоявшей на левом берегу остальной части армии. Жанна поняла, насколько был прав де Ре, твердивший, что уйдет только тогда, когда Дева с обозом переправится.

Ночевали уже в нормальных условиях, Жанне пришлось снять доспехи, спать на кровати в латах нелепо. Зато какое блаженство она испытала, когда вытянулась в полный рост, ощущая под спиной не железяки, а мягкое ложе! Все познается в сравнении… Девушка настолько устала, что спала безо всяких сновидений. Но с рассветом Жанна была уже на ногах и сильно удивилась, узнав, что в город решено идти ближе к вечеру. Дюнуа выдержал требовательный взгляд черных глаз так же спокойно, как делал до этого, объяснил:

– Город бурлит только от слухов о приближении Девы, там может подняться просто восстание, люди готовы идти на годонов с голыми руками. Из Орлеана прибыла добрая сотня человек хотя бы посмотреть на Деву.

Жанна обрадовалась:

– Так это же хорошо, граф, значит, уже сегодня мы сможем атаковать проклятых годонов!

Ее глаза горели от возбуждения, но Дюнуа опустил девушку с небес на землю:

– Кроме призывов к атаке, военачальник должен еще отвечать за тех, кого зовет. Горожане, невыученные и плохо вооруженные, без опыта боевых действий, зря отдадут свои жизни, атаковав позиции годонов. До подхода армии этого делать нельзя.

Жанна вдруг осознала, насколько он прав! Сама давно ли научилась не просто махать мечом, а двигать им осмысленно? А латы, у многих ли орлеанцев они есть? Значит, на поле боя годоны будут просто расстреливать беззащитных людей. Стало даже стыдно, она сама может быть готовой отдать жизнь за спасение Орлеана, сложить свою голову ради служения Голосам, но как требовать этого от остальных, тех, чьи занятия далеки от войны и убийств? Простые горожане Орлеана, ткачи и гончары… кузнецы и повара… кожемяки и столяры… все они не должны стать жертвами войны. Кроме того, уже в Шесси собралась довольно внушительная толпа, что будет, если эта толпа средь бела дня двинется торжественным ходом в Орлеан? Их немедленно атакуют годоны, и спасти множество необдуманно пришедших поглазеть на Деву людей горстка воинов просто не сможет.

Скрепя сердце девушка согласилась подождать с выходом до вечера, когда идти будет безопасней. Чтобы толпа в Шесси не увеличивалась, в сам Орлеан был отправлен гонец с уведомлением о времени приезда Девы и приказом горожанам Орлеана не покидать. Помогло, количество дурней, бездумно бросившихся за пределы городских стен, не увеличивалось, правда, и не уменьшалось. Зато в Орлеане встреча была подготовлена на славу.

К Бургундским воротам города подошли 29 апреля, когда уже смеркалось. Впереди торжественной процессии шел Мюго со знаменем Девы в руках, рядом с Жанной ехал Дюнуа, сзади все остальные – ее братья, Ла Гир, без конца в сочных выражениях приветствовавший знакомых, капитаны, горожане, возвращавшиеся из Шесси… Вдоль главных улиц от самых Бургундских ворот стояла стража с факелами в руках, улицы запружены горожанами. Сначала все было стройно и красиво, но довольно быстро толпа горожан, прорвав цепь стражников, окружила Жанну, оттеснив от нее спутников. Люди что-то восторженно кричали, как и в Шиноне, и в Пуатье, стремились дотронуться хоть до ее коня, тянули руки…

Девушка улыбалась, тоже кричала что-то приветственное, пожимала руки и гладила по головкам протянутых ей детей. Она была рада и озабочена одновременно. Почему они так приветствуют ее, ведь она пока ничего не сделала? Постепенно пришло понимание, что люди приветствуют свою надежду, надежду на освобождение города, но главное, надежду на помощь Господа.

Жанна с трудом пробралась к дому казначея Жака Буше, где было решено разместить дорогую гостью. Не дождавшись ужина, девушка свалилась без сил и заснула. Она снова спала безо всяких сновидений, слишком много пришлось перенести за последние дни. А ведь это только начало, она еще не сталкивалась ни с одним вражеским солдатом, не слышала свиста стрел и взрыва снарядов, не уворачивалась от чужого тяжелого меча. И все же Жанна верила, что вынесет все, вынесет именно потому, что делает это не для себя самой, не для своего обогащения или освобождения своих владений, она вообще могла бы жить в Домреми, но отправилась в далекий путь, приведший ее в осажденный Орлеан, чтобы выполнить волю Голосов, волю Господа, повелевшего помочь Франции.

Девушка готова помогать, брать на себя ответственность, превозмогать боль и усталость, страх и отчаяние, но совсем не хотела воевать, видеть кровь и сама ее проливать. Последней мыслью проваливающейся в сон Жанны было, что от Толбота нет ответа на ее письмо.

Дело в том, что перед выходом из Блуа Жанна предприняла еще одну попытку усовестить годонов, теперь ее письмо было предназначено отдельно командующему осадой Орлеана Толботу. Примерно в тех же выражениях, что и в предыдущем послании, Дева требовала сдаться и уйти восвояси. Поэтому первым вопросом, заданным утром следующего дня, был: нет ли ответа от Толбота? Ответа не последовало, наоборот, годоны снова задержали ее герольда и обещали его сжечь, как помощника колдуньи.

Окажись рядом с Жанной Жиль де Ре, он понял бы, что сейчас последует, за возмущенное сопение ей не раз попадало от барона. Остальные этого не знали, потому не удивились, когда девушка вдруг потребовала свои латы и, облачившись, отправилась на мост, ведущий от крепостных ворот к форту Сент-Антуан. Солдаты у баррикады, сложенной на мосту за фортом со стороны Турели, почтительно посторонились, пропуская Деву. Почему-то никому не пришло в голову ее остановить, хотя многие подивились: куда это она собралась?

А Жанна собралась на переговоры с годонами. Может, они просто не верят, что перед ними посланница Господа? Нужно объяснить. Взобравшись на баррикаду, девушка принялась громко кричать, вызывая капитанов годонов, засевших в Турели.

К капитану Вильяму Гласделю, командующему англичанами в Турели, примчался солдат от стены форта, выходящей на Орлеан, его вытаращенные глаза лучше всяких слов говорили, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Гласдель мысленно усмехнулся: неужели эти глупые французы решились атаковать прекрасно защищенную Турель? Пару дней назад они потоптались на левом берегу Луары и ушли, всего лишь доставив несколько неприятных часов капитану Турели. Но сообщение было забавней: со стороны Сент-Антуана на баррикаду выбралась та самая Дева, которую так ждали в Орлеане. Не просто выбралась, но и кричит, призывая кого-нибудь из капитанов!

Коротко бросив: «Не стрелять!» – Гласдель поспешил на крепостную стену сам. Интересно было посмотреть на дурочку, приславшую наивное письмо с угрозами. Неужели у французов дела столь плохи, что остается надеяться на блаженных крестьянок? Неудивительно, если вспомнить их глупейшее поражение в «день селедок». Да, дофин Карл, тебе не позавидуешь, оставаться тебе вовек буржским королем, если только и этого не лишат.

На баррикаде действительно стоял паж в начищенных до блеска белых латах. Но голосок, который принес с той стороны ветер, подсказал, что это все же девушка, причем очень молоденькая. Увидев Гласделя, она потребовала, чтобы годоны убирались домой с французской земли! А еще, чтобы немедленно вернули ее герольда, которого незаконно удерживают у себя. Сначала Гласделю стало смешно, эту соплячку можно было снять одной стрелой, несмотря на ее латное облачение, но потом он вдруг почувствовал, что тонкий нежный голосок способен управлять даже на расстоянии. Вспыхнула злость, закричал как можно грозней и громче:

– Убирайся к своим овцам, потаскуха арманьякская, пока мы и тебя не поймали и не сожгли как ведьму!

Окружающие поддержали своего капитана хохотом.

В первое мгновение Жанна почувствовала, что синее небо словно посерело, а камни моста уходят из-под ног. Ее, Деву, посланницу Господа, эти люди называют потаскухой и ведьмой?! Они не хотят не только понимать, но и слушать?! Живо вспомнились утверждения Жиля де Ре, что с врагом надо разговаривать на языке оружия, а не увещеваниями. Наверное, барон прав. Глаза застилали горькие слезы обиды на оскорбления.

Стараясь проглотить их, чтобы не прозвучали и в голосе, Жанна все же закричала в ответ:

– Вы лжете и все равно уйдете отсюда! Но ты, богохульник, этого уже не увидишь!

Потом годоны пытались понять, почему не выпустили ни единой стрелы в сторону девчонки? Ее же так легко было убить! Но ни у одного лучника рука не поднялась, оправдывались запретом самого капитана.

В форте Турель у англичан царило какое-то уныние, никто не принимал эту девчонку всерьез, и все же ее слова задели до глубины души. Почему? Пустая угроза крестьянки заставила Гласделя ворочаться с боку на бок полночи. А что, если… Нет, Господь просто не мог дать в помощь французам такого ребенка! Вот барон де Ре – другое дело, у того деньги, люди, опыт, а эта что такое? Одно недоразумение. Нет, дела у французов и правда плохи… Почему же тогда переживал сам Гласдель? Деву можно было называть кем угодно – шлюхой, потаскухой, коровницей, но суть от этого не менялась, ни у одного англичанина на это дитя не поднялась рука. К утру Гласдель решил, что просто пожалели ребенка, когда дело дойдет до настоящего боя, все будет иначе, девчонку убьют, даже не заметив.

Решить-то решил, а вот на душе легче не стало.

Шел третий день их пребывания в Орлеане, а армии, ведомой бароном де Ре, все не было. По городу поползли очень недобрые слухи. Чего только не говорили! Что маршал де Буссак сбежал, а остальное войско епископ распустил. Что французы были наголову разбиты, едва ступив на правый берег. Что войско сгубила измена.

Ла Гир мотал головой и утверждал, что Жиля де Ре так просто не возьмешь, а годонам они и сами могли надрать задницы по пути, потому и задерживаются. Наконец с крепостной стены увидели подходившее через долину Боса войско. Французская армия шла строевым шагом, едва ли этот шаг не печатая. Как бы ни были измотаны люди, они явно старались соблюсти порядок. Знамена с черными крестами на золотом фоне заметны издали. От радости у Жанны перехватило горло, казалось, что стоит армии вступить в город, как перепуганные годоны попросят пощады.

Позже в других крепостях так и будет, но тогда в Орлеане репутацию победительницы еще нужно было завоевать. Жанна выехала навстречу войску с Ла Гиром и полутысячей солдат. Подходившим отрядам предстояло пройти мимо фортов годонов, капитаны опасались нападения, но годоны не столь глупы, ввязываться в драку при опасности быть атакованными с двух сторон они не стали. Зато как же радовались приходу войска в Орлеане!

На первом же беглом совещании было решено дать измученным дорогой солдатам немного отдохнуть, хотя была опасность, что к англичанам тоже успеет подойти подкрепление. Это вел новые отряды старый знакомый орлеанцев Джон Фастольф. Что-то подсказывало Жанне, что ей говорят не все, но, сколько девушка ни приглядывалась, ничего понять не смогла.

А скрывать капитанам было что, Джон Фастольф не просто подводил подкрепление, он шел к единственному пока доступному для переправы с левого берега месту – форту Сен-Лу, неподалеку от которого переправлялась и сама Жанна. Пополнение Сен-Лу замыкало кольцо осады, пока в этой бастилии не слишком сильный гарнизон, мимо нее можно было проскальзывать, отвлекая годонов на другом направлении, попади туда Фастольф, он попросту отрезал Орлеан с востока. Жиль де Ре решил атаковать Сен-Лу с ходу, не давая своим отрядам отдыха, пока не подошел Фастольф. Единственным условием атаки была скорость, а вот ее-то усталым воинам и не хватило.

Жанну, чтобы не ввязалась в наступление, убедили прилечь отдохнуть. И горожан тоже беспокоить не стали. Это едва не сыграло роковую роль для отрядов, атаковавших Сен-Лу. Девушка проснулась от непонятного беспокойства, но никто ничего ответить не мог. Замерев, Жанна несколько мгновений прислушивалась сама к себе, а потом вдруг вскочила с криком:

– Там идет бой!

По ее распоряжению в городе зазвучал набат, и ополченцы стали выбегать из домов, бросая свои занятия. Сама девушка метнулась в сторону Сен-Лу, откуда действительно доносились звуки боя.

Отряды Жиля де Ре не сумели подойти достаточно быстро и тихо, были замечены заранее и встречены огнем. Первая атака захлебнулась. Не удалась и вторая, мало того, из самой бастилии годоны провели контратаку и обратили кое-какие отряды пехотинцев в бегство! Казалось, еще чуть, и повторится позорный «день селедок». И тут… От Орлеана на белой лошади несся всадник в белых латах с белым знаменем в руках!

– Вперед!

Кому она кричала? Тем, кто повернулся к врагу спиной и бежал прочь с поля боя?

Атаковать частокол бастилии на коне невозможно, девушка, не задумываясь, спешилась и, высоко подняв свой стяг, снова закричала:

– Вперед!

На какое-то мгновение замерли все, и французы, и годоны. Словно белый ангел спустился на поле боя, только ангел этот не стоял, а бросился к частоколу, размахивая знаменем. В нее летели стрелы и снаряды, но все мимо! Тонкий голосок, кажется, и не слышен в шуме боя, но знамя рванулось наверх, и солдаты, только что поспешно уносившие ноги от вражеских укреплений, повернули обратно. Французы словно обрели второе дыхание, бросившись за своей Девой на новый штурм.

А от Орлеана уже мчались на полном скаку и просто бежали ополченцы. В городе продолжал звучать набат. У Жанны мелькнула мысль: не оставили бы остальные позиции без присмотра… Но додумать не успела, потому что увидела нечто угрожающее для нынешнего положения. На помощь своим из западных фортов вокруг Орлеана через Орлеанский лес успел привести подкрепление Толбот, его отряды выходили из леса, намереваясь ударить вбок наступавшим отрядам французов. Это могло не только сорвать штурм Сен-Лу, но и превратить все сражение в беспорядочное избиение не успевших перестроиться орлеанцев.

Позже Жиль хвалил ее за сообразительность, спасшую многие жизни и саму атаку. Жанна действительно сообразила мгновенно:

– Ополченцам встать пиками к врагу, прикрыв наступление на Сен-Лу!

Распоряжение юного полководца выполнили быстро, вышедшие из леса отряды Толбота увидели перед собой ряд пик и мечей. А знамя Жанны уже развевалось над бывшей бастилией Сен-Лу. Толбот был опытным полководцем, он быстро осознал, что бастилию Сен-Лу ему уже не спасти, а губить солдат, ввязываясь в ненужный бой, смысла нет. Немного постояв, воины Толбота бесшумно исчезли в лесу.

Осознав это, Жанна закричала от восторга, сама не зная что. Но ее мало кто услышал, французы добивали сопротивлявшихся годонов.

Немного погодя подвели итоги. Часть гарнизона взятой бастилии все же смогла уйти по восточному, противоположному склону холма, на котором стояла Сен-Лу, но более ста шестидесяти врагов убито и более сорока взято в плен. Потери самих французов оказались минимальны.

Но главным было не количество уничтоженных врагов, а то, что, лишившись Сен-Лу, годоны лишались и возможности контролировать переправу через Луару, путь на восток от Орлеана открыт, осада прорвана.

Жанна возвращалась в город, едва живая от пережитого. Это был ее первый бой, и сразу такая победа! Девушка имела право гордиться собой, именно ее вмешательство остановило бегство пехотинцев, именно она заметила выходивших из леса годонов Толбота и скомандовала перестроиться пехотинцам ополчения. Но больше всего Жанна гордилась даже не своим участием, а тем, что за ее знаменем люди пошли в атаку, ничего не боясь! Теперь она верила в силу своего треугольного белого стяга, как ни во что другое.

Вот это и услышал Жиль де Ре, когда подошел благодарить юного полководца за спасение и прекрасное командование.

– За моим знаменем солдаты пойдут на штурм любых высоких стен, потому что чувствуют, что их ведет сам Господь! Поэтому победа всегда будет за нами! И нужно только, чтобы я со знаменем оказывалась впереди любой атаки!

Случилось то, чего больше всего опасался барон, – Жанна твердо уверовала, что для успешного наступления она должна быть впереди, то есть под стрелами, снарядами, там, где опасней всего! И никакие убеждения или обманы теперь не помогут. Больше ее не отправишь спать средь бела дня, не оставишь на другом берегу реки и не уговоришь посидеть в тенечке, пока идет бой. Она – Воительница и намерена всегда быть впереди.

В ту минуту Жиль де Ре даже пожалел, что упорно учил неумеху из Домреми сидеть на коне и старался, чтобы она понравилась дофину. Если это дитя погибнет от рук годонов, он никогда себе не простит. Что бы не сказать тогда в Шиноне, что из нее ничего не выйдет? Отправили бы девчонку обратно в ее деревню, наверняка осталась бы жива, а теперь… Но, поглядев в горящие уголья черных глаз, барон понял, что не отправили бы! Дофину можно было говорить что угодно, не позволил Карл, так девчонка сама ушла бы в Орлеан и подняла среди жителей восстание против годонов, она жила уже не для себя, а для Франции.

И теперь предстояло попытаться сохранить эту жизнь, не всегда же ее будут миновать стрелы и пули!

Орлеан праздновал свою первую за много месяцев победу. Особенно обнадеживало, что главной заслугой даже бывалые воины признавали именно появление Девы со знаменем. Восторженные рассказы о том, как годоны испугались Деву и ее стяг, даже Толбот отступил, передавались из уст в уста. По городу понеслось: Толбот испугался Деву! Годоны боятся знамени Девы! Деву не берут ни стрелы, ни пули!

Жиль де Ре больше всего боялся, чтобы в такую исключительность и недосягаемость для врагов не поверила сама Жанна, то, что ее даже не зацепило в первом бою, ничего не значит, просто удача. Он вздохнул: теперь самоуверенная девчонка будет лезть на рожон постоянно, как ее убережешь?

Ободренные успехом, орлеанцы готовы броситься и на остальные форты, Дева, конечно, впереди. Это рвение не слишком понравилось капитанам Орлеана: как бы девчонка не наломала дров со своей верой в возможность победить врага одним призывом. Конечно, ополчение – это хорошо, и Сен-Лу они взяли малыми силами, и Толбот ушел, даже не вступив в бой, но такое могло оказаться чистой случайностью, а на войне случайностей дважды подряд не бывает, и тот, кто на них надеется, обычно остается лежать на поле боя либо попадает в плен. Это пытался внушить Жанне и барон, но Дева не просто поверила в свои силы, она решила, что теперь сможет командовать всеми войсками Орлеана. Капитаны начали злиться, им уже действовала на нервы эта самоуверенная девчонка! Даже Ла Гир, забыв о своем обещании, снова сыпал тысячами чертей.

Жанна требовала штурма Турели, но одно дело – грозить Гласделю с баррикады, и совсем другое – штурмовать его бастионы. Турель прекрасно защищена, если начать наступление бездумно, можно положить множество людей еще на подступах к ее стенам. Но ни Деву, ни ополченцев уже не остановить. Дюнуа попытался объяснить, что идти на штурм Турели большими силами нельзя, оголенные стены Орлеана тут же примутся штурмовать с западной стороны от бастилии Сен-Лоранс, где сосредоточены основные силы Толбота.

– Никуда они не пойдут!

– Это почему?

– Да потому, что если мы боимся годонов, то и они боятся нас!

– Если вы так уверены, что они нас боятся, то во главе с ополчением свяжите эти силы завтра с утра, пока мы будем штурмовать Турель!

Некоторое время Жанна почти растерянно смотрела на Дюнуа: ее с ополчением намерены бросить против основных сил Толбота только ради отвлечения его внимания?

– А вам не кажется, что лучше бы наоборот? Мы станем брать Турель, а вы нападете на Сен-Лоранс. Но лучше всего, если мы будем действовать сообща, тогда нам никакой Толбот не страшен. Предлагаю сначала штурмовать Турель!

Дюнуа даже разозлился: вот навязал Господь помощницу! Девчонка, у которой молоко на губах не обсохло, будет командовать опытными капитанами?! Возмутились, похоже, все, даже Ла Гир нахмурился, эта малышка слишком о себе возомнила, нечаянная победа у Сен-Лу не дает ей права так легко решать столь важные вопросы. Так же думали и остальные. И потом, кто сказал, что именно она будет командовать армией?! Дофин поручил Деве только доставить обоз в Орлеан, а не распоряжаться военными планами обороны города!

Почувствовав откровенное сопротивление, Жанна… чуть не расплакалась. Как они не могут понять, что тот порыв, который испытывают горожане после вчерашней победы, не должен пройти просто так! Они поверили в силу ее знамени и готовы идти за ним в бой, значит, надо идти! Но даже барон покачал головой:

– Идти на штурм, просто бестолково размахивая знаменем, нельзя, он должен быть подготовлен и с умом возглавлен.

Жанна обиделась:

– Я не размахивала бестолково, барон! А если бы не я, то Толбот давно держал вас в плену, требуя выкуп!

Глаза Жиля де Ре побелели от ярости:

– Я никогда не попадал в плен и не попаду! Не будь вы… – он хотел сказать «женщиной», но вовремя остановился, – …столь юны и неопытны, за такие слова пригвоздил бы вас к стене!

Глядя вслед печатающему шаг барону, Жанна фыркнула:

– Не больно-то и нужен!

Но в глубине души она понимала, что зря обидела Жиля де Ре, ничего плохого барон не сделал и не сказал за все то время, пока возился с ней. Но думать об обиде наставника было некогда, девушка настояла, чтобы в штурме Турели участвовали ополченцы. Тогда Дюнуа разозлился окончательно:

– Очень хочется уложить как можно больше людей и погибнуть самой?! Ради бога! Мы вас прикроем со стороны Сен-Лоранса. Наступайте со своим знаменем и со своей чернью!

– Мы с чернью возьмем Турель, и вам будет стыдно!

После ухода Девы капитаны некоторое время не могли прийти в себя, позволить пререкаться с ничего не соображающей в боевой обстановке и правилах ведения боя девчонкой недостойно боевых капитанов. На душе скребли кошки, но все равно ни один из них не был согласен идти в бой под командованием девчонки, прекрасно представляя, чем это закончится. Уверенность уверенностью, но против умения и пушек годонов ею не заслонишься. Ла Гир, не единожды помянув черта и поскребя затылок, вздохнул:

– Пожалуй, я попробую ей завтра помочь. Чего не бывает… Да и жалко бросать Деву одну на произвол судьбы…

Дюнуа фыркнул:

– Из-за жалости вы готовы положить своих людей, капитан? А как остальные?

Бастар обвел взглядом собравшихся, ни один не выразил готовности последовать за Ла Гиром.

– Чтобы завтра Бургундские ворота были закрыты! Ни самому идти на штурм следом за этой девчонкой, ни выпускать ее я не намерен! А с барона де Ре спрошу за самовольное поведение! Боевой капитан позволяет себе пререкаться с девчонкой и покидать совещание.

Де Гокур усмехнулся:

– Де Ре оплачивает свои отряды сам и если завтра вдруг решит переметнуться к Толботу, то это его право, и ничего вы с ним не поделаете! А ворота я закрою, – поспешно добавил он, встретившись со ставшим бешеным взглядом Дюнуа.

Утро принесло собравшимся у Бургундских ворот ополченцам неприятное открытие: ворота заперты, и отворять их никто не намерен. Де Гокур отрицательно качал головой:

– Приказано не открывать, ворота открываются только в случае штурма.

Но теперь у горожан был свой капитан, они едва не прибили Гокура, и тому пришлось дать команду открыть ворота. Началась переправа…

У Орлеана Луара разбивалась на несколько отдельных рукавов-протоков, образуя малые и большие острова: Сен-Лу, Туаль, Рыбачий, Карла Великого и множество помельче. Окружив Орлеан, годоны возвели или просто укрепили несколько опорных пунктов на западе от города, на востоке тот самый Сен-Лу, который удалось взять, а на левом берегу Луары Турель, Сен-Жан-де-Блан и Огюстен. Если сам Турель накрепко запирал Орлеан, то Огюстен, в свою очередь, прикрывал подходы к Турели, а Сен-Жан-де-Блан отрезал переправу с правого берега большому количеству войск.

В предыдущий день после такого резкого совета Жанна до самых сумерек стояла на крепостной стене, пытаясь прикинуть, как наступать на Турель. Там, за островом Туаль Сен-Жан-де-Блан, эту бастилию надо брать первой, оставлять ее за спиной нельзя. А дальше путь на Огюстен, это главная препона перед самой Турелью. Переправа должна быть быстрой, если удастся взять первую бастилию, сразу станет легче, люди поверят в победу. Она старалась не думать о том, что ее не поддерживает никто из капитанов, ничего, справится и сама, с Божьей помощью все получится.

Переправа шла трудно, но никто не роптал, все понимали, что другого ожидать не приходится. С Жанной на левый берег переправился и… отряд де Гокура. Сам капитан вовсе не жаждал поддерживать Деву, но под давлением горожан и своих собственных солдат решил ввязаться.

На левом берегу их ждала неожиданность – бастилия была пуста, годоны, решив не разбрасываться силами, попросту ее оставили! Красивой победы не получилось, хотя все равно обрадовались. Теперь предстояло штурмовать Огюстен.

Монастырские стены форта Огюстен – это не частокол Сен-Лу и даже не стены Сен-Жана… Такие просто криком не возьмешь, нужна артиллерия, а значит, надо возвращаться в город и убеждать Дюнуа дать ей орудия. Оставив отряды под командованием Гокура в первой бастилии, Жанна отправилась обратно.

Если она надеялась, что за ночь и часть дня рыцари передумали, то сильно ошибалась, Дюнуа не собирался класть людей из-за наступательного порыва Девы. Жанна, осознав это, решила потребовать хотя бы орудия, а если не дадут, то обратиться к помощи горожан. Она издали завидела Дюнуа, но чуть замедлила шаг, потому что к нему подошел барон де Ре и принялся что-то объяснять, показывая то на Турель, то на западные форты годонов. Неужели отговаривает от каких-либо действий?! Жанна чувствовала себя виноватой перед бароном, ведь вчера вечером обидела почем зря, но извиняться именно сейчас не хотелось, сначала она докажет, что права!

Барон де Ре действительно подошел к графу Дюнуа с предложением. Кивнув на левый берег, где вовсю суетились отряды, приведенные Девой, он хмуро произнес:

– Идите с ней, Толбота я задержу.

Дюнуа вспомнил слова Ла Гира о самостоятельности де Ре и возможности его перехода к Толботу. Стало не по себе. То ли поняв его сомнения, то ли еще почему, барон усмехнулся:

– Не беспокойтесь об Орлеане, у Толбота не столько сил, чтобы без подкрепления Фастольфа штурмовать город. Не теряйте времени.

Когда Жанна все же подошла к графу, де Ре уже скакал прочь. Вот уж чего не слишком хотелось Дюнуа, так это подчиняться распоряжениям Девы. Кроме того, он понимал, что, даже взяв Огюстен, можно надолго там застрять, укрепления Турели куда мощнее всех предыдущих. Но делать что-то нужно, де Ре прав, вот-вот подойдет Фастольф, тогда будет значительно труднее. Помощи от своего короля Дюнуа не ждал совсем.

Дюнуа со скрипом согласился последовать за Девой и отправить на левый берег часть артиллерии. Началась новая переправа.

Но пока Дева решала дела в Орлеане, обстановка на левом берегу накалялась, и виной тому вовсе не были годоны. Когда-то Жиль де Ре сказал Жанне, что солдат без дела не должен сидеть ни минуты, иначе начнет искать ненужные приключения, и был прав. Шли час за часом, а с правого берега от Орлеана никто не прибывал. Гокур начал поддразнивать ополченцев и солдат, так спешивших на этот берег за Девой, мол, она передумала. Осталась там. Пока пообедает, пока то да се…

Промаявшись до середины дня, солдаты и ополченцы решили своими силами брать Огюстен! Гокуру бы остановить, но он оказался мастером только поддразнивать, а вот идти на штурм в первых рядах вовсе не собирался. Не очень-то и нужен! – решили французы и бодрой толпой хлынули к форту.

Это был неоценимый подарок годонам, все французы оказались как на ладони, быстро убедившись, что их совсем немного, англичане затаились и, подпустив на расстояние выстрела, принялись хладнокровно бить. Конечно, нападавшие тут же показали свои спины, а остановить их было некому! Мало того, завидев беспорядочное отступление французов, годоны сами бросились в контратаку.

Жанна с Ла Гиром увидели это бегство еще с острова. Девушка обомлела, зачем Гокур разрешил атаку столь малыми силами?! Он-то должен понимать, что это смерти подобно! Но винить капитана некогда, Дева рванулась вперед, едва ее нога коснулась левого берега Луары. За ней спешил Ла Гир, он прекрасно понимал, что только неожиданный поворот может спасти отряды на левом берегу от полного разгрома и уничтожения.

Знамя Жанны затрепетало на ветру:

– Кто любит меня, за мной!

Тонкий голосок перекрыл шум битвы и свист стрел и пуль. Жанна мчалась по направлению к форту и контратаковавшим годонам.

– Кто любит меня, за мной!

Знамя, хрупкая фигурка в белых латах и звонкий голосок сделали свое дело, словно опомнившись, французы повернули обратно на врага. Теперь уже годоны показали свои спины, храбрые всего минуту назад, они удирали со всех ног, спеша добежать до стен форта, чтобы не быть убитыми или плененными. И только у самой насыпи опомнились: так недолго и врага на своих плечах в форт принести. Годоны сумели не допустить французов в сам форт, закрыв ворота перед их носами.

Пока Жанна была довольна и этим, но останавливаться нельзя, пока годоны обескуражены неожиданным поворотом дела, нужно брать форт, только с теми силами, что есть на левом берегу, сделать это не получится, нужна артиллерия! Наконец со стороны переправы показались отряды под знаменем Дюнуа и орудия, которые с трудом тащили пушкари. Начался новый штурм Сен-Огюстена. К вечеру форт был взят. Теперь от Турели их отделяло всего несколько сотен шагов. Правда, что это были за шаги! Под стрелами, пулями, летящими ядрами, а потом еще смолой и камнями со стен!

Но это девушку не пугало, Жанна была не просто возбуждена, она вся горела! Даже страшная усталость от тяжелого дня, проведенного в латах, не сломила. Они взяли форт Огюстен, теперь остается завтра штурмовать Турель. В том, что и этот бастион падет, она не сомневалась ни минуты. Узнав, что большинство капитанов собираются ночевать в Орлеане, девушка сначала возмутилась, но потом решила последовать их примеру. Во-первых, она едва держалась на ногах, а в форте даже прилечь негде, всюду мужчины, не ночевать же в латах, завтра можно и не подняться, а силы нужны. Во-вторых, она больше не доверяла никому, не хватает, чтобы еще кто-то, как Гокур, умудрился свести на нет все достигнутое. Нужны были подкрепления, сил для взятия Турели все же маловато.

И еще одна причина заставляла девушку стремиться в Орлеан, хотя она сама бы в этом не призналась. Ей очень хотелось увидеть барона де Ре и рассказать, как штурмовали Сен-Огюстен.

Барона увидеть не удалось, тот был на западной крепостной стене в стороне Сен-Лоранса, там в любую минуту можно было ждать нападения Толбота. А вот с капитанами снова пришлось поспорить. Дюнуа предлагал… остановиться, чтобы закрепить успех!

– Зачем?! Какой успех закреплять?!

– У нас не слишком много сил, чтобы взять Турель штурмом, зато в городе достаточно продовольствия и оружия, чтобы дождаться подхода помощи от дофина. Оставим в Сен-Огюстене гарнизон и подождем подхода дополнительных войск.

Жанна смотрела на графа и не понимала, издевается тот или говорит всерьез.

– Годоны выбьют из форта наш гарнизон завтра же! Пока они этого не сделали, надо с рассветом самим штурмовать Турель!

– Вы уверены, что с вами всегда будет Божья милость, которая помогла одержать две неожиданные победы?

У девушки перехватило горло, похоже, ей помогать никто не собирался! Холодно потребовав, чтобы хоть артиллерия поддержала их огнем со своей стороны, когда начнется штурм, Жанна отправилась домой хоть чуть поспать, утром еще до рассвета ей надо быть на левом берегу, в Сен-Огюстене. Уезжая оттуда, девушка потребовала, чтобы штурм без нее не начинали, но она уже ни на кого не надеялась.

Сильно ныла поврежденная нога (даже не заметила, где и когда содрала большой лоскут кожи), а мысли роились в голове совсем не веселые. Проваливаясь в сон, она думала о том, что воевать приходится не только с врагом, но и с собственными капитанами. Чего они все осторожничают?! Точно дофин своим сонным видом заразил остальных! Последней мыслью засыпающей девушки было: хорошо, что с ними нет дофина Карла, перед каждым штурмом дней десять совещались бы. Нет, не перед штурмом, а перед шагом…

Проснулась она до света и очень удивилась, обнаружив перед домом Буше, в котором жила, огромную толпу вооруженных чем попало горожан, готовых отправиться за ней на штурм Турели хоть вплавь. Всеобщему запалу пришлось подчиниться и графу Дюнуа, хотя как же ему не хотелось идти на поводу у Девы!

Рассветные лучи еще не тронули землю, а по реке уже засновали туда-сюда лодки, перевозя и перевозя людей с правого берега на левый. Это прекрасно видели в Турели, Гласдель даже сам поднимался, чтобы убедиться, что французы готовятся к штурму, но не боялся совершенно. Из форта к Толботу еще вчера отправился гонец и до рассвета успел вернуться обратно. Толбот и Гласдель договорились, что как только через пару дней форт оттянет на себя достаточное количество французов (они не сомневались, что осада меньше не продлится, слишком сильны укрепления Турели и слишком удачно она расположена, чтобы сдаться быстро), Толбот ударит по Орлеану, только не там, где его ждет барон де Ре, а северней, через ворота Вернье, которые защищены хуже.

Форт Турель действительно прекрасно расположен и хорошо защищен. То, что французы взяли Сен-Огюстен, им мало поможет. Между Огюстеном и стенами Турели несколько сотен шагов, и все пространство простреливается, недаром Гласдель так требовал уничтожить всякую растительность на этом участке, словно чувствуя, что пригодится. И ров перед насыпью отменный, и сама насыпь тоже очень крутая. Турель неприступна, и горе тому, кто попытается ее штурмовать хоть с какой стороны.

Но французы готовились к штурму. Неужели их капитаны не понимали, что лишь потеряют людей в этой безумной попытке?! Или так поверили в свою ведьму? Ну что ж, тем лучше для англичан, при штурме Турели эта ведьма найдет свою погибель и французы падут духом. Ведь если очень во что-то верить, а потом это что-то потерять, вместе с верой пропадет и способность сопротивляться. Гласдель и Толбот едва ли не потирали руки: глупые французы снова попадались в ловушку! Предстоял еще один «день селедок», только в размерах целого Орлеана. Толботу вовсе не хотелось, чтобы Фастольф успел подвести войска и лавры победителя достались ему одному, а Гласдель, в свою очередь, не очень желал помощи Толбота по той же причине. Каждому хотелось вполне вкусить радости зваться погубителем огромного числа французов и той самой ведьмы, которой эти глупцы так гордятся.

А ненавистная годонам Жанна, стоя на стене Огюстена, прикидывала, как надо штурмовать. Впереди открытое пространство, куда будут бить орудия осажденных, потом ров, из него выбираться нелегко, потом высокая насыпь, и снова стрелы и пули, а потом еще и стена, откуда не протянут руку помощи. Конечно, из Орлеана поддержат огнем своих орудий, но эта поддержка хотя и нужна, дела не решит. Самое страшное – начать штурм и не испугаться первых шагов под огнем противника. И убедить можно только своим примером, ее знамя должно быть впереди, за треугольным стягом с именем Иисуса французы пойдут, не раздумывая, в них уже есть вера в это знамя.

Но это значит, больше всего стрел и снарядов полетит именно в нее, она станет для годонов из Турели лакомой мишенью. Страшно? Да, конечно, но Жанна о себе уже не думала, если она не пойдет впереди, то как сможет требовать этого от других?

Ла Гир подошел, кивнул на ровный участок перед рвом:

– Там открытое место. Солдатам будет страшно бежать через это место.

– Вижу, я сама побегу впереди со знаменем.

– Почему ты, Дева? Ты командуй. – Этьен помнил их решение любой ценой отвлекать Деву от опасных действий. Все остальные давно об этом забыли, а он помнил. Но она подняла недоуменные глаза:

– Если не я, то кто же? – И чуть задумчиво повторила еще раз: – Кто же, если не я?

Бывалый вояка, опытный капитан, много перенесший и много раз ходивший в атаку, замер, потрясенный простотой этих слов. Действительно, кто, если не я? Если бы каждый задал себе этот вопрос, годонов давно не было бы на земле Франции. И Ла Гир понял, что Дева пойдет в атаку первой, неся свое знамя, а за ней пойдут остальные, потому что за этим знаменем ничего не страшно. А вот ему самому страшно было, не за себя, за нее, маленькую деревенскую девчонку, взявшую на себя ответственность за всю Францию.

– Береги тебя Господь…

Когда открылись ворота форта Огюстен в сторону Турели, над обоими фортами прозвучал серебряный голос:

– Кто любит меня, за мной!

Она действительно пошла первой, пробежала открытое место, и ни один снаряд не задел, все это не глядя, спиной чувствуя, что бегут, что не оставили одну, спустилась в ров, умудрилась вылезти наверх… Вокруг уже бежали с осадными лестницами, карабкались, опережая один другого, а сверху летели стрелы, камни, сыпались ядра…

Еще немного, вот уже стена, к ней нужно приставить осадную лестницу, только постараться упереть прочно, чтобы в важный момент не покачнулась, не съехала, не подвела, это Жанна помнила еще из дома, однажды она оказалась на земле вместо крыши сарая из-за того, что поставила лестницу как попало. Но теперь-то она опытная, поставила как надо, занесла ногу на первую ступеньку… и вдруг… Что-то сильно толкнуло под левую ключицу, от резкой боли и толчка Жанна покачнулась, падая на руки подоспевших солдат. Лучник годонов оказался метким, стрела угодила точно в место сочленения панциря и наплечника и вонзилась на глубину половины ладони. Девушка потеряла сознание.

По рядам прокатилось: «Дева убита!» Большего ужаса было трудно ожидать, штурм не просто захлебнулся, теперь солдаты бежали обратно, своими телами прикрывая безжизненное тело Жанны от вражеских стрел.

Очнулась она уже на траве в форте Огюстен. Над ней склонился оруженосец Жан д’Олон, освобождая от панциря. В следующее мгновение Жанна поняла, что ранена, что стрела торчит из тела, из-за этого кровью залито все. Но обидней всего не ранение, девушка вдруг сообразила, что, чтобы перевязать ее, оруженосцу нужно снять или срезать ее рубашку, обнажить не просто тело, а плечо и грудь. Стало невыносимо больно и обидно! Дева называется, оголиться перед мужчинами! Рывком сев, она попыталась закрыться руками. Жан недоуменно уставился на Жанну:

– Нужно вытащить стрелу и перевязать. Будет больно, но вытерпеть можно.

– Я с-са-ма… – дрожащими губами возразила девушка и схватилась за древко стрелы.

От боли, от понимания, что вокруг одни мужчины, от отчаяния ее потрясли рыдания. Но д’Олон, кажется, догадался, в чем дело, даже не попросил, скомандовал: «Всем отвернуться!» – и мужчины повернулись к девушке спинами.

– Смотри, за стрелу возьмешься крепко и дернешь сразу, тянуть нельзя, будет хуже. Потом сразу приложишь вот это.

– Что… это? – Жанну трясло от боли и страха. Начала сказываться потеря крови.

– Это ткань, пропитанная маслом и салом, остановит кровь. Потом я перевяжу.

Жанна кивнула, слезы высохли, от страха не осталось и следа. Рывком дернув за обломок стрелы, она все же вскрикнула, из раны хлынула кровь, но приложенная ткань действительно быстро ее остановила. И все равно девушка была вся в крови.

А вот как перевязать, не знала, все же перевязывать саму себя одной рукой, да еще и рану на плече не просто неудобно, но невозможно. И снова Жан пришел на помощь:

– Давай-ка я перевяжу. И перестань думать о глупостях, если не хочешь потерять слишком много крови!

Тщательно перевязывая плечо, он ворчал:

– А ты думала, воевать можно без ран? Не получится, учись терпеть боль и кровь…

А она рыдала чисто по-девчоночьи, рыдала оттого, что больно, что некому пожаловаться, что мужчина касается ее плеча и груди руками, что атака сорвана из-за нее. Напряжение последних дней вылилось в слезы, они струились по нежным щекам, оставляя бороздки на грязной, испачканной кровью коже. Перевязав рану, оруженосец вдруг вытер эти слезы тыльной стороной ладони и сказал, совсем как Жиль де Ре:

– И не реви, это некрасиво.

Ему было очень жалко девочку, но иначе просто нельзя, если она сейчас испугается, всему конец. Годоны и так уже обрадовались, об этом совсем рядом говорил Гокур, ведь они считают Деву ведьмой, а потеря крови ведьм ослабляет, они теряют и свою силу. Это услышала Жанна. Ведьма?! Проклятые годоны считают ее ведьмой?! Она им покажет!

– Жан, латы и панцирь!

Тот покачал головой:

– Панцирь не дам, надавит рану, снова откроется.

– Хорошо, шлем.

К Жанне подскочил Ла Гир:

– Как ты? Ты крови не бойся, она вся не вытечет…

Капитан просто не знал, как успокоить девушку. Рана – дело серьезное, тем более глубокая.

Подошел Дюнуа:

– На сегодня хватит, вы ранены, солдаты устали, штурм перенесем на завтра.

– Нет!

– Что нет? Люди устали. Я приказал трубить отбой.

– Нет! Позвольте мне помолиться, а люди пока отдохнут. Я спрошу совета у Голосов.

– Жанна, всему есть свои пределы, вы едва держитесь на ногах, многие солдаты тоже. На сегодня достаточно! – В голосе Дюнуа уже появились нотки раздражения. Но девушка только махнула рукой и отошла в сторону.

Она молилась истово, просила дать ей силы снова повести людей на штурм и помочь одержать победу. Одержать уже сегодня, потому что солдаты действительно очень устали, им плохо, они замучены. Эта победа поднимет дух орлеанцев и поможет им прогнать проклятых годонов от своего города!

Губы шептали молитву, а перед глазами плыла земля, слишком много крови она потеряла, пока несли, пока перевязывали.

– Господи! Не оставь, помоги выдержать! Не мне это нужно, а тем, кого я повела за собой!

И снова слезы, только теперь отчаяния, ведь позвала за собой, бросила под стрелы и снаряды врага, а сама упала! Неужели она такая слабая?! Нет, пока держится на ногах, она будет бежать вперед! Вот только знамя придется нести кому-то другому, раненая рука его не удержит.

– Пора снова начинать штурм!

На нее смотрели недоуменно все, солнце клонилось к закату, еще чуть, и начнет смеркаться, какой штурм? И Жанна вдруг начала не приказывать, а… почти уговаривать. Тонкий, нежный голосок увещевал:

– Я вижу, что вы устали, измотаны, но ведь и годоны тоже! Они тоже выбились из сил, у них на исходе ядра, я точно знаю! И они не ждут нашего штурма, это главное! К завтрашнему дню они успеют отдохнуть и набраться сил, перестанут бояться. Нужно наступать сегодня. Вы будете сегодня в крепости, верьте мне. Я снова поведу вас на штурм, мы же почти одолели проклятых годонов! Неужели из-за одной-единственной глупой стрелы, угодившей в мое плечо, вы готовы отступить?!

По рядам понеслось: «Дева сама пойдет на штурм! Она ранена, но готова снова штурмовать крепость… Дева с нами…»

– Жан, Мюго, вы должны быть рядом со мной и не дать мне упасть! Даже если меня убьют, вы на себе втащите меня вместе со знаменем на крепостную стену!

Д’Олон ругнулся:

– Тьфу на тебя! Дважды в одном бою не ранят! – И шепотом добавил: – Только не смей плакать, не то барону расскажу.

Жанна с благодарной улыбкой замотала головой:

– Больше не буду.

Гласдель выскочил на стену и остановился, не веря своим глазам. Французы снова атаковали! Скоро стемнеет, они должны неимоверно устать, какой штурм?!

Но он был, причем странный, солдаты бежали без криков, с какой-то мрачной решимостью отомстить годонам за ранение своей Девы. И тут сверху увидели то, чего боялись больше всего, – французов снова вела та самая фигурка в белых латах, ее знамя трепетало на ветру!

Вал наступавших быстро и беспрепятственно достиг и рва, и даже насыпи. Оставалась стена, именно там ранило Деву. Оруженосец и паж вглядывались в лицо Девы, та мотала головой:

– Все в порядке!

Д’Олон видел, что, конечно, не все, но она держалась молодцом, только как взберется на стену под градом камней и потоками горячей смолы или масла? Если бы не это, они с Мюго и другими легко подняли бы ее наверх. Но рисковать нельзя, еще раз упасть Дева не может, она не сама по себе, она, как и ее знамя, для всех.

Подбежал Ла Гир, тоже глянул в лицо:

– Как?

Только кивнула. Капитан тут же скомандовал д’Олону и знаменосцу:

– Вперед!

Следом за знаменем Девы насыпь и стену захлестнул людской поток. Ждали чего угодно – града камней, потоков горячей воды, смолы, бревен, но только не отсутствия сопротивления! В форте царила паника, с одной стороны наступали отряды, казалось, уже выдохшихся французов, с другой – от Орлеана спешно перекидывали бревна через разрушенные пролеты моста, и по ним перебирались ополченцы из города. Годоны в Турели оказались атакованы с двух сторон. Они попытались прорваться на мост, но горожане подвели большую барку, доверху нагруженную сеном и паклей, и подожгли ее. В результате в горящей западне оказались едва ли не все годоны, находившиеся в Турели.

Те, кто не погиб от снарядов и стрел при штурме крепости, теперь нашли свою гибель в огне. Жанна сверху увидела Гласделя и, вспомнив свое обещание его гибели, пожалела о нем. Вильям Гласдель прикрывал отход своих, хотя куда было отходить? Только на объятый пламенем мост.

– Гласдель, сдавайтесь! Лучше плен, чем страшная смерть!

Едва ли он услышал этот крик в шуме боя и среди ревущего пламени, но обернулся и отрицательно помотал головой. Боевой капитан Вильям Гласдель не собирался сдаваться ведьме, лучше гибель, чем позор плена по ее вине.

Это было даже не поражение, это полнейший разгром, и снова впереди всех оказалась Дева, снова ее упорством, ее волей люди не испугались, не отступили, не остановились на полпути.

Но сама Дева была едва жива, все же перевязку нужно делать в лучших условиях, к тому же после этого требовалось лежать, а не бегать и не лазать по стенам! Так объявил доктор, осмотревший рану. Он долго качал головой, все время, пока заново обрабатывал рану и перевязывал ее.

Жан д’Олон испугался:

– Мы едва не погубили Деву, сделав перевязку не так?

Доктор усмехнулся:

– Вы все сделали правильно и хорошо, да только с такими ранами не ходят в атаку.

– Она будет жить?

– Конечно, если не умерла до сих пор, то будет. Только пусть лежит, не вставая, и пьет вот это.

– Что это?

Доктор открыл пузырек и сделал небольшой глоток средства, демонстрируя подозрительному Ла Гиру, задавшему вопрос, что там нет отравы. Но капитана так запросто не убедишь, все равно сомневался:

– Может, вам это и не вредно, я ей?

– Капитан, я много лет лечу людей и никогда никого не травил. А вашей Деве надо просто поспать, не то завтра снова пойдет в атаку и рана откроется. Это средство заставит ее полежать спокойно хоть пару дней.

– А-а…

И все же Ла Гир приказал не спускать глаз с доктора, чтобы, если что случится с Девой, лично спустить с него шкуру. Он так и сказал, доктор только пожал плечами:

– Дурак…

Вот теперь Ла Гир поверил, он от души чертыхнулся и протянул доктору руку:

– Не сердитесь на меня, я просто боюсь за Деву.

– А я нет?

Они подружились, и весь оставшийся вечер Ла Гир с упоением рассказывал доктору, по привычке перемежая слова с крепкими ругательствами, как Дева разгоняла шлюх из лагеря, как останавливала бегущих от Сен-Лу, как вела людей в атаку на Сен-Огюстен, а потом была ранена под Турелью и даже не заплакала, представляете, не пролила ни слезинки! А еще говорят, что эти женщины ревы! Никто не посмел возразить, ни у кого не повернулся язык припомнить, как рыдала бедная Жанна, увидев стрелу, засевшую в своем плече. Конечно, не все знали, что большая толика этих слез из-за понимания, что перевязывать ее будут мужчины, но окружающие были готовы простить Деве и просто слезы боли и отчаяния, ведь она смогла пересилить себя, а это даже труднее, чем не заплакать вообще.

Сама героиня дня лежала на постели, бледная от потери крови и тихая, не подозревая, какие о ней ходят легенды. Ей не было стыдно за свои слезы, но только потому, что Дева спала, а вокруг на цыпочках ходили здоровенные мужики, оберегая ее покой, Ла Гир пообещал лично свернуть башку тому, кто издаст хоть звук, могущий разбудить Деву. Он даже Жилю де Ре разрешил глянуть на Жанну лишь в щелку.

А потом два капитана до самого утра сидели с кружками вина в руках, и Ла Гир раз за разом подробно рассказывал, как Жанна сначала остановила паническое бегство солдат у Огюстена, как потом повела в атаку и годоны бежали, как подняла людей на штурм Турели, как ее ранили, как Дева вытаскивала стрелу, а потом снова скомандовала, нет, позвала за собой на Турель, и годоны испугались! За все это требовалось выпить, потому через некоторое время беседа потекла зигзагами.

– И не верь, если тебе будут говорить, что она плакала! Не верь! Это просто… ей что-то в глаз попало!

– Ты это мне говоришь? Она рева, понимаешь, ре-ва! – Приятели уже основательно напились и теперь пытались перекричать друг дружку. Де Ре мотал головой, а заодно и кружкой с вином, отчего напиток выплескивался. Ла Гир следил за брызгами, не отрываясь. – Но всегда умеет себя пересилить. Вот маленькая и тихая, а пересилить умеет! Веришь?

Несколько мгновений Ла Гир сосредоточенно вглядывался в лицо Жиля, потом серьезно кивнул:

– Я верю! А годоны нет!

Теперь уже Жиль разглядывал физиономию приятеля. Неизвестно, что он на ней увидел, но решительно махнул рукой с кружкой, выплеснув на стол остатки напитка:

– Ну и дураки! Пусть им хуже будет!

– Пусть! – горячо поддержал его Ла Гир. Они выпили за то, чтобы годонам было хуже. – Плохо… ой, как плохо…

– Что?!

– Годонам плохо! У них нет Девы, а у нас есть!

– Тебе их жалко?

– Ни-ни! Они нашу Деву ранили! Поубивал бы всех!

– Поубивай, – милостиво разрешил барон.

– А ты?

– И я тоже.

В знак согласия и дружбы они крепко пожали друг дружке руки и еще выпили за дружбу и убийство годонов.

Утром Ла Гир разрешил приятелю посидеть подле спящей девушки. Перед этим они старательно зажевывали доказательство вчерашних посиделок, чтобы не слишком разило.

Открыв глаза, Жанна увидела подле своей постели Жиля де Ре.

– Барон…

– Лежи! Героиня…

Девушка мгновенно вспомнила все: первый штурм Турели, свое ранение и слезы…

– Я не героиня… я… плакала…

И столько горя было в голосе, что у Жиля дрогнуло сердце. Бедная девочка! Но голос не дрогнул:

– А я не сомневался, что ты рева.

– Теперь надо мной будут смеяться?

Хотелось крикнуть: «Кто посмеет?!» Не только Ла Гир, и он сам свернул бы такому шею! Барон немного помолчал, глядя в черные глаза, которые снова стали застилать слезы (ну что за плакса!), потом чуть улыбнулся:

– Знаешь, как тебя зовут теперь в Орлеане?

Она почти ужаснулась мысленно, но отважно помотала головой, мол, не знаю.

– Орлеанской Девой.

С улицы доносился колокольный звон. Чуть смущенная Жанна кивнула в сторону окна:

– Почему звон?

– Празднуют.

А на английских позициях Толботу казалось, что это похоронный звон. Так и было, французы праздновали не просто победу, а уничтожение его боевых товарищей, уничтожение Турели. Толбот то ходил из угла в угол, мрачно косясь в сторону Орлеана, то лежал, закинув руки за голову. Он размышлял. Опытный военачальник, побеждавший во многих боях и умевший правильно оценивать положение дел, он прекрасно отдавал себе отчет, что осада Орлеана не просто прорвана, ее попросту нет. Осаждавшие сами превратились в осажденных, и если немедленно не уйти, то завтрашний (а вдруг это случится сегодня?!) штурм западных фортов принесет французам тот же результат, что и в Турели. Спасти Толбота и его войско мог только подошедший на помощь Фастольф или… уход со всех занятых позиций. Но Фастольф все не подходил, оставалось лишь убираться вон самим.

Англичане уходили от Орлеана, который осаждали двести дней, всего лишь на девятый день после появления в нем Девы! Причем ушли, оставив своих раненых и больных, пленных французов и множество всякой всячины, чтобы идти налегке.

Толбот вывел свое войско в поле перед Орлеаном и остановился, словно испытывая судьбу. Если бы на них напали из города, то уносить ноги было уже некому. Но и горожане, которых теперь было куда больше годонов, не приняли боя, они спокойно наблюдали, как уходят враги. Жанна успокаивала:

– Ваше время сразиться с ними еще придет.

Она оказалась права, только встретиться пришлось с объединенной армией Толбота и все же подошедшего Фастольфа.

А тогда к дофину была отправлена торжественная реляция, сообщавшая о снятии осады с Орлеана. В ней было много что, но Девы касалась лишь одна фраза:

«В некоторых сражениях принимала участие и Дева…»

Как-то не очень хотелось признаваться прославленным полководцам, что юная крестьянка из далекой деревни сумела сделать то, чего они не могли в предыдущие две сотни дней.

УВЕРЕННАЯ ПОСТУПЬ

Дофин милостиво принял отчет об освобождении Орлеана, но объявил, что денег на новую, большую, чем была, армию у него нет. Жанна смотрела на Карла и не понимала, это уже не сонная дурь, это позиция. Он не желал ничего делать даже для самого себя, предпочитая все получать готовым.

Но Дева знала и другое: кроме дофина Карла, есть еще простые французы, которые охотно пойдут в ее армию, не требуя за это денег, просто потому, что хотят быть свободными. А вооружить эту армию можно частично на деньги, полученные от благодарных горожан Орлеана.

Весь май люди шли и шли, присоединяясь к Деве. Это была ее армия, но командовать поставили милого герцога Алансонского. Жанна не была против, это не сверхосторожный Дюнуа, которого на каждом шагу приходилось перебарывать. Герцог предпочитал быть лишь номинальным командующим, а значит, армия будет наступать там и тогда, когда скажет Жанна.

Но герцог оказался осторожным и в отношении себя тоже, в этом Жанне пришлось убедиться при первом же штурме.

На Луаре не один Орлеан, требовалось освободить от годонов еще несколько крепостей, пусть не таких крупных и хорошо укрепленных, но делать это надо срочно, потому что Фастольф все же вышел со своими силами из Парижа, и уже началась игра на опережение. Первой крепостью оказался Жаржо. Годонами в ней командовал опытный Сеффолк. Он с содроганием узнал о падении Турели и уходе от Орлеана войска Толбота, прекрасно понимая, что придет и его очередь. Но от Парижа двигался Фастольф, и от Сеффолка требовалось только протянуть время, что он и делал.

Верная своей тактике, Жанна для начала попыталась уговорить Сеффолка сдать Жаржо на весьма выгодных условиях, но тот лишь презрительно фыркнул в ответ: вести переговоры с ведьмой?! Он готов вести переговоры, но только с герцогом Алансонским или с кем-то из боевых капитанов, с рыцарем. Спокойно, с толком обсудить условия почетной капитуляции…

Жанна, узнав о его «предложении», рассмеялась:

– Он не желает вести со мной переговоры, сидя в своей крепости? Пусть ведет их на поле боя! Только я говорю громче!

Это означало штурм. Для Жанны дело привычное, а каково герцогу, который был великолепным тактиком на карте, прекрасным наездником, ни разу не ходившим на штурм крепостей. Дева потребовала, чтобы он спешился и пошел, нет, даже побежал(!) вместе с ней в первых рядах штурмующих! Скажи это кто-то другой, герцог даже ответом не удостоил, но перед ним стояла девушка, которая сама уже ходила в атаку, и ее блестящие насмешливые глаза не позволяли герцогу отказаться! Пришлось спешиваться.

Однако когда Жанна подняла свое знамя и раздался восторженный крик штурмующих, бедолага почувствовал, что ноги ни за что не вынесут его не только на стену, но и вообще изо рва, в котором мимо не свистят стрелы и нет опасности быть убитым каким-нибудь осколком ядра. Дева с изумлением оглянулась на стоявшего неподвижно герцога:

– Вперед, милый герцог, пора!

Она кричала «Вперед!», а ему хотелось назад. Несколько неувереных шагов мало приблизили обычно самоуверенного кузена дофина к крепостной стене. Жанна попробовала подбодрить еще раз, она постаралась придать своему голосу самое беззаботное звучание:

– С вами ничего не случится, вы забыли, что я обещала вашей супруге вернуть вас целым и невредимым? Нужно только в это верить!

Легко сказать верить, а если от свиста стрел, криков раненых и понимания, что следующим можешь оказаться ты сам, подгибаются колени? Если внутри все дрожит и сопротивляется необходимости выйти на открытое место и стать мишенью? Жанна поняла, что он будет только обузой, и закричала:

– Милый герцог, удалитесь, не ждите, чтобы вас ранило, не рискуйте своей жизнью!

Он получил индульгенцию, слова Девы позволили герцогу унести ноги подальше от страшных стен, летящих снарядов и осадных лестниц, Алансонский поспешил выполнить эту просьбу.

А Жанне было уже не до него, штурм начался, и она не привыкла командовать издали, напротив, одной из первых Дева оказалась вблизи стены. Тут сверху стали кричать, что граф Сеффолк согласен принять условия, предложенные Девой. Штурмующие оглянулись на Жанну: что скажет? Та замотала головой:

– Поздно! Я принимаю капитуляцию только до начала штурма!

Теперь то, что бросали сверху, прежде всего летело в Жанну. Один из довольно крупных камней попал в голову и сбросил девушку с лестницы. Видевший это со стороны герцог невольно закрыл глаза. И она хотела, чтобы он тоже вот так карабкался и получал камнями по голове?! Герцог беспокоился о себе, а штурмующие о своей Деве: неужели убита?! Если бы с Жанной что-то случилось, то крепость разнесли бы по камешку, а годонов в ней на кусочки. Жанна упала, но шлем смягчил удар, и она быстро поднялась. Снова зазвучал голосок Девы:

– Вперед! Кто любит меня, за мной!

У английского гарнизона Жаржо не осталось шансов. Сам граф Сеффолк попал в плен, как и его брат.

А вот герцог Алансонский теперь поглядывал на Деву с некоторым раздражением, ему казалось, что Жанна в любой момент может припомнить его испуг на поле боя и обвинить в трусости. Девушка и забыла об этом случае, а герцог все переживал, хотя должен бы восхищаться отвагой молоденькой девушки, бесстрашно поднимавшейся на штурм первой, когда умудренные боевым опытом солдаты пасовали. Но человек с большей охотой вспоминает собственную смелость, чем хвалит чужую, и с еще большей неохотой признает чужую, если сам при этом смелым не оказался. Герцог всячески избегал саму возможность оказаться рядом с Девой во время штурма, чтобы не пришлось еще раз удирать с поля боя на негнущихся ногах всем на смех, но Жанна и не настаивала.

Тем более штурмовать больше ничего не пришлось. Следующий город – Божанси – сдался без боя, причем не стал затягивать, боясь рассердить Деву и вызвать штурм безо всяких переговоров. Как оказалось потом, годоны в Божанси поторопились, едва они покинули город, как к Луаре подошел столь ожидаемый Фастольф со своим войском.

С Толботом и Фастольфом встретились у Патэ.

Об этом сражении солдаты говорили, что оно выиграно одним только именем Девы. Действительно, так сложилось, что сама Жанна при Патэ в бой не вступила, однако годонов деморализовало понимание, что с французами их Дева.

Но перед сражением годоны так не думали. Их армия растянулась вдоль Луары, от Божанси до Жанвиля. Возглавляли войско широко известные и очень опытные Толбот и Джон Фастольф, доставивший столько огорчений французам у Орлеана в «день селедок». Французская армия подтягивалась постепенно, впереди шли примерно две тысячи солдат, но в резерве оставалось еще около десяти. Было решено дать сражение, несмотря на столь серьезное противостояние. С Девой полутора тысячам французов было не страшно против пяти тысяч закаленных боями годонов. Ну и что, что с ними Толбот и сам Фастольф?! Зато у них Дева!

Кажется, это чувствовали и сами годоны. Больше всего англичане жалели, что тогда, на мосту между Сен-Антуаном и Турелью, не выпустили пяток стрел, чтобы навсегда лишить Францию этой ведьмы, из-за которой у доблестных англичан уже которую неделю все шло прахом. Конечно, чем, как не ведьминскими стараниями, можно объяснить захват Турели или сдачу Божанси? Ее не брали ни стрелы, ни снаряды, она смело бросалась в атаку со своим знаменем, и это знамя тоже не могли ни сбить, ни захватить! Толботу не хотелось признаваться, но теперь одно появление на поле боя тоненькой фигуры в белых латах со знаменем вместо меча деморализовало его солдат куда больше, чем вид закованных в латы сотен рыцарей.

Но Толбот не собирался подчиняться этой дьявольской воле, в то, что Дева дана французам самим Господом, он, конечно, не верил. Расположив войско на большой поляне вблизи Патэ, полководец приказал срочно окапываться, чтобы встретить французов так же, как сделал это когда-то под Орлеаном в «день селедок». Но на сей раз Дюнуа, де Буссак и Потон Ксентрайль не дали себя обмануть, их разведка вовремя донесла, что годоны окапываются. Нападение было стремительным, врыть заградительные копья для защиты от коней годоны просто не успели, их смяли налетевшие, как ураган, всадники французов. Толбот попал в плен, а знаменитый, неукротимый Фастольф развернул коня и… удрал вместе со своим окружением, бросив войско на произвол судьбы!

Завидев бегство своих военачальников, годоны со всех ног кинулись кто куда. Оставалось только догонять и брать в плен. Или убивать, если все же сопротивлялись. Ла Гир, припомнив «день селедок», отвел душу, его ругань пугала годонов не меньше меча. Капитан убил бы Фастольфа, если бы догнал, но прославленный военачальник удирал слишком быстро…

Жанне участвовать в бою не пришлось, во-первых, все произошло так быстро, что не успели опомниться не только годоны, но, похоже, и сами французы. Во-вторых, теперь рядом был не Жиль, громивший годонов вместе с остальными, а прекрасный герцог, которому совсем не хотелось ни размахивать мечом самому, ни подвергать опасности Деву, которая пока была нужна.

Разгром оказался полнейшим, удрать удалось немногим, а из известных военачальников, пожалуй, только Фастольфу, которому в его стране не простили столь позорного поведения, лишив всех титулов и наград. Но в тот миг жизнь для непобедимого Фастольфа была куда дороже любых орденов.

Чуть больше полутора тысяч французов наголову разгромили пять тысяч годонов, взяв в плен цвет их армии! В честь этого звонили колокола во всех церквях Франции, теперь в Деву поверили и многие из тех, кто сомневался.

Английской армии на территории Франции практически не существовало, и теперь французам ничто не мешало идти на север и на запад, освобождая один город за другим. Только встал вопрос: куда?

Для Жанны этот вопрос не стоял, она должна короновать дофина Карла в Реймсе, значит, только на Реймс!

А вот барон де Ре говорил странные вещи, он советовал… не торопиться с походом на Реймс! Не знай Жанна Жиля как безумно смелого и опытного капитана, пожалуй, заподозрила бы в нежелании воевать вообще. Но знамена с черными крестами на золотом фоне, под которыми сражались нанятые бароном всадники во главе с самим де Ре, бывали впереди других во многих важных сражениях. Почему же теперь барон осторожничает? Куда, как не на Реймс, должна идти Жанна, если ее задача короновать дофина Карла?

– Жанна, я помню, что Голоса велели тебе короновать дофина в Реймсе. Но ведь они не сказали, когда это надо сделать? Разве архангел Михаил называл тебе сроки?

– Это нужно сделать как можно скорее.

– Почему?

– Потому что, став королем, дофин сам изгонит годонов.

– Ты так думаешь?

Жиль смотрел на нее и не мог решиться сказать главного. Жанна, видно, поняла сама:

– Барон, скажите честно, почему вы не хотите идти на Реймс?

– Дофин никуда не пойдет, став королем, и никого не станет изгонять. Ему не нужна вся Франция, достаточно только Реймса и юга. И епископу де Шартру тоже нужен только Реймс.

– Значит, тем более нужно идти в Реймс!

– Но стоит Карлу получить корону в Реймсе, а де Шартру его епископство, ты станешь им не нужна!

Глаза Жанны довольно заблестели:

– Это же хорошо! Они отпустят меня домой в Домреми!

– Никто тебя никуда не отпустит, потому что твой уход будет означать роспуск армии. Из нее уйдут все, кто пошел воевать за Девой, пойми это! И годоны вернутся даже туда, откуда были изгнаны!

Она явно растерялась, никогда не задумывалась над тем, что будет с армией после ее ухода. Казалось, стоит только освободить Орлеан и короновать дофина, остальное разрешится само по себе.

– Что же делать?

– Нужно освобождать Париж, весь Иль де Франс, Нормандию, Пикардию, чтобы годонам больше не было места! И только потом идти на Реймс, ведь там бургундцы!

– Но и в Париже бургундцы.

– Париж – столица.

Разговор начинал ходить по кругу, Жиль понимал, что девочка очень устала, что ее силы надорваны, ей очень хочется домой, но он прекрасно понимал, что будет так, как он сказал. Карлу действительно нужна лишь коронация в Реймсе, тогда все пребывание во Франции маленького Генриха Английского становилось незаконным, как и притязания на трон сына другой сестры – Мишеля Бургундского. Епископу Реньо де Шартру тоже достаточно одного Реймса, он, короновавший короля, останется на посту до конца жизни, будет иметь хороший доход и в меру сил наставлениями поддерживать короля… на расстоянии.

Но Карл не станет защищать север и северо-запад страны, он вернется за Луару, где будет недосягаем, оставив большую часть Франции добычей англичан. И через некоторое время они пойдут в новый поход из Кале по всей французской земле. К чему тогда и начинать всю нынешнюю кампанию? Не многие, как барон, считали, что годонов надо бить до самого Кале и даже Английского канала, пусть сидят на своем острове! Большинство капитанов удовольствовалось бы изгнанием захватчиков только из Парижа. Другие, как Ла Гир, напротив, были готовы захватить заодно и сам остров, чтобы показать годонам, как обижать достойных французов в «день селедок»!

Но как все это объяснить чистой девочке, для которой понятие предательства просто непостижимо? Как внушить, что ее просто предадут, стоит выполнить обещанное?

Жиль де Ре вздохнул:

– Скажи, что ты должна делать, как только выполнишь свою миссию, что об этом говорят Голоса?

Девушка задумалась:

– Не знаю… вернуться домой…

– Голоса тебе это обещали?

– Нет, но я их просила.

– Попроси еще раз, и пусть точно ответят, что делать, договорились? Это очень важно.

Закивала, похоже, она и сама задумывалась иногда над будущим. Странно, мудрая, когда дело касалось добрых и честных поступков, когда нужно было не жалеть себя ради других, ради цели, она становилась совершенно беспомощной, как только надо схитрить или спастись. Или если сталкивалась с предательством, нечестностью, обманом…

Снова барон размышлял: не для того ли придан ей на все это время? Получалось, так.

Наверняка в тот день Жанна долго стояла на коленях и молилась, молился и сам Жиль де Ре, прося объяснить, что же должен делать, как уберечь, спасти от чужой лжи Деву. В конце концов он решил положиться на волю Господню, как будет, так и будет. Не может же одна девушка, даже святая, спасти целый народ, если сам народ этого не захочет! Нельзя спасать насильно.

Но даже после молитв спокойствие не приходило, она не знала, на что решиться. Слишком многое довелось испытать чистой душе деревенской девочки после ухода из дома, слишком многое увидеть и осознать… Нет, ее не покинула уверенность в своем предназначении, не охватили сомнения, стоило ли все это делать, Жанна твердо знала, что обязательно коронует дофина в Реймсе. Но она уже поняла, что не все в жизни так просто и понятно, как казалось в Домреми, что даже Божьей воле есть много противников или просто не верящих в нее людей. Либо эти люди до сих пор не поверили в саму Деву.

Барон твердил другое – люди поступают так, как выгодно им самим. Жанна ужасалась: разве можно свою выгоду ставить выше воли Господа?! Жиль смотрел на нее и думал о том, какое же она дитя! Плачет над каждым убитым и раненым, совестит себя, если по ее недосмотру кто-то пострадал (кроме годонов, конечно), отвлекает огонь на себя, чтобы под него попало меньше других. Но главное, не может поверить в продажность и предательство. Вот этого Жиль боялся больше всего, боялся, что юную чистую душу продадут за тридцать сребреников!

Как же барон был прав в своих опасениях, именно так позже и случилось!

Спор Жиля де Ре и Жанны по поводу дальнейшего направления наступления разрешил сам дофин. Как всегда, после долгих сомнений и советов с епископом и шамбелланом.

Дофин сидел над шахматной доской напротив Жоржа де Тремуйля. Шамбеллан редко играл в эту мудреную, по его мнению, игру, но сегодня со скрипом согласился, правда, играл из рук вон плохо. Было заметно, что он очень озабочен.

Карл с любопытством исподтишка наблюдал за своим властным кредитором, чтобы Тремуйль потерял самообладание, должно было произойти что-то из ряда вон выходящее. Но дофину не нужно объяснять, что именно, не один Тремуйль, весь французский двор, даже вся Европа ошарашена успехами французов под предводительством Девы.

За игроками приглядывал и епископ Реймсский. Решался вопрос, что теперь делать с Жанной, Дева становилась слишком популярной, а это уже опасно. Монсеньор Реньо де Шартр прекрасно видел сомнения дофина и Тремуйля, он беспокоился и сам.

Пешка, пройдя все поле, как известно, превращается в ферзя. Как бы такого не случилось с Девой. Французы готовы носить ее на руках вместе с конем, по одному призыву тонкого голоска рвутся в атаку, не жалея своих жизней. Мало того, одно имя Девы способно приводить в трепет и годонов, свидетельство тому победа при Патэ. Казалось бы, дофину и его канцлеру епископу де Шартру только радоваться, а они в глубокой задумчивости. Военные успехи – это хорошо, только что Дева потребует за них? Пока не требовала ничего, даже от нового герба отказалась, оставила тот, что был на ее знамени. Но это пока.

Те, кто с рождения привык за любой шаг получать подачки, не могли представить, что рисковать жизнью можно и не ради денег или наград. Божественная воля – это, конечно, хорошо, но как бы не вышла потом боком эта помощь посланницы Господа. Дофин согласился отправить ее в Орлеан просто потому, что иного выхода уже не было и надежды уже тоже. Но за Орлеаном последовали Жаржо и Патэ, и о воинской доблести и неустрашимости Девы уже ходят легенды. Армия французов пополнилась множеством добровольцев, теперь она насчитывала больше двенадцати тысяч человек и росла день ото дня. Причем удивительно, но от дофина даже никто не требовал денег на содержание такого громадного числа воинов! Карлу бы радоваться, а он мучился сомнениями.

И сомнения эти были не его обычной нерешительностью, а… страхом. Дофин жаждал быть коронованным в Реймсе, чтобы иметь право называться королем Франции, но боялся, что после коронации Дева потребует от него чего-то такого, что он выполнить не сможет. И тогда обязательно начнется новая полоса страшных несчастий. Причем сам дофин не мог объяснить, каких именно требований Девы он боится и каких несчастий ждет.

Епископа пугала растущая популярность Девы, как бы эта святая не стала диктовать свою волю не только трусливому дофину, но и вообще всем. Попробуй возрази, если она победительница! И все же девчонка пока была нужна де Шартру, она не выполнила главного предназначения, не вернула Реймс Карлу, а самого де Шартра в Реймс. Вот выполнит, тогда можно будет убрать ее со сцены, заставив многочисленных почитателей Девы благодарить Господа (конечно, в лице Церкви и епископа) за милость, проявленную в деле изгнания годонов. Оставалось следить, чтобы поклонение Деве не перешло разумные, по мнению епископа, границы.

Чтобы не допустить этого, де Шартр уже принял свои меры, в каждой церкви на территории, подчиненной дофину, уже вещали о Божьей милости, явленной в виде Девы, вся заслуга которой только в выполнении Его воли. Это было правдой, но здесь же была своя ловушка. Любая неудача Девы теперь означала, что Господь от нее отвернулся! Пока епископ не слишком на этом настаивал, все же Деве предстояло еще брать Реймс, но подготовку провел. Теперь Деву можно было опорочить в любую минуту.

Но если дофина и епископа больше волновала популярность Жанны, то шамбеллана – намечавшийся поход на Реймс. Его владения лежали в противоположной от Шампани стороне, и сам Реймс Тремуйлю был совершенно ни к чему. А вот епископу и дофину необходим как воздух, потому что епископ без епископства ничто, и дофина в Реймсе Жанна обещала короновать.

Смешно верить посулам деревенской девчонки, но пока ей удавалось все, а для самого Карла главное в этот Реймс попасть, а там найдется кому короновать и без пастушки!

Каждый из троих присутствующих задумался о своем, а потому не только игра, но и разговор не клеился. По сути, мысли всех троих были об одном – Жанне и походе на Реймс.

Вечно сонное лицо Карла ничего не выражало. Епископ подумал о том, как дофин любит женщин, неужели вот с таким же сонным лицом? Недавно де Шартр попытался с помощью королевы Иоланты, тещи дофина, подсунуть Карлу красотку, способную разузнать о его намерениях. Из этого не вышло ничего хорошего, дофин использовал красавицу по назначению, но не больше. На попытку заговорить о планах на будущее холодно ответил, что с женщинами в постели дела не обсуждает. Вот тебе и соня!

Епископ все меньше верил сонному выражению лица дофина и его нерешительности тоже, подозревая, что это умелая игра. Де Шартр помнил, как однажды, случайно скосив глаза, в боковом зеркале увидел, как из-под маски всего на несколько мгновений вдруг выглянуло истинное лицо Карла. Это был совсем другой человек! Епископ никому, даже королеве Иоланте, не стал говорить о своем открытии, но с тех пор всегда его учитывал.

Толстые пальцы Тремуйля барабанили по краю столика с шахматной доской. Он якобы размышлял над следующим ходом, хотя в действительности над тем, как быть.

Епископ для себя уже все решил и придумал, как сделать поход на Реймс выгодным даже для загребущего Тремуйля.

– Ваше Высочество, позволю себе вернуться к прежнему разговору…

Тремуйль нахмурился, он еще раздумывает, а этот противный священник снова затянул свою песню! Но пришлось прислушаться, голос епископа слишком вкрадчив, как бы не заманил Карла туда, где для Тремуйля нет совсем никакой выгоды. Шамбеллан запыхтел сильнее, дофин сонного выражения лица не изменил.

– Конечно, поход на Реймс сопряжен со многими трудностями, но Шампань не поддерживает ни англичан, ни бургундцев…

– И при этом терпит их во многих замках, – вяло усмехнулся Карл. Может, он и разговаривал нерешительно и сонно, но соображал быстро. Тремуйль, если дело не касалось напрямую его выгоды, так не успевал.

Пальцы епископа быстро перебрали несколько камешков нефритовых четок, он старался скрыть удовлетворение – разговор пошел в нужном ему русле.

– Замки пришлось бы брать штурмом, но, к счастью, у нас есть прекрасный переговорщик – сир де Тремуйль.

Рука Тремуйля застыла над шахматной фигурой. Епископ мысленно усмехнулся: если бы толстые уши шамбеллана могли двигаться, они встали бы торчком. Карл тоже вскинул свои большие, затянутые поволокой глаза. Де Шартр продолжил:

– Вовсе не обязательно все крепости штурмовать, а потом разорять. Многие предпочтут договориться. Мсье де Тремуйль сумеет убедить их уступить миром.

О, это был бальзам на душу шамбеллана! Лучшего подарка епископ сделать не мог! Будь Тремуйль хоть чуть благодарней, он расцеловал бы де Шартра, но уж этой чертой шамбеллан никогда не отличался. Его мысль вовсю работала, прикидывая возможную выгоду.

Договориться с городом, чтобы его не осаждали, а потом не грабили… Это будет стоить горожанам кругленькой суммы! Конечно, деньги пойдут в кошель самого Тремуйля, с Карла хватит и того, что не придется штурмовать.

Шамбеллан был готов отправиться в Реймс уже завтра, и то только потому, что сегодня поздно, на улице почти ночь. Прикидывая будущую выгоду, он сделал совершенно нелепый ход, пожертвовав коня и дав возможность дофину поставить ему мат. Но уж это волновало Тремуйля меньше всего!

Карл вскинул на епископа глаза, и сквозь привычную сонную дурь де Шартр увидел довольный блеск, дофин взглядом благодарил его.

Интересы троих сошлись, Париж был не нужен ни одному из них, а потому решено наступать на Реймс!

Приняв решение, Карл, как всегда, засомневался снова. Но причина этих сомнений была гораздо глубже, чем думал епископ. Дофин снова был во власти опасений: стоит ли короноваться вообще, тем более из рук этой чокнутой. Карл вспоминал ее счастливое лицо, когда обещала скоро короновать в Реймсе, чтобы он потом мог сам освободить остальную Францию от годонов. Дофин был рад ее военным успехам и готов короноваться, но освобождать… Как она себе это представляет? Король должен ехать, как она, во главе походной колонны или вообще бежать в атаку со знаменем, рискуя быть убитым шальным снарядом или взятым в плен?! Да и просто разъезжать по полевым лагерям Карл не собирался. Легко сказать «освободить»! Прошли те времена, когда короли сами себе добывали победы в бою, теперь для этого есть маршалы, капитаны, простые воины. Но, кажется, этого Дева не понимала, она горела желанием видеть во главе войска самого будущего короля!

После долгих раздумий Карл сам себе признался, что вот этого боится больше всего. Она может спать в палатках, целыми днями не снимать латы, терпеть неудобства, боль, быть раненной и того же требует от остальных. Главная цель – освобождение милой Франции, ради нее можно вынести все! Если ей хочется, пусть выносит, но почему он тоже должен гореть жаждой победы и равняться на посланницу Господа? Нет, дофин был готов скорее отказаться от короны и помощи Девы, чем следовать за ней по пути жертвования чем-то ради победы. Конечно, будет благодарен, если коронуют, но жертвовать собой не собирался!

Сам того не подозревая, Карл додумался до главного противоречия между собой и Жанной. Оно было не в рождении его в королевском замке, а ее в деревенском доме, не в том, что она впервые надела приличное платье совсем недавно, а он всегда в шелке и бархате, не в богатстве и знатности, а в том, что Дева готова пожертвовать даже собой ради большой цели – спасения Франции, а дофин не желал поступиться ничем. И с каждым днем, с каждым ранением или победой Жанны эта пропасть становилась все глубже.

Она служила делу, а он придумывал, как такого служения избежать. Она готова отдать жизнь тому, ради чего пришла когда-то в Шинон, но он-то не готов! Она не стала задумываться над выбором – спокойная жизнь дома в Домреми или тяжелая и опасная в военном походе, он не желал выбирать и, если бы пришлось, лучше отказался бы от трона, чем в тот же поход отправился. Она сгорала ради милой Франции, он не слишком желал гореть даже ради себя самого, вот еще, для жертв есть другие, дело короля (или будущего короля) благосклонно принимать эти жертвы. И Карл делал бы это, но девчонка недвусмысленно намекала, что стоит короноваться и жертвы придется приносить самому.

Дофин выбирал не направление похода и его последовательность, а делал выбор между относительно спокойной жизнью и необходимостью после коронации что-то делать под давлением этой беспокойной девчонки. Нет, жизнь святого была ему явно не симпатична, силой духа святых можно восхищаться… издали… Даже само присутствие рядом этой чокнутой становилось укором всем остальным, а уж если она заставит еще и что-то предпринимать… Кто знает, куда заведут ее благие намерения! Тратить собственную жизнь на служение освобождению Франции Карл вовсе не собирался, пусть уж как-нибудь сама… И если бы был уверен, что девчонка, короновав, оставит его в покое, сопротивление ее воле было бы куда меньше. Но как раз этого Дева делать не собиралась, она свято верила, что, став королем, Карл и сам бросится на врага, как лев.

Жанна не задумывалась, достоин ли дофин столь серьезных жертв, она просто выполняла волю Голосов, во всем полагаясь на них. Если Господь называет дофина Карла единственным достойным королем Франции, значит, тому и быть, а ее задача устранить все преграды. Даже не возникало мысли о том, что сделать Карла королем можно бы и без ее помощи. «Солдаты будут воевать, а Господь им поможет». Эти слова она произносила не раз, твердо уверенная, что Господь помогает только тем, кто делает. Почему при этом ни разу не задумалась о помощи Господа бездельничавшему Карлу?

Неизвестно, сколько бы еще сомневался дофин, но теперь на него наседал уже епископ, де Шартру надоело ждать, когда же можно будет запустить руку в казну Реймса. Поход на Реймс стал делом решенным. Вопреки советам Жиля де Ре Жанна согласилась и, конечно, активно его готовила.

Сбор был объявлен в Жьене. Оказалось достаточно бросить клич, и в город начали стекаться добровольцы. Французы, как и их Дева, горели желанием довести дело до конца, вернее, короновать своего короля и с ним во главе изгнать захватчиков. С первым Карл был согласен, со вторым категорически нет. Но выбирать не приходилось, годоны еще никуда не ушли, и Филипп Бургундский пока колебался, не решаясь перейти на сторону сильного, а таким сильным теперь с помощью девчонки становился Карл.

Поход возглавил… де Тремуйль! Услышав о таком решении дофина, барон де Ре потерял речь. Его кузен, толстый де Тремуйль, который и на коня садится только с подставки, и вдруг во главе похода?! Что творится во Французском королевстве?! Жиль ничуть не обольщался надеждой, что кузен изменился, скорее, хитрый Тремуйль обнаружил какую-то выгоду для себя. Интересно, в чем она и как бы эта выгода не помешала настоящему делу. Решив пристально следить за жадным толстяком, барон теперь держался чуть ближе к Жанне, от королевского двора всего можно ожидать, там подлость одно из главных качеств. Но пока все шло гладко.

Наконец в конце июня выступили. Теперь Жанна уже не ехала в полном облачении, в латах было бы неимоверно жарко, но знамя на длинном древке держала высоко. Этот белый треугольный стяг с вышитыми святыми и голубками должно быть видно всем. Ей казалось, что в родной Шампани никакого сопротивления оказано быть просто не может, девушка помнила настроения в Домреми и Вокулёре и считала, что так будет везде. Но одно дело настроения простых горожан, и совсем другое отцов городов и засевших за крепостными стенами гарнизонов. Если в деревнях по пути люди выносили солдатам последние куски хлеба и сами вливались в войско, то города вели себя иначе.

Оксерер, верный Филиппу Бургундскому, отказался открывать ворота. Жанна предложила штурм, но тут Тремуйль вспомнил о предложении епископа договариваться. Хороший куш в виде десяти тысяч экю золотом вполне примирил обе стороны, войско прошло стороной, а город продолжил жить своей жизнью. Из него ушло немало простых горожан под знамена Девы. Да пусть, главное, закрома богатых остались нетронутыми.

Жиль, узнав о договоре между горожанами и Тремуйлем и поняв интерес кузена, хохотал до слез. Теперь он не сомневался, что господин Тремуйль доведет войско до самого Реймса, а сражений по пути будет не слишком много. Что ж, в мире от всего может быть польза, даже от жадности королевского шамбеллана. Жанна, как ни странно, тоже не против, ей вовсе не хотелось класть жизни солдат при штурме, снова видеть кровь и смерть.

– Вот видите, барон, я всегда говорила, что с любым противником можно договориться, а вы не верили!

И снова Жиль хохотал до слез, теперь уже над Девой:

– Жанна, договориться можно, да только пока ты просто убеждала уйти и требовала сложить оружие, тебя не слушали, а вот Тремуйль объяснил, что если войдет в город, то его разграбит, и горожане поняли, что от него лучше откупиться, а не воевать против. Ты же не предлагала годонам денег? И они не теряли своих в случае твоей победы. Могли поплатиться жизнями или свободой, но кто из воинов об этом думает, идя на войну? Понимаешь разницу между тобой и Тремуйлем? Ты воюешь ради высшего, а он ради набивания своих карманов. Думаю, это епископ придумал поставить моего кузена во главе армии и премного ему за то благодарен.

Жанна мотала головой, отказываясь верить, что кто-то может быть озабочен обогащением, когда остальные воюют за свободу милой Франции. Жиль смотрел на нее, тоже качая головой, девочка действительно святая.

Весь поход едва не сорвался под Труа. Одно название города приводило Карла в мрачное настроение, а уж его крепостные стены и сообщение, что город готов к длительной осаде, потому что загодя сделал большие запасы продовольствия и оружия, повергли дофина едва не в слезы. Однажды этот город уже стал для него проклятием, неужели станет камнем преткновения и теперь? К крепостным стенам подошли в начале июля, отправили каждый свое письмо с требованием открыть ворота и признать власть Карла, но получили недвусмысленную фигу в ответ. Это не Оксерер, здесь не боялись штурма, а потому и разорения, прекрасно зная, что армия Карла не слишком богата продовольствием и долго осаждать не сможет. Ничего, постоят и повернут обратно, ведь оставлять мощный гарнизон Труа в тылу не просто опасно, а смерти подобно. Стоит сделать это, и тот же Оксерер вспомнит свою прежнюю привязанность Филиппу Бургундскому, а за ним и все те города, что сдались сразу, без боя и выкупа.

Положение становилось критическим, четвертый день бестолкового топтания под стенами подходил к концу, а изменений не предвиделось. Если осажденным придут на помощь войска из Реймса и Шалона, то битыми могут оказаться сами осаждающие. Оставалось решить – штурмовать город или все же вернуться в Жьен, пока не стало хуже.

Жанна металась, не понимая промедления дофина и Тремуйля. Ну чего они ждут, ясно же, что надо штурмовать! Каждый день, каждый час проволочки отнимали у осаждавших силы и, главное, веру в победу. Пока еще воины рвутся на штурм, готовы брать Труа голыми руками, а что будет через несколько дней? Сомневающихся становится все больше. Чего тянут эти военачальники?! Она не знала, что военачальники собрались для обсуждения этого вопроса. Только Деву почему-то «забыли» позвать. Но внутренний голос девушки вдруг позвал ее в палатку к дофину.

Совет был немалым, здесь отсутствовали только они с Жилем и Ла Гир, зато сидел герцог Алансонский… В другое время Жанна съязвила бы на тему своего отсутствия и их забывчивости, но сейчас не до того. Без объяснений понятно, что решался вопрос о штурме или отступлении. И по опущенным глазам девушка поняла, что не в пользу штурма. Какие же они все-таки! Отступить, даже не попытавшись штурмовать!

Неожиданно Жанна преклонила колено перед Карлом:

– Милый дофин, не поддавайтесь сомнениям, вы вступите в город через три дня!

Единодушный вздох отнюдь не означал облегчения, напротив, все словно говорили: ну что с нее взять, глупышка!

Епископ де Шартр, сдерживая улыбку, попытался объяснить девушке:

– Можно и через неделю, да только едва ли это случится…

Жанна с вызовом вскинула голову:

– Вы будете там завтра!

Когда за ней закрылась дверь, епископ только развел руками, словно говоря: ну вы же видите, с кем приходится иметь дело. Капитаны не были столь категоричны, в отличие от епископа они видели Деву в деле и прекрасно знали ей цену. И все же никто не верил, что штурм укрепленного Труа может закончиться в один день.

А девушка времени зря терять не стала, начались серьезные приготовления к штурму. Барон предложил:

– Нужно объехать вокруг и посмотреть, где самые слабые места.

С этой минуты для осажденных начались тревожные часы. Заметив приготовления к штурму, комендант города Легюзье не поверил своим глазам, а увидев Жанну, в сопровождении советников объезжающую крепостные стены и что-то показывающую рукой именно на те места, которые и он сам считал в обороне слабыми, еще вчера столь уверенный, он вдруг почувствовал неприятную тяжесть в левом боку. Может, и правда Карлу помогает Господь в виде вот этой девчонки в белых латах?

Если засомневался даже глава гарнизона, то что говорить об остальных. Простые горожане не сомневались, они давно поверили в Деву и спасение Франции и вовсе не собирались поддерживать свой гарнизон. Легюзье понял, что, как только начнется штурм, изнутри Деву поддержат горожане, и тогда никакой гарнизон выстоять не сможет. Оставалось одно – последовать примеру Оксерера. Но на сей раз договариваться с осаждающими было поздно, оставалось только сдаваться на милость победителей.

Штурма Труа не было, единственным условием сдачи города осажденные назвали свободный выход гарнизона и неразграбление.

Как и обещала девушка, дофин вошел в город. Такого не ожидал никто, получалось, что одна только угроза с ее стороны взять город на щит ставила на колени самых строптивых?! Армия воспрянула духом, воевать рядом с Девой казалось таким легким занятием! А вот дофин все больше переживал, чувствуя приближение решающего момента. Таковым не была коронация, скорее то, что ожидалось после нее. Ей хорошо, перед ней распахивают ворота даже сильные города, а каково будет ему? Что ж теперь, вот так походом идти через всю Нормандию до самого Кале? Спать в пусть и удобной, но походной палатке? Забыть о соколиной охоте и развлечениях? Все чаще душила досада: сама не живет и другим не дает! Если бы кто подслушал мысли дофина, то был поражен: Дева билась, чтобы он стал королем, а Карл мучился из-за слишком большой ответственности и нежелания взваливать на себя дело освобождения страны даже с помощью непобедимой помощницы! Но таков был дофин.

Со временем он изменился, своему наследнику Людовику Карл оставил неизмеримо более сильное государство, чем то, что получил после Столетней войны, он провел разумные реформы во многих областях жизни, и, хотя сонное выражение лица не покинуло Карла до конца его дней, этого короля называли Реформатором. Все же Жанна разбудила Карла хотя бы внутренне.

А тогда у дофина начинали ныть зубы даже при голосе Девы. Так и в этот раз, она почти ворвалась к нему в комнату. Девушка пылала от возмущения, ноздри хорошенького носика раздувались, черные глаза горели, волосы растрепались… Карл поневоле заметил, что она весьма недурна, не портит даже мужской костюм (наоборот, прекрасно вырисовывается стройная фигурка, чего не скажешь о многих других дамах) и коротко стриженные волосы. Но сейчас дофину было не до стройности и прелести Девы, та огорошила заявлением:

– Годоны собираются увести с собой пленных французов!

Карл удивленно пожал плечами:

– Да, это условие их сдачи – свое имущество забрать с собой.

– Какое имущество?! Разве попавшие в плен французы могут называться имуществом?! Я распорядилась закрыть ворота и не выпускать годонов, пока они не освободят пленных!

– Ты не имеешь права командовать! Это дело Тремуйля и мое! Я дал слово рыцаря, что гарнизон сможет забрать с собой все, что ему принадлежит. Пленных можно только выкупить!

– Так выкупите, если не желаете просто освободить!

Карлу вдруг показалось, что еще мгновение, и Дева вытащит из ножен меч и приставит к его горлу. Ощущение клинка на своей шее было столь сильным, что Карл даже сглотнул, словно проверяя, не перерезано ли оно уже. Черные глаза впились в невыразительные глаза дофина, не отпуская его взгляд. Голос Карла чуть захрипел:

– Рагье…

Распоряжение казначею было недвусмысленным: заплатить выкуп за пленников. Потрясены оказались все – годоны, никак не ожидавшие пополнения своих карманов за счет дофина, пленники, уже отчаявшиеся обрести свободу, и те, кто видел поединок взглядов дофина и Девы.

Жиль хохотал:

– Как тебе удалось заставить раскошелиться этого скрягу?

Девушка пожимала плечами:

– Я просто сказала ему выкупить пленных, если не хочет отобрать. Дурацкие какие-то договоренности, как могут быть люди чьей-то собственностью, даже если они пленные?

Барон ухмыльнулся:

– Пленный всегда собственность, пока за него не получат выкуп, с ним можно делать все, что угодно. Таков закон войны.

– Дурацкий закон! – снова возмутилась девушка.

– А зачем же тогда брать в плен, если не ради выкупа? Тогда проще убивать всех подряд.

Во взгляде, который Жанна метнула на Жиля де Ре, было бешенство.

Дальнейшее шествие армии было просто триумфальным, казалось, Труа – последний оплот сопротивления сторонников годонов. Жанна уверена, что так и есть, ведь она вела законного короля, как же можно сопротивляться Божьей воле? Сказывалось то, что на стороне Девы сами жители городов, они тоже верили в божественное предназначение Девы и согласны выполнить волю Господа. Не учитывать их настроения старшины городов попросту не могли, никакой гарнизон не устоял бы, окажись между двух огней – осаждающей уже достаточно большой армии Жанны и собственных недовольных горожан. Следом за Труа открыл свои ворота Шалон. Теперь оставался лишь сам Реймс.

Реймс тоже сопротивляться не стал, выслав навстречу Карлу делегацию с ключами от города и приглашением войти в него.

Жанна показывала барону де Ре и герцогу Алансонскому вокруг себя и твердила:

– Посмотрите, как красиво! Так может быть только в Шампани! Правда, самые красивые места во всей Франции?

Герцог отрицательно качал головой:

– Вы не видели Анжу. Красивей Анжу не может быть ничего.

Ему вторил Жиль де Ре:

– Жанна, а Бретань?

– Там камни! – фыркал герцог.

– Даже камни Бретани красивей анжуйских красот!

Жиль прекрасно понимал, что дразнит герцога зря, для каждого его родные места всегда краше, даже если это пустыня по сравнению с цветущим садом. Но Жиль недолюбливал зазнайку герцога, все достоинство которого, как казалось барону, заключается в его родстве с дофином, что было достоинством весьма сомнительным.

Но Жанна не слушала ни того, ни другого, для нее Шампань – самое лучшее место в мире, правда, лучше та часть Шампани, что ближе к Лотарингии на берегу Мааса. Вполне понятно, ведь там родная деревня Девы Домреми и все места знакомы. Вот с этим не соглашался уже Жан из Меца, твердивший, что лучше Лотарингии не найти. А стоило зайти разговору о знаменитом соборе Реймса, как Жан начинал просто кипятиться, советуя съездить и посмотреть на Мецкий собор:

– Куда Реймсскому до нашего! Собор Святого Стефана в Меце – чудо, он огромен и словно невесом!

– А ты сам-то Реймсский собор видел? – поинтересовался Жиль.

– Нет, но все равно знаю, что наш лучше!

Ответом был смех.

Увидев на горизонте шпили красавца собора, Жанна расплакалась. Неужели получилось? Неужели ее миссия почти завершена, и она, простая деревенская девчонка из Домреми, сделала то, о чем твердили Голоса? Завтра дофин будет коронован…

Жиль с легкой улыбкой смотрел на свою подопечную. За время похода она сильно изменилась, бои и трудности не прошли даром, теперь это не просто уверенная в своем предназначении девчонка. Она стала закаленным бойцом и довольно опытным полководцем, чье имя заставляло сдавать города без боя. Барон мог гордиться своей воспитанницей, не зря он тогда в убогой гостинице решил помогать этой деревенской недотепе. Не зря столько гонял ее, приучая к коню и оружию. Пусть убивать Жанна так и не научилась, но хотя бы не боялась отражать удары сама. А вот ревой так и осталась, чуть что, слезы на глазах. От восторга, от страха, от отчаяния – от всего плачет! Но, пожалуй, это единственный ее недостаток.

– Счастлива?

– Почти, – улыбнулась сквозь слезы радости девушка.

Жилю так хотелось стиснуть эти худенькие плечики, нет, он не жаждал ее как женщину, почему-то даже мысли не было о таком, она сестренка, младшая сестренка, которую нужно оберегать. Но у этой сестренки ого-го какой норов! Чуть всплакнув от радости, тут же принялась распоряжаться. Барон рассмеялся, наблюдая растерянность главы похода Тремуйля, который в делах полагался на советы своих помощников, а девчонка быстро во всем разбиралась сама.

РЕЙМС

Ночь и весь следующий день были не просто суматошными, у епископа и дофина не выдалось ни единой свободной минутки. Зато это позволило Жанне рассмотреть Реймс. Если бы не толпы горожан, сопровождавшие каждый ее шаг, то это удалось лучше, но девушка все равно была потрясена. Реймс огромен, Жанна никогда не видела столько большущих домов, церквей, таких улиц… Шинон, Пуатье и тем более Вокулёр казались деревеньками по сравнению с этой громадой.

Но особенно потряс Деву Реймсский собор. Это чудо выглядело кружевным, несмотря на свои размеры. Словно завороженная, девушка застыла перед огромным сооружением из камня, которому его создатели смогли придать невыразимую легкость. От избытка чувств горло сжал спазм, а на глаза выступили слезы восторга. Каменное кружево само стремилось ввысь и уносило тех, кто на него смотрел. Такого Жанна не испытывала никогда! От восхищения хотелось кричать, вознеся руки к небу. Мелькнула мысль, что только ради одного собора стоило проделать такой трудный и долгий путь.

Глядя на кружево собора, притих и Жан из Меца, перед этим чудом он готов был признать, что Мецкий «несколько меньше, но ничуть не менее красив!». Но что-то для себя прикинув, все же заявил:

– А наш все равно выше! И витражи в нем лучше!

О витражах еще можно было поспорить, а про высоту Жан не ошибся, действительно, неф собора Святого Стефана в Меце был третьим по высоте, только столь ли это важно? Главное, в Реймсском соборе вот-вот будет коронован дофин Карл, за это Дева была готова простить Реймсу, даже если бы собор оказался крошечной церквушкой, а ведь он действительно великолепен!

Короновать дофина оказалось не так просто, но вовсе не потому, что встретилось еще какое-то сопротивление. Нет, теперь жители Реймса готовы были помогать Карлу во всем, однако нашлось немало проблем. Епископ Реймсский Реньо де Шартр был налицо, ковчежец с миром, которым должны помазать нового короля, тоже, но остального – короны, каролингского меча и скипетра – не было, они хранились у годонов в сокровищнице Сен-Дени. Хорошо, что об этом не ведала Жанна, не то срочно отправилась бы брать и Сен-Дени тоже! Не было и многих, обязанных присутствовать при коронации, например, пэров Франции.

И теперь епископ изощрялся, придумывая, чем бы заменить отсутствующее и отсутствующих. Почему-то раньше де Шартр не задумывался над этими вопросами, видно, не до конца верил в саму возможность коронации. Но такие мелочи не остановили ни его, ни дофина. Нашел венец, похожий на корону, приличный меч, заменивший каролингский, нашлись и люди, с удовольствием исполнившие роль пэров.

За драгоценным миром были отправлены четверо «Заложников сосуда» – трое маршалов Франции и адмирал. Среди этих четверых был и Жиль де Ре барон де Лаваль, которого дофин сделал маршалом в его неполные двадцать пять лет. Карлу очень хотелось показать, что он умеет помнить заслуги, тем более это почти ничего не стоило… Рано утром четверка «заложников» торжественно прибыла в аббатство Сен-Реми, где настоятель вручил им ковчежец в виде голубки с драгоценной ампулой, в нем находилась та самая жидкость, которой был миропомазан сам святой король Хлодвиг. Именно такого – миропомазания из священного сосуда рукой епископа Реймсского в Реймсском соборе – было вполне достаточно, чтобы стать законным королем Франции. За драгоценный сосуд четверо рыцарей отвечали своими жизнями и действительно готовы были их отдать, если бы понадобилось.

Не понадобилось, все прошло благополучно. И вот началось торжественное действо. Город украшен, как в великий праздник, улицы вымыты, стены домов вычищены и завешаны гирляндами цветов. Горожане, высыпавшие из домов, разряжены, везде улыбки, радостные крики… Франция короновала своего короля, и было совсем неважно, достоин этот король или нет, главное, он король волей Божьей, не англичанин, не чужак, а свой…

Торжественная процессия пробиралась к собору довольно долго. Впереди ехал Карл, все, видевшие дофина ежедневно, невольно поразились переменам в его внешности. Карла словно покинула его сонная одурь, на коне сидел прямой, уверенный в себе без пяти минут король, никакой согбенной спины, никакой пелены в глазах, взгляд живой и твердый. За ним на сером в яблоках коне героиня нынешнего события Дева, в честь которой раздавались приветственные крики:

– Дева!

– Дева!

– Орлеанская Дева!

Карл старался не замечать этих криков, он был благодарен Жанне за выполненное обещание, но принимал ее героизм как должное. Ради кого она так старалась? Ради него, дофина Карла, чтобы он стал королем Франции! Потому и все внимание горожан должно отдаваться ему, а не девчонке в латах! Карл едва сдержал вздох сожаления: глупый народ не понимал, что его волей и изволением Дева вела вперед армию Франции, мог бы просто отправить ее тогда из Шинона обратно в Домреми к отцу, и закончился бы весь ее героизм, не начавшись. Дофин чувствовал раздражение из-за популярности Девы, а чтобы скрыть его, старался выглядеть еще значительней и уверенней в себе. Удавалось, даже шамбеллан Тремуйль удивленно шепнул своему сводному брату Шарлю д’Альбрэ:

– Наш дофин и впрямь похож на короля…

Шарль, сам преисполненный важности, как же, ему поручено вместо отсутствующего коннетабля (главнокомандующего) держать королевский меч, только кивнул, стараясь не растерять собственного почти величия. И ничего, что меч вовсе не тот, что должен быть, настоящий хранился в Сен-Дени, а там англичане, и что из двенадцати пэров присутствовали всего трое, главное – Реймсский собор и Священный сосуд с миром.

Из открытых дверей собора неслись торжественные звуки органа, от которых у многих горло перехватило от волнения и на глазах выступили слезы. Ехавший рядом с Жанной насмешник Жиль де Ре и тот притих, не отпуская ехидных шуточек по поводу Карла. Недотепа дофин стараниями прежде всего этой девчонки сейчас станет королем Франции… Это стоило того, чтобы немного помолчать. Чувствуя торжественность момента, Ла Гир, и тот лишь крутил головой, держа своих «тысячу чертей» при себе. Что уж говорить о самой Жанне!

Чтобы церемонию было хорошо видно, в соборе соорудили высокий помост. Поднявшись на него вслед за дофином, Жанна оглядела многотысячную толпу, замершую внизу. Внутрь набилось втрое больше людей, чем обычно, но тишина стояла такая, что слышно любое слово, любой вздох. Они с Жилем де Ре так и остались позади будущего короля, причем Дева держала свое знамя. Когда ее позже спросят почему, ответит, мол, это знамя заслужило, чтобы его так уважали, и будет права.

Карл четко и громко произнес слова присяги, клянясь охранять привилегии Церкви, быть хорошим правителем, защищая свой народ. Куда делся его вечно тихий и неуверенный голос? Каждое слово без пяти минут короля слышали все в соборе. Тремуйль был неприятно удивлен таким открытием, не хватало еще, чтобы Карл, поверив в себя, стал диктовать окружающим свою волю! Куда проще было с должником-дофином…

Жанне хотелось сказать Жилю де Ре, что зря он возражал из-за коронации, теперь очнувшийся от спячки Карл точно возьмет дело освобождения Франции в свои руки.

Герцог Алансонский облачил нового монарха в золотые рыцарские доспехи, набросил мантию ярко-синего бархата, подбитую горностаем, по которой щедро рассыпаны королевские лилии. Осталось только водрузить на голову нового короля венец.

Это уже должен сделать епископ де Шартр. Карл преклонил перед епископом колено, тот торжественно под пение невидимого хора помазал лоб короля миром, доставленным из Сен-Реми, и взялся за корону. Конечно, это была не та корона, которой обычно короновали монархов Франции, но в тот момент золотой венец, найденный в ризнице собора, знаменовал собой высшую власть Франции. И снова король преклонил колено, а епископ на миг замер, держа венец в поднятых руках. Торжественный момент должен быть неспешным, пусть все видят короля, стоящего на коленях перед епископом, это поможет французам лучше понять, что власть прежде всего у Церкви и только потом у короля!

Венец подобрали вполне подходящий, блеск его драгоценных камней виден на весь собор. Правда, он не мог затмить блеск облачения самого епископа, его ряса была куда более впечатляющей, но так и должно быть. Де Шартр поднял корону над головой Карла и снова оглядел застывшую толпу внизу. Еще мгновение, и он возложит венец на голову тихого дофина, и тот станет законным новым королем Франции. Голоса певчих стали громче, но Жанне казалось, что еще громче стучит ее собственное сердце. «Господи! Архангел Михаил! Святые Екатерина и Маргарита! Я выполнила вашу волю! Дофин Карл коронуется в Реймсском соборе! Благодарю, что помогли свершить это!»

Жиль скосил глаза на девушку. Молится, но столь одухотворенных глаз он не видел никогда, даже у нее. Счастлива, конечно, она счастлива, как может быть счастлива чистая душа, выполнившая волю Господа. И совсем не хотелось ни насмехаться, ни напоминать, что будет завтра. Жиль тоже отдался нахлынувшим чувствам и торжественности момента.

И вот корона на голове у Карла! Хор певчих грянул насколько возможно громко в стенах собора, но крики радости перекрыли даже его. В соборе не принято кричать, но в тот момент никто не думал о правилах и запрещениях. Народ радовался, из собора наружу передавали о происходящем:

– Король дал клятву…

– Король преклонил колено перед епископом…

– Он помазан миром из Священного сосуда…

– Коронован!

Толпа взревела и на ступеньках собора, а потом восторг покатился по улицам Реймса. Всем казалось, что с коронацией Карла наступит мир во всей Франции, что теперь годоны будут изгнаны немедленно, от бургундцев освобожден Париж и все северные территории. Под знаменем своего короля Франция станет единой!

Слава королю Карлу!

Слава Деве, приведшей его в Реймс!

Когда спустились с помоста, теперь уже колени преклоняли перед Карлом. Первой это сделала Дева. Жанна, глаза которой блестели ярче самых крупных бриллиантов в короне короля, была на вершине блаженства.

– Милый король, как и обещала, вы коронованы в Реймсе, теперь вы владеете Францией законно. Моя миссия выполнена.

Как ни был рад Карл, его покоробило от напоминания о ее роли в коронации, могла бы хоть сегодня не вспоминать об этом! Покоробило и епископа, считавшего, что в этот день главная роль принадлежит даже не королю и уж тем более не Деве, а ему, возложившему корону на голову Карла. Но если король быстро отогнал такие мысли, у него все же теплилась благодарность к Деве, выполнившей свою миссию, то епископ не сдержался, бросив злобный взгляд на самоуверенную девчонку.

Жанна взгляда не заметила, зато увидел Жиль де Ре, и ему стало очень не по себе. Девочку надо срочно убедить оставить двор и уехать. Только куда? В собственном Домреми ей покоя не дадут, но вовсе не поклонники, а те же люди епископа или вон Бургундца, которые испытали немало неприятных минут из-за Девы. И вдруг Жиль решил для себя: он увезет девчонку к деду! В Тиффоже под присмотром старого Жана де Краона и под защитой мощных замковых стен Деву никто не посмеет тронуть! Дед, да и Катрин наверняка примут освободительницу Франции с радостью. Жану де Краону девочка станет внучкой, а Катрин младшей сестренкой. Решение очень понравилось самому Жилю, оставалось только убедить Жанну. Барон вздохнул, вот это представлялось ему самым трудным. Девчонка сколько угодно могла твердить, что ее миссия окончена, но ее уход из армии означал бы почти развал, стяг, который вел французов на штурм Турели или Труа, не должен быть опущен.

Но Жиль отмахнулся от этих размышлений, сегодня праздник, думать будем завтра!

Король постарался щедро отблагодарить тех, кто помогал ему попасть в Реймсский собор. Но благодарность эта была несколько… однобокой, что ли…

Архиепископ Реймсский получил во владения огромные земли.

Господин де Тремуйль возведен в графское достоинство, соответственно с даром обширных владений.

Герцог Алансонский, де Гокур, многие и многие военачальники и даже капитаны были одарены почестями, должностями и владениями. Неважно, что часть этих владений пока занята англичанами, за свои земли они будут биться куда азартней, чем просто за свободу Франции.

Барон Жиль де Ре, которому ни новые земли, ни должности не нужны, возведен в ранг маршала Франции. Стать маршалом в неполные двадцать пять лет – такого Франция еще не знала. А еще на гербе де Ре де Лавалей появились королевские лилии. Это был особый подарок, такое право имели только лица королевской крови.

А что же Дева? Король и ей даровал право именоваться графиней Дю Лиз (графиней Лилий) и тоже поместить на герб королевские лилии! Но Жанна… возразила, какие лилии, к чему они? Король с трудом скрыл обиду, эта девчонка не ценит оказанного ей внимания! На выручку Жанне пришел герцог Алансонский:

– Ваше Величество, возможно, Дева просто не понимает ценности оказанной ей милости, что вы ждете от деревенской девушки? Может, она сама что-то попросит?

Карл едва не возразил, что Дева может попросить, чтобы он сегодня же отправился дальше освобождать Францию, но, сдержавшись, кивнул, ему следовало быть возможно более щедрым и великодушным в такой день.

– Если Дева выскажет, что желает, я выполню любые просьбы (кто сказал, что немедленно?), даже если их несколько.

Вокруг восторженно зааплодировали, щедрость нового короля поистине не знает границ! Жанна кивнула:

– У меня одна просьба…

Господи, неужели действительно испоганит праздник требованием броситься в седло и мчаться на Париж во главе войска? Но сегодня и войско тоже никуда не пойдет, с раннего утра на сотнях вертелов жарятся, в сотнях печей парятся тысячи кур, кроликов, баранов, даже быков, люди будут есть и пить весь день столько, сколько в них влезет. Напрягся даже барон де Ре, досадуя, что не предупредил Деву. Но Жанна попросила то, чего никак король не ожидал:

– Ваше Величество, я прошу освободить жителей моей деревни от податей, им пришлось очень нелегко в последние годы… Это деревни Домреми и Грё.

На мгновение установилось молчание. Даже Карл не сразу понял, о чем она, потом недоуменно пожал плечами:

– Да ради бога! И это все?

Только бы не начала про освобождение! Нет, не стала, то ли понимая, что не время и не место, то ли просто считая это само собой разумеющимся. Жиль для себя решил, что второе, и был прав.

Праздник вылился на улицы города, беднота пировала, славя нового короля Франции, Деву и 17 июля 1429 года, когда это все произошло.

В Реймсе Жанна испытала два потрясения. Первое было связано с… отцом. Она даже не поверила своим глазам, когда в толпе по пути в собор увидела Жака Д’Арка и Дюрана Лассаля! Несколько раз обернулась, чтобы убедиться, что это не снится, даже ущипнула себя. Но долго смотреть не получилось, толпа напирала, и отца с дядей оттеснили от виновницы торжества. Народ искренне считал именно Деву главной в коронации.

Девушка повернулась к Жану д’Олону:

– Там мои отец и дядя, найди их после коронации. Жак Д’Арк и Дюран Лассаль, они не могли остановиться в богатой гостинице, ищи там, где победнее.

Оруженосец пригляделся к своей госпоже:

– Боишься?

Та со вздохом кивнула:

– Боюсь. Я ведь удрала из дома без спроса…

– Думаю, за сегодняшний день они тебя простят.

Оруженосец Жанны действительно быстро разыскал ее родных. Хорошо помнивший намерение племянницы короновать дофина в Реймсе, Дюран настоял, чтобы они отправились сразу туда, отец и дядя присоединились к армии еще в последний день перед Реймсом, но не решились подойти к девушке на виду у всех, вдруг не признает? Жана и Пьера им разыскать не удалось. Жак и Дюран радовались хотя бы тому, что увидели девушку здоровой и почитаемой. Вот этот восторг, который вызывала Жанна у горожан, их готовность просто нести ее вместе с конем на руках, всеобщая радость от одного только появления Девы особенно смутили Жака. Его девочка так любима людьми? Значит, Жаннетта права, она действительно посланница Господа? Д’Арк чувствовал не просто смущение перед собственной дочерью, но и большую толику вины за то, что не поддержал ее. А как он мог? Стоило вспомнить страшный сон Изабеллы, и сердце сжимала когтистая лапа ужаса.

Реймс поразил родственников Жанны до глубины души. Огромные дома, соборы, особенно самый главный, словно кружевной, восхищали, но было и то, что не слишком понравилось: толпы на улицах, сквозь которые приходилось протискиваться, запах нечистот, горы которых лежали вдоль всех улиц, немолчный шум и гам с раннего утра до поздней ночи. Уже к вечеру первого дня оба решили, что жить в их Домреми и даже Вокулёре куда лучше, чем в Реймсе, каким бы прекрасным ни был его собор. Во время коронации обоих немилосердно затолкали, они чуть не потеряли друг друга и едва нашли свою гостиницу…

Жак и Дюран окончательно убедились, что дома лучше, одно радовало: все же увидели Жаннетту, пусть и издали. Кажется, она заметила своих родственников, но вокруг девочки шумела такая толпа, что хоть кричи, не слышно. Вечером они сидели за столом в крошечной захудалой гостинице со странным названием «Полосатый осел», где остановились, и, жуя хлеб с луком, обильно сдобренные солью, обсуждали увиденное днем:

– Нет, Жак, ты не прав, девочка узнала нас. Да только подъехать не смогла, ведь такая толпа. И потом, нельзя же бросить короля в такой ответственный момент, чтобы только приветствовать нас с тобой!

Дюран был прав, Д’Арк и сам понимал это, но ему казалось, что дочь должна зазнаться, непременно должна. Лассар мотал головой:

– Девочка осталась прежней, это наша Жаннетта, ее не собьет с толку и десяток королей.

Занятые своими мыслями и разговорами, они не сразу обратили внимание, что вокруг неожиданно стало тихо. Просто к хозяину гостиницы, самому разливавшему вино многочисленным посетителям, обратился хорошо одетый человек с вопросом, не здесь ли остановились Жак Д’Арк из Домреми и Дюран Лассар из Вокулёра, которых разыскивает Дева. Хотя имя Девы произносилось в те дни то и дело, разговор привлек внимание окружающих.

Владелец «Полосатого осла» радовался хорошему доходу, столько людей остановилось в его заведении, столько съедено и выпито за день! Не все же, как те двое в углу, едят один хлеб с луком! Многие раскошелились на вино вместо пива и на жареных каплунов вместо солонины. Хотя горожан и всех собравшихся в Реймсе в тот день накормили от пуза, наесться про запас еще никому не удавалось, а потому к вечеру проголодавшиеся люди снова потянулись к столам со снедью, теперь уже в своих домах или вот в таких постоялых дворах, гордо именовавших себя гостиницами, да еще и с забавными названиями вроде «Полосатого осла», «Голубой куропатки» или «Жирного омара». Никто из простаков никогда в жизни не видел полосатых ослов (правда, болтуны утверждали, что такие водятся в дальних землях) или голубых куропаток и понятия не имел, как выглядят омары, что жирные, что тощие. Это не мешало им пропускать стаканчик вина под хорошие разговоры и заедать чем попроще.

Посетителей и без жильцов гостиницы было немало, и разговоров тоже, людям попросту не сиделось дома. Хотелось обсудить такое событие даже просто с незнакомыми. И все же появление оруженосца с флажком, как у Девы, привлекло внимание многих. А едва он стал разыскивать двоих из Домреми, родной деревни Девы, все разговоры сразу прекратились. Собравшимся стало жуть до чего интересно посмотреть на тех, кто жил в одной деревне с прославленной воительницей. Все головы повернулись в сторону Жака и Дюрана, гомон смолк.

Хозяин гостиницы кивнул на сидящих в углу Жака и Дюрана:

– Вот они.

Лассар узнал Жана д’Олона. Оруженосец Жанны тоже сразу признал того, кто всего полгода назад привел девочку с горящими глазами в Вокулёр, обрадовался:

– Дюран! Вас Дева ищет, приказала мне найти и привести.

Достаточно только глянуть на Жака Д’Арка, чтобы понять, что это отец Девы, просто большинство людей не видели девушку столь близко, да и никак не ожидали, что отец столь уважаемой особы может быть просто одет и не находиться рядом с ней. На глазах обоих мужчин выступили непрошеные слезы, стараясь их скрыть, Дюран забормотал:

– Я тебе говорил, что малышка нас не забыла…

– Пойдемте, Дева ждет.

Жак замотал головой:

– Как мы можем прийти к той, что рядом с королем? Ты передай, что мы ее любим и уважаем… и почитаем…

Оруженосец рассмеялся:

– Ваша дочь совсем не изменилась, став столь важной особой. Для нее что король, что паж равноценны. Дева запросто разговаривает со всеми, а уж вас просила разыскать и привести поскорее. Она заметила вас еще на улице, но не могла остановиться, чтобы не сбить всю процессию. Пойдемте, она будет рада видеть родных.

Потрясенные посетители «Полосатого осла» не верили своим ушам, отец и дядя Девы вот так запросто сидели рядом с ними и ели хлеб с луком?! А оруженосец сказал, что Дева ничуть не зазналась и просила поскорее привести родных!

Хозяин гостиницы отказался брать с таких постояльцев плату за ужин, он сокрушенно мотал головой, досадуя, что не сразу понял, кто перед ним, и просил передать Деве, что народ ее поддерживает, а годонов обязательно прогонят прочь, тем более с такой воительницей. Жаку очень хотелось сказать, что он предпочел бы забрать свою девочку обратно в Домреми. Но отец прекрасно понимал, что если уж раньше Жаннетту не удалось удержать от безумного поступка, то теперь ее ничто не остановит. А сердце все сжимало дурное предчувствие. Жаннетта всегда на виду, ее же запросто могут убить!

Пока шли к дому архиепископа, Жан рассказывал о приключениях и героическом поведении Девы. От упоминания ее ран у отца зашлось сердце, его маленькой Жаннетте было так больно! Зато они с удовольствием хохотали, услышав, как расправилась девушка с продажными женщинами и заставила даже жуткого сквернослова Ла Гира исповедаться, как, только завидев приготовления к штурму, испугавшись Девы, сдался Труа, как любят ее в армии и готовы штурмовать, если понадобится, любую неприступную крепостную стену, только бы Дева вела вперед!

Отца и дядю не сразу пропустили к Жанне, пришлось д’Олону оставить их у входа, а самому сходить к Деве. Видя такое отношение, оба приуныли, что бы ни говорил оруженосец, а их девочка теперь им не ровня. Но, видя, как бежит к ним сама Жаннетта, отец почувствовал, что все сомнения были напрасны, дочь не только вспомнила родных, но и очень рада встрече. Он обнял свою девочку, прижал к груди, гладя непривычно короткие волосы и твердя дрожащим голосом:

– Жаннетта… Жаннетта…

Наконец Дюран решил, что и ему позволительно обнять девочку, чуть оттолкнул Жака и потянул Жанну к себе:

– Дай-ка я на тебя посмотрю…

Они не спали всю ночь, говорили и не могли наговориться.

– Отец, король даровал жителям Домреми освобождение от налогов! Это его подарок в честь коронации!

На глазах у Жака Д’Арка выступили слезы, которые он быстро смахнул мозолистой рукой. Его девочка не только не забыла отца с матерью, но и подумала о своей родной деревне!

А она расспрашивала и расспрашивала… Жак не привык столько говорить, слова из его уст приходилось вытаскивать словно клещами, но все же Жанна узнала, что хотела. Особенно горевала, что не может увидеть мать.

Наконец пришли и разысканные Жаном д’Олоном братья Девы, Жан и Пьер. Оба разодеты в пух и прах, Дюран даже смутился своего затрапезного вида рядом с племянниками. В ответ на его цоканье языком Пьер приосанился:

– Мы теперь дворянского рода!

– Как это?

– Король даровал нашей семье герб и право разместить на нем королевские лилии!

– Вам? – с легким сомнением уточнил Лассар.

Это заставило чуть смутиться самоуверенного Пьера.

– Нет, Жаннетте, только она чего-то отказывается! Ей дали право называться графиней Дю Лиз, а она попросила освободить деревню от налогов.

Жак покачал головой:

– Зваться графиней и иметь герб, конечно, хорошо, но ты, девочка, молодец, подумала о тех, кто живет своим трудом. Спасибо тебе от всей деревни.

Он низко поклонился дочери, братьям стало стыдно за свое зазнайство, они принялись уверять, что тоже очень рады за Домреми, но Жак видел другое – только Жанне все равно, как ее зовут и есть ли на ее гербе лилии, она осталась той самой Жаннеттой, что уходила из Домреми спасать Францию, и пока не освободит, назад не вернется. Сердце отца сжалось, ему так хотелось забрать дочь домой, пусть даже в мужской одежде и латах! Что ей делать среди грубых мужчин? Пусть воюет коронованный Карл, это его дело, не все же сваливать на девочку!

На следующий день, проходя по улице Парвис, Жак с Дюраном обратили внимание, что вывеска их гостиницы изменилась. Поинтересовавшись у умеющего читать Жана д’Олона, что бы это значило, они долго хохотали, потому как отныне гостиница гордо именовалась «Полосатый осел, в котором останавливался отец Девы Жанны». Они не подозревали, что теперь главной достопримечательностью «Полосатого осла» на некоторое время станет подробный рассказ, как выглядел и ел свой хлеб с солью отец прославленной Девы Жак Д’Арк. Почему выбрал именно «Полосатого осла»? Да ведь эта гостиница лучшая во всем Реймсе!

– Смотри, Дюран, благодаря нашей девочке и я стал знаменит.

– Благодаря нашей Жаннетте мы все стали знамениты, ты, я, наш Домреми…

– И Изабелла, все же она родила Жаннетту.

– И Изабелла, – согласился Лассар.

Отец вздохнул:

– Ох, только чует мое сердце, не доведет до добра эта дружба с королями…

Больше всего Жак Д’Арк жалел, что Жаннетту не удалось убедить вернуться домой. Она лишь разводила руками:

– Я не могу, отец, милая Франция еще не свободна. Хотя обязательно попрошу у короля отставку. Возможно, он отпустит и братьев, тогда мы вместе вернемся домой.

– Дай бог, – вздохнул Д’Арк. Не хотелось говорить, что на братьев надежда не слишком большая, им, видно, понравилось иметь герб с королевскими лилиями и ходить в нарядной одежде…

Жанна подарила отцу и дяде по отменной лошади, дала денег и охранную грамоту на дорогу, а провожая, долго смотрела вслед, словно чувствовала, что больше не увидит… Жак смущался подарками, говорил, что денег слишком много, пробовал даже отказаться, но Жанна отвела его руку:

– Это так мало, отец, из того, что я должна вам. Как бы я хотела загладить свою вину, но надеюсь, что вы с матерью меня поймете, я не могла иначе. – И тихонько добавила: – Даже если это грозит мне гибелью…

Жак тихонько спросил дочь:

– Неужели ты ничего не боишься?

В черных глазах мелькнула невыразимая тоска:

– Я боюсь только предательства…

Эту тоску Жак не мог забыть, она свела отца в могилу вскоре после страшной гибели дочери. И простить себе того, что не схватил Жаннетту в охапку и, невзирая на все ее возражения, не увез домой, тоже не мог. Д’Арк понимал, что дочь предвидела свою гибель, но ее служение Голосам оказалось сильнее страха.

Второе потрясение Жанна испытала из-за Жиля де Ре. Ей очень хотелось рассказать барону, что увиделась с отцом, даже познакомить с ним, но де Ре… был не один! Красавец барон страстно обнимал дочь одного из важных горожан, а девица хихикала, потому что усы Жиля щекотали ей шею.

Увидев такую картину, Жанна замерла, понимая, что надо поскорее уйти, потому что еще немного, и барон попросту завалит девушку в постель, она все же стояла, словно потеряв способность двигаться. Первой заметила Деву сама красотка, она чуть отстранилась от барона, тот повернул голову, и Жанна увидела, что он сильно пьян. Что-то смущенно забормотав, девушка бросилась прочь. Она не знала, чем закончилось милование барона с красоткой, но это было неважно, Жанна поняла, что Жиль такой же, как все!

Она не размышляла над произошедшим, наоборот, старалась не думать, но что-то изменилось в ее отношении к барону де Ре. Сам Жиль, видно, все же сообразил, что Дева увидела в его объятиях женщину, и чуть смущенно попытался объясниться. Девушка сокрушенно покачала головой:

– Барон, у вас дома супруга…

Его взяло зло, как же трудно жить рядом со святыми! Супруга! Что ей об этом известно?! Святоша, ни себе, ни людям! Она Дева, но это не значит, что остальные тоже должны быть скопцами!

– Я уже давно не был дома…

Жанна заставила себя посмотреть в лицо барона, наверное, ему очень тяжело без жены и без женской ласки…

– Я попрошу короля дать вам отпуск, чтобы навестили супругу…

– Благодарю!

Жиль рванул лошадь вперед, хотя никакой необходимости торопиться не было. Что она о себе мнит?! Святая! Невинная! Дева! Ну и что?! Если бы ее родители были святыми, ее самой вообще на свете бы не было! Она что, не знает, откуда дети берутся? Или все, как она, посланы Господом?!

Барон распалял сам себя. Что он совершил такого предосудительного, чтобы оправдываться, да еще перед девчонкой, которая понятия не имеет, что такое мужская ласка?! Нежный голосок, слезы, невинность… Велика заслуга! Жиль понимал, что неправ, этот голосок умел убеждать своих и пугать врагов куда эффективней даже оружия, а слезы не мешали ей совершать чудеса мужества. Возможно, именно сочетание невинности и героизма значило для окружавших ее людей куда больше, чем смелость самых отчаянных рыцарей. Безрассудством Ла Гира восхищались, смелость его самого ставили в пример, но только невинная Дева могла сдвинуть столь огромную массу людей и заставить совершать подвиги.

Постепенно Жиль стал успокаиваться, конечно, ее ценность в том, что она Дева, другую Господь не мог бы выбрать. Но не все такие, остальные грешники, если бы на земле были только святые, то она давно стала бы раем. Грешники могут помочь святой, но стать таковыми сами едва ли.

Некоторое время они сторонились друг дружку, но постепенно барон стал снова насмешливым, а Жанна смешливой. Столь странную дружбу не разбила красотка из Реймса. Хотя отпуск для барона девушка все же выпросила, король был не против, барон не входил в число его фаворитов и вполне мог отсутствовать, когда необходимости в его отрядах под знаменами с черными крестами на золотом фоне не было.

Очень быстро Жанна убедилась, что Карл готов довольствоваться коронацией в Реймсе и не делать ничего более. Идти на Париж? Зачем, ведь там не англичане, а бургундцы, с ними легче договориться. Вон и шамбеллан де Тремуйль так утверждает, и епископ де Шартр. Чего ради класть жизни французов там, где можно вести переговоры? Бывший дофин, став королем, снова впал в спячку. Он привычно надеялся, что все разрешится как-нибудь само собой. Никакие убеждения, что годонам нельзя давать время на раздумья, они наберут новую армию и учтут прежние ошибки, не помогали, Карл лишь отмахивался от назойливой девчонки. Чего она хочет, ведь выполнила свою миссию?

Жанна почувствовала сильную усталость. Она действительно выполнила все, о чем говорили Голоса, может, Жиль де Ре прав и стоило остановиться? Идти на Париж не желал никто из военачальников. Но были еще и простые солдаты, те, которых желание присоединиться к Деве сорвало с родных мест, заставило бросить семьи, хозяйство и взять в руки оружие. Как быть с ними?

И все же Жанна попыталась попросить отставку.

Король привычно задумался. С одной стороны, отставка Девы означала бы его собственное спокойствие, никто не будет с утра до вечера твердить, что пора идти на Париж, с другой – не уйдут ли следом за Девой и тысячи бесплатных солдат, готовых сражаться под ее знаменем безо всякой награды. Тогда на их место придется нанимать новых, но уже за плату.

Для себя король понял одно – отпускать Деву немедленно нельзя, а вот что с ней делать, пока не ясно. В отставке он отказал, мотивируя заботой о милой Франции. Глядя на окружающих короля де Тремуйля, епископа де Шартра, даже прекрасного герцога Алансонского, Жанна вдруг почувствовала, что вокруг нее сжимается какое-то кольцо. Словно захлестывала петля, из которой не выбраться. И Жиля рядом нет, он бы что-нибудь посоветовал. Но что мог посоветовать де Ре? Выбросить из головы мысль о Париже и покинуть двор короля. А как покинуть, если не отпускают? Пришлось ждать возвращения насмешника барона. Однажды, думая об этом, Жанна вдруг ужаснулась: а вдруг Жиль де Ре не вернется? Ведь его ничто не обязывает возвращаться в армию Карла, отряды наняты на собственные деньги, король с удовольствием откажется от услуг барона, только чтобы не возвращать ему огромный долг, в замке у де Ре молодая любимая супруга… Сердце сжала тоска. Нужно было уехать с отцом, не спрашивая разрешения короля, пусть бы попробовал вернуть! Но как же остальные?..

Получив возможность уехать, барон де Ре действительно спешил в замок Тиффож к любимым людям – супруге и деду. Он соскучился по объятиям Катрин, ее телу, ласкам, но не меньше желал услышать насмешливый голос барона де Краона. Жиль редко писал домой, о его подвигах куда чаще рассказывал в письмах родным брат молодого барона Рене де Лаваль, отправленный дедом вместе с Жилем ко двору Карла. И не все в этих сообщениях Жану де Краону нравилось. Что это за возня с деревенской девчонкой? Но когда гонец принес весть о коронации Карла и о том, что Жиль де Ре отныне маршал Франции, дед почувствовал, что его горло перехватило спазмом. Беспокойный внук обскакал всех! Стать в неполные двадцать пять маршалом Франции… это не просто что-то значило! Это… это… дед даже не мог назвать, что это такое!

– Катрин! Ваш супруг оказался не таким уж дрянным мальчишкой!

Баронесса улыбнулась, в этом весь Жан де Краон, назвать самого молодого маршала Франции всего лишь не слишком дрянным мальчишкой!

– И он едет домой!

В замке бегом забегали слуги. Как бы дед ни старался делать вид, что приезд маршала событие рядовое, он сам обошел все углы и посмотрел, не осталась ли где паутина, проверил готовность на кухне и тысячу раз наказал слугам, как обращаться к внуку. Долго суетиться не пришлось, Жиль прибыл почти следом за гонцом, он действительно соскучился по семье и очень торопился домой.

Жан де Краон был дедом и Жилю, и Катрин, потому что Жиль был сыном его собственной дочери, а Катрин приходилась внучкой второй супруге старого барона. Он не скрывал, что старший внук его любимец и что сделал его таким, каков он есть, именно дед. Смущало Жана де Краона только отсутствие детей у Жиля и Катрин. Но сколько ни приглядывался дед, никаких проблем в отношениях между ними не заметил. Когда-то он помог внуку похитить будущую жену, чтобы добиться согласия на брак с ней, тогда же женился и сам Жан де Краон. Так под венец пошли одновременно бабушка и внучка, женихами их были дед и внук.

Отправляя внуков ко двору дофина Карла, дед надеялся, что они станут боевыми офицерами и не опозорят род де Ре. Пока стал только Жиль, именно с его помощью был коронован Карл и его же сделал маршалом Франции. Младший внук Рене де Ре предпочел держаться поближе к самому королю и подальше от сражений, хотя трусом никогда не был. Дед вздыхал: не всем дано быть славными капитанами. На содержание отрядов Жиля он средств не жалел и теперь радовался, что все было не зря.

Смущали деда лишь слухи о близости любимого внука к этой, как ее называли, Деве, девчонке из лотарингской деревни. Такой нелепости от Жиля дед не ожидал и собирался устроить ему выволочку, несмотря на маршальское звание. Это для остальных он маршал, а для Жана де Краона все равно оставался внуком!

Слухи о Деве беспокоили и Катрин, но она предпочитала гнать дурные мысли от себя. Она любила Жиля и не хотела верить, что он мог увлечься какой-то деревенской простушкой. Конечно, чего не бывает, когда мужчина вдали от дома, но не столь же сильно. И все равно, если можно, Катрин встала бы в защиту мужа перед его строгим дедом.

Но и дед, и супруга понимали, что все разговоры будут потом, главное, что любимый Жиль приезжает, что он здоров, а уж маршальское звание и тем более шалости дело второе. Званием гордились, а вот за шалости собирались пожурить.

У Жиля все сжалось в груди, когда увидел родной замок. И хотя сам барон был рожден в Машкуле, он считал родным Тиффож, потому что стал настоящим наследником строгого барона де Краона именно здесь. Здесь он влюбился, здесь был так счастлив!

Жиль осадил сам себя: почему был? Разве он несчастлив сейчас? Барон уверен, что его ждет любимая красавица жена, что немного погодя он услышит громкий голос деда, привычно строгий и требовательный, хотя Жиль прекрасно понимал, что это напускное. Для полного счастья не хватало понимания, что одна упрямая девчонка в безопасности, и ничего с собой поделать барон не мог. Даже уехав далеко от Реймса, на границу Бретани и Анжу, он продолжал беспокоиться за Деву.

Его встретили действительно очень тепло. Дед чуть смущенно похлопал внука по плечу, полюбовался новым гербом с включенными в него лилиями и признался чуть глуховатым от волнения голосом:

– Ты опередил всех в нашем роду!

Хотелось сказать, что не только в роду, никто, кроме лиц королевской крови, не имеет права включать в герб королевские лилии, это право даровано Карлом только им с Жанной, и никто еще не получал звание маршала в неполные двадцать пять. Но он понимал, что от деда и такая похвала значит много.

Катрин радовалась, словно дитя. Глядя на нее, Жиль тоже радовался, что вот этой молодой женщине не пришлось месяцами жить среди грубых солдат, изгонять из лагеря проституток, быть раненной, преданной многими, познать столько боли, страха и разочарования…

Красивая женщина пристально и с надеждой смотрела на мужа, а у того в мыслях была далекая Жанна, находившаяся в армии.

– Жиль, ты сильно изменился.

– Да, очень, – кивнул муж. – Знаешь, общение с посланницей Господа даром не проходит…

И тут старый Жан не выдержал, его голос загромыхал на весь замок:

– Девку, которая столько месяцев живет среди солдатни, ты называешь посланницей Господа нашего?!

Внук стоял перед дедом, сжав кулаки, готовый ударить, ноздри Жиля раздувались, глаза метали молнии. Таким его никто и никогда не видел.

– Я прощаю вам это богохульство, монсеньор, только потому, что вы никогда не встречались с Девой и не видели ее! – Из-за сцепленных зубов речь звучала неразборчиво, но и Жан, и Катрин все поняли. – Иначе даже ваши годы не спасли бы от моей тяжелой руки!

Лицо деда тоже перекосило, и его голос захрипел:

– Ты!.. Мальчишка! Как ты смеешь так разговаривать со мной?!

Понимал ли Жиль, что в следующую минуту может попросту лишиться всего дедова наследства? Наверное, но в тот миг это было совершенно неважно. Они, сидевшие в своем замке и не видевшие ничего, смеют осуждать ту, что не пожалела своей юности, своей жизни ради Франции?!

И вдруг с ним что-то произошло. Еще год назад, до встречи с Девой, он попросту хлопнул бы дверью и уже гнал коня подальше от дедова замка, клянясь больше никогда не переступать его порог. А теперь внезапно обмяк. Нельзя осуждать тех, кто просто заблуждается. Его дед, как и жена, достойны всякого уважения, а если не видели Деву, то это не их вина, а их беда. Руки сами собой опустились, а бешенство в глазах погасло.

– Монсеньор, если бы вы хоть единожды встретились с этой девушкой, то поняли, что это действительно Дева. И она действительно послана Франции Господом.

Этот переход от бешенства к спокойному сожалению произвел на Жана де Краона огромное впечатление, он слишком хорошо знал своего внука, чтобы не понять, что в его душе что-то сильно изменилось за прошедшие месяцы. Примирительно проворчав: «Ладно, ладно, поговорим…» – повел рукой, приглашая мятежного, но любимого внука пройти.

Позже они все же сидели в библиотеке, столь обожаемой прежде Жилем, и беседовали. Внуку пришлось сразу предупредить, что если дед будет оскорблять Деву, то лучше разговора не начинать.

– Она действительно Дева?

– Проверяли дважды, но суть не в этом. И без проверки ясно, это дитя, уверенное, что в мире должно быть только хорошее. Знаешь, светлее души я никогда не встречал.

– Ты часом не влюбился?

– Нет, хотя вполне мог бы. В нее нельзя влюбиться как в женщину, она выше всего земного. Хотя плакса и трусиха… Это дитя, она даже врагу не причинила зла. Вокруг нее никто никогда не ругается, даже Ла Гир, и ни один мужчина не испытывает к ней плотского влечения, несмотря на всю ее миловидность. Это скорее младшая сестренка, упрямая и очень чистая душой.

Мужчины не знали, что у самой двери, чуть приоткрыв ее, стоит, едва сдерживая рыдания, Катрин. Она уже поняла, что Дева поразила мужа до глубины души, и теперь пыталась понять, чего ей самой ждать.

– Твои слова расходятся меж собой. Как может быть трусихой та, что вела солдат в бой, и не раз?

– Вот это и ценно. Легче ожидать мужества от закаленного в боях воина, а не от девчонки, у которой глаза вечно на мокром месте. Но когда нужно, она забывает обо всем, поднимает свое знамя и кричит: «Кто любит меня, за мной!» И ранена ведь была, и обманута, но все равно впереди… – Жиль вдруг вздохнул.

– Скажи, а как ты вдруг оказался рядом с ней?

Молодой барон усмехнулся, вспомнив самоуверенную девчонку, которую пришлось учить красиво сидеть на лошади:

– Почти случайно. Надоели бесконечные сомнения дофина, он снова взял деньги и ничего не сделал. А тут появилась эта девчонка, я и подумал, что если ей верит чернь, то почему бы этим не воспользоваться? Дешевле выучить одну дурочку, чтобы она повела за собой тысячи, чем нанимать эти тысячи, оплачивая каждый их шаг.

– Узнаю внука. А что потом?

– А потом увидел, что она и правда та, за которую себя выдает. Монсеньор, это действительно посланница Божья и Голоса она слышала.

– А ты ей к чему?

– А я был нужен сначала как наставник, потом просто как охрана. Иногда как советник. Закончится все, привезу Жанну к нам, и вы увидите, что я не преувеличиваю.

Сердце у Катрин, слышавшей эти речи, сжалось от боли. Жиль привезет в замок ту самую девушку, ради которой столько месяцев не появлялся дома?! Что же тогда останется самой Катрин?

Но немного погодя в спальне она поняла, что Дева ей не соперница. Жиль был не просто нежен, чувствовалось, что он соскучился, истосковался по красивому телу жены, не забыл ее ласки, вдыхал и не мог надышаться запахом ее волос, ее кожи… Его руки стискивали ее грудь, усы щекотали шею, его губы обследовали, словно вспоминая, самые заветные впадинки ее тела… Катрин забыла обо всем, в том числе и о дальней сопернице. Она была счастлива любовью мужа, счастлива дарить ему свою любовь. И вспоминать о ком-то другом вовсе не хотелось.

И все же утром она вспомнила. Увидев на плече у Жиля свежий шрам, в ужасе раскрыла глаза:

– Жиль, где это тебя?

Тот рассмеялся:

– Где ставят шрамы? На войне, дорогая. Там многих ранят, даже Деву. Но это мелочи.

– А… Деву тоже ранило?

– Да, и серьезно, стрела вошла в плечо на половину ладони.

– А… перевязывал кто?

– Вот ты о чем… Не я, меня рядом не было. Деву перевязал ее оруженосец. Катрин, ты умная женщина, это война, и там кровь, смерть и боль. Я хочу, чтобы ты поняла: для меня Жанна вроде сестренки, которую надо защищать. Уже одно то, что эта девочка, страшная трусиха и плакса, поднимается во весь рост и бежит со знаменем на врага с криком: «Кто любит меня, за мной!», забыв, что ее могут просто убить, это уже стоит многого. Только перевязав рану, она поднялась и снова пошла на штурм. И ведь взяли Турель! Когда впереди эта девочка, солдатам просто невозможно отставать. Хотя герцог Алансонский умудряется делать и это, – усмехнулся барон. – Ее любят все, и никто не считает возможным глазеть, как на женщину. Она недосягаема, она Дева. Понимаешь?

Катрин чуть ревниво попеняла:

– Ты так восторженно говоришь о ней…

Жиль повернулся набок, подперев голову согнутой в локте рукой, долго смотрел на жену, потом вздохнул:

– Знаешь, чему я вчера порадовался, увидев тебя? Что тебе не приходится спать в латах, испытывать боль и перебарывать страх, слышать свист стрел и разрывы ядер, видеть грубость и постоянно пререкаться с мужчинами…

– Думаешь, я бы не смогла?

– Не смогла бы. Катрин, пойми, она все это может только потому, что живет не для себя, а для Франции. Когда нужно поднять людей навстречу опасности или заставить их повернуться к врагу лицом, а не спиной, Жанна забывает о себе. Это служение, понимаешь, это не всем дано. Я рядом с ней словно каждый миг на исповеди, нельзя лгать, нельзя думать о себе, нельзя просто быть слабым. Это очень трудно, но иначе уже нельзя.

Но как ни убеждал Жиль жену, у женщины все равно осталось беспокойство. Она не боялась измены Жиля, понимая, что, когда муж так надолго и так далеко уезжает, этого не избежать, но страдала из-за того, что он открыто признавал первенство какой-то деревенской девчонки перед ней, представительницей древнего и знатного рода.

РАЗЛАД

А с самой Жанной во дворце происходили несколько странные вещи… Она вдруг почувствовала откровенный интерес к себе со стороны… королевы-тещи, той самой, что вздыхала об утерянных радостях жизни для Жанны, пока она дева.

Королева Иоланта задумчиво смотрела на девушку. Вспомнилось ее неведение в любовных делах и смущение. Карл по-своему увлечен девчонкой, но он пока видел Деву только в мужской одежде, как и все остальные. И ценит только за то, что выполнила обещание короновать в Реймсе! Иоланта видела другое. Конечно, хорошо, что Карл коронован по всем правилам, но жизнь коронацией не заканчивается, надо думать, как жить дальше. Вот об этом «дальше» королева-теща и задумалась.

Карл даром что соня и нытик, в Венериных утехах шустр неимоверно. Это трудно предположить, глядя на нерешительного и щуплого новоиспеченного короля, но это так. Даже склонная к любовным удовольствиям королева Мария, дочь Иоланты, уже устала. А еще она устала рожать ежегодно и терять детей одного за другим. Дети не проживали и нескольких дней, а потому королева была вечно в трауре, что ее вовсе не красило, как и бесконечные роды. И Иоланта задумалась, как помочь дочери.

Что здесь можно было сделать? Только переключить внимание короля на какую-нибудь красотку, чтобы Мария отдохнула от своего неугомонного мужа. Наследник Людовик у них уже есть, так что не грех и воздержаться бы. Только на кого можно обратить внимание Карла? Кандидатуры придворных дам Иоланта отбросила одну за другой – та старовата, та некрасива, та слишком любит подарки и, пожалуй, задвинет саму Марию в уголок… Негоже, чтобы король делил ложе с некрасивой, это плохо отразится на репутации королевы, будут говорить, мол, предпочел дурнушку. Позже королева Иоланта «подсунет» зятю прелестную Агнессу Сорель, которая станет первой в истории Франции официальной фавориткой. При этом матери удастся убедить дочь не только не противиться «дружбе» супруга с Агнессой, но и… подружиться с любовницей! Это тоже будет впервые – жена и любовница станут близкими подругами.

Но тогда Агнессы еще не было при дворе, и королева-теща только размышляла, что делать с излишним сексуальным пылом зятя-короля. И вдруг поняла – вот же она! Деревенская неискушенная девчонка, которой король восхищается, пока как предводительницей, но это поправимо. Королева Иоланта помнила упругую грудь девушки, ее стройные ножки… Почему бы не обратить внимание Его Величества на такие качества девушки, не все же восторгаться полководческими данными. Да и связь с Девой, даже при том, что она из деревни, не будет унижать ни короля, ни его супругу.

Дочь сначала просто не поняла задумку матери, она искренне возмутилась:

– Вместо того чтобы следить за верностью короля супружескому долгу, вы станете потакать ему в изменах?!

– Глупая! Лучше самой найти себе замену на то время, пока ты носишь под сердцем дитя либо просто не желаешь близости, чем с горечью кусать губы, узнав, что муж нашел ее без тебя! Пусть девчонка развлекает Карла в постели, в остальном эта деревенщина тебе не соперница, напротив, пообщавшись с грубой овцой, Карл станет больше ценить твои изящество и разумность!

Поразмышляв, Мария поняла, что мать права, умная женщина сама находит «помощницу» в постели для мужа, а не страдает из-за его собственного выбора. Оставался вопрос: как доставить девчонку в эту самую постель короля, все же Карл не заваливал каждую юбку, предпочитая жену. Королева Иоланта успокоила дочь:

– Я придумаю. Она для нас наиболее безопасный вариант, потому ее нельзя отпускать от двора, и надо все же хоть чуть обтесать, чтоб была похожа на даму.

Вот уж чего никак не могла заподозрить Жанна, это настойчивости королевы Иоланты! Девушка искренне не понимала короля Карла, державшего ее при дворе, она выполнила свою миссию и могла бы удалиться в Домреми, чего давно и страстно желала. Конечно, жаль расставаться с боевыми друзьями, но девушка устала, ее ужасал вид крови, пугали любые человеческие жертвы, иногда очень хотелось заснуть и проснуться уже дома, где-нибудь в их саду или у Смородинового ручья под Буком. Но, открывая глаза, каждое утро видела одно и то же – военный быт, который ее стараниями сильно изменился, но все равно оставался военным.

Прошла коронация, шли день за днем после нее, не дождавшись дочь, уехал отец, отправился домой и дядя, при Жанне остался брат Пьер, с которого Жак Д’Арк взял слово, что не оставит сестру ни на миг. Жак не просто просил, он заставил сына поклясться, точно чувствовал что-то нехорошее. От этого отцовского настроения становилось еще тяжелее. Девушка и сама рвалась домой, но пока король не отпускал и даже не обсуждал эту тему. Приходилось ждать…

Королева Иоланта любовалась новым большим перстнем, ей часто делали подарки понимающие люди. К таковым Иоланта относила сознающих, что теща не просто вертит зятем в повседневной жизни, но и основательно влияет на все его политические решения. А как же иначе, если армия и даже придворные балы содержатся большей частью на ее средства. Некоторое время деньги давал барон Жиль де Ре, а еще его кузен шамбеллан Тремуйль. Но у первого то ли источник иссяк (Иоланта подумала, что надо разузнать, отчего это барон стал скрягой), то ли просто надоело кормить ораву дармоедов, а второй никогда не давал просто так, все в долг и под основательные проценты. Зато теща была поистине золотой, она тоже давала не просто так, но о процентах ежедневно не напоминала, сама будучи ярким напоминанием, потому зять ходил шелковым и все делал с оглядкой на Иоланту.

Одним из понимающих людей был епископ Реймсский Реньо де Шартр. Они с Иолантой при Карле как два ядовитых паука в сосуде, стоит одному напасть, и оба умрут страшной смертью. Именно это удерживало умных противников от любых действий друг против друга. Прекрасно понимая зависимость, королева и епископ даже старались выработать единую тактику поведения, например, против того же Тремуйля. Но теперь де Шартр выбывал из игры, он получил свое епископство и меньше всего желал бы оставаться при дворе короля в Пуатье или Шиноне, а Парижа у Карла пока не было, и неизвестно, когда будет.

Перстень прислал именно епископ. Иоланта ломала голову над вопросом: почему? Просто в знак благодарности за проведенные рядом с Карлом годы? Никогда де Шартр не был столь сентиментален, чтобы разбрасываться без необходимости дорогими подарками, и едва ли изменился за последние недели. Значит, ему что-то нужно. Что?

Епископ не заставил себя ждать, он постарался объяснить все сам, явившись для этого к королеве-теще. Иоланта смотрела на сухощавое умное лицо прелата и вдруг поняла, что ей будет не хватать такого соперника. Это как в шахматах, играть интересно с тем, кто не слабее и кто умеет скрывать свои ходы, просчитывая ходы соперника далеко вперед. У Тремуйля все его замыслы написаны на лице до самого конца партии, с ним скучно. Вот и сейчас королева, как опытный шахматист, пыталась просчитать возможные варианты интереса епископа и… не могла! Впервые за несколько лет она не понимала, чего еще может быть нужно Реньо де Шартру, все, что мог, он от Карла уже получил. Большего сам король пока не может, а загадывать на долгий срок не стоило, слишком все шатко и неясно, надежней какое-то время пересидеть тихо, иначе можно потерять все, только что завоеванное.

Людям, прекрасно знающим друг друга, не нужны долгие предисловия, епископ был откровенен:

– К чему вам девчонка?

Если честно, то прелат удивил королеву-тещу. Она ожидала чего угодно, только не заботы о Деве, а еще никак не думала, что ее интерес к девчонке заметит де Шартр.

– А вам?

Не отвечая на встречный вопрос, епископ задал следующий:

– Куда ее теперь девать? Свое предназначение выполнила…

– Чем вам мешает Дева?

Глаза епископа чуть сузились. Какого они цвета? Никогда Иоланте не удавалось взглянуть в глаза де Шартра, если честно, то не очень хотелось, казалось, что там скрыт вход в преисподнюю.

– За ней чернь, которую не удовлетворит только Реймс и какие-либо договоренности с тем же Бургундцем. Значит, с армией нужно идти против Бедфорда до конца, а это еще годы войны и расходов. Если этого не сделать, то масса бездельников, у которых в руках оружие, превратится в настоящее бедствие.

– Неужели вас беспокоит безопасность за пределами дворца?

– Ничуть, но я не желаю, чтобы завтра бушующая толпа черни ворвалась в мой дом. – Епископ встал, взволнованно прошелся по комнате, остановился у окна, задумчиво глядя на кружащих горластых ворон. – Раскаркались! Нужно придумать, как все осторожно свести на нет. Англичане и Бургундец согласятся на определенные уступки, уже готовы согласиться, но эта девчонка… Чувствует моя душа, что мы с ней еще наплачемся.

Королева молчала, она была не готова к такому разговору, никогда не задумывалась столь серьезно о последствиях достигнутого. В эту минуту она поняла, насколько поверхностны были ее собственные суждения и со сколь серьезным соперником имела дело в последние годы. Прелат рассуждал словно сам с собой:

– Конечно, самой лучшей была бы ее героическая гибель в бою, но девчонка действительно словно заговоренная! Несколько раз ранили, а убить не могут. И не отравишь… Даже скомпрометировать не удается, чиста, как слеза ребенка!

Невольно подивившись поэтическому сравнению в устах епископа, Иоланта вдруг усмехнулась:

– Убить… отравить… Глупо. Чем вы собирались ее компрометировать? Небось объявить, что она тайно служит годонам? Что бы ни твердили, но мужчины куда более примитивные создания, чем женщины. Компрометировать можно иначе, куда изящней и безопасней.

– Как?

Епископ уже понял, что в голове королевы родилась какая-то идея.

– Предоставьте это мне (так я тебе и рассказала!). Только постарайтесь не мешать и во всем положитесь на мой опыт.

Да уж, опыта у Ее Величества королевы-тещи Иоланты, сестры четырех королей, не занимать…

– Не скажете?

Иоланта с улыбкой махнула на епископа веером:

– Нет, вы только все испортите своим мужским грубым вмешательством!

– Девчонка зарвалась, – все же попробовал объяснить де Шартр, – она считает, что без нее победа была бы невозможна.

Иоланте очень хотелось возразить, что так оно и есть, но спорить королева не стала:

– Я помню о заслугах и недостатках Девы. Мне они совершенно неважны… Дева все же женского, а не мужского рода, а потому либо я ее отвлеку от военных утех совсем другими, либо…

Уходя от Иоланты Арагонской, епископ Реньо де Шартр мысленно выругался, упрямая теща Карла так и не сказала, что задумала, даже намека не подала! Ох и хитрая женщина! С такой тягаться было одним удовольствием, только как бы теперь все не испортила… Девчонка действительно стояла у де Шартра поперек горла, ее влияние на людей было столь сильным, что Церкви оставалось находиться при этой деревенщине на вторых ролях. Это хорошо, когда нужно вести солдат в бой, но не все же время! Епископ был с королевой откровенен, он действительно боялся излишнего влияния «посланницы Господа», как она себя звала, и куда теперь девчонку девать, попросту не представлял.

Беспокоился не один он, все, кто не ходил с Девой в атаки, не мерил Францию ногами, не переплывал реки, не бросался с мечом на врага, ломали головы над будущим девчонки из Домреми. Даже те, кто был с Жанной в Орлеане или в Жаржо, кто собирал войско в Блуа, тоже думали. Это Ла Гир жил одним днем и интересовался только делами в армии, а вот прекрасный герцог уже несколько разочаровался во всем. Победы – это хорошо, но деньги для выкупа тестя и возврата собственных долгов все равно не появились. Кажется, герцог Алансонский начал понимать, что особой благодарности от короля не дождешься, придется рассчитывать на собственные силы… И он все чаще поглядывал в сторону своих земель, Деве все равно, ей достаточно доспехов и коня, кулака под головой и куска хлеба с водой, а герцогу нужно многое. От супруги неслись письма с просьбами поскорее возвращаться. Жан понимал, что сказывается и ревность к Деве, женщинам не понять, как мужчина может находиться рядом с крепкой красивой девушкой и не желать ее. Это способны осознать только те, кто побывал рядом с Девой, особенно в бою или походе, а женщин среди таковых не наблюдалось. Дева единственная, ее даже язык не поворачивался назвать Евиной дочерью, она Дева, и этим все сказано! Но Жан Алансонский чувствовал, что оправдываться придется, и это заметно снижало его рвение.

Да и к чему рваться? Орлеан освободили, Реймс взяли, Карла короновали… Неужели она верит, что Карл собирается брать Париж? Герцог подозревал, что, не будь самой Девы, новоиспеченный король и вовсе ушел бы за Луару и сидел в своих замках, слушая мессы, охотясь и плодя детей. Может, так и надо?

Но время шло, от безделья началось брожение в армии, сама Дева мучилась, не получая разрешения вернуться в Домреми и не зная, чем заняться.

Изменилось отношение к Жанне и у простых людей, встречавших ее в городах как святую. Если сначала в Вокулёре, а потом в Шиноне, Блуа и Орлеане на нее смотрели как на освободительницу, за которой нужно идти в бой против годонов, то теперь норовили коснуться, чтобы излечиться, подсовывали детей, просили явить чудо… Сколько ни объясняла, что она не святая, что с таким же успехом сами матери могут излечить прикосновением своих детей, что она не показывает чудес, потому как не для того пришла, ничего не помогало! Иногда Жанну брало отчаяние. Ну почему они не понимают, что она просто служит делу, порученному ей архангелом Михаилом и святыми Екатериной и Маргаритой, она не сама, она лишь орудие?

Понял, кажется, только Жиль де Ре, но и тот осуждал, напоминая, что Дева уже выполнила свою миссию, значит, пора домой. Жанна отчаивалась:

– Если я уйду, король бросит все.

Барон был мрачен:

– Я тебе советовал не спешить в Реймс!

Карла начала раздражать Дева. Пока он сам себе не желал в этом признаваться, но в глубине души уже понял. И даже понял почему.

Давно ли дофин твердил, что без нее у него не хватит сил? Это была правда, действительно без понимания, что там впереди есть Дева, посланная Господом, знающая, куда вести и как идти, и берущая на себя ответственность за решения, Карл бы не справился. Он признавал Жанну едва ли не поводырем своим, был ей благодарен за коронацию, готов выполнить любую просьбу и даже несколько сразу… Что изменилось? Перед королем все та же Дева, все так же призывающая к освобождению Франции и изгнанию годонов, но Карл уже не мог слышать ее призывы! Почему?

Беда в том, что эта неугомонная девчонка не просто не собиралась останавливаться сама, она требовала, чтобы вот так же, забыв обо всем, забыв налаживающуюся спокойную жизнь, и король жертвовал собой, штурмуя бастионы! Ей казалось нормальным, чтобы Карл, забросив свои любимые занятия, жил только войной и горел праведным огнем против годонов, воодушевлял французов на подвиги. Это хорошо, но до определенных пределов. Для войны есть маршалы, адмирал, капитаны наконец, вон ее приятеля де Ре в маршалы возвел, пусть старается, не королю же в палатке спать и только о несчастных нормандцах думать?!

Дева так не считала, решив, что, короновав Карла, она переложила на его плечи заботы об остальной неосвобожденной Франции. Жанна искренне не понимала, почему теперь-то Карл тянет и тянет. Какие могут быть переговоры с годонами или отход за Луару?! Не ради одной коронации и обретения де Шартром епископства они так рвались в Реймс! Пока хоть один годон живет на земле Франции без приглашения, нельзя успокаиваться! Жанна горела ненавистью ко всем захватчикам и ожидала этого же от остальных, тем более от коронованного Карла.

А тот не желал жертвовать своей жизнью и спокойствием ради сомнительного удовольствия быть впереди армии на коне и со знаменем в руке. Карл не воинственен, он склонен все решать советами и договорами, а то и не решать вовсе, авось как-нибудь решится само. Пока Дева так и поступала – решала сама, все шло хорошо, но теперь она требовала от самого короля деятельного участия, причем участия вроде своего собственного – жертвенного! Это королю казалось полной глупостью, Карл любил Францию, но не до такой степени, чтобы жертвовать собственной жизнью. Да и дело ли короля нести знамя впереди штурмующих?!

Когда из деревни в Шинон явилась простая пастушка и принялась требовать, чтобы ей позволили совершить чудо, дофин хотя и сомневался, но легко пошел на это, согласие не требовало от него самого никаких особых усилий, пусть совершает. Тогда он мог просто отмахнуться, теперь это невозможно, теперь она не просто пастушка из Домреми, это Дева, за которой идет народ.

Карл крутился с боку на бок без сна уже половину ночи, пытаясь придумать, что бы такое сделать, чтобы Дева уж как-нибудь сама по себе… без его героического участия… Но в голову ничего путного не приходило. Она желает штурмовать Париж. Неплохо бы, там живет старая королева Изабо, ввергнувшая Францию в войну, а самого Карла во многие годы неуверенности и сомнений. Заманчиво увидеть мать молящей о пощаде и милостиво разрешить ей быть подле его трона. Но на короля постоянно давит епископ Реньо де Шартр, напоминая, что, пока Дева освобождала Орлеан, она выступала против годонов, а вот Париж придется отбирать у Бургундца. Ссориться же с Филиппом Добрым не стоит, он в ответ может напасть в любую минуту, отрезав юг, и тогда положение не спасет никакая Дева.

– Что же делать? – вздыхал Карл.

– С Филиппом Бургундским надо договориться, переговоры почти идут. Он не станет удерживать Париж, отдаст добром в обмен на кое-какие другие уступки. А штурмовать бастионы Парижа – гиблое дело, они почти неприступны, погибнет много людей с обеих сторон, а ведь там тоже французы… Король не должен забывать и о тех, кто по ту сторону крепостных стен.

Карлу очень хотелось сказать, что эти французы могли бы и открыть ворота, но он промолчал. Упоминание о переговорах и добровольной сдаче города ему понравилось куда больше, чем призывы Девы штурмовать Париж. Король схватился за эту мысль. Пока идут переговоры, можно ничего не делать, живя своей спокойной, размеренной жизнью. А Дева? Ну, что Дева, тоже пусть немного поживет такой жизнью. Одно плохо – вернуться на левый берег Луары в любимые замки не удастся до конца переговоров, но Карл решил потерпеть.

К утру королю стало казаться, что это он сам придумал выход с переговорами, и довольный Карл наконец заснул. Однако Жанна не просто не поняла его задумки, но и яро воспротивилась:

– Ваше Величество, как можно вести переговоры о чем-то с теми, кто воевал против вас?! Они должны только сложить оружие и уйти из городов Франции, еще и заплатив за принесенный ущерб! Филипп Бургундский ничем не лучше годонов, кто звал его на наши земли?! Пусть убирается в свое герцогство безо всяких уступок!

В тот момент Карл словно стал выше ростом, деревенская девчонка, пусть и зовущая себя Девой и спасительницей, смеет диктовать ему, королю Франции, как себя вести?!

– Вы забываетесь, милочка, разговаривая с королем!

Другая бы усмехнулась, напомнив, кто именно сделал его королем. Другая, но не Жанна, для нее это мелочи, возразила так, что у Карла на мгновение проснулась совесть:

– Ваше Величество, я помню, что вы король, именно потому и взываю к вам, чтобы освободили Францию от годонов, взяв под свою власть все королевство, а не часть его!

Как у нее все легко и просто! Разговаривая с Девой, Карл переставал сомневаться, она точно знала, что именно надо делать и почему. Но, оставшись один или с тем же епископом, король тут же начинал думать иначе. Зачем идти на Париж, если город сам придет к нему?

– Нет!

Девушка не сдавалась:

– Ваше Величество, вы должны предпринять хотя бы осаду города.

– Зачем?

– Чтобы переговоры шли легче, с осажденными легче договариваться.

Это была хитрость, но Жанна решила хотя бы хитростью выманить у короля решение идти на Париж, а там как Господь даст. Она забыла об одном – став королем, Карл хоть и изменился, но не слишком, он остался нерешительным и по-прежнему был готов советоваться и советоваться… Снова начались бесконечные разговоры и сомнения, а время шло.

Хотелось спросить, что делать, но кто мог ответить? И Голоса молчали, это все больше убеждало Жанну, что де Ре прав. Но уйти не получалось, от двора категорически не отпускали. Жиль все пропадал в своем поместье, с прекрасным герцогом Жанна давно не советовалась, а Бертран или Жан и вовсе в таких вопросах не разбирались, для них близость к королю сама по себе значила полный успех.

Еще хуже стало, когда королева Иоланта пригласила ее на ужин, причем в узком кругу королевской семьи. Для этого потребовалось надеть женское платье! Жанна, и без того никогда не носившая красивых нарядов, ведь домашнюю работу проще делать в простой юбке из грубого полотна, а за время похода совсем отвыкшая и от юбки вообще, растерялась. Но королева настаивала, пришлось подчиниться.

Девушку причесали, правда, забрать неотросшие волосы под головной убор не удалось, кончилось тем, что Жанна мотнула головой, рассыпав все воткнутые шпильки, и объявила:

– Хоть прическа останется привычной!

А вот платье не примерить не смогла, слишком оно было красивым. Нежный шелк переливался, так и маня провести по нему рукой, богатая отделка казалась воздушной, блестки бросали солнечные зайчики по стенам… Никто в Домреми не представлял, что такое волшебство возможно! Платье принадлежало королеве Марии в те времена, когда она еще не надела траур по умиравшим один за другим детям. Жанна была немного выше, но откуда ей знать, что платье коротковато? Сообразила наряжавшая ее Маргарита Ла Турульд, в доме которой девушка жила:

– Ах, это мы сейчас исправим!

Немедленно пришитая оборка к подолу только добавила прелести в наряд.

И вот Жанна впервые в настоящем, пусть не бальном, но парадном платье крутилась перед большим зеркалом, притащенным по распоряжению той же Маргариты в комнату. Дева и зеркала-то такого не видела, а уж себя в нем тем более. Платье сдавливало талию, впечатляюще подчеркивало грудь и падало красивыми складками с бедер. Глаза Жанны сияли не меньше блесток в отделке. Такой красоты она никогда не носила!

И вдруг… Зеркало отразило барона де Ре, прислонившегося к косяку двери. Жиль разглядывал Жанну, и в его глазах не было ни насмешки, ни осуждения. Девушка смутилась, словно сделала что-то недостойное.

– Тебе очень идет такой наряд. Ты красивая. И не смущайся.

Жанна слегка развела руками:

– Я не умею этого носить…

– Ну и что?

– Надо мной будут смеяться.

– Кто, королева? Зато она не умеет носить латы и биться мечом.

– Я что-то делаю не так? – Голос чуть дрогнул, и Жиль понял, как она соскучилась по нормальной жизни без доспехов, без крови, брани, лязга железа… Бедная девочка, принесшая в жертву другим целый год своей юной жизни!

– Ты прекрасна и все делаешь правильно. Только постарайся не стать добычей короля, он большой любитель молоденьких девушек.

В глазах Жанны метнулся испуг, она, которая не боялась подниматься во весь рост, призывая в атаку, под стрелами врагов, перепугалась одного предположения, что король может обратить на нее внимание как на женщину! Жиль улыбнулся, взяв девушку за подбородок, как делал когда-то, в самом начале их странной дружбы:

– Хочешь дам совет, как этого избежать? Будь сама собой и не старайся понравиться.

Он надеялся, что откровенность Девы быстро отобьет у короля охоту за ней ухаживать, теперь уже можно не называть его милым дофином и не нужно жалеть, как бедного родственника. Карл больше не чувствовал себя несчастным и обделенным судьбой.

– Жанна, ты очень красивая, куда красивей королевы и всех остальных дам, а по душевным качествам их даже сравнить с тобой нельзя, потому ничего не бойся. А женское платье тебе очень идет, и когда закончится весь этот кошмар, я сам подарю тебе роскошный гардероб.

Дева вдруг… расхохоталась:

– Где я его буду носить, в Домреми так не ходят!

– Думаю, найдется немало желающих предложить тебе руку и сердце и без Домреми.

Жанна вдруг грустно покачала головой:

– Нет, барон, я пастушка из Домреми, туда и вернусь. Все эти красивые наряды не по мне. Только примет ли меня родной дом? Или погибну…

Последние слова она прошептала, но Жиль расслышал, резко повернул ее к себе:

– Что?! Не смей такое даже думать! Ты забыла, что мы должны умереть одной смертью?! Сама ведь говорила. Я не согласен помирать, в жизни еще много интересного.

Он старался быть шутливо-строгим, но эта бравада Жанну не обманула, она чуть улыбнулась:

– Я не сказала, что мы умрем одновременно.

– Тьфу ты, успокоила!

Неизвестно, чем закончилась бы эта странная беседа, которую Маргарита слушала с ужасом, но за Жанной пришли, ей пора на ужин в королевскую семью.

– Ну вот, ты уже ужинаешь с королем…

– Лучше бы дома.

– Ничего, девочка, будет и дома.

Сказал и вдруг отчетливо понял, что не будет! Не знал почему, но твердо знал, что нет. Видно, она тоже, ответная улыбка была чуть растерянной.

Правы оказались и королева Иоланта – в богатом платье Жанна была чудо как хороша и привлекла внимание Карла, и Жиль де Ре – все старания королевы-тещи Дева свела на нет за один-единственный вечер. Жанна не придумала ничего лучше, чем использовать неожиданно появившуюся возможность, чтобы… убедить короля наступать на Париж, не давая спуску годонам!

Некоторое время Карл терпел, потом сделал замечание, мол, он за ужином дела не обсуждает. Жанна в долгу не осталась:

– Но Ваше Величество избегает меня в остальное время, приходится говорить сейчас.

Вечер оказался безнадежно испорчен. Карлу уже была не нужна красивая девушка с ее несносной привычкой диктовать, что делать! Король забыл, что совсем недавно сам просил у Девы совета, правда, тогда он был дофином и в ее помощи очень нуждался. Теперь король предпочитал, чтобы подданные, даже весьма заслуженные, считались с его желаниями. Прекрасно начавшийся ужин завершился довольно быстро и мрачно.

Возвращаясь в свою комнату, Жанна увидела Жиля де Ре и почти бросилась к нему:

– Жиль, он не захотел меня слушать!

– Кто, король?

– Да, – на глазах у Девы довольно привычные слезы. Ну что за воительница, чуть что – в рев!

– А что ты ему сказала?

– Пора идти на Париж.

Жиль де Ре расхохотался:

– Узнаю Деву! Раз в жизни быть приглашенной на королевский ужин и начать за столом воспитывать хозяина! Больше не позовут. Не переживай, платье я тебе куплю другое и даже краше!

Но Жанна всхлипнула.

– Что еще?!

– Я не из-за платья… Я пойду на Париж сама! У меня есть немного денег, найму солдат и пойду! Остальные поддержат!

Барон нахмурился, вот неугомонная!

– Ну, денег я тебе дам, а вот на Париж идти не советую. Это не Орлеан, Париж простым штурмом не возьмешь, а мощной артиллерии у нас нет.

– Господь поможет!

– Это тебе Голоса сказали?

– Нет, – опустила голову девушка.

– Жанна, ты уже шла против их воли, ничего хорошего из этого не получилось. Остановись, ты можешь погибнуть.

– Пусть, это неважно! Если нужно помочь милой Франции, это неважно!

– Ты уже помогла милому дофину. Его благодарность не знает границ.

– Я не из-за благодарности, я должна…

Так ни до чего и не договорились, Дева твердила одно: «Я должна!»

Барон только покачал головой: упрямая девчонка погубит себя, но что он мог поделать?

А Жанна принялась воплощать замысел в жизнь.

Жиль снова и снова пытался убедить ее выкинуть из головы Париж, туда можно было наступать сразу после Орлеана, когда был запал, были силы и люди. Но не сейчас, когда все распылено по огромной территории, когда не знаешь, откуда ждать беды, но главное, когда дофин уже стал королем и теперь не имеет ни малейшего желания воевать за север Франции. Мало того, по некоторым признакам Жиль догадывался, что за спиной боевых капитанов ведутся переговоры с Бургундцем, переговоры, которые ничего хорошего не принесут. Карл просто стремился обезопасить свою Луару от вторжения, остальное его мало интересовало. Епископ Реймсский, видно, успел договориться о своем собственном статусе даже после ухода Карла с войсками и теперь не только этому не препятствовал, но и всячески лил воду на мельницу бургундцев.

– Жанна, тебя предадут, понимаешь? Король не собирается брать Париж, это слишком хлопотно и ненадежно. И делать это нужно было до Реймса.

Девушка возражала:

– Нет, как может король не желать попасть в столицу собственного государства?

В конце концов барону надоело, он поставил вопрос ребром:

– Я уеду в свой замок! Ты выполнила свое предназначение и короновала Карла, может, поедешь со мной? Там тебе будут рады, у меня замечательные дед и жена, я много о тебе рассказывал.

Жанна растерялась:

– Барон, вы покинете Францию в такое ответственное время?

– Какое? Когда было ответственное, я сражался в Орлеане, а теперь я кому нужен? Да и ты тоже кому нужна? Остановись, если не хочешь со мной, езжай домой, я дам тебе людей, чтобы проводили. Дома ты будешь героиней, и, поскольку еще не слишком насолила герцогу Бургундскому, он тебя, пожалуй, простит и твою Домреми не тронет.

Жанна не могла представить, что вернется домой и будет жить, как раньше. Кроме того, оставалось еще столько занятых годонами городов!

– Нет!

– Глупо.

– Нет!

Барон только пожал плечами:

– Оставайся…

На Париж она отправилась от Компьеня. Королевский двор присутствовал там, потому что велись переговоры между Карлом и Бургундцем. Эти переговоры якобы сулили простую передачу столицы от Бургундца королю и даже безо всяких условий. Никто в возможность этого не верил, но все делали вид, что верят.

Жанне надоело, и она скомандовала прекрасному герцогу:

– Милый герцог, поднимайте своих людей, я хочу увидеть Париж.

Поход получился странным, бургундцы спешно закрыли все ворота и приготовились к длительной осаде, хотя очень надеялись, что высадившиеся в Кале англичане скоро придут на выручку. Жанна подошла к Парижу вопреки запрету короля и только с отрядами, подчиненными герцогу Алансонскому. После того штурма, когда герцог попросту струсил, он чувствовал себя рядом с Жанной виноватым и подчинялся ей беспрекословно.

28 августа герцог Алансонский показывал Деве Париж с высоты Монмартра. Кажется, только теперь Жанна поняла, во что ввязалась. Это не Реймс и не Орлеан, такого громадного города она никогда не видела и даже не представляла, что такие бывают. От Монмартра ей были видны всего трое ворот – Сент-Оноре, Монмартр и Сен-Дени. Другой конец города за Сеной терялся в дымке, из которой выглядывали верхушки соборов. Если соборы видно так далеко, какого же они размера?!

Крепостные стены не сравнить ни с Орлеаном, ни с Турелью, а ворота укреплены так, что проще перебраться через стену, чем штурмовать их. Но Жанна не привыкла отступать, штурм все равно нужен, если парижане не согласятся на сдачу города добром. Она прекрасно понимала, что не согласятся.

Девушка не знала еще об одном. В то время как она разглядывала Париж, пытаясь понять, где у него самые уязвимые места, в Компьене король Карл подписывал договор с герцогом Бургундским. Нападение Девы на столицу Франции превращало весь договор в пустую бумажку, потому Карл, узнав о самовольстве Жанны, пришел в ярость. Бургундец ни за что не поверит, что это была ее личная инициатива. Да если и поверит, что Карл за король, если у него какая-то девчонка творит, что захочет?! Как с таким можно о чем-то договариваться?

Но после подписания договора в Сен-Дени все же отправился, однако вовсе не помогать неугомонной Деве.

Жанна выбрала место штурма и назначила штурм на следующий день. Жанну попытались отговорить, ведь это праздник – День Рождества Богородицы! Что случилось с девушкой, которая у Орлеана отказалась бить вышедшие из укреплений отряды Толбота только потому, что был тоже праздник? А теперь стояла на своем. У многих на сердце заскребли кошки, не стоило бы так уж грешить-то, тем более Деве…

Но Жанна знала одно – в Сен-Дени прибыл король, еще немного, и он скомандует отвести войско от стен города! Штурм и только штурм, бургундцы тоже его не ждут, причем именно по причине праздника!

На рассвете отряды вышли из лагеря к воротам Сент-Оноре, именно неподалеку от них Дева намеревалась пойти на штурм стены. Герцога с его частью войска Жанна предусмотрительно оставила на Монмартре в качестве резерва. Свои отряды Жанна повела через предместья ко рву. Приданная ей артиллерия без устали била по стене неподалеку от ворот. Сначала все шло прекрасно, ров оказался сухим, и всех захлестнула радость от предстоящего, как казалось, легкого штурма. Бегом выбрались на насыпь, Жанна, как всегда, впереди, держа знамя. И тут их ожидал настоящий удар.

С высот Монмартра можно было видеть первый ров, высокую насыпь и за ней стену, но насыпь скрывала за собой главный сюрприз для наступающих – за ней был еще один ров и теперь уже полный воды! Пересечь его без подручных средств не представлялось возможным, а со стены били орудия парижан и неслись стрелы арбалетчиков.

Жанна замерла всего на мгновение, казалось, штурм должен захлебнуться, но девушка вдруг подобралась к кромке воды, измерила древком глубину рва и приказала нести все, что найдется, чтобы переправиться. Легко сказать, да трудно сделать. Солдаты тащили любые попадавшиеся средства для переправы. Вместе со всеми бегала через насыпь туда-сюда и Жанна. Но шли час за часом, а нужного количества досок, бревен, дверей, сорванных с петель в предместье, все не набиралось.

Парижане с ужасом следили за этой титанической работой, не забывая стрелять по копошившимся у рва французам. Скоро вечер, а начать переправу было невозможно, под огнем парижан уже погибло немало штурмующих, но работа продолжалась. Жанна была уверена, что завтра обязательно возьмет город, хотя и не слишком представляла его размеры. Дева не понимала, что переправившихся ее людей просто недостаточно, чтобы захватить огромный Париж, солдат по одному перестреляют на улицах и переулках города.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но девушка вдруг почувствовала, как что-то сильно обожгло ногу. Ничего, к ранам ей уже не привыкать, голова цела и то ладно. Но по ноге текла кровь, а боль из-за раны не позволяла наступить.

Нет, даже если она не сможет бежать, пусть штурмуют сами, нужно брать город сейчас, пока не стемнело окончательно! Ведь готова переправа, можно нести штурмовые лестницы и карабкаться, карабкаться, пока защитники не дрогнут и не отступят.

К самой Деве подскочили солдаты, попытались подхватить на руки, чтобы вынести подальше и перевязать. Она отбивалась так, словно ее тащили в пекло, кричала, что нужно продолжить наступление, что еще чуть-чуть, и Париж будет взят…

Но на поле боя уже опустились сумерки, в такое время никакой штурм невозможен… Ничего, завтра все начнется сначала, только за ночь нужно подготовить еще средства для переправы, чтобы к стене разом смогло подойти много солдат! Жанна была готова сама всю ночь таскать эти доски и бревна, несмотря на сильную боль в ноге.

Однако назавтра начать штурм не удалось, несмотря на весь пыл юного полководца. Король под давлением своего Совета решил, что одного дня бестолкового топтания у рва и массы убитых и раненых достаточно, и приказал войскам отойти! Мало того, король вообще отводил войска от Парижа согласно договоренности в Компьене и… уходил за Луару!

Это был не просто удар, это было крушение всех надежд. Сорван штурм Парижа, получилось, что Жанна погрозила и ничего не смогла сделать. Впервые удача отвернулась от Девы, сразу заговорили, что это потому, что решила штурмовать в большой праздник. Все отвоеванные города практически возвращались бургундцам! Столько сил и жизней пожертвовано зря! К чему тогда и ходить на Реймс? Что же это, как не предательство? Кто теперь поверит в ее призыв снова и снова подниматься на штурм крепостей?

Жанна переживала так, что на нее было страшно смотреть. Именно в те дни ее покинули многие боевые соратники. Уехал в свои владения прекрасный герцог, он уже поостыл и больше не горел желанием воевать за свободу Франции, при том что все тут же отдается бургундцам. Поссорилась Дева и со своим наставником бароном де Ре. В ответ на ее жалобы тот лишь процедил сквозь зубы:

– Я тебе не советовал идти на Реймс и говорил, что Париж несколькими отрядами не возьмешь! Но ты слушаешь только прекрасного герцога.

Это была правда и неправда, барон даже на Париж вместе с ней не пошел, но советы герцога она не слушала по простой причине: тот их не давал.

– Барон, вы тоже уезжаете?

– Да. Не вижу больше надобности в своем присутствии, королю я не нужен, теперь у него есть деньги и друзья и без меня. Тебе тоже, ты стала слишком самостоятельной.

Она едва не крикнула: «Да! И справлюсь без всех вас, предателей!»

С Жанной остался Ла Гир, которому было все равно, с кем воевать, лишь бы против годонов.

Оставались несколько городов, отказавшихся подчиниться договору между королем и герцогом Бургундским. Среди таких был Компьень, в котором этот договор и заключали. Жанна решила, что ее место именно там, она не могла оставаться при дворе, где все ее дело предали, не могла уехать, как герцог Алансонский или барон де Ре, в свои владения, она могла либо вернуться домой, либо продолжить воевать бок о бок с теми, кто не желал подчиняться предательству.

ПЛЕН

Компьень не Орлеан, и гарнизон куда меньше, и французы за него биться насмерть не станут, а еще в Компьене капитаном Флави, который тоже не будет губить гарнизон ради призрачной возможности победить англичан и бургундцев. Но Жанне не хотелось верить, что это конец, не может король вот так запросто оставить без помощи маленький Компьень! Конечно, Дева чувствовала разницу между весной в Орлеане и нынешней весной в Компьене. Всего год назад ее назвали Орлеанской Девой, за ней были готовы идти в огонь и воду, побеждать врага меньшим числом, ее знамя вело людей на штурм. Простые люди и сейчас готовы, а вот армия… Противодействие капитанов она чувствовала и в Орлеане, там справилась, справится и здесь!

В душе Жанна понимала, что все не так, больше нет той безоглядной поддержки и веры в победу над годонами, ведь все усилия уходили словно вода в песок, король не желал держать земли северней Луары и ничего не делал для их поддержки. Осознав, что Карл не слишком в них нуждается, города стали постепенно снова переходить под руку Бургундца. Компьень один из немногих стойких.

Жанна стояла на крепостной стене и обозревала окрестности, чтобы понять, как оборонять город. Капитан показывал рукой: там позади города большой лес, через который проходит дорога на Крепи, но оттуда едва ли стоит ждать серьезного удара, все силы годонов и бургундцев на другой стороне Уазы. Через реку перекинут подвесной мост, с поднятием которого Компьень оказывается отрезанным от всех. Это хорошо и плохо одновременно, вылазки можно совершать только через него, но стоит неприятелю уничтожить мост, и можно остаться в западне. На другом берегу на западе, в Венет, годоны, напротив города в Мариньи и дальше в Клеруа – бургундцы. В Мариньи отряд невелик…

Глаза Жанны заблестели, что, если внезапно атаковать именно его, а потом так же неожиданно повернуть в сторону Клеруа и разбить противника там. Если бургундцы не успеют понять, что происходит, то это вполне возможно! И только тогда можно бить годонов в Венет. Капитан Флави, сопровождавший Деву, понял, что та что-то задумала. Конечно, он удивлялся способности молоденькой девчонки мыслить, как опытный полководец, но особых дружеских чувств к Деве не питал. Больше того, она мешала, не будь этой упрямицы, город давно подписал бы соглашение с бургундцами, и гарнизону не пришлось тратить силы, деньги и жизни, воюя. Горожане были почти готовы сдаться, но тут появилось это чудо, и все осторожные усилия Флави пошли прахом. Капитан досадовал: что бы ей не проявлять свои патриотические порывы где-нибудь в другом месте?

Но Дева была в Компьене, и с этим приходилось считаться.

Ее задумка была, конечно, отчаянной и смелой, отряд в Мариньи они легко разобьют, а вот дальше стоит либо бургундцам в Клеруа, либо годонам двинуться с места, и уже сами французы могут оказаться в мешке! Как бы успеть тогда унести ноги через мост в город.

Но Жанну не остановить, возможность одним ударом лишиться половины осаждавших манила ее чрезвычайно. Флави вдруг согласился, правда, попросил некоторое время, чтобы подготовить людей. Знать бы Жанне, как и кого он собирается готовить, ждать не стала бы, метнулась в атаку немедленно и победила бы, но девушка была слишком доверчива. Пока Дева молилась, Гильом Флави тоже не сидел без дела…

Ворота открылись, и подъемный мост опустился, как договорились. Жанне не привыкать вести в атаку даже на более сильного противника. Почему же в тот раз ее сердце сжала когтистая лапа тоски? Она никогда не задумывалась о себе, а тут вдруг отчетливо поняла, что это последний ее бой! Вздохнув: «Так тому и быть», она тронула коня, выезжая на мост. Следом скакал брат Пьер, еще в Реймсе давший слово отцу всегда быть рядом с сестрой, верный д’Олон, капитан Флави и почти сотня солдат гарнизона. Знамя Девы развернулось на ветру, призывая к атаке.

Конечно, отряд в Мариньи не был готов к нападению и уже стал отступать. Теперь его следовало как можно быстрее обезвредить и наступать на Клеруа. И вдруг… Жанна изумилась, увидев, что отряд Флави метнулся обратно к мосту. Чего он испугался, ведь бургундцы Мариньи почти разбиты? Пьер показал рукой на облако пыли со стороны Клеруа, оттуда приближался большой отряд бургундцев, который несколько часов назад спокойно сидел у себя. Как могли бургундцы узнать об атаке на Мариньи и так быстро отреагировать?! Но размышлять некогда, можно оказаться в мешке самим, и Жанна тоже дала команду к отступлению, стараясь, чтобы оно было организованным.

– Не поддавайтесь панике, не бегите! Мы прикроем!

Но худшее было еще впереди, основная масса солдат уже пересекла подъемный мост и достигла стен Компьеня, оставалось только добраться туда самим, как вдруг заскрипели ржавые цепи и… мост начал подниматься! Те, кто оставался на мосту, посыпались в ров, а вот Жанна с соратниками осталась на другом берегу, окруженная все увеличивающейся массой врагов. Она пыталась кричать Пьеру, чтобы уходил, только куда? Их небольшой группе противостояло слишком много бургундцев, чтобы осталась хоть какая-то надежда отбиться или прорваться. Все сопротивлялись до конца, но довольно скоро оказались плененными.

Захватили и Жанну, один из бургундцев уцепился за ее алый плащ и попросту стянул Деву с лошади. Гарнизон Компьеня и даже горожане лишь наблюдали со стен за происходившим. Капитан Флави оправдывался тем, что в случае промедления враги могли бы ворваться в крепость, потому, мол, и пришлось приказать поднять мост. Но почему бы не вывести на подмогу Деве весь гарнизон и ополчение? Этот вопрос остался без ответа.

Вместе с Жанной в плен попали и Пьер с д’Олоном. Девушка усмехнулась: единственные верные ей люди остались с ней до конца. Откуда ей было знать, что испытаний на ее долю выпадет еще столько, что снятие осады Орлеана покажется легкой прогулкой. И в самые тяжелые дни она останется совсем одна.

Жан Люксембургский, к которому привезли плененную Деву, не мог поверить своим глазам. Англичане словно чумы боятся вот этого ребенка?! Стоявшая перед ним девчонка с волосами, как у пажа, в серебристых латах и порванной алой накидке не только не пугала, но и вызывала жалость. Главный капитан герцога распорядился увести ее, но держать в нормальных условиях, хотя и строго охраняя. А в Кудун к Филиппу Бургундскому уже скакал гонец с сообщением о необычной добыче. Немного погодя и саму Деву под усиленной охраной отправили туда, но бургундцы зря опасались попытки освободить Жанну, ни жители Компьеня, ни его гарнизон никаких попыток не предприняли, все словно вычеркнули Деву из списка живущих.

Бургундец сразу встречаться с девчонкой не стал, много чести, но, в свою очередь, сообщил о ее пленении и своим союзникам-англичанам, и своим противникам-французам. Карл сделал вид, что это его не касается, а вот англичане ответили быстро. Но уже на следующий день на пленницу предъявила свои права инквизиция. Герцог неприятно поразился такой поспешности и таким запросам, но спешить с ответом не стал. Он посоветовал Жану Люксембургскому, который формально владел пленницей, отвезти ее подальше от места военных действий и тщательно охранять. Для Жанны начались скитания по замкам. Целых полгода, пока Филипп Бургундский решал, кому же он желает продать Деву, ее то и дело перевозили из одного замка в другой, правда, обращаясь довольно вежливо. Жан Люксембургский словно чувствовал себя виноватым перед этой малышкой. Первые полгода плена были довольно сносными, хотя Жанна все равно дважды пыталась бежать, плен есть плен.

Филиппа Бургундского звали Добрым герцогом и Красивым герцогом. Он был и тем, и другим. Но всегда только для тех, кто ему симпатичен. Красоту Бургундца несколько портило отсутствие волос на лице, потерянных из-за дурной болезни, но глаза, резко очерченные губы, прямой узкий нос, общее выражение лица осталось прежним, Филипп обладал мужской красотой, которую не портят годы. Ну, а доброта проявлялась большей частью к женщинам, неважно, были они благородного происхождения или простушки. В Бургундии по свету ходило немало его детей, рожденных не только тремя женами, но и множеством наложниц или просто красоток, встретившихся на тернистом жизненном пути.

Уже стемнело, можно бы принести свечи, но герцог не давал знак, а потому слуги не торопились, уважая задумчивость своего правителя, а вернее, просто боясь вызвать его недовольство. Дрова в большом камине пока горели ярко, отбрасывая колеблющиеся отсветы на стены, Бургундцу хватало. Он смотрел на пламя и размышлял.

Размышления были вызваны пленением Орлеанской Девы, но в самих его мыслях Дева не присутствовала вообще. Девушка была схвачена неожиданно, и теперь герцог пытался понять, подарок это судьбы или новое испытание.

Отношения во французском королевстве и вокруг него давно завязались в тугой узел, ни развязать, ни разрубить который не удавалось никому. Шаткое равновесие между арманьяками, англичанами и бургундцами не устраивало никого, каждая сторона желала большего, но это было равновесие. У Франции имелись два названных короля – Карл и маленький Генрих, каждого поддерживали свои силы, и каждый пыжился доказать, что он сильнее. Оба были Бургундцу родственниками: Карл – брат жены Мишель, а Генрих – ее же племянник. Мишель любила сестру Екатерину – мать маленького Генриха, и терпеть не могла вялого Карла. Но на родственные чувства герцогу наплевать, он старался соблюсти собственную выгоду в этом противостоянии. Конечно, ни Генрих, ни Карл сами ничего не решали, они были пешками в более сильных руках, и ссориться с этими руками Филипп не собирался.

У него имелась своя мечта. Карл предпочитал юг страны, Генрих, вернее, его английские покровители, запад, а самого Бургундца вполне устраивал восток и север. Это и была его мечта – собственное королевство от Северного моря до Савойи. Он долго не раздумывал, к какой из двух противоборствующих сторон примкнуть, север ему могли дать только англичане. У англичан нужно было дружить с кардиналом Винчестерским, а у французов – с епископом Реймсским. Для такой дружбы у Бургундца были все условия – вовремя постаравшись, он держал и Париж, нужный англичанам, и Реймс, столь необходимый де Шартру. Мечта приобрела не просто конкретные очертания, но и вполне определенные сроки исполнения. Казалось, еще немного, падет Орлеан, и англичане заставят Карла навсегда убраться за Луару и носа оттуда не высовывать. При этом им будет категорически некогда заниматься севером и Нормандия с Пикардией отойдут Бургундцу. Плюс Фландрия, Шампань и его собственные земли, и вот оно, то самое королевство от и до…

И вдруг невесть откуда взялась эта девчонка. Сначала Бургундец посмеялся, – видно, совсем плохи дела у Карла, если к военным действиям стал привлекать детей. Но с ее появлением во французской армии стало твориться что-то непонятное. Опытные английские капитаны, до этого запросто бившие меньшим числом крупные отряды французов, одно за другим проигрывали сражения в выигрышной для себя ситуации. Тут действительно попахивало колдовством, не иначе. Никому не могло прийти в голову, что молоденькая девчонка, почти ребенок семнадцати лет, способна увлекать в атаку целое войско и действовать, как опытный полководец.

Пока она била англичан в районе Луары, Бургундец только посмеивался, но потом французы вдруг бодрым шагом двинулись на Реймс, и тогда стало не смешно! Они лишали Филиппа одного за другим опорных пунктов не только в Шампани, но и в Иль де Франс! Герцог скрипел зубами, слыша, что еще вчера клявшиеся ему в верности капитаны городов сегодня сдают их французам. Оксерер уступил без боя, правда, не пустив солдат за свои стены, способный выдержать даже длительную осаду Труа испугался простой подготовки к штурму и тоже открыл ворота, за ним последовал Шалон и, наконец, Реймс! Отколовшийся кусок облицовки камина появился, когда Филиппу сообщили, что Карл коронован в Реймсе! Кубок в его руке был слишком тяжел для каминной доски…

Тогда Бургундец забил тревогу, открыто воевать с французами не получалось, за них было настроено население Шампани и даже Иль де Франса, но отдавать еще и Париж Филипп не собирался. К епископу де Шартру спешно отправился доверенный человек. Бургундец умел быть благодарным и хорошо понимал, до каких пределов распространяются интересы важных для него людей. Он точно знал, что Париж де Шартру не нужен, как и самому Карлу. Взяв город, его нужно еще и удержать, а новоиспеченный король рвался за Луару, предпочитая тихую жизнь в своих замках необходимости снова воевать с англичанами уже за Париж. Епископу было обещано при любых условиях не посягать на его Реймс и признать право получать доходы с богатой территории. Де Шартр тоже не сторонник воевать, имея возможность получать большой доход, он предпочел бы, как и Карл, не двигаться с места.

Французы согласились на переговоры по поводу Парижа и прекратили военные действия. Но это король, а его ненормальная пророчица успокаиваться не собиралась, она почуяла опасность потерять все завоевания на севере и вокруг столицы и принялась действовать на свой страх и риск! Попытка взять город штурмом чуть было не удалась, Карл вовремя остановил свою излишне рьяную помощницу. А англичане все топтались не дальше Руана, все-таки внезапно выросшая и воодушевленная армия французов сильно их потрепала.

И вот теперь Бургундцу предстояло снова выбирать. Он не боялся девчонки, когда она была во главе французов, считая просто капитанов англичан глупцами и трусами. Но Филипп раньше многих даже в самой Франции понял главное – за девчонкой идет чернь! Можно победить в бою отряд, два, десять, целую армию, но наткнуться на сопротивление простых жителей и проиграть все завоеванное. Именно это пугало Бургундца больше всего. Именно те, кто ковал и ткал, плел и сеял, выращивал хлеб и варил пиво… шли за Девой, брали в руки оружие и на щит города. Значит, тот, в помощь кому Дева поведет народ, выиграет. Это все же поняли при дворе Карла, но наступил момент, когда Дева стала мешать, ее просто сдали, бросили, как бросают старое, отслужившее свой век седло.

Французам девчонка не нужна, зато она нужна англичанам. Гораздо сильнее, чем он мог представить. Об этом только вчера сообщил епископ Бове Кошон. Кошон – занятная личность, он так старался усидеть на двух стульях, служа и англичанам, и герцогу, что иногда руки чесались сдать его союзникам с потрохами. Он был одним из тех, кто составлял договор в Труа, но герцог не сомневался, что, доведись Кошону оказаться у Карла, он и там умудрился бы стать своим. И это несмотря на то, что французы его сильно обидели, вернее, не французы, а вызванная ими волна патриотизма. Жители Бове попросту выгнали своего епископа перед тем, как открыть ворота города перед Девой с ее отрядами. А потом пришлось бежать и из Реймса, где Кошон весьма недурно пристроился. Конечно, Кошон был зол на Деву, но не до такой же степени, чтобы, только услышав о ее пленении, примчаться выкупать, когда ее собственный король вовсе не торопится.

Епископ появился у герцога неожиданно, но Филипп с первого взгляда понял, что разговор будет серьезный и очень важный. Они слишком хорошо знали друг дружку, чтобы ходить вокруг да около. Предисловий не понадобилось. Кошон приехал по поручению англичан договориться о передаче им Девы.

– Неужели так досадила, что готовы платить за девчонку, как за военнопленную?

– Готовы, и немалые деньги.

– Она не моя, она у Жана Люксембургского.

Оба понимали, что это отговорка, Жан – вассал Бургундца, и все его пленные принадлежат Филиппу, но епископ кивнул:

– Люксембуржца тоже не обидят. Шесть тысяч ливров и рента капитану, который поймал девчонку.

Это было много, очень много, за капитана столько не давали, но герцог нутром почуял, что это не все. Снова развел руками:

– Могу только поговорить с Жаном…

– Десять тысяч.

Хотелось крикнуть: «Что?!», но промолчал, лишь закусив губу. Столько не давали за принцев крови, это цена короля. За девчонку?! Или они действительно думают, что это Дева? Для Бургундца не было тайны в том, кто будет платить такие сумасшедшие деньги, он прекрасно понимал, что не из карманов Кошона они появятся, такую огромную сумму англичане выбьют из нормандцев.

– Я подумаю.

– Надеюсь, ваше решение будет быстрым и правильным.

Для Кошона правильное означало продать девчонку англичанам. А для самого Бургундца?

Нет, он не сентиментален, ему не было жалко эту пигалицу, знала, на что шла. Размахивая мечом, должна была понимать, что этого ей не простят. Филипп пытался обдумать другое.

У англичан явно не получалось задуманное, а теперь и не получится. И дело не в недостатке войск или денег, а в том, что французы вдруг поверили в себя, теперь их не сломать, даже давно завоеванная Нормандия подчиняется все тяжелее, бунт за бунтом. Не просчитался ли Филипп, присоединяясь к англичанам? Нет, тогда он поступил верно, а теперь? Не пора ли бросить Бедфорда и обратить свой взор на Карла? Вдвоем они вполне смогли бы отвоевать Нормандию… для Бургундца, конечно. И еще много чего.

Но мысль упорно возвращалась к вопросу: зачем англичанам девчонка любой ценой? Готовы платить золотом и немедленно, не дожидаясь сбора с населения Нормандии. Почему так срочно, боятся, что опомнится Карл и выкупит? Но у англичан немало своих людей и при дворе Карла, наверняка тот же епископ Шартр уже дал понять, что стараться ради Девы не собирается.

И вдруг Бургундец понял! Карл ушел за Луару, а в Руан привезли мальчишку Генриха. Зачем? Малыш нужен только для коронации, что иначе делать в непокорной стране? Но у Франции уже есть король, сколько их может быть? Филипп усмехнулся: сколько угодно, вон пап и тех три, и каждый проклинал и предавал анафеме других на потеху и к радости ищущих свою выгоду во всем. Для того чтобы коронация не вызывала вопросов, теперь мало просто принести регалии, надо отменить прежнюю коронацию Карла в Реймсе. Или признать ее недействительной. Если епископ Винчестерский так уверен, что привез мальчишку, значит, держит свой камень за пазухой готовым. В чем он? По большому счету Бургундцу было все равно, просто не хотелось оказаться простой пешкой в чужой игре.

Как можно признать коронацию недействительной? Только доказав, что она проводилась не по правилам и не теми людьми. Но проводил ее епископ Реймсский и в соборе, и миром мазали настоящим, правда, пэров не было, но это уже мелочи… Что же придумал хитрый епископ?

Слуга заглянул спросить, будет ли герцог ужинать, но тот только махнул рукой, не до ужина. Нутром чувствовал, что вот-вот поймет что-то очень важное.

Снова уставился на пляшущие языки пламени. Что там говорил Кошон вчера? Ее сожгут за ересь. За ересь?! Выходит, Карла короновала еретичка, ведьма, тогда и коронация недействительна! Почему же ее в таком случае отдает де Шартр и сам Карл?! Неужели не понимают, чем это грозит? Карл может не понимать, но епископ?

Что-то не стыковывалось, но Филипп уже чувствовал, что девчонка попала в тиски, из которых не выбраться. Ее предали и продали, правда, деньги получит он сам. Если, конечно, пойдет на сделку с англичанами. А почему бы ему не пойти? Такая сумма никогда не будет лишней, тем более сейчас, когда по милости той же девчонки он вынужден нанимать новое войско. Чего ради ее жалеть?

И вдруг мелькнула мысль: а что, если… Она ненавидит годонов? Но их ненавидят многие.

– Колен!

Слуга тут же возник на пороге комнаты.

– Вели подать коня и принеси мой плащ. Едем к Жану Люксембургскому!

– Вы за Девой, монсеньор?

– Нет, сначала к ней самой. Хочу поговорить.

Жан Люксембургский явно удивлен. Говорить с Девой? Но давно ли герцог фыркал, едва заслышав о девушке? Наверное, случилось что-то важное, если герцог Бургундский вдруг сам приехал к Жанне для беседы.

Девушка только что закончила молиться и села на стул, с тоской размышляя, что делать дальше. Почему ни от кого нет известий? Жан Люксембургский вчера обещал узнать о судьбе Пьера и Жана д’Олона, тоже ничего не говорит… Неужели до короля все еще не дошли вести, что Дева и ее люди попали в плен? Пленных положено выкупать, а она слишком много сделала для Карла, чтобы тот мог отказаться от своей Девы. Но Жанна для себя решила настоять, чтобы сначала были выкуплены Пьер и Жан, а уже потом она сама. За себя почему-то беспокойства не было, а вот как там брат и остальные, вместе с ней не успевшие вернуться в крепость?

За несколько дней размышлений девушка поняла, что это была не оплошность Флави, а настоящее предательство. Только он знал истинный план действий, и только он мог сообщить бургундцам, что в пять вечера Дева с небольшим отрядом окажется на другом берегу Уазы, а затем отрезать ей путь к отступлению. Сколько получил Флави за свое черное дело? Жанна вспомнила, как еще в Реймсе отец спросил ее: неужели она ничего не боится? Девушка ответила, что боится только предательства. Она уже не раз сталкивалась с трусостью, с глупостью, с нежеланием что-то делать, простым разгильдяйством. Со всем удавалось справиться, а вот предательство оказалось сильней. Теперь Флави обязательно сдаст Компьень бургундцам, а за нее саму наверняка королю придется выложить какие-то деньги. Жанна надеялась, что не очень большие, ведь она даже не капитан. Интересно, сколько стоит выкуп капитана? Решив, что, как только освободится, постарается вернуть королю все расходы, которые тот должен понести из-за ее выкупа, Жанна чуть успокоилась. Это было справедливо, ведь в Компьень она отправилась без разрешения Карла и в плен попала тоже по собственной глупости.

Жиль де Ре словно чувствовал, так отговаривал ее от нового похода! Где он сейчас? Небось в своем замке, он говорил, что жена скоро должна родить… И насмешник барон, это Жанна знала точно, выкупит ее, как только узнает, в какую беду попала его подопечная. Стыдно-то как…

Но были мысли, которые Дева старалась гнать от себя. О том, почему горожане не сделали попытку освободить ее, даже не бросились на выручку сразу, завидев приближающихся бургундцев. О том, что ее никто выкупать не будет. А еще о том, что она может попасть в руки так ненавидящих ее годонов. Тогда плохо, тогда сбудется угроза Гласделя сжечь ведьму на костре. Если об этом думать, то лучше сразу лечь и умереть, не дожидаясь сожжения. Нет, они не смогут, какая же она ведьма?!

Если бы только Жанне знать, сколько еще раз она так подумает!

Вдруг скрипнула дверь, и в комнату вошел сам Жан Люксембургский в сопровождении какого-то высокого, строгого человека. Слуга, принесший дополнительный свет к маленькому светильничку, поспешно удалился, а Жан повел рукой на девушку:

– Вот, монсеньор, та самая Жанна из Домреми, что зовет себя Девой.

Глаза вошедшего окинули фигурку девушки, Жанне даже показалось, что он раздел ее взглядом, остановились на лице. Красивые, четко очерченные губы исказила полупрезрительная усмешка, он сел, так, чтобы его собственное лицо оставалось в тени, отбрасываемой большим шапероном (головным убором). Тень падала только на глаза, а длинный прямой нос (совсем не как у Карла, подумала Жанна) и узкие, плотно сжатые губы оставались на свету.

Некоторое время он пристально смотрел на девушку, потом все же едва заметно усмехнулся:

– Жан говорил мне, что ты сущее дитя, но я не мог поверить, что настолько. Что заставило тебя покинуть родительский дом и отправиться на войну?

– Я не знаю, кто вы, сеньор, но отвечу то, что говорила всем: меня заставили сделать это Голоса. Архангел Михаил и святые Екатерина и Маргарита повелели мне идти спасать Францию и короновать дофина Карла.

– Я герцог Бургундский. И я уже слышал эту трогательную историю про святых. Но ты уже короновала Карла, почему же не вернулась обратно? Я имею право спрашивать так, потому что город Вокулёр и его окрестности теперь считаются моими владениями.

Жанна вскинула глаза:

– Вашими, сеньор? С каких это пор?!

Герцог расхохотался:

– Да уж, в деревне вежливости тебя не учили! Небезызвестный тебе капитан Робер Бодрикур давным-давно подписал соглашение, по которому Вокулёр перешел ко мне.

– Вы лжете, Бодрикур не мог это подписать, потому что Вокулёр ему не принадлежит! И Домреми – это владения короля Франции.

Первым побуждением герцога было ударить противную девчонку наотмашь, она позволяла себе разговаривать с ним, как с простым солдатом! Это понял и Жан, принялся что-то торопливо говорить девушке вполголоса, видно объяснял, что с герцогами так не разговаривают, тем более будучи у них пленными. Девчонка поняла, чуть смущенно пробормотала:

– Простите, сеньор, я была невежлива, но я всегда говорю правду.

– Всегда?

– Да.

– Тогда еще раз повтори, почему ты ушла из дома. – Филипп Бургундский поднял руку, останавливая ее: – О Голосах я уже слышал.

Жанна развела руками:

– Но это правда, и ничего другого я не скажу.

– Возможно, тебя смущает присутствие капитана? Жан, оставьте нас одних.

Жан Люксембургский прекрасно понимал, что для герцога это просто повод поговорить с девчонкой наедине, но подчинился.

– Можешь не отвечать, мне все равно, слышала ты Голоса или только выдумываешь это. Главное, что ты выполнила обещанное Карлу. Объясни, почему для коронации ты выбрала вечно сонного дофина, которому и корона и Франция были не так уж нужны?

Строптивица снова затянула свое:

– Это не мой выбор, мне так сказали Голоса.

– Жанна, ведь тебя так, кажется, зовут? Жанна, я хочу, чтобы ты поняла, за тобой идет чернь, и ты могла бы сделать королем куда более достойного человека, народ это принял бы. Ты понимаешь, что Карл имеет прав на трон ничуть не больше, чем Генрих или мой сын, да и я сам? – Филипп уже заметно злился.

Дева замотала головой:

– Нет, законный король Карл.

– Почему он? Почему не я? Я мог бы просто изгнать этого нищего короля с его земель и взять их под себя. Разве я не мог бы стать королем Франции? А Бургундия и его нищее Буржское королевство вместе легко изгнали бы и англичан тоже. Ты ведь желаешь, чтобы годоны были изгнаны? Почему Карл?

Девушка вскинула на него большие черные глаза, в которых читалось почти недоумение, словно взрослому человеку непонятно то, что хорошо известно маленькому ребенку.

– Потому что его, а не вас Господь избрал королем Франции.

Вот так просто и твердо. Филипп разозлился, ноздри его узкого носа расширились, а губы даже задергались от гнева.

– Как смеешь ты, деревенщина, говорить о воле Господа?! Кто дал тебе это право?!

И снова совершенно спокойный ответ:

– Он сам.

– Кто?! – почему-то обомлел Филипп вместо того, чтобы продолжать возмущаться.

– Архангел Михаил сказал, что Господь избрал королем Франции Карла. Он сын прежнего короля, королева солгала…

Бургундец судорожно глотнул, но потом все же расхохотался. Однако смех у него был странным, он словно замедлялся с каждым «ха». Закончилось все тем, что Филипп замер, опершись обоими кулаками в стол, немного помолчал, потом мотнул головой:

– Ты упрямая девчонка. Но я сохраню тебе жизнь, если ты завтра же поведешь в бой моих солдат! Я должен стать королем Франции, я, а не полудурок Карл! А уж потом, если пожелаю, отдам ему престол, впрочем, сильно урезав земли.

– Нет.

– Что нет?

Филипп уже стоял напротив Жанны. Даже высокая девушка была слишком хрупкой по сравнению с рослым крупным герцогом Бургундии. Филипп навис над ней всей своей тушей, глядя сверху вниз. Но Жанну это не смутило.

– Нет, Господь выбрал королем Франции Карла.

– Ты поведешь моих солдат?

– Нет.

Несколько мгновений Филипп просто смотрел ей в глаза, потом невесело усмехнулся:

– Они казнят тебя, понимаешь? Сожгут, как еретичку. А я могу спасти…

Девушка молча покачала головой.

Герцог резко отвернулся, но у выхода из комнаты тихо добавил:

– Может, ты и права…

И все же не выдержал, уже открыв дверь, снова обернулся к Жанне с усмешкой:

– Твой дорогой Карл, которому ты принесла корону в Реймсе, палец о палец не ударил, чтобы выкупить тебя.

– Он не знает…

– Все он знает! Я ему первому отправил предложение выкупа.

– У короля нет денег.

– Нет. Но ради своей спасительницы можно бы заложить последние сапоги. Я продам тебя англичанам, а они на тебя сердиты.

– Ваша воля, – вздохнула девушка, отворачиваясь, чтобы Филипп не заметил ее слез.

– Ты хоть знаешь, что обвинение в ереси тебе выдвинула своя же французская инквизиция?

– Инквизиция? Но я не сделала ничего плохого! Я только выполняла волю Голосов, которые слышала!

Нотки отчаянья в ее голосе герцог Филипп все-таки услышал. Он невесело усмехнулся:

– Ты не сможешь доказать, что эти голоса не были дьявольским наущением. Пока я тяну время и никому тебя не отдаю, но мое терпение не вечно. Подумай, что лучше – вести в бой моих солдат против годонов, которых ты ненавидишь, или попасть в руки инквизиции. Твой король тебя выкупать не собирается.

Глядя на закрывшуюся за Филиппом дверь, Жанна разрыдалась. Когда-то ей долго не верили в Шиноне, потом во время всего похода, теперь снова не верят… То есть верят простые люди, а вот те, у кого власть, не желают слышать о ее способности беседовать со святыми. Почему? Чего они боятся? Она же не делает ничего плохого, только помогает свершиться справедливому, вершиться божьей воле.

Она устала, иногда в душу заползало отчаянье, начинало казаться, что все напрасно: побег из родительского дома, мучения на войне, ранения… Если ее старания не нужны королю, то к чему тогда и стараться? Девушка снова долго стояла на коленях, молясь, но душевное спокойствие не возвращалось. Нахлынули воспоминания, невыносимо захотелось домой в родную деревню, хотелось увидеть мать, отца… Ведь он так просил еще в Реймсе уезжать вместе с ним! Говорил, что она сделала все, что была должна, короновала Карла, можно и домой.

Жанна встала, в волнении прошлась по комнате. Об этом же все время твердил и Жиль де Ре. Может действительно стоило остановиться? Но ее не отпускали от двора, даже пытались приучить к своему обществу, приглашая на ужин. Королева Иоланта и король Карл хотели как лучше, но она не поняла. Король ведь тоже заботился о ней, он был против штурма крепостных стен Парижа, видно понимая, как это будет тяжело или предчувствуя ее ранение. Девушка вспоминала и вспоминала, и о чем бы ни думала, получалось, что ей все время хотели как лучше, а она не слушала никого. Не пошла бы вопреки Дюнуа штурмовать Турель, не было бы первого ранения, не штурмовала бы Париж, была бы цела нога и не приходилось теперь прихрамывать, не полезла бы в Компьень – не сидела сейчас запертой в этой комнате… Жанна усмехнулась: не удрала бы из дома, вообще ничего бы не было!

Вдруг девушка тряхнула уже отросшими волосами: нет, она не права! Тогда не было бы ни взятой Турели, ни освобожденного Орлеана, ни коронации Карла, ничего! А что у Парижа ничего не получилось, так это наоборот, потому что послушалась, подчинилась, отступила. В Орлеане она не слушала никого, вопреки Дюнуа отправилась к Турели и победила! И в Компьене нельзя было сдаваться, нужно было кинуть клич, и ворота бы открыли снова, может, там просто кто-то струсил, а Флави не видел, что они еще не успели пересечь мост? Но мысль о Гильоме Флави Жанна постаралась отбросить, она была неприятной, а вот о самом Компьене продолжала думать.

В предыдущий день к ней пришел Жан д’Олон, ему разрешали в ожидании выкупа почти свободно передвигаться в пределах замка Болье, где их держали. Но оруженосец огорчил Деву сообщением, что Компьень вот-вот окажется во власти бургундцев, жители не в силах бороться с врагом. Это же сказал и Жан Люксембургский, но Жанна замотала головой:

– Нет, все города моего короля останутся в его руках, только бы он сумел защитить их!

А теперь вот этот герцог Бургундский! Он сам хотел быть королем Франции. Как бы не так, если Господу угодно, чтобы королем был Карл, то почему она должна стараться для Филиппа Бургундского? А Компьень… жителей просто некому поднять на борьбу, эти мужчины не умеют убеждать. И Жанна решила бежать при первой возможности. Она должна добраться до Компьеня и помочь его жителям!

От принятого решения стало легче, она всегда побеждала, когда не опускала руки и не прекращала сопротивление. Герцог Бургундский грозил продать годонам, которые постараются казнить ее? Значит, надо бежать! Пусть никто не верит в ее победу сейчас, тогда, в Турели, тоже никто не верил, но она не сдалась и победила! И пока топор палача не опустился на шею, нужно бороться!

Возможность попытаться бежать представилась довольно скоро, Жанне удалось обмануть солдата, охранявшего дверь, потом пробраться во двор замка, оставалось совсем немного, но у самых ворот незнакомого пажа вдруг приметил и окликнул привратник! Девушку окружил десяток солдат еще до того, как она достигла спасительного выхода. Потом привратник объяснял, что его удивило, что паж прихрамывает… Сама девушка на вопрос о том, почему это сделала, если так верит в помощь святых, спокойно пожала плечами:

– Помогай себе, и Бог поможет тебе.

Жан Люксембургский всерьез задумался о том, что пленницу нужно перевезти подальше в тыл, бежав здесь, она легко могла попасть туда, где поддерживают короля Карла. Деву отправили в его замок в Пикардии Боревуар.

Жанна с тоской оглядывала окрестности из небольшого окна на самом верху башни замка, куда ее поместили. Высокая башня была окружена несколькими рядами стен, вокруг лес и лес, но главное, вокруг те, кто поддерживает годонов! Даже если бы отсюда удалось бежать, то куда? Идти много-много лье по лесам, не имея оружия при себе, не просто опасно, но безумно. И куда идти, если она понятия не имеет, в какой стороне тот же Париж? Оставалось ждать помощи Карла… или кого-нибудь еще… Жанна сама себе не признавалась, что ждет помощи от Жиля де Ре. Хотя какое она имела право на эту помощь надеяться? Не послушала Жиля, не ушла с ним, когда звал, а теперь ждет, чтобы барон бросился выкупать ее из-за ее глупости.

Но надежда умирает последней, и девушка продолжала надеяться, решив при случае все равно бежать.

В замке она хотя и находилась на положении пленницы, но обращались с Девой хорошо. Туда приехали тетка и жена владельца, и пребывание Девы в Боревуаре больше было похоже на поневоле затянувшийся визит. Всех женщин, как и самого владельца замка, звали Жаннами, Дева полюбилась его родственницам и пользовалась достаточной свободой… в пределах самого замка.

Дева зря ждала помощи от короля, Карл не собирался выкупать ее и даже не поинтересовался судьбой той, из рук которой получил корону. Жанна сделала свое дело, в ней перестали нуждаться.

Не собирался спасать Деву и Реньо де Шартр, напротив, епископ немедленно разослал по приходам письмо для оглашения, в котором говорилось, что Дева преступила волю Господа, ей было поручено короновать законного короля, но она зазналась и решила, что дальше вольна делать то, что считает нужным сама. За что и поплатилась неудачами и пленом. Все выглядело очень логично, никто же из прихожан в дальних деревнях и городах не знал, что это приказом короля остановлен штурм Парижа, а в Компьене Деву скорее предали. Ее неудачи были налицо, и Церковь объясняла все зазнайством Девы. Кроме того, из дворца усиленно распространялись слухи, что она «стала как все» – надела женское платье и драгоценности. Люди очень любят слухи, а особенно те, что чернят людей, чья сила духа для них недостижима. Чтобы твоя одежда казалась чище соседской, можно не вычистить свою, а испачкать его. Так и с душой: те, кому не хватало чистоты своей души, предпочитали хотя бы в своих мыслях испачкать душу Девы. Особенно старался тот же де Шартр, который тоже был обязан Жанне. Плата по долгу оказалась весьма странной…

А барон де Ре? Что же Жиль? Неужели он забыл свою подопечную?

Жиль де Ре узнал о пленении Жанны не сразу, он действительно пытался вернуться к мирной жизни в своей Бретани, снова охотился, много читал, много времени проводил с любимой Катрин, ездил из замка в замок. Они с женой перебрались в Машкуль из дедова Тиффожа, налаживали нормальную жизнь там. Но и Катрин, и Жан де Краон видели, что Жиля что-то гложет, и оба понимали, что это что-то – Дева, оставленная без присмотра. Первое время Жиль смеялся, что она, как дитя, стоит оставить без пригляда, обязательно во что-нибудь попадет, потом успокоился.

И все же, когда на дороге, ведущей к замку, показался гонец, торопивший лошадь, барон метнулся навстречу так, что Катрин с тоской поняла: спокойная жизнь закончена.

Гонец действительно принес нерадостную весть: «Дева в плену».

– У кого, у годонов?! – ужаснулся Жиль.

Тогда лучше гибель на поле боя, годоны не простят Жанне Орлеана, Патэ, Реймса…

– У бургундцев. У Жана Люксембургского.

Жиль совсем не знал Жана, но понимал, что до тех пор, пока Жанна не у годонов, ее можно попытаться выкупить.

– Король об этом знает?

Дурацкий вопрос, конечно, знает, ведь вестник прибыл от двора. И только тут Жиль сообразил поинтересоваться, кто же прислал страшную новость.

– Королева Иоланта.

– Хоть эта побеспокоилась…

Но тут же барон задумался: почему королева отправила своего гонца так далеко, к чему ей сообщать барону, если выкупить Жанну может Карл? И у него похолодело на сердце от понимания, что это вынужденный шаг, и сделать его королева могла, только если король Карл выкупать Деву не собирался!

– Я еду к королю!

Катрин только с тоской посмотрела вслед умчавшемуся мужу. Только начала налаживаться нормальная жизнь после нескольких лет отсутствия мужа, но одно известие о Деве, и снова все рухнуло. Обиженная супруга вернулась в замок Тиффож, сидеть в одиночестве в Машкуле ей не хотелось. Что за судьба быть замужем за одним из самых красивых, достойных и богатых людей Франции и не видеть его годами!

Жиль де Ре действительно примчался к королю, чем весьма удивил всех: самого Карла, шамбеллана Тремуйля, даже собственного брата Рене. И он оказался прав в своих худших подозрениях, король не собирался выкупать Деву!

Первой, кому нанес визит по прибытии Жиль, была королева Иоланта. Он видел, что женщина по-настоящему расстроена бедой Жанны, видно, успела все же привязаться к девушке. Что ж, она по-своему помогала строптивой глупышке, а что не получилось, не ее вина. Был, правда, на душе у королевы грешок – это она постаралась, чтобы о Жанне расползлись слухи про вечера и одежду, но это же такая мелочь…

Королева сообщила и немыслимую цену, которую за Деву предложили годоны – десять тысяч ливров! Это цена даже не принца, попавшего в плен, это цена самого короля. Карла оскорбила названная цифра, слишком высоко ценили враги Деву, столько бы он и сам не дал. Если честно, то он не собирался давать вообще ни ливра, Жанна попала в плен очень кстати, когда Карл не знал, что с ней делать. Непокорная Дева отправилась в Компьень, улизнув от приставленных к ней соглядатаев, ни защищать город, ни выкупать теперь девушку король был не намерен, хотя Филипп Бургундский прислал недвусмысленный намек, мол, как Карл относится к возможности не просто перемирия, как по поводу Парижа, а заключения настоящего мира, и между прочим сообщил, что у него в плену та, что называет себя Девой.

Карл и без сообщения Бургундца знал, что Жанна у него в плену, и сделал вид, что намека не понял. Все бы складывалось хорошо, но вдруг из своей Бретани примчался барон де Ре и стал даже не просить, а требовать, чтобы король выкупил его подопечную.

Карл поморщился:

– Барон, противники предложили герцогу Бургундскому огромную сумму – десять тысяч ливров. Вы желаете, чтобы я в угоду глупым выходкам зазнавшейся Девы разорил Францию?

Барону хотелось сказать, что до разорения от такой суммы, хотя она и велика, Франции далеко, а глупой выходкой назвать попытку спасти Компьень мог только тот, кто сам ничего не делает, сидя во дворце. Но пока Жиль счел за лучшее промолчать.

И тут Карл сам дал ему повод для укора:

– К тому же вы прекрасно знаете, что я вынужден возвращать долги, сделанные за последнее время отнюдь не на развлечения, а на военные походы. А это куда важнее, чем разбрасываться такими суммами, отдавая их Бургундцу, на эти деньги он наймет новые отряды против меня же!

Карлу казалось, что он нашел действительно основательную причину даже не обсуждать вопрос о выкупе Девы у Бургундца – возможность для герцога на деньги за Жанну нанять новых людей для борьбы с самим же Карлом! Но Жиль увидел другое:

– Ваше Величество, ссуженные мной суммы значительно превышают ту, что Бургундец запрашивает за Деву. Я согласен, чтобы вы не возвращали их, направив герцогу. Обещаю, что, вернувшись, Дева не будет больше досаждать вам, я верну ее домой под присмотр отца. – Барон попытался шуткой немного сгладить свое требование, но не удалось.

Находившийся тут же де Тремуйль (куда ж без него?) вытаращил на кузена глаза: он что, с ума сошел?! Столь открыто напоминать королю о долгах, не говоря уже о Деве, которую тот теперь не переносит на дух!

Сам Карл тоже вскочил, почти забегал по толстому ковру, покрывавшему пол (Карл не мог видеть голые полы после покушения, когда под ним провалились подпиленные доски и несколько придворных погибло, хотя он сам не получил ни царапины), ставший в последние месяцы уверенным и даже несколько грациозным, Карл снова неуклюже выкидывал ноги, его лицо пошло красными пятнами, а веко задергалось.

– Повторяю, я не намерен тратить сумасшедшие деньги на выкуп сумасбродной девчонки! А если она завтра попадет в плен еще к кому-нибудь, вы предложите выгрести казну дочиста?!

Барон с трудом сдержался, чтобы не возразить по поводу сумасбродной девчонки, но из-за денег взорвался.

– Я же согласился, чтобы вы весь долг мне потратили на выкуп Девы! – Глаза Жиля де Ре не просто сверкали, они побелели от бешенства.

Карл чуть смутился такому напору, но короля спасла его привычка выглядеть сонным. Он прибегнул к испытанному средству – снова прикинулся нерешительным, надеясь, что де Тремуйль выручит, и не ошибся.

Тремуйль усмехнулся:

– Жиль, не забывай, что кроме твоих интересов есть еще и другие.

Кузен перестал быть самым богатым человеком Франции, потратив немыслимые деньги на военные дела Карла, а потому отношение к нему у шамбеллана изменилось. Неужели этот глупец не понимает, что король никогда не вернет ему долги? А уж тратить такие деньжищи на выкуп девчонки, которую нарочно сдали англичанам? Даже Карл не способен на такую глупость!

– Она же короновала вас!

Карл неприятно усмехнулся:

– Барон, очнитесь. Не стоит заходить так далеко ради деревенской девки. Если бы не армия, нанятая на ваши средства, никакая Дева ничего не смогла бы.

– Так верните мне их! И я выкуплю Жанну! Если это мои средства, то мне решать, на что их потратить.

Лицо Карла перекосила гримаса почти презрения, он обернулся к шамбеллану:

– Сир, объясните своему кузену, что таким тоном не разговаривают с королями.

Карл повернулся, чтобы уйти, и Тремуйлю с трудом удалось удержать за рукав рванувшегося следом де Ре. Шамбеллан зашипел кузену:

– Жиль, прекратите истерику!

Де Ре и сам понял, что выглядит глупо, он стоял, неимоверно злой от бессилия, с раздувающимися ноздрями, даже усы, кажется, топорщились. Но стоило за Карлом закрыться двери, как он впился теперь в лицо Тремуйлю:

– Заставьте короля выкупить Деву! Ее же сожгут!

Тот отмахнулся:

– Да не сожгут ее, выпустят.

– Лжешь! – Глаза Жиля жгли лицо кузена, но тому не привыкать, спокойно усмехнулся:

– Не думай, что один ты такой добрый. И не лезь в дела короля, наплачешься!

– Откуда вы знаете, что не сожгут?

Тремуйлю лгать не привыкать:

– Епископ поможет.

Епископ Шартр далеко, пока этот ненормальный доберется до Реймса, пока сумеет взять за глотку епископа, много воды утечет, будет поздно бушевать. Надо же, какой спаситель выискался! Было бы кого спасать! Ведьму, которая слышала Голоса! А то, что она была во главе войска, так это ерунда, во главе был сам Жиль де Ре и вон герцог Алансонский. Сделали из пастушки знамя, а теперь сами за него страдают. Герцог оказался умнее, вовремя от этой пастушки сбежал и занялся своими делами. Почему бы и Жилю не поступить так же, не то этот глупец окончательно рассорится с Карлом, а тень падет и на самого Тремуйля.

Такой поворот дела совершенно не устраивал шамбеллана, положение которого при короле и без этих неприятностей слегка пошатнулось. Теперь у короля появились деньги, а главное, земли, с которых их можно требовать, и он не так уж нуждался в услугах Тремуйля. Правда, и отдавать старые долги тоже не стремился. Но у шамбеллана ума больше, чем у заносчивого де Ре, он не торопился требовать оплаты долгов, это рискованно, можно оказаться с деньгами, но без головы.

А вот Жиль словно закусил удила, и теперь Тремуйлю предстояло осторожно успокоить кузена, чтобы не натворил дел, способных погубить всю родню, с него станется…

Черные глаза Жиля все буравили лицо кузена, а тот уже размышлял совсем о другом.

– Епископ, говоришь? А если я съезжу в Реймс и спрошу?

Едва не выругавшись на неугомонного барона, Тремуйль фыркнул, передернув толстыми плечами:

– Езжай куда пожелаешь, только оставь меня и короля в покое!

Ехать в Реймс не пришлось, все объяснила королева Иоланта:

– Никто ни о чем договариваться ни с герцогом, ни с годонами не собирается. Дева давно не нужна ни Карлу, ни тем более епископу. Я же предлагала этой глупышке быть просто при дворе, была бы жива…

Королева Иоланта была по-своему права, но Жанне это никак помочь не могло. Жиль де Ре понял, что спасти Деву, выкупив ее у Бургундца, может только один человек – барон де Краон. Жиль метнулся к деду.

Тот не стал расспрашивать, что и почему, если уж внук просит о помощи, значит, действительно нужно, Жиль всегда и со всем справлялся сам.

Но Жан де Краон задумчиво протянул:

– Жиль, это очень большие деньги, таких просто в кошеле или в сундуках у меня нет. Нужно продать что-то, а это не быстро.

Почувствовав, что лед тронулся, Жиль с надеждой попросил:

– Она у Филиппа Бургундского! Нужно хотя бы пообещать, что мы заплатим, чтобы не отдавал никому другому.

Жан де Краон удивился:

– Что, есть готовые платить?

– Конечно! Годоны предложили герцогу именно ту сумму, которую я назвал.

– Чтобы годонам досталась наша Дева?! Не бывать этому!

Жиль понял, что дед деньги даст и довольно скоро, в сердце появилась надежда.

– Я могу написать Филиппу Бургундскому о вашем поручительстве?

– Пожалуй, – старый барон кряхтя поднялся. – Что-то кости ломит, видно, завтра быть дождю.

Жиль готов был расцеловать деда в обе его морщинистые щеки.

К Филиппу Бургундскому полетело письмо с предложением… двенадцати тысяч ливров за пленную девушку! Жиль решил, что добавит свои средства к дедовым, чтобы перебить все предложения наверняка. Старый барон такое решение одобрил.

Деньги были быстро собраны, дед не стал объяснять, где достал столь огромную сумму, скорее всего, взял в долг, чтобы потом расплатиться своими владениями. Потянулись долгие дни ожидания…

Филипп Бургундский не стал даже удостаивать ответом взбалмошного, как он считал, барона. Потребовать сумасшедшие деньги за зазнавшуюся девчонку – это одно, а выплачивать – совсем другое. Англичане не станут платить из своей казны, соберут с той же Нормандии, они уже объявили новый налог именно для выкупа Девы. И барон глуп, если предлагал за нее собственные средства, тем более даже за названную им сумму (куда больше предложенной англичанами) отдавать Деву герцог не собирался. Кроме просто денежной выгоды, существовала и другая. Король Карл недвусмысленно дал понять, что предпочел бы, чтобы Дева вообще никогда больше не появлялась ему на глаза, а Бедфорд и кардинал Винчестерский будут благодарны союзнику за такой подарок, пусть оплаченный ими же. Все три стороны – французского короля, английского регента и герцога Бургундии – вполне устраивал предложенный вариант – продажа Девы англичанам.

Филипп Бургундский бросил письмо барона де Ре в камин и усмехнулся, наблюдая, как оно сворачивается в огне. Если барону очень хочется выкупить девчонку, то пусть торгуется с англичанами, хотя те едва ли уступят и за двадцать тысяч, им важен процесс над Девой, доказательство ее отнюдь не божественной силы…

Переговоры между англичанами и Бургундцем шли полтора месяца. Жанне о них и об уступках, на которые шли годоны, чтобы заполучить ее себе, сообщил сир Эймон де Маси, отчего-то зачастивший в замок Боревуар. Хозяева принимали его с радостью, развлечений в далеком Боревуаре не слишком много… Жанне же показалось, что она встретила у молодого рыцаря понимание и поддержку. Девушка так и не научилась отличать зерна от плевел, если барон де Ре обращался с ней как с равной, годоны были готовы выложить огромные деньги, а обе Жанны – тетка и жена Жана Люксембургского – были к ней добры, вовсе не означало, что ее принимают как равную. Разочарование в рыцаре оказалось болезненным, он вовсе не собирался помогать Деве бежать, чтобы продолжить борьбу с врагами Франции! Жанна привлекала его как девушка, Эймон де Маси надеялся, что попавшая в непростое положение, она окажется куда сговорчивей, а уж возможность потом похвастаться, что эта Дева никакая и не дева, и вовсе казалась ему заманчивой…

Ошарашенный сокрушительным отпором, Эймон выпалил о почти заплаченном выкупе! Жанна поняла, почему в последнее время дамы в замке словно избегают ее, а хозяин прячет глаза при встрече. Но Жанну это обеспокоило меньше, девушка испытала приступ бешеной ярости. Продать ее как лошадь или корову, да еще и годонам?! Стало совсем не до глупого Эймона. Кроме того, в последние дни бургундцы все время говорили о скором падении Компьеня, а еще о том, что всех жителей, включая детей, предадут смерти! Девушка рвалась душой в осажденный Компьень.

Утром ее нашли окровавленной под окнами башни. Никто так и не понял, просто ли она выбросилась или пыталась бежать, связав порванную простыню… Выхаживали Жанну всем семейством. Женщинам просто было жаль девушку, а хозяин боялся гнева Филиппа Бургундского.

Жанна с трудом разлепила глаза, пытаясь понять, где находится. Вокруг незнакомая обстановка, непривычные запахи. Но тут же над ней склонилась Жанна де Линьи, тетка Жана Люксембургского:

– Вы очнулись, дитя мое. Лежите тихо, вам нельзя шевелиться, вы слишком разбились.

Обе дамы ухаживали за Жанной, как могли. Сам владелец замка в это время умчался обратно к Компьеню, ведь именно он командовал осадой города.

Жанна де Линьи убеждала Деву:

– Нет, нет, вы не должны беспокоиться, мой племянник никогда не допустит убийства невинных детей! – Немного тише она добавила: – А я не допущу, чтобы он продал вас проклятым годонам! Пока я жива, этого не будет!

Жанна слабо улыбнулась, смешно надеяться, что у Жана Люксембургского вдруг проснется совесть. Но мадемуазель де Линьи покачала головой и заговорщически сообщила:

– Жан ждет от меня огромное наследство, ради него он выполнит все, что бы я ни потребовала. Он не отдаст вас, дитя мое, пока я жива, этого не случится, даже если бы все годоны сразу явились со своими пушками под стены Боревуара! И вам не следовало прыгать из окна, рискуя жизнью.

Через несколько дней она же сообщила, что Компьень не просто держится, но ее любимый племянник потерпел сокрушительное поражение от французов. Отряды Ла Гира, Потона Ксентрайля и других разбили отряды Жана Люксембургского под Компьенем, а сами горожане атаковали с крепостных стен. Осада Компьеня была снята!

Мадемуазель подмигнула:

– Впервые я радуюсь поражению своего племянника!

Это было настоящим подарком для девушки, она душой рвалась к своим друзьям, туда, где бились Ла Гир с ее прежними соратниками. Казалось, Франция проснулась…

Но для Жанны эта победа, как ни странно, означала худшее. После разгрома под Компьенем Филиппу Бургундскому понадобились новые отряды, а денег для их найма не было… И он потребовал у вассала пленницу.

Жану Люксембургскому пришлось выдержать вторую битву у себя в замке. Обе дамы стеной встали на защиту все еще больной Жанны, а тетка заявила прямо:

– Отдашь девочку, не получишь наследство!

Жану пришлось уступить, но он лишь протянул время, потому что тетка сама едва дышала. То, что она доживает последние дни, не было секретом ни для кого. Мадемуазель Жанна де Линьи умерла в середине ноября 1430 года. Больше Жана Люксембургского ничто не сдерживало.

Служанка с изумлением прислушалась, из-за двери доносилось не просто рыдание, супруги разговаривали на повышенных тонах! Такое бывало не часто, атмосфера в замке всегда была доброжелательной. Но в последнее время все изменилось, как только привезли эту Деву, замок наводнили грубые солдаты, норовившие ущипнуть или потискать в любом укромном уголке, хозяйка и старая мадемуазель часто плакали, а потом мадемуазель и вовсе померла. Хозяин вернулся с войны мрачный и злой, теперь вон слезы, чего тоже никогда не бывало, Жан Люксембургский любил жену и старался ее не расстраивать. С чего бы хозяйке плакать?

Жанна Бетюнская действительно рыдала, стоя на коленях перед супругом. Она умоляла не совершать поступок, за который его проклянут потомки! Но ничего не помогло, задержать Деву или попытаться ее не отдать означало подвергнуть разорению свои собственные земли, а ему на помощь не придут французы, не защитит Ла Гир или та же Дева. Замок Боревуар глубоко в тылу в Пикардии, даже если бы и хотел, Жан Люксембургский ничего не смог бы сделать. Но он не хотел, тетка умерла, оставив племяннику свое наследство, бояться теперь было нечего, а пребывание в замке неугомонной Девы только осложняло и без того не очень простую жизнь. Чем скорее ее увезут, тем лучше.

Деву под усиленной охраной отправили окружным путем в Руан. Именно там было назначено проведение суда над ней. Во главе судебной комиссии стоял епископ Бовеский Кошон, имевший собственные претензии к Жанне. Именно из-за ее наступления он потерял и доход в Бове, и теплое местечко в Реймсе. Теперь ему было обещано епископство в Руане, и ради такого жирного куска Кошон готов засудить кого угодно, даже посланницу Господа. Он не верил ни в какие божественные Голоса, ни в какое предназначение девчонки, это все выдумки хитрого Шартра, чтобы поднять солдат на штурм крепостей. Но де Шартр слишком заигрался, Дева вышла из-под контроля и следом за Орлеаном отправилась воевать по всей Франции. Хотя Кошон был готов отдать должное хитрости епископа Реймсского: получив свое место в религиозной столице Франции, тот сумел ловко опорочить девчонку, ведь везде было объявлено, что Дева, будучи орудием Господним, превысила Его волю и принялась воевать самостоятельно, чем и навлекла гнев Господень и на себя, и на всех, кто продолжал бездумно ее поддерживать. Кошон только вздыхал, ловок епископ Шартр, ох, ловок!

Будь они с де Шартром союзниками, какие дела могли вершить… Но судьба развела двух хитрецов по разные стороны, один был с королем Карлом, другой – с англичанами. И теперь Кошону предстояло доказать, что Дева вовсе не посланница Господа, а ведьма, слышавшая дьявольские голоса. Епископ был совершенно уверен, что сумеет это сделать, слишком большой куш сулило такое дело в случае успеха.

Для Жанны началась совсем другая жизнь, это были самые тяжелые полгода. Теперь никто не сочувствовал девушке, никто не поддерживал. Мало того, когда ее передали англичанам, закончилось и вообще человеческое обращение, теперь Дева ехала в кандалах, а потом и вовсе в железной клетке!

Это был особый род пытки – поместить человека в железную клетку, в которой ни выпрямиться, ни лечь он не мог. Жанну спасал ее маленький рост, хотя разогнуться все равно не получалось, а руки, ноги и шея прикованы цепями к прутьям, от чего даже сменить положение проблема. Сначала она уговаривала сама себя: ничего, спать в латах было не легче, но она же вытерпела! Правда, в латах пришлось мучиться всего пару дней, и вокруг были друзья, готовые поддержать. А здесь неволя, железо и враги, от одних взглядов которых можно умереть.

Нет, она выдержит и это! Пусть заковывают, пусть считают преступницей, она докажет, что не ведьма, что действительно слышала Голоса и выполняла их волю. Она ведь не хотела ничего плохого, только освободить от годонов города Франции и короновать законного короля.

Серое небо, готовое просыпаться снегом, холодный, пронизывающий ветер декабрьского дня, пустые улицы Руана – все, казалось, сошлось, чтобы доказать Жанне, что это ее последнее пристанище. «О, Руан, неужели ты станешь для меня последним городом?»

Почему Руан? Почему не Париж, ведь, хотя Жанну и выкупили у Бургундца английские власти, судить ее должен был церковный суд. Именно такому суду под предводительством Кошона следовало доказать, что Дева – еретичка, которая должна быть отлучена от Церкви. За таким отлучением немедленно следовало сожжение. Церковь не карала сама, не ее волей сжигались на площадях тысячи жертв, она лишь отказывала им в своей заботе, передавая в руки светской власти, но та никогда не оправдывала отлученных. Кто из судей рискнул бы оправдать еретика, понимая, что следом отправится на костер сам?

В Париже судить было слишком опасно, город еще помнил попытку Девы штурмовать его стены, и далеко не все тогда оказывали сопротивление. Власти боялись восстания горожан, боялись нападения французских отрядов, боялись этой хрупкой девчонки. Руан находился далеко в тылу англичан, его епископская кафедра была свободна и обещана за услуги Кошону, в то время как его собственный Бове был занят французами, а ведь в плен Дева была захвачена на территории, подчиненной Бовескому епископату. Все складывалось как нельзя лучше, и Кошон ничуть не сомневался, что в первые же дни сумеет сломить эту девчонку и подловить ее на каверзных вопросах, заставив саму признаться в ереси. Следовало поторопиться, потому что в Руане уже находился малолетний король Генрих VI, которому вот-вот исполнится десять лет, и его нужно срочно короновать еще и королем Франции. Но сделать это можно только после признания предыдущей коронации недействительной, а для этого Деву, из рук которой получил свою корону Карл, признать ведьмой.

Жанну поместили в подвале Буврейского замка. Теперь ее выпустили из клетки, сняли цепи с шеи, но оставили на руках и ногах. Девушку стерегли пять солдат, трое днем и ночью находились в самой камере и двое снаружи. И это не считая массы охраны в коридорах и вокруг самого замка. Жанна попробовала пошутить:

– Если меня так боятся, как ведьму, то к чему вся охрана, я же смогу улететь даже из кандалов. А если заковали, значит, я не ведьма.

Но ее шутку никто не понял, солдаты были не бургундцами, а англичанами и по-французски не говорили и не желали понимать. В подвале Буврейского замка девушке пришлось хлебнуть страданий и унижений сполна. Она уже давно была окружена мужчинами, но соратники бережно относились к самой Деве, понимая, что она иная, а здесь враги, на виду у которых приходилось даже ходить в туалет. Кандалы на руках, поэтому любое движение давалось с трудом, цепь на поясе позволяла двигаться всего на пять шагов, но после железной клетки и она казалась облегчением.

Но самой страшной была неизвестность. Где же ты, любимая Франция?! Почему не приходишь на помощь своей дочери, которая не жалела ни сил, ни крови для твоей защиты. Сколько раз Жанна подумала о том, что лучше было бы погибнуть в бою? Сколько раз пожалела, что не разбилась насмерть, выпрыгнув из окна Боревуарского замка? Но только подумав об этом, девушка принималась молиться, прося прощения за слабость, если ей суждено выдержать испытание еще и железными оковами, она выдержит.

Солдаты очень боялись, когда она опускалась на колени и молитвенно складывала руки, казалось, что сейчас эта ведьма вызовет своего страшного покровителя! Это французы верили, что она Дева, посланная Господом, английские солдаты точно знали, что это ведьма. Иначе как объяснить победы французов и бегство прославленных английских военачальников? В армии ходили самые страшные слухи о том, как от одного голоса этой ведьмы сгорали мосты, как на Турели, и теряли способность двигаться доблестные английские солдаты.

– Где он?! – Голос старого барона де Краона загремел в замке, он вернулся из поездки по своим владениям и требовал внука, с возмущением узнав, что барон де Ре… запил!

– Не смей осквернять своим присутствием библиотеку! Здесь хранятся мысли умных, а не пьяная дурь!

Жиль с трудом оторвал голову от стола, он действительно был пьян, и уже не первый день.

– А… барон де Краон… мы опоздали! Проклятые годоны не пожалели никаких денег, чтобы выкупить Деву у Филиппа Бургундского! – Молодой барон развел руками и попытался рассмеяться, но из этого ничего не вышло, лицо перекосила гримаса боли.

Дед смотрел на внука с легким презрением:

– Ты считаешь, что напиваться изо дня в день, забыв о своей супруге, – это выход?

– Я… не забыл… о Катрин…

– Сомневаюсь в этом. Ночуешь в библиотеке, пьешь…

– Филипп предал… Карл предал… епископ предал… я предал… Кому верить?! Понимаешь, мы все предали Деву! Ту, что нам Господь прислал в помощь! Как когда-то Христа предали и распяли!

– А ну прекрати ныть! Ты же де Ре!

– А что де Ре может, если Дева уже у годонов в Руане?

– Где деньги?!

Жиль презрительно скривился:

– Боитесь, барон, что я их потрачу? Не-ет… вон деньги, лежат себе… Кому они теперь нужны?

– Тебе! – неожиданно взревел Жан де Краон.

С Жиля даже хмель почти слетел.

– Если ты де Ре, то бери их и нанимай отряд! Два, три, армию! Штурмуй этот чертов Руан, чтобы вызволить Деву! Вот что надо делать, а не пить которые сутки!

Внук вскочил, с трудом пытаясь проглотить вставший в горле ком и отряхиваясь:

– Вы думаете…

– Я знаю!

Немного погодя к Катрин, с тоской глядящей вслед ускакавшему мужу, подошел старый барон. Немного постоял, помолчал, потом вздохнул:

– Не суди его строго, Катрин. Это не любовь к женщине, это большее. Он действительно жил рядом с посланницей Господа, а такое на всю жизнь.

– Как же мне быть, ведь я беременна?

Барон скупо улыбнулся:

– Вот и ладно, вот и замечательно. Столько лет никого не было, а теперь будет сынок. А ты ему расскажешь, что его отец сражался с Девой плечом к плечу и даже пытался выручить ее из плена проклятых годонов.

Катрин ахнула:

– Вы думаете, он не вернется?!

– Господь с тобой, девочка. Вернется. Просто если он выручит Деву, то придется удирать с ней далеко, во Франции ему покоя не дадут. – Вдруг Жан де Краон невесело усмехнулся: – Да и если не выручит, тоже. Теперь Жиль вне королевской милости, добром это не кончится.

– За что мне такое? – заплакала Катрин.

– Ты его хоть день любила?

– Да, очень, и сейчас люблю.

– Значит, все поймешь и простишь.

КОСТЕР

Целых два месяца перед началом допросов Жанну выматывали грубейшим обращением круглые сутки, не давали спать, то и дело дергали, словно намереваясь вести на костер, морили голодом и жаждой. И ежедневно твердили, что англичане и бургундцы одерживают все новые и новые победы над арманьяками, а сама Дева проклята с амвонов всех церквей за самоуправство. Казалось, все было сделано, чтобы в феврале перед судьями предстала изможденная, морально сломленная девушка, получить признание в ереси от которой не составит труда.

И вот перед 43 учеными-богословами и 125 наблюдателями предстала та, что называла себя Девой. Если честно, то большинство испытало потрясение. Тоненькая фигурка, одетая в потрепанное мужское платье, волосы пострижены в кружок и, хотя уже отросли, все равно ничуть не напоминают женскую прическу. На бледном лице ставшие огромными от худобы черные глаза. И эту пигалицу боятся до дрожи в коленках англичане?!

Но стоило девушке произнести первые слова, как многие почувствовали желание полезть на затылки руками. Н-да… эта пигалица не так проста…

Она категорически отказалась говорить что-то, не касающееся ее лично. Это крайне не понравилось даже тем судьям, что были настроены к ней милостиво. Надо же, какая гордячка! Она будет выбирать, о чем говорить, а о чем нет!

Епископ Кошон, возглавивший суд, укорил ее попытками к бегству и пригрозил отлучением от Церкви в случае еще одной. Это все слышали и зафиксировали секретари суда. Теперь даже в случае ее освобождения кем-то из французов Дева оказывалась отлученной от Церкви. Жанна не обратила внимания на такую угрозу, зато довольно дерзко пожала плечами:

– Я не отрицаю, что хочу бежать, такое желание позволительно любому узнику. И вы бы желали, окажись на моем месте.

Зал взорвался возмущенными криками. Как смеет эта еретичка только вообразить, что кто-то из добропорядочных граждан и примерных католиков может оказаться на ее месте?! Если честно, то многим стало страшно, ведь девушка говорила правду, любой узник желает бежать, но лишь одна мысль о возможности поменяться с ней местами приводила сидевших в трепет. Благостного настроения по отношению к пигалице как не бывало.

С того дня начались новые мучения. Правда, Кошон учел первый опыт и постарался, чтобы дальнейшие заседания редко были массовыми, допрашивали Жанну узким кругом, зато почти непрерывно. Потом допросы стали проводить прямо в камере. Это имело для нее свои плюсы, так как камеру все же проветривали и мыли, чтобы судьи не упали в обморок от тюремной вони. Но теперь она не видела солнечного света вовсе и не всегда даже понимала, день или ночь на дворе и который день она в каземате.

Судьи допрашивали по нескольку раз в день, сменяя друг друга. В те редкие минуты, когда на нее не сыпались один за другим каверзные вопросы, за издевательства принимались солдаты охраны. Задачей было настолько выбить девушку из сил, чтобы она сделала нужные признания. Но как ни старались Кошон и его подручные, ничего не выходило!

Жанна вспоминала Пуатье, тогда ей казалось, что священники просто издеваются, спрашивая и спрашивая одно и то же по нескольку раз, только на разные лады. Теперь девушка поняла, что издевательств еще и не видела.

– Считаешь ты себя находящейся в состоянии благодати?

Вопрос словно в детской игре «черное с белым не берите, «да» и «нет» не говорите», если сказать «да», последует обвинение в гордыне, ответить «нет» – признать, что никакая она не посланница.

– Если я вне благодати, то молю Господа, чтобы он ниспослал мне ее, если же пребываю в ней, то да сохранит меня в этом состоянии.

И десяток богословов, весь вечер придумывавших каверзные вопросы и уже потиравших руки от удовольствия наблюдать, как девчонка попадется в ловушку, чувствовали себя посрамленными.

– Какими колдовскими приемами ты пользовалась, чтобы воодушевить солдат на битву?

– Я не знаю никаких колдовских приемов, да они и не нужны солдатам. Я просто поднималась и первая шла в атаку, а они следовали за мной.

Сколько ни расставляли сетей и ловушек, девчонка ни в одну из них не угодила!

Нельзя сказать, что все члены суда были столь единодушны, нашлись возражавшие. Но мэтр Лойе, возразив, успел покинуть Руан, а вот мэтр Гупвиль не успел этого сделать и попал в темницу сам. Там с ним уже не вели богословских споров, попросту применив пытки.

Кошона к себе вызвал кардинал Винчестерский. Англичанин был зол.

– Сколько можно возиться?! Сотня умников не может справиться с одной дурочкой?! Или вы готовы признать ее посланницей Господа?!

Епископ почувствовал, как по спине течет холодный пот. Не выполнить волю кардинала значило уже не просто потерять теплое местечко, но и самому попасть в камеру вместо Девы.

– Но мы не можем пока найти в ее ответах нужных слов для приговора, она дьявольски хитра.

– Я вам сейчас произнесу эти слова, слушайте внимательно! Если вы за ближайшие дни не составите толковое обвинение, то я отправлю на костер вас самого! И, поверьте, найду для обвинения нужные слова у вас! Вы поняли?

Кошон, все так же обливаясь холодным потом, поспешно закивал.

– Мне наплевать, какие она произнесет слова, вы что же, думаете, что кто-то решится опротестовать ваши обвинения?!

Епископ понял, что ему дано право писать любую отсебятину, лишь бы она привела Жанну на костер, и как можно скорее.

Девушку снова стали водить на допросы в зал суда, где перекрестно спрашивали несколько человек сразу. Она мотала головой:

– Прошу вас, задавайте вопросы по одному, а то я не знаю, кому из вас отвечать.

Во время одного из таких выходов из камеры сзади вдруг раздался тихий голос, который она узнала бы из тысяч других, это был Бартоломи!

– Не оборачивайся. Барон собирает отряд, он тебя спасет… Постарайся протянуть время.

Жанна едва не закричала от радости, ей стоило больших усилий не выдать свои чувства. Жиль знает, где она! Жиль ее спасет! Девушка безгранично верила своему наставнику, это не коварный предатель Карл!

Всю ночь она размышляла, как можно протянуть время, и придумала.

В следующий раз Жанна вдруг попросила:

– Я готова подчиниться святому отцу папе римскому, пусть он сам меня выслушает.

Это была не просто отсрочка, но отсрочка длительная, к тому же грозившая вовсе разрушить процесс.

Кошон замотал головой:

– Папе больше нечем заняться, как выслушивать бредни еретички! Нет!

Но Жанна вскинула голову:

– Я не еретичка, а папа святой отец всем! А если вы желаете убедиться, что я не лгу, прошу принять у меня исповедь. Я готова исповедаться перед вами всеми! – Девушка обвела глазами зал.

Стало настолько тихо, что был слышен скрип перьев у секретарей, да и тот прекратился. Кошон снова покрылся холодным потом, они уже не раз использовали то, что девушка говорила на исповеди своему священнику. Там не было ничего страшного, но если она это же произнесет вслух при всех, то лишит судей возможности использовать эти слова снова. И если в исповеди не будет ничего такого, что позволит отправить ее на костер, то сорвет процесс окончательно.

Возразил один из парижских богословов, Кошон от радости даже не сообразил посмотреть, кто это:

– Я не желаю выслушивать исповедь еретички! Для этого у нее есть священник!

Остальные загалдели, понимая, что нужно поддержать.

Еще хуже Кошону стало, когда он узнал, что сумасшедший барон, наняв немалый отряд за свой счет, пытается пробиться к Руану. Епископ понял, что над ним самим навис дамоклов меч.

Вечером он пришел в камеру к девушке, желая якобы доброй беседой подтолкнуть ее к покаянию. Сначала Кошон думал сообщить Жанне, что де Ре пытался освободить ее, но безрезультатно, слишком большие силы стянуты к Руану, ведь в городе сам малолетний король и его свита. Но потом епископ передумал, пусть лучше считает, что ее бросили все.

– Жанна, подумай, все, ради кого ты столько претерпела, бросили тебя, ты не нужна ни королю, ни епископу де Шартру, ни своим приятелям по походам… Только Церковь заботится о сохранении твоей души.

– Кандалами? – протянула ему руки девушка.

– Если бы не пыталась бежать, то и кандалы были ни к чему.

– Я не пытаюсь, снимите.

Разговор принимал ненужный оборот, епископ покачал головой:

– В твоей деревне скорбят из-за твоего упорства. Представь, что будет с родителями, если тебя сожгут как еретичку!

И Жанна дрогнула, она покачала головой:

– Меня скоро спасут…

– Кто?

То, как быстро задал вопрос Кошон, насторожило девушку, она поняла, что едва не выдала себя и Жиля тоже.

– Святые Екатерина и Маргарита.

Сколько ни вглядывался в лицо Жанны епископ, ничего не понял, а девушка порадовалась, что судьи отказались выслушивать ее исповедь. Своему священнику она перестала доверять, когда поняла, что все сказанное на исповеди тут же становится известно Кошону.

Епископ поморщился:

– Опять ты о том же…

Он бы еще уговаривал Жанну, но той уже было все равно. Сказались напряжение последних месяцев, голод, физические мучения, издевательства, девушка впала в полубессознательное состояние, она тяжело заболела.

Смерти еретички без приговора суда Кошон допустить не мог, никто не поверит, что она не была убита или отравлена! В каземат пришлось спуститься лучшим медикам двора, а солдатам строго запретить издеваться над девчонкой, пока не будет вынесен приговор.

Жанна болела долго, но сильный организм победил, девушка все же пришла в себя, хотя предпочла бы не приходить.

Теперь кардинал уже не просто торопил епископа, он поставил жесткие сроки – май!

У Кошона появилась своя хитрая задумка, на нее епископа подвиг вопрос одного из законников: что будет, если Дева уже на костре вздумает отречься? Отказать в этом нельзя, как тогда? О придуманном епископ не рассказал никому, он знал, что делать, чтобы все произошло наверняка, отречение будет даже полезно!

И снова начались допросы… Но теперь епископ уже больше занимался тем, что готовил приговор суда и еще какой-то документ, содержание которого скрывал ото всех. Но никто не рисковал совать нос в его дела, составить компанию Деве желающих больше не находилось.

А Жиль де Ре с Ла Гиром продолжали пробиваться к Руану через земли Нормандии. Казалось, в самой Нормандии вот-вот снова вспыхнет восстание, и тогда не только будет освобождена Дева, но и вообще сброшена власть годонов! Они зря радовались, к Руану для защиты были стянуты такие силы англичан, что с ними трудно было справиться всей французской армии, а спасать свою спасительницу Карл не собирался.

Наконец приговор готов, Жанна достаточно здорова, чтобы выстоять на ногах у костра.

– Вставай, ведьма. Пора на костер!

Эти слова Жанна уже привыкла слышать едва ли не ежедневно, а потому не удивилась. Но в тот день все было иначе, ей принесли рубаху, пропитанную серой, сняли кандалы, значит, это не дурацкая шутка охраны. Костер?! Ее на костер?!

Жанну повезли на старое кладбище, по пути мэтр Луазелер все пытался наставлять, что можно еще отречься от своих заблуждений и отмолить грех в церковной тюрьме, куда отправляют избежавших костра. К тому же есть надежда… эти французы не оставляют попыток прорваться в Руан… там какой-то сумасшедший барон… Им не удается, но это сейчас… кто знает, что будет завтра…

Жанна вскинула глаза, мэтр едва успел отвести свои, чтобы не выдать истинные мысли. Он говорил все это по поручению епископа Кошона, искренне не понимая, зачем еретичке знать, что ее пытаются освободить. Позже он поймет хитрую игру Кошона, таким образом епископ вселял в Жанну надежду на дальнейшее освобождение и подталкивал к отречению.

Костер сложен умелыми руками, пламя поднимется высоко, из него не спастись. Жанна просто не могла думать ни о чем другом, пока священник произносил проповедь. Иногда его слова заглушались выкриками солдат:

– Сжечь ее!

– На костер ведьму, чего уговаривать!

Вон их сколько, разве они выпустят ее из своих рук, разве простят девчонке свой страх перед ней? Даже если бы Жиль сумел прорваться и сейчас вылетел на коне на кладбище, ее скорей убили бы, чем позволили умчаться с бароном. Может, мэтр и прав, отречение позволит выбраться в церковную тюрьму, а это не подвалы замка, оттуда можно бежать…

Для этого надо сегодня выбраться живой.

И вдруг Жанна осадила сама себя: о чем она думает?! Отречение… побег… Пока думала о деле, о своем предназначении, не боялась ничего и всегда выходила победительницей. Теперь все мысли о спасении, и вот результат!

Но пока она боролась сама с собой, действо шло своим чередом. Произнесены положенные слова с увещеваниями, и епископ развернул бумагу с обвинениями. Жанна поняла, что это могут быть ее последние минуты жизни и их не стоит тратить на пустые размышления. Девушка мысленно обратилась к Богу.

Но голос епископа заставил ее вернуться к происходящему.

О, Кошон – мастер в своем деле! Он читал обвинение медленно, каждым своим словом, каждым звуком зримо приближая последний миг перед тем, как палач поднесет пылающий факел к хворосту под ее ногами. Жанна слышала не столько звуки его вкрадчивого голоса, сколько потрескивание смолянистого факела. Миг… еще миг… еще…

Губы беззвучно зашептали слова молитвы: «Иисусе, помоги выдержать… помоги…» Сознание прорезала мысль: «Я боюсь! Я очень боюсь!» Ее шепот стал более страстным: «Иисусе, помоги мне не бояться!»

Но душевное успокоение не приходило, наоборот, росла паника. Одно дело – понимать, что тебя сожгут, и совсем другое – оказаться наверху сложенного костра под десятками ненавидящих взглядов, слышать крики с призывом расправиться. Она одна против огромного числа врагов, и она бессильна. Нет ни меча, которым можно защищаться, ни знамени, за которым пойдут соратники… Есть только враги и она… а еще костер… Страшно, так страшно, что по спине течет холодный пот, а сердце бьется рывками.

Жанну охватило отчаяние.

А потом ее привяжут цепями к столбу… чтобы не смогла вырваться из адского пламени. Потом факельщик обойдет со своим страшным огнем вокруг, и умело сложенные дрова займутся. Этот огонь будет захватывать все больше и больше хвороста…

«Ты была зла к своим родителям, ты нарушила повеления Бога, приказывающего чтить родителей…» Ну где же Жиль?!

Кошон читал, краем глаза наблюдая за девушкой, и радовался. Коптящий и потрескивающий факел явно произвел на нее нужное впечатление. Девушка побледнела, она уже дышала прерывисто и почти не слушала самого епископа. Внутри у Жанны росла паника.

«Ты произвела соблазн, ты возвела хулу на Бога, ты погрешила в вере и дала своему королю безрассудное и тщеславное обещание…»

Нужно потянуть время… Жиль спасет…

Жанна не отрывала от пламени глаз, а если и смотрела куда-то еще, то только на большую кучу дров, на которой ей предстояло сгореть. Факел нарочно положен на кусок свиной кожи, из-за пламени этого не видно, но запах горелого мяса постепенно расползался вокруг.

Снизу доносились выкрики:

– Сжечь ведьму!

– На костер её!

Костер… пламя, которое должно превратить и ее саму в факел! Сначала огонь побежит по нижним вязанкам хвороста… потом займутся верхние, те, чтобы совсем близко у ее ног…

«…среди твоих слов и поступков есть многое, чего нельзя было бы ни говорить, ни поддерживать…» Нет, она одна, совсем одна…

Сухой хворост будет гореть хорошо, даже если вдруг пойдет дождь, то он не сразу сможет залить пламя…

Огонь дойдет до ее ног, они начнут гореть… Жанна вспомнила, как лопались пузыри на ногах у еретика, его крик боли прорезался даже сквозь страшный гул пламени. А кожа пузырилась и повисала черными лоскутами… Ей показалось, что в воздухе запахло гарью от человеческого тела. Ее тела?!

Еще мгновение, и Кошон произнесет страшные слова: «Церковь отрекается от тебя, Жанна…», передавая ее в руки мирского суда. А тот будет скорым, уже давно все решено, не зря же подготовлен костер и зажжен факел! Ее даже не придушат заранее, что бывало особой милостью, тогда человек не чувствовал мучений. Нет, ненавистную Деву Жанну сожгут заживо, у судей слюнки текут от желания полюбоваться, как огонь охватит девичье тело, как займутся волосы, как от боли и ужаса лопнет все, что может лопнуть… Они ждут, когда же раздастся предсмертный крик боли и ужаса сгорающей плоти…

От мысли о загорающихся волосах они поднялись у девушки дыбом.

– Нет!

Кошон замер, чуть обернувшись к крикнувшей Жанне:

– Ты что-то хотела сказать?

И она сломалась, всего на миг сломалась, кивнула:

– Я… я отрекаюсь…

– От чего? – Голос Кошона, как всегда, вкрадчив и даже ласков. Но он прекрасно понимал, что нельзя давать девушке задуматься, она может и осознать, что говорит и делает, поэтому быстро подсказал: – Ты, Жанна, отрекаешься от своих заблуждений и просишь заступничества Церкви перед Богом?

Перед Богом? Перед Богом она ответит сама! И вдруг внутри словно что-то ярко вспыхнуло: она действительно готова ответить перед Господом! Отмолит, если и совершила что-то противное Его воле. Она раскается, но не там, в небесах, а еще здесь, на земле, ее земная жизнь еще не кончена, она воевала, теперь смирится и станет молиться… Только не в зловонном подземелье Буврейского замка, а в церковной тюрьме. Церковь не должна оттолкнуть свою дочь, она убедит даже Кошона, что, надевая мужскую одежду, не замышляла ничего плохого, как иначе садиться на коня и воевать? Ей должны поверить… Но Жанна не желала просить просто милости, она хотела доказать правоту, а чтобы сделать это, нужно было жить!

– Если у меня были заблуждения, я от них отрекаюсь. – Если вдуматься, весьма сомнительное отречение, но Кошон рад и такому, Жанна сломалась, он сумел пересилить столь упорную Деву! – При одном условии…

Епископ напрягся, что еще придумала эта проклятая девчонка?! Она уже очнулась от своего ужаса и могла соображать и говорить вразумительно, момент казался Кошону утерянным. И все же он не привык сдаваться, особенно если дело касалось искоренения ереси!

– Чего ты хочешь? Если Церковь в силах помочь, то поможет.

– Переведите меня в церковную тюрьму и уберите английских солдат! Они досаждают мне даже в камере!

Кошон едва сдержался, чтобы не перекреститься. Слава богу, эта дурочка не придумала ничего серьезней. Он кивнул в знак согласия, разворачивая заготовленный пергамен с формой отречения.

– Но вы не обещали выполнить мое требование.

Теперь Кошон едва не выругался. Речь идет об отречении, о ее жизни и смерти, а эта дрянь торгуется! Сказала бы спасибо, что вообще позволяют сохранить жизнь, а не стать угольками в костре!

– Тебе не достаточно моего обещания?

– Я его не слышала.

– Обещаю.

Ей бы заставить Кошона вслух поклясться именем Господа, что переведет в церковную тюрьму, но епископ не глуп, он тут же начал читать отречение. Потрясенная собственным поступком, Жанна не вслушивалась в то, что теперь произносил Кошон, иначе обратила бы внимание, что его речь была слишком короткой для большого листа, с которого он читал. Даже секретарь понял, что Кошон произносит не весь текст отречения. Как же Жанна будет подписывать? Надо ей сказать об этом…

Не успел, Кошон сунул согнутый вдвое лист самой Деве:

– Ставь крест в знак своего отречения!

– Разве не достаточно того, что я отреклась вслух при стольких свидетелях?

– Подпиши!

– Я не читаю, откуда же мне знать, что я подписываю?

Секретарь едва не крикнул: «Молодец, Дева!» Но Кошон снова начеку, он сурово сдвинул брови:

– Не морочь нам голову! Ты отрекаешься от своих заблуждений?!

– Если они были, отрекаюсь.

– Так ставь крест! Не испытывай терпение отцов Церкви!

Внимательно глядя на епископа, Жанна поставила крест там, где он указал. Ее глаза говорили: «Твоя вина, если это ложь». У Кошона по спине тек пот, но отступить он не мог.

Половина дела была сделана, Жанна при всех отреклась от своих заблуждений, поставила крест, не подозревая, в какую ловушку ее заманили. Кошону казалось, что она все понимает, даже если не догадывается о самой ловушке, то прекрасно понимает, что ее живой не выпустят. А еще насквозь видит ухищрения самого епископа. Мелькнула страшная мысль, что Дева может и впрямь быть той, за которую себя выдает. Тогда ее гибель означает и гибель бессмертной души самого Кошона. Выторговав блага в земной жизни за счет смерти Девы, он обрекал себя на мучения в вечности…

Чтобы отогнать от себя такие страшные мысли, Кошон даже чуть тряхнул головой.

Теперь предстояло огласить приговор, тоже заготовленный заранее:

«…но так как ты тяжко согрешила против Бога и святой Церкви, то мы осуждаем тебя окончательно и бесповоротно на вечное заключение, на хлеб горести и воду отчаяния, дабы там, оценив наше милосердие и умеренность, ты оплакивала бы содеянное тобой и не могла бы вновь совершить то, в чем нынче раскаивалась».

Формально все прекрасно, еретичку всеми силами пытались спасти от ее страшных заблуждений, сохранив земную жизнь, дабы подготовить к жизни вечной.

Глубоко и с облегчением вздохнув, Кошон стал спускаться с помоста, на ходу скручивая пергамент с отречением. Он уже не обращал никакого внимания на саму Жанну, сейчас она была неважна.

К ней подошли двое солдат, один из которых грубо дернул за цепь, которой скованы руки девушки. Она рывком освободилась от его цепких пальцев:

– Я теперь буду в церковной тюрьме!

Солдат грубо захохотал:

– Кому ты там нужна?!

– Как? – даже растерялась Жанна. Но Кошон и остальные церковники удалялись, действительно не оборачиваясь в ее сторону. Жанне даже показалось, что Кошон намеренно отворачивается к кардиналу Винчестерскому, чтобы не видеть вопроса в глазах осужденной.

Только теперь Жанна поняла, что он добился, чего хотел, и больше не намерен ничего делать ни для спасения ее души, ни для облегчения мук ее тела!

Никуда ее годоны не выпустят, снова и снова будут насмешки и издевательства, угрозы и обещания страшной смерти. Ничего не изменилось с ее отречением, разве что не сожгли. Только теперь на ней страшный грех, она обманула надежды святых, она не выдержала и отреклась…

Теперь и Жанне было все равно, куда ее отведут, куда поместят и что сделают. Она отреклась! Значит, больше не видеть защиты архангела Михаила… она больше не сможет молить Господа о помощи и поддержке… Это было куда тяжелее смерти.

Кардинал Винчестерский готов был растерзать епископа! Так не оправдать возложенного доверия! Неужели этот идиот думает, что ему нужно отречение еретички?! Англичанам нужен костер из нее!

Но епископ и не думал оправдываться, он с удовольствием объяснил свою придумку, теперь нужно только дождаться, когда отрекшаяся снова нарушит свою клятву, и тогда со спокойной совестью ее сжигать. Несколько мгновений кардинал смотрел на епископа в немой ярости, потом прошипел:

– А если не нарушит?!

Губы Кошона чуть тронула улыбка:

– Там есть пункт о мужской одежде.

– Ну и что? Она будет носить женскую в вашей церковной тюрьме.

– Мы пока никуда ее не забираем и мужскую одежду не отбираем… А от женской в одной камере с охраной мало проку.

Кардинал Винчестерский замер, похоже, он недооценил епископа, столь дьявольскую задумку даже ему не придумать. Церковь попыталась сохранить жизнь еретичке, но та отреклась и снова вернулась к старому! Ай да Кошон!

Епископ скромно опустил глаза, он всегда готов служить в меру своих скромных сил…

Кошон был прав, для Жанны начались мучительные дни с бесконечными угрозами быть изнасилованной солдатней. После ее отречения охранники ведьму больше не боялись, она признала свои грехи, а значит, лишилась своей силы!

Но для самой девушки не это было главным, она отреклась, отказалась от того, зачем вообще отправилась из Домреми, зачем вела на штурм стольких людей. Она проявила слабость, теперь ей никто не будет верить. И никакой церковной тюрьмы с возможностью побега или освобождения не будет, ее просто обманули. Стало страшно, неужели и сообщение о бароне де Ре тоже обман?!

Нет, однажды она услышала, как один из солдат говорил другому (за столько месяцев Жанна даже научилась немного понимать их речь), что де Ре одерживает одну победу за другой. Именно имя барона заставило Жанну прислушаться к разговору. Но какая теперь разница, подвалы Буврейского замка невозможно взять никаким штурмом, ее скорее убьют, чем позволят освободить. И теперь она навечно заперта с этими извергами, у которых никакого понятия о чести и достоинстве?!

Девушка содрогнулась от мысли, что ей еще хотя бы какое-то время придется терпеть рядом с собой солдатню. Мало того, переодев ее в женское платье и обрив голову, мужскую одежду не забрали, оставив в камере. Почему? Не подсказывали ли сами палачи ей выход? Но стоит надеть шоссы, и она погибла, один из пунктов обвинения требовал отказа от попыток снова надеть мужской костюм. Нарушит, и снова на костер.

Сначала Жанна решила не давать такой повод Кошону, тот небось ждет не дождется. Но очень быстро поняла, что продумано все, теперь солдаты больше не боялись ее, и приставания начались с новой силой. С каждой минутой охранники становились все смелее, предлагая попробовать, действительно ли она дева. Мучения, которые испытала при одной мысли быть изнасилованной этими уродами, затмили страх перед костром. На третий день утром она попросила снять кандалы.

– Это еще зачем?!

– Надену свой прежний наряд.

Кажется, они отшатнулись. Ведьма принялась за старое. Обрадованная, что хоть на этот день избежала наглых приставаний солдат, Жанна даже улыбнулась. Как же они боятся, боятся ее, слабую девушку, закованную в тяжелые кандалы, изможденную невзгодами, голодом, болезнью, бессонницей. Значит, ее дух сильнее, значит, она была права, когда вела вперед отряды в Турели и Жаржо, права, когда пыталась поднять Францию против проклятых годонов!

Но Жанна тут же сникла, тогда она была права, а потом, когда отрекалась, чтобы избежать казни?

Ей позволили надеть шоссы и сообщили об этом по инстанции.

Епископу Кошону стало на мгновение даже жаль дурочку, так легко угодившую в поставленную ловушку. А они-то расставляли силки, стараясь победить ее умными разговорами, когда надо было действовать просто и без особых затей. Жанна снова впала в ересь, потому что надела мужской костюм, от которого отреклась! Дело сделано, теперь путь на костер ей открыт. Никто не может упрекнуть ни Церковь, ни его лично в том, что жестоко засудили еретичку. Ей дали возможность исправиться, поверили, но она взялась за свое. Такие подлежат отлучению от Церкви, а значит, и последующему сожжению. Кардинал будет доволен, и монеты зазвенят в кошельке епископа.

– Почему ты сделала это? Зачем ты снова надела мужскую одежду?

Чего он ждал, что станет оправдываться? Будет молить о снисхождении или объяснять про охраняющих солдат и их приставания?

Не дождался, Жанна уже прекрасно поняла, что ее не выпустят, и теперь только жалела, что продлила мучения и предала свои мечты. За предательство судят строго, но никакой Кошон не смог бы осудить строже, чем девушка сама себя. И епископ со своими угрозами был ей не страшен, куда страшнее другой суд – высший, суд совести и святых, доверивших ей столь великое дело.

Жанна пожала плечами:

– Мне так удобней.

Кошон не довольствовался сказанным, для протокола нужно было расставить все по своим местам.

– Тебя заставили сделать это?

Чего он ждет, чтобы она действительно принялась жаловаться на тех извергов, что стоят за дверью и войдут, как только епископ выйдет из камеры? А потом обвинит во лжи? Нет, не дождется.

– Нет, меня никто не заставлял.

Кошон пытался играть до конца, он мягко укорил:

– Но ведь ты обещала никогда не делать этого?

– Я дала обещание в ответ на ваше обещание перевести меня в церковную тюрьму и снять цепи.

Все же он чуть смутился, но дольше обсуждать эту тему не стал, поинтересовался:

– Ты и Голоса слышала?

– Слышала, они укорили меня в слабости и отречении. А еще обещали, что каждому воздастся по заслугам, и мне, и вам.

Кошон вздрогнул всем телом, секретарь понял, что эту фразу записывать не стоит.

Хотелось обвинить епископа в обмане, но Жанна заметила, что секретарь не пишет, и поняла, что все обвинения останутся в стенах камеры. К чему тогда кричать, укорять, пугать? Кошон сам прекрасно знает, что подставил ей ловушку, значит, и знает, кто виноват. И все равно произнесла:

– В моей смерти виноваты вы, епископ, я отвечу перед Господом за отречение, а вы за мою гибель!

За Кошоном тут же закрылась дверь. Секретарь, поспешно собирая писчие принадлежности, сокрушенно покачал головой: это ответ, ведущий к смерти. А девушка вдруг горько рассмеялась:

– А разве можно было надеяться, что отсюда выпустят живой?

Было ли ей страшно? И да, и нет… Страшно перед огнем, перед физической невыносимой болью, ведь она прекрасно помнила, как больно обожженным рукам. Но она знала и другое: это последнее испытание, и его нужно выдержать. Только так перед ней откроется путь в рай.

В предыдущий раз она не выдержала, испугалась и стала молить о прощении. Но что значило прощение судивших ее людей по сравнению с осуждением собственной совестью?! Нет, лучше сгореть заживо, чем жить, зная, что предала то, ради чего, собственно, жила! И теперь она молилась об одном – чтобы Господь помог ей выдержать все.

Мысли Жанны были путаными, но как можно рассуждать логично, если тебе предстоит аутодафе?!

Одна, одна против стольких врагов! И помочь некому, Жиль обещал, но не смог. Или тоже предал? Нет, он не стал бы отправлять Бартоломи с риском для его жизни. Значит, все же пытался… Остальные предали. Король Карл, прекрасный герцог Алансонский, Ла Гир, Дюнуа, Бертран – все, с кем воевала плечом к плечу, они на свободе, а она в темнице, и скоро казнь. И жители Орлеана, Жаржо, Патэ, Реймса, те, что протягивали ей детей для благословения… все предали…

– Как я могу кого-то осуждать за предательство, если предала сама?! Они-то предали меня, всего лишь Деву Жанну, а я… Я отреклась от того, что мне предназначено! Иисусе, буду ли я когда-нибудь прощена за то, что испугалась, усомнилась, пусть на мгновение, что попыталась избежать своего предназначения?! Прости меня, Господи! Хотя нет мне прощения.

Я боюсь, боюсь огня, боли, погибели… боюсь снова остаться одна против сонма врагов, жаждущих моей смерти, моих мучений, одна и никому не нужная… Господи, что я такое думаю?! Я не одна, я чувствую твою поддержку. Пусть вокруг враги, которые постараются продлить мои мучения, я буду плакать, кричать от боли, но молить их о прощении и отречься меня не заставят.

Жанна шептала, стоя на коленях, горячо и исступленно молила о помощи в последний свой миг, просила, чтобы не оставил, не допустил еще одного падения.

– Господи, ну почему ты выбрал для такой миссии меня, слабую, обыкновенную девушку, ведь во Франции столько героев?! Я не ропщу, Господи, я просто хочу понять. Чем я лучше других? Почему мне выпало такое? А… – Жанне стало страшно, – а если я снова не выдержу?! Если я не вынесу, Господи?! Ты отвернешься от меня?!!

Она вскочила на ноги, заметалась на длину цепи – пять шагов влево, пять вправо. Все это молча, стиснув руки и зубы. Только губы беззвучно что-то шептали.

Солдатам стало по-настоящему страшно. А если эта дьяволица вдруг вызовет сюда своего покровителя?! Оба крепких рослых воина бросились ближе к двери, остановились, прижавшись к самой решетке, чтобы в случае чего заколотить в нее, требуя открыть.

Девушка не обратила на их метания никакого внимания, она остановилась, с мольбой вознеся глаза на стену. И вдруг…

– Ты… ничего не видишь? – в ужасе шепотом поинтересовался один солдат у другого.

Тот стоял, уставившись в угол, только что бывший совершенно темным. Там появилось слабое свечение, оно не выявило паутину на стенах, неровную кладку камней, просто светилось, и все. По камере поплыл запах, как в соборе во время службы…

А Жанна уставилась на это светлое пятно, словно видела в нем нечто большее, чем просто свет, ее губы зашевелились, глаза загорелись радостью и восхищением, а голова закивала, соглашаясь.

Второй солдат схватил первого за руку и свистящим шепотом затараторил на ухо:

– Не вижу и тебе не советую! Если не хочешь за ней на костер, то и ты не смотри!

Тот быстро согласился:

– Да, да, ничего не было, совершенно ничего! Я ничего не видел!

Они демонстративно уселись спиной к Деве, правда, осторожно кося в ее сторону глазом. Девушка перестала метаться, успокоилась и теперь сидела на своем ложе, молитвенно сложив руки. Ей было не до надзирателей. Появившаяся в свете святая Екатерина укорила девушку:

– Господь каждому дает столько, сколько человек способен вынести. Каким бы ни было испытание, ты способна его перенести. Будь мужественна и держись. Враги не должны увидеть твоего страха и отчаяния.

– Я слабая девушка… Я боюсь огня, боюсь боли…

– Ты гораздо сильнее, чем о себе думаешь. Ни один человек не знает пределов своей силы. Верь, и Господь тебя не оставит.

После этого уже стали не страшны завтрашние мучения, допросы судей и даже сама казнь.

Но, как оказалось, только до поры…

31 мая 1431 года с утра на Рыночной площади Руана собралась внушительная толпа, и люди продолжали прибывать. Не каждый день сжигают еретичек, да еще таких! Одной только охраны более восьми сотен человек. Она действительно ведьма, если англичане так боятся. Были, конечно, и жалевшие девушку, все же такая молоденькая и маленькая… Совсем не похожа на ведьму. Но, может, так и должно быть, дьявол умеет искусно рядиться в такие наряды, что не сразу разберешь.

А эта упорная, руанцы помнили, что совсем недавно она отреклась от своих заблуждений, да, видно, слишком погрязла в ведовстве, снова принялась за старое… Такой, конечно, место на костре.

Девушку доставили одетой в серную рубаху под охраной еще ста двадцати солдат. На возвышении уже сидели судьи во главе с кардиналом Винчестерским, было ясно, что на сей раз никакого отречения и прощения не будет.

На сей раз и костер был иным. Помост, на котором он располагался, куда выше обычного, хворост сложен так, чтобы палач смог дотянуться только до дров, но не до осужденной. Это означало, что обычного удушения перед сожжением не будет, и она испытает все муки ада сполна.

В остальном, как и в прошлый раз: чтение обвинения, долгие увещевания священника, солдаты даже начали кричать, чтобы скорее заканчивал свою проповедь, нечего уговаривать ту, которая так быстро вернулась к своему ведьминому ремеслу. В чем оно заключалось, никто сказать бы не смог. Но перед чтением приговора Кошон тоже укорил Жанну, что не удержалась и оступилась снова. Больше всего епископ боялся, чтобы девчонка не вступила с ним в пререкания по поводу его собственной вины. Но Жанна и не собиралась этого делать, ей было все равно.

Наконец произнесены самые страшные слова:

– Церковь отрекается от тебя, Жанна…

Ну вот и все, теперь ее сожгут. Жанна попросила только возможности помолиться. В таком не отказывают даже обреченным, пришлось позволить.

Когда девушка, почти ребенок, со связанными руками встала на колени и принялась горячо, истово молиться, в толпе все же раздались рыдания. Но солдаты стояли спиной к сложенному костру, зорко наблюдая за поведением горожан, чтобы пресечь любую попытку прийти на помощь еретичке. Никто и не пытался, понимали, что бесполезно.

Пересохшие губы зашептали:

– Господи, прошу, прими мою душу! Прими мою измученную душу, когда она покинет столь же измученное тело. Я оступилась, отрекшись, но Ты милостив, прости мой грех. Иисусе, не оставь меня в последний час, помоги выдержать все и не молить врагов о пощаде. Мой дух готов выдержать, но мое тело боится боли, помоги вынести эту боль! Господи, прости всех, кто был со мной рядом, когда я выполняла Твою волю, прости им, если делали что не так! Будь милостив к моим родителям, они вытерпели много горя из-за меня. Пощади их, Господи! Прости и врагов моих, тех, что сейчас будут любоваться на мои мучения. Они не поверили, что я выполняла Твою волю, это их беда.

Иисусе, я знаю, Ты так же молил Господа о прощении своих убийц. Тебе было тяжело, очень тяжело среди неверия и предательства, но Ты выдержал. Помоги выдержать мне. Я буду надеяться только на Тебя, Иисусе!

Годонам надоела долгая молитва девушки, солдаты внизу принялись кричать, угрожая расправиться с ней и без суда. Конечно, Жанна не понимала выкриков по-английски, но она хорошо понимала звучавшую в их голосах злость и ненависть. Солдаты ненавидели не ее саму – девочку с бритой головой, одетую в серную рубашку смертницы, они ненавидели свой страх перед ней. Худенькую, измученную, закованную в цепи, они боялись ее больше вооруженного противника. Почему? Разве она угрожала или сделала что-то плохое? Всего-навсего не желала, чтобы чужие солдаты топтали землю ее милой Франции, и просила добром уйти домой. Она не желала мстить, не желала разорить в ответ их дома и города. И все же годоны ненавидели Жанну.

Еще немного, и ее сожгут им на потеху, и никто из друзей и соратников не увидит ее смерти, никто не произнесет доброго поминального слова, глядя, как она исчезает в огне костра!

Но даже об этом думать сейчас не хотелось, Жанна забыла обо всех – родных, друзьях, врагах… Забыла о площади, полной любопытного народа, о предательстве, об одиночестве… Теперь Дева помнила только об одном: она должна выдержать последние муки, не предать сама и не отказаться от веры, от самой себя. И мольба осталась одна: Иисусе, помоги выдержать все, не сломавшись и не прося пощады!

Они даже не зачитали приговор, все было понятно и так, а солдаты действительно теряли терпение. Жанну втащили на помост, поставили к столбу, крепко привязали цепями. И вдруг она сообразила, что на ней даже креста нет! Судьи могли говорить что угодно, но она-то верила! В ответ на просьбу дать крест один из солдат словно в насмешку перевязал две палочки крест-накрест:

– Вот тебе, молись, ведьма!

Но Жанна была и тому рада, подцепила связанными руками, с трудом поднесла ко рту, поцеловала:

– Господи, твой крест принимаю.

Монах брат Изамбар де ла Пьер бросился к соседней церкви Святого Лаврентия, быстро принес другой, большой, позволил поцеловать и обещал держать перед лицом, пока сможет.

По тому, как внизу оживилась толпа, стало понятно, что палач поднес к хворосту факел. Ну вот и все, теперь останутся только мучения.

– Благословляю всех, кого любила в этой жизни!

Дрова нарочно сырые, чтобы горели подольше, чтобы продлить мучения…

Дрожащие губы зашептали последний привет родителям:

– Простите, за то, что причинила вам боль и страдания, я только хотела помочь милой Франции…

Дым уже разъедал глаза и сбивал дыхание.

– Иисусе!

Пламя стало подбираться к ногам… Невольно девушка попыталась приподняться на цыпочки, но не получилось, привязали слишком туго.

– Иисусе!!

Огонь захватил пропитанную серой рубашку, боль захлестнула почти все тело, но тут же переместилась вниз, к ногам. Палачи знали свое дело, осужденная не должна превратиться в факел сразу, она должна сгорать медленно и мучительно. Ее мучений жаждала собравшаяся внизу толпа и солдаты, раздувающимися ноздрями впитывающие запах горящей серы и человеческого тела.

– Иисусе!!!

Сгоревшая рубашка повисла на теле клочьями, продолжая обжигать, так и задумано, больнее всего, когда кожа обгорит, да еще и с добавкой серы… Боль еще не лишила ее сознания, она все чувствовала, обожженные губы продолжали кричать, но это не крик боли, это мольба:

– ИИСУСЕ-Е-Е!!!

Когда Дева занялась пламенем вся, один из солдат поднял глаза на костер и замер, пораженный увиденным, а потом рухнул на черную землю, как подкошенный, крича:

– Голубка! Из пламени вылетела голубка!

Товарищи поспешили утащить его подальше, пока не отправился на костер вслед за еретичкой.

Когда немного прогорело, палач разворошил костер, чтобы свидетели могли увидеть, что осужденная действительно сгорела, а не вылетела из пламени птицей. Потом дрова подложили снова, и костер пылал до четырех часов дня.

Толпа расходилась молча, лица женщин были залиты слезами, но никто не произнес ни слова в защиту сожженной девушки, вся вина которой была в том, что хотела помочь им стать свободными.

Когда костер догорел совсем, палач Джеффруа Тераж, как обычно, стал разгребать угли, чтобы не остались и не случился пожар. И вдруг в ужасе застыл – среди черных головешек лежало… несгоревшее сердце! Поспешно крестясь, он снова забросал его горящими углями и добавил дровишек. Пылало хорошо, но и после этого дополнительного костра сердце осталось целым!

Чувствуя, что волосы на голове встали дыбом, палач спешно собрал останки вместе с сердцем Девы в мешок и почти бегом помчался к реке. Утопить, скорее утопить! Мешок камнем пошел ко дну, а Джеффруа так же опрометью бросился обратно, подальше от содеянного. Вечером, напившись в кабаке до полусмерти, он плакал, размазывая по лицу сажу от костра:

– Я сжег святую!

И никто не увидел, как, едва дождавшись ухода палача, в воду нырнул какой-то человек, следивший за катом от самой площади. Он с трудом, но разыскал мешок и, едва обсохнув, поторопился прочь из города. Солдаты у ворот не были настроены шутить, один из них мрачно поинтересовался:

– Ты чего мокрый? Что несешь?

Бартоломи горько усмехнулся:

– Несу сердце Девы.

Солдаты переглянулись, но задерживать не стали, в воздухе витало что-то такое, отчего хотелось спрятаться или, наоборот, отправиться в церковь и долго-долго стоять на коленях. По Руану уже ползли слухи про вылетевшую из пламени голубку. И теперь почти каждый чувствовал себя так, словно он лично предал святую. В сущности, так и было, Руан предал Деву, как человечество не раз предавало своих спасителей. Может, это судьба спасителей – быть преданными теми, кого они спасают?

Бартоломи добрался до Жиля де Ре через два дня, барону не удалось прорвать оборону Руана, пришлось даже уйти подальше, чтобы не губить бесполезно людей. Жиль ничего не спросил, он взял все такое же нетленное сердце в обе ладони и вдруг, подняв голову к небу, прорычал:

– Господи! Что же ты, Господи?! За что её-то?! Если надо было сжечь, так меня!

ЖИЛЬ ДЕ РЕ

Особая роль в жизни Жанны принадлежит Жилю де Ре барону де Лавалю. Почему же его имя так редко встречается в книгах об Орлеанской Деве? Дело в самой личности барона.

Жиль де Ре барон де Лаваль – прообраз… Синей Бороды! Как это возможно? Жизнь выкидывает и не такие шутки, но на сей раз все несколько прозаичней.

Осенью 1404 года в семье барона де Монморанси-Лаваля родился крепенький малыш, названный Жилем. Отец мальчика, бывший героем битвы при Азенкуре, погиб, когда Жилю только исполнилось одиннадцать, матери оказалось не до детей, она спешно вышла замуж снова, поручив двух сыновей заботам своего отца – барона де Ре. Дед Жан де Краон, в прошлом бывалый вояка, с изумлением обнаружил, что одиннадцатилетний балбес, в общем-то, ничему не научен, и взялся за дело с умом. Уже немного погодя Жиль проштудировал огромнейшую библиотеку де Ре, сносно владел несколькими языками и удивлял всех недюжинными познаниями в самых разных областях.

Но дед понимал и другое – внук не должен стать книжным червем, время не то. Жиля посадили на лошадь, дали в руки оружие и быстро превратили в одного из лучших фехтовальщиков и наездников. Дальше молодой человек развивался уже сам, к его чести будет сказано, весьма успешно. Блестящее сочетание книжных знаний и боевых навыков сделало молодого барона Жиля де Ре де Лаваля графа де Бриення самой приметной личностью при дворе несчастного дофина Карла. Барон отличался прекрасными внешними данными, но слыл весьма заносчивым, правда имея на то основания. Владения семейства де Ре были огромны, семья держала под собой половину всего производства и поставок соли Бретани, а когда к этому добавилось приданое, принесенное юной супругой красавца барона, равных во Франции не осталось. Дед не единожды повторял внуку, что род де Ре выше даже законов Франции, чем в немалой степени способствовал воспитанию его знаменитой заносчивости.

Будущую супругу, чтобы не иметь возражений со стороны ее родни, пришлось попросту… умыкнуть! Однако нет никаких данных, что барон изменял своей жене, которая пережила мужа (вспомните про Синюю Бороду). У них родилась всего одна дочь.

Как и предки, Жиль не смог усидеть дома, пока шла война. Он не признал Генриха Английского и договор в Труа и встал на сторону дофина Карла. Это была для несчастного Карла очень весомая поддержка, которой тот сам по себе не воспользовался, предоставив барону действовать на свой страх и риск. Жиль действовал.

Упоминания о Жиле де Ре бароне де Лавале в литературе до и после 1992 года разнятся, как ночь и день. Почему?

Дело в том, что после гибели Жанны барон, не простивший королю промедления, удалился от двора в свой замок и организовал там собственный двор. Он написал и сам поставил «Орлеанскую мистерию», посвященную Жанне, на которую потратил немыслимые по тем временам деньги. Но Жиль зря надеялся, что, став королем, Карл вернет ему старые долги. Для этого нужно быть де Тремуйлем и требовать деньги ежедневно, в плане благодарности Карл был неимоверно забывчив. Мало того, он, видно, не считал нужным отдавать долги вообще.

Наступило время, когда даже огромных средств де Ре стало не хватать, а многочисленные родственники, возмущенные тем, что барон не только не собирается осчастливить их своими подачками, но уже который год тратит деньги на что попало – то на поддержку, а потом возвеличивание деревенской пастушки, то на безумства в своем замке, пошли на него настоящим походом. За деньги люди во все времена были готовы свидетельствовать что угодно. Против барона, занимавшегося в башнях замка Машкуль в том числе алхимией, быстро сфабриковали дело по обвинению не только в ереси, но и в многочисленных ритуальных убийствах мальчиков (!). И неважно, что свидетели путались в показаниях даже пола своих якобы пропавших детей, а ни одного трупа так и не нашли, сказано убивал, значит, убивал!

Барон сначала не поверил своим ушам, потом под пытками начал наговаривать на себя совершенно немыслимое, его знаменитыми словами было: «Я наговорил на себя столько, что хватило бы на казнь десяти тысяч человек!» Потом возмутился: «Как вы можете судить меня, маршала Франции барона де Ре?!»

Смогли и осудили. Видно, осознав, что живьем не выпустят, барон просил только одного: не вешать, а сжечь (как Жанну?). Сожгли, но перед тем все же повесили. Это произошло в 1440 году.

Земли барона, по странному стечению обстоятельств, достались именно тем, кто инициировал процесс против него. Со временем убитые мальчики в легенде превратились в жен (как мы помним, у Жиля де Ре была всего одна супруга, к тому же его пережившая), а борода из черной стала синей. Так родилась Сказка о Синей Бороде.

Жанну оправдали в 1456 году только потому, что Карлу было важно доказать, что он получил корону из рук не ведьмы, но святой. В 1920 году Орлеанскую Деву даже причислили к лику святых.

Жилю де Ре повезло куда меньше, новый процесс по его поводу был организован только в 1992 году. В материалах следствия не оказалось (!) доказательств убийств, совершенных бароном, как и многого другого. Спустя 552 года после своей гибели Жиль де Ре барон де Лаваль признан невиновным и полностью реабилитирован. Не было никакой Синей Бороды ни в отношении несчастных жен, ни в отношении мальчиков!

И с этого времени началась новая вакханалия! Из одной крайности пишущая братия кинулась в другую. Если раньше даже упоминать имя Жиля де Ре рядом с именем святой Жанны считалось кощунством, то теперь все заслуги приписывались исключительно барону, а между ними с Девой изобреталась столь бурная страсть, что поневоле диву даешься. До реабилитации де Ре его участие в той же операции в Орлеане заминалось, а его успехи приписывались другим, например, даже герцогу Алансонскому. Все логично, как мог герцог не участвовать в таком важном деле, как спасение города своего тестя? Непонятно как, но мог, сам Жан Алансонский на процессе по поводу реабилитации Жанны утверждал, что, «как было дело под Орлеаном, не знает, потому что там не был», но это никого не смутило. Успехи де Ре приписали Алансонскому, а вот едва не сорвавшуюся атаку из-за опоздания со стороны самих орлеанцев барону вменили в вину (а как же, по законам жанра злодей, он от рождения до смерти злодей во всем!). Зато после оправдания все получилось с точностью до наоборот, теперь даже кое-какие заслуги Дюнуа отдали Жилю де Ре – реабилитировать, так реабилитировать!

Истина, как обычно, посередине. Вероятно, разумный барон сначала попросту использовал появление Девы в своих целях – сделал ее знаменем, за которым почти бесплатно отправилась воевать масса людей. Но постепенно понял, что в ней есть что-то, чего нет в других.

Святость не мешает проявлению нормальных человеческих чувств, мало того, она куда ценней, если человек не блаженный страдалец от рождения до смерти, а меняется со временем, оставаясь при этом чистым душой. Именно такой, как мне думается, была Жанна. Барон помог ей понять, что и добро должно быть с кулаками, а она ему, что души бывают не только продажные, но и чистые.

И уж забывать имя Жиля де Ре барона де Лаваля не стоит, причем не как прообраз Синей Бороды, а как героя Столетней войны и самого молодого маршала Франции. А еще как верного соратника Орлеанской Девы, без которого у нее едва ли получилось бы задуманное, во всяком случае, не так хорошо и быстро.

Но с гибелью Жанны жизнь самого Жиля де Ре не закончилась. Мало того, через несколько лет он снова стал верным помощником… Жанны Д’АРК!

Как такое может быть? В жизни все возможно.

ВОСКРЕСШАЯ ЖАННА?

Жанну сожгли на костре на Рыночной площади Руана 31 мая 1431 года. Но народу так не хотелось верить, что Дева погибла, к тому же многие понимали, что предали Деву, не пришли на помощь, когда ту, которая не жалела своей крови и самой жизни ради них, предавали столь страшной смерти, что люди охотно поверили в появлявшихся многочисленных «спасшихся» Жанн. Их легко разоблачали уже через короткое время. И все же была одна, которую разоблачить не смогли, пока сама не заявила, что самозванка. Почему?

Прошло время, почти сразу после гибели Девы попал в плен и был убит Ла Гир, зато выкуплены из плена ее брат Пьер и оруженосец д’Олон. Барон Жиль де Ре покинул двор и перебрался в свой замок Машкуль окончательно. В 1432 году скончался старый Жан де Краон, и Жиль стал наследником огромного состояния. Но барон больше не вмешивался в политическую жизнь Франции.

Освобождение Франции, начатое Орлеанской Девой, все же продолжилось и привело к изгнанию англичан почти со всей ее территории, король Карл стал настоящим французским королем.

В середине 30-х годов вдруг появилась женщина, не просто объявившая себя спасенной Девой, но и не боявшаяся встреч с людьми, хорошо знавшими настоящую Жанну. Клод дез Армуаз, утверждавшую, что она и есть спасшаяся Дева, признали как свою сестру братья Д’Арки, ее узнали в благодарном Орлеане, где еще многие помнили, как выглядела Дева, Клод затеяла переписку с королем и с Жилем де Ре. Больше того, Жиль де Ре дал денег на организацию похода новой Девы.

Можно долго рассуждать на тему, откуда взялась и зачем выдавала себя за Жанну Клод дез Армуаз, а также была ли она настоящей, и если да, то в какой степени. Странная фраза о степени достоверности Жанны, не так ли? Но не странно ли, что Деву узнали множество совершенно разных и притом прекрасно помнивших ее людей – братья, жители Орлеана, боевые соратники?.. Неужели была так похожа? Сама Клод, будучи схваченной по дороге в Париж и обвиненной в самозванстве, таковое признала и покаялась, а потому была прощена и поспешила покинуть Францию.

И все же, почему ей поверили? Можно вспомнить признание ее братьев, Пьер и Жан признали в Клод свою сестру. Свою сестру, а не Жанну, это не совсем одно и то же. Вспомните, что у Жанны была младшая сестра Катрин, которую рано выдали замуж. Существует версия, что Клод и есть эта Катрин, о судьбе которой в отличие от братьев неизвестно ничего. Тогда не лгали Пьер и Жан, утверждавшие, что это их сестра, в таком можно поклясться и перед Господом.

И осуждать Клод дез Армуаз тоже трудно. Дело в том, что она подвергала себя большому риску. Приговор суда о сожжении Жанны Девы тогда еще не был отменен, и Клод запросто могли отправить на костер еще разок. Может, понимание этого и заставило Клод (или Катрин?) признать себя самозванкой? Лучше постоять у позорного столба и отойти от него живой, чем сгореть вместе со столбом на костре.

Стать второй Жанной у Клод (кем бы она ни была в действительности) не получилось, для этого мало быть похожей на Деву внешне, нужно так же, как она, жить для дела, верить в свое предназначение и не жалеть для этого собственной жизни. У Клод такой веры и желания служить не было.

А вот Жилю де Ре поддержки «возрожденной» Жанны не простили, именно после появления новой Девы против барона было заведено дело по обвинению в страшных преступлениях, из которых впоследствии подтвердилось только увлечение алхимией, но тогда… Видимо, Жиль, как и Жанна, в какой-то момент понял, что живым не выйдет, а помня ее пророчество умереть одинаковой смертью, постарался наговорить на себя столько, чтобы уж сожгли сразу.

Жанна осталась в памяти потомков спасительницей Франции, а вот Жиль – Синей Бородой. Память людская не всегда справедлива, что поделать…

РЕКВИЕМ ЖАННЕ

Главное, чем известна Жанна д’Арк – она была спасительницей Франции, которую сожгли на костре инквизиции. Вопросов быть не должно, но они есть. Несмотря на то что каждый день, каждый шаг Жанны с того момента, как она появилась в Вокулёре, известны, протоколы допросов Девы опубликованы, прошел реабилитационный процесс и процесс причисления ее к лику святых, в жизни Жанны немало тайн.

Все началось с имени. Д’Арк… мы привыкли к тому, что приставка «д’» означает принадлежность к дворянству. Но это как у Чапека: если «д-р», значит, доктор, значит, ДРугой – доктор Угой (ДРянь – доктор Янь соответственно) и так далее. Во времена Жанны никаких апострофов «д’» не было в помине, потому Д’Арки писались слитно, а девушек вообще звали по прозвищу матери (пока не получали свое), значит, Жанна для односельчан была Жаннетта Роме, потому что ее мать Изабелла когда-то посетила Рим.

Но приставка (вернее, наше представление о ней) дала повод придумать Жанне… королевское происхождение. Как такое может быть? Та самая жестокая королева Изабо Баварская, обидевшая родного сына Карла, еще и тайно родила другого сына, которого также тайно сплавила в чужую семью. Кому-то пришло в голову, что этот сын и есть… Жанна!

Доказательства приводятся весьма своеобразные. Жанна прекрасно сидела на лошади и владела мечом. Вниманию всех, кто с детства приучен к конной выездке, – умение не болтаться на лошадиной спине кулем, оказывается, означает принадлежность к дворянскому или (бери выше!) королевскому роду. Держите спину, находясь в седле? Бегом получать свидетельство и на прием в Виндзорский замок к родственникам, у вас королевские гены, не иначе! Почему-то сторонникам такого «доказательства» не приходит в голову, что особ королевского рода тоже учат выездке, только с малых лет, когда они еще не слишком известны широкой публике. Отсюда и красивая посадка.

Но подобные мелочи не смущают желающих всюду находить благородную кровь. И они не собираются объяснять, с какого перепуга пусть и не вполне адекватной королеве Изабо понадобилось сначала крестить свою дочь Клод Филиппом, то есть сыном, а потом отдавать в крестьянскую семью аж в деревню Домреми на границу с Лотарингией, причем снова как дочь. Или Жак Д’Арк был деревенским королевским резидентом, только законспирированным до поры? Вот это конспирация, королевскую дочь не научить не только писать, но и читать! А в самой деревне никто даже не подозревал и при жизни Жанны, и много столетий спустя, что Жаннетта – это не Жанна, а Клод, которая к тому же еще и Филипп. Интересно, а куда смотрел крестивший девчонку священник, не может быть, чтобы он не подозревал, что мальчики от девочек кое-чем отличаются уже при рождении. Такого даже в серьезном подпитии не проглядишь.

Эта версия немедленно породила следующую. Тут же заподозрили, что святая – гермафродит, поэтому, мол, была сильна и никого не боялась. А что любила поплакать, так у них, у гермафродитов, может, так принято? Поплачут и снова стойкие.

И возраст не помеха, а ведь тот самый Филипп, который Клод или Жанна, родился лет на восемь раньше деревенской Жаннетты Роме. Как ухитрялся гермафродит лет этак двадцати пяти прикидываться шестнадцатилетней девчушкой, про которую даже современники говорили, что она выглядит как дитя? Загадка… Только сдается, это загадка не Жанны, а тех, кто ей биографию выдумывает.

А уж позволить королевишну поджарить, как поросенка на костре… это вообще свинство!

Тут же возникает другая версия – не сожгли, подменили! И неважно, что наблюдала толпа народа, а английские солдаты едва успевали утирать слюнки в ожидании ее мучений, оказывается, все смотрели куда-то не туда или вообще ослепли и оглохли на несколько часов. Сплошной массовый гипноз, куда там Кашпировскому с Аланом Чумаком в паре!

От всей биографии в таком случае остаются только героические подвиги во славу короля Франции, как то: снятие осады Орлеана, битва при Патэ и Жаржо и коронация Карла в Реймсе.

Все бы ничего, так ведь и это кого-то не устроило! Самое удивительное, ныне обнаружились недовольные: вот кто ее просил эту самую Францию спасать?! Гляди, попритерпелись бы французики, пообвыкли, был бы единый король Генрих, единое государство, почти Соединенные Штаты Европы, уже с XV века, перед которыми ничто не устояло! А тут вмешалась девчонка, которая не то королевна, не то пастушка, не то Жанна, не то Филипп, народ проявил самосознание, изгнал захватчиков, и нате вам – Франция сама по себе, а в Англии почти упадок на целых полвека! Как тут не сжечь противную?

Понятно, что нынче мода такая – все опровергать, причем чем круче, тем лучше. И татаро-монгольское иго (простите, не политкорректно назвала, теперь все больше ордынцы, словно нынешние татары виноваты во всем, что творилось их именем на евро-азиатских просторах несколько веков) – это не иго, а крестовые походы в перевертыше, и злодеи только кажутся злодеями, а, по Фрейду, вовсе лишь самовыражались, соответственно и герои не герои. И все же почему бы не предположить, что деревенская девочка, чистая душой и непорочная помыслами, действительно слышала Голоса, позвавшие ее на подвиг во имя других? Почему не оставить память о Деве в покое, не примешивая грязь королевских спален? Даже если ее родила мерзкая королева Изабо, расправлявшаяся со своими детьми в угоду англичанам, то воспитали-то ее Д’Арки. И воспитали хорошо, Жанне никто не смог поставить в вину ни единого нечестного или неблаговидного поступка, даже ее мучители-судьи. Всей вины-то оказалось – слышала Голоса, обещала дофину короновать его в Реймсе (и выполнила!) и носила мужское платье (с разрешения других судей, кстати)!

Оставьте Деву в покое, пусть она будет Девой, святой, спасшей тогдашнюю Францию и погибшей из-за ненависти врагов и предательства бывших соратников.

Content

Наталья Павлищева
Жанна д’Арк. «Кто любит меня, за мной!»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЕТСТВО

ВОКУЛЁР

ШИНОН

НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

НА ОРЛЕАН!

ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА

УВЕРЕННАЯ ПОСТУПЬ

РЕЙМС

РАЗЛАД

ПЛЕН

КОСТЕР

ЖИЛЬ ДЕ РЕ

ВОСКРЕСШАЯ ЖАННА?

РЕКВИЕМ ЖАННЕ